/ / Language: Русский / Genre:sf_humor, sf_fantasy / Series: Юмористическая серия

Тьма. Испытание Злом

Юлия Федотова

А говорят, друзей не купишь… Купил своего друга Йорген фон Раух на невольничьем рынке эренмаркской столицы, всего-то за двадцать крон серебром! Зачем? Он и сам не знал. Была это простая случайность или воля богов, управляющих судьбами смертных, — разве угадаешь? Но если бы не встретились в тот день ланцтрегер Эрцхольм и силониец Кальпурций Тиилл, совсем иной оказалась бы судьба их мира, поглощенного Тьмой, что приходит на землю раз в тысячу лет и грозит остаться навсегда.

Вот только приходит она не сама. Один из смертных, осознанно или нет, становится Воплощением Тьмы и открывает ей путь в свой мир. Победить его — вот задача для благородных героев, стремящихся остановить Зло, и Йорген с Кальпурцием берут ее на себя.

Беда лишь в том, что у Йоргена есть все основания подозревать, что именно он и должен стать тем самым Воплощением…


Юлия Федотова

ТЬМА. ИСПЫТАНИЕ ЗЛОМ

Карта

Глава 1,

в которой Йорген фон Раух совершает неожиданную покупку

Счастлив ты в прелестных дурах,
В службе, в картах и в пирах…

А. С. Пушкин

Все началось с того, что Йорген эн Веннер эн Арра фон Раух, ланцтрегер[1] Эрцхольм, начальник столичного гарнизона Королевской гвардейской Ночной стражи, ни с того ни с сего купил раба.

Зачем? Именно этот вопрос он задал себе сразу после заключения сделки, но внятного ответа на него дать так и не смог.

Зачем вообще люди покупают рабов? Первое, что приходит в голову, — для хозяйственных нужд. Вот только какое может быть домашнее хозяйство у двадцатилетнего парня, состоящего на военной службе? Комната при казарме, отдельная, не без изящества обставленная, но не настолько просторная, чтобы для ее содержания требовался специальный человек, вполне хватало одного дневального. К слову, здесь же, при казарме, имелись неплохая поварня и прачечная. Возможно, кто-то брезгливо сморщит нос: «Фи! Вместе с солдатами! Из одного котла!» Но фон Раух, отнюдь не склонный к снобизму, на подобные мелочи внимания не обращал, жизненным укладом своим был вполне доволен и перемен в нем не искал.

Еще одна причина, по которой молодые отпрыски знатных родов частенько обзаводятся невольниками, — это любовная переписка. Куда удобнее иметь под рукой собственного писаря, нежели бегать с каждым посланием к наемному, платить по монете за строку, да еще и за конфиденциальность переживать. Однако и в писаре у Йоргена нужды не было. По двум причинам. Обзавестись дамой сердца он не успел. Зато грамотой овладел в совершенстве, а заодно и еще несколькими науками, совершенно лишними для человека его сословия.

Вот только человеком Йоргена фон Рауха можно было назвать с большой натяжкой. Лет тридцать назад подобных ему именовали — кто с пренебрежением, а кто и с опаской — хальбблут, полукровка. Но с тех пор как мудрейший Хаген III, отец нынешнего правителя, издал судьбоносный «Указ о священном равенстве народов и языков» и положение каждого подданного Эренмаркской короны стало определяться не расовой принадлежностью его рода, но исключительно степенью знатности, мерзкое слово было выведено из употребления под страхом виселицы.

Слово исчезло — но суть осталась. И к потомкам смешанных браков окружающие продолжали относиться с некоторой настороженностью. Не потому что люди лучше альвов и нифлунгов или наоборот — упасите вас боги такое подумать, тем паче высказать вслух! А потому что никогда не угадаешь, как именно полукровки себя поведут — как люди, как альвы или как нифлунги. И чистокровным их трудно понять. Непонимание приводит к отчуждению. Родись средний сын сиятельного ландлагенара Норвальдского Рюдигера фон Рауха человеком, богатство отца и древность рода непременно сделали бы его важным вельможей, одним из особо приближенных молодого короля Видара. Будь первенец фроа Олры эн Арра нифлунгом — со временем вышел бы в ученые мужи либо колдуны благодаря наследственной живости ума и неплохим магическим способностям. Полукровке Йоргену пока не оставалось ничего другого, как командовать Ночной стражей столицы.

С одной стороны, должность не из последних, достаточно важная для того, чтобы отцовское самолюбие ландлагенара Рюдигера не страдало. С другой же…

Казалось бы, в чем разница между дневной и ночной стражей? Те же чины и привилегии, одинаковые доходы, единый устав. Но почему в дневную стражу так и рвутся отпрыски благородных семейств, простыми караульными рады устроиться, а в ночную палками загоняют всякий сброд из отчаянных? Причина проста. Дневная служба — это парады и марши, показательные разводы караула перед королевским дворцом. Ночная — страх и кровь, смертельная опасность, подстерегающая за каждым углом. Впрочем, Йоргена фон Рауха такая расстановка устраивала как нельзя лучше, парадные марши и прочие экзерциции он с детства терпеть не мог…

Но вернемся к его странному приобретению.

Третья причина, толкающая мужчин на покупку живого товара обоих полов, имеет свойство крайне низкое, в приличном обществе о таких вещах вслух не говорят. И не сносить тому головы, кто рискнул бы заподозрить Йоргена фон Рауха в подобных намерениях.

В общем, с какой стороны ни смотри, раб ему был абсолютно не нужен. Однако он его купил.

Стоял гадкий весенний вечер. Красным шаром висело на небе предзакатное солнце, отражалось зловещими огненными отсветами в оконных стеклах и пластинах слюды. Из вонючих подворотен падали длинные синие тени, от них веяло зимним холодом. Ветер дул с моря порывами, срывал шапки с запоздалых прохожих, раскачивал тела висельников на рыночной площади, они дергались как живые, и черные вороны кружились над ними, не решаясь присесть.

Ни один уважающий себя начальник в такую погоду лично в дозор не вышел бы, отправил подчиненных.

— Эй, командир, тебе-то что под крышей не сидится? — окликнул Йоргена старший разводящий Кнут. Обращение было отнюдь не уставным, но они слишком много раз спасали друг другу жизнь, чтобы соблюдать глупые условности. — Ладно мы, люди подневольные, но ты-то сам себе хозяин, неужто охота мерзнуть?

Ответом ему был печальный вздох. Вовсе не мерзнуть хотелось Йоргену, а спать, потому что минувшей ночью случилось серьезное сражение у северных ворот, а наутро королю Видару приболело устроить импровизированный рыцарский турнир. Обычно среднего сына ландлагенара Рюдигера к дворцовым развлечениям не привлекали, довольствовались обществом старшего, лагенара Дитмара (младший, богентрегер Фруте, по молодости лет пока не был взят ко двору). А тут, как назло, вспомнили! Как ни старался Йорген отвертеться, ссылаясь на то, что в рыцари не посвящен, — не удалось. И вместо заслуженного отдыха пришлось целый день бездарно махать мечом и копьем. Но это еще полбеды. Потому что за турниром всегда следует бал. И вот что удивительно. Как только дело доходило до танцев, изящно сложенный, ловкий и проворный Йорген, даром что рожден был от женщины-нифлунга, становился неуклюжим аки деревенский увалень: в такт музыке не попадал, не умел запомнить ни одной фигуры и на ноги дамам наступал так часто, что те начинали подозревать его в дурном умысле. Ясно, что балы к числу его любимых развлечений не относились, и, отправившись в дозор, он просто предпочел меньшее из зол.

… — Йорген, милый, ну почему вы такой дикарь? — пристала к нему принцесса Фрида, кузина молодого короля и жена канцлера, махтлагенара Гернота. — Нам всем так не хватает вашего общества…

Ха! Как бы не так — «всем»! Просто канцлер Гернот был человеком хоть и достойным во всех отношениях, но уже очень пожилым. Супруга же его, чудесно сохранившая к тридцати пяти годам красоту молодости, отличалась нравом пылким и страстным, ей нравилось окружать себя юными кавалерами. Те в свою очередь охотно поддавались чарам принцессы, без оглядки бросались в пучину придворных страстей, интриг и сплетен. Но для Йоргена фон Рауха эта стихия была абсолютно чуждой.

— Ах, простите, мадам, — служба! Безопасность короны превыше всего!

В общем, отговорился. Но отдых снова пришлось отложить. Потому что точно знал: обязательно найдутся желающие проверить, как именно провел эту ночь начальник гвардейской стражи, и донести о том принцессе. И если будет обнаружен обман, в следующий раз его точно загонят в бальный зал, не отвертится уже! Принцесса Фрида прекрасно умела решать свои проблемы через кузена-короля.

— Да, — сочувственно покачал головой старший разводящий, выслушав рассказ начальника, — балы — дело мудреное. Я видел раз, как господа танцуют, это ж целая наука! То вправо повернись, то влево, то присядь, то встань, да в собственных ногах надо как-то не запутаться… В дозоре оно, конечно, проще.

— А я бы лучше на бал сходил… — влез в разговор начальников Рыжий Вольфи, самый молодой из гвардейцев фон Рауха. — Тепло, светло, музыка всякая. Бабы… — Тут голос его мечтательно дрогнул.

Тяжелая рука Кнута звонко щелкнула парня по рыжему стриженому затылку.

— Дурень! Какие «бабы»?! «Благородные дамы» надо говорить! И вообще, кто тебе позволил чесать языком в присутствии старших?! Учишь, учишь вас, остолопов деревенских…

— Да ладно, оставь его, — лениво перебил Йорген. — Пусть себе болтает. Скучно! — Порядки в Ночной гвардии всегда были вольными, так было заведено задолго до него, и менять их он не собирался.

Воодушевленный поддержкой высшего начальства, Вольфи принялся самозабвенно болтать. Он вспоминал свою деревню Плешивые Холмы в ландлаге Морунг, откуда был завербован обманом и забрит в рекруты, имея неполных шестнадцать лет от роду. Должно быть, парень здорово скучал по родному дому. Йоргену довелось однажды проезжать по тем местам — они показались ему бедными и унылыми. Но по словам Вольфи выходило, что нет во всем королевстве более благодатного края. Там и воздух особенный, и вода вкусна необыкновенно, и земля родит богато, и народ живет добрый, а ночных тварей вовсе мало — хоть возле кладбища после заката гуляй! А уж какие пляски молодежь устраивает на лугу в майскую ночь — никакие балы с ними не сравнятся! А что после тех танцев творится по окрестным кустам и сеновалам…

Но как раз этого-то, самого интересного, слушателям и не пришлось узнать. Разводящий вновь треснул юнца по затылку: должен иметь соображение, какие разговоры дозволено вести в присутствии знатного господина, какие нет, дабы не оскорбить его благородный слух.

На самом деле благородный слух Йоргена фон Рауха, проведшего в войсках ровно десять лет из своих двадцати, уже ничто не могло оскорбить. Но вмешиваться, снова возражать Кнуту он не стал: старому служаке виднее, как правильно учить молодых солдат.

Рыжий Вольфи покорно умолк. Стало еще скучнее.

…Квартал за кварталом вышагивали стражники по вдоль и поперек исхоженным улицам столицы, громыхали сапогами по брусчатке площадей, увязали в грязи переулков и подворотен. До захода солнца оставалось не меньше часа, и дела у них пока не было, кроме как патрулировать на виду у подданных королевства, чтобы те знали: не спит Ночная гвардия, бережет их покой.

Красное солнце скатывалось все ниже к горизонту. Последние прохожие торопились по домам. Лязгали кованые створы ворот, гремели замки, хлопали тяжелые ставни. Город стремительно пустел.

И только на подходе к рыночной площади наблюдалось необычное для позднего часа оживление. Что-то происходило там, скрытое от взоров стражи спинами зевак.

— Р-разойдись! — громко скомандовал старший разводящий. — А ну по домам все! Жить надоело?!

Люди послушно бросились врассыпную, скрылись с глаз. На площади осталось стоять четверо, они тянули за руки пятого, распростертого на камнях, окровавленного.

— Кто такие? Что творите? Почему беспорядок? — подбавил рыку Кнут.

Четверо отпустили свою жертву, замерли в смиренных позах — знали: с Ночной стражей шутки плохи. Это были дюжие мужики с широкоскулыми лицами уроженцев Дальних Степей, одетые как торговцы, но вооруженные плетками и ножами.

— Да вот, раба бьем, добрые господа! — заискивающе доложил один удивительно тонким голосом.

«Евнух, что ли?» — подумал Йорген с неприязнью.

— Раб едва не сбежал! Поймали, хвала Небесам, теперь учим, — подал голос второй. — Не извольте беспокоиться, добрые господа, сей минут всё приберем! — Он грузно опустился на колени и принялся тереть залитую кровью брусчатку полой своего длинного степного одеяния.

Остальные кинулись ему помогать. Стало противно.

— Да тьфу! — плюнул ланцтрегер. — А ну прекратить! Встать!

Степняки перестали ползать по камням, но на ноги не поднялись, остались стоять на коленях.

— Хозяин где? — Йорген смекнул наконец, что это за народ. Надсмотрщики за рабами. Возможно, сами из их числа — что с ними разговаривать?

Хозяин, крошечный пожилой человечек, смуглый и с бритой головой, явный уроженец Иферта или Хааллы, уже спешил на выручку своим людям, семенил через площадь со стороны торговых складов. Да, живой товар на столичном рынке хранили там же, где и неживой, — в складских помещениях, совершенно для этой цели не приспособленных. И сколько ни жаловались арендаторы, сколько ни толковали о том, что надо бы выделить под рабов отдельные каморы, потому что всякий другой товар после них пропитывается тяжелым духом, дальше разговоров дело не шло.

— Бегу, бегу! Туточки я, добрый господин!

Хозяин упал на колени рядом с надсмотрщиками, ткнулся лбом в землю, оттопырил зад — вот поганая южная привычка! Право, избитый раб сохранял больше достоинства, нежели жалкий его владелец!

Должно быть, это воспитание светлых альвов дало о себе знать. Вместо того чтобы отчитать торговца за нарушение порядка и взять с него положенное взыскание в размере пяти серебряных монет, Йорген задал вопрос, неожиданный прежде всего для самого себя:

— Сколько стоит твой раб?

Если и был удивлен поведением начальника кто-то из сопровождавших его подчиненных, то виду не подал — он благородный, ему виднее. У торговца же от изумления глаза полезли на лоб. Он хорошо знал хищную породу городских стражей, ждал — бить будут, а то и золота потребуют отсыпать. А вместо того…

— Эй, ты оглох? — ткнул его носком сапога молодой рыжий гвардеец. — Не слышал, что благородный господин спрашивает? Повторять надо? Почем раба отдаешь?

— Я… ой! — залепетал хозяин, не зная, как и быть. С одной стороны, ему страсть как захотелось сбагрить с рук беспокойного раба, да подороже за него запросить. Он по опыту знал: у благородных торговаться не принято, какую цену называешь, ту и дают. С другой же… Ладно бы покупатель случайный был, встретились, как говорится, и разошлись, ищи ветра в поле! А то — стражник, да еще, видать, из самых главных! Такой потом из-под земли тебя достанет и шкуру спустит: зачем продал негодный товар?

Несколько мгновений колебался торговец, пока страх не взял верх над жадностью.

— Господин!!! Это плохой раб, совсем плохой! Ничего делать не умеет! Ни по хозяйству, ни писарем, ни услужить как надо. Только хлеб даром ест! Дозвольте, добрый господин, я вам сей секунд другого раба выведу. А этого на галеры за гроши бы сбыть иль в рудники куда…

— Сколько, я спрашиваю?

Страж глянул так, что у торговца душа в пятки ушла, только теперь южанин заметил, что господин — полукровка. Альвы, что ли, в родне были, а то и вовсе нифлунги. Тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуты!

Больше он не возражал. И цену назвал ниже некуда, лишь бы отделаться и ноги поскорее унести.

— Двадцать крон серебром, господин!

Монеты со звоном без счета высыпались к его ногам. Их было явно больше двадцати.

Стражники ушли. И раба под руки уволокли — тот еще не успел оправиться от побоев.

Трясущимися руками ссыпав монеты в поясной кошель, торговец напустился на своих слуг, принялся стегать их плетью, вымещая испуг: «Вот я вас ужо, мерины! Будете знать дело! Чуть под беду не подвели!» Те стояли, втянув голову в плечи, покорно принимали удары, не пытаясь уклониться. И то сказать — зачем? Пусть тешится хозяин. Силенок у него, как у дитя малого, да через одёжу бьет — боли вовсе никакой, а стыд и потерпеть можно…

— Не было у бабы заботы — купила порося! — посмеивался вслух разводящий Кнут, не смущаясь тем обстоятельством, что в роли «бабы» оказалось высочайшее начальство.

С рабом сразу возникли проблемы. Первое — идти сам он не мог, приходилось вести под руки, как пьяного. Вот картина! Самое то занятие для гвардейцев!

Второе — куда вообще его девать? Не таскать же за собой всю смену? Скоро сгустится тьма, полезут из всех щелей, из тайных своих укрытий ночные твари — только успевай отбиваться, и полудохлый раб в таком деле никак не подмога. Пожалуй, еще и человека к нему придется приставить, следить, чтобы не сожрал кто начальникову собственность! В казарму свести? Крюк большой. Постучать в первую попавшуюся дверь, оставить до утра и велеть хозяевам, чтобы приглядели? Сбежит. Обученные надсмотрщики не уследили, куда там простым горожанам! Это он сейчас ковыляет, ногой за ногу заплетается — а может, нарочно, бдительность усыпляет? Короче, беспокойство одно!

— И зачем ты вообще его купил, командир?! — Кнут не смог сдержать досаду, хоть и понимал, что подает своим подчиненным далеко не лучший пример.

Ланцтрегер Йорген фон Раух поднял на разводящего свои странные янтарно-желтые глаза, помолчал, будто обдумывая ответ, а потом вымолвил:

— Вот и я думаю — зачем?

Глава 2,

в которой юному гвардейцу Вольфи выпадает немыслимая удача, раб лелеет кровожадные мечты, а ланцтрегера Йоргена фон Рауха хотят женить

Тем и отличается начальник от подчиненного, что второй умеет лишь обозначить проблему, первый же знает, как ее решить.

В планы Йоргена фон Рауха отнюдь не входило всю смену таскать за собой по ночным улицам гремящего цепями, склонного к побегу раба. Он живо нашел выход из положения. Велел Рыжему Вольфи, пока окончательно не стемнело, отвести свое приобретение в казарму.

— А как он обратно будет возвращаться в одиночку по темноте? — забеспокоился разводящий. Парень ему нравился, потому что напоминал старшего сына, погибшего в сражении за Керланд. — Сожрут ведь дорогой.

— Не будет он возвращаться. Там, в казарме, и останется. И без него обойдемся как-нибудь.

Веснушчатая физиономия Вольфи озарилась счастливейшей улыбкой и стала выглядеть еще глупее, чем обычно. «Вот везуха так везуха!» — читалось на лице парня, как на странице открытой книги. Уроженец южного ландлага, он как никто другой страдал от пронизывающего холода северных ночей и всякий раз, заступая в караул у ворот или отправляясь на патрулирование улиц, о возвращении в казарму мечтал даже более страстно, нежели о родных своих Холмах.

— Но-но! — прикрикнул разводящий строго. — Ты не очень-то скалься! Обрадовался! Утром будешь нужники чистить, чтобы жизнь медом не казалась!

Разводящего Рыжий Вольфи не слишком-то боялся, поэтому улыбнулся еще шире. Подумаешь, нужники! Первый раз, что ли? Зато в тепле! И выспится как следует, и лишнюю миску каши перехватит поутру — стряпуха Марта всегда щедро расплачивается с тем, кто первым успеет вынести помойные баки и натаскать воды из колодца… И впрямь, не жизнь, а мед благоуханный!

— Пшли уже! — усмехнулся ланцтрегер. Ход мыслей юного гвардейца был ему понятен до тонкостей. — Раба пока закроешь в карцере. Проследи, чтобы накормили хорошенько, да сам вместо него смотри все не слопай… Что еще? Да, если попытается сбежать дорогой — можешь пристрелить, я сердиться не стану.

Последнее было сказано нарочито четко и раздельно, специально для иноземца-раба. Чтобы уяснил.

— Слушаюсь! — лихо пристукнув каблуком, козырнул Вольфи. В голосе его звучало неподдельное детское счастье. Потому что вместо одной дополнительной миски наметились по крайней мере полторы. Ведь его милость господин ланцтрегер выразился вполне определенно: «все не слопай», а не «не слопай вообще»!

Удивительно спокойно прошла ночь — с предыдущей не сравнить. Всего три нападения за смену, и те несерьезные!

Зубастая гифта[2] выползла из сточной канавы, тощая, голодная после зимней спячки. Из зловонной пасти стекала едкая слюна, и там, куда падали капли, пенился с шипением булыжник мостовой. Кнут разрубил ее тело напополам одним ударом секиры и останки сжег, чтобы не срослись.

Почему-то все городские обыватели дружно разделяют убеждение, будто гифта — самая жуткая и беспощадная из темных тварей. Должно быть, они судят по внешнему виду. Представьте себе лишенную чешуи серую ящерицу, вымахавшую до размеров теленка и обзаведшуюся длиннорылой песьей головой с хищно полыхающими глазами, выдвинутыми вперед зубами и змеиным языком. Добавьте к этому образу черный щетинистый гребень вдоль хребта, толстые когтистые лапы, раздвоенный шипастый хвост — и вы получите типичную гифту как она есть и содрогнетесь от мерзости.

Казалось бы, ничего более безобразного даже самое больное воображение создать не могло. Однако любой ночной страж вам подтвердит: несмотря на устрашающий облик, гифта — одно из наименее опасных порождений Тьмы. Она лишена разума. Обыкновенное хищное животное, примитивное и предсказуемое. Хочет жрать — атакует, сыта — хоть пляшите у нее перед мордой, не шевельнется, пока не почует угрозу. Кроме того, гифта довольно медлительна, и от яда ее давно придумано противоядие. Из чего его варят — человеку лучше не знать, иначе он непременно задумается, что лучше: выпить зелье или помереть от яда, и драгоценные секунды будут упущены. По приказу доброго короля Видара каждый страж должен носить это зелье при себе запаянным в стеклянный сосуд с узким горлышком в жесткой проволочной оплетке. Однако на деле сосуды эти чаще всего прячутся в сундучках с личными вещами. Гифта — старый, привычный враг, укус ее — большая редкость, обычно до этого дело не доходит, разве уж совсем зеленый юнец промашку даст. Гораздо чаще происходит неприятность иного рода. В пылу сражения с какой-нибудь другой тварью владелец нечаянно разбивает свой пузырек — и все! Ближайшие десять дней под крышей казармы ему не спать. Именно столько держится нестерпимая, ничем не смываемая вонь. Говорят, особо чувствительные люди сходили от нее с ума, но это уже из разряда непроверенных слухов и солдатских баек.

Много хуже гифты самый простой шторб[3]. Умом он тоже не блещет, но умеет прикинуться нормальным человеком. Сколько раз новички-часовые попадались: встретят на перекрестке плачущую девчонку-сиротку: «Ах, добрый дяденька, проводи до ворот, запоздала, идти боюся!» Он ее за холодную ручку возьмет, только в подворотню завернут — и нет дяденьки, есть второй шторб. И хуже всего, что он теплый еще, на живого похож. Идет себе как ни в чем не бывало в караулку к сослуживцам — и нет сослуживцев, есть выводок шторбов. В молодости у разводящего Кнута такое в год по три раза случалось, а то и чаще. При Йоргене — ни разу. Здесь ланцтрегер уже сам позаботился, не дожидаясь, пока добрый король Видар сочинит новый указ — к примеру, чесночной настойкой перед дежурством натираться. Их начальник поступил проще, заявив, что «добрые горожане после заката по улицам не ходят» и «задача Ночной стражи — отражать нападения, а не предупреждать». И первое, и особенно второе высказывание были более чем спорными, Йорген сам это понимал как никто другой. Однако помогло. Всех встреченных во тьме сироток с тех пор приканчивали на месте осиновым колом — и ни разу не просчитались, убив по ошибке человека вместо шторба. Поганые твари быстро сориентировались и сменили тактику, стали нападать в открытую, небольшими группами до пяти особей (большее количество шторбов взаимодействовать не в состоянии, обязательно перегрызутся меж собой). За отсутствием «добрых горожан» набрасывались на патрульных — тут начинал действовать второй принцип Йоргена фон Рауха. Отражать вампирскую атаку стражи умели в совершенстве. Вот и на этот раз справились без затруднений.

После гифты и четырех шторбов была еще одна тварь, только совсем незнакомая, имени не имеющая. Такие хуже всего — не знаешь, чего от них ожидать. Как выглядела? Вполне терпимо. Как обычный вервольф, но начисто облысевший. А может, это именно он и был, потому что серебро против него действовало безотказно. Прикончили гада за несколько минут, и остаток дежурства провели без происшествий.

Вернувшись в казарму и наскоро перекусив, Йорген забрал раба из карцера и водворил в свои апартаменты. Спросил его голосом, ничего доброго не сулившим:

— Бежать попытаешься?

— Нет, — обреченно откликнулся раб и утомленно прикрыл глаза.

Вообще-то ночь в казарменном карцере он провел совсем неплохо, куда лучше, чем на складе, до отказа набитом стонущим, надсадно кашляющим, громыхающим колодками, плачущим или бранящимся на всех языках мира живым товаром.

Это было тесное, сырое и холодное помещение, но с отдельной лежанкой и особым отверстием для нечистот в углу. Через маленькое окошечко в кованой двери ему просунули миску с горячей кашей — гораздо более полную, чем можно было ожидать, учитывая неподдельный интерес рыжего конвоира к ее содержимому. Хватило, чтобы наесться досыта. Но даже не это было главное. Впервые за последние полгода он остался один.

Когда-то в заоблачно далеком, счастливом прошлом они с друзьями взялись рассуждать о том, какие из наслаждений плоти (о духе и речи не заходило, дух считался субстанцией неизмеримо более высокого порядка) способны принести мыслящему созданию наибольшую радость. Упоминалась и чистая любовь, и вкушение лакомых яств, и омовение тела в ароматных водах беломраморных купален…

Справить нужду в уединении, без посторонних глаз — вот что было для него теперь истинным блаженством.

Однако за удовольствия приходится платить. И если рассуждать здраво, не прислушиваясь к голосу измученного тела, лучше бы ему оставаться на складе. При всех минусах тамошнего тягостного существования имелся один большой плюс: от хозяина-торговца был шанс сбежать.

Он не знал, кто таков его новый владелец и чего от него ждать. Но что-то подсказывало: от этого не сбежишь, этот из-под земли достанет. Нет смысла рваться, по крайней мере в ближайшие дни. Возможно, потом, когда к его покорности привыкнут и ослабят охрану…

Вот почему он честно ответил «нет».

— Ну и прекрасно, — кивнул хозяин и как был в сапогах и теплой куртке, так и повалился на резное ложе, застланное богатым покрывалом из темного бархата. — Отдыхай пока, проснусь — придумаем, что с тобой делать…

Заснул он мгновенно.

Медленно шло время. Усевшись в углу, прямо на пол — это уже вошло у него в привычку — раб разглядывал спящего.

Тот был молод — может быть, моложе его самого, теперь это стало особенно заметно. Красив, пожалуй, очень, но странен. В тонком лице явственно проглядывали нечеловеческие черты. Дышал неслышно, лежал так расслабленно, что казался убитым. Темные волосы разметались по шелковой подушке. Правая рука свесилась до пола, рукав закатался, обнажив аристократически тонкое, но крепкое запястье. Голова чуть запрокинулась, ворот распахнулся, и видно стало беззащитное горло.

Раб улыбнулся. А что, если взять во-он тот кинжальчик с костяной рукоятью, столь беспечно брошенный на столе, подкрасться и полоснуть поперек… Тихо, никто снаружи не заметит даже. И — свобода!!!

Увы, это были только мечты. Полгода назад он, пожалуй, решился бы на попытку воплотить их в действительность. Но жестокая жизнь успела многому его научить. Он чувствовал: мирный облик обманчив, и спящий опасен, как дикий северный хищник. Скорее всего, он даже приблизиться к себе не позволит, звериным чутьем уловив опасность, а если и позволит, то только затем, чтобы голыми руками свернуть врагу шею.

Просто ради интереса раб потянулся к столу. Хозяин, не открывая глаз, повернул голову. Сел на место — хозяин снова замер. Даже во сне он оставался настороже.

Но когда спустя несколько часов в комнату шумно ввалился некий кавалер блистательного вида, спящий даже не шелохнулся.

Вошедший был молод, но заметно старше ланцтрегера фон Рауха, высок и статен. Одет роскошно до невозможности: сиреневые облегающие штаны, серого бархата мужской жакет с широчайшими рукавами и длинный, почти до пола, опелянд[4] из драгоценной серебряной парчи, отороченный мехом. Только заляпанные грязью простоватые сапоги портили картину, но кавалера это не смущало, он выглядел абсолютно уверенным в себе человеком. И вел себя по-хозяйски, без малейшего стеснения.

Прошагал через комнату к ложу, оставляя на полу ошметки рыжей глины. Критически оглядел спящего, пробормотал неодобрительно: «Та-ак…» Потом вдруг резко обернулся, будто только теперь заметил постороннего:

— А ты кто такой?! Что здесь сидишь?

— Я раб. Вчера ночью куплен.

Красиво изогнутая бровь кавалера удивленно поползла кверху, видно, и ему в голову пришел тот же вопрос — зачем? Но задавать его невольнику он не стал, только бросил с досадой:

— Если раб, что же ты даже сапоги с него не снял?

— Велено не было!

Ах, как нелегко дался ему этот смиренный ответ! Нет, не свыкся он еще с униженным своим положением. Одна мысль о том, что ему, будто ничтожному слуге, придется снимать с кого-то сапоги, заставила сердце бешено заколотиться от ярости. Бледные от пережитых страданий щеки полыхнули огнем… «Как последнему слуге!» — стучало в висках… Хотя почему «как»? Нет, не слуга он, но хуже слуги! Тот, по крайней мере, свободный человек, сам избравший свою долю. А он — раб. Ничтожество. Бессловесный скот: продали, обменяли, убили, как будет угодно господину…

— «Не велено»! А догадаться не мог?! — рассердился вельможа, и рабу показалось, что его сейчас ударят.

Но удара не последовало. Вместо этого кавалер сам стянул со спящего обувь, вытряхнул его из куртки, накрыл меховым одеялом. Действовал он очень ловко, уверенно и в то же время бережно, чувствовалось — не впервой. Даже не проснулся хозяин, только промычал тихо:

— Мм?

— Да ладно, спи уж! — махнул рукой блестящий кавалер и удалился, обронив на пороге: — Позже зайду.

…Прошло еще сколько-то часов. Белое, по-весеннему слепящее солнце заглянуло в комнату сквозь узкое стрельчатое окно. С улицы донесся немелодично дребезжащий колокольный звон. Значит, перевалило за полдень. Йорген фон Раух заставил себя пробудиться. Вставать не хотелось. Несколько минут он лежал в полусне, стараясь сообразить, отчего ему вдруг так хорошо и приятно. Потом заметил отсутствие сапог и куртки на теле и пришел к верному выводу.

— Дитмар заходил? — дружелюбно спросил он у раба.

Тот постарался, чтобы голос его звучал как можно более равнодушно и холодно:

— Был человек, высокий, богато одетый, имени не назвал.

— Дитмар, — удовлетворенно кивнул Йорген. — Велел передать что-нибудь?

— Сказал, что позже зайдет, — не меняя тона, ответил раб.

Держался он нагло, почти вызывающе. Пожалуй, стоило бы запустить в него сапогом, чтобы научился понимать свое место, но шевелиться было лень.

Тем паче что лагенар фон Раух оказался легок на помине. Вошел, как всегда, без стука и приглашения, такая уж у него была манера. Уселся рядом на постели.

— Ну что, выспался наконец? Я к тебе заходил уже…

— Нет! — заявил Йорген обиженно, бросил на брата полный незаслуженной укоризны взгляд. — Чтобы наконец выспаться, мне нужны как минимум сутки! А не пять часов после восхода!

Похоже, старший фон Раух собирался сказать в ответ что-то язвительное, но всмотрелся пристально в лицо брата и спросил с неподдельной тревогой:

— Слушай, может, тебе лекаря позвать?

— Зачем? — искренне удивился Йорген.

— Вид у тебя что-то бледный.

— Естественно! Это все ваш окаянный турнир! До сих пор в себя не приду! — Как многие из младших братьев, Йорген был убежден: на то и существуют старшие, чтобы можно было иной раз покапризничать. — Имей в виду, если тебя подослали, чтобы вытащить меня на бал…

— Ну конечно! — недослушав, ухмыльнулся Дитмар. — При чем тут упыри, вервольфы и прочие порождения мрака?! Милые придворные увеселения — вот причина подорванного здоровья ланцтрегера фон Рауха! Так и напишем в некрологе!

Тут упомянутый ланцтрегер напустил на себя вид оскорбленного достоинства, а Дитмар продолжал уже менее уверенно:

— И балы тут вовсе ни при чем. Меня отец прислал. Он хочет, чтобы ты женился.

— Я?! — Йорген бессильно упал на подушки. — Почто вдруг такая немилость?

— Есть выгодная партия, за невестой дают много земли. Получишь титул шверттрегера. Вот.

Некоторое время братья напряженно молчали. Дитмар выглядел виноватым, Йорген же смотрел на него так, что и без слов становилось ясно: «Лишь потому, что ты мой старший брат, любимый и безмерно уважаемый, я не стану оскорблять твой слух сравнениями. В противном случае ты непременно узнал бы, что титул шверттрегера — последнее, что заботит меня в этой жизни, и идти ради него на такие немыслимые жертвы я не намерен!»

Наконец старший не выдержал:

— Ну что молчишь? Как мне ответить отцу?

— Скажи ему… скажи ему… О! Скажи, я решил посвятить жизнь служению Девам Небесным и дал обет безбрачия.

— Ты?! Девам Небесным?! — ухмыльнулся Дитмар скептически. — И полагаешь, отец в это поверит? Он у нас еще не настолько стар, чтобы выжить из ума.

— Да, — печально признал Йорген, — не поверит. Тогда ты меня сам спаси как-нибудь. Все равно я жениться не стану. По крайней мере в ближайшие годы.

— Что ж, так я и думал, — безнадежно вздохнул старший брат.

Глава 3,

из экскурсов в прошлое состоящая

Затмилась перед ним природа.
Прости, священная свобода!
Он раб.

А. С. Пушкин

Дитмар фон Раух, лагенар Нидерталь, удалился озабоченный. Он чтил отца своего, ландлагенара Рюдигера, сводного брата Йоргена любил как родного и очень досадовал, что эти двое никогда не ладили.

Так повелось издавна.

Дитмар хорошо помнил тот хмурый ноябрьский вечер, когда Йорген появился в их доме.

Еще не началась война с ночными тварями, и даже маленькие дети могли гулять по двору до темноты, поэтому он первым заметил пришельцев из окошка бойницы (залезать и глазеть в которое ему, к слову, запрещалось — чтобы не вывалился). Две высокие фигуры в рогатых нифлунгских плащах быстро приближались к воротам их замка по мосту, несмотря на поздний час не разведенному на ночь. Нифлунгам приходилось бывать в доме отца, но на этот раз Дитмар словно почуял что-то необычное в их появлении. Он отбросил любимую палочку-лошадку и опрометью кинулся не к нянькам даже — прямиком к отцу, которого в другом, более рядовом случае ни за что не решился бы побеспокоить. Он бежал — а вслед неслись глухие удары дверного молота. И страшно было почему-то, будто гонится кто-то, вот-вот схватит…

Выслушать сына отец не пожелал, отослал прочь, а когда минутами позже к нему явился с докладом привратник, с недовольным ворчанием пошел навстречу незваным гостям, Дитмар незаметно увязался следом, подглядел, подслушал, что было там, у ворот.

— Кто такие? Чего надо?! — бросил отец резко, в последнее время он был не в духе, и Дитмару от него доставалось, и слугам, все старались держаться подальше.

Но пришельцев его тон не смутил, они и сами умели огрызаться.

— Тебе, человек, необязательно знать, кто мы! — неприятно усмехнулся один, хищно растягивая тонкие губы. — Твое дело — вот! — Он распахнул плащ.

Там, под плащом, шевелилось что-то маленькое, живое. В сгустившихся сумерках видно было плохо, Дитмар вытянул шею от любопытства и чуть не вывалился из своего укрытия за башенкой.

— Забирай, человек! Это твой сын. Веннер эн Арра его имя. Матери он надоел, придется тебе, человек, исполнять отцовский долг. Пусть растет у тебя… Кусачий, зараза! — Нифлунг энергично тряхнул когтистыми пальцами.

Не дав отцу опомниться, он сунул ему свою ношу, круто развернулся и зашагал прочь.

Отец что-то заорал вослед, держа ребенка за шиворот и размахивая им в воздухе, но поздно — пришельцы канули во тьму.

Так Йорген — ландлагенар фон Раух сразу же дал новообретенному отпрыску человеческое имя — вошел в их жизнь. И несмотря на его хищный нрав, Дитмар был даже рад появлению маленького брата. Хоть какое-то разнообразие в непроходимой скуке жизни, хоть кто-то мог скрасить его одиночество.

Матери у Дитмара считай что не было никогда. Говорили, померла родами. Но он знал, слышал от перепившего отцова оруженосца Фольца — не померла вовсе, а сбежала с каким-то заезжим менестрелем, потому что замуж за отца была отдана не по любви, а по родительскому обету, против своей воли. Первенца ее растили няньки. Все они, как на подбор, усердием не отличались, и маленький Дитмар большей частью был предоставлен самому себе. Отцу, тогда еще очень молодому, до него тоже было мало дела, находились заботы поважнее, да и не мужское это занятие — возиться с малыми детьми. Наверное, он все же любил сына, как-то по-своему, но выразить чувства не умел.

Все изменила война, а до нее Дитмар рос заброшенным и диковатым, хоть и носил гордое имя фон Раух, но мало чем отличался от простых дворовых мальчишек, с которыми и рад был бы свести дружбу, да запрещалось под страхом великой порки.

А Йоргена первое время как брата не воспринимал, он казался ему кем-то вроде злобной зверушки, только что принесенной из леса. Говорить по-человечьи Йорген не умел (скорее в силу возраста, а не воспитания), да и не походил на человека вовсе. «Вылитый нифлунг, по виду и не догадаешься, что полукровка! — судачили няньки. Прибавилось им, бедным, работы! — Кормить и то страшно, — жаловались, — того гляди, палец оттяпает!» И хихикали, воображая, что их никто не слышит: «Весь в папашу уродился норовом-то, даром что мать другой породы!»

Так было сначала, но время делало свое дело. Года не прошло, как Йорген перестал прятаться по темным углам и беззвучно плакать сутки напролет, яростно ломать игрушки, которые из интереса подсовывал ему Дитмар, и царапаться в руках нянек. Он выучил человеческие слова, даже те, что детям знать не следовало вовсе (это уж кое-кто нарочно позаботился), и стал вполне приличным младшим братом. «Не хуже, чем у людей!» — гордился старший, покусанный, поцарапанный, но вполне довольный новой жизнью.

Дрались они, как водится между братьями, часто, по всяким пустякам. Дитмар всегда побеждал и считал это в порядке вещей — он же старший! Но однажды…

Если вы не хотите, чтобы мальчишки чего-то натворили, не надо им этого запрещать. Трудно сказать, что именно подвигло ландлагенара Норвальда, дотоле весьма далекого от домашнего хозяйства, однажды призвать сыновей и торжественно, строго-настрого наказать им ни под каким видом не лазить в большую кладовую, ту, что сразу за поварней. Прежде им такое и в голову не приходило — чего они там забыли? Чем-чем, а едой в отчем замке дети в ту мирную пору обделены не были, еще и уговаривать за столом случалось, дескать, ешь скорее, не то какой из тебя воин вырастет! Но после отцовского предупреждения, конечно, полезли! Из любопытства: что там такое тайное сокрыто?! Йорген позади, а Дитмар, как старший, впереди… Шагнул в темноту, споткнулся, полетел. Рухнул во что-то гадкое, скользкое, мокрое и колючее… Корзина с тремя сотнями яиц стояла на полу в темной кладовой — ландлагенар задумал устроить пир в честь новой возлюбленной (будущей матери Фруте). Понято, что от них осталось после эффектного приземления старшего отпрыска благородной фамилии!

Перепачканного желтком, облепленного скорлупой, опозоренного навеки Дитмара старший повар за ухо поволок к отцу — на расправу. Йорген увязался следом, он давно взял за привычку всюду хвостом ходить за старшим братом.

Ландлагенар был в ярости! До нового сбора оброка еще две недели, последние деньги ушли на покупку верховых лошадей гартской породы — никакой возможности восполнить ущерб! А он-то задумал удивить гостей новомодным ледяным лакомством, рецепт которого совсем недавно вызнал один из его поваров, напоив до полусмерти кашевара, состоявшего при богатом обозе восточных торговцев (тех самых, что торговали промеж всего прочего гартскими скакунами). И если прежде Рюдигер фон Раух, ландлагенар Норвальд относился к воспитанию сыновей без должного внимания, лупил только для порядка, не всерьез, то теперь ярость взяла верх над родительской любовью и легкомыслием молодости. Тяжела была отцова рука, страшна двухвостая ланкерская плеть. Досталось бы Дитмару, ох досталось бы!

Свистнули в воздухе узкие кожаные ремни. Хлестнули по телу, разрывая плотную домотканую холстину рубашки и кожу на спине. Дитмар взвизгнул, сжался в ожидании нового удара… Но его не было. Йорген висел на руке отца, впившись в нее всеми зубами и когтями, струйками стекала на пол кровь. Ландлагенар орал от боли — и не только, он был перепуган не на шутку, он тряс рукой, стараясь освободиться, тянул сына за шиворот, потом принялся колотить куда попало — бесполезно. Тот не ослаблял хватки, вгрызался все глубже. Трудно сказать, чем кончилось бы дело, кто кого убил бы, не подоспей Дитмар на выручку. Как удалось ему отодрать младшего брата от его жертвы — он потом не мог вспомнить. Вроде бы кричал что-то, тянул, уговаривал… Разнял, слава Девам Небесным. Но отношения между ландлагенаром и вторым его сыном с тех пор оставались, мягко говоря, натянутыми.

Все изменилось с приходом в дом третьей жены отца. Это была удивительно добрая и мудрая женщина. Не знавшие материнской ласки братья привязались к ней как к родной. Она же не уставала внушать буйному своему супругу и подчеркивать при каждой возможности: все его мальчики одинаково хорошие и милые, все трое заслуживают любви в равной мере. И надо же — убедила! Воистину вода камень точит!

Вряд ли в ее положении на подобное великодушие способна была бы женщина-человек. Та наверняка приложила бы все усилия, чтобы извести старших пасынков и сделать наследником собственного сына — история знает множество подобных примеров. К счастью, любил ландлагенар Рюдигер разнообразие! Третья жена его, леди Айлели, принадлежала роду светлых альвов, а у тех, как известно, совершенно иная система ценностей, нежели у людей или нифлунгов, и меркантильная сторона жизни их мало тревожит. В отличие от стороны духовной.

Именно усилиями доброй мачехи братья Дитмар и Йорген овладели таким множеством наук и искусств, что стеснялись признаваться в этом на людях из опасения, что приятели станут дразнить их «писарями». Притом Дитмар больше преуспел в изящных искусствах: слагал милые вирши, музицировал и танцевал не хуже настоящего альва, тем самым снискав себе славу при дворе. Как обстояли дела с танцами у брата его, мы уже упоминали. Когда же тот пытался (не по своей воле, понятно, сзади отец с плетью стоял) музицировать — бедная, чувствительная Айлели плакала. С рисованием дело обстояло лучше, при желании (крайне редко возникающем) Йорген мог изобразить неплохой пейзаж или батальную сцену. Единственное, не удавалось ему передать портретное сходство. Чей бы образ ни собирался он запечатлеть — юной ли девы, престарелой матроны либо благородного кавалера, — результат оказывался неизменен и с листа на горе-рисовальщика глядела туповатая, сонная физиономия младшего конюха Фроша. Зато науки давались Йоргену гораздо легче, чем старшему брату. Однако наставница не видела в том особой его заслуги и объясняла успехи пасынка природной склонностью, унаследованной от матери-нифлунги, но отнюдь не усердием и прилежанием.

К слову, родной ее сын, пятнадцатилетний Фруте, богентрегер Райтвис, намного превосходя Дитмара в искусствах и почти не отставая от Йоргена в науках, оказался совершенно непригоден к воинскому делу. Ландлагенар Рюдигер был тем весьма удручен. Любящие братья всеми силами пытались исправить положение: всякий раз наезжая в родительский замок, гоняли мальчишку до посинения, как последнего новобранца. Бедный Фруте старался изо всех сил, не отлынивал, не роптал, но, увы, был неисправим. И что удивительно, мать его это нисколько не печалило! Право, странный они народ — светлые альвы! Но говорить об этом вслух не стоит, дабы не навлечь на себя гнев королевского правосудия.

Иной раз Дитмар втайне задумывался: не права ли народная молва, согласно которой светлые альвы — все до единого — управляют тайными силами не хуже ученых магов и колдунов? Как иначе, если не чарами, можно объяснить то огромное влияние, что оказывала нежная, тихая и робкая Айлели на своего неукротимо-буйного и своенравного супруга? Взять того же Йоргена. До последнего своего брака ландлагенар Рюдигер в лучшем случае не замечал второго сына вовсе, в худшем — разговаривал с ним на языке поясного ремня и конской плети, которую выпускал из рук разве что за столом. Леди Айлели сумела повернуть дело так, что супруг ее стал для Йоргена настоящим отцом, искренне желающим сыну добра.

Одна беда — представления о добре у отца с сыном всякий раз оказывались диаметрально противоположными. Поэтому избежать стычек все равно не удавалось. И Йорген как-то признался брату, что, наверное, было бы лучше, если в их отношениях с отцом все оставалось по-старому. Лично ему было бы проще жить. Гораздо легче порвать навсегда с человеком, которому ты ненавистен или хотя бы безразличен, чем с тем, кто тебя любит.

— Ты что, серьезно намерен порвать с отцом?! — испугался тогда Дитмар.

— Нет, конечно! — сердито ответил Йорген. — Это я так, к слову.

И все-таки у старшего брата с тех пор было неспокойно на душе, опасался, как бы слово однажды не переросло в дело. И предстоящий скандал из-за женитьбы мог это дело очень даже ускорить.

Вот почему, танцуя вечером на балу (королевские балы редко ограничиваются одним днем), лагенар Дитмар фон Раух был, против своего обыкновения, так тих и скучен. Он обдумывал предстоящий разговор с отцом, который решил начать со слов: «Ответь мне, почтенный отец, почему ты ждешь от моего брата Йоргена послушания в том вопросе, в котором сам не слушал никого?»

Ланцтрегера Йоргена, в отличие от старшего брата, известие об отцовых намерениях отнюдь не смутило. Следовать им он не собирался из принципа, пусть даже невеста оказалась бы первой красавицей королевства. Вот если бы он сам ее выбрал — тогда другой разговор. Но позволить другому человеку, пусть даже близкому, вмешиваться в столь личные сферы его жизни — нет, нет и нет! Не бывать тому! Да и на красоту невесты, к слову, рассчитывать не приходится: будь она хороша собой, родственникам не было бы нужды завлекать женихов богатым приданым и титулами…

Отец, конечно, будет в бешенстве. И содержания, и без того давно урезанного, лишит вовсе, придется довольствоваться скромным жалованьем за службу. Наплевать! Пусть некоторые кривятся, но он, Йорген фон Раух, любит казарменную еду. Каприз у него такой.

И есть еще Дитмар, любящий и заботливый. Даже если он вдруг не сумеет урезонить отца, то впасть в нищету младшему брату точно не позволит. В общем, переживать не о чем, можно заняться вещами более интересными. К примеру, выяснить наконец, кто таков появившийся у него раб, и решить, что делать с ним дальше.

Раб сидел в своем углу с видом угрюмым и подавленным, обхватив руками согнутые колени, уронив голову на грудь. Еще никогда в жизни не было ему так скверно.

Через многие унижения довелось ему пройти в последнее время. Разбойники, хохоча, срывали с него одежды. Торговцы лезли грязными пальцами в рот проверять состояние зубов. Надсмотрщики подстегивали плетками, как скотину, чтобы пошевеливался. На хаалльском рынке к нему приценялся покупатель-извращенец — чудом спасся, догадавшись изобразить падучую болезнь, за что был потом бит нещадно в кровь… Казалось бы, куда хуже? Оказалось — есть куда.

В памяти до боли ярко всплывали картины далекого безмятежного детства. Виделась мать, молодая, идет она по улице в тунике дорогого шелка, но скромного покроя: закрыты колени и локти, волосы убраны под накидкой. Почтенная матрона, благочестивая супруга государственного судии, пример для всего города. И она же — в их доме. Лежит в ароматной мраморной ванне, совершенно нагая, а рядом — два раба-северянина с белыми опахалами…

Другой эпизод. Мать ведет его за руку по улице… Куда идут, зачем? Этого он не знает, и это ему неинтересно, его заботит иное: возникла нужда, требующая полного уединения. Всего несколько дней назад он поступил бы просто и естественно. Но как раз накануне его призвал отец и торжественно объявил, что он не младенец отныне и, помимо прочих обязательств, накладываемых возрастом, должен скрывать свои природные потребности от посторонних глаз.

Тогда он был в восторге от отцовских слов, но теперь впал в полнейшую растерянность. С одной стороны, нужда одолевала все сильнее, и он понимал, что не вытерпит. С другой — хоть и была пустынной та улица, никак не удавалось улучить момент, чтобы поблизости, в поле зрения, не оказалось вообще никого. Не зная, как поступить, он со слезами пожаловался матери.

— Зачем так переживать, сын мой? — удивилась она. — Принеси себе облегчение прямо сейчас.

— Но как же, матушка? — со слезами прохныкал он. — Вон человек идет… И там тоже! Они меня увидят! Отец будет сердит!

— Ах, глупый мой маленький сын! — рассмеялась мать с умилением. — Разве это люди? Это же просто рабы! Рабов не надо замечать. Ты же не станешь стесняться кошечки, или собачки, или ослика на улице?..

Сегодня он впервые почувствовал себя рабом. Раньше это было лишь слово. Его взяли в плен в бою, с ним обращались как с пленным — обирали, били, сажали на цепь, гнали в чужие земли, стерегли неусыпно, чтобы не сбежал… Он и подобные ему были постоянно в центре внимания. И пусть такого внимания не пожелаешь и врагу — человеческого достоинства он не был до конца лишен.

Эти же двое — новый владелец и его брат — воспринимали его именно как раба, в полном смысле этого ужасного слова. И вели себя соответственно. Они его не замечали. В его присутствии шел сугубо приватный разговор, будто и не было рядом незнакомого, постороннего человека, а так, собачка или ослик…

Многое, многое успел он пережить. Держался. Надеялся. Не позволял себя сломить. Но теперь ему хотелось одного — лечь и умереть.

Глава 4,

в которой Йоргену фон Рауху сначала долго не удается познакомиться с собственным рабом, а потом он попадает в очень большую неприятность (хотя это еще мягко сказано!)

Ты не поник главой послушной
Перед позором наших лет.

А. С. Пушкин

О том, что человек в углу смертельно оскорблен их поведением, Йорген фон Раух даже не подозревал. А если бы знал — трудно сказать, как бы себя повел. Возможно, продолжал бы игнорировать, уже нарочно: подумаешь, важная персона, вниманием его обошли! Но не исключено, что поспешил бы загладить вину, потому что на самом-то деле зла рабу вовсе не желал и ничего дурного в виду не имел. Просто на момент разговора с братом был еще не вполне пробудившись и о присутствии постороннего как-то не подумал.

Не догадываясь об истинных причинах подавленного состояния своего невольника, он приписал его удрученный вид голоду и первым делом спросил участливо:

— Эй, может, ты есть хочешь? Тебя накормили или этот паразит Вольфи сам все сожрал?

— Нет, — мертвым голосом откликнулся раб.

— Что «нет»? — не понял Йорген. — Не хочешь есть или не накормили?

— Я сыт.

— Уже легче, — обрадовался начинающий рабовладелец. И, оживив в памяти страницы знаменитого трактата Терция Карра «О домоустройстве», добавил назидательно: — Вообще-то, по-хорошему, ты должен всякий раз говорить мне «мой господин». В смысле «нет, мой господин», «я сыт, мой господин». Так полагается.

Он не ожидал, что замечание, с его точки зрения вполне невинное, возымеет столь бурный эффект. Человек, до сих пор сидевший неподвижно, безучастный, как живой мертвец, вдруг дернулся будто от удара, подался вперед всем телом, вскинул глаза и заговорил решительно и, пожалуй, слишком выспренно для своего незавидного положения:

— О северянин! Я знаю, что нахожусь всецело в твоей власти. Ты можешь сотворить со мной что твоей душе угодно. Можешь избить меня плетями, лишить пищи и сна, обременить непосильным трудом, убить собственной рукой или заставить умереть от страданий плоти и духа. Но я никогда, никогда, слышишь… — тут голос его некрасиво сорвался, — я даже под страхом смерти не назову своим господином никого, кроме родного моего отца, государственного судии, и его величества императора моей страны, которому присягнул на верность.

— Ну ладно, не называй, если для тебя это так принципиально, — пожал плечами ланцтрегер. Признаться, он был порядком озадачен столь нездоровой реакцией собеседника. — Стоит ли помирать из-за такой малости?

Правду говорил торговец, неудачный ему достался раб. Нервный слишком. И чего ради связался? Только последние деньги зря выкинул…

— Тогда имя свое мне хотя бы скажи наконец! Это твоим жизненным принципам не противоречит?

Ха! Как бы не так!

— Мое имя умерло вместе с моей свободой! — последовал гордый ответ.

— Ну ты и зануда!!! Обалдеть! — присвистнул ланцтрегер едва ли не с восхищением.

Увы, не одна только светлая альва обучала его в детстве манерам. До нее имелся другой наставник, куда более успешный, — младший отцовский оруженосец Бирке. Бедная Айлели приложила немало усилий, чтобы искоренить его науку, но тщетно. В моменты разного рода душевных переживаний оба ее высокородных пасынка начинали вести себя «не лучше обозных маркитантов».

— …И как прикажешь к тебе обращаться?

— Как вам будет угодно! — надменно бросил раб и отвернулся.

Некоторое время в душе Йоргена фон Рауха боролись два противоречивых желания. Просто руки чесались — и это как нельзя лучше соответствовало бы духу и букве трактата «О домоустройстве» — встать и отходить наглого раба сапогом по голове, чтобы знал впредь, как подобает себя вести человеку его положения. И в то же время он был ему если не симпатичен, то по крайней мере интересен, досадно было начинать знакомство с побоев. Хотелось обойтись без них.

Второе желание победило. Оставив мысль о сапоге, Йорген заговорил примиряюще:

— Послушай. Я тебя понимаю: не хочешь позорить имя предков и все такое. Но ведь кроме родового есть у тебя личное имя? Его-то ты можешь назвать? Или предлагаешь кличку тебе дать? Будто ты не человек, а бессловесная скотина?

Так уж повелось, что в доме ландлагенара Рюдигера фон Рауха слуг всегда нанимали и никогда не держали невольников. Поэтому тонкости общения с последними были Йоргену неведомы. Он и не подозревал, что слова его, казалось бы вполне дружелюбные, ударят в самое больное место. Нервы раба, измотанные до предела невзгодами и страданиями, не выдержали. Он уронил голову на колени и разрыдался глухо и страшно.

Это была форменная истерика, не дамская, с визгами, хохотом и всхлипами — мужчины плачут иначе, — но все равно истерика. Йорген знал, как это бывает: видел он и новобранцев на поле боя, и стражей на первом дежурстве, когда лезет ночная нечисть из всех щелей и кажется, нет от нее никакого спасения. А горше всего рыдают, проспавшись, мужики, обманом завербованные из дальних мест, по пьяному делу поставившие роковой крестик в бумагах. Плачет, воет человек, волосы на себе рвет, уже и рад бы остановиться — а не может справиться с собой. Значит, надо такому человеку помочь. И способ есть только один, душевными разговорами тут не обойдешься.

Йорген фон Раух поднялся наконец со своего ложа, подошел к страдальцу и пустил-таки в ход сапог. Прямо по шее, с размаху.

Помогло!

Слезы на глазах раба высохли моментально. Ненависть вспыхнула в них: «Да, я перестал быть человеком, я стал бессловесной скотиной без имени и чести, и будьте прокляты вы все, приложившие руку к этому превращению!»

— Ну что, легче стало? — участливо поинтересовался Йорген. — А хочешь выпить? Смотри, что у меня есть! — Он с головой нырнул под свое ложе, из пыльных глубин извлек запечатанный терракотовый кувшинчик, южным своим видом живо напомнивший рабу его родные края. — Вот! Это тебе не пиво какое-нибудь! Вино настоящее, из силонийских земель! Налью?

Раб молча кивнул. Проклятие так и не сорвалось с его губ. И новый владелец — взъерошенный, с клочьями паутины в волосах — вдруг перестал казаться воплощением всех земных зол. Ненависть ушла — осталась лишь усталость.

— Ну, за знакомство?

Раб согласно кивнул, медленно наполнил рот чудесным вином, терпким и сладостным, как воздух утраченной родины.

Ланцтрегер тоже отхлебнул из своей кружки, глиняной, грубой, для благородного напитка совершенно не подходящей. Проглотил, не поморщившись, но губы облизнул брезгливо, потому что вина на самом деле не любил, просто знал, чем можно соблазнить южанина, сделать ему приятное. Поставил кружку прямо на пол и объявил:

— Меня зовут Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм. Ты уже слышал, наверное… — Задавать вопросы он больше не решался.

— Мое имя Кальпурций Тиилл, — глядя ему в глаза, назвался раб.

Вот так и состоялось это знакомство, об исторической важности которого не догадывалась пока ни одна живая душа…

Хорошо, что он умел владеть собой и скрывать эмоции. Хорошо, что именно в этот момент явился рассыльный с приказом, предписывающим начальникам гарнизонов Ночной и Дневной стражи срочно явиться во дворец. Задержись он на минуту — и упомянутое выше полезное умение могло Йоргену фон Рауху изменить. Не сдержался бы, расхохотался в голос — и вышло бы так неловко!

Очень уж забавным показалось ему имя нового знакомца. Такой представительный парень, с такими горделивыми манерами и трагической судьбой — и вдруг Кальпурций! Глупо звучит, рождает телячьи ассоциации[5]. «О чем только думала его мать, нарекая сына? — такой вопрос задал себе Йорген и сам же на него ответил: — Да уж конечно не о том, что сын ее окажется проданным в рабство на далекий Север! Силонийцы же его имя наверняка считают вполне благозвучным и благородным, за что же упрекать бедную женщину?»

— Я буду звать тебя Тиилл, не возражаешь? — спросил он у раба на прощанье. — Для северного слуха привычнее звучит… Я теперь не вернусь до завтрашнего утра, поесть тебе принесут. Вино, если хочешь, допей… Спать ложись на кровати, чего ей пустой стоять?.. Что еще? Да, вон там, в сундуке, книги, можешь пользоваться. — Соотечественнику он подобного предложения никогда не сделал бы из опасения показаться странным. Но уроженцы просвещенной Силонии — люди иного склада, для них чтение — это привычное удовольствие. — Главное, на виду не оставляй, прочитал — и спрятал. А то еще прослывем с тобой чернокнижниками!.. Ну, до встречи!

И снова Кальпурций остался один. И было это весьма отрадно, потому что давало возможность в тиши и покое обдумать собственное положение, оказавшееся не совсем таким, как представлялось вначале.

Ланцтрегер — так, кажется, звучал его титул? Йорген почему-то обращался с ним не как с рабом (если не считать того удара сапогом по шее, положа руку на сердце вполне заслуженного), а как с желанным гостем. Почему такая любезность? Чего он от него хочет? Эти вопросы не давали Кальпурцию покоя, он отвык ждать от людей добра, во всем подозревал подвох. Долго перебирал в уме варианты, гадал, чем может быть полезен новому хозяину. Возможно, тот, проведав о высоком положении его отца, судии Вертиция Тиилла, решил вернуть ему сына за богатый выкуп? Или вознамерился просто перепродать подороже, предварительно откормив? Или, наслышанный о хитроумии и учености силонийцев, хочет воспользоваться этими его качествами в своих тайных целях?

Промучившись не один час и не найдя ответа, Кальпурций махнул рукой на неблагодарное занятие и решил воспользоваться любезным предложением насчет сундука. Открыл кованую крышку и… надолго забыл обо всем на свете. Целый год не держал он в руках книги — жестокое испытание для того, кто прежде и на день с нею не расставался. И не беда, что скромная библиотека северянина его вкусам не соответствовала, поскольку не содержала ни стихов, ни песен, ни античных трагедий. После годового перерыва он и за «Трактат о гадах простых и колдовских» был благодарен до слез. Пусть непривычная, а все-таки пища для ума… Завалился на господское ложе, погрузился в описания саламандр, жаб и гифт, да так и провел полночи, ничего вокруг себя не замечая. А когда стала догорать последняя из оставленных ему свечей, не заметил, как заснул. И все эти жабы, гифты и прочая дрянь теснились смутными образами в его тревожном сне, томили и огорчали.

Но проспал Кальпурций недолго — вернулся с дежурства Йорген фон Раух, и вид у него был самый плачевный. Место пришлось незамедлительно освобождать.

Словно в отместку за недавнюю передышку в эту ночь твари спуску не давали. Примета такая есть, будто воды они не любят, будто смывает чистая природная вода злое колдовство. Отсюда и обычаи все: новорожденных от дурного глаза кропить, молодоженов из серебряного ведра окатывать, покойников обмывать… Переоценивают, пожалуй, ее чудесные свойства!

Дождь лил как из ведра, и не спасали от его ледяных струй даже хваленые кожаные плащи гамрского пошива — вода просачивалась сквозь швы. Дождь пропитал одежды, сделал их тяжелыми, будто старомодный турнирный доспех, который в наше время годится только для придворных забав. Дождь затек в сапоги и хлюпал в них при каждом шаге. Йоргену казалось, не было бы никакой разницы, заступи они на дежурство совершенно голыми — ни тепла, ни сухости одежда не давала. А еще казалось ему, что если и было раньше у него в крови черное колдовство, от матери-нифлунги унаследованное, то сегодняшний дождь все смыл, сделал его чистым, аки Дева Небесная.

Так шагали они, мокрые, продрогшие и злые, квартал за кварталом, обходя посты. И снова разводящий ворчливо спрашивал своего начальника, какого шута ему под крышей не сидится. И если бы ланцтрегер фон Раух любил красивые слова, он ответил бы: грош цена тому командиру, что отказывается делить с подчиненными все тяготы службы. Недостоин он их преданности и верности. Только тот вправе посылать людей на страдания и смерть, кто сам готов идти с ними плечом к плечу до конца… Но красивых слов Йорген не любил, поэтому отвечал коротко: «Да пошел ты!»

А скоро и вовсе не до разговоров стало — полезли отовсюду целые полчища! И на дождь ночные твари ни малейшего внимания не обращали, будто не с чистых, святых небес вода лилась, а из поганых, гнилых болотищ. Одного гада бьешь — десяток приходит на смену. Какой породы, кто опаснее — разбираться некогда, знай коли, руби да режь.

…Это было нашествие, какого город дотоле не видывал. Весь гарнизон был поднят по тревоге. Не только Ночной — Дневной страже пришлось взяться за оружие в неурочный час (о чем позднее, когда все было кончено, ночные их сослуживцы вспоминали не без ехидства). Простые горожане, способные держать оружие в руках, и те вышли на улицы, чтобы защитить свои семьи. Потому что в дома рвалась голодная нечисть, за добычей вкусной и нежной! Шла волна за волной, будто подгонял ее кто-то злой и могущественный… И ни за что не выстояли бы люди, разделила бы столица участь приграничного Лобурга, за одну ночь до последней живой души выжранного, если бы твари нападали сколь-нибудь организованно, действовали сообща. К счастью, каждая из них была сама по себе, они, как обычно, и друг дружку норовили сцапать, если выпадала такая возможность. Йорген сам видел, как трое вервольфов потрошили шторба, а тот, уже лишившись внутренностей и ног, все старался дотянуться зубами до ближайшей звериной глотки. Напоследок, что ли, хотел хлебнуть, типа сытому помирать веселее? До того гнусная была сцена, что даже злорадства люди не ощутили — одно омерзение.

…А потом случилось то, отчего у чистокровных людей обычно появляется преждевременная седина в волосах.

Отбиваясь от двоих шторбов, Йорген краем глаза заметил, как третий повалил наземь юного, неопытного Вольфи и уже оскалил пасть над его беззащитным горлом. Йорген подскочил, развернувшись в прыжке, одним ударом снес вражью голову, и она скатилась, подпрыгивая, в сточную канаву, прямо в пасть какой-то везучей гифте. Вольфи был спасен, и еще один шторб убит тем же безотказным приемом. Но последний, прежде чем быть заколотым в сердце, успел сделать свое черное дело. Едва расправившись со вторым противником, Йорген вдруг ощутил резкую боль. Это оставшаяся в живых тварь исхитрилась впиться ему в предплечье.

Он отскочил мгновенно, руку отдернул и шторба тут же прикончил, так что настоящего укуса не получилось. Но от самого локтя до запястья пролегла глубокая кровавая борозда, оставленная длинным, острым, как кинжал, верхним клыком.

А из переулка уже лезла другая нечисть, и некогда было врачевать раны. Да и какой смысл, если от вампирского укуса противоядие не придумано, и пострадавшему остаются только два утешения: надежда да молитва, если он, на свое счастье, верует в Небесных Дев. К слову, ланцтрегер фон Раух если и не отказывался верить в их существование категорически, то к числу сомневающихся принадлежал однозначно. И чем больше видел крови на земле, тем больше сомневался.

Уже под утро, когда одни твари попрятались, другие передохли, оттесненные от своих убежищ и застигнутые врасплох рассветом, старший разводящий Кнут спросил своего командира, с которым брел, перешагивая через трупы, в сторону казармы:

— Эй, а что это ты зеленый такой? Уж не ранен ли?

Отвечать Йоргену не хотелось. Совсем. Потому что знал, как воспримет эту новость старый боевой товарищ. Но и молчать нельзя, рано или поздно все равно придется сказать.

— Нет, — сказал он мрачно. — Хуже.

— То есть?!! — Обветренное до кирпичного цвета лицо разводящего вдруг стало белым. Он, конечно, знал ответ, но боялся поверить. — Что значит «хуже»?!!

Йорген усмехнулся:

— Укусили меня! Вот! — Он продемонстрировал руку.

— Вервольф? — жалобно, моляще вопросил Кнут. От укуса вервольфа иногда помогала повязка, смоченная отваром омелы и волчьего лыка, вовремя наложенная на рану.

— Шторб! — разочаровал его Йорген.

На разводящего страшно было смотреть.

Ланцтрегеру фон Рауху едва минуло семнадцать, когда пал в бою богентрегер Гаген фон Лакс, прежний начальник столичного гарнизона, и его величество ничего лучше не придумал, как поставить на его место «этого сопливого мальчишку с нечеловеческой мордой» — так, не страшась закона, поначалу именовал своего нового командира старший разводящий Кнут. Да, он ему однажды в запале прямо в глаза так и сказал, и не один на один — при всем строе: «Ты, сопливый мальчишка с нечеловеческой мордой, какое право имеешь мне, бывалому солдату, указывать, как караулы расставлять? Тебя еще мамаша понести не успела, а я их уже расставлял!» Все решили — тут и конец пришел Картену Кнуту. В лучшем случае будет бит за дерзость и разжалован, в худшем — может и на плаху пойти.

Но, к всеобщему удивлению, новый начальник не стал обижаться ни на «сопливого», ни на «морду», просто обругал разводящего в ответ «старым ослом, привыкшим воевать, как при короле Густаве учили». Упрек, конечно, был незаслуженным. Во времена Густава, прадеда нынешнего Видара, не только сам Кнут — отец его на свет еще не народился, это любой деревенский дурак должен понимать, не то что отпрыск благородного происхождения! Именно это он и собирался сказать юному ланцтрегеру, но, к своему счастью, не успел. Видно, ослабло действие той органической жидкости, что иногда ударяет людям в голову и делает поведение их, скажем так, неблагоразумным. Разводящий промолчал, юный фон Раух счел инцидент исчерпанным и больше о нем не вспоминал никогда. Но разводящий Кнут — не забыл. Потому что именно в тот день, успокоившись и осознав, какую беду мог на себя навлечь, полюбил нового начальника как родного сына. И потом, в бою уже, тот много раз доказывал, что любви этой достоин как никто другой… Вот почему в голове Картена Кнута вертелась теперь одна лишь отчаянная мысль: «Не уберег!!!» Он знал, каково это — терять сыновей.

— Да ладно тебе! Может, обойдется еще! — тормошил старого друга Йорген. — Смотри, укус неполноценный, слюны почти не попало. И я человек только наполовину, вдруг на нифлунгов вампирский яд не действует?.. Ну что ты меня прежде времени хоронишь? Давай заката дождемся!

Но Кнут был безутешен. От мысли, что ему — а кому же еще? — придется час за часом сидеть и наблюдать, не превращается ли его командир в ночную тварь, и, если чуда не произойдет и превращение состоится, собственноручно убить его ударом осины в сердце, — буквально ноги подкашивались! Не сможет он этого вынести! Легче самому умереть!

— Ну не сможешь, давай брата моего позовем. Пусть он по-родственному… — Так часто бывает, что младшие братья к старшим непреднамеренно жестоки.

Дитмар фон Раух… Он часто забегал в казарму к младшему брату — галантный, ироничный кавалер с прекрасными манерами, всегда роскошно одет, всегда свеж, приветлив и любезен… Кому-то он мог показаться обычным придворным повесой, легкомысленным и пустым… Но Йорген не раз рассказывал о том, как они воевали вместе у границ, когда из-за Феннийских гор наступала Тьма… Они были почти дети тогда… Да и сейчас они еще совсем мальчики, оба… Не надо Дитмару такое переживать… Пусть узнает потом, когда все будет кончено…

— Нет уж, лучше я сам… — хрипло выдавил из себя разводящий.

— Слушай! — вдруг радостно хлопнул себя по лбу Йорген. — Забыли мы с тобой! У меня же раб есть! Случись плохое — он меня с большим удовольствием зарежет! Заколет в смысле! Не зря же я на него последние деньги потратил! Хоть напоследок пригодится!

Глава 5,

в которой Йорген и Кальпурций переживают один из худших дней в своей жизни, но в итоге принимают решение исторической значимости

Это, верно, кости гложет
Красногубый вурдалак.

А. С. Пушкин

Как ни странно, необходимость утешать старого друга пошла Йоргену на пользу — не успевал думать о собственных горестях.

В казарме стало хуже. Он сколько угодно мог изображать на людях лихого вояку, которому и смерть нипочем, но самого-то себя не обманешь. Страшно было Йоргену, ох как страшно! А хуже всего, что мучиться ожиданием предстояло не час и не два — весь день до заката. Выть волком хотелось, да так сильно, что, укуси его не шторб, а вервольф, непременно вообразил бы, что превращение уже началось.

Немного отвлекли обычные утренние хлопоты: развод, построение, подсчет потерь… Да, потери были как в войну: двадцать человек за ночь убитых, тридцать раненых и покусанных. Не одному Йоргену предстояло «весело» провести этот денек! Как всегда, не обошлось без неурядиц. Состоящую при лазарете кобылу Элоизу, которую предполагалось запрячь в повозку и отрядить с похоронной командой за трупами, еще не вывезенными с улиц, свел под шумок гарнизонный интендант, услал в приписное село за турнепсом. Более подходящего времени не нашел, паразит! Пришлось приспосабливать к делу какого-то горожанина с телегой, его, бедного, откуда-то за шкирку приволок разводящий Кнут.

Потом выяснилось, что в лазарете не хватает мест для раненых, а укушенных и вовсе некуда девать. По правилам, их полагается содержать отдельно, но в каморке для заразных всего три койки.

— Как — три койки?! — вышел из себя Йорген, дотоле особого внимания на лазарет не обращавший. — Почему такое безобразие?!

— Да вроде обходились всегда, ваша милость, не требовалось больше, — забормотал лекарь испуганно.

Страх его был вполне оправдан. Чтобы не обременять себя лишней работой, он каждый год сокращал по две-три коечки «за ненадобностью»…

— Не требовалось?! А если моровое поветрие?! Чума, тьфу-тьфу, чтоб не накаркать?! Тогда что?

Лекарь в ответ что-то долго, испуганно и бессвязно бормотал, общий же смысл его оправданий сводился к тому, что «тогда уж нам все одно помирать, в лазарете ли или просто в казарме — без разницы…».

Кончилось тем, что для раненых приволокли соломенные матрасы из спален, укушенных заперли в карцере с двумя бочонками крепкого пива, запасом свежих осиновых кольев и велели друг за другом приглядывать. В какой-то момент у Йоргена мелькнула мысль, что по-хорошему ему следовало бы составить им компанию, но он быстро поладил с собственной совестью, сказав себе, что вовсе не претендует считаться самым лучшим командиром на свете, это было бы слишком самонадеянно и нескромно с его стороны.

Большинство гвардейцев стоически приняли свою судьбу, без ропота спустились в карцер, кое-кто даже пытался шутить. Только одного пострадавшего пришлось волочь силой, он упирался и орал.

— Что за безобразие тут происходит?! — прикрикнул на парня Йорген, когда того тащили мимо.

Но покусанного это не остановило, он уже вконец ошалел от отчаяния и страха.

— А-а! — взвыл несчастный, забился, повис на руках у сопровождающих. — Что происходит?! Укусили меня, вот что! У-ку-си-и-ли-и!!! — Во взгляде его было столько ненависти, будто не ночная тварь к нему зуб приложила, а ланцтрегер Йорген фон Раух лично. — Не хочу помирать! Не на-а-адо!

Йорген вдруг понял, что очень устал. Приказал спокойно, почти равнодушно:

— Прекрати истерику, солдат. Имей достоинство!

— Достоинство?! — Парень почти визжал, захлебываясь яростью. — Тебе хорошо говорить о достоинстве, благородный господин! — Это прозвучало как грязное ругательство. — Тебя небось не кусали!

Йорген закатал распоротый рукав. Сунул ему под нос все еще обильно сочащуюся кровью рану.

— Вот, смотри. Кусали меня, видишь? Шторб, прямо клыком. Вечером вместе на тот свет отправимся. Легче тебе от этого?

Должно быть, парню и впрямь стало легче — перестал вырываться, позволил себя запереть. «Интересно почему? — вяло подумал Йорген. — Веселее ему, что ли, в благородной компании помирать?» Именно в этот момент совесть его и заговорила, но усталость взяла верх, и он пошел в свою комнату.

Ложе, на которое он мечтал, по своему обыкновению, завалиться с разгону, оказалось занятым. На нем в обнимку с «Трактатом о гадах» спал Кальпурций Тиилл. Да так сладко — жаль было будить. Приятно видеть, что хоть кому-то на этом свете пока хорошо. Стараясь не шуметь, Йорген стянул мокрый плащ, повесил на высокую спинку стула… и понял, что зря старался. Отяжелевшее от впитанной воды одеяние перевесило, стул опрокинулся и загрохотал. Раб вскочил как ужаленный, машинально прижав фолиант к груди.

— Не бойся, это я, — сказал ему Йорген. И добавил странно: — Пока еще я. Пока еще не бойся.

— В смысле? — Кальпурций моргал и тряс головой спросонья, он ничего не понимал. — Почему — пока?

— Потому что неизвестно, что будет к вечеру. Шторб меня укусил. Упырь по-вашему… Или не по-вашему? Короче, сам понимаешь… — Йорген был очень доволен, как ловко ему удалось начать этот неприятный разговор. Вроде бы и не страшно ему, и сочувствия не ищет, так просто, к слову пришлось.

— Как?! — в ужасе выдохнул раб.

— Ну как шторбы кусают? — пожал плечами фон Раух. — Зубом. Вот! — Он вновь продемонстрировал порез.

К этому моменту Кальпурций проморгался наконец, сфокусировал осоловелый со сна взгляд… и ничего хорошего не увидел.

Вид вошедшего был ужасен. Мокрый насквозь, всклокоченный, с ног до головы заляпанный бурой кровью, алой кровью и рыжей грязью, бледный как покойник. Стоял и пошатывался, придерживаясь рукой за угол стола…

— Девы Небесные!!! Что случилось?! Ты как с войны!

— А ты разве не слышал, что ночью на улице творилось? Мы уж боялись, не удержим столицу… Нет, правда не слышал?!

— Читал я, — с раскаянием молвил Кальпурций. — И спал потом… Так, а что это мы болтаем?! — Он окончательно пришел в себя. Потянул Йоргена за здоровую руку к постели. — Иди сюда. Ляг! На тебе лица нет… Нет, погоди! Всю эту грязь снимай! Вот так!

Йорген позволил себе помочь. Оставшись без куртки и штанов, с наслаждением растянулся на ложе.

— Белье у тебя тоже мокрое насквозь! — сурово заметил раб.

— Да шут с ним. На теле высохнет, — потеребив зачем-то кружевной манжет рубашки, отмахнулся ланцтрегер, ему больше не хотелось шевелиться. Зевнул и добавил печально: — Скоро это вообще будет неважно… Между прочим, я на тебя рассчитываю.

— Это в каком смысле?! — насторожился Кальпурций, что-то в тоне хозяина ему не понравилось, показалось зловещим.

— Ну… Тебе ведь доводилось убивать шторбов? Знаешь, как это делается? Берешь кол…

— Допустим! — страшным голосом перебил Кальпурций, которому, по правде говоря, иметь дело с шторбами прежде не доводилось, слуги для этого были, да и не водилась в благословенной Силонии подобная мерзость. Но теоретически он, конечно, знал. — При чем тут я?

— При том. Я буду спать, а ты будешь следить. Если увидишь, что я начал оборачиваться шторбом, — возьмешь вот этот кол и поскорее меня проткнешь, — медленно, с расстановкой, как глуповатому, втолковывал Йорген рабу. — Главное, не тяни, у меня реакция быстрая… Ну что ты на меня смотришь, как солдат на вошь? Боишься, что ли? Не бойся. Я смирный.

— Я!.. Нет… — Кальпурций захлебнулся возмущением. — Так, значит, ты меня ДЛЯ ЭТОГО КУПИЛ?!!

— Не говори глупостей, — возразил ланцтрегер ворчливо, ему уже отчаянно хотелось спать, даже страх из души куда-то весь подевался от усталости. — Когда я тебя покупал, понятия не имел, что меня укусят… Я вообще не знаю, зачем тебя купил. Наверное… — Он снова зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью, как подобает благородному человеку. — Наверное, это было счастливое наитие!

— Не хочу показаться невежливым, — холодно изрек раб, — но боюсь, у нас с тобой очень разные представления о счастье. Надеюсь, это тебя не очень задевает?

— Ах, — печально молвил в ответ ланцтрегер фон Раух, — разве может подобная малость задеть того, кто уже одной ногой в могиле? Хотя о чем это я? И честной могилы мне не положено, скинут мое несчастное тело в очистительный костер…

На самом деле Йоргену было глубоко безразлично, костер, могила ли его ждет. Просто он знал, как можно разжалобить человека, чтобы тот перестал упрямиться.

Он не просчитался, выбрал верную тактику. Опыт, приобретенный за годы общения со старшим братом, оказался полезным и в отношении раба. Кальпурцию стал стыдно и горько до слез. «Как смеешь ты, презренный, — воззвал он мысленно к самому себе, — платить черной неблагодарностью человеку, принесшему тебе столько добра? Он избавил тебя от побоев, взял в свой дом, позволил вкусить досыта пищи телесной и в духовной не отказал, обращался не как с ничтожным рабом, но как с равным… А когда с ним случилась беда, ты, вместо того чтобы поддержать и утешить, ведешь пустые споры и отказываешь в последней услуге! Стыдись, о Кальпурций, сын почтенного судии Вертиция! Ты недостоин носить гордое имя Тиилла!»

Да, именно так он себе и сказал, и ничего в этом удивительного нет. Уроженцы просвещенной Силонии привыкли изъясняться весьма высокопарно, особенно в монологах, обращенных к собственному «эго». Хорошо еще, что практика общения с диковатыми северянами научила их облекать высокие мысли в более простые и доступные неискушенному восприятию формы.

— Спи и ни о чем не волнуйся, — сказал он Йоргену. — Я исполню, что должно.

— Я буду сердечно благодарен тебе за содеянное, — в тон ему, но с едва уловимой иронией ответил ланцтрегер фон Раух.

— Может, за лекарем послать? — предложил Кальпурций уже менее патетично.

— Не стоит пока, — поморщился ланцтрегер. — Уж если до ночи ничего не изменится — тогда пошлем.

Он очень надеялся проспать до самого заката. В казарме предупредил, чтобы ни под каким предлогом не будили, пусть хоть земля треснет, огонь сойдет с небес или молодой король Видар соизволит лично явиться к нему в гости. Караул у двери выставил. Маршировку отменил, чтобы не топали сапогами под окнами. Да и то сказать — какая маршировка? Отдохнуть надо людям после побоища. Что их следующей ночью ждет — одним Девам Небесным ведомо. Выстоят ли, случись повторение нынешнего нашествия? Ой вряд ли…

С этой невеселой мыслью Йорген заснул, и спалось ему на удивление хорошо, без снов и тревог, видно, усталый разум хотел отдыха. Но проснулся по давней привычке к первому построению. Как назло!

И потянулись томительные часы ожидания. Говорить не хотелось, друг на друга смотреть не хотелось. Уселись за книги по разным углам — не отвлекали книги. Йорген то и дело трогал языком зубы, проверял, не вырастают ли в клыки, и никак не мог определиться в своих ощущениях. Ловил на себе косые взгляды Кальпурция — было неуютно. В душе нарастал страх. Мучительно хотелось выйти, занять себя каким-нибудь делом, чтобы отвлечься. Но разве это порядок, если шторб станет разгуливать по казарме? Приходилось терпеть.

Но часа через три такой пытки нервы сдали окончательно.

— Не могу больше! Тиилл, скажи караульному за дверью, пусть принесет сонного зелья из лазарета!.. Эй-эй! Ты спиной-то ко мне не поворачивайся, от греха!

— У тебя уже душевная болезнь развилась, не иначе! — рассердился Кальпурций. — Не превращаешься ты еще! Никаких признаков нет! Сказал тоже — «спиной не поворачивайся»!

Он долго еще ворчал и бранился, потому что и у него нервы были на пределе. И ему-то спать было никак нельзя…

В общем, для каждого из них этот день был одним из худших в жизни. Но и этому дню пришел конец. Отгорел мутный закат. Наступила тьма. Йорген спал дурным отравленным сном, потому что лекарь не поскупился на зелье для дорогого господина начальника, щедрой рукой плеснул. Ночь напролет Кальпурций продолжал вглядываться в бледное лицо спящего, не зная уже, чего бояться: как бы не обратился или как бы не помер. Ни того, ни другого не произошло. Ланцтрегер Йорген фон Раух остался… нет, не человеком, конечно. Скажем так: остался тем, кем изначально был.

Повезло и ему, и двадцати трем его товарищам по несчастью. Всего семь тел, пробитых осиновыми кольями, вынесли на рассвете из карцера и сожгли на заднем дворе. К слову, того нервного парня, что накануне устроил истерику, среди них не оказалось. И Йорген испытал большое душевное облегчение, узнав об этом. Он так уверенно сулил ему совместное путешествие на тот свет — было бы неловко бросить его одного на этом пути…

А утром на казарму налетела буря. Она явилась в лице разъяренного лагенара Дитмара. «Кто ему только доложил?» — гадал потом Йорген. Он так и не узнал никогда, что это Картен Кнут опростоволосился. Услышав от караульного добрую весть, разводящий ошалел от радости и испытал острую потребность осчастливить ближнего. Кого? Ну конечно, любящего брата! Одного лишь он не учел в пылу эмоций: того, что Дитмар фон Раух ни малейшего представления не имел о несчастии, приключившемся с Йоргеном!

И представьте себе состояние лагенара Нидерталя, когда рано поутру в дверях его спальни объявился сияющий рассыльный из казарм и без всякой преамбулы проорал с порога:

— Радуйтесь, радуйтесь, ваша светлость! Опасность миновала! Его милость господин ланцтрегер Йорген фон Раух, хвала Девам Небесным, не обратился в шторба!!!

«А с какой это стати его милость господин ланцтрегер Йорген фон Раух должен был обратиться в шторба?!» — встал законный вопрос. На беду, рассыльный оказался удивительно осведомлен. Наскоро одевшись и не позавтракав, лагенар устремился на расправу.

— Что это такое?! — орал он на всю казарму, внушая гвардейцам уважение мощью своих голосовых связок (куда было младшему фон Рауху до старшего!). — Почему я все всегда узнаю последним?! Почему любому рассыльному в этом городе известно, что ланцтрегер фон Раух едва не помер, — а родному брату неизвестно?! Так трудно было за мной послать еще вчера?!

— Мы думали, тебе неприятно будет на это смотреть, — лениво потягиваясь, промурлыкал Йорген: вопли брата его совершенно не впечатляли, он с детства привык. — О тебе же заботились!

— Заботились они! Скажите, сестры милосердия какие! А если бы ты, не допустите Девы Небесные, и вправду помер?! Что бы я отцу сказал, ты не подумал, а? Что развлекался при дворе на пиру, жрал мясо и пил вино в тот момент, когда его средний сын оборачивался вампиром и от Тьмы его душу спасали чужие люди?! Да?! Думаешь, он смог бы меня простить?!

Йорген поморщился. На самом деле он был абсолютно убежден: если бы события действительно приняли печальный оборот, уж кто-кто, а отец это как-нибудь пережил бы. Но говорить об этом вслух он не стал, чтобы лишний раз не огорчать Дитмара.

А тот тем временем напустился на притихшего Кальпурция:

— А ты куда смотрел? Раб, называется! Ну ладно он, — Дитмар пренебрежительно кивнул на брата, — нелепое создание, безобразный плод напрасной связи, ничего не соображает по ущербной природе своей! Но ты-то! Ведь просвещенный человек, книжки читаешь!!! Мог бы догадаться…

У Кальпурция упало сердце. Не потому конечно же, что его так огорчил несправедливый упрек. Нет, другое его взволновало. Он был абсолютно убежден: после тех страшных слов, что Дитмар только что наговорил Йоргену, разрыв между братьями неизбежен. И это еще в лучшем случае! Зачастую подобные оскорбления смываются лишь кровью!

К его удивлению, Йорген фон Раух вовсе не казался уязвленным. Заговорил вполне миролюбиво:

— Нет, я не пойму, а на Кальпурция бедного ты за что набросился? Это я ему не велел никого звать, с меня и спрашивай. Да, был неправ, да, в другой раз…

— Погоди! — вдруг перебил его старший брат с озадаченным видом. — На кого я набросился?

— На Кальпурция Тиилла. Раба моего.

— Это что… это его так прямо и зовут — Кальпурций?

— Угу. Это красивое и благородное силонийское имя.

— Короче, вы друг друга стоите! — пришел к неожиданному выводу старший фон Раух. — Два сапога пара, будто нарочно подбирали! Пошел я от вас! — и пригрозил уже с порога: — В другой раз убью обоих, так и знайте!

Гул удаляющихся шагов разнесся по коридорам казармы.

— Не обращай внимания, — посоветовал Йорген Кальпурцию. — Это он любя.

— Знаешь, что я тебе скажу?! — неожиданно изрек Йорген примерно полчаса спустя. Все это время они оба дремали, один на своем ложе с балдахином, другой — на соломенном матрасе в углу. Но барабанный бой за окном заставил их проснуться. — Так дольше продолжаться не может!

— Да ладно, пусть барабанят, красиво получается! — возразил Тиилл, он ценил строевое искусство.

— Я не про то! — фыркнул ланцтрегер досадливо. — Я про темных тварей! Лопнуло мое терпение! Эта война бесконечна, нам никогда в ней не победить! Мы убиваем ночную мерзость десятками, но она возрождается сотнями! Рубим — а они множатся, как головы у гидры! Мы боремся с ростками и побегами, вместо того чтобы найти и выполоть корень зла! — Тут он невпопад хихикнул, его развеселили собственные «огородные» сравнения. Ведь ни малейшего отношения к земледелию не имел — отчего вдруг пришло в голову?

— Не понимаю, — продолжал он, — куда смотрят короли, мудрецы, колдуны и прочие наделенные могуществом персоны? Почему до сих пор никто не озаботился положить конец нашествию Тьмы?!

Йорген не ждал ответа на свою гневную, чисто риторический характер носившую речь.

Но тут Кальпурций Тиилл неожиданно откликнулся со злой усмешкой:

— Ну почему «никто»? — В голосе его звучала горечь. — К примеру, я сам озаботился однажды. И вот вам результат! — Он широко развел руками. — Сижу в ошейнике, как цепной пес…

— Да уж снял бы его давно! — возмущенно перебил Йорген. От колодок он свое приобретение избавил сразу же, а про ошейник, скрытый воротом рубахи, как-то не подумал. — Не можешь расстегнуть, что ли? Давай я тебе… Погоди! — До него наконец дошел смысл услышанного. — То есть ты хочешь сказать… ЧТО ЗНАЕШЬ, КАК ИСКОРЕНИТЬ ТЬМУ?!!

— У меня есть одна теория на этот счет, — с напускной скромностью подтвердил Кальпурций.

— Так что же мы тут сидим?!

— А куда нам деваться? — резонно осведомился раб.

— Идти Тьму искоренять! Думаешь, за тебя это кто-нибудь сделает? Не надейся! Вот прямо сейчас и отправимся… Нет, сейчас не могу. Командование надо сдать, на это время уйдет… Послезавтра на рассвете! В крайнем случае через два дня!

На том и порешили.

Глава 6,

о сути явления повествующая

Там могилу прохожего разрыли,
Видят, — труп румяный и свежий…

А. С. Пушкин

Еще живы были в памяти старшего поколения те блаженные времена, когда жизнь на обширном пространстве суши, именуемом силонийскими мудрецами Континентом[6], была совсем иной. Нет, счастливой ее никто не считал. Множество бед и тогда было знакомо людям: войны, бури, моровые поветрия, неурожаи и налоги — обычный набор, без которого век человеческий редко обходится.

Озоровали порой и темные твари, губили чужие души. В горах и тогда водились тролли-людоеды. Случалось, из дальних восточных земель прилетал дракон, выжигал города и селения огненным своим дыханием. Голодные вервольфы рыскали по лесам, выли на луну. Мертвецы вставали из могил: на обычных сельских кладбищах плодилась черная кость — шторбы, в богатых фамильных склепах таились от солнца благородные носфераты с красивыми бледными лицами и зачаровывающим взором бездонных глаз. На них при короле Густаве возникла своеобразная мода. Образ романтического ночного охотника сделался центральным в искусстве фавонийского севера. Ему были посвящены лучшие из современных трагедий и поэм. Молодежь одевалась в черное, прятала лица под густым слоем белил и любила печальные разговоры о тленности бытия. Чуть ли не дурным тоном считалось, если в знатном роду не было своего вампира. Некоторые нарочно таковым обзаводились, жертвуя на это дело младших сыновей. Спасибо Хагену III, он положил конец этой порочной практике, методом ненасильственным, но весьма действенным. Король придумал обложить обитаемые склепы налогом, да таким, что господа от старых-то носфератов поспешили избавиться, куда там новых заводить! Другие фавонийские монархи последовали его примеру. Множество благородных кровососов было истреблено, но многим удалось избежать расправы, затаившись до «лучших времен», которые для них весьма скоро настали вновь.

…Это началось давно, в те годы, когда Йорген еще пользовался детским мечом, Кальпурций приступил к изучению философии, а Дитмар стал поглядывать на девушек с интересом.

Тьма шла с востока, из-за Сенесских гор, на северном наречии чаще именуемых хребтом Альтгренц. Торговцы, заезжавшие с той стороны, несли странные и тревожные вести. Будто бы небо в тех краях затянула черная пелена туч и дня больше нет. Только сумрак и ночь сменяют друг друга. Ученые восточные мудрецы, ведающие природу сущего, твердили в один голос: не влагой небесной те тучи порождены, не пеплом огненных гор, не дымом дальних пожарищ. Злое колдовство создало их и наделило странными свойствами. Якобы солнце годами не показывалось на небе в тех злополучных землях, однако леса и луга продолжали зеленеть и поля родили хлеб не лучше, но и ненамного хуже обычного. Растения не замечали Тьмы — она пришла не для них. Дикий зверь и всякая домашняя скотина плодились, как и прежде, им тоже не вредила Тьма.

Но под покровом ее очень удобно стало плодиться и множиться тем, для кого губителен солнечный свет, кому прежде принадлежала лишь ночь. Теперь они отняли у людей день.

С каждым годом все меньше вестей приходило из-за хребта. Торговцы оттуда больше не наезжали, в Фавонии вздорожали шелк, фарфор, драконья кость и корица. Что сталось с восточными народами, должно быть, сами Девы Небесные не ведали. Другим богам молятся жители Вольтурнеи — какой интерес Девам на них смотреть? А если бы и захотели они с прекрасных заоблачных высей своих узреть, что за безобразие творится внизу, помешала бы черная завеса колдовства.

Наступление Тьмы на Фавонию сдерживали Сенессы. Почему-то зло не могло их преодолеть. Священники в храмах видели в том промысел Дев. Ученые мужи делали свои расчеты. Горы Альтгренц столь высоки, говорили они, что цепляют своими шпилями белые облака. Но облаков в землях Востока никто не видел уже много лет, значит, Тьма повисла ниже тех горизонтов, где они водятся. Тьма уперлась в горную толщу и дальше на север продвинуться не способна. Отныне мировой диск стал поделенным на две части — блаженный светлый Запад и объятый мраком грешный Восток. И горе людям Востока, зато уроженцам Запада опасаться нечего, они надежно охранены от бед. Так рассудили мудрецы, и священики в храмах их теорию признали разумной, постулатам веры отнюдь не противоречащей.

Но нашлись среди ученых безумцы, утверждавшие, будто не форму диска, поделенного горным хребтом на две равные части, Земля имеет, а кругла как шар! Можете себе представить подобную нелепицу?!

На самом деле эта теория была не так уж нова. Впервые чуть не за два века до описываемых событий ее изложил некий Тойдорус по прозвищу Странник в своем курьезном труде «О природе небесных светил». Ученый мир тогда лишь посмеялся над фантазером, однако с течением лет у идеи появились сторонники. Было их немного, и внимания на них никто не обращал: всяк сходит с ума по-своему. Какой вред может принести людям забавная сказка?

Оказалось, может. Если Земля — это шар, то встает такой вопрос: опоясывают его Сенессы кольцом или только полукругом? Не случится ли так, что Тьма, не имея возможности распространиться через хребет, поползет в противоположном направлении, обогнет мир целиком и накроет Континент со стороны заката?.. Короче, ученых тех пожгли на кострах, дабы не смущали народ и не сеяли панику.

Но время очень скоро показало, что опасения их были в некотором роде небеспочвенны. Нет, Тьма не обогнула шар мироздания. Она обогнула хребет Альтгренц! Оказалось, что северным своим окончанием он до края диска недотягивает! Свободно преодолев невысокие лесистые Фенны, длинный язык Тьмы вторгся в пределы Эренмаркского королевства. А с ним какой только дряни не полезло!

Так началась эта бесконечная война. И приграничный ланцтрег Эрцхольм принадлежал к числу земель, что приняли на себя самый первый ее удар. Люди и светлые альвы Норвальда, Гаара, Вальдбунда и Фельзендала сражались с полчищами неведомых, безобразных тварей, прорвавшихся из-за хребта. Их совместных сил хватало лишь на то, чтобы держать оборону. Только когда к объединенному войску, вопреки мрачным ожиданиям, присоединились нифлунги, которые по природе своей принадлежали скорее Тьме, нежели Свету, в положении на фронтах произошел перелом. Орды ночных тварей отхлынули от границ, рассеялись где-то в северных пустошах, а с ними уползла и сама Тьма. Так был отвоеван день.

Но на смену дню всегда приходит ночь.

Должно быть, темные твари — не пришлые из восточных земель, а свои, доморощенные — чуяли, что на земле творится зло. Чуяли и процветали. Вся ночь принадлежала им, и война продолжалась на улицах городов и сел.

Когда ланцтрегер фон Раух впервые услышал, что прежде, до нашествия, ночными сторожами в городах ставили самых никудышных солдат, отслуживших свой срок стариков-ветеранов, а то и вовсе инвалидов с колотушками, он сначала не поверил, потом долго веселился. Выросший на войне, Йорген, как и большинство его сверстников, не признавал порядков мирного бытия, считал их смешными и странными до глупости. Не только нечисть изменилась под влиянием неведомого зла, сделавшись особенно злобной, голодной и наглой. Дурные времена наложили свой отпечаток и на людей.

Однако детство Кальпурция Тиилла было совсем другим. Он рос вдали от войны, не ведая боли, страданий и лишений. Его родную Аквинару, как и другие города Силонии, надежно охраняла магия солнечных кристаллов. И ночных тварей он мог видеть лишь на страницах бестиариев либо в кунсткамере, в спирту.

Чем дальше к югу, тем слабее сказывалось влияние Тьмы, тем дольше не давало о себе знать. И если жизнь обитателей северных королевств превратилась в бесконечное сражение с силами мрака, то у просвещенных силонийцев еще оставалось время на размышления о сути происходящего в мире.

Размышлял и юный Кальпурций, старший сын важного силонийского сановника, государственного судии Вертиция Тиилла. Но не то чтобы слишком усердно. Был он человеком юным, в силу возраста беспечным, любил удовольствия телесные и духовные и класть жизнь на алтарь борьбы с далеким злом намерений не имел. Все изменил случай.

Он, случай этот, свалился как снег на голову и чуть не убил. Очень уж оказался тяжел.

Дом судии Вертиция слыл одним из самых просвещенных во всей Силонии, а все благодаря чудесной библиотеке. Ее любовно собирало и преумножало не одно поколение Тииллов, не жалея на то средств даже в самые трудные военные годы. Лучшего собрания ветхих от древности свитков, современных печатных фолиантов и старинных манускриптов вы не нашли бы и в императорском дворце!

Вот один из них, здоровенный рукописный том в кожаном переплете, и упал с верхней полки прямо на голову Кальпурция, когда тот тянулся совсем за другой книгой (от удара даже позабыл, какой именно). От боли и досады слезы навернулись на глаза, хотел ногой пнуть книгу — воспитание не позволило. Поднял бережно, от пыли отряхнул, осмотрел переплет — не повредился ли от удара. Случайно раскрыл — и странный рисунок увидел на развороте!

Пожалуй, это была карта. Не такая, как принято рисовать теперь — без розы ветров, грифонов и прочих подобающих украшений, без специальных символов, подписей и условных линий. Больше всего она напоминала панорамную картину, изображающую весь Континент от диких скал на западе до неизведанных земель на востоке. Но, несмотря на свою архаичность, изображение было достаточно точным, это весьма сведущий в науке землеописания Кальпурций отметил сразу. Горы вставали там, где было положено богами-создателями, реки текли в своих руслах, леса и степи простирались в соответствии с действительностью. Границы королевств и свободных земель обозначены не были, но несколько старинных городов художник запечатлел будто с высоты птичьего полета. Изображения не вписывались в общий размер рисунка, выглядели непропорционально большими, но занимали верные места.

Особо обращало на себя внимание одно место на карте. Там, на южном окончании полуострова Аппро, был нарисован большой город с дворцами и храмовыми колоннадами. Кальпурций и название его знал — Меронара. Но вот какая особенность! Случись путнику оказаться в тех дальних краях в наши дни — не нашел бы он города, ни храмов, ни дворцов не увидел, одни лишь песчаные дюны, перевеиваемые солеными ветрами. Девятьсот с лишним лет минуло с тех пор, как страшное землетрясение обратило великую и прекрасную Меронару в груду битого мертвого мрамора. Но на рисунке вставала она как живая… Значит, возраст самой книги не меньше тысячелетия?! У Кальпурция дух перехватило от такой древности!

Это потому что он не сразу осознал главное, сообразил, почему правая половина карты затонирована раза в два интенсивнее левой. А когда дошло — забыл и про древность, и про прекрасную Меронару, и про все на свете.

На картине была нарисована Тьма!

Месяц, целый месяц потратил он на изучение фолианта! Не узнал ни-че-го!

Величайшие знатоки чужих наречий не могли ответить ему, на каком языке написана книга. Значение странных букв, похожих на отпечатки птичьих лап, разгадать не удалось. Как, откуда попал манускрипт в фамильное собрание, тоже осталось неизвестным, не нашел ни в одном из инвентарных списков. И даже верный хранитель Тавит, служивший в их доме столько лет, сколько люди вообще не живут, и гордившийся, что помнит историю каждой вещи, ничего о ней не знал. (Расстроился бедный старик чуть не до слез: память изменять начала! Стал проситься на покой, еле отговорили.)

Вопросы роились в голове молодого Тиилла, тревожили душу, не давая спать по ночам.

Если тысячу лет назад землю уже посещала Тьма, почему ни в одной летописи Востока, ни в одной исторической хронике Запада об этом не упомянуто, даже устных преданий в народе не осталось? Ведь он, народ, не забывает такие вещи… Кто и когда наслал это бедствие, долго ли длилось оно, а главное, кому и как удалось Тьму победить? Или не надо ее побеждать, а надо пережидать? Может, природой, богами ли так заведено, что черные времена сменяют светлые, как ночь сменяет день? Что пришло само, само и уйдет?

Или иначе все было, вовсе не наступала Тьма тысячу лет назад, и не свершившееся событие запечатлено на картине, но пророчество о нем?! Но почему тогда древний провидец, узрев приход Тьмы, не смог предсказать крах Меронары?

Никто не мог подсказать Кальпурцию ответ. Лучшие умы Аквинары оказались бессильны пред этой задачей…

Но однажды…

Может, в сотый, может, в двухсотый раз перелистывал он книгу. Уже чисто машинально, не надеясь найти разгадку. Он помнил каждую страницу в ней… Да что там страницу — едва ли не каждый значок! Он именем императора поклясться был готов, что рисунок на развороте — единственный! Не имелось там второго, хоть режьте! Однако теперь он видел его собственными глазами!

Страницы склеились — пришла первая мысль. Но он с негодованием ее отверг. Новые, невесть откуда взявшиеся листы на ощупь не были тоньше остальных. Будь они склеены, он сам либо кто-то другой из десятка тех знатоков, через чьи руки она прошла за этот месяц, непременно заметил бы утолщение. Нет, искать простое, физическое объяснение этому таинственному явлению бесполезно. Рисунок возник в книге волшебным образом! Именно ему, Кальпурцию Тииллу, открылся, как прежде именно ему, и никому другому, пришла в руки сама книга! И это не может быть случайностью. Некие высшие силы — уж не сами ли боги?! — избрали его для великого свершения — изгнания Тьмы! А книга — это руководство к действию, подсказка. И неважно, что смысл ее пока недоступен. Знания придут постепенно, главное — стать на указанный путь, взять на себя миссию изгнания Зла. Так рассудил Кальпурций Тиилл, и мудрецы Аквинары были с ним согласны. И отец благословил его на подвиг.

Но вернемся ко второму, чудесным образом явившемуся рисунку. Что же изображал он?

Это тоже была карта, но уже гораздо более подробная. Охватывала она не весь Континент, а лишь малую его часть. Путем сопоставления приметных деталей на обоих рисунках Кальпурций установил, где это место находится. Далеко за Сенесскими горами, за равнинными землями Со, лежит долина в окружении островерхих скал. Посредине — одинокая скала и пещера в ней. Из устья пещеры изливается, клубится черное Зло, языками расползается по свету…

И Кальпурций день за днем искал в манускриптах и инкунабулах, нет ли упоминаний об этой местности, о каком-либо событии, с ней связанном? Расспрашивал торговцев из дальних земель — не идет ли о тех скалах дурная слава? Но никто ничего не знал, и книги молчали. Тогда понял он: единственный способ узнать тайну Тьмы — самому отправиться в восточные земли, найти роковую скалу. И на это он получил благословение отца, подкрепленное немалой денежной суммой на снаряжение экспедиции.

…Ранним утром из стольной Аквинары в северо-восточном направлении выдвинулся отлично экипированный отряд. Состоял он (самого Кальпурция не считая) из двадцати специально нанятых воинов-легионеров, каждый на прекрасном гартском скакуне, каждый вооружен с ног до головы, и не только обычными мечами, копьями и луками! Еще и года не прошло, как появилось в Силонии совершенно новое, доселе не виданное оружие под названием аркебуза. Было оно колдовским: страшно плевалось огнем, чуть не до смерти пугая лошадей противника, на тридцать шагов выметывало из железной трубки свинцовые шарики, а с пятнадцати пробивало даже самый лучший эренмаркский доспех. Ерунда, конечно, по сравнению с хорошим альвийским луком — зато уж грохоту! Стоил каждый «ствол» диковинного оружия дороже коня с упряжью. Но судия Вертиций средств жалеть не стал, купил целых пять. Право, лучше бы он поскупился!

Очень скоро и кони, и оружие, и доспех перешли в другие руки. Разбойники напали на подходе к Ифийскому хребту. Было их всего человек сорок, налетели ураганом, разметали отряд силонийцев в считаные минуты, солдат перебили, Кальпурция почему-то пощадили, продали в рабство. Так бесславно закончился этот поход…

Так печально закончился рассказ Кальпурция.

— С ума сойти! — Йорген был потрясен. — Что же это за разбойники такие водятся нынче в ифийских землях?! Разбойники, способные перебить двадцать легионеров!

— Лучше спроси, что это за легионеры, — с горечью вздохнул Кальпурций.

Сто тридцать лет не видела войн его благословенная родина! Сто тридцать лет ни один враг не осмеливался подойти к ее рубежам! Потому что далеко за их пределами гремела, внушая ужас любому противнику, слава ее защитников, непобедимых воинов Железного Легиона Смерти!

Увы! На поверку оказалась эта слава сильно преувеличенной. Никакие тренировки не заменят опыт живого боя. Простых разбойников не смогли одолеть воины, не знавшие войны! Даже колдовское оружие не помогло.

— Вот как? Это интересно… — промурлыкал ланцтрегер Йорген фон Раух, и вид у него сделался такой, что Кальпурцию Тииллу стало… как бы это точнее определить? Неуютно. Чуть ли не предателем родины себя почувствовал, пусть и невольным. Дернула же Тьма за язык вести такие разговоры с потенциальным противником (вроде бы числится Эренмарк у Силонии в союзниках, но мало ли как может повернуть история)!

Наверное, эта ужасная мысль отразилась на его лице, потому что Йорген взглянул на него — и рассмеялся.

— Да ладно, не переживай! Я никому не скажу. Клянусь! — Он поднял вверх раскрытую ладонь. В обиходе гвардейцев этот жест означал клятву столь страшную, что за нарушение ее полагалась смерть. Но Кальпурций этого не знал и продолжал тревожиться еще какое-то время. Пока не сказал себе: благодаря Тьме у Эренмаркского королевства есть дела поважнее, чем завоевательные походы на дружественную Силонию. Эта мысль его успокоила.

Глава 7,

в которой Йорген фон Раух портит отношения с отцом, разочаровывается в умственных способностях молодого короля Видара и радует брата напоследок

Ах, вижу я: кому судьбою
Волненья жизни суждены,
Тот стой один перед грозою,
Не призывай к себе жены.

А. С. Пушкин

Говоря о «двух днях», Йорген явно торопил события. Целых десять дней не могли они с Кальпурцием покинуть город, мешали обстоятельства.

Неурядицы начались уже на следующее утро. В столицу на вороном коне его любимой гартской породы прискакал из Кнуппеля (где гостил у старого друга) Рюдигер фон Раух, ландлагенар Норвальд собственной персоной.

Злой, голодный с дороги, в дорогом костюме, густо заляпанном рыжей весенней грязью, ворвался он в комнату своего среднего сына, и Кальпурцию сразу бросилось в глаза сходство между отцом и сыном старшим: то же открытое лицо, на котором можно легко прочесть все мысли и чувства, тот же прямой взгляд, та же резкая манера движений…

Обращала на себя внимание его молодость. Если Йоргену этот человек еще мог сгодиться в отцы, то рядом с Дитмаром скорее показался бы старшим братом. Оно и неудивительно. Всего пару десятилетий назад дети еще не разучились чтить родителей и следовать их воле. Четырнадцать лет едва минуло Рюдигеру, когда за него была просватана шестнадцатилетняя Эмма фон Клинге, дочь владельца соседнего ландлага. Через полтора года у них родился сын — раньше не получилось, мешала незрелость супруга, хотя — видят Девы Небесные — он очень старался.

Юным же возрастом можно объяснить и то небрежение, с которым ландлагенар воспитывал старшего сына. В ту пору он и сам, пожалуй, еще нуждался в воспитании. Но увы — его собственный отец ухитрился помереть от гнилой горячки, не дождавшись рождения первого внука. Вскоре сбежала жена Эмма, кое-какое влияние на юного супруга все же имевшая (тяжелая, привычная к мечу и веслу рука была у благородной дамы), и юному Рюдигеру была предоставлена полная свобода действий. Чем он и не преминул воспользоваться. Результатом стал новый, еще более скоротечный брак и рождение полукровки Йоргена, в коем отец был склонен видеть не столько сына, сколько расплату за грехи молодости. Хотя никто из окружающих и домочадцев эту его позицию не разделял, потому что маленький Йорген быстро забыл хищные свои повадки и рос вполне милым ребенком, ничем, кроме внешнего облика, не отличающимся от любого человеческого дитяти.

Набравшись с годами ума, Рюдигер тоже стал относиться к сыну мягче и терпимее, но рассчитывать на взаимную любовь и сыновью покорность уже не мог. Йорген терпел отца ради Дитмара, и тот, в глубине души это чувствуя, предпочитал воздействовать на среднего сына через старшего. Обычно такая тактика приносила успех, но не на этот раз. Дитмар не смог убедить Йоргена жениться, и отец просто вынужден был вмешаться лично. Не мог же он позволить родному чаду совершить вопиющую глупость, отказавшись от столь выгодной во всех отношениях партии?

Прямо с дороги, не пообедав и не сменив одежд, он поспешил на расправу в знакомую уже комнату при казарме.

Сына на месте не застал, вместо него прямо на полу, на расстеленной коровьей шкуре полулежал с книгой совсем другой человек — тех же лет или чуть постарше, южной наружности.

— Ты кто таков? — спросил Рюдигер резко.

Кальпурций хотел ответить привычно «раб», но не успел. Почти следом за вошедшим в комнату влетел Йорген, и сердитый вопрос был переадресован ему:

— Это кто такой? Оруженосец? Слуга? Почему бездельничает средь бела дня, когда в комнате не прибрано?

Ответ Йоргена оказался более чем неожиданным:

— Это мой старый друг Тиилл, сын аквинарского судии! Он приехал в наши края из Силонии и теперь у меня гостит! — В голосе ланцтрегера звучал упрек, мол, «как же вы, папаша, могли перепутать благородного господина со слугой?!».

Но ландлагенар Рюдигер ошибки своей не устыдился, набросился на сына еще яростнее:

— Друг?! Тогда почему, скажи на милость, он сидит не на самом лучшем и почетном месте в доме, а на полу, на собачьей подстилке?! Ужели твоя любящая приемная мать, благородная леди Айлели, не учила тебя, как следует принимать гостей? Кто позволил тебе компрометировать славный род фон Раухов несоблюдением заветов предков и попранием законов гостеприимства?!

— Пожалуй, я пойду, — пробормотал Кальпурций, почувствовав себя лишним. Выскользнул за дверь (ландлагенар Рюдигер этого маневра «гостя» даже не заметил) и уже из коридора услышал, как Йорген орет в ответ:

— Это и есть самое лучшее место!! У печи!!! Я же говорю — он уроженец Силонии, он тепло любит! И на полу ему удобнее! Он сам сказал! Право, отец мой, вы ничего не смыслите в обычаях и нравах южных народов, только гостей моих зря смущаете своими криками!

— Но как же на тебя не кричать, ежели ты не разумный сын, а бестолковый баран? — сердито, но уже на тон ниже возразил ландлагенар. — Что это еще за глупости с отказом от свадьбы?! Мы с матерью уже устали от твоей дерзости и непокорности!

Тут сын взглянул в глаза отцу очень уверенно и прямо. Он знал, что говорил:

— Неужели вы, отец, станете утверждать, будто моя любимая приемная мать, леди Айлели, приветствует брак по принуждению?!

— Ну она, может, и не приветствует… — на миг стушевался Рюдигер, но тут же снова ринулся в атаку. — Да только я не могу уразуметь, отчего средний мой сын так бестолков, что его надо силой принуждать к тому, на что разумные люди идут с радостью и благодарностью, сознавая собственные преимущества?! Что, разве лагенар Дитмар не объяснил тебе, какую выгоду…

— Объяснил! — с недопустимой бесцеремонностью перебил родителя Йорген. — Но я не ищу выгоды от женщин! Богатства и титулы должны быть добыты в бою, а не за свадебным столом! Я так считаю, отец, и никто меня в том не разубедит.

На самом деле он так не считал и вообще никогда прежде на эту тему не думал, она была ему неинтересна. Просто он знал, на каком языке нужно говорить с отцом, чтобы быть если не понятым, то по крайней мере услышанным. Тактику он выбрал верную, ландлагенару Рюдигеру, привычному к баталиям ратным, но отнюдь не словесным, стало нечем крыть. От обвинений он перешел к уговорам. Принялся расписывать достоинства невесты, всячески восхваляя ее скромность, домовитость, трудолюбие и доброе сердце, но почему-то избегая упоминаний о красоте, юности и уме. «Она станет прекрасной матерью твоих детей!» — было главной темой его прочувствованной речи.

— Ах, отец, — ответил на это Йорген с фальшивым сожалением в голосе, — увы, именно это добродетельное свойство невесты заботит меня менее всего. Как ни прискорбно, но детей у меня не будет никогда!

— Это еще почему?! — опешил ландлагенар Норвальд. — Вроде дурными болезнями ты не страдал… Или?!!

— Разумеется нет! — Йорген с негодованием отверг невысказанное предположение. — При чем тут болезни и всякая гадость?! Хорошим отцам вообще не должны приходить в голову подобные мысли о собственных сыновьях! Тут вопрос чисто природный!

— Если хочешь, чтобы тебя понимали, объясни толком, — потребовал встревоженный Рюдигер. На нервной почве он даже не упомянул о том, что хорошие сыновья не должны указывать отцам, как им поступать.

— Объясню на примере скотины. Возьмем коня и ослицу. От их брака получится мул — крепкое, здоровое животное. Но само оно наследников иметь не будет, так?

Отец молча кивнул, поскольку утверждение было вполне справедливым.

— Равно как и лошак, сын кобылицы и осла, — продолжал развивать свою мысль Йорген, радуясь в душе, что Дитмар его не слышит — замучил бы потом насмешками. — А все почему? Потому что рождены они от тварей разной природы и в жилах их течет смешанная кровь! Теперь возьмем меня. Я — сын человека и женщины из народа нифлунгов. И кровь моя ничем не лучше… гм… короче, тоже смешанная. Вот почему счастья отцовства мне не познать никогда! Так вправе ли я обрекать бедную женщину на бесплодный брак?!

Йорген нес несусветную чепуху и сам это прекрасно знал. Должно быть, магия была тому причиной, но закон природы, никогда не делающий исключения для животных, в отношении существ разумных не был так строг и неукоснителен. Потомки смешанных пар благополучно заключали собственные браки и на отсутствие наследников не жаловались, история знала тому множество примеров. Достаточно сказать, что в королевском роду время от времени появлялись дети, гораздо больше похожие на светлых альвов, нежели на людей. Однако не искушенному в науках отцу Йорген сумел-таки заморочить голову.

— Раз так, — с таким презрением вымолвил ландлагенар, будто не он лично, а кто-то другой был виновником мнимой «ущербности» сына, — раз не родятся те, кому ты смог бы передать наследство, то и тебе самому оно не нужно! Ты можешь продолжать носить имя фон Раух, коего, впрочем, недостоин, но причитающиеся тебе земли отныне отходят моему младшему сыну Фруте!

На это Йорген собрался было заметить, что бедный Фруте находится в положении ничуть не лучшем, являясь сыном человека и альвы, но вовремя опомнился. Не хватало еще подвести ни в чем не повинного младшего брата! Самого Йоргена ландлагенар Рюдигер оставлял без наследства с завидной регулярностью, уж никак не реже двух раз в год, он давно к этому привык. Но юному, притом излишне чувствительному мальчику такое решение отца могло нанести серьезную душевную рану.

«Впредь надо быть осторожнее в разговорах с папашей, — сказал себе ланцтрегер, когда разгневанный родитель покинул его жилище, громко хлопнув дверью. — Я дурной, непочтительный сын, ничего с этим не поделаешь. Но, видят Девы Небесные, оказаться плохим братом я не хочу».

Хоть и не желал он себе в этом признаваться, ссора с отцом его огорчила. Вдруг эта их встреча окажется последней и возможности для примирения больше не будет? Впереди лежал дальний, опасный путь — ему бы испросить родительского благословения, забыть давние глупые обиды, расстаться по-доброму…

— Так что же ты не побежишь за ним, пока недалеко ушел?! — вскричал Кальпурций, немало взволнованный бурной семейной сценой, невольным свидетелем которой оказался. Комнату он покинул, но податься ему было некуда, так и стоял у полуоткрытой двери, слышал весь разговор дословно. — Ты еще успеешь его догнать и вымолить прощение! Расскажи ему, какая миссия нам предстоит, и я уверен…

Откуда ему, воспитанному в патриархальной строгости, было знать, что Йорген чувствует себя немного расстроенным, но отнюдь не виноватым и прощения вовсе не ищет? И степень вспыльчивости характера ландлагенара Рюдигера ему тоже была неизвестна.

— Если я побегу и расскажу, боюсь, без кровопролития не обойдется. И миссия наша окончится, не начавшись. — Это было сказано так мрачно, что Кальпурций поневоле поверил.

Ссорой с отцом неурядицы не закончились, а может, именно ею были они вызваны. Родительское благословение — не та вещь, которой можно легко пренебрегать перед опасным походом, считал Кальпурций.

Йорген был настроен более легкомысленно.

— Я смотрю, тебе они много помогли, благословения эти! Чудом жив остался!

— Но остался все-таки! Один из двадцати!

— Ладно, — примиряюще сказал Йорген. — Все равно нам сперва возвращаться в твою Аквинару. Попросишь отца, пусть тебя еще раз благословит.

Любому, кто знаком с географией, эти его слова о возвращении в силонийскую столицу показались бы весьма странными. Уж точно не через нее лежит путь в земли Востока! Зачем же делать такой крюк? Ответ был прост: карта. Отправляясь в поход, Кальпурций, к счастью, не решился везти с собой волшебную книгу, зато оба рисунка скопировал подробно и тщательно, ведь именно они должны были указать дорогу к таинственной пещере. Но рабу не положено иметь личных вещей. Даже исподнее отобрали, швырнув взамен дырявый мешок. Карты были утрачены безвозвратно, а без них предприятие теряло всякий смысл. Выход оставался один: новые добывать… Начинать поход с возвращения — это ли не дурная примета? Хорошо, что Йорген фон Раух не боялся примет…

Аудиенции у молодого короля Видара он дожидался пять дней. Быстрее было бы пойти на очередной бал и там кулуарно испросить временной отставки. Дитмар на его месте сделал бы именно так. Йорген не стал искать легкого пути, но не потому, что долготерпение было его коньком. Просто он выбрал для себя меньшее из зол. Большим он счел танцы и любвеобильную принцессу Фриду. В конце концов, если род людской мирился с пришествием Тьмы десять лет, значит, несколько лишних дней точно подождет, сказал он себе и запасся терпением.

…Не зря слыл Мудрейшим король Хаген III. Это был хитроумный политик, отважный воин, опытный полководец и прагматичный государственный муж. В годы его правления Эренмаркское королевство достигло пика своего расцвета, народ был облагодетельствован множеством новых полезных законов, войско усилено вдвое против прежнего. И если бы не Тьма, на борьбу с которой приходилось тратить столько сил, то вдвое были бы расширены и границы его владений, в этом не сомневался никто, включая тех соседей, за счет которых это расширение предполагалось. Но теперь не о том.

Денно и нощно заботясь о благе королевства, в одном лишь вопросе Хаген Мудрейший не проявил должной дальновидности: не смог подготовить себе достойного преемника. Пока монарх нес на своих мощных плечах груз государственных забот, воспитанием его младшего сына занимались дамы. И в деле этом они весьма преуспели. Когда спохватился Мудрейший и увидел, во что превращен ребенок их стараниями, было уже поздно.

На самом деле принц Видар вообще не должен был стать королем. По праву старшинства престол наследовал его брат Сигурд. Но его, в отличие от младшего брата, готовили к этой миссии столь усердно, что несчастный умер восемнадцати лет от роду от страшной раны в живот, полученной при осаде пиратской крепости на острове Ноккру. Отец-король ненамного пережил своего старшего сына, моровая язва скосила его в походе на север. И бразды правления принял в свои слабые руки король Видар.

Это был милый молодой человек, немного женоподобный внешне, с чувствительной душой и легкомысленным нравом. Монарших амбиций он не имел вовсе — так уж его воспитали. Власть интересовала его лишь постольку, поскольку давала возможность жить в собственное удовольствие, никакими трудами и заботами себя не обременяя. Благо рядом имелось множество людей, верных памяти его отца и готовых принять их, заботы эти, на свои плечи.

Нет, не следует думать, что молодой король был совсем уж глуп и не понимал своего положения. Время от времени, чаще всего по четвергам, он честно старался вникать в государственные дела: выслушивал доклады, подписывал указы (увы, не всегда их читая), принимал просителей и все такое. Но Девы Небесные, как же это было скучно! Неудивительно, что на следующий день ему вновь хотелось танцев, турниров или охоты…

Имелась у короля Видара нежно любимая жена, ее величество королева Гильда. Это было существо столь миниатюрное и бестелесное, что злые языки поговаривали: брачный союз с лонарийской принцессой заключен напрасно, наследника она родить не сможет. Но короля и это не беспокоило. «Уж что-что, а королевский престол никогда пустым не останется, найдутся желающие!» — посмеивался он, потому что красавицу-жену ценил во сто крат больше того престола. Гильда платила мужу восторженной преданностью, разделяла все его мысли, чаяния и интересы. Влюбленные супруги старались не разлучаться ни на минуту, без сомнения, это был счастливейший в мире брак…

И вот, дождавшись четверга, ланцтрегер фон Раух предстал пред очи королевской четы. Слабая надежда на то, что король примет его один на один и удосужится выслушать как следует, не оправдалась.

Надо заметить, король с королевой всегда относились к Йоргену с благоволением. Но не потому, что был он опытным воином, хорошим командиром и именно его стараниями, не раз и не два оплаченными кровью, столица могла спать спокойно по ночам. Конечно, этих заслуг они у него не отнимали, просто их приоритеты лежали в иной сфере. Они в первую очередь ценили красоту во всем: в вещах, в лошадях и в людях в том числе, а начальник Ночной стражи был, без сомнения, весьма и весьма привлекательным молодым человеком, несмотря на некоторое своеобразие внешности. Уж на что слыл красавцем его старший брат, лагенар Дитмар фон Раух, многие дамы находили, что Йорген интереснее. И если бы не был он немного диковат, если бы, последовав примеру брата, занял место при дворе, то очень, очень неплохо вписался бы в состав свиты… ну, к примеру, между ландлагенарами фон Фохтом и фон Горнатом. Может, оно и не по чину, зато по росту и стати…

В общем, пока король Видар мысленно прикидывал, куда было бы удачнее Йоргена пристроить, чтобы лучше смотрелся, пропустил мимо ушей все, что тот успел сказать. К счастью, рядом была верная Гильда, ловившая каждый взгляд, жест и вздох любимого супруга. Она и повела беседу. Если бы в свое время так поступила королева-мать, это наверняка вызвало бы неудовольствие короля Хагена. Короля Видара инициатива жены всегда лишь умиляла.

— Ах, милый ланцтрегер, до нас дошли ужасные вести! — прощебетала Гильда, тоже невпопад, но с искренней тревогой в голосе. — Правда ли, что вас на днях покусал носферат?

— Шторб, ваше величество! — Йорген предпочитал называть вещи своими именами.

— Как?! — Тревога переросла в ужас. — Неужели ШТОРБ?!

— Именно, ваше величество! К счастью, опасность давно миновала, перевоплощение мне уже не грозит.

— Слава Девам Небесным! — от души выдохнула королева.

Конечно, от Йоргена не укрылось, что больше ее напугала не сама угроза перевоплощения, а то, что в шторба. Хотя…

Ее величество вскинула на ланцтрегера свои огромные, синие, по-детски наивные глаза. Спросила с надеждой:

— Но если бы случилось худшее… Ведь вы все равно сделались бы носфератом, а не шторбом? Благородная кровь…

Она умолкла, не сумев выразить мысль, слишком плохо разбиралась в вопросе. Но Йорген ее понял.

— Боюсь, ваше величество, тут дело не в крови, а исключительно в слюне. Кусал шторб, и стал бы я шторбом, а не носфератом.

— Какая жалость! — подал голос его величество. Ему на миг представилось, какой изысканно-очаровательный носферат получился бы из начальника столичного гарнизона Ночной стражи.

Супруга и упомянутый начальник воззрились на него не без удивления. Молодой король смутился.

— Я имел в виду, какой ужас, если бы это случилось! Горькую утрату понесло бы наше королевство в вашем лице, мой дорогой ланцтрегер! — Он не лукавил, он действительно так считал. — Вы вправе требовать любой награды! Просите же, просите, я готов сделать для вас что угодно!

Тут настал черед Йоргена смущаться, таким дурацким было его положение. Ведь он уже успел высказать просьбу о временной отставке и теперь не знал, как надо себя вести: снова ее повторить, типа для тугодумов, или еще что-то придумать в дополнение?

Выручила королева.

— Ах, любезный супруг мой, — заметила она, — мне думается, после тех потрясений, что выпали на долю бедного ланцтрегера, первое, в чем он нуждается, это хороший отдых. И если бы вы сегодня издали указ о его отпуске, он уже завтра мог бы отправляться в путь…

— Отпуск? В путь? — поразился Видар, заставив Йоргена окончательно усомниться в умственных способностях своего короля. — Далеко ли?!

Королева не дала ланцтрегеру и рта раскрыть.

— Ну разумеется, в просвещенную Силонию! Где же еще в наше трудное время можно поправить пошатнувшееся от ран здоровье! — Так она истолковала для себя просьбу Йоргена, который, чтобы не вдаваться в опасные подробности, цель отъезда не называл, только место назначения.

Просьба была законной и обоснованной, король Видар видел лишь одну причину для отказа.

— Но кто же заменит вас в должности, ланцтрегер?! Теперь, когда ночные твари стали опасны как никогда…

— Мы попросим лагенара Дитмара! — просияла Гильда, радуясь собственной находчивости. — Разве он откажет брату?

Йорген горько вздохнул. Отказать он, конечно, не откажет, особенно если просьба будет исходить от короля и расцениваться как приказ. Но и спасибо тоже не скажет, потому что по ночам любит спать, в крайнем случае танцевать, но уж никак не проверять посты и истреблять шторбов с вервольфами. И вообще, предстоящего объяснения с братом Йорген побаивался — как-то он воспримет их с Кальпурцием идею? Может одобрить, ведь благородное, достойное это дело — борьба с неведомым Злом. Но может и по шее дать, решив, что они неоправданно много на себя берут… И будет, пожалуй, прав…

Дитмар и сам не знал, как надо поступить. Доводы брата казались убедительными: и появление на его жизненном пути силонийца Кальпурция выглядело неслучайным, и волшебные книги людям просто так в руки не даются, и с Тьмой надо было что-то решать — в конце концов, сколько может длиться это безумное ночное противостояние мертвого и живого? И если должен кто-то из смертных свершить великий подвиг, чтобы его остановить, то почему бы этим «кем-то» не оказаться Йоргену? Воин он прекрасный, с этим никто не поспорит. К авантюрным предприятиям, сопряженным с опасностью для жизни, склонен с детства. Кроме того, обладает некоторыми свойствами, весьма полезными в боевой обстановке, но так редко присущими чистокровным людям, что он предпочитает о них помалкивать…

В общем, все бы хорошо, кроме одного. Слишком часто великие подвиги оканчиваются гибелью героя. Одиночный поход в земли Тьмы (Кальпурция Тиилла Дитмар не без основания в расчет не принимал) — это же сущее самоубийство! Так он Йоргену и сказал, понимая прекрасно, что слова эти уже ничего не изменят, решение принято.

— Да ладно, все мы под Небом ходим, — легкомысленно отмахнулся братец. — Меня и здесь могут в любой день на улице загрызть, какая разница? Ты, главное, сам осторожнее будь, к гифтам с хвоста не подходи…

— Ну поучи еще меня, как с гифтами обращаться! — сердито перебил старший брат, чей жизненный опыт придворными забавами отнюдь не ограничивался и боевая выучка была ничуть не хуже, чем у младшего. — Знаешь что, я лучше с вами пойду! Мне так спокойнее будет.

— Эх, вот придумал! — надулся Йорген по старой детской привычке: так всегда бывало, когда ему казалось, будто старший брат ему не доверяет, считает маленьким. — А здесь меня кто заменит, по-твоему? Его величество король Видар ясно сказал: отпустит, если ты примешь командование гарнизоном. Иначе никакой отставки!

— Его величество король Видар — и ясно сказал? — усомнился Дитмар, не опасаясь даже, что его услышат посторонние — разговор происходил в коридоре дворца, и Йорген нарочно подловил брата именно там, справедливо полагая, что на людях он будет тише орать и уж точно не захочет драться.

— Во всяком случае, я понял его именно так, — слукавить Йорген не решился. — Если умеешь объясняться с его величеством — уточни сам. Мне ход его высочайшей мысли постичь в полной мере не дано.

— Боюсь, в этом ты не одинок, — пробормотал старший брат. — Ладно, делай что должно, и будь что будет… И постарайся, во имя Дев Небесных, вести себя благоразумно! Без обычных твоих глупостей…

Что именно он понимал под «глупостями», уточнять пока не станем, может, потом к слову придется. Заметим, однако, что творили они их всякий раз вместе, так что Дитмар знал, о чем говорил.

Но у Йоргена нашлось, чем порадовать родича напоследок!

— Не тревожься, брат. Зачем, по-твоему, я купил себе раба из просвещенной Силонии? Он станет на меня благотворно влиять.

Глава 8,

в которой Кальпурций Тиилл жестоко страдает на лошадиной почве, а Йорген фон Раух связывается с неведомым древним колдовством

Скребницей чистил он коня,
А сам ворчал, сердясь не в меру…

А. С. Пушкин

Дорога от королевского дворца до гвардейских казарм была совсем недлинная — площадь пересечь. Но Йорген пошел дальним кружным путем, через жилые кварталы старого города. Захотелось побыть наедине, в последнее время ему это редко удавалось.

Время близилось к закату, но до темноты оставалось еще долго, и погода для северной весны была вполне приличной. Ветер дул без обычной ярости, с ног не валил. Солнце не слепило глаза косыми рыжими лучами, пробившимися через прорехи в клубах жутковатых свинцовых туч, а нежно и ровно просвечивало сквозь сплошную жемчужно-серую пелену. Тепла большого не было, но и промозглого холода тоже — отчего бы не прогуляться?

Это оказалось даже интересно. Он почти забыл, как выглядит город днем. Улицы казались шире и шикарнее, переулки — грязнее и беднее. Самые опасные из подворотен, те, мимо которых обычно проходишь, сжимая рукоять меча, выглядели мирно и скучно, и тянуло из них не свежей кровью и не могильным тленом, а кошачьей мочой, луковой похлебкой и жареным мясом с чесноком.

Народу по улицам бродило необыкновенно много — по крайней мере, так казалось Йоргену, привыкшему к ночному безлюдью. Кованые ставни нижних этажей еще не были заперты на засовы, и в окнах побогаче, тех, что не слюдой закрыты, а настоящим стеклом, видны были кружевные занавески и горшки с красными цветами — красиво! Возле пивной, не той, куда они со старшим разводящим иногда заскакивали после дежурства, а совсем плохонькой и грязной, возле сапожных мастерских расположенной, валялся пьяный. Руки раскинуты, башка в луже. Если не успеют подобрать родичи или сердобольные прохожие — пойдет ночным тварям на прокорм… Брезгливо переступив через ноги лежащего, Йорген заглянул в пивную, рявкнул страшным командным голосом, чтобы сразу понятно было, кто в этом городе главный: «Что за беспорядок у дверей?! Убрать немедленно!» Хозяин, что-то панически пискнув, кинулся исполнять. Успевшее обмочиться тело затащили в прилепленный с торца дома угольный сарай. Важный господин удовлетворенно кивнул и пошел себе дальше. Перепуганный насмерть хозяин остался вытирать холодный пот со лба.

…Сгорбленная, нечесаная старушонка из кочевого народа зегойн сидела на камне у мостка через сточную канаву, сонно клевала носом. Увидев Йоргена, оживилась:

— А не пожалей медную крону, добрый господин, всю правду тебе скажу, не обману!

Кроны ланцтрегеру жалко не было. По особому указу ее величества он только что получил из королевской казны целый мешочек золота — на дальнюю дорогу. Обещанная «правда» его не интересовала, не верил он уличным гадалкам, врали они. Настоящим предсказательницам нет нужды ловить клиентов у сточных канав, те сами приходят к ним в дом с поклоном и расплачиваются уж никак не медью. Жалко стало старушку — сидит мерзнет, хочет крепкого темного пива, хочет луковой похлебки с куском сухого хлеба, который ей уже не по зубам, но она размочит его в миске и будет хлебать горячее…

Йорген тряхнул головой, отгоняя чужие мысли. Иногда, очень редко и внезапно, случалось с ним такое. Кровь нифлунгов давала о себе знать. И если он смог проникнуть в разум этой женщины — значит, как прорицательница она не безнадежна, в самом деле имеет связь с тайными силами… Погадать, что ли? Любопытно…

— Держи, бабушка! — Он подал ей медяк.

Она потянулась жадно, прикоснулась холодными желтыми пальцами к его ладони — и вдруг отпрянула. Монета с легким звоном упала на камни мостовой.

— Прочь! — Старая женщина махала руками в таком ужасе, будто не начальник Ночной стражи перед ней стоял и даже не изысканно-очаровательный носферат, а самый настоящий шторб из сырой земляной могилы. — Уйди прочь! Уж я вижу, кто ты есть! Ты темная тварь, тебе не место среди людей! Ступай к себе во Тьму!

Йоргену стало забавно. Может, недавний укус почуяла зегойна, может, чужую кровь… Но это еще не повод лишать ее вожделенного ужина.

— Уйду, уйду, бабулечка, не кричи! Ты деньги-то возьми! Не лишние! — Он поднял монету.

— Не надо мне твоих денег! — упрямилась старая. — Черные они!

— Да нормальные деньги, честно! — заверил Йорген. — Не я же их чеканил! Мне их из казны выдали.

Этот довод гадалку почему-то убедил.

— И то верно, — кивнула она. — Давай! — спрятала монету в складках обширнейшей и грязнейшей юбки и поведала доверительно: — Деньги, сынок, они из рук в руки ходят, не задерживаются, к ним никакая Тьма не липнет.

— Правильно, бабушка! — от души согласился ланцтрегер. — Никак не задерживаются, просто беда!

…Прогулка, длившаяся почти полтора часа, пошла Йоргену на пользу, он смог наконец разобраться в собственных чувствах и понял, что именно подспудно угнетало его в последние дни. Вернувшись в казарму, он прямо с порога, вместо приветствия, огорошил Кальпурция вопросом:

— У тебя деньги есть?!

— А сам ты как думаешь? — поджал губы силониец.

Тема была ему неприятна. Единственной, если так можно выразиться, «собственностью» его был рабский ошейник, колодки и мешок с прорезями для рук и головы. Даже та одежда, что он теперь носил, принадлежала Йоргену: старые штаны, старая рубашка с дыркой на кружевном вороте и новая богатая куртка, купленная недавно по настоянию Дитмара, чтобы являться ко двору «в подобающем виде». Стоила она немало — четверть самого Кальпурция, но сидела на нем кургузо, сразу становилось понятно, что с чужого плеча одет: при почти одинаковом росте Йорген был от природы субтильнее своего раба, хоть и отощавшего, но широкого в кости.

— Да я не про то! — возразил ланцтрегер с досадой. — У тебя дома, в Силонии, найдутся деньги?

— Мой отец, — без похвальбы, но с большим достоинством ответил молодой Тиилл, — является третьим лицом в государстве после самого императора и главного понтифика! Так что семейство наше не бедствует, если ты это имеешь в виду.

Йорген на миг задумался, потом сообщил:

— Те разбойники, что взяли тебя в плен, были сущие глупцы. На их месте я не стал бы продавать тебя работорговцам, а потребовал бы у твоей семьи выкуп. Можно было бы выручить гораздо больше…

Тут лицо Кальпурция совсем помрачнело и вытянулось.

Йорген опомнился:

— Ох, извини, я не о том! Понимаешь, мы ведь такое дело вместе задумали… Мы теперь, можно сказать, товарищи по оружию… Короче, мне не нравится, что ты мой раб. Вот! — Он умолк, ему почему-то было неловко.

— Знаешь, я тоже от своего положения не в восторге, — кивнул Кальпурций. — И что ты предлагаешь? Вернуть меня семье за выкуп?

— Нет. — Ланцтрегер не заметил сарказма в его словах. — Давай будем считать, как будто ты занял у меня деньги в долг, чтобы выкупиться из рабства. А когда доберемся до Аквинары, вернешь мне двадцать крон серебром. Согласен?

— Да хоть сорок золотом!!! — вскричал обрадованный Кальпурций Тиилл.

— Не надо, — отказался Йорген решительно. — Я же не ростовщик Циффер, чтобы драть грабительский процент с займа! — сказал так и поморщился, с упомянутым господином у него были связаны не самые приятные из воспоминаний. — Я лучше пойду меч тебе со склада принесу![7]

…Самый быстрый и безопасный путь из Эренмаркской столицы в Аквинару проходил морем. Этот факт был настолько очевидным и общеизвестным, что у Йоргена даже сомнений не возникало: именно им они и воспользуются. Он и в порт успел заскочить сразу после ночного дозора — справиться, будут ли в ближайшие дни попутные суда до Силонии. Таковых оказалось целых пять, на выбор — четыре торговых, под флагами Шнитта, Гизельгеры и самой Силонии, и одно военное, эренмаркское. Оно выходило в море позже всех, зато не требовалось платить за место. Такую важную персону, как его милость ланцтрегер Эрцхольм, капитан был рад принять на борт в качестве гостя и даже маршрут ради него обещал изменить, если вдруг возникнет нужда.

Нужды не возникло. Следовать морем Кальпурций Тиилл отказался категорически. Только по суше! «Почему?» — изумился Йорген, осложнения такого рода он уж никак не мог предвидеть. Оказалось, будущий спутник его был настолько подвержен морской болезни, что в штормовую погоду избегал выглядывать в окна родного дворца — из них открывался прекрасный вид на дали морские.

— Но как же? — не мог поверить Йорген. — Ведь про вас, силонийцев, говорят, что вы рождены из пены морской… Слушай, а ты не пробовал потерпеть как-нибудь? День-другой, а там привык бы…

Тут Кальпурций не смог удержаться от горестного вздоха:

— Пробовал, конечно! Думаешь, ты один такой догадливый?

— И что? — В голосе ланцтрегера было столько чистого детского любопытства, что Кальпурций, прежде предпочитавший об этом помалкивать, вдруг ответил без утайки:

— Потом, чтобы вернуть меня к жизни, пришлось приглашать трех лучших лекарей империи, и, по их словам, задача эта оказалась не из легких!

Йорген даже не нашелся, что на это сказать, только посмотрел сочувственно.

— Что ж, значит, посплю часок, и пойдем выбирать лошадей, — решил он.

…Выбрали, ничего не скажешь! Еще никогда в жизни гордый отпрыск имперского судии не сиживал верхом на скотинке столь неказистой! У него, привыкшего к великолепным гартским скакунам — длинноногим, с изящной сухой головой, с лебединым изгибом шеи, — язык не поворачивался назвать это приземистое, широколобое и мохнатое животное фельзендальской породы конем! И ладно других бы на торгу не было, или денег не хватало, или другая какая объективная причина нашлась. Так нет! Выбор был на любой вкус, от вальдбундского тяжеловоза до апприйского рысака; на бедность Йоргену фон Рауху жаловаться не приходилось — золото позвякивало в его кошеле, и в скупости его прежде нельзя было упрекнуть. Но увидел фельзендальцев и вцепился как в родных: «Вот то, что нам нужно! Вот повезло!»

Напрасно взывал бедный Кальпурций, молил:

— Опомнись! Ведь мы с тобой не безродные кнехты[8], нам не землю пахать! Что это за убожество! Ни стати, ни красоты!

Жестокосердный северянин только усмехнулся в ответ:

— А ты перед кем красоваться собрался? Перед гизельгерскими конокрадами или ифийскими разбойниками? Возьмем гарта или апприйца — всю дорогу покоя знать не будем. А на этих, — он похлопал ладонью по шерстистому крупу, — никто не позарится! Разве не удача?

— Да как я на этой… этом… — силониец не нашел подходящего приличного сравнения, а слов непристойных не употреблял принципиально, считал их уделом простонародья, — в Аквинаре покажусь?! Посмешище! Лучше уж вовсе пешком!

Ланцтрегер фон Раух умел найти выход из сложного положения. Вот доберутся до силонийской границы, обещал он, и сразу лошадей поменяют по личному выбору Кальпурция! А пока и эти сойдут. Выносливые, резвые в меру… Чего еще желать? В общем, купили двух мышастых с ремнями по хребту — настоящие дикие звери! Только что не рычат!

…Хотели выезжать наутро, уже и тюки дорожные собрали, и отправили к Дитмару рассыльного — предупредить, чтобы заступал в ночь. И тут с запада пришла буря. Самая обычная весенняя буря, такие бывают каждый год, и напугать они могут разве что уроженцев внутренних земель, никогда прежде на море не бывавших. Но и в дорогу в такую погоду не выйдешь — ревет близкое море, волны хлещут на берег, смешиваясь в воздухе с дождевыми струями, ветер рвет черепицу с крыш… Не только люди — твари ночные на улицу носа не кажут, можно даже дозоры не выставлять.

Кальпурций втайне был даже рад непогоде. От вынужденного безделья он не страдал, лежал себе у камина, проглатывал книги одну за другой. Йорген, напротив, изводился нетерпением, бесцельно рыскал по комнате, бранил «окаянную стихию» и каждые десять минут выглядывал в окно — не прекратился ли дождь? Наконец Кальпурцию его мелькание надоело.

— Хватит маячить, от тебя уже в глазах рябит! — буркнул он. — Непогода пришла надолго. Займись чем-нибудь. Есть у тебя дело?

Дело у Йоргена, конечно, имелось. И сделать его он должен был еще месяц назад — провести большую ревизию гарнизонного имущества. Но так не хотелось! Он все тянул и тянул время, и махтлагенар Вальгунт фон Оттер уже трижды вызывал его с докладом, приходилось отговариваться сложной обстановкой в городе. «Будь моя воля, ланцтрегер, вы бы уже давно ходили по улицам простым патрульным!» — сердился командующий, но поделать ничего не мог. Ввиду особой значимости личный состав гарнизона Ночной стражи уже год как был переведен в непосредственное подчинение его величеству, а обращаться с жалобами махтлагенар не любил, только это Йоргена и спасало.

— Вот видишь! — сказал Кальпурций Тиилл, выслушав страдания ланцтрегера. — Это сами Небеса указуют нам, что нельзя начинать новое дело, не закончив старого! Или ты хочешь свалить все на брата, который и без того излишне добр к тебе?! Стыдись!

Йорген устыдился, но все же счел нужным уточнить:

— А почему «излишне»?

— Потому что вы, младшие братья, всегда злоупотребляете долготерпением старших! — последовал выстраданный на личном опыте ответ.

…Трудно сказать, почему это рутинное мероприятие вызывало у ланцтрегера столь острую неприязнь. По большому счету ему самому ничего особенного делать не надо было — лишь отдать приказ каптенармусам и дождаться их донесений. Ну, может быть, для порядка проверить две-три описи лично… А вот не лежала душа! Если бы не укоризненные речи Тиилла, так и не смог бы себя заставить.

— Вот укупил на свою голову, — ворчал Йорген, пробегая глазами список за списком. — Вот не жилось мне спокойно… Так, матрасов соломенных новых триста штук… Триста! С ума сойти! К чему нам столько? Мышей разводить! Хотя… — Ему вдруг пришло в голову, что было бы совсем неплохо пойти на склад и на этих огромных матрасных кучах попрыгать — здорово, наверное, пружинят. Но потом сообразил, что на складе хранятся пустые чехлы, а соломой их набивают уже перед употреблением. Отшвырнул лист, взял другой. — Так, ладно… Кольев осиновых пятьсот… еще надо закупить… наконечников серебряных… — Он снова задумался. По-хорошему следовало бы пойти и наконечники все пересчитать, потому что серебро — это вам не солома, не осина, тут для хищений почва благодатная. Но восемьсот штук! — Короче, идем дальше… мечи… копья простые… молоты боевые… гвизармы — много… Чего?!! Привести сюда Гуса!

Привели из цейхгауза каптенармуса Гуса, толстого, сонного.

— Это что?! — Йорген с возмущением сунул опись ему под нос.

— А что? — вяло удивился тот. — Все как есть посчитано!

— Посчитано?! «Гвизармы — много»?!

— Ах это… Ну, ваша милость, ну попадали они, крючьями сцепились. Я пока растаскивать стал — уже за донесением пришли. Ну я и поспешил, думал, вы пропустите опять…

— Опять?! Это когда я что пропускал?!

— Ну как же? Было дело… тот раз… — забормотал, смутившись, Гус, сообразил, что сам себя выдал.

— Гвизармы растащить и пересчитать! — ледяным голосом приказал ланцтрегер. — Пшел вон!

А про себя подумал: «Вот баран! Я бы на его месте написал бы число наобум, тогда точно не заметил бы никто. Пожалуй, все остальные именно так и делают! Не пересчитывают же каждый раз заново!» Так уж устроен был ланцтрегер фон Раух, что всяческая бухгалтерия рождала непреодолимое отвращение в его душе.

И все-таки чувство долга заставило Йоргена справиться с ленью и спуститься в цейхгауз.

Это было мрачное полуподвальное помещение, но идеально сухое. Его переоборудовали во времена правления Хагена Мудрейшего и нарочно приглашали архитектора из Силонии, чтобы тот проложил систему вытяжек. С задачей силониец справился безукоризненно, железному оружию не угрожала ржа. К великой досаде Йоргена. Лучше бы все оно рассыпалось в прах, может, тогда казна расстаралась бы наконец заменить его на более действенное серебряное.

Йорген надеялся застать бездельничающего Гуса врасплох, но не учел подвальной акустики. Шаги его разнеслись по коридору далеко и гулко, и к тому моменту, когда он лязгнул дверью цейхгауза, каптенармус уже копошился возле стояков с видом серьезным до скорби. За ухом у него торчало гусиное перо, с плохо очиненного кончика капали чернила на каменный пол.

— Показывай хозяйство, — велел Йорген, ему было скучно. Тысячу раз он сюда спускался, где что лежит, знал не хуже самого Гуса, поэтому первым делом направился к ящикам с серебряными наконечниками. — Ну что, будем пересчитывать?

Пухлая физиономия арсенального заметно позеленела, мелко задрожали пальцы. И Йоргену вдруг стало его жаль. Зачем губить напоследок чью-то жизнь? Зачем оставлять о себе недобрую память?

— Скажи честно, сколько не хватает? — спросил он. — Тогда не стану считать.

— Десяток, ваша светлость! — выпалил Гус, глядя в лицо командира честными круглыми глазами.

«Значит, не меньше трех», — понял Йорген.

— Возместишь все. Старший разводящий Кнут проверит, я предупрежу.

— Будет сделано!!! — лихо и счастливо отчеканил Гус.

Продолжать проверку дальше не было смысла. Йорген прошелся вдоль стен, ведя пальцем по древкам копий. Одно оказалось негодным — занозу посадил, велел изъять. Достал железный меч, оглядел — не ржавый ли? Увы, нет. Смоленые факелы (с такими выходят на гифту) понюхал, просто так, для важности: вроде бы такой он знаток, что качество пропитки умеет определять по запаху. Заглянул по темным углам, сам не зная зачем.

В одном из них эта штука и стояла.

— А это у тебя что такое?!

— Не могу знать, ваша милость! — доложил арсенальный радостно, на этот раз он никакой вины за собой не чувствовал. — Всегда тут стоит! Еще тогда поставлена, когда в наших казематах темными делами занимались, — и добавил, таинственно понизив голос: — Для колдовства вещь!

…Это было при короле Густаве, за много лет до прихода Тьмы. Тогда и в Ночной страже еще не возникало нужды, и на колдовство люди смотрели иначе. Королевская гвардия занималась парадами и маршами, сторожа с колотушками сидели в особых будочках без дверей. А то здание, где теперь размещался гарнизон фон Рауха, принадлежало Академии наук и искусств, упраздненной Хагеном Мудрейшим за ненадобностью и опасностью в год первой атаки Тьмы.

Трудно судить, возможно, в те времена эта мера была действительно оправданной? Возможно, академики своими научными опытами в самом деле могли нанести урон обороноспособности королевства, вольно или невольно приоткрыв ворота Тьме? Ведь не только математике, гармонии и философии были их изыскания посвящены! В вечном полумраке подвальных этажей, подальше от людских глаз, творилась наука иного, тайного рода — на грани законного и запретного, на рубеже Добра и Зла… И так уж устроены люди по природе своей, что, если они видят пред собой границу, им хочется непременно через нее переступить, и собственное любопытство либо амбиции оказываются для них важнее вероятных последствий этого шага…

Подобным образом, вслед за мудрейшим своим королем, рассуждали многие из подданных Эренмаркского королевства. Но только не ланцтрегер Йорген фон Раух, перенявший у светлой альвы глубокое уважение к наукам и искусствам, а у оруженосца Бирке — манеру выражаться. И если ему случалось выказывать свое отношение к роспуску академии, он делал это в форме столь… гм… резкой и несвойственной благородному сословию, что у слушателей малознакомых мог бы возникнуть законный вопрос: неужели этот неотесанный молодой человек способен интересоваться еще чем-то, кроме пивной и казармы?! Но сами понимаете, с людьми малознакомыми он в подобные разговоры не вступал вовсе.

…В отличие от большинства сверстников, выросших в военное время, колдовство Йоргена не пугало, и Дев Небесных он не опасался прогневить прикосновением к запретному. Вот почему, вместо того чтобы отшатнуться и уйти от греха подальше, он храбро… нет, скорее, беспечно взял загадочную вещь в руки и внимательно рассмотрел. Тому, что на его прикосновение предмет отреагировал короткой световой вспышкой, он особого значения не придал, решил, так и должно быть.

Жезл — пожалуй, именно это определение подходило предмету больше всего. Короткое, в полтора элля[9], толстое древко из непонятного материала — дерево не дерево, кость не кость — было испещрено письменами и символами, такими мелкими, что глазом в полумраке цейхгауза не разглядеть. С одной стороны оно оканчивалось угрожающим шипом, серебряным, судя по характерному цвету и блеску металла. Другой наконечник представлял собой что-то вроде стилизованного изображения хищной когтистой лапы с пятью равновеликими тонкими пальцами, обнимающими небольшую — размером с неспелое яблочко — тускло мерцающую сферу. Из какого вещества была выполнена она, тоже осталось невыясненным. Как ни велик был соблазн потыкать ее, просунув палец между серебристых когтей, делать такую глупость Йорген все же не стал, поостерегся. Потому что даже самому далекому от тайных знаний человеку с первого взгляда становилось ясно: именно в этом шарике сосредоточено самое настоящее колдовство! Достаточно сказать, что он не был прочно зажат в когтях — они лишь создавали подобие решетки или клетки, внутри которой он висел свободно, не касаясь «прутьев» своей поверхностью! Он мог поворачиваться вдоль собственной оси, он то угасал, то разгорался сильнее, будто жидкий белый огонь переливался внутри. Интересная штука!

— Пожалуй, я ее заберу, — решил Йорген. — Надеюсь, она у тебя в описях не числится?

— Никак нет, ваша светлость! Не числится! — отрапортовал Гус. — Это вы хорошо придумали, ваша светлость, ее забрать! Я и то говорю, зачем ей здесь стоять? Колдовская вещь, от нее, поди, оружие тупится!

Толстый каптенармус был счастлив до умиления. За те годы, что он служил в гарнизонном цейхгаузе, окаянная штуковина попортила ему немало крови. Всякий раз, проходя мимо, он замирал от страха: вдруг она упадет ему прямо на ноги и навлечет беду?

— Смотри, что я принес! — Йорген шумно водрузил свою находку на середину стола. Шар, будто возмущенный бесцеремонным обращением, сверкнул синим.

— Ай! — отшатнулся Кальпурций. — Ты что делаешь?!! Разве так можно?!!

— Можно, — успокоил ланцтрегер, — не бойся. Я им сегодня уже по-всякому тряс, и ничего. Сверкать сверкает, но зла не делает. Это колдовская штука! В нашем цейхгаузе стояла, представь.

— Вижу, что колдовская!!! Ты зачем ее в дом приволок, юный безумец?! — Три года жизни, всего три года разделяли Йоргена и Кальпурция, однако последний считал эту разницу весьма существенной, дающей ему полное основание вести себя как старшему товарищу с младшим.

— А что мне оставалось? Тебе волшебная книга в руки пришла, мне — этот жезл. Вдруг тоже не случайно? Вдруг это оружие, полезное для борьбы с Тьмой? Видишь — светится… Мы его с собой возьмем.

— Нельзя таскать с собой оружие, которым не умеешь пользоваться. Особенно если оно колдовское! — с большой убежденностью заявил Кальпурций.

— Твоя родина славится своими волшебниками и мудрецами, — парировал Йорген. — Наверняка среди них отыщется тот, кто научит нас с этим обращаться!

— А если не отыщется? Если это древнее, ныне забытое колдовство?

— Тогда выкинем, — пожал плечам Йорген, слегка недоумевая, почему Кальпурций сам не пришел к такому простому решению.

— Поступай как знаешь, — сдался тот, — но имей в виду: ты связываешься с неведомым древним колдовством! И легкомыслие тут до добра не доведет!

— Рискну, — ответил ланцтрегер. Если честно, находка и ему не внушала большого доверия. Хотелось унести ее подальше от родного королевства. Пусть лучше в далекой Силонии или еще где-нибудь в чужих краях валяется.

Глава 9,

в которой Семиаренс Элленгааль чудом избегает верной гибели, но Йорген с Кальпурцием хотят его похоронить

«Тятя! тятя! наши сети
Притащили мертвеца».

А. С. Пушкин

Непогода разыгралась на третьи сутки после выхода из лонарского порта Висс. Хозяева рассуждали промеж собой: ничего страшного, буря как буря, и не такие видали. И каторжники на веслах, наверное, впервые в жизни были хоть в чем-то согласны со своими мучителями. Буря как буря. Чай, хаживали в высокую волну, знаем…

Чего они там знали — их боги им судьи. Семиаренс Элленгааль, в свою очередь, знал совершенно точно: этой галере суждено погибнуть. Он не сомневался в роковой ее судьбе, как не сомневался в том, что день сменится ночью и следом за весной обязательно наступит лето. Она пойдет ко дну очень скоро, еще солнце не успеет скрыться за горизонтом. Потонет вместе с грузом китового жира и рыбьей кости, вместе со своими владельцами и тремя сотнями каторжников на веслах. Это случится неизбежно. Семиаренс Элленгааль предсказателем не был, он умел видеть лишь самое ближайшее и неотвратимое будущее.

Напрасно он рвался с цепи, напрасно кричал, молил хозяев, чтобы расковали людей. В ответ безмозглые гизельгерские торгаши стегали его бичом, насмехались жестоко и грязно. Но самое гадкое — гребцы на банках, товарищи по несчастью, смеялись с ними заодно! Конечно, каждый из них страстно желал бы обрести свободу, но желание, будучи униженным, унизить ближнего оказалось сильнее.

Тогда их участь стала Семиаренсу безразлична, и он озаботился собственной судьбой. А это требовало спокойствия и сосредоточения. Люди были разочарованы — представление окончилось. Налегли дружней на весла, не то мало ли — развернет судно поперек волны, тогда и впрямь конец. Альвы хоть и зовутся светлыми, но все как есть чародеи по природе своей, а у чародеев язык злой, не накликал бы беду. Жизнь-то своя каждому дорога, хоть без цепей, а хоть бы и в цепях. И подкомиты[10] с бичами были не нужны на галере в тот бурный день, не хуже свободных трудились каторжные!..

Буря гуляла по просторам Туманного моря, буря ревела от фельзендальских прибрежных скал до песчаных отмелей Силонии. Хлестала ветром, проливалась дождем, гнала водяные валы, один другого выше и страшнее… Обычная весенняя буря. Светлый альв Семиаренс Элленгааль из Нижних Долин ее больше не замечал. И ничего вокруг не замечал. Мир перестал для него существовать, сжался до размеров железного кольца — того, что приковало его к верной смерти.

…Не успевал он, ох не успевал! Все отчетливее становилось чувство близкой беды, уже не на часы — на минуты шел счет! Не всякий маг способен быстро разрушить железо усилием мысли, а Семиаренс Элленгааль магом не был. Так, практиковался иногда в юности, забавы ради. Это было слишком давно…

Должно быть, страх и отчаяние придали ему сил, позволили сделать невозможное.

Как это случилось, он не знал. Уже трещала обшивка бортов и в пробоины хлестала горькая морская вода, в панике металась команда, выли объятые предсмертным ужасом гребцы. Он один оставался спокойным и сосредоточенным среди этого гибельного хаоса, по-прежнему не видел ничего, кроме разъедаемого ржавчиной железного кольца.

И только хлынувшая в ноздри и рот вода заставила его вернуться в мир. Страшным было возвращение! Люди тонули, сотни людей. Они рвались со своих цепей что было сил, выворачивая лодыжки, раздирая связки, но железо держало крепко. Люди захлебывались один за другим. Движимый не разумом — животным страхом, альв забился вместе с ними. Он уже почти не мог дышать: вода была повсюду, вода бурлила и пенилась, все реже удавалось вынырнуть на поверхность, глотнуть воздуха. Сделав последний, отчаянный рывок, альв уцепился за край борта, почему-то нависший над головой, подтянулся на руках, рванул скованную ногу — один раз, другой, третий… И вдруг почувствовал, что цепи ее больше не держат. Проржавевшее кольцо треснуло напополам. Он был свободен!!!

Немного же стоит такая свобода! Немного прибавляет шансов на жизнь!

Галера шла ко дну. Семиаренс греб руками что было сил, стараясь отплыть от нее как можно дальше, но огромная водяная воронка уже затягивала его, безжалостно влекла ко дну. «Конец», — подумал он очень спокойно, почти отстраненно, но сопротивления не прекратил, потому что умирать тоже надо достойно.

Но он не умер. Это был один из тех чудесных случаев, которые потом приписывают особой милости добрых богов, счастливой судьбе или важной миссии в этом мире, которую потенциальный покойник исполнить не успел. В тот момент, когда силы его были на исходе, когда тело уже отказывалось служить и начинал меркнуть разум, он вдруг почувствовал под руками что-то твердое. Уцепился судорожно, воистину как утопающий за соломину… К счастью, не соломина это была, а куда более полезная в его положении вещь! Некрупная, дешевая гальюнная фигура в виде златокудрой и белотелой девы, вырезанная из легкого неблагородного дерева, всплыла на его спасение из морских пучин.

Нет, она не оторвалась от носа утонувшей галеры, Семиаренс даже не знал, имелось ли там подобное украшение. Эту фигуру купил на висском припортовом рынке один из владельцев судна, с тем чтобы перепродать заказчику из Бруа — обычная практика. В Гизельгере своих резчиков не было. Имелись они совсем рядом, в просвещенной Силонии, и были истинными мастерами своего дела. Скульптуры, вышедшие из их рук, являлись подлинными произведениями искусства, даже самая простая из них была достойна служить украшением королевских судов. Но особо притязательного вкуса гизельгерских мореходов они, увы, не удовлетворяли. У тех были свои представления о прекрасном. Когда статую волокли мимо гребцов по куршее на корму, Семиаренс успел бросить на нее беглый взгляд и был потрясен безобразием увиденного. Пропорции фигуры были совершенно непристойными, и светлый альв получил еще одно доказательство врожденной порочности рода людского.

Откуда ему было знать, что именно благодаря этому человеческому качеству он останется жив?

Непотопляемая дева кружила в мощном водовороте, созданном гибнущей галерой, но ко дну не шла, упрямо стремилась наверх. Он сидел или, скорее, лежал на ее деревянном теле, уцепившись ногами за осиную талию, руками — за шею, упершись подбородком в ложбину могучего бюста, и молил безымянных морских богов, в которых прежде и не думал верить, о спасении.

Он не знал, сколько длилась эта безумная карусель — казалось, невероятно долго. Потом вращение прекратилось. Он остался один на один с бурным ночным морем, его кидало с гребня на гребень, гнало куда-то — к далекому берегу или в открытый океан — он не знал, он даже не думал об этом, лишь крепче, до судорог в мышцах, сжимал жесткое тело своей спасительницы. И даже когда измученный разум окончательно померк, альв не разжал объятий.

Возвращение к жизни было медленным. Сперва вернулся слух. Семиаренс слышал шум близкого прибоя, истерические вопли чаек вдали, похрапывание лошадей где-то справа и два молодых голоса прямо у себя над ухом.

— А я тебе говорю, он живой! — убеждал один, северянин по выговору.

— Нет, утопленник! — возражал другой с выраженным южным, скорее всего силонийским, акцентом. — Синий весь, окоченевший — не спутаешь. Что я, по-твоему, мертвецов прежде не видел?

— А я, по-твоему, не видел живых?! — сердился первый. — Смотри, он уже ногой дергает!

Но южанин сдаваться не желал:

— Это у него конвульсии.

— Да не бывает у утопленников конвульсий!!! Ну хочешь, переверну его, чтобы ты убедился?!

— Ну переверни, если тебе приятно к трупам прикасаться!

— Говорю же, он не труп! А если бы даже и так — подумаешь, нежности! Мало я, что ли, их в своей жизни…

Тут Семиаренс почувствовал, что его тянут, держа под мышки.

— Эх, вот вцепился — не отнимешь! Как в родную! — хихикнул северянин.

— Трупное окоченение! — констатировал второй.

— Знаешь, ты уж определись, выбери что-то одно: либо конвульсии, либо окоченение! А еще лучше помоги мне его отцепить!

— Ну вот еще, стану я трупы трогать! Идем уже, пусть себе лежит.

— Нельзя. Он жив, и наш благородный долг — оказать ему посильную помощь. Иначе не видать нам удачи в пути! — Похоже, представления о благородстве у северянина были прочно увязаны с личной выгодой.

— Согласен. Давай его похороним с честью. Это большее, что мы можем для него сделать.

— Нельзя его хоронить!.. И вообще, о какой чести можно вести речь, пока он с этой… на этой… В любом случае стаскивать надо! Помогай!

Его снова стали тянуть, грубо и бесцеремонно — похоже, защитник его в глубине души тоже считал, что имеет дело с трупом, а спорил из чистого упрямства. Семиаренс рефлекторно сжался на своем неудобном ложе.

— Как клещ! — последовал комментарий силонийца. — Не поддается! Йорген, давай его прямо с этой штукой закопаем, никто и знать не будет. Мертвые сраму не имут!.. И чего он так в нее вцепился?

«И правда, чего это я? — подумал альв, разум мало-помалу начинал к нему возвращаться. — Как бы и впрямь живьем не зарыли!» Он ослабил хватку.

— О-го-го! Подается! — обрадовался тот, кого звали Йоргеном. Семиаренс почувствовал, как тело его заваливают набок. — Ну вот! Только закапывать его все равно не будем. Даже если ты вдруг прав. Потому что он альв. Альвы любят быть похороненными в дуплах вековых дубов или в карстовых пещерах. На природе, короче. Чтобы было удобнее с ней сливаться.

— Правда? А ты откуда знаешь? — Южанин удивился не то его осведомленности, не то странности чужого обычая.

— Знаю. В лесах нашего ландлага полно светлых альвов. Моя родная мачеха — светлая альва!

— «Родная мачеха» — так не говорят, — машинально поправил силониец.

Но северянина его замечание неожиданно задело.

— Вот тут ты неправ, друг Тиилл! Суди сам. От брака моего отца и его третьей жены-альвы появился на свет наш младший брат Фруте. Ты же не станешь отрицать, что он мне родственник?

Возражений не последовало, и Йорген продолжал:

— И матери своей он тоже родственник. Значит, мы с ней родственники через него. Вот если бы Фруте не было, она была бы мне чужой мачехой, а так — родная!

— У тебя очень своеобразные представления о родстве, — заключил Кальпурций.

О предполагаемом утопленнике оба, похоже, забыли. И напрасно. Он, утопленник, фыркнул! Очень уж забавным показался Семиаренсу их диалог.

Последующий характерный шум дал ему понять, что от него шарахнулись.

— Ну что я тебе говорил?! — Теперь в голосе Йоргена звучало торжество. — Живой! А ты его закопать хотел!

Но и южанину было упрямства не занимать.

— Да, был неправ! Не закапывать его надо, а истреблять осиной! Сдается мне, это уже вампир!

— Вампир?! Днем?! И чтобы ты знал, друг мой Кальпурций, альвы вообще никогда не превращаются в вампиров! Это чуждо их светлой природе!.. А хорошо, что не надо его хоронить, правда? Где бы мы взяли вековой дуб?

— Пещерой обошелся бы… Тпр-ру, окаянная! Йорген, будь другом, придержи это безмозглое животное, я одеяло достану! Надо его укрыть… И костер не помешает… Эх, как бы нам его в чувство привести? Ты не умеешь?

— Ну… Водой надо побрызгать, — неуверенно предложил северянин.

— Какая вода, он и так насквозь мокрый!

И тут Семиаренс понял, чего хочет больше всего на свете. Воды!!!

— Воды-ы!! — прохрипел лежащий. Перекатился с бока на спину, вытянулся, запрокинул голову и снова попросил: — Воды-ы!!!

«Лучше бы мы его не находили», — малодушно подумал Кальпурций Тиилл.

Слишком уж походил альв на умирающего, сын государственного судии обращаться с такими не умел и, скажем так, брезговал. У Йоргена жизненного опыта было гораздо больше, он ловко напоил несчастного из фляжки.

И Семиаренс окончательно вернулся к жизни. Он открыл глаза. Увидел серое, низко нависшее небо и белых чаек в нем. Увидел лица двух очень молодых парней, склонившихся над его телом. В глазах — минимум сочувствия, максимум любопытства. Что ж, это понятно в их возрасте. Не бросили на произвол судьбы — уже за то спасибо.

Не стоило большого труда понять, какой из их голосов кому принадлежал. Один был типичным человеком и типичным силонийцем: четко очерченное лицо с чуть выступающими скулами и красивым прямым носом, большие миндалевидные глаза, светлые волосы локонами… Значит, это его звали Тииллом. Второй, по имени Йорген, «родной пасынок альвы», человеком не был, по крайней мере Семиаренсу так показалось в первый момент. Только приглядевшись внимательнее, он понял, что это и не чистокровный нифлунг. Плод смешанной пары, рожденный от человека и нифлунга. Ничего, удачное сочетание. Ни одну из этих рас по отдельности альвы не считали красивой. Их гибрид вышел много лучше…

«Зачем я так думаю о нем — „гибрид“? — мысленно укорил себя Семиаренс. — Он не животное, он хороший, милый мальчик, который любит свою мачеху, интересуется обычаями чужих народов и не оставляет полумертвых незнакомцев в беде. Возможно, движут им при этом не самые бескорыстные мотивы, но главное — результат…»

— Ну что, больше не собираешься сливаться с природой? — участливо спросил Йорген, заглядывая светлому альву в лицо. — Вот хорошо! А то нам совершенно негде тебя хоронить, ты это, пожалуйста, учти!

— Непременно учту, — согласился недавний «утопленник» не без иронии в голосе, и ланцтрегер заметил про себя: «Пожалуй, напрасно я обращаюсь к нему на „ты“. Может, он нам в деды или прадеды годится, ведь их, альвов, не разберешь!»

— Как по-твоему, дурное предзнаменование или доброе, что мы его нашли? — глядя в спину удаляющемуся альву, задумчиво спросил Йорген у Кальпурция.

Встреча оставила в его душе легкий, но неприятный осадок. Накормленный и напоенный не одной только водой, согретый у костра, одетый с бору по сосенке, зато в сухое, избавленный от цепи на щиколотке, он ушел не попрощавшись, как только почувствовал в себе силы встать на ноги. Не пожелал ничего о себе рассказать (а они не расспрашивали, думали, слаб еще для разговоров), не назвал имени, слова благодарности не проронил, просто поднялся и пошел. «Эй, погоди, — удивленно окликнул его Йорген. — Хоть денег возьми! Понадобятся ведь!» — «Да, пожалуй», — согласился альв, забрал несколько предложенных золотых крон и зашагал прочь по сырому песку в направлении столицы…

… — Ты считаешь это предзнаменованием? Почему?

Ланцтрегер пожал плечами:

— Не успели выйти в путь, сразу наткнулись на тело, не то живое, не то мертвое… Светлый альв, еще статуя эта чудовищная… Может, простая случайность, может, нет… — В мыслях и чувствах его ясности не было.

— Трудно сказать, — согласился Тиилл. Церемонный силониец был задет отчужденным поведением альва куда сильнее, чем снисходительный Йорген. — Боюсь, не напрасно ли мы ему помогли? Цепь видел? Это был каторжник с галеры! Разбойник или вор!

— Глупости, — не согласился Йорген. — Светлые альвы не бывают разбойниками и ворами. Это противоречит их натуре. Уверен, он попал на галеры случайно!

— Случайно добрых людей… хм… созданий на цепь не сажают, так подсказывает мой жизненный опыт! — удивительно быстро позабыл молодой Тиилл о собственных злоключениях.

Йорген рассмеялся:

— А мой говорит, что сплошь и рядом!

К чести силонийца, намек он понял.

— А ты не сравнивай. Я был закован как раб!

— Так, может, и он раб?

— Нет, не раб. Ошейника нет, клейма владельца нет, голова брита целиком, а у раба остался бы клок волос на темени. Уж я теперь в таких тонкостях разбираюсь, поверь. Это был беглый преступник, неблагодарный притом.

— Вот и хорошо! — неожиданно решил Йорген. — Мы не получили от него благодарности за помощь, значит, свершили акт чистого и бескорыстного добра, и теперь удача должна нам сопутствовать непременно! А если бы он был вором и, прежде чем уйти, нас ограбил — тогда бы мы и вовсе утопали в счастии!

— О! — удивленно поднял брови Кальпурций. — Откуда такая причудливая теория?!

Йорген задрал нос:

— Сразу видно, что ты не вхож во храм Дев Небесных! Об этом же все хейлиги[11] говорят на каждом углу!

Тут Кальпурций удивился еще больше, до сих пор новый друг не казался ему сколь-нибудь набожным.

— Разве ты ходишь в храмы? Никогда бы не подумал!

— Хожу, а как же! — подтвердил ланцтрегер гордо. Но справедливости ради уточнил: — В смысле зашел один раз, посмотреть. Интересно ведь!

На этом тема была исчерпана, и про странного альва они больше не вспоминали.

А он, альв, брел, с непривычки подволакивая ноги, по сырому прибрежному песку и размышлял о том, удалось ли ему разорвать уже возникшие сплетения линий фатума, отделить собственную опасную и зыбкую судьбу от судеб юных своих спасителей, оградить их от возможных бед.

Выводы его были неутешительны. Помощь от них принять пришлось, ради спасения жизни, то есть хлеб вместе преломили. Это уже большой минус. Имени своего не назвал — а что толку, если сам знал имена обоих? И ладно бы только имена! Против собственной воли он вдруг сообразил, кто таков полукровка Йорген! Фруте — именно так звали сына одной из его двоюродных племянниц. Той, что шестнадцать лет назад вышла замуж за ландлагенара Норвальда из расы людей. Старший же сын ее мужа, Дитмар фон Раух, был лагенаром Нидерталя, или, на языке альвов, Нижних Долин! Значит, и лагенару Дитмару, и полуальву Фруте юноша по имени Йорген приходился братом. А Семиаренсу Элленгаалю, следуя его же логике, озвученной на примере мачехи, — пусть дальним, но родственником!..

Нет, такие связи не разрушить, не расплести! И единственное, чего он, Семиаренс, добился своим поведением, — это выставил себя неблагодарным невежей перед теми, кому был обязан жизнью.

Глава 10,

в которой Йорген с Кальпурцием днем творят добро, а по ночам практикуют темное колдовство

Они медленно, ведя лошадей в поводу, шли вдоль полосы прибоя, изучали выброшенные на берег свидетельства ночного кораблекрушения. Море все еще оставалось бурным, и Кальпурция слегка мутило, он старался смотреть только себе под ноги. Там, на песке, среди битых раковин, отвратительных клубков черных водорослей, деревянных щепок и прочей ерунды, как природной, так и рукотворной, попадалось изредка кое-что весьма интересное. Например, несколько медных монет неизвестной чеканки, пустые ножны от дорогого кинжала, костяная пуговица, десяток совершенно одинаковых дамских гребней (видно, на продажу везли) и красивый серебряный медальон с изображением коня. Такие вещицы всегда приятно найти, даже если знаешь об их печальном происхождении и по большому счету они тебе совершенно не нужны. Йорген был разборчивее, подбирал только самое примечательное, а Кальпурций даже гребни собрал все до единого — охота за морскими трофеями отвлекала от телесного недуга…

Право, это утро оказалось богатым на разного рода находки и встречи! Некто маленький, в короткой и драной красной куртке, в желтых штанах, сидел на плоском камне с мрачным видом и большим ножом в руке. Он явно примеривался, как бы этим ножом ловчее вскрыть собственное нутро.

— Эй! Ты чего? Жить надоело?! — испугался Кальпурций. Только мортальных сцен не хватало его страдающему желудку!

— Жить! Да разве это жизнь?! — с отвращением выговорило существо. — Что это за жизнь бездомная? Сперва к каторжникам меня подселили, думал, не вытерплю… — Он горестно всхлипнул. — Опосля буря была! Выбило меня из дома моего волной, прямо в море выкинуло!.. Уж на что дом был… гм-гм… неказистый — и того не осталось! — Он уткнулся лбом в острые колени и заскулил.

Клабаутерманн — вот кто это был! Кальпурций даже ребенком в них не верил, считал забавными матросскими байками рассказы о маленьких существах, обитающих внутри корабельных носовых фигур. Однако описания хорошо помнил, поэтому узнал сразу. И о каком «доме» идет речь, тоже сообразил.

— Отсюда в получасе ходьбы к северу лежит такая… — Какая именно, он изобразил жестами, вышло очень неприлично, и Йорген фыркнул.

— Мое!!! — сразу поняв, что к чему, возликовал человечек. — Моя дура! Побегу, покуда волной не смыло да не упер никто…

И улепетнул, только босые пятки сверкнули, да большой нож остался валяться у подножия валуна.

— О! Ни тебе спасибо, ни тебе до свидания! — удовлетворенно констатировал ланцтрегер. — Мы с тобой сегодня столько чистого добра совершили — впору о нас во храмах петь!

— Ты бы не радовался, — урезонил его силониец. — Встреча с клабаутерманном сулит беду, это я точно знаю.

Однако Йорген в народных преданиях разбирался не хуже.

— Это если в море. Тогда встреча сулит кораблекрушение, и то необязательно. А на суше примета не действует вовсе. Говорят, в лонарских доках эти создания так и кишат, никто на них внимания не обращает. Они не принадлежат Тьме.

— И все-таки сегодня какой-то странный день, — решил Кальпурций.

После встречи с клабаутерманном интересные находки кончились, начались неприятные. Несколько трупов свободных моряков с погибшей галеры море выбросило на берег, и птицы уже успели выклевать им глаза, так что в их смерти не было никаких сомнений. Пришлось оттащить тела подальше от воды и дать крону встречному рыбаку, чтобы позаботился о погребении.

— Думаешь, он нас не обманет? — засомневался Кальпурций. — Возьмет деньги и уйдет…

— А! — беспечно махнул рукой Йорген, которому решительно не хотелось заниматься рытьем могил. — Пусть это будет на его совести, мы сделали все, что могли. И потом, не в его интересах нас обманывать. Наверняка его деревня где-то поблизости, а времена сейчас не те, чтобы оставлять возле жилья непогребенных покойников. Себе дороже обернется… — Подумал и добавил: — Пожалуй, он и без нас бы их убрал. Но раз уж мы сегодня творим добро, надо быть последовательными в этом деле.

Через пару часов море успокоилось совершенно, выглянуло солнце из-за туч, ветер стих, и Кальпурций Тиилл почувствовал себя в состоянии ехать верхом. Обрадованные возможностью размять ноги, лошади пустились веселой рысью — только песок из-под копыт.

Дорогу вдоль побережья Йорген выбрал неслучайно. Может, не самой короткой она была, зато самой безопасной — создания Тьмы очень не любят соленой воды, редко приближаются к морю меньше чем на сотню шагов, разве что вконец оголодают и потеряют страх. Но и тогда в самую воду не сунутся. И если вдруг ночь застигнет путников вдали от жилья, только на берегу у них есть неплохой шанс остаться в живых.

Но Кальпурций был очень недоволен. Море он любил немногим больше, чем вервольф или шторб, перспектива ночевок под открытым небом холодного Севера его тоже как-то не вдохновляла.

— Давай поедем поверху, от села до села, как все нормальные путники, — убеждал он Йоргена.

Тот не соглашался: слишком много времени будет потрачено зря. Вот если бы люди в этих краях селились по-умному, на равном расстоянии «от села до села» — тогда другое дело: днем едешь, ночь пережидаешь в гостином доме. Но они, бестолковые, устраивали свои деревни наобум, совершенно не заботясь об удобстве странствующих. В результате на участке от Белого Камня до Холля всадник, выехав с первыми лучами солнца, должен гнать скакуна во весь опор, чтобы успеть добраться до места засветло. А из Холля в Шайтельдорф даже самая ленивая крестьянская кляча доплетется к обеду, и путники будут сидеть без дела всю вторую половину дня, потому что в оставшееся до темноты время из Шайтельдорфа до Клеттера уже не доскачешь. Незадолго до безвременной кончины у Хагена Мудрейшего возникла мысль заложить специальные укрепленные форты на каждом перегоне, чтобы обеспечить безопасность торговых путей. Но у отпрыска его до сих пор руки не дошли довести дело до конца. Строительство активно ведется на восточном направлении с привлечением средств вальдбундских и гаарских торговцев и караванщиков степи. Постройку пяти северных фортов оплатили ландлагенар Норвальд и махтлагенар Моосмоор вскладчину. Южане пока обходятся рекой, жители Западного побережья — морем.

— Пусть обходятся чем хотят, это их дело, — упрямился Кальпурций, — а я не могу. Мне на берегу неуютно.

— Вот даже интересно, что бы ты делал, если бы я не успел тебя перехватить и тот ифертский хмырь сбыл тебя на галеры?

— Умер незамедлительно! — ответил Кальпурций не задумываясь, и Йорген, проникшись состраданием, предложил компромисс.

До границы, до устья Ягдры, они идут берегом, потому что дорога поверху запущена до безобразия, лошади все ноги переломают. Какая дорога дальше, он все равно не знает, так что маршрут через Гизельгеру будет определять лично Кальпурций, а уж в Силонии ему тем паче все стяги в руки.

Сын судии Вертиция признал такое решение более чем справедливым, но первая же ночевка на берегу его уверенность поколебала.

Это было на третью ночь пути. Две предыдущие они провели под крышей рыбацких хижин — это они так воображали. Альтесты[12] же тех деревень, коим выпало счастье принять на своей земле столь важных столичных господ, считали собственные жилища вполне респектабельными.

Но третья ночь застигла Йоргена с Кальпурцием в пути, потому что ланцтрегер счел Шайтельдорф «самой мерзопакостной деревенькой из всех, что ему приходилось видеть», и ни на час не пожелал в ней задерживаться. Наверное, в чем-то он был прав. Ничего хорошего в том селе не было. Десять лет гуляла война с ночными тварями по землям Эрцхольма — но тамошние деревни выглядели крепче и богаче. Потому что населяли их добрые люди, а не горькие пьяницы, потерявшие человеческий облик.

А пьяниц Йорген не любил с десятилетнего возраста. Вдрызг упившийся деревенский шорник набросился на него перед закатом, приняв за темную тварь. Сцапал за шиворот толстой волосатой рукой, хотел душить — ни отбиться, ни убежать. Оставался единственный выход — убить. И он убил, выхватив из-за голенища кинжал и вонзив его в живот обидчика. Первый раз в жизни убил не гада ночного — живого человека. И что-то тогда сместилось в юном его мозгу, перестал он воспринимать пьяниц как людей. Нет, если, к примеру, подгулял, хватил лишнего после тяжелого ночного караула кто-то из его подчиненных — это он мог и понять, и простить, и с самим такая незадача пару-тройку раз случалась по неопытности, чего скрывать. Но стоило ему встретить человека с той особой печатью на лице, что накладывает выпивка неумеренная и постоянная, в душе его рождалось неудержимое желание убивать. Это был почти рефлекс: увидал ночную тварь — убей, увидал спившуюся тварь — убей… Но поскольку кроме желаний и рефлексов ланцтрегера Эрцхольма в Эренмаркском королевстве существовали еще и законы, каковые по долгу службы он сам же был приставлен охранять, Йорген фон Раух предпочитал держаться подальше от объектов своей ненависти — чтобы не вышло греха. Может, и небезопасен ночлег под открытым небом, может, и нападут ночные чудовища — но их, по крайней мере, не возбраняется убивать.

Пожалуй, Кальпурций поспорил бы с ним, какое из двух зол считать меньшим. Но мог ли он настаивать после того, как Йорген уступил его слабостям уже дважды?

Закат догорал, яркий и кровавый — завтрашний день снова обещал быть ветреным. Море плескалось серое и скучное, на него даже смотреть было холодно. Бесприютный берег тянулся бесконечной цепью песчаных пляжей, зажатых между белой полосой прибоя и грядой отвесных скал. «Мышеловка! — думал Кальпурций. — Длинная и узкая мышеловка. Бежать из нее некуда — догонят. На что Йорген надеется? Если, не допустите Девы Небесные, ночные твари нападут скопом — неужели заставит меня до рассвета сидеть в воде?! Вот тоска какая!» Он очень живо представил себе эту безотрадную картину: плещется под темным небом холодное море, стоит на его мелководье понурая мохнатая скотинка фельзендальской породы, сидит на ней, уныло сгорбившись, просвещенный и благородный силониец, клюет носом в ожидании восхода. А по берегу, буквально в нескольких шагах рыщет стая голодных вервольфов, сверкают жадными глазами, и бледнолицые вампиры тянут к нему свои холодные пальцы… Так себя жалко стало — не передать.

Но у сына нифлунги Олры эн Арра были, оказывается, иные планы на эту ночь.

— Скажи, пожалуйста, друг мой Кальпурций, — начал он деликатно, — как ты относишься к колдовству? Вот доводилось мне слышать, будто именно оно охраняет рубежи ваших славных земель от вторжения ночного Зла…

Не столько даже сам вопрос, сколько несвойственный Йоргену высокопарный слог заставил Кальпурция насторожиться и ответить в том же ключе:

— Ты неправ, друг мой Йорген. Не колдовство оберегает наши дома, но светлая магия солнечных кристаллов.

— А! — махнул рукой ланцтрегер, оставив патетику. — Ведовство, магия, волшебство, чародейство, психофизические трансформации — суть одна. Колдовство оно и есть колдовство, как ни обзови, чем ни приукрась… Вот ты сам вашей магией умеешь пользоваться?

— Немного, — скромно подтвердил Кальпурций. — Всякий благородный человек Силонии постигает эту науку в той мере, в какой ему это дано. Мои возможности невелики, но некоторыми приемами я все же владею. А к чему этот разговор на ночь глядя?

— К тому… Раз ты сам владеешь магией, то не будешь слишком потрясен, если узнаешь, что мне ведомо кое-какое колдовство? Обычно я стараюсь не распространяться… У нас это не принято… — Он совсем смутился, будто в собственном уродстве признавался.

— Продолжай! — Кальпурций подался вперед, в душе его блеснул луч надежды. — Что за колдовство?!

— К примеру, я умею устанавливать призрачную, невидимую стену, сквозь которую ни одна темная тварь проникнуть не может…

— Так действуй!!! — вскричал Кальпурций радостно. — Зачем мы время тратим на пустые речи, когда закат уже догорает?!

Уж так не хотелось ему коротать ночь на мелководье, что самое черное колдовство его не отвратило бы в тот момент. В конце концов, такую прорву чистого добра натворили они за день, что оно перекроет с лихвой этот небольшой грех.

И только когда он собственными глазами увидел, что именно творит Йорген, почувствовал некоторое сомнение. Потому что тот при помощи меча вычерчивал на песке пентаграмму.

— Эй! Ты что?! Мы будем в ПЕНТАГРАММЕ ночевать?! Внутри?

— Ясно, в ней, — мрачно подтвердил ланцтрегер. — А ты как думал? Меня колдовству не во храме Дев Небесных обучали!

— А где?! — спросил силониец страшным шепотом, жутко ему стало до дрожи.

Йорген рассмеялся, заметив, как вытянулось лицо его спутника.

— Да не пугайся ты так! Не по ту сторону гор! В Нифльгарде жил год, в родовом гнезде матери, там и учился. Плохо учился, кстати.

Кальпурций фыркнул, выразительно посмотрел на стремительно темнеющее небо:

— Это ты меня сейчас так успокоил, да?

Ланцтрегер рассмеялся снова:

— Нет! Пентаграмма будет нам надежной защитой, не сомневайся! Это одно из немногого, что я освоил вполне сносно!

Пентаграмму Йорген затеял очень большую — один только внутренний пятиугольник десять шагов в поперечнике. «Это чтобы лошади поместились», — объяснил свой размах доморощенный колдун. Справившись с лучами, он принялся вычерчивать в их вершинах зловещие рунические символы, относящиеся все больше к загробному миру. Ис — лед или смерть, хагалаз — разрушение, наутиз — нужда, каун — виселица или чума, гагль — распятый на столбе, эйваз — защита, турисаз — врата, хагаль — неизбежная беда… Всего пятнадцать рун, по три на каждый луч. Часть из них Кальпурцию была незнакома. Да и Йорген, судя по всему, помнил их нетвердо — несколько раз ошибался, стирал все и начинал заново. «Очень важно соблюсти порядок, — извиняющимся тоном пояснял он. — Одну закорючку не туда вставишь — все дело пропало!»

Силониец нервничал, но не торопил. Чтобы не стоять над душой, занялся сбором топляка для костра, бродил туда-сюда по берегу, опасливо поглядывая на скалы: не сверкнут ли в сумерках глаза ночного чудовища?

Наконец свершилось долгожданное, Йорген его окликнул:

— Иди сюда, что покажу!

А когда тот приблизился, произнес тихо и коротко, что именно, Кальпурций не разобрал. Но в ответ на эти слова весь контур пентаграммы на миг полыхнул ярчайшим синим светом. От неожиданности Кальпурций отпрянул, лошади шарахнулись в испуге и заржали, оповещая о своем присутствии всех желающих перекусить вервольфов.

— Здорово, да?! — спросил ланцтрегер, весьма довольный произведенным эффектом. — Люблю этот момент! Прямо настоящим колдуном себя чувствуешь!

— Ох! — выдохнул силониец, еле переводя дух. — Ты бы хоть предупредил!

— Тогда было бы неинтересно! Прошу! — Он сделал широкий приглашающий жест, коим добрый и щедрый хозяин обычно встречает гостей.

Кальпурций перешагнул черту, уселся на песок и с грустью подумал, что внутри пентаграммы ничуть не уютнее, чем снаружи. Йорген аккуратно завел в пятиугольник лошадей, подправил нарушенную копытами линию, перетащил деревяшки для костра, водворился сам и объявил:

— Только спать все равно придется по очереди. Один отдыхает, другой караулит…

— Что, боишься, не сработает? — подозрительно осведомился Кальпурций.

— Не! Сработает, можешь не опасаться. Раз сверкнуло — значит, все в порядке. Вот если бы вспышки не было, тогда…

— А что, могло и такое случиться?! Ты же меня уверял, будто являешься большим мастером по пентаграммам! — поймал его на слове Кальпурций.

— Ну… — замялся ланцтрегер фон Раух. — Порядок рун забывается без практики… но рано или поздно я бы его точно вспомнил.

— «Поздно» он бы нам уже не понадобился! — ворчливо заметил силониец. — Тогда зачем караул, если твоя защита действует?

— Так ведь она рассчитана против темных тварей и прочих порождений колдовства. А воров или разбойников не остановит.

Сказал так и занялся костром. Очень ловко его раздул, Кальпурций бы так не сумел. Насадил на мокрую палку купленную в последнем селе рыбину, пристроил коптиться, зажав конец между двумя камнями. Протянул над огнем замерзшие руки — согреть… И на миг Кальпурцию вдруг показалось, что пальцы его друга стали полупрозрачными, будто сделанными из мутного стекла. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение: примерещится же! Взглянул еще раз, но Йорген уже успел убрать руки. «Почудилось на нервной почве», — сердито сказал себе Кальпурций и зарылся в походное одеяло. Его очередь на отдых была первой по жребию.

Оценить магические свойства пентаграммы им в эту ночь не удалось. Темные твари так и не пожаловали, ни одной. Йорген был разочарован: хоть бы самая паршивая гифта выползла или затесался гайст какой-нибудь бесприютный. Очень уж ему хотелось похвалиться перед новым товарищем своими колдовскими достижениями — и не удалось! Товарищ, однако, подобных сожалений не испытывал. Ему других неприятностей хватило.

Всю ночь, то затихая ненадолго, то припуская сильнее, лил дождь. Даже непонятно, откуда он взялся. Предзакатное небо было совершенно ясным, только на востоке темной полосой теснились тучи. Но разве бывает в природе, чтобы ливень приходил на море с суши?

Йорген, привычный заступать в дозор в любую погоду, относился к небесной влаге философски и считал вполне достаточным то укрытие, что имел при себе каждый из них. Речь шла о двух непромокаемых плащах, позаимствованных Йоргеном со склада обмундирования. Разочаровавшись в изделиях мастеров Гамра, он заставил кладовщика достать из особого хранения два плаща нифлунгских, безумно дорогих, предназначенных не для городского патрулирования, а исключительно для ведения боевых действий на местности. Уж они-то действительно не промокали, хоть из пожарной лейки поливай! Дождь льет, а ты сидишь себе под капюшоном в сухости и уюте — разве не красота?!

Хорошо, что он не стал делиться со спутником своими восторгами! Потому что Кальпурций Тиилл страдал! Как подобает настоящему мужчине и благородному человеку, он сносил испытание молча, без жалоб и стонов, однако провоцировать его в таком состоянии не стоило. Можно было и на резкость нарваться.

Неправ был бы тот, кто счел старшего сына судии Вертиция человеком изнеженным и слабым, кто упрекнул бы его в трусости. Да, он опасался ночной нежити — но не опасается ее только глупец. К примеру, если бы того же Йоргена — отчаянного, видавшего виды — спросили, боится ли он оборотней или вампиров, тот без малейшего смущения ответил бы: «Конечно, боюсь! А как же?» И если бы пришлось свести Йоргена с Кальпурцием в честном, следующем канонам боевого искусства (исключающем ложные выпады и неблагородные приемы типа горсти песка в глаза противнику) поединке на мечах, победа, скорее всего, была бы за Кальпурцием. Потому что был он крепче и здоровее — не знал голода и ран в детстве, имел возможность оттачивать мастерство в зале для тренировок, а не в бою, где все средства хороши, лишь бы не быть убитым. Одно то, что молодой Тиилл выдержал, не сломившись духом и телом, долгие месяцы позорного рабства, уже говорило о многом.

Просто человеку ко всему нужно привыкнуть. И северянин Йорген наверняка точно так же проклинал бы ласковое летнее солнце благодатной Силонии, по которому тосковал его друг, как тот проклинал северные снега, ветра и дожди.

В эту ночь Кальпурций столкнулся с испытанием, дотоле незнакомым. Попади он в рабство лет на десять раньше, до прихода злых времен — давно бы уже приобрел нужный опыт. Но Тьма даже рабов на ночь загоняла под крыши — какой хозяин захочет лишиться своего товара? Рабы в предназначенных для ночлега застенках страдали от духоты, тесноты, грязи и вони. Их Кальпурций уже научился терпеть. Но спать под проливным дождем еще не умел — стоит ли его за это винить? И неважно, что удивительная ткань плащей влаги не пропускала совершенно, вода все равно как-то пробиралась внутрь: затекала с мокрых рук, набиралась в сапоги, а неловко повернешься, задерутся полы, так и прямо в лужу задом сядешь… Мокро, бесприютно, тоскливо. Кажется, будто остался ты один на этом свете и нет в мире больше ничего, кроме моря и мокрого песка, ночи и дождя, которым уже никогда не будет конца…

Разве может нормальный человек заснуть в таких условиях? Поворочался Кальпурций с боку на бок, поворочался и сдался. То сидел, раскачиваясь, уткнувшись мокрым лицом в колени, то принимался рыскать по пентаграмме из угла в угол, как зверь в невидимой клетке.

— Ну раз тебе все равно не лежится, тогда карауль до утра! — обрадовался ланцтрегер и свернулся калачиком. Последние дни ему, выбившемуся из привычного ритма жизни, постоянно хотелось спать.

Однако пентаграмма — не лучшее место для сна. И если вам без веских на то причин, но интереса ради пришло бы в голову заночевать внутри магического пятиугольника — откажитесь от этой идеи, она не принесет вам удовольствия. Такие кошмары снились Йоргену, что Кальпурций дважды будил его и заставлял выпить воды, а потом еще неловко гладил по дрожащему плечу и уговаривал как маленького: «Успокойся, это был сон, просто сон. Ничего страшного!» Но ровным счетом ничего из ночного видения, ни малейшей детали, Йорген не мог вспомнить наутро. Осталось лишь ощущение беспросветного отчаяния и привкус крови во рту.

— Вот видишь! — тоном мудрого старшего товарища внушал ему Кальпурций. — Что я тебе говорил? Ночью добрым людям на улице не место! Добрые люди должны ночевать под крышей.

И Йорген готов был бы с ним согласиться. Да вот беда — не всегда это зависит от желания добрых людей.

Глава 11,

в которой ланцтрегер фон Раух торгует домашней птицей

На седьмой день пути они достигли границы. Там, за устьем широкой реки, именуемой в верхнем течении Ягравой, в среднем — Ягдрой и в нижнем — Ягердом, начиналась земля Гизельгеры.

Очень часто в жизни случается, что одно и то же событие или явление для одних оборачивается бедой, но другим приносит пользу. Именно так вышло с Гизельгерой. Если бы не атака Тьмы, вряд ли путники увидели бы на современных картах государство с таким названием. В лучшем случае это был бы махтлаг, вассальный королевству Эренмаркскому.

Гизельгера была королевством небольшим и слабым (площадь ее лишь немногим превосходила земельные владения отца Йоргена), однако очень выгодно расположенным между двумя крупнейшими, а главное, ведущими друг с другом активную торговлю державами Континента: Силонийская империя с юга, Эренмаркское королевство с севера.

И настал однажды такой день, когда северный сосед задался вопросом: какой смысл платить грабительскую транзитную пошлину, если можно ее не платить вовсе, приложив к тому самый минимум усилий? И приглашенный на тайные переговоры сосед южный дал понять торговому партнеру: он не возражает против расширения его границ, поскольку сам не имеет территориальных интересов по ту сторону Ифийского хребта. В общем, дни независимости Гизельгеры были сочтены, большое эренмаркское войско уже подтягивалось к ее северным границам. Но тут нагрянула Тьма, и не до захвата новых земель стало королю Хагену — старые бы, исконные удержать! Короля Эдуарда Шестого, правителя Гизельгеры, чуть удар не хватил от злорадства, но подданные его восторгов не испытывали, справедливо полагая, что лучше под чужой короной жить, чем под своей умереть в пасти ночной твари.

… — Они, окаянные, так и шастают в округе нашей, так и шмыгают! Мелкие, а злые! Кровищщу любят! И тени не отбрасывают вовсе, будто они прозрачные! — внушал молодым путникам седовласый разговорчивый паромщик. — Совсем житья не стало нам, грешным. Едва не кажный день во храме молимси, а толку? Позабыли нас Девы Небесные, не хотят беду отвратить…

Кальпурций слушал и бросал на Йоргена красноречивые взгляды: «На улице больше не ночуем!» Тот в ответ невинно моргал и делал вид, будто не понимает намеков. Ему нравилось поддразнивать не по летам серьезного и рассудительного товарища, пожалуй, это обещало войти в привычку.

Переправа прошла спокойно, только в самом конце пути кобылка Кальпурция вдруг вознамерилась спрыгнуть с парома и добраться до берега своим ходом, тот едва успел ее остановить.

— Наверное, она купаться хочет, — предположил Йорген. — Фельзендалы любят воду, это у них в крови.

— Глупая скотина! — сердился Кальпурций. — Мало ли что она хочет! Совесть-то надо иметь!

— Надо! — не стал спорить Йорген. — Особенно лошадям!

На самом деле привередливый силониец ругался на фельзендалок зря. Лошадки были совсем не плохи — смирные и покладистые, выносливые как мулы и для своего скромного роста весьма быстроногие. Трех часов не прошло после паромной переправы, а путники наши уже въезжали в ворота первого гизельгерского города. Назывался он Хайдель, был довольно велик и богат, о чем свидетельствовали чистые мощеные улицы, красивые фасады двух— и трехэтажных каменных домов и шумная ярмарка, расположившаяся в квартале от ворот.

Ярмарочная площадь гизельгерского Хайделя ничем не отличалась от себе подобных в Эренмаркском королевстве. Набитые всяким товаром лари, длинные ряды прилавков под полосатыми навесами из парусины, развевающиеся на ветру вывески, крикливые разносчики сладостей, коробейницы с мотками лент и волосяных цепей, лошади, повозки, воры, толчея и суета — много, много раз видел Йорген подобные картины и ничего интересного в них для себя не находил. В отличие от друга Кальпурция, очарованного экзотикой северного быта.

Но и для Йоргена в конце концов на ярмарке нашлось развлечение. Толстый, гладко отесанный, чем-то скользким обмазанный столб стоял посреди площади, и на вершине его сидел привязанный за ноги петух. Вокруг кольцом теснился народ, то один, то другой желающий — все больше молодые парни — отделялся от толпы и, протянув мелкую монету посмеивающемуся зазывале, шел на штурм высоты… и с позором, под хохот и улюлюканье зевак, скатывался вниз, не одолев и половины пути!

Ни Кальпурцию, ни даже Йоргену, куда более сведущему в жизни простонародья, такая забава была незнакома. Должно быть, она пришла с востока, может, даже из-за гор, очень уж по-нездешнему выглядел широколицый зазывала. И петух был необычным — расписным, черно-бело-рыжим, подробности не позволяла различить изрядная высота.

Поток желающих попытать счастье не иссякал. Несколько минут благородные путники наблюдали за чужими неудачами, правда не испытывая при этом никакой радости. В чем причина всеобщего веселья, они оба недоумевали, потому что искренне желали успеха каждому из карабкающихся на столб парней. Но тем их добрые пожелания впрок не шли, вожделенная добыча оставалась недосягаемой. «Вот увальни деревенские, — досадовал про себя Йорген. — Это же проще простого! Только последние гроши зря переводят! Убил бы, честное слово!» Почему-то его ужасно раздражала чужая неловкость.

Наконец он не выдержал, объявил: «Я тоже хочу!» и, прежде чем старший товарищ успел его остановить, направился к столбу. Толпа загоготала. Благородное происхождение у ланцтрегера Эрцхольма было только что не на лбу прописано, и дорожные одежды выглядели простыми, но отнюдь не дешевыми. Люди предвкушали редкостное удовольствие — увидеть, как осрамится высокородный господин.

Но их ждало жестокое разочарование. Йорген так быстро все это проделал, что Кальпурций на миг даже заподозрил его в колдовстве. Легкий и цепкий как кошка, он без видимых усилий вскарабкался на самую верхушку, сцапал петуха и эффектно скатился вниз. По толпе прокатился одобрительный рев. Такой конец представления им тоже пришелся по нраву. «Странные люди, — отметил про себя ланцтрегер, — сами не знают, чего хотят!»

А внизу его уже поджидал Кальпурций, сын славного рода Тииллов.

— Объясни мне, пожалуйста, — потребовал он сурово, — зачем нам эта птица? — Он ткнул пальцем в петушиную голову. Тот в ответ клекотнул сердито и попытался долбануть обидчика клювом. — Ай! Нет, ты посмотри, злой какой! Из такого и супа хорошего, наверное, не сваришь!

В другой ситуации Йорген охотно объяснил бы своему спутнику, что качество пищи от характера птицы, пошедшей на ее приготовление, никоим образом не зависит. Но его слишком задела сама постановка вопроса.

— Эх! Кто это его отдаст на суп?! Он мне живой нравится! — выпалил «добытчик». Однако он не мог отрицать, что живой петух — не лучшая компании в дальнем и опасном походе, поэтому добавил примирительно: — В крайнем случае мы его продадим.

Кальпурций возвел очи горе:

— Люди нашего с тобой происхождения не должны лазить по ярмарочным столбам. Не должны доставать живых петухов. И уж тем более не должны ими торговать! — очень раздельно и громко, как глупому, внушал он. — Это противоречит всем нормам поведения благородного человека. Это удел простонародья, бедняков, коим недоступны иные развлечения в силу ограниченности ума, обусловленной отсутствием должного воспитания и обучения…

Йорген слушал его с очаровательной улыбкой на лице, не перебивал, согласно кивал головой, но, когда возмущенный силониец закончил-таки речь, промурлыкал ностальгически:

— Право, как же ты похож на мою родную мачеху!

И Кальпурций вдруг понял, что в словах этих нет ни малейшей иронии и расценивать их надо как комплимент.

— Ладно, пойдем уже! — Он устало махнул рукой. — Поищем какой-никакой ночлег. Не думаю, что в приличные заведения этого благословенного города допускают петухов.

Пристанище нашлось неподалеку — вполне респектабельный с виду трактир, небольшой и чистый, на вывеске — красивая курица в короне, на двери — объявление о сдаче комнат внаем.

— А с петухами пускаете?! — недолго думая Йорген водрузил на прилавок свой трофей.

Реакция хозяина оказалась непредсказуемой. Его круглое сытое лицо вдруг побледнело и исказилось, губы задрожали, будто он собирался расплакаться.

— Девы Небесные! ЧТО Я ВИЖУ?!

Дрожащим перстом трактирщик указывал на петуха, и Кальпурций решил, что им довелось столкнуться с удивительной, никому не известной разновидностью фобии — боязнью домашней птицы. Сообразить, что человек, страдающий столь редким недугом, вряд ли смог бы содержать трактир, он не успел. Потому что Йорген истолковал поведение мужика правильно.

— Хороша птица, да?! — гордо спросил он и подул петуху в затылок, пониже алого гребня. Легкие расписные перышки вспушились веером.

— Хаалльский ситцевый! — простонал трактирщик с вожделением, на глаза его навернулись слезы умиления.

— Он самый! — подтвердил ланцтрегер с видом большого знатока. Он развлекался.

— Продайте, добрый господин, — заканючил трактирщик. — Всякая птица есть — как раз такой породы не хватает! Главное, курочка-то имеется, петушка добыть не могу! Облагодетельствуйте! А уж я его как любить буду! Холить и лелеять буду, пылинки сдувать! И Дев Небесных за вас молить! Вы человек дорожный, военный, мало ли какая оказия в пути? А птичке покой нужен. Она, птичка, нежная! Она, птичка, красивая… — Последние воркующие слова были обращены уже непосредственно к «птичке», тревожно озирающей помещение злым желтым глазом.

Кальпурций был совершенно уверен: сейчас обрадованный Йорген совершит еще один акт чистого добра и проблема будет исчерпана. Но он ошибался. Тот расставаться с трофейной птицей не спешил. Торчал у прилавка и изображал муки сомнения: качал головой, воздыхал тяжко.

— Три… пять золотых! — выпалил трактирщик отчаянно. Громко сглотнул и прибавил: — И семь… десять дней бесплатного проживания с полным пансионом.

— Ну… — замялся ланцтрегер фон Раух, — не знаю… Мы тут всего на одну ночь… А золото… Что такое золото в сравнении… Ай! — Это Кальпурций больно наступил ему на ногу. — Ладно! Вижу, ты добрый человек, и любимцу моему будет у тебя хорошо.

— Это не извольте сомневаться, благородный господин! Пуще сына родного обожать буду! — Хозяин принял птицу в трясущиеся ладони, прижал к обширной груди, ласково взъерошил перья. — Ах ты мой хороший… Ах ты мой красавец… А как имя его, добрый господин?!

— Его имя, — очень торжественно объявил Йорген, — его имя — Молодой Видар. Он наречен в честь короля моей страны!

— Я буду звать его «ваше величество»! — восхитился трактирщик и предложил продемонстрировать «добрейшим господам» свое куриное хозяйство.

Но Йорген поспешил отказаться под тем предлогом, что должен пережить разлуку в одиночестве, для чего и был с величайшим почетом препровожден в лучшую из комнат заведения. Туда же незамедлительно был доставлен великолепный ужин, состоящий из доброго ломтя кабаньего окорока, морского окуня, жаренного в сухарях, с гарниром из тетрагонов, большой миски тушеной капусты и кнедлей со сливовым джемом. Из напитков был эль, было кислое ифийское вино и морс из морошки — очень странное сочетание, посетовал Кальпурций и надолго замолк, занятый едой.

Только покончив с изрядным куском окорока, он заговорил снова, и это опять были слова осуждения.

— Сознайся, ради Дев Небесных, — потребовал он, — зачем ты устроил это душещипательное представление с петухом?! Ввел бедного человека в такой расход. Для нас эти несколько золотых — мелочь, для него — целое состояние! Грешно наживаться на чужой страсти. Почему ты просто не отдал ему птицу?

— О тебе же заботился, а ты недоволен! — Йорген не слишком натурально изобразил обиду.

— А я тут при чем? — поперхнулся вином силониец. — Какая связь?!

— Самая непосредственная! Помнишь, как ты мерз, когда мы ночевали на берегу? Вот я и подумал: надо купить на рынке палатку. На случай если вновь окажемся без крыши над головой.

Вместо ожидаемой благодарности за заботу Кальпурций продолжал удивленно хмуриться. Слова ланцтрегера ничего ему не объяснили. Сама по себе идея с палаткой очень разумна, признал он. Но неужели им не хватило бы собственных денег на такую малость? Он снова задал вопрос Йоргену.

— Не в том дело, — был ответ. — Считается, что оружие и военная амуниция лучше всего служат в том случае, если являются трофейными, взятыми в бою. Вот я и решил: петух этот — своего рода трофей. Значит, и палатка будет как бы трофейная. Иначе где такую возьмешь? Ну не грабежом же нам заниматься, в конце концов?

— Глупые солдатские суеверия! — проворчал просвещенный силониец.

— Я тоже всегда так считал, — признался ланцтрегер. — Но вдруг в них все же есть рациональное зерно? Тебе же плащ со склада не помог?

— Не помог. Потому что он плащ, а не потому что он со склада! А палатка поможет любая вне зависимости от ее происхождения!

— Это весьма отрадно! — важно кивнул Йорген, ему стоило большого труда сохранять видимую серьезность. — Раз так, давай проявим истинное благородство и пустим эти деньги на благотворительность. Возвращать их трактирщику я не хочу, есть на свете и более нуждающиеся люди. Сдается, он не так уж и беден, если готов платить золотом за курятину!

Силониец с сомнением покачал головой:

— Не скажи! Просто ты не знаешь, каково это — быть одержимым страстью к собирательству! Такие люди порой последнее готовы отдать! К примеру, если я вижу редкую книгу… — Тут он умолк, сообразив, что вряд ли его личный пример будет показательным, поскольку их фамильного состояния не то что на редкую книгу — на целую библиотеку хватило бы с лихвой.

— Отчего же не знаю? — возразил Йорген. — Я тоже не могу устоять, когда вижу изображение овцы!

От изумления силониец выронил нож.

Его не удивило бы оружие — это было бы как раз в стиле Йоргена. Не удивили бы чужеземные монеты, сердоликовые камеи, перья хищных птиц, статуэтки коней или охотничьих собак на худой конец — подобные безделушки часто являются объектами собирательства придворной знати. Но мирные и робкие копытные животные, по мнению Тиилла, гораздо больше соответствовали вкусам невинных дев, нежели грозных начальников Ночной стражи!

— Что?! Ты собираешь изображения ОВЕЦ?!

— А разве ты не видел, у меня в комнате… А, ну да! Ведь я держу их в сундуке, под замком. Чтобы дневальные не лазили, не болтали потом. А то в казарме на смех поднимут… Вот вернемся — я тебе покажу! У меня там сотни овец, всяких! Из камня, из обожженной глины, стекла, шерсти! Есть картины с овцами, и монеты, и вышивки с овцами… Я даже хотел на своем щите, в верхней части декстера[13], разместить силуэт овцы. Но потом решил, что это будет нескромно. В смысле чересчур далеко от истины[14].

— Да уж! — от души поддержал Кальпурций. — Но откуда такой, уж извини, необычный интерес?

— А! Все дело в моем достойном отце, ландлагенаре Норвальде! Он тоже с ранней молодости увлечен собирательством, его страсть — изображения львов. Так вот, сначала мне просто хотелось ему досадить. Но потом сам не заметил, как втянулся!

— Слушай! — вдруг хлопнул себя по лбу Кальпурций. — Вспомнил! У нас во дворце есть лугрской эмали блюдо, так на нем целое стадо овец и пастух в придачу! Как доберемся — я его тебе подарю!

На следующее утро, после обстоятельного доклада трактирщика о самочувствии «его величества», они вновь отправились на рынок за походной палаткой, но увы — таковых в продаже не нашлось. «Ступайте в Гамр, почтенные господа, — в один голос советовали торговцы. — Тамочки военной амуницией торгуют».

Зато столб стоял на прежнем месте, и на нем сидел новый, возможно, еще более редкой породы петух. Только ланцтрегер фон Раух за ним больше не полез, заявив, что и с прежним вышло слишком много хлопот. Кальпурций так и не понял, что именно имел в виду его непредсказуемый спутник.

Глава 12,

в которой только потому остался жив Кальпурций Тиилл, что не умел обращаться с детьми

Мне путешествие привычно
И днем и ночью — был бы путь…

А. С. Пушкин

Отличная каменная дорога шла через лес, вела из Хайделя в Гамр. Что не люди ее мостили — это точно. Гранитные блоки размером три элля на пять были так гладко отшлифованы и идеально друг к другу пригнаны, как люди никогда бы… Нет, они тоже так смогут, если хорошо постараются. Только стараться-то и не захотят — вот в чем незадача! Лучше натаскают булыжников, отешут на скорую руку, уложат с зазорами в палец толщиной — и пойдут громыхать повозки, прыгать на ухабах. Колеса в грязи не вязнут — и ладно! Мы, поди-ка, не короли, обойдемся! Да и король вдруг проедет — не беда, пусть видит, как народу живется…

Человечьи дороги бывали очень неплохи, если их строила казна. Но и она не гналась за ненужным совершенством. Светлые альвы и нифлунги — те не строили вообще, первые видели в мощеных дорогах попрание природы, вторые считали их излишеством, недостойным воинов. Так кому же, какому могучему древнему народу могла принадлежать эта прямая, как путь летящей стрелы, гладкая, как полы в тронном зале королевского дворца, гранитная полоса, связавшая два заштатных человечьих городка, специально выстроенные на ее концах? Об этом оставалось только гадать.

Их много было, таких дорог, коротких, в пару сотен шагов, и длинных, протяженностью в сотни лиг. Порой они выныривали из лесных дебрей, порой утыкались в горные хребты или тонули в море… Люди использовали их там, где это было возможно. Но чаще — обходили стороной, трепеща пред древним и неведомым. И напрасно. Опыт темных лет показывал: ни одна из ночных тварей, какой бы породе она ни принадлежала и как бы ни была голодна, не отваживалась даже одной ногой ступить на их красный и гладкий гранит. Вот уж где можно ночевать без опаски! Или скакать всю ночь напролет, потому что фельзендальские лошадки выносливы и неутомимы и можно не опасаться, что они споткнутся в темноте, упадут и переломают ноги.

Именно так поступили Йорген с Кальпурцием — не стали останавливаться на ночлег. Зачем, если можно выиграть время?

Ночь была ясной, луна выползла на небо, и свет ее отражался в черной глади гранита. Таково уж свойство красного цвета: он первый исчезает в сумерках. Глаз человеческий еще может различить зеленый, синий, фиолетовый, оттенки голубого — а красного уже нет, чернота вместо него. Кальпурцию было неприятно смотреть вниз, твердая дорога стала казаться рекой, он испугался, не разъедутся ли у лошадей ноги, будто на льду? Страх был глупым: они уже много часов подряд скакали по гладкому камню, и ни одна из фельзендалок ни разу не поскользнулась. Он понимал это, но по ночам разуму порой трудно удерживать верх над чувствами.

Сделать несколько коротких привалов все же пришлось. Не потому, что отдых требовался животным — как раз они-то не проявляли признаков усталости. Чего нельзя сказать было о седоках. Есть среди людей степные народы, настолько привычные к седлу, что могут не вылезать из него сутки напролет даже ради особой нужды. Вся жизнь степняков проходит верхом, для них это более естественно, чем ходить пешком. Но оба наших путешественника к их числу не принадлежали. По образу жизни и по роду занятий с длительной верховой ездой тоже связаны не были, и это сказывалось.

Гордый силониец, по праву считавший себя отличным наездником, терпел до последнего. Пожалуй, он предпочел бы выпасть из седла от утомления, чем выказать свою слабость. К счастью, Йорген не собирался доводить дело до крайности и время от времени объявлял без ложного стыда: «Все, больше не могу! Зад уже отваливается!» Охая и ругаясь чуть громче, чем требовало состояние тыльной части его организма, сползал с кобылы, плюхался наземь и больше не шевелился, предоставляя спутнику возможность почувствовать свое превосходство в процессе разведения костерка и подогревания остатков свинины на углях. Так уж сложилась жизнь ланцтрегера фон Рауха, что ему очень рано пришлось научиться подчинять других и отвечать за других, не слишком заботясь о себе и помощи ни от кого не ожидая. Он к этому привык. Но если кто-то рядом с ним желал быть старшим и сильным — он тоже не возражал. У младших есть свои преимущества.

… — Как странно, — рассуждал вслух Кальпурций, сонно покачиваясь в седле. — В городе ночью за дверь носа не высунешь — тут же найдутся желающие откусить. А здесь, в лесу, мы до сих пор ни одной твари не встретили! На камень они ступить не могут — это понятно. Но ведь они и на опушку не выходят! Неужели дорога всякую нежить даже близко к себе не подпускает? Или это места здесь такие бла-а-а… — Он широко, очень не по-благородному зевнул (спасибо, матушка не видела!) и договорил: — Благословенные, не водится никто?

Но Йорген никакой странности в этом не усматривал. Но свои объяснения он начал настолько издалека, что полусонный собеседник не сразу и понял, что они суть ответ на его вопрос.

— Вот представь себе, что тебе захотелось поохотиться на уток. Представил?

— А почему именно на уток? Почему не на зайцев?

— Потому что зайцы не живут стаями, они нам не подходят.

— Ну ладно, представил уток, — недоуменно пожал плечами силониец, к слову ни разу в жизни на уток не охотившийся. Единственной стоящей дичью на его родине считался свирепый горный вепрь.

— Молодец, у тебя богатое воображение. Так вот. Если ты захочешь поохотиться на уток — куда пойдешь?

— Ну-у… На озеро, наверное. — Он все еще ничего не понимал.

— Верно! На озеро! Потому что их там много, они там живут! Ты ведь не засядешь с луком на соседском овсяном поле в надежде, что какая-нибудь из уток вдруг случайно над ним пролетит?

— Не засяду! — Хотя бы в этом недоумевающий Кальпурций был совершенно убежден.

— Вот и ночные твари так же! Зачем им рыскать по лесу, да еще ночью, если шанс встретить добычу слишком мал? Они лезут туда, где ее много. В города!

— А-а! — обрадовался Тиилл. — Вот ты о чем! А я гадаю, чего это ты вдруг об охоте заговорил? Проголодался, что ли, наконец?

Ланцтрегер поморщился с отвращением.

— После вчерашнего завтрака я долго еще не проголодаюсь!

Надо сказать, завтрак, который подал благодарный хозяин своим «благодетелям»-постояльцам, оказался даже изобильнее роскошного ужина. В отличие от Кальпурция, любившего и умевшего хорошо поесть, Йорген, выросший в войну, к подобным излишествам не привык. И за годы службы в столице практики не приобрел, потому что старательно избегал все дворцовые увеселения, включая пышные пиры, столь любимые королевской четой. Так что вышли ему те излишества боком. Подогретую на костре свинину силониец поедал в одиночестве, да еще и насмешничал:

— Вот видишь! Это Девы Небесные покарали тебя за корысть!

— Очень я им нужен, Девам Небесным! Просто немного переоценил собственные возможности, такое с каждым может случиться. Знаешь, я, наверное, часок посплю, ты покарауль, ладно?

Редкая теория оказывается верна на все сто процентов, из каждого правила обязательно найдутся исключения.

…Ребенок сидел на опушке леса, под кустом ракиты, скорчившись от холода, спрятав лицо в ладонях, и тихо, обессиленно плакал, скулил побитой собачкой. По этому жалобному, рвущему душу звуку Кальпурций его и нашел. Вернее, ее. Это была девочка, совсем маленькая — лет четырех-пяти. Босая, в разорванном летнем платьице, исцарапанная и перепачканная землей, в светлые спутанные волосенки набились сосновые иглы и прочий лесной сор. Что она делала тут, в ночном лесу, совершенно одна? В какую беду попала?!

По большому счету Кальпурций к детям был абсолютно равнодушен, в обычных условиях он их попросту не замечал. Но такой несчастной выглядела малышка, что сердце силонийца дрогнуло. Он присел к ней, встав коленом в холодный сырой мох, тронул за плечо, спросил так ласково и тихо, как умел:

— Ты чья, девочка?! Где твоя мама?!

Ребенок вздрогнул, услышав его голос, отнял ладошки от лица, вскинул на него перепуганные, заплаканные глаза… и Кальпурций едва не вскрикнул от изумления! Он ожидал увидеть пред собой обычную крестьянскую девчушку с простоватой веснушчатой мордашкой, каких немало встречал по придорожным селам в последние дни. Но эта крошка отличалась от них так, как отличается чистокровный гартский скакун от мохнатого фельзендальца (уж простим благородному наследнику рода Тииллов подобное «лошадиное» сравнение, он ни в коем случае не желал им кого бы то ни было задеть, просто всяк мыслит своими привычными категориями). Сказать, что она была прелестна, это ничего не сказать. Ни грязь, ни дурная одежда не могли скрыть ее удивительной красоты. «Это же настоящая принцесса!» — подумалось Кальпурцию, но он тотчас же отказался от такой мысли. Доводилось ему видеть принцесс, и не раз — ничего в них особенного не было, девчонки как девчонки, разве что воспитаны чуть получше остальных, научены вести себя в обществе. Нет, эта девочка была слишком хороша для простой смертной. Скорее уж одна из семи Дев Небесных перестала быть девой и в результате произвела это чудо на свет! Другого объяснения Кальпурций просто не находил.

— Где… твоя мама?! — дрогнувшим голосом повторил он.

Девочка моргнула своими огромными, бездонно-синими глазами, всхлипнула еле слышно и голоском нежным, как колокольчик, прозвенела:

— Не знаю! Я потерялась! Мне холодно!

Окажись на его месте человек, имевший хотя бы минимальный опыт общения с детьми, он непременно поспешил бы подхватить бедняжку на руки. Но Кальпурций с непривычки сделать такую простую вещь не догадался и продолжал расспросы, стоя перед ней на коленях.

— Каким образом? Когда? Как твое имя? Как зовут твоих родителей? Откуда вы? — Силониец сыпал вопросами, не отдавая себе отчета в том, что собеседница слишком напугана, а главное — слишком мала, чтобы внятно на них ответить. Она могла лишь всхлипывать и повторять сквозь слезы, от которых на грязных щечках оставались белые дорожки:

— Не знаю! Не помню! Мне холодно! Боюсь! Боюсь!

Наконец он понял, что разговоры бесполезны, надо действовать, и подал ей руку:

— Пойдем со мной, маленькая! Я отведу тебя к людям!

— Не могу! Ножка болит! Дяденька, возьми меня…

Она доверчиво потянулась к нему, и, поддавшись порыву, для большинства людей, особенно женщин, гораздо более естественному, чем для него, Кальпурций подхватил ее невесомое тельце, прижал к груди. Бедная исстрадавшаяся девочка приникла к нему, как к родному, положила светлую головку на плечо, обвила за шею маленькими ручками, холодными, как две ледышки… И волна нежности захлестнула сердце сурового странника, даже слезы навернулись на глаза от прилива чувств. Впервые он держал в своих руках чужую, такую маленькую, хрупкую и трепетную жизнь, впервые…

Рывок, неожиданный и грубый, выдернул только что обретенное сокровище из его нежных объятий. Легкое, истощенное тельце взлетело в воздух, подброшенное чьей-то сильной рукой. В свете луны зло блеснуло лезвие меча… И будто замерло время. Кальпурций отчетливо и ясно видел, как рубанула холодная сталь по тоненькой детской шейке и голова отлетела тряпичным мячиком, откатилась в сторону от упавшего туловища.

А перед ним возник Йорген, бледный и страшный, с окровавленным мечом в руке. Заступил дорогу, мешая броситься к убитому им ребенку, прорычал хрипло:

— Назад!!!

— Ты что?!! Что ты наделал?!! — не своим голосом выкрикнул силониец. — Как ты мог?!

Ему казалось, пошатнулся сам мир. То, что мгновение назад было столь прекрасно, — уничтожено, утрачено безвозвратно! А человек, которого он мнил другом своим, оказался жестоким и хладнокровным убийцей, поднявшим руку на беззащитное дитя!

— Прочь, нелюдь!

Он в неистовстве рванулся вперед, будто в этом был смысл, будто еще оставалась надежда, но Йорген с пути не отходил. Тогда он ударил его что было силы, и тот, не пожелав уклониться, принял удар прямо в лицо, отлетел в сторону и упал. Путь был свободен!

— Назад!!! — кричал ему Йорген. — Идиот!!!

Но силониец не слышал. Он пал, рыдая, на колени возле обезглавленного тела, еще продолжавшего подергиваться в слабых конвульсиях…

Того, что случилось дальше, не только Кальпурций — сам ланцтрегер фон Раух, выросший на полях сражений с Тьмой, увидеть не ожидал. Даже для него это оказалось в новинку!

Ночные твари дохнут по-разному. Отрубите голову вампиру любой породы — тело его на ваших глазах истлеет до степени разложения, присущей трупу, определенное время пролежавшему в земле. Может оказаться еще свежим, может — скелетом с клочками гнилой кожи на костях, это как уж вам повезет. Обезглавленный вервольф оборотится человеком. Гифта растечется зловонной слизью. Одни из тех чудовищ, с которыми Йорген сражался на севере, имели обыкновение сгорать, рассыпаясь искрами. Другие медленно истаивали в ночном воздухе. Но прелестное дитя повело себя иначе.

Тельце, над которым так горестно рыдал силониец, вдруг зашевелилось интенсивнее, и тот, на свое счастье, отпрянул. И уже с расстояния в несколько шагов с ужасом наблюдал, как оно становится на четвереньки, как бежит, резво перебирая конечностями, вывернувшимися по-паучьи, коленями и локтями наружу. Подбежало к голове, ткнулось кровавым обрубком шейки в зияющую поверхность среза. И голова приросла к нему мгновенно, даже шрама не осталось. Правда, сидела теперь косо, лицо оказалось повернутым вбок, но малютку такая безделица, судя по всему, не беспокоила. Не утруждая себя прямохождением, она, как была на четвереньках, посеменила к своей жертве, завела старую песню:

— Мне холодно! Боюсь! Боюсь! Дяденька, возьми меня…

Кальпурций замер в ужасе.

— Бежим! К дороге! — это подскочил Йорген, дернул его за плечо.

И они побежали, благо недалеко было. Иначе трудно сказать, чем бы окончилось это странное дело.

— Если ты намерен и впредь из-за каждой убитой твари разбивать мне мор… хм… лицо, то боюсь, наша миссия будет подвигаться медленнее, чем хотелось бы! — В голосе Йоргена сквозила обида, но окажись на месте Кальпурция, к примеру, Дитмар — тот сразу уловил бы, что она ненастоящая и братец просто притворяется.

Ланцтрегер лежал на спине и тихо хныкал. Не потому, что было ему так больно — подумаешь, в морду получил, первый раз, что ли, — а чтобы друг Тиилл проникся состраданием и осознал, что впредь так поступать не следует.

Друг Тиилл был рядом, бережно вытирал ему кровь с разбитого лица и предавался раскаянию:

— Ах, как же я тебя… Ах ты, господи, крови сколько!

— Сколько? — с живым интересом спросил Йорген, приподнимаясь на локтях.

— Много! Ты лежи, лежи пока… Слушай, а вдруг я тебе нос сломал?!

— Ну буду кривоносым, — равнодушно откликнулся пострадавший, потом все-таки исследовал состояние упомянутого органа и поспешил обрадовать товарища: — Нет, похоже, целый. Не переживай.

Но Кальпурций переживал. Друг спас его от верной гибели, а он, неблагодарный, так обошелся с ним! Обвинил страшно подумать в чем, ударил…

— Да ладно! Это же не ты, это чары! — великодушно махнул рукой ланцтрегер.

Но Кальпурцию легче не стало. Он знал, чувствовал: не чары, нет! Осознанно он себя вел, и если бы оружие на дороге не оставил, при себе имел — так и убил бы! Просто он еще не научился доверять новому другу — вот в чем его беда и его вина…

А тот, будто уловив его мысли, вдруг сказал тихо:

— Если с дороги сходишь… если вообще идешь куда… Ты оружие из рук не выпускай, не имей такой привычки! Не на прогулке мы!

…И до самого утра они привалов больше не устраивали. И до самого утра маленькое чудовище на четвереньках бежало за ними вдоль дороги, скоростью не уступая лошадям, и канючило: «Мне холодно! Боюсь! Боюсь! Дяденька, возьми меня…» Какой уж тут отдых!

Уже перед рассветом Кальпурций вдруг вспомнил, спросил:

— Слушай, а как ты догадался, что это был не настоящий ребенок?

— Так ведь он тени не отбрасывал! — был ответ.

— Что, на зойга[15] нарвались, почтенные? — усмехнулся при виде них привратник на въезде в Гамр.

— Девчонка, маленькая такая, и голова не отрубается. Оно? — уточнил Йорген.

— Так точно, оно! Он! — радостно кивнул словоохотливый страж. — Зойг! А вы отколь же путь держите, из каких благословенных краев, что зойга не знаете?

— Мы-то? — усмехнулся ланцтрегер фон Раух. — Из Эренмаркского королевства. Я, к примеру, из Эрцхольма родом.

— Да ну! — Гизельгерец даже попятился. — Это из того Эрцхольма, который чуть большая Тьма не сожрала?!

— Вот-вот. К вопросу о благословенных краях!

— Тьфу-тьфу! Чур меня, чур! — замахал руками страж, но потом не выдержал и похвастался: — А все ж таки зойгов-то у вас и нет!

— Да, вот только этой дряни нам и недоставало! Ты расскажи, любезный, что это за порода? Как их убивают? — И, чтобы тому было интересней рассказывать, Йорген протянул стражу полкроны серебром.

Дядька сразу просиял не хуже той монеты, затараторил:

— А доложу я вам, добрейшие господа ваши светлости, что порода эта самая что ни есть зловредная. Завелась у нас по осени еще, с первыми холодами пришла. Сколько народу извела за зиму, пока разобрались, что к чему, — страсть! Особливо бабьему населению урон вышел. Они ведь, бабенки, какие — токмо рабенка углядят, сразу норовят на руки схватить, нет бы спервоначалу про тень вспомнить! А ему, зойгу, стало быть, только того и надобно! Покуда не тронешь его, он над тобой и власти не имеет. А как обнимешь — пиши пропало! К шее прильнет и всю кровь высосет, а с нею, говорят, и душу саму выймет! Хорошо, если рядом кто окажется, отобьет. А одному человеку избавиться от зойга никакой возможности, непременно заест.

— Так он вроде вампира, что ли?

— Э нет! Шторбам он вовсе не родня, только в том и есть сходство, что кровь сосет, а повадка другая! По могилам не таится, осины не боится, да и стали доброй тож. Непросто его убить. Да и жалко бывает: с виду дите дитем, лучше настоящего, не у всякого рука подымется. Это его главная подлость. Но и приятность своя в нем есть. Со шторбами как: кусанули тебя хоть раз — сам шторбом станешь. А вовремя отбей зойгом покусанного — жив останется, коли от малокровия не помрет или от заразы, ежели зойг прежде кого хворого поел. То-то!

— Убивают их как? — напомнил ланцтрегер, а сам подумал: «Непременно надобно послать в столицу письмо с гонцом, предупредить, какая новая пакость в мире завелася!» (Слог привратника оказался заразительным.)

— А убить зойга совсем непросто. Способ один: зарубить и бабьим молоком обрызнуть — тогда не срастется. Иначе никак!

— Эх! — присвистнул Кальпурций совершенно по-простонародному, манеры его стремительно портились, уже страшно было домой показываться. — Это где же столько ба… столько молока взять?

Страж пожал плечами, ответил с большим достоинством и гордостью за родной город:

— Ну не знаю, как там у вас на севере, а у нас в Гамере, к примеру, бабье молоко нынче в любой оружейной лавке купить можно!.. — помолчал и добавил, желая честно отработать серебро: — Да только вам, странникам иноземным, оно вовсе ни к чему, это для наших охотников товар. Вам, главное, руками зойга не хватать — и целы будете!

— Скажи, — спросил напоследок, после некоторого колебания, Кальпурций. — А как ты догадался, что мы столкнулись с зойгом?

Страж широко ухмыльнулся:

— Да как же? Смотрю, идут двое, один бледный да скучный, и пятно на шее, будто со злой девкой целовался. А у второго мор… простите, ваша светлость, личность пострадамшая. Тут сразу ясно: на одного зойг насел, второй отбивал да сам под раздачу попал. Обычное дело! Глупый только не догадается!

— Право, какие все вокруг догадливые пошли! — пробурчал силониец себе под нос. Почему-то он чувствовал себя уязвленным.

Глава 13,

повествующая о жизни города Гамра и о дурном нраве его аптекарей

Гамр оказался городом большим и богатым даже по меркам благополучной Силонии и мощного Эренмаркского королевства. Йорген и Кальпурций, привыкшие считать соседнюю Гизельгеру едва ли не задворками мира, были весьма удивлены его масштабами. Если бы они чуть больше интересовались географией и экономикой сопредельных государств, им было бы известно, что по размерам своим и благосостоянию Гамр значительно превосходил саму Зелигерду, гизельгерскую столицу.

Конечно, не непромокаемым плащам, оказавшимся на поверку дрянными, город был обязан своим процветанием, и даже не тисненым пряникам, которые производились здесь в огромных количествах и были действительно очень хороши. Настолько хороши, что у Йоргена наконец проснулось чувство голода и он купил сразу три: с домиком, с корабликом и с овечкой. Первые два съел сразу, третий припрятал. Лоточник клятвенно уверял, будто медовое изделие искусных гамрских пекарей может храниться без потери качества никак не меньше двадцати лет, если держать его в прохладе и сухости. Йорген решил, что на его век хватит, и присовокупил пряник к своей коллекции.

— На твоем месте я бы не сам пряник хранил, а выкупил у мастеров пряничную доску или попросил сделать оттиск на глине, — посоветовал старший товарищ. До этого момента он все-таки подозревал, что Йорген его разыгрывает, но теперь сомнения рассеялись. Он хорошо знал, что такое азарт страстного собирателя, и теперь ясно читал его в глазах спутника.

— Точно! — обрадовался ланцтрегер. — Купим палатку — и сразу в пекарский квартал!

Ремесленный Гамр имел цеховое устройство, на рынке здесь торговали только привозным товаром, а тем, что производился в городе, — исключительно в лавках при мастерских. На этот счет существовали строжайшие правила, делавшие послабление лишь для торговцев снедью вразнос.

…Но вернемся к источнику местного благосостояния, к тому, что создавало городу тайную славу в очень, очень узких кругах фавонийского общества. Именно здесь, в Гамре, в квартале, носившем мирное и респектабельное наименование аптекарского, помимо целебных снадобий изготовлялись совсем другие зелья, гораздо менее полезные для человеческого организма, зато весьма ценные для большой политики. Гамр был центром западного колдовства, но об этом мало кто знал. Слишком опасные специалисты трудились здесь, и слишком серьезными были их заказчики.

— Туда тоже сходим, посмотрим, да? — предложил Йорген. Уж ему-то о тайной специализации квартала было известно не понаслышке, для нужд столичного гарнизона Ночной стражи в Гамре закупали не только кожаные плащи.

Кальпурций в ответ на его рассказ и предложение осуждающе покачал головой: «Так и тянет тебя колдовство, так и влечет!», — но отказываться не стал, ему ведь тоже было интересно. Когда еще случится побывать в таком загадочном и жутком месте!

Прогулка по городу вышла длинной: швальный, пекарский и аптекарский кварталы располагались в разных его концах.

Дорогой Йорген с Кальпурцием вели беседу о тварях ночных, это была своего рода лекция: первый перечислял все известные ему породы чудовищ и способы их уничтожения, второй с большим интересом внимал. Потом разговор как-то незаметно переключился на девушек, и выяснилось, что первый предпочитает красивых и умных, второй — всяких, главное, чтобы их происхождение было благородным и семейство — почтенным. «Вы с моим родителем друг друга поняли бы!» — с некоторой досадой заключил Йорген, вопрос был для него животрепещущим, а позиция спутника показалась недостаточно нравственной. Достойную девушку — красивую, умную — отвергают только потому, что ей не повезло с родителями. Разве она в том виновата? Разве это справедливо? (Интересно, что Кальпурций рассуждал очень похоже: разве можно винить благородную деву в том, что боги не одарили ее умом и красотой, разве справедливо пренебрегать ею из-за этого?)

…Как ни велик был Гамр по площади, но домам было тесно в нем, верхние этажи нависали над нижними, крыши почти смыкались, отчего на узких улочках царил вечный полумрак и затхлость, кисло воняло помоями, бродили на вольном выпасе чьи-то свиньи — им здесь хватало еды. Таков был кожевенный квартал, и ткацкий, и прядильный, и искомый швальный, где была куплена добротная походная палатка (причем именно на «трофейные» кроны, нищим они так и не достались). В пекарском пахло гораздо лучше, оттуда не хотелось уходить. Пряничную доску с овцой Йорген заполучил легко. В первой встречной лавке ему назвали нужный дом, хозяин тут же признал свое изделие и был порядком встревожен: чем недовольны благородные господа?! Неужто непромес случился или, упасите Девы Небесные, таракан в тесто попал?! Узнав, что с замесом все в порядке, никакие тараканы тесто не посетили, а визит знатных особ вызван исключительно желанием выразить восхищение его чудесным продуктом, он расцвел и просьбу исполнил без лишних вопросов. Он знал: у господ всегда свои прихоти, простому человеку их не понять. Нужна молодому иноземцу старая резная доска — пусть владеет в свое удовольствие, поди-ка, пряники печь не начнет, покупателей переманивать не станет.

И от денег пекарь отказался — грешно требовать плату за вещь, которая ничего не стоит. В благодарность Йорген купил у него десять больших пряников — чтобы до самой Силонии хватило.

Аптекарский квартал был последним в очереди, и от остальной части города он отличался, как отличается фрейлина от девки-судомойки. На ровных, мощеных улицах красивые и ухоженные дома стояли просторно. При некоторых даже палисаднички были разбиты, цвели в них желтые и белые крокусы, синие пролески и гиацинты приятных пастельных тонов. О помоях на мостовой, о дурных запахах и прочих безобразиях, сопровождающих бедное человеческое бытие, и речи не шло. На всем лежал отпечаток благополучия и солидного достатка. Именно достатка, а не богатства. Настоящее богатство здесь не выставлялось напоказ, не было и следа бьющей в глаза роскоши, и беднякам, забредавшим из соседних кварталов, не на что было подивиться, разве что вздыхал кто иногда: «Эк живут как чисто!» Только человек, сам понимающий толк в богатстве, мог заметить его скромные признаки: садовые дорожки, посыпанные мраморной крошкой, а не простым песком, кованые бронзовые вывески заведений, двери из мореного дуба и серебряные колокольчики на них, бархатные занавеси на окнах, редкие южные цветы и клетки с диковинными птицами на подоконниках — откуда знать соседу-ткачу или портному, что не каждый король может позволить себе содержать одну такую питомицу?

Кальпурций с Йоргеном, понятно, знали. Первый только головой качал, второй еще и присвистывал:

— Ничего себе аптекари! Если не догадываться, чем они тут занимаются на самом деле, можно вообразить, будто все население Гизельгеры болеет поголовно и непрерывно, иначе откуда такой доход?! Давай заглянем куда-нибудь, — предложил он. — Посмотрим, что там внутри!

— А что скажем? Ведь мы оба здоровы!

— Попросим какую-нибудь примочку для моей мор… личности! — тут же нашелся ланцтрегер.

Кальпурций хмыкнул и молвил важно:

— Послушай, мой юный друг. Я уже много лет прожил на этом свете, и слово «морда» мне хорошо знакомо. Если тебе почему-то угодно употреблять его применительно к собственной персоне — не волнуйся, меня это не шокирует. Так что можешь не утруждать себя подбором синонимов и называй вещи своими именами.

— Красиво сказано! — рассмеялся фон Раух и решил впредь внимательнее следить за своей речью.

Но это решение не было единственным, принятым им в тот момент. Вторым он хотел поделиться со спутником, но не успел — тот уже переступал через порог ближайшей аптеки под мелодичный звон серебряного колокольчика.

Это было довольно просторное сводчатое помещение со стеллажами вдоль стен. Полки были уставлены рядами бутылок темного стекла с притертыми крышками, изящных флаконов, заполненных разноцветными жидкостями, пузатых колб и реторт, похожих на застывшие мыльные пузыри, и фарфоровых баночек с мазями. В других банках, широких и прозрачных, плавали в спирту человеческие органы, пораженные безобразными недугами, и уродливые младенцы целиком. Сосуд с живыми пиявками стоял тут же. Поперек торгового зала тянулся широкий и длинный прилавок, на нем размещались весы разных размеров, очень красивой ковки, к ним прилагались серебряные гирьки. Еще здесь имелись большие и малые ступки — бронзовые и керамические. На отдельном столике под узким стрельчатым окном громоздился перегонный куб, а рядом на полу — специальный пресс с диковинной винтовой резьбой и маленькая ручная мельница.

Большая масляная лампа, висевшая вверху на цепях, хорошо освещала своды потолка, расписанные растениями и гадами, кстати, очень искусно. И Кальпурций, и Йорген (хоть и скрывал это) в живописи разбирались. И оба сразу поняли — дело тут соседом-маляром не обошлось, большого мастера работа! Как живые ползали по потолку жабы и саламандры, вились змеи среди стеблей белладонны и дурмана, и взирала на них благосклонно дева Цельза, покровительница врачевания…

— Чем могу быть полезен, молодые люди? — Недовольный, скрипучий голос отвлек их от созерцания аптечных красот.

Вслед за голосом из-за прилавка возник старичок в черной мантии и шапке с кисточкой, такой маленький и сухонький — неудивительно, что они его сразу не заметили.

— Добрый день, почтенный, — вежливо поклонился Кальпурций, решив, что ученый-аптекарь, да еще и предполагаемый колдун, заслуживает более церемонного обращения, нежели простой торговец. — Можем ли мы рассчитывать на вашу помощь? Друг мой неловко упал накануне, так не найдется ли у вас полезной примочки либо притирания, чтобы он мог привести в порядок лицо?.. Йорген, покажись!

Тот послушно отвернулся от стеллажа с заспиртованными органами и предъявил свое увечье.

Аптекарь бросил на пострадавшего полный презрения взгляд и противно усмехнулся, типа знаем, знаем мы, на что он «упал». Похоже, он принял иноземных посетителей за школяров-вагантов, коих городские обыватели всегда недолюбливают за буйный нрав.

— Полкроны серебром, — бросил он резко, и в голосе его звучала надежда, что нужной суммы у покупателей не окажется.

Ланцтрегер молча выложил монету на столешницу.

Старик, кряхтя, нагнулся под прилавок, извлек из его недр грубую глиняную баночку с горлышком, завязанным вощеной бумагой, небрежно швырнул покупателю:

— Это поможет.

Йорген невольно поморщился — ему хотелось совсем другую, фарфоровую, с золотой надписью и гербом на крышечке, — но поклонился любезно, чтобы не вызвать большей неприязни, как-никак он имел свои виды на этого старика.

— Благодарю вас, почтенный. Но прежде, чем мы оставим ваше достойнейшее заведение, позвольте задать вам вопрос.

— Ну? — мрачно бросил аптекарь. Он еще сам не понимал, что именно так не нравится ему в этих двух парнях, на первый взгляд вполне мирных и вежливых, но ему мучительно хотелось поскорее от них избавиться. Он выражал это всем своим видом, однако пришлые не намерены были отступать.

— Слышали мы с другом, что все мастера вашего цеха славятся своими умениями не только лишь в лекарском деле, но и в искусствах более тонких и тайных… — начал издалека Йорген, и раздражение аптекаря усилилось многократно. Похоже, эти юнцы откуда-то проведали то, что знать им не по уму, не по возрасту и чину! — …Имеется у нас одна особенная вещь, природа и назначение коей нам неведомы. Возможно, вы, почтенный, смогли бы что-то сказать о ней?

С этими словами парень извлек из заплечного мешка и вывалил на прилавок нечто удлиненное, завернутое бережно в рогожку. Развернул и…

У старого мастера Ортвина перехватило дух. Один из трех Жезлов Вашшаравы лежал перед ним! Могущественный артефакт, долгие годы считавшийся бесследно утраченным, пожелал вновь вернуться в мир. Да еще каким способом! Посредством двух безмозглых мальчишек, даже не представляющих, какую ценность они держат в руках. «Украли где-то, не иначе!» — было первое, что пришло в голову.

Он допустил именно ту ошибку, что делали бедняки, попадая в аптекарский квартал. Не разглядел внутреннего содержания за скромным фасадом. Любому простолюдину хватило бы одного натренированного взгляда, чтобы распознать знатного господина, облеченного властью. Даже если тот иноземец, одет в небогатые дорожные одежды, глаз у него подбит и вообще человек он только наполовину — неважно. Сразу видно — по взгляду, по жесту, по осанке, — что благородных кровей, а значит, опасен, и лучше простому человеку держаться от него на расстоянии поклона.

Увы, мастеру Ортвину это очевидно не было. Он продолжал считать, будто имеет дело с вороватыми школярами, вознамерившимися сбыть с рук краденый магический артефакт, но прежде рассчитывающими узнать его стоимость, чтобы не продешевить.

— Откуда… — Он задохнулся от непривычного волнения. — Откуда у вас ЭТО, ничтожные?! Оставьте артефакт и подите прочь! И радуйтесь, что я не зову стражу! — Он протянул дрожащую руку к жезлу…

Но другая рука, уверенная и твердая, тяжело легла на древко жезла.

— Боюсь, это невозможно, — очень спокойно возразил Йорген. — Мы уйдем, если вам так угодно, но только с этим предметом.

— Повторяю! — Голос аптекаря окреп, теперь в нем явственно слышалась угроза. — Оставьте жезл и убирайтесь! Не то пожалеете, что вы на свет появились, это я вам обещаю!

Наверное, со стороны для человека несведущего это выглядело смешно: утлый старикашка угрожает двум крепким молодым парням, способным уложить его на месте, даже не прибегая к оружию: один щелчок ладонью по темечку — и нет деда…

Если бы только дед этот не был колдуном!

Правая его рука продолжала тянуться к жезлу, а пальцы левой уже складывались широкой щепотью, и огненный шар был готов сорваться с их кончиков — мощное оружие, способное если не испепелить врага на месте, то по крайней мере перепугать до седых волос.

Однако этот враг оказался не из пугливых. Не только старик-аптекарь — даже друг Кальпурций был поражен. Куда только подевался милый юноша Йорген, неконфликтный и покладистый? Начальник гвардейской Ночной стражи ланцтрегер Эрцхольм возник на его месте во всей красе! Каменное лицо, тяжелый взгляд, надменно искривленные губы… Он заговорил, и в голосе его было столько льда и яду, что, если бы все жидкое в аптеке вдруг замерзло, а все живое — умерло, Кальпурций не удивился бы.

— Любезнейший, — процедил северянин таким тоном, что вежливое обращение прозвучало грязным ругательством, — вынужден довести до вашего сведения, что данный артефакт является неотъемлемой собственностью Эренмаркской короны и ваше требование его «оставить» в этом контексте звучит несколько… самонадеянно. Если же вы позовете стражу, я, как правомочный представитель Эренмаркского королевского двора, буду только рад. Это избавит нас от необходимости принимать ответные меры для защиты нашего имущества! — Он неприятно, хищно как-то усмехнулся. — Подозреваю, что ни один из нас никогда не достигнет вашего уровня мастерства, но уж отбить простой огненный шар мы сумеем, это я вам обещаю. Как и то, что времени для проведения следующей колдовской манипуляции у вас не будет. А после того как от вашего чудесного заведения останутся жалкие развалины, я лично позабочусь, чтобы все эренмаркские оборонные заказы были аннулированы и переведены в Реонну. После этого слова, сказанные вашими коллегами по цеху на вашей могиле, вряд ли окажутся теплыми… Надеюсь, мы друг друга поняли?

Поняли.

Старый колдун обмяк, бессильно уронил руку и выкрикнул плаксиво, но уже без угрозы:

— Убирайтесь прочь, юные негодяи! И будьте пр…

— Ну?! — резко обернувшись, прорычал ланцтрегер фон Раух.

Аптекарь осекся, притих. Слова проклятия так и не прозвучали. Возможно, он и бормотал их потом для самоуспокоения, но это уже не имело значения: проклясть заочно невозможно, только в лицо.

После полумрака торгового зала улица показалась Кальпурцию веселой и яркой, Йорген же недовольно морщился, его странные янтарные глаза с вертикальным зрачком хуже обычных, человеческих, адаптировались к свету.

Не сговариваясь, оба повернули прочь из квартала, задерживаться здесь дольше не хотелось, стычка с колдуном оставила неприятный осадок в душе. Ведь они никому не хотели зла, вели себя почтительно и скромно — с чего он набросился?

— …Гадкий старый дурень! — бранился силониец, глубоко оскорбленный тем, что его, сына третьего лица в государстве, посмели обозвать «ничтожным». — И пришло же тебе в голову показывать ему жезл! С какой стати?! Ведь договорились же обратиться к нашим, силонийским мудрецам… Чуть под магический удар нас не подвел!

— Извини. — Йорген был само смирение и раскаяние, от грозного ночного стража не осталось и следа. — Просто я подумал: мы носим с собой этот жезл без дела, а вдруг он оказался бы полезен в пути? Вот и захотелось уточнить… Кто же знал, что у здешних аптекарей такой дурной нрав?!

— А где та мазь, что мы у него купили? — вдруг спохватился Кальпурций.

— Вот. — Йорген протянул ему баночку. — Не бойся, не забыл. Я ее сразу в карман прибрал.

— Выбрось сейчас же! — велел силониец. — Ей теперь пользоваться нельзя. Он через нее легко может на тебя порчу навести.

Баночка пролетела по пологой дуге и угодила точно в деревянный ящик (специально для сбора мусора поставленный!), громко стукнулась о стенку, разбилась, похоже. С покупкой ланцтрегер расстался без малейшего сожаления — он в любом случае не собирался ею пользоваться. Он же не старая дева, чтобы увлекаться мазями и притираниями!

…Некоторое время они молчали, думая о своем. Владения колдунов остались позади, вокруг снова была грязь и вонь мастеровых кварталов.

— А ты умеешь быть страшным, когда захочешь! — сказал вдруг Кальпурций.

— Это редко случается, — откликнулся Йорген смущенно.

Глава 14,

в которой Йорген с Кальпурцием целую ночь ведут себя не по-рыцарски, молодой маг Луулл обретает приятную компанию, а ланцтрегер фон Раух, заподозренный в принадлежности к Тьме, остается без пряников

Ночью случился большой прорыв Тьмы. Жители Гамра были в ужасе, с подобным они еще не сталкивались. По округе нечисть бегала в изобилии, но в город не лезла. Благодаря «аптекарям», надежно державшим оборону, у Ночной стражи Гамра работы обычно бывало немного. Но только не в эту ночь!

Должно быть, колдовская защита дала сбой, и, почуяв легкую добычу, темные твари со всех пригородных лесов, со всех окрестных кладбищ ринулись в атаку. Они наступали на город со всех четырех сторон, они застигли врасплох охрану и взяли городские укрепления штурмом. Неуклюжие с виду шторбы и проворные маленькие зойги легко, будто силонийские ящерки-гекконы, взбирались по отвесным стенам, порывались к воротам, запускали в город стаи вервольфов. И если бы видел эту картину ланцтрегер фон Раух, то был бы поражен ее противоестественностью. Такого просто не могло быть! Ночные хищники разной породы никогда прежде не охотились вместе — какой им в том был резон, зачем делить с кем-то редкую и нелегкую добычу? Они всегда были врагами — вервольфы и шторбы, они грызли друг друга почем зря, и не потому что друг друга не любили. Наоборот, любили очень. Они друг друга ЕЛИ. Этим и «выживали», людей-то на всех не напасешься, и добывать труднее, мешают колья осиновые да пули серебряные… Короче, если шторб вервольфу сразу в глотку не вцепился — это уже хорошо. А чтобы один другому любезность оказывал, двери отворял — явление и вовсе небывалое! Однако Йорген его наблюдать не мог, они с Кальпурцием в тот момент еще спали, причем в месте весьма романтическом, но с их благородным происхождением никак не вяжущемся — на сеновале. Так уж совпало, что в преддверии большой ярмарки приезжие наводнили город, все съемные комнаты оказались заняты. Их пустила на постой одна состоятельная вдова, но из скромности только в полупустой сенной сарай. А потом сама же долго вокруг того сарая бродила, какими-то жестяными ведрами гремела, вздыхала томно… Бедную женщину тоже можно было понять: парни молодые, видные, благородного происхождения… Откуда ей было знать, что предпочтениям обоих она, будучи безродной, не слишком красивой и непроходимо глупой, решительно не соответствует?

Так и заснули они под лязг металла и утробные стоны и, когда с улицы стали доноситься новые звуки — отдаленный вой и грохот, спросонья приписали их веселой вдове.

— Ох, ну чего ей всё не спится? — пробормотал Кальпурций, потягиваясь, и перевернулся на другой бок.

Но Йорген, к счастью, уже успел пробудиться и сообразить, какова природа ночных звуков на самом деле. Вскочил как ошпаренный, выхватил меч — как раз вовремя! Ветхая дверь сеновала остановить голодного шторба не могла. Он ввалился и напоролся на меч, очень удачно — остался без головы.

А дальше пошла рутинная ночная работа — для Йоргена. Для Кальпурция — приключение опасное и захватывающее, ему понравилось. Он ловко зарубил сколько-то шторбов, троих вервольфов, одну гифту и одно чудовище неизвестное. Зойгов, правда, старался не трогать, оставлял менее чувствительному Йоргену, собственная душевная рана была еще слишком свежа.

Сначала действие развивалось у входа в сарай, затем переместилось во двор. По нему уже рыскали темные твари, рвались в дом, но их не пускали забранные красивыми решетками окна и надежная дверь, по всем правилам колдовской защиты укрепленная. Обитателям дома ничего не угрожало, это Йорген понял с первого взгляда. Однако ни твари снаружи, ни люди внутри этого постичь не желали. Первые с бессмысленным упрямством напирали на решетки, вторые голосили истошно. Кроме хозяйки-вдовушки, в доме были две девчонки-горничные и баба-повариха, все пятеро — большие мастерицы визжать. Кальпурций хотел устремиться на помощь женщинам, но порыв его был остановлен. В конюшне ржали, метались лошади, и свои, и хозяйские — чуяли волка. Вот кого надо спасать, решил Йорген:

— Не пешком же нам с тобой ходить? А в дом тварям не проникнуть, это я тебе обещаю.

— Тогда идем на улицу, возможно, наша помощь требуется там?

— Э нет! У города есть своя Ночная стража, не стоит иноземцам вмешиваться в ее дела. Наше место здесь, поверь! Я знаю, о чем говорю.

Так они и прокараулили во дворе до утра, отбивая одну атаку за другой. А едва забрезжил рассвет — оседлали фельзендалок и рванули прочь из города, да на рысях. На этом тоже настоял Йорген.

— К чему была такая спешка? — удивлялся Тиилл. К этому времени они были уже далеко от Гамра, остановились, чтобы дать передышку коням. — Можно подумать, за нами твари гнались! Не позавтракали даже! — В Силонии было не принято пренебрегать трапезой.

Фон Раух загадочно усмехнулся в ответ:

— Твари не твари, а возмущенные горожане гнались наверняка.

— В смысле? — Кальпурций окончательно перестал что-либо понимать, предположил первое, что подсказала неспокойная совесть: — Из-за того, что мы не женщин защищали, а лошадей?! Думаешь, хозяйка успела…

— Какие женщины? Какие лошади? — Йорген даже возмутился, он и думать забыл о нерыцарском своем поведении. — Ты сам подумай! В город, населенный лучшими колдунами Запада, в город, где на дверях простых обывателей защита лучше, чем у короля Видара во дворце, врывается орда ночной нежити. По-твоему, как это следует понимать?

— Ты хочешь сказать… — Он начал догадываться.

— Хочу. Тварей специально впустили в город. Иначе просто быть не может.

— А… зачем?! Такое страшное нападение, погибших, должно быть, сотни…

Йорген усмехнулся снова, еще злее, в подлости человеческой он разбирался много лучше благородного силонийца.

— Ты представь. Днем в благополучный, не знающий бед город приходят две подозрительные личности с колдовским артефактом в мешке. Ночью, впервые за много лет, а может, и вообще впервые в истории, его атакуют ночные твари. Какой напрашивается вывод?

— Но мы этого не делали!!!

— Не делали. Вот только кому, по-твоему, поверят — пришлым чужакам или почтенному горожанину из квартала колдунов, который укажет на них, «злодеев», пальцем? К жезлу нашему решил подобраться, старый шторб, не иначе! Не силой, так хитростью взять! Ценная, должно быть, штука. Не будем больше никому показывать.

Кальпурций поразмыслил минуту над этими словами и согласился.

— Возможно, ты и прав. Колдуны — опасный и беспринципный народ, от них можно ожидать любой каверзы. Добрым людям следует избегать их общества.

Так они решили и шесть следующих дней провели именно в обществе колдуна. Точнее, мага — хоть и не видел ланцтрегер фон Раух разницы в словах, но силонийские коллеги гамрских аптекарей предпочитали именно такое обозначение своей профессии.

Большой торговый караван следовал из лесистых восточных предгорий на родину, в Аквинару. Купцы везли пеньку, деготь, воск и мед, льняные холсты и речной жемчуг. Они проделали долгий и трудный путь по реке Ягдре, они так стремились домой, что, изменив собственным планам, не стали задерживаться в Гамре на ярмарочные дни.

К этому каравану друзья и пристали, догнав его у местечка с трогательным названием Наше Болотце. И пусть тяжело груженные повозки катились не так быстро, как хотелось бы нетерпеливому Йоргену, — зато без длительных вынужденных остановок. Ночевали там, где застигала темнота, для защиты от тварей при обозе находился специально нанятый маг — состоятельные силонийские торговцы могли себе позволить такой расход.

Это был приятной наружности молодой человек по имени Мирций Луулл. Сын богатых и благородных родителей, он, как это свойственно бывает юности, возжаждал однажды свободы, независимости и новых впечатлений и, вопреки воле отца, совершенно справедливо полагавшего, что сын его рожден для большего, нанялся в сопровождение большого торгового каравана. И очень скоро об этом пожалел. Представители силонийского торгового сословия, все без исключения, были людьми весьма и весьма почтенными, и все-таки общество их не могло удовлетворить утонченного юношу, привыкшего находить смысл жизни в тайных науках и изящных искусствах, а не в статьях прихода-расхода, оборота и прибыли. Еще меньше общего было у него с другими охранниками — грубыми наемниками-северянами, чьи разговоры не шли дальше выпивки, оружия, лошадей и девок. Долгие месяцы пути бедный Мирций отчаянно скучал. Его не страшили ночные твари и лесные разбойники, он очень легко переносил дорожные тяготы, но, будучи открытым и общительным по натуре, жестоко страдал в отсутствие приятного собеседника. Какой интерес в новых впечатлениях, если ими не с кем поделиться?! От безысходности он принялся сочинять путевые заметки и тешить себя надеждой, что однажды они станут книгой под названием «Мои письма потомкам». Но одна из груженых лодок перевернулась на опасной переправе через Вохлу, левый приток Ягравы. Все имущество тогда удалось спасти, однако записи были безнадежно испорчены водой, и он, усмотрев в том перст судьбы, свои эпистолы забросил и с бедственным положением смирился.

Каково же было его удивление и радость, когда в одном из проезжавших мимо путников он узнал своего давнего приятеля Кальпурция, старшего сына судии Тиилла! В раннем детстве они были очень дружны, поскольку большими друзьями были их отцы. В годы отрочества, когда один занялся юриспруденцией, другого взяли в обучение маги, невольно стали видеться реже, но в душе хранили детскую привязанность. Мирций был очень встревожен, получив известие о вероятной гибели молодого Тиилла, однако надежды увидеть его живым не терял, видно, магический дар подсказывал ему, что дела Кальпурция не так уж плохи. Вот почему удивление его было вызвано не столько нежданной встречей, сколько тем странным мохнатым животным, на котором его приятель, к слову, прекрасный наездник и признанный знаток и ценитель лошадей, гордо восседал, а также спутником его, который к роду человеческому явно не принадлежал. Однако ради счастья хотя бы под конец пути обрести достойного собеседника молодой Луулл, не задумываясь, закрыл глаза и на странную скотинку, и на странное знакомство Кальпурция.

Встреча вышла очень трогательной, Мирций быстро уговорил Кальпурция присоединиться к их процессии. Тот в свою очередь убедил спутника, оказавшегося, несмотря на смешанное происхождение, весьма достойным юношей с живым умом и хорошими манерами, а главное, его нельзя было упрекнуть в том дремучем невежестве, что отличало, как правило, северную знать, поэтому в их долгих разговорах все трое принимали участие на равных. Время летело легко и незаметно.

Уже на подъезде к Ифийскому хребту, служившему естественной границей между порядком надоевшей Гизельгерой и долгожданной Силонией, Йорген, улучив момент, спросил Кальпурция, не стоит ли показать жезл молодому магу. Все-таки он не чужой человек и на подлость не пойдет. Не чужой, согласился тот, но он недостаточно мудр. Сын судии Тиилла очень хорошо относился к другу детства, однако это не мешало ему быть объективным. При всех своих несомненных достоинствах Мирций Луулл имел один недостаток, особенно непростительный для человека его тонкого ремесла, — он никогда не умел держать язык за зубами. Важные тайны ему лучше было не доверять.

И по северную, и по южную сторону Ифийский хребет считался местом опасным. Очень часто случается, что государства-соседи никак не могут поделить приграничные земли, каждый тянет одеяло на себя, споры и войны длятся годами, и эта неопределенность больно бьет по коренным обитателям этих земель, в них царят разруха и запустение.

Ифийский хребет тоже был спорной территорией. Но с ним дело обстояло еще сложнее. Ни Силония, ни Гизельгера, ни Фрисса не желали признавать его своим. На силонийских картах государственная граница была прочерчена по южному его подножию, на гизельгерских и фрисских — по северному. До войн дело, понятно, не доходило — это было бы совсем уж глупо, но дипломатические споры на тему «когда вы наконец наведете у себя порядок, житья нет от ваших разбойников!» — «это не наши разбойники, это ваши разбойники, сами с ними разбирайтесь!» тянулись столетиями. Потому что заниматься этим неблагодарным делом никто не желал. Кому и зачем нужны лишние хлопоты? Было бы ради чего!

Удивительно бездарной была ифийская земля. Опасные осыпные склоны, в редких местах поросшие кривым и больным лесом, годным разве что на дрова, и то плохие — дыму много, жару мало. Бедная до слез почва — репа и та расти не хочет. Пустые недра — лучшие рудознатцы, специально приглашенные из Нижнего Вашаншара, горной страны гномов, в течение долгих лет проводили изыскания, нашли единственно мышьяк. Постоянные ветра, то с запада, размывающие дождями и без того ненадежные склоны, то с востока, иссушающие дыханием Дальних Степей и без того скудные клочки пашни. Злобный и жадный народ, живущий почти поголовно разбоем, не то от безысходности, не то по велению души. В общем, ни одного достоинства, благодаря которому какая-то из трех сопредельных держав захотела бы взять под свое правление этот край, самими богами отринутый! Да что боги — даже Тьма пренебрегала им, и ночных тварей на ифийских склонах водилось вдвое меньше, чем на равнинах Гизельгеры и Фриссы.

Однако они все-таки были, а потому магическая защита, охраняющая подступы к Силонии, стояла и на гизельгерском участке границы. Действие ее ланцтрегер фон Раух, к общему удивлению, испытал на себе! Будто о невидимую стену шарахнулся! Лошадь ушла вперед, а он так и остался сидеть на щебнистой дороге, недоумевающий и злой, с отбитым задом. Он не сразу понял, что произошло, а спутники не сразу заметили. Ринулся их догонять, не догнал, понятно, пришлось орать, звать. Только тогда они соизволили обнаружить его отсутствие, прискакали взволнованные: «Что случилось? Ты упал?»

— Ага! В седле сидеть разучился! — совсем разобиделся Йорген. — Сами понаставили тут…

— Это от темных тварей, — извиняющимся тоном пояснил Мирций. — Оно их убивает мгновенно. Тебе еще повезло…

— Вот спасибо, утешил! — Он не мог так быстро успокоиться, слишком позорным и болезненным вышло падение. — И что мне теперь прикажете делать? Тут оставаться или назад поворачивать?

Силонийцы поспешили за пограничной стражей. Последовала долгая и неприятная беседа, ставящая целью выяснить, какое отношение к ночным тварям имеет ланцтрегер Эрцхольм, начальник гарнизона Ночной стражи столицы Эренмаркского королевства. Сошлись на том, что суть в крови нифлунгов. А поскольку нифлунги являются полноправными подданными дружественной короны, нет никаких оснований задерживать на границе господина ланцтрегера фон Рауха.

— Но вы можете поручиться, что раса нифлунгов не привержена Тьме? — спросил один из стражей, особенно бдительный.

— Не могу! — отказался Йорген решительно, сказались принципы, усвоенные за годы службы в Ночной страже. — Я могу поручиться только за себя. Я — не привержен!

Его пропустили, позволив Мирцию Лууллу разомкнуть на одно мгновение магическую завесу. И ступил-таки ланцтрегер Эрцхольм на землю благодатной Силонии.

Но за день до этого счастливого события было еще одно, куда менее приятное, но в Ифийских горах почти неизбежное: на перевале, вскоре после большого дождя, напали разбойники. И были это отнюдь не мужики с дубьем, коих немало бродит по дорогам и лесам «благословенного светлого Запада» в голодные годы. Двадцать отлично вооруженных и подготовленных воинов, не знавших другого дела, кроме кровавого, составляли шайку, орудующую на Хоррском перевале. Всего двадцать — но каждый стоил троих.

Они были уверены в успехе. Они налетели с разудалым гиком и свистом, веселые в предвкушении богатой добычи. Звенела сталь, и кровь лилась на каменное крошево горной дороги. Наемники честно отрабатывали свои деньги, не жалели ни вражеской жизни, ни собственной. Нашла коса на камень, говорят в таких случаях. По большому счету разница между ними была невелика: многим из охранников приходилось в свое время выходить с мечом на большую дорогу, и кое-кто из разбойников подряжался порой сопровождать караваны. Одни других стоили! Но численный перевес оказался на стороне охраны. Да и сами торговцы тоже умели держать оружие в руках. В бой они особенно не рвались, справедливо полагая, что не за то платят охранникам, но защитить собственную жизнь при необходимости могли. Нападавшие стали отступать.

Мирций Луулл в сражение поначалу не вмешивался — в круг обязанностей мага это не входило. И Йорген медлил, не хотел отбивать хлеб у охранников, пока те сами справлялись. Вмешался Кальпурций Тиилл. Разум подсказывал ему, что разбойники Хоррского перевала никакого отношения не имеют к негодяям окрестностей Далигалы, продавшим его в рабство, — многие дни пути разделяют их «охотничьи угодья». Но душу обуревала жажда мести, и, уступив чувствам, он ринулся в самую гущу битвы. Тут уж и оба его друга — старый и новый — не могли остаться в стороне. От Мирция, если честно, вышло немного пользы, он не столько убивал сам, сколько не позволял убить себя. Не позволил — и на том спасибо. Кальпурций, подогреваемый яростью, был очень неплох и заслужил одобрительные взгляды со стороны тех, чьим ремеслом была война. А Йорген, обычно имевший дело лишь с чудовищными порождениями Тьмы, неожиданно для себя обнаружил, как это легко, оказывается, убивать обычных людей. И во взглядах, что охранники бросали на него, не уважение было, а что-то подозрительно похожее на страх. Как-то неловко получилось. И тогда он решил впредь себе воли не давать, при необходимости сражаться не в полную силу. Быть как все.

…Это сражение закончилось благополучно, пожалуй, о нем и упоминать бы не стоило: рядовое дорожное происшествие. Если бы не одна маленькая деталь.

Около двух часов прошло с момента нападения разбойников. Йорген полез в свой дорожный мешок… и тут же забыл зачем. А мешок, отпрянув, уронил в грязную илистую лужу — ему показалось, будто содержимое его воспламенилось, кожаные недра были озарены зловеще-багровым светом. Однако ни жара, ни дыма не наблюдалось, и, выудив свое имущество из грязи, ланцтрегер быстро установил причину странного явления. Это был магический артефакт. Верхушечный шарик его, обычно белый и тусклый, на солнце почти незаметный, стал огненно-красным, будто впитал в себя всю недавно пролитую кровь, и засиял так ярко, что свет его смог пробиться даже через плотную холстинку, которой был обернут жезл. «Вот ведь дрянь какая!» — подумал Йорген с досадой, выливая воду из мешка. Гамрские пряники были испорчены: сам бы он еще съел из лужи, но Кальпурций точно не станет, силониец удивительно быстро забыл, как совсем недавно был рабом и радовался хозяйским объедкам. Теперь же он только презрительно сморщит свой благородный нос и выскажется столь ядовито, что и у Йоргена кусок в горло не полезет. Придется в первом же встречном селе скормить пряники собакам или свиньям. Разве не обидно?! Правильно предупреждал друг Тиилл — неведомое колдовство не может довести до добра!

…Уж так был расстроен утратой гамрских пряников ланцтрегер фон Раух, что рассказать другу о странном поведении магического жезла как-то не удосужился.

Глава 15,

в которой читатель знакомится с реалиями силонийской жизни, аквинарцы стремятся на родину, а ланцтрегер фон Раух вспоминает детство

Все в том острове богаты,
Изоб нет, везде палаты…

А. С. Пушкин

Благородное семейство ландлагенара Норвальда набожностью и благочестием никогда не отличалось, и если бы кто-то предложил Рюдигеру фон Рауху отказаться от употребления рыбы и пива в третий, постный день недели, то понимания не встретил бы, а начни настаивать — и на грубость мог нарваться. На проповеди и молебны ландлагенар не ходил, считая их напрасной тратой драгоценного времени, богов поминал почти исключительно всуе, из молитв знал наизусть только Четвертое Прославление — по слухам, оно помогало в карточной игре. И дети его воспитывались соответственно. К примеру, Дитмар лет до десяти не мог Дев Небесных не то что поименно перечислить, но даже их общее количество назвать, а малыш Фруте долго путал слова и называл хейлига — хеллигом[16]. Но любознательный Йорген однажды, в очень ранней молодости, забрел-таки во храм Дев Небесных.

Ему там не особенно понравилось — холодно было и тесно, из курильниц приторно воняло сандаловым маслом, на каменных плитах пола, прямо в жидкой грязи, что наносили прихожане с весенней улицы, валялись хворые и увечные, трясли своими язвами. Толстые лысые динсты[17] в истошно-розовых реверендах[18], с золотыми кушаками и золотыми же кадилами в руках пели заунывно, и голоса у них были очень высокие, почти женские. Это особенно удивило Йоргена, он был тогда еще слишком юным, чтобы понимать, каким образом взрослым, жирным дядькам удается пищать так забавно. (С годами узнал, конечно, и это знание отнюдь не укрепило его в праведной вере.) Потом явился важный хейлиг в золотой рясе с кушаком цвета индиго. Он тоже был очень жирен, но проповедь читал густым «нутряным» басом — аж стены гудели в ответ; видно, толщина его была природной, а не жертвенно приобретенной во имя веры. О чем была проповедь, Йорген не запомнил, потому что никак не мог сосредоточиться, тембр голоса хейлига действовал на него усыпляюще. Было очень скучно, он зевал и глазел по сторонам, разглядывал фрески на стенах и потолке, изображающие сцены из небесной жизни.

Были эти фрески не столь красивы и искусно написаны, сколь необычны. Странные дома, странные деревья, люди в странных одеяниях… Странные, слишком яркие краски, каких не встретишь в северной природе…

И вот теперь, по прошествии лет, Йорген увидел эти картины вновь — уже не на храмовой стене, а в жизни! Должно быть, дешевый живописец-готтмалер решил не утруждать свое воображение и под видом чудесного Регендала изобразил вполне земные силонийские реалии: для дремучих северян сойдет! И ведь сходило же! Чем дальше в глубь Нийского полуострова продвигался Йорген, тем сильнее становилось впечатление, будто живым на небо попал!

А все потому, что была весна. Окажись он в центральной Силонии в разгар лета — не о небесном Регендале думал бы, а об огненных подземельях Хольгарда. Он понял бы, что такое жара, превосходящая тепло человеческого тела (обычное явление в землях южнее Аквинары). Он узнал бы, как чувствуют себя в таких условиях привычные к сырому и прохладному лету северяне, и вряд ли порадовался бы такому опыту. Но шел второй месяц весны, мир вокруг расцветал тюльпанами, примулами и каприфолью — много раньше, чем на холодной родине, — и настроение было самым безмятежным.

Почему-то Йорген любил изобразить из себя грубого воина, равнодушного к красотам природы: всяким там облачкам, травкам и птичкам. На самом деле, благодаря собственным склонностям и воспитанию мачехи-альвы, он был вовсе не чужд прекрасного, к каковому смело можно было причислить живописнейшие силонийские ландшафты. Ему нравилось все. Зеленые луга и неисчислимые стада белых овечек на них. Оливковые и миндальные рощи (где какие, его просвещал Кальпурций, сам бы он не определил). Заросли цветущего шиповника и низкорослого самшита вдоль дорог. Высоченные сосны с кроной непривычной распростертой формы — пиниями называли их силонийцы. На них вообще невозможно было спокойно смотреть — страстно хотелось попытаться вскарабкаться на самый верх: получится или нет? Вот только неловко было вчуже, а то бы обязательно залез!

…Но с Кальпурцием этой идеей делиться, пожалуй, не стоило, ему столь возвышенные устремления недоступны.

— Ты начальник гвардейской Ночной стражи! — напомнил он. — Разве к лицу столь важной персоне лазить по деревьям, причем без всякой на то надобности?

— Не к лицу, — признал Йорген из вежливости, потому что чувствовал себя в гостях, и не хотел перечить хозяевам. Но про себя подумал сердито: «Вот еще! Начальник Ночной стражи тоже человек, и у него время от времени могут возникать простые человеческие желания! Разве это зазорно?»

Под стать очаровательной весенней природе Нийского полуострова были здешние города и села в особенности. Все-таки силонийские города выглядели достаточно традиционно. Хоть и отличались они удивительной чистотой улиц, в остальном имели значительное сходство с южно-эренмаркскими и гизельгерскими. Точнее, наоборот. Аквинарские и цимпийские архитекторы славились на весь мир, и всякий уважающий себя градоначальник, задумав серьезное строительство, считал обязательным прибегнуть к их услугам. В результате именно силонийская мода уже несколько столетий определяла стиль городской застройки по всему Западному побережью. Поэтому ничего нового для себя Йорген в них не открыл.

Другое дело — деревни и села. Их своеобразие сразу бросалось в глаза. Аккуратные белые домики под красными черепичными крышами редко имели один этаж, обычно — два, а то и три. По внешним стенам их опоясывали открытые галереи с перилами изящной ковки или искусной резьбы. Те, что побогаче, образовывали в плане незамкнутый квадрат, лишенный той стороны, что обращена к улице. В результате виден был внутренний дворик, вымощенный каменной плиткой, уставленный терракотовыми вазонами и деревянными кадками с тепличными растениями. Стены дома до самого верха увивали плющи и глицинии, а в самом центре дворика непременно имелся пруд, и толстая певчая жаба жила в нем, а то и золотые рыбки плавали.

То же жилье, что имело простую форму и обходилось без двориков, прудов и вазонов, «бедным» было исключительно в местном представлении, у Йоргена язык не повернулся бы так его назвать. Сколько ни оглядывался он по сторонам, так и не увидел ни одной ветхой лачуги, ни одной нищей землянки или хижины под тростниковой крышей. И это тоже ему нравилось, он умел радоваться чужому счастью.

Огорчало другое. Несколько городков и множество маленьких селений миновали они, но так и не увидел он ни одного городского укрепления, ни одной крепостной стены. Даже простыми кольями не были огорожены села! Если не брать в расчет колдовство, просвещенная, прекрасная, как небесный Регендал, Силония оказалась беззащитнее несмышленого младенца! Вот они — сто лет без войны. «Страшно представить, что будет, если сюда доберется Тьма или нападет враг! — думал про себя Йорген, а сказать вслух боялся, чтобы не накликать. — Просто страшно представить!» Именно в те дни он поклялся себе: предотвратить нападение извне, понятно, не в его власти, но прорыва Тьмы в эти чудесные земли он умрет, а не допустит! По свойственной юности самонадеянности он был убежден, что уж с такой-то малостью справится непременно.

Путь от перевала до Цимпии занял около пяти дней, и был он легок и приятен для всех.

В охранниках больше не стало нужды, и те, получив положенную плату и кое-что сверху за победный бой, остались на границе — дожидаться новых нанимателей. Они были очень веселы и сразу напились, благо было на что. Кроме платы и премии им достались деньги пятерых убитых сотоварищей, поэтому можно было не экономить. К тому же домой такие опасные деньги не понесешь, и хранить их долго нельзя. Прогулять — самое верное дело!

Оставшись без сопровождения разнузданных северных молодчиков, торговцы тоже заметно повеселели. Их коробили грубые нравы охранников, и они держали себя подчеркнуто строго, отстраненно, чтобы те знали свое место. Оставшись в своей компании, силонийцы оживились, даже про вино вспомнили — легкое силонийское вино, веселящее душу, но не угнетающее разум. Но в приятном обществе их наши друзья пробыли недолго — ускакали вперед вместе с магом Лууллом и в Цимпию прибыли на день раньше.

Это был большой и красивый город, с дворцами, парками и фонтаном, одних храмов имелось три штуки, два — Девам Небесным, один — старым силонийским богам, которых здесь тоже не любили забывать. Йоргену хотелось бы задержаться в городе подольше, хотя бы до следующего утра, но не пришлось. Домой, домой стремились аквинарцы, ни минуты промедления не могли ждать их истосковавшиеся по родине души! Вдоль побережья пролегла дорога от Цимпии до столицы империи, и море было достаточно бурным в те дни. Хоть и светило солнце, но ветер дул с севера, гонял волны на просторах Приннского залива. По-хорошему Кальпурцию полагалось бледнеть от одного вида их пенистых гребней, но он даже не замечал, что творится вокруг.

— Нет ли здесь объездной дороги? — нарочно спрашивал Йорген у Мирция Луулла. — Не люблю морские виды. Они слишком однообразны и типичны, нет в них того особого очарования, что присуще вашей стране…

— Какая объездная дорога?! Какие виды?! — сердито фырчал Кальпурций. — Давно ли ты стал таким эстетом, друг мой?! Этот путь — кратчайший, зачем с него уклоняться?

А когда ланцтрегер, тоже развлечения ради, уговаривал спутников остановиться на ночь под крышей, те убеждали на два голоса:

— Что ты! Теперь такие светлые ночи! К чему тратить время на сон? Передохнем часок-другой на песочке — и достаточно!

— Ну точно, стойло почуяли! — смеялся фон Раух в ответ. Этим образным выражением он был обязан отцовскому конюху. Так дядька Фрош ругал чересчур разлетевшихся лошадей.

За три дня одолели они путь в сотню лиг! Гартского скакуна своего Мирций чуть не загнал, а фельзендалки — ничего, не возражали. И о том, что надобно их обменять, обуреваемый чувствами Кальпурций позабыл, просто вылетело из головы напрочь. Так и прогарцевал через всю столицу верхом на шерстистом северном звере. И не сообразил даже, чего это на него горожане оглядываются. Судия Вертиций Тиилл был персоной важной, его знал в лицо каждый житель столицы, и сыновья его тоже пользовались известностью благодаря знатности рода и заслугам предков. Вот Кальпурций и вообразил, что люди удивлены, увидев живым того, кого давно числили в мертвых.

Первым об оплошности со скотиной догадался Йорген. Хлопнул себя ладонью по лбу:

— Слу-ушай! Лошадей-то мы не сменили! Ты же хотел…

На секунду Кальпурций замер в ужасе, но потом лишь обреченно вздохнул:

— Ну ты вовремя вспомнил! — Всего два квартала отделяло его от дверей отчего дома. — Ладно, чего уж теперь. Все равно опозорился… Будь что будет!

— Вот и правильно, — одобрил его решение ланцтрегер. — Коней на переправе не меняют.

В итоге ничего ужасного не произошло. Когда любимый сын и брат, считавшийся без вести пропавшим, возвращается домой после долгой разлуки, родные обычно не склонны обращать внимание на то, каким способом и в каком состоянии он до дома добрался. Если бы зашла речь, Йорген давно уже сообщил бы сию простую истину Кальпурцию, он по собственному опыту помнил, как такое бывает.

…По прошествии лет тот случай стал казаться забавным. Но не до веселья было Йоргену в те дни, слишком велика была опасность, что они станут последними в его короткой жизни. Отец послал его с депешей в расположение войска светлых альвов. Ясный день, знакомая дорога, всего три-четыре часа пути. Кто же мог подумать, что жеребец вдруг понесет?

Когда он очнулся с отбитыми ребрами и залитым кровью лицом, поблизости не было ни жеребца, ни дороги, ни оружия, а на небе уже вовсю разгорался малиновый закат. «Завтра ветер будет, — машинально отметил про себя Йорген. — Хорошо бы куртку прополоскать в реке, успеет высохнуть за день». Потом сообразил, что так далеко ему уже нет смысла загадывать, и побрел через чисто поле на восток, потому что возвращаться на запад не было никакого резона: если не сожрет по пути какая тварь — сожрет по прибытии родной отец за неисполненное в срок поручение.

На самом деле Йорген судил предвзято, и опасения его в той части, что касалась отца, были очень и очень сильно преувеличены. Вовсе не был ландлагенар фон Раух злодеем, способным обойтись так жестоко с собственным сыном, и когда взмыленный конь вернулся в лагерь без седока, он места себе не находил от тревоги, тут же снарядил людей на поиски и сам отправился с ними.

Однако была еще и вторая часть — уж ее-то никак нельзя было сбросить со счетов.

Закат стремительно догорал. Ноги почему-то не хотели идти, волочились, будто строптивые козы на привязи. Болели все органы внутри, он прежде даже не подозревал, что их у него так много. Единственным преимуществом его бедственного положения была возможность реветь в голос, никого не стесняясь, не было в округе ни одной живой души. Зато мертвых — сколько угодно. Еще час-другой — повылезут из своих обиталищ, и конец.

Заросшие бурьяном поля остались позади, впереди встал лес. Черный, страшный. Вот и догадайся, где помирать приятнее, в чаще дремучей или на вольном просторе?

Все-таки он поковылял вперед, просто чтобы не стоять на месте. И почти сразу заметил это. Сначала ему показалось — обрубок большого дерева. Но пригляделся в сгустившихся сумерках и понял — нет, не дерево. Полуразрушенная печная труба. Одна, вторая… Здесь когда-то был хутор или даже село… Хуже и не придумаешь! Если в добром месте еще есть слабая надежда пережить ночь, то уж к мертвому жилью ночные твари выйдут обязательно, причем даже не из тех, чьи орды валят из-за гор, а свои, доморощенные. Наверняка где-то поблизости и кладбище есть… И воняет откуда-то пакостно… «Угораздили же Девы Небесные забрести прямиком в рассадник шторбов!» — в отцовской манере подумал Йорген. Если бы эти мысли могла прочесть леди Айлели, непременно строго выговорила бы пасынку. Светлые альвы не почитают человеческих богов и в Дев Небесных, похоже, вовсе не верят, но богохульство считают некультурным.

Мысленно ругаясь такими словами, какие леди Айлели, наверное, и в жизни не слышала, а если и услышала бы, все равно не поняла, о чем речь, он без всякого смысла побрел вдоль опушки, но очень скоро сел наземь, поняв, что двигаться дальше просто не в состоянии. Тело болело так, что мысли о скорой гибели не особенно пугали, вместо страха была досада. Несмотря на сложившуюся уже привычку к ночным побоищам, вдруг отчаянно повело в сон. Однако подул с полей северный ветер, и снова пришлось подниматься — не хотелось напоследок еще и мерзнуть. Сделал несколько шагов в сторону леса… как вдруг почувствовал, что земли под ногами больше нет, есть что-то мягкое, вязкое. И вонючее до невыносимости.

В общем, это была огромная яма, заполненная навозом. Целое навозное озеро! И он туда ухнул, по самые подмышки!

Первым устремлением было — выползти как можно скорее, пока не затянуло. Подался вперед, подтянулся на руках, стараясь не обращать внимания на боль… и увидел. Шторбы шли прямо на него, шаткой своей походкой, часто вводившей в заблуждение неопытных людей — они воображали, будто от такого неловкого ходока можно легко убежать. Шторбов было всего трое — немного для хорошего воина, но вполне достаточно, чтобы заесть безоружного и искалеченного мальчишку, на этот счет Йорген не обольщался. И кровососы это тоже понимали. Они не стали утруждать себя, принимая человеческий облик, сохранили свой истинный вид полуистлевших трупов. Они шли не охотиться — просто обедать. У них даже выражение морд было особенное, не хищное и злобное, как обычно, а умиротворенно-благостное. Они предвкушали легкую и вкусную добычу. От них остро пахло могилой, этот смрад перебил даже навозную вонь. Они были совсем близко — на расстоянии вытянутого копья. Еще миг — и схватят.

И тогда Йорген нырнул. Прямо в черную, пузырящуюся жижу, ушел с головой, набрав побольше воздуха в легкие. Он не надеялся на спасение — это был жест отчаяния. Сидел и ждал, что вот сейчас, сейчас его нашарят костлявые пальцы, вцепятся в горло, выудят и выедят без остатка. И может быть, уже следующей ночью он сам выйдет на кровавую охоту…

Он ждал, но ничего не происходило. Задерживать дыхание дольше стало невозможно, он высунул голову, судорожно вдохнул, разлепил кое-как веки… Шторбов рядом не было. То ли потеряли они его запах среди навоза, то ли оказались тварями брезгливыми, этого Йорген не знал. Но до самого рассвета он так и просидел в своем неожиданном убежище, и если не брать в расчет вонь, оно оказалось совсем неплохим, потому что навоз выделял тепло. В общем, ночь юный ланцтрегер фон Раух провел вполне сносно, могло быть гораздо, гораздо хуже.

Но потом наступило утро, благословенную обитель пришлось покинуть. Распространяя на всю округу зловоние, Йорген шел на запад через поля — нечего было и думать искать в таком виде альвов. На ветру, им же накануне предсказанном, навозная жижа, облепившая его с ног до самой макушки, стала подсыхать, стягивать кожу на открытых участках тела. Только об одном мечтал Йорген в те страшные часы — о воде! Не домой вернуться, не людей встретить, не поесть, в конце концов, уже сутки во рту не было ни крошки. Окунуться в чистую ли реку, заросший ли пруд… Да хоть бы лужа какая попалась на пути, прах ее побери! Хоть бы лицо умыть!

В таком виде и нашел его Дитмар. Бледный, всклокоченный, глаза подозрительно красные… Йорген ждал привычных насмешек, благо повод был в буквальном смысле слова налицо. Вместо этого брат подхватил его на руки и, не обращая внимания на грязь и вонь, принялся целовать, будто младенца, прямо на глазах у солдат. Конечно, не следовало бы так обращаться с человеком, который прожил на свете уж больше десятка лет и имел немало боевых заслуг. Но Йорген даже вырываться не стал на радостях. Право, пусть лучше целуют, чем дразнятся.

Тогда он был слишком молод и увлечен собственными бедами, чтобы понять, какую кошмарную ночь пришлось пережить его родным, они уж и не чаяли видеть его живым. Он понял это много позже, когда научился ставить себя на место других и мог представить, что чувствовал бы сам, окажись в его положении, скажем, Фруте. Честное слово, лучше в навозе сидеть, чем мучиться безвестностью!.. (Хотя Фруте в подобной ситуации как раз в навоз-то и не полез бы, вот что самое печальное. У альвов собственные представления о меньшем из зол.)

…Вот какую историю поведал бы Йорген в назидание Кальпурцию, если бы зашла речь. Зря силониец беспокоился: и пропавшим его считали не одну ночь, а долгие месяцы, и мохнатые лошадки — это все-таки не жидкий навоз. Так что ему абсолютно ничто не угрожало.

Глава 16,

в которой Кальпурция укоряют за то, что был плохим рабом, а Йорген получает двадцать крон долга и обзаводится условной невестой

И размечтался, как поэт:
«Жениться? Мне? зачем же нет?»

А. С. Пушкин

Кальпурций в воображении своем много раз рисовал эту сцену. И в самом начале пути — тогда он мнил себя героем-победителем, возвращающимся домой в лучах славы и лавровом венке, по-особому лихо сдвинутом на правое ухо. И когда его, избитого и униженного, волокли на цепи по городам и весям Севера — тогда мечты о возвращении казались несбыточной сказкой, помогающей остаться человеком, не позволить себя сломить. И особенно в последние дни. Он только об этом и мог думать. Как встретят, как примут весть о гибели отряда и рабстве? Что скажет отец, что скажет мать? Останутся ли они благородно-сдержанными или дадут волю чувствам? И что это будут за чувства? Кого из домашних он увидит первым?

Вопросов было множество, душу обуревали нетерпение пополам со страхом, а тут еще лошади эти дурацкие!

На самом деле все вышло очень трогательно. Первым его заметила няня-кормилица, на руках которой вырос и он сам, и младшие братья его, и сестра. Женщина шла через двор с корзиной фруктов в руке.

— Нянюшка! — окликнул он ее каким-то чужим и хриплым голосом, сам себя не узнал.

Она обернулась резко, выронила корзину — ярко-оранжевые плоды раскатились по мраморным плитам во все стороны, как-то смешно, по-птичьи взмахнула руками и, вместо того чтобы устремиться навстречу своему любимцу, с истошным визгом бросилась в дом (не самом деле это роскошное строение следовало бы именовать дворцом или усадьбой, но Кальпурций привык думать о нем именно как об отчем доме).

На дикий крик ее из комнат выбежали все, кто там был: мать, отец, сестра, слуги и рабы. Скорее всего, они решили, будто случился пожар, потому что некоторые, включая саму мать, обычно очень щепетильную в этом отношении, одеты были несколько небрежно.

А дальше все было даже лучше, чем он мог себе представить: слезы, поцелуи, объятия и причитания. Кто бы мог подумать, что супруга судии Тиилла, почтеннейшая матрона Клавдра, чопорная и утонченная дама, умеет причитать не хуже простой деревенской бабы?! Так они голосили с нянюшкой хором: «Да родной ты наш, да любименький!» — пока отец, опомнившись от первого потрясения, не посмотрел строго.

…Люди смеялись и плакали от радости, ничего вокруг не замечая, и Йорген почувствовал себя лишним, ему казалось, он видит то, что для посторонних глаз совсем не предназначено, отчего всем потом будет неловко. Тогда он стал потихоньку, задом, задом уползать со двора. Но Кальпурций этот его маневр заметил, уцепил за рукав и поставил пред очи своих домочадцев. Представил очень торжественно:

— Отец, матушка, вот мой добрый друг, благородный Йорген эн Веннер эн Арра фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, сын ландлагенара Норвальдского, начальник столичного гарнизона гвардейской Ночной стражи Эренмаркского королевства! (Надо же, выучил! — мелькнула у Йоргена восхищенная мысль, собственное титулование он и сам затруднялся выдать вот так с ходу, не задумываясь и на одном дыхании.) Это он помог мне выкупиться из жестокого рабства. Надеюсь, он станет столь же желанным гостем в нашем доме, каковым я был у него… Да! — вдруг некстати вспомнил он. — Я ему еще денег за выкуп остался должен…

— Двадцать крон серебром, — скромненько подтвердил Йорген. Он вдруг растерялся почему-то и не знал, чего бы такого умного еще сказать, чтобы о нем не стали судить как о невеже-северянине, поэтому просто учтиво поклонился.

— Сколько?! — вырвалось у судии Тиилла. Он просто поверить не мог, что его сына, его плоть и кровь, оценили так дешево. В богатой Силонии за двадцать северных крон можно было купить разве что курицу-несушку.

— Но ведь я был самым плохим рабом, отец, — пояснил молодой Тиилл. — Проявлял непокорство, стремился в бега…

— Запомни, сын мой, — покачав с укоризной головой, очень торжественно молвил судия Вертиций Тиилл. — Человек нашего славного рода всегда и во всем обязан быть лучшим! — Но, к чести его, здравый смысл тут же взял верх над фамильной спесью. Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Ах, господи! Что я такое говорю! Не иначе, умом помутился от радости. Человек нашего рода даже в самом бедственном положении должен уметь сохранять гордость, я рад, что мой сын оказался достоин своих славных предков!

С этими словами он отсчитал и торжественно, со словами горячей благодарности, вручил Йоргену ровно двадцать монет.

— Ну вот, так-то оно лучше, — откуда-то сбоку донесся ворчливый голос няни, обиженной за любимца.

На своем веку Йорген видел множество разных дворцов и замков, и роскошью обстановки его было не удивить. Но усадьба судии Тиилла поражала не столько богатством своим, сколько своеобразием и изысканностью.

Состояла она из большого главного дома, выстроенного таким образом, как строилось большинство богатых силонийских жилищ (центр и два крыла), но не в два этажа и даже не в три, а в целых четыре (не считая угловых башенок), и трех павильонов. Каждый павильон носил свое романтическое название, Йорген от переизбытка впечатлений не запомнил ни одного. Традиционный внутренний дворик от переднего двора, вполне заслуживающего наименование «площадь», отделяла красивая колоннада из тридцати двух мраморных колонн, каждая символизировала славный подвиг кого-то из представителей рода Тииллов. Описание подвига присутствовало тут же, на бронзовой дощечке, удобно прикрепленной на уровне глаз. (Кальпурций очень надеялся, что скоро их станет тридцать три.)

За домом был разбит парк, зеленый, тенистый. Были в нем чудесные растения, со всего света привезенные, пахло в саду чем-то невыразимо прекрасным, к вечеру аромат усиливался многократно, от него можно было опьянеть. По дорожкам, мощенным светлым искристым камнем, по мягкой зеленой траве, звенящей голосами цикад, ходили яркие фазаны с длинными раздвоенными хвостами и диковинные белые павлины. С фазанами Йорген был хорошо знаком — молодой король Видар был их большим ценителем, а павлинов видел впервые, подумал, такая интересная птица должна красиво петь. Но то, что он услышал после часа целенаправленного ожидания, совсем ему не понравилось.

Зато очень понравились мраморные фигуры разных мелких зверей в натуральную величину, они были вырезаны весьма правдоподобно и расставлены в самых неожиданных местах. Идешь по тропе — жаба, заглянешь под куст — кролик, скамья стоит — а на ее спинке голубь… Сел на скамью — окатило водой с ног до головы, нарочно, для забавы. «Надо не забыть рассказать молодому королю Видару! — подумал Йорген, отряхиваясь по-собачьи. — Он будет в восторге!»

Вообще, воды в парке было много: ручьи с замшелыми каскадами и горбатыми мостиками, поставленными исключительно для красоты, потому что каждый такой ручеек можно было легко перешагнуть. Прудики с рыбками, жабками и маленькими фонтанчиками. Большой фонтан, но это уже во внутреннем дворике, в самом его центре. А сам двор мощен был не камнем, а специальной обожженной плиткой — чередование темно-красных и черных квадратов, мрачновато немного, но таковы цвета имперского Силонийского дома.

Вся усадьба была обнесена высокой оградой искуснейшей ковки, переплетались в ней сказочные цветы, фигуры саламандр и леопардов, в их изысканную вязь вкраплены были эмалевые медальоны с золотыми геральдическими символами. Ограда была чугунной, черной, но выглядела ажурной и легкой, бронзовые ворота, наоборот, казались очень массивными, как замковые.

Таков был отчий дом Кальпурция Тиилла снаружи. А изнутри — еще лучше. Анфилада залов тянулась нижними этажами из правого крыла в левое, третий был занят приватными комнатами, центральная часть четвертого была отведена под библиотеку, ту самую, где найдена была колдовская книга. Но туда они в первые дни не пошли, решив посвятить время отдыху. Оба не слишком понимали, зачем это нужно, вроде бы не устали они, но родители Кальпурция настаивали, не хотелось огорчать их отказом.

Это были весьма почтенные люди, именно такими должны быть настоящие родители, решил для себя Йорген. Матрона Клавдра была изысканной особой, исполненной достоинства и хороших манер, этим она напоминала ему любимую мачеху. Судия Вертиций же являл собой полную противоположность родителю Йоргена. Во-первых, он был гораздо старше и ландлагенара Рюдигера, и, к слову, супруги своей, поэтому к отцовству изначально относился осознанно и ответственно, это сразу бросалось в глаза: все три сына буквально боготворили его. Зрелый муж, убеленный благородными сединами, но по-молодому крепкий телом воин, наделенный живым и острым умом философ, образец добродетели и морали. Представить, чтобы он драл сыновей за уши, втайне от жены учил играть в кости или выслушивал всякую чепуху о лошаках и мулах, было совершенно невозможно. «Хотел бы я иметь такого отца? — спросил себя Йорген. И ответил честно: — Нет, не хотел бы. Пусть уж будет какой есть. Со своим хоть весело!»

Итак, дело было отложено на неопределенный срок. «Уж десять лет терзает Тьма наш мир, — напомнил судия Вертиций юношам, — и мы до сих пор выдерживали эту напасть. Так потерпим еще два-три денька».

«Сказал бы это тем, кого пожрут сегодня ночью!» — мелькнула в голове гостя раздраженная мысль, но тут же пропала, растворившись в море новых впечатлений. В доме судии было чем заняться и помимо книжных изысканий. Йорген в промежутках между пиршествами блуждал по залам и рассматривал интерьеры, отличавшиеся чрезвычайным разнообразием. Одним из семейных увлечений Тииллов было описание быта народов, населяющих мир. В те счастливые времена, когда Тьма еще не наложила свой отпечаток на жизнь людей, сделав смертельно опасными любые походы, молодые мужчины рода часто предпринимали дальние путешествия в чужие земли — когда вместе с торговыми караванами, когда во главе победоносного войска, а порой и в одиночку, на свой страх и риск. Из этих походов везли они образцы и зарисовки, везли диковины — множество диковин нашли свое место в обстановке дворца.

В одном из залов на обитых малиновым бархатом стенах было развешано оружие разных народов и эпох. Мечи людей и нифлунгов, изящные луки и стилеты светлых альвов, копья степняков — короткие и длинные, секиры и боевые топоры из страны горных гномов, кривые ятаганы южан, кинжалы морских разбойников, метательные ножи ярмарочных фокусников — это неполный перечень того, что смог опознать Йорген. А были и такие вещи, о происхождении которых даже он, признанный знаток оружия, и не догадывался.

Кроме оружия, в зале стояли рыцарские доспехи. Ну, этим добром ланцтрегера удивить было нельзя. Скопище пыльных доспехов предков громоздилось по гулким, темным и зловещим коридорам родового замка фон Раухов. Одни из них были закреплены надежно, другие почему-то нет. Последние имели неприятное свойство обрушиваться на проходящих (и особенно пробегающих) мимо, за это Йорген их очень не любил. Ничего хорошего в том нет, и фамильная гордость вовсе не укрепляется оттого, что тебя регулярно бьет по голове дедовским шлемом, а старомодные латы больно падают на ноги. Вот почему он и к здешним доспехам отнесся не без опасения, старался лишний раз не задевать. Но Кальпурций клятвенно заверил, что их «пустые рыцари» вредных привычек лишены, и тогда Йорген из ностальгических побуждений щелкнул одного пальцем. Раздался дребезжащий металлический звук — совсем как дома!

Но, сколь ни была богата оружейная коллекция, гость счел ее не самой интересной частью из всего домашнего собрания Тииллов. Оружием увлекаются все, этим никого не поразишь в наше время. Йоргена гораздо больше впечатлили редкости естественные. Яйцо огромной птицы, а может, и дракона, теперь этого уже никто достоверно не знал, слишком давно, семь или восемь поколений назад было оно привезено из дальних, недоступных ныне земель Хиу. Установленное вертикально на золотой подставке, оно имело почти целый элль в высоту, было грязно-болотного цвета в бурую и желтую крапинку. Огромный, под стать яйцу, а может, и одного с ним происхождения янтарный коготь, изогнутый и острый как ятаган. Маленький кокон шелковичного червя, имеющий не обычную, серовато-белую, а небесно-голубую окраску, вызванную отнюдь не применением лугрской лазури, но исключительно игрой природы. Красивый сросток кристаллов аметиста — подарок правителя горного королевства, сделанный в те далекие времена, когда камень этот был исключительно редок и ценился много дороже сапфиров, изумрудов и морского жемчуга. К слову, последний был представлен тут же во всех возможных цветовых вариациях…

Рядом с собранием природных чудес располагался зал диковин рукотворных. Это было очень красивое помещение, устланное толстым ковром цвета топленого молока, ноги в его ворсе утопали по щиколотку. И рассматривать его требовалось не как часть обстановки, но как одну из редкостей, привезенную из такой дальней дали Востока, что ей и названия нет; известно лишь было, что ткали его люди не с простыми головами, а с песьими, и очень может быть, из собственной шерсти. «Весьма разумно! — подумалось Йоргену. — Вервольфы — дураки. Когда обратно в человека линяют, ведь куча шерсти сваливается, столько добра пропадает зря! Вот собирали бы, пряли и ткали — хоть какая-то польза вышла бы от тварей. Могли бы ковры на мясо выменивать… Подсказать им как-то, что ли? Не теперь, конечно, потом, когда Тьма уйдет и ночные чудовища присмиреют, станут как раньше, до войны…»

Главной же ценностью этого зала являлись механические часы работы силонийского мастера Гаара из Миноции. Они изображали собой мироздание: на спине черепахи, чей золотой панцирь был красиво инкрустирован пластинами драконьей кости, стояли три аккуратных золотых слона с рубиновыми глазками и коралловыми бивнями. На спине их удобно покоился земной диск, от края до края разделенный яшмовым горным хребтом. Выглядел он будто с высоты птичьего полета: голубые моря, зеленые леса, желтые пески — все как положено, все самоцветами выложено. Сверху над диском горбился купол небес — наполовину белого стекла (день), наполовину дымчатого (ночь). По нему, отсчитывая часы на выгравированной шкале, катились светила — серебряная луна и золотое солнце. Сам купол поворачивался таким образом, чтобы в нужное время день и ночь оказывались на положенных местах. Кроме того, слоны умели махать хоботками и кивать головками, а в полночь и полдень принимались радостно трубить. Тогда черепаха била лапами, раскрывала рот и резво вращала хвостом. Такая хитрая была механика, такая искуснейшая работа, что Йорген долго не мог отвести глаз. Если бы был он чуть менее образован, если бы в доме отца не имелись другие часы в виде голодного льва, которые он однажды разобрал на части и получил по шее, непременно заподозрил бы колдовство!

К слову, его собственная коллекция тоже значительно пополнилась. Обещанное блюдо оказалось лишь малой толикой того разнообразия изображений овец, что имелось в доме. Откуда-то возникали все новые и новые, видимо, каждый из домочадцев считал своим долгом порадовать гостя. Дары скапливались в отведенных ему покоях, откладывались до лучших времен — до возвращения то бишь.

Так прошло несколько дней.

В то время как Кальпурций пребывал все больше в родительских покоях (мать и отец не могли налюбоваться на вновь обретенного сына), гостя в странствиях по дому неизменно сопровождала сестра Кальпурция — весьма милая девушка по имени Илена, как нельзя лучше соответствующая предпочтениям Йоргена, поскольку ни умом, ни красотой боги ее не обошли. Кроме того, присущ ей был добрый и веселый, чуть легкомысленный нрав, и прошло совсем немного времени, как она стала чувствовать себя в обществе ланцтрегера едва ли не более непринужденно, чем в присутствии излишне (по ее мнению) серьезного старшего брата. В общем, они, как говорится, нашли друг друга.

Через некоторое время Кальпурций отвел гостя в сторонку и сообщил замогильным голосом: «Мне не нравится, как ты смотришь на мою сестру».

Блюсти честь сестры — священный долг всякого хорошего брата. Другой вопрос — как к этому подойти. Там, откуда был родом Йорген, брат вступался за сестру лишь в том случае, если она сама этого хотела. Если же нет — так и нечего лезть не в свое дело, недолго и по шее получить, а рука у северянок ох тяжела! По традиции, сохранившейся с тех времен, когда народ, населяющий северные земли, жил исключительно военными набегами, каждая девочка постигала ратное искусство в том же объеме, что и ее сверстники-мальчишки. Ее учили сражаться на мечах, метать копье, стрелять из лука, работать на веслах и ставить парус. А уж как с этой наукой быть дальше — забросить и осесть дома, при муже и детях, или продолжать совершенствовать ее в качестве полноценного и равноправного воина, — это было уже ее личное дело. Вот почему в составе войска ландлагенара Норвальда против полчищ Тьмы сражались наравне с юнцами девчонки-подростки, дочери мелких окрестных трегеров и арендаторов… Сражались наравне и погибали тоже. Так уж было заведено на севере Эренмаркского королевства, и в Фельзендале, и в Гоаре, и у нифлунгов, и у светлых альвов…

Но чуть дальше к югу, чуть ближе к столице — и порядки совсем другие! Тамошним девушкам подобает быть робкими и беззащитными, своей воли не иметь и во всем полагаться на мужчин. Мужчины же должны воспринимать их едва ли не как земное воплощение Дев Небесных, видеть смысл бытия в служении им, опекать и защищать неусыпно от опасностей реальных и мнимых, по желанию подопечной и против него.

Йорген рассудил так: Силония ведь расположена еще южнее, должно быть, нравы в ней еще строже — и обижаться на замечание друга не стал. Спросил только, не без скрытой иронии:

— Что же тебе не по нраву в моем взгляде, друг мой?

Кальпурций нахмурился, собираясь с духом. Нанести оскорбление гостю — это большой грех, но честь сестры дороже. Поэтому он все же решился и выпалил:

— Ты смотришь на нее как на женщину!

Глаза Йоргена стали большими и невинными.

— Ну разумеется, а как же иначе?! Знаешь, если бы у меня была сестра и кто-то вдруг стал смотреть на нее как на мужчину, лично я был бы не только удивлен, но и сильно раздосадован!

Тут Кальпурцию стало смешно, и, чтобы не подать виду, он еще суровее свел брови. Но заговорил очень душевно:

— Ах, Йорген, ведь ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь! Я очень ценю тебя как друга, поверь, и если бы ты, к примеру, стал искать руки моей сестры, я бы первый…

— Ну вот, — расстроенно перебил ланцтрегер, — так я и знал! Вам бы только меня женить! Отец замучил, и ты туда же!

— А что? — Случайно оброненная идея показалась молодому Тииллу весьма привлекательной, он был вовсе не прочь заполучить в родственники Йоргена. Должно быть, то была братская ревность, но все предыдущие кавалеры Илены ему категорически не нравились. — Это было бы совсем не дурно! И твой почтенный отец, я уверен, одобрил бы ваш брак.

— Конечно, одобрил бы, — согласился Йорген. — Он бы просто в восторге был! Но тебе я отвечу то же, что ему: не готов я пока к шагу столь ответственному. Твоя сестра очаровательна, и я готов поклясться здесь и сейчас: если однажды я соберусь вступить в брак, то только с ней и ни с кем больше. Но не теперь, когда столь велика опасность оставить бедную девушку вдовой.

Кальпурций со вздохом кивнул:

— Да, друг мой, слова твои не лишены смысла, мы живем в трудные времена. Отложим это решение до победы над Тьмой. Но до тех пор, чтобы мое братское сердце было спокойно при взгляде на вас… не согласишься ли ты наречь Илену своей невестой? Хотя бы условно?

— Ну разумеется! С большой радостью и признательностью, — легко согласился Йорген, потому что невеста — это еще далеко не жена.

Глава 17,

в которой колдовская книга ведет себя самым странным образом и наводит Йоргена на дурные мысли

Зачем ты послан был и кто тебя послал?
Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель?

А. С. Пушкин

На пятый день их пребывания в Аквинаре Кальпурций стал рваться в библиотеку и на уговоры матери «обождать еще один день» больше не поддавался, ссылаясь на страдания человеческие, на гибель невинных и слабых и свой пред ними долг. Но это была неправда. На самом деле вовсе не чувство долга, не обет, данный много месяцев назад, гнал его в путь.

…В те страшные дни, когда его волокли в кандалах и ошейнике по улицам чужих, жестоких городов, в те страшные ночи, когда постелью ему служил холодный мокрый камень или голая утоптанная земля, он вспоминал отчий дом и думал: «Ах, если бы только вернуться туда и уже никогда, ни под каким предлогом, ни ради какой высшей цели не покидать родных стен!»

Но возвращение состоялось — и все оказалось иначе, не так, как прежде, и не так, как являлось в мечтах. То есть в самом-то доме ничего не изменилось, это он сам стал другим. И многое из того, что составляло для него незыблемую основу домашней жизни, вдруг утратило смысл. Смешными и ненужными казались теперь все те церемонии, из которых состоял уклад быта поколений благородных Тииллов, всякие там омовения ног розовой водой, торжественные воззвания к предкам перед трапезой…

Вдруг стало жарко с непривычки на южном солнце, разделся и нырнул в садовый пруд. Окунулся пару раз, смотрит — бегут! Бежит нянька, бегут девчонки-невольницы с простынями и мехами — вытирать, укутывать! Вот только девчонок ему и не хватало! Раньше и не заметил бы их, не люди ведь — рабы, а теперь не знал, куда от сраму деваться, отослал сердито: «Зачем явились?! Кто звал?!» Оказалось, матушка в окно увидала его купание, испугалась: застудится чадо великовозрастное. Ах, матушка! Видела бы ты переправу через реку Ольм! Маленькая такая речушка — в самом глубоком месте по шейку, хозяевам выгода: не надо лодки для рабов нанимать, своим ходом перегнать можно. И неважно, что поздняя осень на дворе, льдинками затянуло кромку воды и белые снежинки кружат в воздухе. Неважно, что согреться, обсушиться людям будет негде: «В воду! Все в воду, шторбово племя! Не то вот я вас!» И кнутами по спинам… Самое интересное — не помер после той переправы никто, и заболели кашлем только три старухи, самые слабые. Вот как оно бывает, матушка!

Забавляли и уже начинали подспудно раздражать высокопарные манеры отца, хотя совсем недавно тот был для него идеалом во всем. А теперь невольно закрадывалась крамольная мысль: «Да что он знает о жизни, этот высокородный вельможа, никогда и ни в чем не испытывавший нужды?»

Вознамерился преподать Йоргену урок боевого искусства, обучить «некоторым хитроумным и изящным семейным приемам боя на мечах, мальчику полезно их знать»! Услышав это, Кальпурций почувствовал, как уши и щеки его полыхнули огнем. Хитроумные и изящные приемы! Ты выйди, как этот мальчик, один, в темноте, против трех вервольфов, и посмотрим тогда, будут ли они тебе полезны! Оценит ли твое искусство «благородный противник»!

Понятно, что вслух Кальпурций ничего подобного сказать не мог. Но пришел наконец к ясному осознанию случившегося: родительский дом стал ему тесен, он его перерос. Пора отправляться в путь. И начало этому пути лежит на четвертом этаже, в библиотеке…

Если честно, Йорген ожидал большего.

В библиотеке замка Норвальд книг тоже было достаточно, просто здешнее помещение оказалось более низким и вытянутым в длину, а там книжные полки громоздились на огромную высоту, и, чтобы добраться до них, требовалась лестница. Другое дело, что до появления в семье леди Айлели книги эти стояли и пылились мертвым грузом, никто их не читал. «Зачем нам столько книг?» — спросил однажды Дитмар отца. И тогда они с братом узнали, что, во-первых, есть у книг такое приятное свойство: чем дольше они стоят на полках, тем дороже стоят, а во-вторых, каждая из них суть бесценная семейная реликвия, и, если кто-то из сыновей осмелится продать хоть одну, он, ландлагенар Рюдигер фон Раух, и с того света их достанет, чтобы научить уважению к памяти предков. В общем, они из его сумбурного и свирепого монолога ничего не поняли, но от библиотеки решили держаться подальше, чтобы не попутали злые силы испортить бесценную реликвию грязными пальцами. С приходом в дом мачехи положение изменилось, библиотека ожила, стала местом привычным до обыденности.

Вот почему Йоргену, чтобы выразить восхищение книжным собранием Тииллов, как того требовала вежливость, пришлось сделать над собой некоторое усилие. По счастью, удалось подобрать подходящие слова и за их пустым звоном удачно скрыть равнодушие. Вертиций Тиилл, вызвавшийся лично продемонстрировать фамильное сокровище «неискушенному северянину», остался весьма доволен. Для него высокопарный слог был привычной манерой вести беседу, он не заметил фальши. Кальпурций был рад, когда отец их наконец оставил и можно было перейти к делу.

Книга стояла на пюпитре, так, как он ее оставил — закрытой. Была она велика, — примерно три элля на два, и тяжела — в руках долго не удержишь. На темной матовой коже переплета тускло поблескивали в свете свечи тисненные золотом символы. Местами позолота осыпалась совершенно, оставив лишь плоские вмятины. Сами же символы показались Йоргену неприятными, они действительно напоминали следы хищных птичьих лап, а еще — раздавленных пауков, свившихся кольцами червей и ядовитые колючки растений. Явные приметы колдовства! Он уже в первый момент почувствовал: ох, не стоит, пожалуй, к ней прикасаться! Но Кальпурций предложил, таинственно понизив голос: «Открывай!» И он открыл.

Сначала был свет — нестерпимо яркий, ножом резанувший по глазам, потом удар всем телом — и Тьма поглотила его. Тьма клубилась вокруг, что-то шептала и пела, куда-то манила и влекла силой, жуткие и прекрасные лики выплывали из черноты, это их устами вещала она. Потом пошли страшные картины: разоренные города, до единого жителя выеденные, и бледные твари на их руинах, жрущие друг друга, потому что другой еды не осталось. Прозрачные твари с длинными языками, выискивающие людей по их последним убежищам. И над всем этим безобразием — Тьма. Душная, знойная. Почему он прежде думал, что где Тьма, там могильный холод и лед? Нет, там жара и дым, там днем красное солнце и белый пепел в тишине падает с неба вместо дождя…

Хорошо, что все быстро кончилось. Оказалось, Тьмы нет, а есть библиотека Тииллов, и он в ней лежит у стены, на спине. И спине этой больно, потому что треснулся, когда падал. И стоит над ним на коленях бледный как шторб Кальпурций Тиилл, с таким горестным видом, будто дорогого покойника оплакивает. Казалось, еще миг, и он причитать начнет, как плакальщица на похоронах, типа ой да на кого ж ты нас покинул.

— Кхе-кхе, — вежливо сказал Йорген, не найдя лучшего способа сообщить несчастному, что скорбь его несколько преждевременна.

…Кальпурций даже не сразу понял, что дорогой друг очнулся. Ему-то казалось, мертв, мертв безнадежно! Очень уж страшно летел — через весь зал, будто отброшенный огромной невидимой рукой. И очень уж страшно потом лежал, после того как врезался спиной в полки с рукописями озифских монахов. Видно, любили окаянные монахи бумагу марать, такие тома наваяли — одного-единственного достаточно для печального исхода, если по голове попадет! А на Йоргена свалился сразу десяток — разве может человек после такого выжить?

Но он — надо же — выжил! Сел кое-как, расстроенно потер разбитый лоб и пожаловался:

— Больно ведь! — Потом, подумав минуту, спросил с обидой: — Не знаешь, за что она со мной так сурово обошлась?

Этого Кальпурций, понятно, не знал. Он сотни раз сам брал книгу в руки и другим давал. Она неизменно вела себя смирно, холодным огнем не плевалась, телами не швырялась. И страшные образы тоже не показывала.

— Может, она только вам, силонийцам, предназначена? А иноземных читателей не любит? — предположил Йорген, переодеваясь в свежие одежды, доставленные расторопным невольником. Старые оказались перепачканы кровью из рассеченного лба, а разгуливать в таком неопрятном виде по дворцу Тииллов было не принято. — Знаешь, я ее больше трогать не стану. Ты лучше сам. Переворачивай страницы, а я буду со стороны смотреть.

— Нет уж! — яростно отказался Кальпурций, он кое-как справился с лязгающими зубами, но никак не мог унять дрожь в руках. — С меня на сегодня достаточно библиографических изысканий! Завтра, завтра, и не спорь! Я должен прийти в себя. И ты тем более! Идем отсюда, пока ты еще на ногах стоишь. А то как бы выносить не пришлось.

Он знал, как это бывает. Сначала сильная боль вроде бы даже прибавляет сил, но потом они уходят совершенно, оставляя человека в беспамятстве. И Йорген знал, сразу понял, о чем речь.

— Ну что ты! Не настолько я пострадал!

Но друг решительно взял его за рукав и выдворил за дверь. И очень скоро об этом пожалел.

Никому не рассказав о происшествии — зачем напрасно беспокоить людей? — они вернулись в библиотеку назавтра. Там все было по-старому, даже озифские летописи еще лежали кучкой на полу — накануне Кальпурций нарочно, будто чувствовал, не стал звать рабов, чтобы убрали, и ключ от зала всю ночь держал при себе из опасения, вдруг войдет кто-нибудь, тронет книгу ненароком, и его тоже ударит.

На своем месте стоял пюпитр, кованый, витой…

Вот только книги на нем не было!

Некоторое время они стояли молча и собственным глазам не верили. Особенно Кальпурций (Йорген еще надеялся, что в доме имеется второй ключ от библиотечного зала).

— И где она? — он первым нарушил молчание.

— Ты меня спрашиваешь?! — удивился ланцтрегер.

— Это риторический вопрос, — пояснил молодой Тиилл и добавил на случай, если после вчерашнего удара Йорген вдруг ослабел умом и сам не заметил очевидного: — Она пропала!

— Может, кто-то взял почитать? — Это предположение, с точки зрения Йоргена, было самым логичным. — Открыл дверь запасным ключом…

— Нет никакого запасного ключа… По крайней мере раньше не было.

— Вот именно! Пока ты странствовал, мог появиться.

Тогда Кальпурций достал с полки невзрачную книжицу в простом переплете и полистал.

— Нет! Никто ее из зала не выносил, иначе осталась бы запись. Таков порядок, и отец очень строго следит за его соблюдением. Никто из домашних не осмелился бы нарушить. И вообще, для легкого чтения такие вещи непригодны.

— А выкинуть не могли?

На этот вопрос Кальпурций даже отвечать не стал, Йорген и сам понял, что сморозил святотатственную глупость.

— Украсть?

— Разве что посредством колдовства. Обычным ворам в дом проникнуть не дано! — Это было сказано очень веско.

Откуда у друга Тиилла такая уверенность, ланцтрегер выяснять не стал, не до того ему было. Нехорошая мысль пришла в голову ночью, он долго гнал ее, приписывал влиянию темноты, собственному нездоровому состоянию, и она вроде бы ушла под утро, стала казаться глупой и надуманной. Но таинственное исчезновение книги вернуло к жизни ночные страхи, и он больше не мог молчать, ему обязательно нужно было своими опасениями поделиться.

— …тогда знаешь что… — Ему было неловко говорить. — Я подумал… вдруг она…

— Ну же, не тяни! — Такой вид был у Йоргена, что Кальпурцию вдруг сделалось жутко.

— Вдруг она была ЧЕРНОЙ?! — выпалил на одном дыхании ланцтрегер.

Кальпурций смотрел непонимающе.

— Ты сам посуди, — принялся развивать мысль Йорген. — Уж слишком гладко все складывается! На тебя падает книга — якобы случайно. Раскрывается на нужной странице — сама! Ты отправляешься на восток — попадаешь на север. Я тебя покупаю — хотя заметь, в жизни не имел намерения обзаводиться рабом. В итоге мы вдвоем принимаем решение истребить Тьму. Нас будто нарочно свела некая тайная сила…

— Ну да! Мы ведь уже говорили об этом. Девам Небесным угодно, чтобы мы избавили народы…

— А если НЕ Девам Небесным? — перебил фон Раух, глядя на друга странным, немигающим взглядом. — Если НАОБОРОТ?!

— Как это? — Кальпурций невольно понизил голос до шепота.

— Если Тьма не может проникнуть в наши края сама?! Если кто-то должен ее ПРИВЕСТИ?! И некая сила, отнюдь не божественная, выбрала нас, чтобы…

— Да почему нас-то?! — оставив шепот, заорал в голос Кальпурций. — Разве мы похожи на злодеев и предателей? Разве имеем дурные намерения?!

— Неважно! — жестко гнул свою линию Йорген. — Нас использовали вслепую, и мы попались. Это что касается намерений. А насчет злодеев… Тебе легко говорить, ты человек. Моя же родная мать принадлежит роду нифлунгов. Знаешь, что значит это слово? «Дети тумана и тьмы»! Тьмы, слышишь! Я наполовину принадлежу Тьме! Неспроста она меня вчера шарахнула… — В его голосе звучал откровенный страх.

— Глупости! — резко перебил Кальпурций. — Нифлунги против Тьмы, это всем известно. Если бы они не помогли ее остановить…

Йорген не дал ему договорить.

— Слушай! — велел он тоном заговорщика-убийцы. — Я расскажу тебе то, что ни один человек на свете не знает. Только я, потому что был там и своими глазами видел! Они не помогли остановить Тьму. Они ее остановили! Люди лишь истребляли ее порождения, ничего большего они не могли, светлое колдовство альвов тоже оказалось бесполезным. Нифлунги сделали это, потому что имели власть над Тьмой! Они управляли ей, как управляет тот, кто гонит ее на нас. Мне тогда только исполнилось…

Ему как раз исполнилось тринадцать, и они с братом решили отметить это событие большим куском пирога, самым бессовестным образом уворованного из соседнего лагеря светлых альвов. Шел третий год войны, деревни и села лежали в руинах, люди голодали, жрали всякую дрянь, но у светлых альвов до сих пор не перевелась добрая еда. Пирог стащил Йорген, когда проходил мимо красивого шатра их тана. Дитмар считался уже человеком взрослым, благородным воином, ему такое поведение было не к лицу. Хорошо еще, есть краденое согласился, потому что какой это праздник в одиночку?

Но не успели братья приступить к трапезе, удобно устроившись в сторонке от своего лагеря, под кустом ракиты, как услышали строгий оклик:

— А! Вот вы где! Ищи вас по всему ландлагу!

Голос принадлежал отцу. Но явился ландлагенар Норвальд не один. Рядом шел светлый альв. Вид у обоих был суровый, и у именинника упало сердце, решил, из-за пирога пришли. Но он ошибался, о воровстве и речи не зашло.

— Собирайся, — велел отец резко. — Поедешь с письмом.

— Я, что ли, рассыльный? — возмутился Йорген, не стесняясь присутствия постороннего. Он уже тогда был плохим сыном, кроме того, история с купанием в навозе была до сих пор еще очень свежа в памяти.

Ожидаемой оплеухи не последовало.

— Это письмо доверить простому рассыльному нельзя, — отводя глаза, сказал отец.

И Йоргена это почему-то убедило.

— Ну ладно, — перестал упрямиться он, хотел последовать за отцом, но путь неожиданно преградил Дитмар. Схватил за плечи, прижал к себе так крепко, что, попытайся Йорген вырваться, не смог бы.

— Никуда он один не поедет!!!

— Придется, — бросил отец сквозь зубы.

— Нет, я сказал!!! — Первый раз на памяти Йоргена Дитмар осмелился кричать на отца. Брат был бледен, у него дрожали губы. Он что-то знал или догадывался о чем-то, Йоргену неизвестном, и это что-то пугало его больше, чем гнев отца. — Или поедем вдвоем, или никто не поедет!

Его правая рука потянулась к рукояти меча, и Йорген подумал: «Ой-ой!» Ничего умнее просто в голову не пришло. Он вообще не понимал, что происходит.

Отец не стал доводить сына до греха. Вопреки обыкновению, проявил ледяное хладнокровие, возражал очень спокойно.

— Ты там совершенно не нужен.

Где — там?!

— Он твой родной сын, между прочим, а не овца на заклание! — с ненавистью выговорил Дитмар, и Йоргену показалось, что брат сейчас заплачет.

— Все мы со дня на день под нож пойдем, если он этого не сделает, — криво усмехнулся ландлагенар.

И Дитмар разжал руки.

Ехать оказалось недалеко, лошадь дорогой вела себя примерно, до заката оставался изрядный запас времени, никаких осложнений не возникло. Так что напрасно Дитмар переживал, решил Йорген, подъезжая к назначенному месту и оглядываясь. «Там тебя встретят», — сказал отец на прощанье. «Кто?» — полюбопытствовал он, но ландлагенар отмахнулся сердито: «Хватит болтать, в свое время узнаешь».

Место было приметным, хорошо знакомым любому обитателю Эрцхольма. Называлось оно просто, без затей: берег Кровавого Тролля. Возможно, иноземцев-южан такое название и впечатлило бы, показалось романтическим и зловещим, но, с точки зрения коренных северян, лишь служило свидетельством весьма скудной фантазии либо наивной хитрости того, кто его измыслил. Сколько ему подобных было разбросано по землям Норвальда, Фельзендала, Гаара и Нифльгарда — не счесть! Пещеры Троллей, горы, скалы, кряжи и камни Троллей, Следы Троллей, Пьяные Тролли, Голодные Тролли, и прочее, и прочее в том же духе.

И всякому приезжему, особенно если это был чиновник из столицы, местные жители охотно демонстрировали окаменевшие останки ночного великана, обитавшего некогда в их краю. Показ сопровождался обстоятельным рассказом о том, сколько лет было покойному троллю, сколько народу в целом и чьих родственников поименно он пожрал, какой герой и каким способом его победил. А главное — сколько живых его сородичей до сих пор разгуливает по округе! Особый упор на это делался неспроста. Фельзендальская и Эренмаркская короны давали ощутимое налоговое послабление той части своих подданных, что проживала в местах обитания горных людоедов.

Беда в том, что троллей на свете осталось до обидного мало (даже наступление Тьмы это положение не исправило!), а желающих получить скидку — очень много. На какие только ухищрения люди не шли в ожидании очередной правительственной проверки, призванной установить вновь или в очередной раз подтвердить особый статус их поселения! Подделывали следы троллей с помощью специальных закругленных лопат — да не один-два отпечатка делали, а на много часов пути растягивали их цепочку. Подделывали, стыдно сказать, помет тролля, для чего опорожняли целую выгребную яму и особым образом формовали ее содержимое. Если, хвала Девам Небесным, случался под рукой труп безродного бродяги, его приспосабливали изображать «загрызенного троллем», нанося на мертвое тело соответствующие увечья и обильно поливая его куриной кровью. Когда подходящего трупа не имелось, обходились больным бараном. А уж вытесать из большого ледникового валуна грубую фигуру тролля, установить на видном месте, якобы «давеча туточки окаменел», и наречь местность в его честь — только глупый не догадывался! Приезжие чиновники верили по незнанию и спешили покинуть опасные края, народ посмеивался им вослед, местная же власть о проделках своих подданных знала, но не препятствовала, она тоже оставалась не внакладе. Число же каменных истуканов в северных ландлагах множилось год от года.

Но тот, что стоял в бухте, был настоящим — это Йорген знал доподлинно, кровь нифлунгов позволяла чувствовать такие вещи. Другое дело, окаменел он не «давеча», а лет триста назад, и не «туточки», а выволокли его на подводах из дальнего леса («Зачем добрым господам из столицы далеко ходить, утруждаться?») и теперь каждый год трут песком дочерна, очищают от пятен лишайника, наслоений мха и птичьего помета, чтобы казался свежее.

Тоже подделка, конечно, но в целом картина получилась весьма живописной. Плещутся под низким и серым северным небом холодные волны, тянется вдоль линии прибоя широкая полоса мелкого, добела отмытого морского песка и обрывается голой каменной кручей высокого берега. Мощный валун, напоминающий формой своей огромного лежащего человека, громоздится у подножия ее, и красновато-бурый ручей бежит к морю из-под черного камня по белому песку… Кажется, будто вчера проходил краем скальной гряды могучий тролль, споткнулся, рухнул с обрыва, а подняться уже не успел — превратился под лучами рассветного солнца в мертвый камень, и только живая кровь его еще не иссякла, течет из раны посейчас…

На этого-то тролля, на локоть его, Йорген и взгромоздился, стал ждать, когда его наконец «встретят», потому что безлюдным и пустынным оказался берег. Когда-то здесь сновали шлюпки рыбаков, сохли растянутые на рогатинах сети… Из трех ближайших деревень люди ушли года три назад, в Нидерталь, в Райтвис — подальше от войны, от пожираемого Тьмой Эрцхольма…

Было скучно и тоскливо. Юности свойственно нетерпение, и Йоргену казалось, он просидел так, на злом ветру, не менее полутора часов (на самом деле от силы три четверти прошло). «Ничего не скажешь, веселый вышел праздничек!» — злился ланцтрегер и гадал, сохранит Дитмар до его возвращения весь пирог или не удержится, съест свою долю? Откуда ему было знать, что возвращения его никто не ждет, что молодой лагенар фон Раух в этот самый момент сидит один в своем шатре, прижав пирог к груди, и, вместо того чтобы есть, плачет над ним безутешно, будто не именины брата празднует, а покойника провожает?..

Узкий хищный корабль под прямым полосатым парусом тихо подошел к берегу в тот момент, когда Йорген уже отвязывал кобылу. Он вообразил, будто невнимательно слушал отца, и не к берегу Кровавого Тролля тот его направлял, а к одноименному кряжу, расположенному на лигу восточнее. Время еще позволяло исправить ошибку, и ланцтрегер решил с этим не тянуть. Минута-другая — и они непременно разминулись бы, на горе народам «благословенного Запада», на радость Тьме. К счастью, этого не случилось.

— Веннер эн Арра, ланцтрегер Эрцхольм, ты ли это? — окликнули с корабля.

Йорген вздрогнул. Этим именем люди его никогда не звали. Только нифлунги — «дети тумана и тьмы».

Глава 18,

приоткрывающая темные страницы жизни ланцтрегера Эрцхольма

Нифлунгов он не любил. Почему? Потому что Дитмар еще в раннем детстве передал ему слова тех двоих, что принесли его в дом ландлагенара Норвальда: «матери он надоел», «кусачий, зараза». Старший брат вовсе не хотел настроить младшего против его нифльгардской родни, он сам был слишком мал тогда, чтобы думать о таких вещах. Просто передал дословно, что знал, без всякой задней мысли. Но кому будет приятно подобное о себе услышать? И Йорген невзлюбил мать свою со всем ее родом заодно.

Несколькими годами позже чуть подросшего Дитмара стал мучить навязчивый страх: нифлунги снова придут и брата заберут. «А ты не давайся! — учил он. — Скажешь им: ступайте прочь, нечестивцы! Не прииму из ваших грязных рук ни власти, ни злата, ни женщин! Я сын своего благородного отца и подлой изменой наш славный род не запятнаю! Дураки поганые!» Конечно, он это не сам придумал. Именно так говорил легендарный рыцарь Гетель Золотой Лев, когда враги льстивыми речами и посулами склоняли его к предательству. Только «дураков поганых» Дитмар прибавил от себя.

Предчувствия не обманули. Нифлунги явились. «Отдавай сына, человек, нашему конунгу нужен наследник». Верно, прокляли суровые северные боги мать Йоргена за отказ от ребенка, сделав с тех пор бесплодной. И дед его, будучи конунгом Нифльгарда, послал в Норвальд за пятилетним внуком-полукровкой. Однако тот имел на жизнь собственные планы. Изложил слово в слово, как было велено, потом плюнул под ноги посланцам, убежал и спрятался на чердаке. Ландлагенар Рюдигер веселился от души, нифлунги ушли ни с чем. Братья фон Раух чувствовали себя победителями. А кого обычно побеждают? Врага! Да, именно так и относился Йорген к родне по материнской линии. И ничего общего с ней иметь не желал.

…Но на зов откликнулся — глупо было отмалчиваться, ведь не за тем его сюда прислали.

— Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм к вашим услугам!

Высокий черноволосый нифлунг с холодными светлыми глазами на злом лице, перемахнув через борт, спрыгнул в воду, приблизился широким шагом, принял свиток с письмом из рук Йоргена. Сломав печать, пробежал глазами, спрятал за пазуху, развернулся резко и, уходя уже, бросил через плечо:

— Следуй за мной! — Это звучало как приказ.

Йорген не сдвинулся с места — с какой стати?! Почему этот чужак вообразил, будто имеет право распоряжаться людьми? Он так прямо его и спросил: по какому праву?

Тень понимания и сочувствия скользнула по лицу нифлунга.

— А, так тебе не сказали… Ну, читай сам, ежели обучен…

Письмо вернулось в руки Йоргена. Должно быть, он и впрямь выглядел неграмотным в ту минуту. Водил, водил взглядом по красивым четким строчкам, выведенным знакомой рукой отцовского писаря, но смысл их терялся за нагромождением длинных витиеватых фраз.

Наверное, нифлунгу надоело ждать. Он заговорил, но тоже длинно и витиевато, будто назло:

— Людям и светлым альвам не дано справиться с Тьмой, силы, способные одолеть ее, им не подвластны. Уразумев это, твой отец, ландлагенар Норвальд, обратился к своему бывшему тестю, нашему конунгу, с просьбой о помощи. Дотоле мы не желали вмешиваться в вашу войну, нам безразлично, Свет или Тьма будет править миром… или, во всяком случае, не столь важно, чтобы ради победы одной из сторон идти на смерть. Но посланцы людей и светлых альвов были настойчивы в своих просьбах, и тогда наш конунг велел спросить ландлагенара Норвальда, предводителя армии людей: чем именно готов пожертвовать он лично, чтобы оплатить жизни тех, кто погибнет в этой битве? Он прислал тебя, Веннер эн Арра. Ты — жертва его. Ты пойдешь с нами, или мы не выступим завтра против Тьмы!

Йорген больше не спорил, молча трусил следом за провожатым, всем видом изображая покорную жертвенность и смирение с горькой участью своей. На самом деле ему было легко и весело. Молодец папаша! Ловко обвел «бывшего тестя»! Нифлунги, должно быть, воображают — любимое чадо ландлагенар Норвальд от сердца оторвал! Ха! Как бы не так! Овцу им на заклание подсунул — паршивую! Второй, нелюбимый сын, да еще и полукровка! Разве это цена?.. Впрочем, будь он даже самым дорогим и любимым первенцем, Йорген все равно не понимал, каким образом одна-единственная жизнь его может оплатить все военные потери Нифльгарда? Как ни крути — неравноценный обмен, чистое надувательство!.. Только бы нифлунги не догадались, только бы не догадались, упасите Девы Небесные! Это было единственное, что тревожило тогда Йоргена.

Рассекая острым носом холодные серые волны, корабль быстро уходил к северу, и Йорген решил, что его везут в Нифльгард. Он ошибался. Весь путь занял менее двух часов. Они пристали к берегу возле разоренного Тьмой села Верхние Следы, у северного подножия Фенн. «Я бы сюда и своим ходом прекрасно добрался, — подумал ланцтрегер с усмешкой. — Охота же была нифлунгам целый корабль гонять! Вот дураки-то!» Что поделаешь, не понимал он тогда тайной сути происходящего, древний, сложный и опасный ритуал родительского жертвования воспринимал как полнейшую бессмыслицу.

…Таким же унылым и пустынным, как в бухте Кровавого Тролля, было побережье, только вместо каменной гряды обрыва вставала стена леса, высоченные сосны с янтарными стволами и неопрятными метелками крон тянулись к холодному небу. «Куда они меня ведут? — размышлял Йорген, взбираясь следом за провожатым по лесистому склону Вдовьего кряжа. — В этой богами забытой глуши и в мирное-то время нечего было делать, не то что теперь!» Он был в полном недоумении, но память услужливо подсказала: там, на вершине холма, на лысой его макушке, есть древнее капище, неизвестно каким народом воздвигнутое, неизвестно каким богам посвященное. «Ну, значит, там меня и зарежут!» — понял он, слишком буквально восприняв слова о «жертвенной овце». И снова оказался неправ.

То есть капище было на месте — нагромождение гранитных валунов, выложенных в форме кольца, — но нифлунги не обратили на него ни малейшего внимания, равнодушно прошли мимо. Их настоящая цель находилась дальше, по ту сторону кряжа. С высоты его лысой макушки открывался вид на бескрайнюю равнину, уходящую за горизонт. Там начинались Северные пустоши — суровый, почти безжизненный край, созданный богами не для людей. Там никто никогда не селился прежде, но теперь вся долина у подножия кряжа оказалась густо уставлена черными и серыми походными шатрами — будто стая ворон слетелась на поле. Это встало лагерем войско Нифльгарда в ожидании скорой битвы.

…И еще Йорген увидел Тьму, впервые за все годы войны. Не полчища безобразных порождений ее, атакующих в ночи, а саму Тьму как она есть. Она оказалась совсем не той, что ему представлялось. Воображение рисовало непроницаемую пелену низких черных туч, клубящихся и зловещих, озаряемых грозными сполохами зарниц… Но то, что он увидел, тучами даже назвать было нельзя. Скучная грязно-серая дымка затянула северный горизонт, небо казалось испачканным, запыленным. Хотелось взять тряпку и вымыть его как следует. Тьма не рождала темноту и страх — лишь сумрак и тоску…

— Давай-давай, не останавливайся! — легонько подтолкнул его в спину провожатый, и они спустились в лагерь.

Долго пробирались меж шатров, костров, мусорных ям, баков с водой, веревок с развешанным исподним и прочих деталей, образующих лагерный быт. На них никто не обращал внимания, изредка равнодушно кивали провожатому, чужака же игнорировали вовсе, и Йорген почувствовал себя уязвленным. «Вот и присылай вам жертву! А вы на нее даже смотреть не желаете!» Право, в те годы по юношеской глупости ему больше польстило бы быть торжественно зарезанным на древнем капище! Нет бы сообразить, что простые воины, расположившиеся в этой части стана, были просто не осведомлены о происходящем и видели в нем не таинственного посланца чужого народа, призванного оплатить их жизни своею, а всего лишь мальчишку-соплеменника, коих по округе рыскало немало. Он был схож с ними почти неотличимо, но ему-то казалось — разве можно принять за нифлунга того, кто на целую половину — человек?! В общем, было ему обидно только что не до слез.

Однако положение вскорости заметно исправилось. Ближе к центру лагеря на них стали оглядываться, провожать взорами, слышался шепот за спиной.

— Жди здесь! — Сопровождающий оставил его возле входа в огромный и богатый черный шатер, а сам скрылся внутри. Ждать Йорген не умел и очень скоро вообразил, что про него просто забыли. Решил сам пробраться внутрь, разведать что и как. Но тут не обошлось без внутренней борьбы. Более благоразумная часть его натуры говорила, что не следует лезть, куда не звали, это по меньшей мере невежливо. Другая, отчаянная и бесшабашная, отвечала, что «овца на заклание» вовсе не обязана быть вежливой, ей уже совершенно безразлично, что будут думать о ее воспитании. Если же существуют какие-то правила, коими «жертва» должна руководствоваться в своем поведении, так не худо было бы отцу или нифлунгам их ему растолковать. А раз они этого сделать не удосужились, пусть пожинают плоды собственной небрежности. Так он рассудил и совсем уж было собрался лезть в шатер, как его окликнул детский голос, заставил обернуться.

Это был парень примерно одних с ним лет, такой же тощий, черноволосый и желтоглазый, как все вокруг. Лук за спиной у парня был хорош, это Йорген сразу заметил — эх, ему бы такой лук! Зато меч — совсем дрянной и вообще как бы еще не детский! Должно быть, тот сам это понимал, потому что, перехватив взгляд Йоргена, постарался стать вполоборота, чтобы оружие было меньше заметно, и спросил поспешно:

— Ты — тот, кто послан нам людьми?

— Он самый, — подтвердил ланцтрегер с достоинством.

— Тебя зовут Веннер эн Арра?

— Меня зовут Йорген фон Раух, — это прозвучало не без вызова.

Мальчишка отступил на шаг, склонил вбок голову, критически оглядел собеседника.

— Ты совсем не похож на человека, — подумав, заключил он. — Зачем ты живешь с людьми?

— Где родители решили, там и живу, — отозвался Йорген мрачно.

Парень презрительно хмыкнул, типа вот еще маменькин сынок, все за него решают!

— Вот если бы меня отец с матерью вдруг захотели заставить жить у людей, я бы все равно ни за что не согласился, обязательно сбежал бы!

— Ну знаешь, если бы меня заставляли жить у нифлунгов, я бы тоже сбежал! — очень спокойно ответил он, и мальчишка взглянул на него с ненавистью.

— Что же теперь не бежишь? Смотри, тебя никто не держит!

Йорген продолжал хранить вид, полный невозмутимого достоинства, ему нравился этот разговор.

— Сейчас война. Мой отец — ландлагенар, я — ланцтрегер. Он имеет право приказать, я обязан подчиниться. Мне велено быть здесь, и я не побегу, потому что это было бы дезертирством.

— Ну и дурак! — огрызнулся нифлунг. — Значит, ты ночью умрешь!

«Тоже мне новость поведал!» — усмехнулся Йорген про себя, а вслух спросил:

— Почему?

Он рассчитывал услышать о жертвоприношении, но мальчишка в ответ лишь скуксился:

— А все мы ночью умрем… — Чувствовалось, как ему этого не хотелось.

«Неженка!» — подумал Йорген и, уже не обращая на него внимания, ввалился в шатер с твердым намерением заставить окружающих вести себя уважительно по отношению к Эренмаркской короне в его лице.

И заставил-таки! Высокий важный нифлунг, одетый по-королевски (вскоре Йорген узнал, что это и есть его родной дед — конунг), собрался было выставить вон юного нахала, но подумал — и не стал, пригласил к столу. Правда, повлияло на его решение не столько почтение к чужой короне, сколько родная кровь. Очень уж тощим и заморенным выглядел новообретенный внук, захотелось накормить напоследок. Потому что за морем уже разгорался закат и жить мальчишке оставалось считаные часы.

Ночью был бой. Ох, не первый в жизни тринадцатилетнего именинника! Ничего особенного, решил он для себя. Твари как твари, уже убивали таких. Разве что лезет их больше обычного, будто нарочно кто подманивает.

Когда твари этой странной породы впервые объявилась в Норвальде, их поначалу сочли бесплотными гайстами и обрадовались. Потому что гайсты — одни из самых безопасных порождений Тьмы. Они могут иметь сколь угодно грозный облик, но единственный вред, который способны причинить человеку, — это перепугать до смерти. Когда-то их было мало, и подобные забавные казусы порой случались. Бывало, особо чувствительная дама встретит в коридоре родового замка громыхающий цепями призрак с окровавленной головой под мышкой — и не выдержит ее слабое сердце. Или запоздалый путник, спеша глухой полночью мимо кладбища, увидит вдруг за оградой белую лошадь либо черного пса-грима, и найдут его мертвым поутру…

За три года войны белых лошадей Йорген перевидал целые табуны, черных псов — своры, про обезглавленных предков и молодых удавленниц говорить не приходится. На них уже никто не обращал внимания — привыкли. В бою они, правда, здорово мешались — лезли под руку, отвлекая внимание от действительно опасного врага. И еще умели ловко добивать раненых. Повиснут над человеком и тянут, тянут из свежей раны жизненную силу… Тут главное — вовремя ткнуть тварь мечом, железа она боится.

Новые твари не боялись ничего, кроме огня. В дополнение к грозному облику обладали огромными острыми клыками, легко рвущими живую плоть и ломающими кости. И собственная плоть у них тоже была — прозрачная, будто у пещерной рыбы! Огромные — в два человеческих роста высотой, коротконогие и длиннорукие, с горбатым загривком, узким зубастым рылом, истекающим зловонной слюной, вечно голодными желтыми глазами, они были омерзительны и одним лишь видом своим внушали такой ужас, что все кладбищенские лошади должны были бы околеть от зависти!

А потом перестали внушать — привыкли люди. И, глядя на приближающиеся в кромешной тишине вражьи орды, Йорген недоумевал: чего это нифлунги панику развели, помирать собрались? Первый раз увидели, что ли? Клары как клары, убивали мы таких! Главное, огня не жалей, и выживешь, дадут боги!

Нифлунги не жалели. Вот только непростой это был огонь. Вместо того чтобы тыкать в морду врага горящей головешкой или специальным смоляным факелом, они били огненными шарами! Самыми настоящими, колдовскими! Они были колдунами, все до единого, начиная с самого конунга и заканчивая сопливым мальчишкой, которому так не хотелось помирать! Йорген даже представить себе не мог, что в природе существует такая пропасть колдунов! Это куда же катится мир?! Куда, спрашивается, смотрят Девы Небесные?!

А главное — он сам к ним присоединился, хотя никогда прежде не учился колдовству. Кто-то из старших, оказавшихся рядом, зарычал на него: «А ты что встал столбом?! Бей!!!» И он стал бить! Огненными шарами, большими и яркими. Они скатывались с кончиков пальцев, они были раскаленными добела, но рук не обжигали, только пощипывали кожу… Откуда к нему вдруг пришло это невероятное умение? Ответа он не знал, но удивляться не стал. Колдовство оно и есть колдовство, от него чего угодно можно ждать!

Даже самого страшного.

Опытным глазом воина Йорген сразу, в самом начале сражения, заметил, какой нелепой была расстановка сил в строю нифлунгов. Почему-то весь передний край занимали сопливые малолетки и зеленые юнцы (и он в их числе). Взрослые же, бывалые воины почти все оказались в задних рядах, лишь единицы из них маячили впереди, возвышаясь на голову над низкорослым строем. Йорген счел их командирами десятков и сотен или заграждающими, приставленными на случай, если молодежь побежит.

Второе оказалось ближе к истине, только еще хуже. Уже несколько часов шел бой, и натиск тварей вроде бы ослабевал. Было весело, было интересно — никогда прежде Йоргену не доводилось сражаться таким диковинным способом. Обычной усталости не чувствовалось, невесомые шары метать — это вам не мечом размахивать. Потери были большие, но с кларами всегда так, очень уж они проворны. В общем, рядовая битва, явно сулящая победу «своим»…

Должно быть, отточенное годами войны чувство близкой опасности заставило Йоргена в какой-то момент обернуться назад — и увидеть, что строй прорван! Огромная прозрачная тварь металась в кольце молодых нифлунгов, а те, вместо того чтобы разить ее огнем, испуганно пятились, будто все разом колдовать разучились. К счастью, подоспел один из взрослых, уложил чудовище одним верным ударом — и странный, горестный вздох прокатился по толпе юнцов, когда, коротко вспыхнув, рассыпалось искрами прозрачное тело. А в следующий миг случилось непостижимое! Тот парень, что стоял в строю рядом с Йоргеном и пару раз прикрыл ему спину, вдруг вскрикнул, будто в него попали стрелой. Но никакой стрелы не было. И парня самого — не было! Вместо него вздымалось, разрасталось на глазах что-то мерзкое, призрачно-прозрачное. Трещала по швам одежда, сваливалась клочьями… Минута — и на месте нифлунга стоял самый настоящий клар!

Вот это был УЖАС. Он стоял и не знал, как быть. Ударить огнем? Но ведь это свой, свой! Вдруг еще можно все исправить, можно его спасти?!

Все тот же заграждающий разрешил его сомнения одним прицельным ударом. И понеслось… Передние ряды редели на глазах, защитники переходили на сторону нападавших. Еще скованные и неуклюжие, еще ошеломленные своим преображением — их убивали быстро. Убивали собственные старшие братья и отцы…

Ему больше не было весело, хотя битве уже подходил конец и враг бежал. Ему не хотелось жить. К тому моменту, когда небо над Феннами порозовело и бойня прекратилась сама собой, он уже совершенно отупел от усталости и тоски. И заметив, что собственные руки его стали по локоть прозрачными, не испытал ничего, кроме глухого раздражения. Подошел к первому попавшемуся нифлунгу, продемонстрировал сердито:

— Вот что у меня!

— Пшли, — небрежно велел тот.

И привел Йоргена в яму. Ее вырыли специально накануне. Проходя мимо землекопов, ланцтрегер тогда еще подумал, зачем такая нужна? Шагов десять в поперечнике, с плоским дном и вертикальными, не успевшими осыпаться стенками, высоту которых увеличивала насыпь из вынутого грунта… Теперь стало ясно зачем. Много молодых ребят сидело в ней, и руки у всех были прозрачными, так что просвечивали кости. Это было занятное зрелище, особенно когда шевелишь пальцами, и самые младшие были им очень увлечены. Те, что постарше и поумнее, сидели подавленные, обреченно ждали своей участи. Парень с детским мечом, тот самый «неженка», нашелся здесь же. Лениво кивнул Йоргену:

— Хочешь, садись со мной.

Он принял приглашение, устроился рядом, у стены.

— У тебя сколько, покажи? — спросил нифлунг с вялым любопытством.

Йорген понял, о чем вопрос, и показал.

— Ну ты точно труп, — заключил собеседник с удовольствием, у него-то изменились лишь самые кисти, даже запястья оставались нетронутыми. — Можешь даже не надеяться.

А он и не надеялся, ему уже все равно было, казалось, ночное сражение саму душу выело. Хотелось только спать, и он заснул, не обращая внимания на тех, кто стоял на насыпи, готовый в любую секунду ударить огненным шаром…

Когда проснулся — «неженки» рядом уже не было и яма опустела наполовину. Сверху упала веревка. Оставшимся крикнули: «Вылезай по одному». Толкаясь и переругиваясь, они стали подниматься, и Йорген понял, что опасность миновала. Из ямы он вылез последним, потому что никуда не спешил. Хотя наверху его уже ждали. Вчерашний провожатый грубо уцепил его за плечо, повел в шатер конунга.

— Надо же, выжил! — слышал Йорген по пути. Нифлунги, измученные и бледные, с красными от усталости и слез глазами, неприязненно шипели вслед. — Кто бы мог подумать? Ведь полукровка…

— А может, оттого и выжил? Человечья кровь…

— Да ерунда! Человечья кровь еще хуже! У людей колдунами одни старики…

— Все потому, что род сильный… Передалось… Наших нет, а этот живой…

— Живой… А наши…

В общем, жертва не удалась, понял Йорген и рассмеялся вслух.

А потом оглянулся случайно и увидел: северный горизонт был чист и светел, следа не осталось от вчерашней мутной пелены!

Вот так в легендарной битве у Вдовьего кряжа была остановлена Тьма…

Глава 19,

в которой колдовской жезл меняет цвет, Кальпурций хочет кричать на рыночной площади, а ланцтрегер фон Раух мыслит стратегически

— …Вот так была остановлена Тьма, — завершил Йорген свой рассказ. — Посредством настоящего черного колдовства! Это не просто битва была, а какой-то жуткий древний ритуал, с принесением жертв и прочей мерзостью. Подобное искореняли подобным, вот в чем смысл!

— А почему они все преобразились, те дети? — плохо скрывая дрожь в голосе, спросил Кальпурций, история произвела на него сильное впечатление. Еще очень свежи были в памяти те жуткие часы, когда он сидел у постели покусанного Йоргена с осиной в руках и ждал, превратится или нет… Каково же пришлось злосчастным нифлунгам, отцам и братьям погибших в яме мальчишек?!

— Потому что всему свое время! — ворчливо ответил ланцтрегер, он счел, что друг думает не о том, отвлекается от сути. — Практиковать истинно черное колдовство безнаказанно способен лишь тот, кто прожил на свете не менее четверти века. А кто поспешит с этим делом, рискует обернуться кларом и душу его Тьма пожрет изнутри.

— Зачем же они допустили до такого своих детей?! — негодующе вскричал Тиилл. — Если знали, что они погибнут?!

Йорген негодующе фыркнул:

— А я тебе о чем толкую?! Это был ри-ту-ал! Черный, колдовской! Посредством которого нифлунги управляли Тьмой! Которой они сродни! И я наполовину ей сродни! И книга твоя — черная! Понимаешь теперь?!

Но Кальпурций уже справился с эмоциями и мог рассуждать здраво.

— Глупости! Ты сам себе противоречишь. Если ты сродни Тьме и книга черная — зачем ей было тебя бить чуть не насмерть?! Видел бы ты себя со стороны, когда лежал… — Он вздрогнул от страшного воспоминания и забеспокоился: — Кстати, ты хорошо себя чувствуешь? Не рано поднялся?

— Прекрасно я себя чувствую! — отмахнулся ланцтрегер и потребовал: — Продолжай!

— …Так вот! — вещал дальше Кальпурций, меряя шагами помещение, как наставник перед школьной доской. — Одно из двух. Либо ты принадлежишь Тьме и светлая волшебная книга не далась тебе в руки, почуяв скрытую угрозу. Либо она действительно черная и, распознав в тебе давнего и многоопытного противника Тьмы, решила уничтожить. Логично?

— Логично, — признал Йорген. — Лично мне второй вариант больше нравится! Только что нам это дает? Как теперь быть?

— Пока положение не прояснится, будем следовать изначальному плану. Попытаюсь восстановить карту по памяти, хотя бы в общих чертах. Двинемся на восток, чтобы не тратить время зря, а по пути постараемся разобраться, что к чему. Уверен, в мире найдется немало мудрецов, способных помочь нам советом и делом!

…Так было решено, и уже на следующий день они снова двинулись в путь.

А восстанавливать карту по памяти Кальпурцию не пришлось. Буквально через час после их разговора он заглянул в библиотечный зал, сам не зная зачем. Будто повлекло его туда! И первое, что увидел, войдя, была книга! Лежала, раскинув страницы, на прежнем месте, будто и не покидала его никогда.

Не без опаски коснулся ее страниц молодой Тиилл, но все было мирно. Наскоро перечертив план, он поспешил обрадовать друга: нашлась!

— От меня скрывалась, — решил тот. — Все-таки она черная!.. Или это я?!

Каким-то нехорошим вышел их отъезд, поспешным, будто бегство. Кальпурций наскоро распрощался со встревоженными родителями, Йорген и Илена так и не успели собраться с духом, чтобы открыть друг другу кое-какие свои переживания и чувства. Правда, девушка еще надеялась, что нежные взгляды, которые она дарила ему на прощанье, способны сказать о многом. С другой стороны, она выросла в обществе трех братьев, и опыт этот давал ей веские основания считать, что в некоторых вещах, особливо касающихся тонких душевных сфер, даже лучшие из мужчин порой оказываются удивительно бестолковыми. Так что уверенности у нее не было, и бедняжка страдала. Смотрела в спины удаляющимся всадникам и плакала, не скрывая слез. А родители умилялись: вот как трогательно их дочь провожает любимого брата.

Йорген тоже страдал. Увы, не столько из-за разлуки с любимой (хотя было и это), сколько из-за отбитых накануне ребер. Боль почти не беспокоила при ходьбе, но стоило провести несколько часов верхом, и путешествие превратилось в пытку. Но признаваться в том спутнику не хотелось: будет переживать, еще, чего доброго, к лекарям потащит. Он нарочно придерживал коня, отставал, чтобы Кальпурций не заметил его бедственного состояния, которое — он был убежден — скоро улучшится само собой, когда организм попривыкнет к седлу.

Однако время шло, а лучше ему почему-то не становилось. Ланцтрегер терпел, терпел, ему уже начинало казаться — еще пара минут, и он просто свалится на дорогу, коню под копыта, и, может быть, даже помрет.

Спасение пришло в виде очаровательной маленькой харчевни под черепичной крышей, примостившейся справа у дороги.

— Есть хочу!!! — возопил страдалец и с резвостью, какую сам от себя не ожидал, выскочил из седла.

— Господи! Да что же ты так оголодал-то, бедный?! Вроде бы только что из дому! — От удивления Кальпурций заговорил ну в точности как его старая няня, даже руками всплеснул. Он привык, что спутник его к еде относится спокойно, откуда вдруг такая страсть?!

…Беда в том, что есть Йорген не хотел совершенно. Сидел, вяло ковырял кусок ветчины — тянул время. Кальпурций начал замечать неладное.

— Что-то вид у тебя, друг мой, печальный!

Еще бы! Опечалишься, пожалуй, если все кости болят!

— Мне жаль так скоро покидать твою благословенную родину, — ответил ланцтрегер. — Я не успел познакомиться со столицей, мы не разыскали мудреца, способного пролить свет на природу колдовского жезла…

— Да мало ли в Силонии мудрецов! Впереди три больших города, встретим кого-нибудь, не возвращаться же назад! — отмахнулся Кальпурций. И вспомнил: — А кстати, где жезл?!

— Как — где? Во вьюке, на коне…

— Ты с ума сошел?! Оставлять такую вещь без присмотра! Мало ли что? А вдруг коней сведут?!

— У вас в Силонии крадут лошадей?! — Йорген был удивлен до глубины души. — Мне казалось, в государстве столь просвещенном никакое воровство невозможно…

— С какой стати?! У нас обычная земная империя, а не чудный Регендал, и живут в ней простые люди, а не Девы Небесные. И зегойны кочуют по северным провинциям — эти чужого коня прямо из-под седока сведут, не то что от коновязи. Надо немедленно забрать жезл!

Не на шутку встревоженный Йорген вскочил, хотел бежать во двор… но вместо этого снова плюхнулся на лавку. Тело отказалось служить окончательно.

— Что с тобой?! — испугался Тиилл. — На тебе лица нет!

— Вино! — Йорген обвиняюще указал пальцем на кружку, из которой едва пригубил. — Забористое оказалось.

— Такое вино у нас детям наливают, — рассердился друг. — Хватит морочить мне голову, признавайся, в чем дело?!

Ланцтрегер нехотя признался.

— Что же ты раньше молчал?! — Кальпурций Тиилл был возмущен, расстроен и растерян. — А если бы ты свалился по дороге, что бы я с тобой делал, скажи на милость? И что нам делать теперь? Давай велю за лекарем в столицу послать, что ли?

— Для начала забери жезл из вьюка, — напомнил Йорген. Он очень хорошо знал, что некоторые хвори исцеляет не лекарь, а исключительно время.

…К счастью, коней еще никто не успел свести, и жезл был на месте.

— Держи! — Кальпурций протянул спутнику сверток. — И учти. Умные люди «неотъемлемой собственностью Эренмаркской короны» где попало не разбрасываются.

— Учту-учту… Ай! — В тот момент, когда рука ланцтрегера коснулась жезла, он почувствовал что-то похожее на толчок. Испугался страшно. Неужели после происшествия с книгой ВСЕ предметы колдовского свойства намерены размазывать его по стенам?!

К его великой радости, сильного удара не последовало. Осторожно, осторожно, стараясь не вызвать нового толчка и не привлечь внимания окружающих, Йорген развернул рогожу. Зачем? Он и сам толком не знал, просто любопытство разобрало: чего вдруг артефакт задергался? Но тот смирно лежал у него на коленях, испуская зловещий красный свет — как все последние дни. Ничего необычного. Словно желая убедиться в отсутствии странностей, Йорген опасливо дотронулся пальцем до древка… И в этот миг будто волна приятного, ласкового тепла прокатилась по всему его телу. Колдовской шар последний раз полыхнул огнем — и потух. А секунду спустя осветился вновь, но уже не кроваво-красным, а нежно-жемчужным, с переливами…

Прошло еще сколько-то времени, прежде чем Йорген осознал: у него больше не болит ничего! Ни отбитые ребра, ни шишка на затылке, ни та деликатная часть тела, которая за время отдыха успела отвыкнуть от седла. Он был здоров, бодр и голоден! Какой еще лекарь?! Не надо никакого лекаря! В путь, в путь немедленно, к чему терять драгоценное время? Вот только ветчину быстренько доест — и вперед!

Надо сказать, перемена, случившаяся с Йоргеном, напугала Кальпурция куда больше, чем предшествующее ей недомогание. Он счел ее опасной формой нервного расстройства и хотел уже звать людей. Пришлось открыть ему причину чудесного исцеления.

— Ты уверен? — Настроившийся на худшее Кальпурций не мог так быстро успокоиться. — Тебе не почудилось?

— Суди сам! — Йорген продемонстрировал ему жезл. — Видишь, цвет поменялся? И спина не болит.

— Так-то оно так, — покачал головой силониец, — но, друг мой, ты уверен, что эта перемена к добру?

— Откуда же мне знать? — пожал плечами ланцтрегер. — Колдовство — дело темное и непредсказуемое. В данный момент оно пошло мне на пользу — спасибо и на том. А что будет дальше, посмотрим… И вообще, нужно поскорее найти человека, сведущего в тайных искусствах. Мне надоело действовать наугад!

… — Друг мой, не обижайся, но я должен сказать тебе одну вещь… — начал Кальпурций издалека, ему было неловко.

Минуло семь дней, как они покинули Аквинару, три больших города остались позади, а мудрого совета им так и не удалось испросить. Ни один из магов, практикующих в тех городах, сына судии почему-то не устраивал. То слишком молод, то слишком стар, то вид недостаточно мудрый или слава недостаточно добрая…

На самом деле это были лишь отговорки. Другая причина влекла его прочь от их дверей, и назвать ее другу он никак не решался. Но вот они въехали в Лезию — последний крупный город на пути к границе, — и тянуть дальше стало невозможно. Йорген, хоть и отличался характером легким и снисходительным, уже начинал раздражаться: «Один тебе нехорош, другой нехорош! Так мы никогда не узнаем правды. Ты бежишь от колдунов, как шторб от осины! В чем дело, ответь?»

И Кальпурций решился:

— Понимаешь, я подумал… Подумалось мне вдруг… То есть не вдруг, а тогда еще…

— Ну же, говори, не тяни! Ты меня, право, пугаешь! Что тебе подумалось?

— Видишь ли, мой отец… Он ведь не последний человек в нашей стране…

— Знаю. Третье лицо в империи после самого императора и кого-то там еще. Дальше.

— …Имя его известно далеко за пределами Аквинары… Оно… как бы это выразиться? Оно служит символом правосудия, поэтому никто из представителей нашей семьи, нашего славного рода Тииллов, не смеет бросить на него даже малейшую тень… Ты меня понимаешь?

— Нет! — выпалил Йорген от души. — Решительно не понимаю! Ты говоришь так, будто мы собрались не совета у колдуна просить, а по меньшей мере связать его и ограбить!

Представитель славного рода с досадой махнул рукой:

— Ах, ну при чем здесь грабеж, когда о Тьме речь идет! Разве хорошо, если по стране пойдут слухи, что наследник судии Вертиция Тиилла имеет связь с силами зла?!

— В смысле со мной, что ли? — уточнил Йорген очень спокойно.

Слова друга его нисколько не задели, зря тот переживал. Напротив, он был даже доволен, что Кальпурций наконец воспринял его собственные опасения всерьез. Но тот поспешил загладить воображаемую неловкость:

— Ну почему непременно с тобой? А книга, а колдовской жезл? Откуда нам знать, что ни один из этих артефактов не принадлежит Тьме?!

— Верно, — согласился ланцтрегер. — Один из двух обязательно должен ей принадлежать!

— Обязательно?!

— Конечно! Суди сам. Книга меня покалечила, жезл исцелил. В зависимости от того, что именно являю собой я, один из этих предметов темный, другой светлый… И знаешь, что-то я не слышал прежде, чтобы светлая магия поддерживалась пролитой кровью. Тогда, во время сражения, жезл впитал много силы, которую затем отдал мне… Ох, чует мое сердце, без Тьмы тут не обошлось! — Йорген совсем загрустил. — Действительно, зря ты со мной связался… Может, лучше…

— Прекрати! — оборвал Кальпурций жестко. — Мы беремся судить о вещах, в которых ровным счетом ничего не смыслим! Единственное, о чем я хотел просить, — это не обращаться к магам нашим, силонийским, а сделать это, как только покинем границы империи! И хочу, чтобы ты понял одно. Принадлежишь Тьме ты лично или не принадлежишь — мне все равно! Ты мой друг, я обязан тебе жизнью и свободой. И если будет нужно, я готов об этом хоть с трибуны сената заявить, хоть на рыночной площади прокричать…

— Не надо! — испуганно перебил Йорген. Слова Кальпурция звучали столь решительно, что ланцтрегеру показалось, будто тот намерен сию же минуту привести их в исполнение. Разумеется, трибуны сената он в Лезии не нашел бы, зато рыночная площадь имелась, именно на ней и происходил весь разговор — кричи сколько угодно! — Не будем ничего объявлять, пока в том нет нужды! Лучше поспешим в путь, до вечера еще далеко.

…За спиной садилось солнце, тонуло в розовых облаках. Впереди вырастала мрачная громада Ифийского хребта, и небо над ним было уже совсем темным, ночным, и бледный серпик молодого месяца уже показался над вершинами гор. Пыльная дорога стрелой пролегла по предгорной равнине, и два всадника на отличных скакунах знаменитой гартской породы мчались по ней к востоку. Больше в округе на множество лиг не было ни одной живой души.

Дорога совсем обезлюдела за последнее десятилетие. Прежде по ней шли вереницами караваны из Степного Гарта, Вашаншара, земель Со… Но Тьма изменила привычные торговые маршруты, вынудила и закоренелых степняков, и обитателей недр Альтберга возить товар морем. И старый Лезийский тракт стал никому не нужен. Дождь и ветер разрушали его, и некому было чинить. Пост пограничной стражи у перевала Далигалы был снят уже лет пять как. Обитатели маленьких придорожных сел, живших мелкой торговлей, разведением коз и сыроделием, постепенно ушли на запад, подальше от опасного соседства с ифийскими разбойниками, поближе к плодородным землям центральной Силонии. Восточные предгорья империи, и в старые-то времена небогатые из-за скудости своих каменистых почв, пришли в полнейшее запустение. Хорошо, если раз в месяц проезжал по дороге случайный путник, а то бывало и реже.

И это, пожалуй, к лучшему, так решил для себя Кальпурций. Он был рад, что никто их не видит, а значит, не усомнится в здравии их рассудка. Ведь каким же это психом надо быть, чтобы ехать на восток на ночь глядя?! А они ехали!

Конечно, это была идея Йоргена. Благоразумному Кальпурцию подобная дичь просто в голову не могла прийти. Он всего-то навсего обмолвился накануне, выразил опасение, как бы им снова на разбойников не нарваться! Совсем неподалеку от этих мест — всего в пяти-шести часах пути — было много месяцев назад разгромлено его маленькое войско.

Отец предложил набрать новое, и друг Йорген сначала был не против. Пока не обнаружил, что не о наемниках-северянах идет речь — ничего общего не желал иметь с этим беззаконным сбродом судия Вертиций, а о доблестных легионерах империи. Тогда он отказался категорически.

— Скажи отцу (только от своего имени, сам я стесняюсь с ним спорить), — велел он, — что для открытого боя два-три десятка человек — это слишком мало, для тайной вылазки — слишком много. Вдвоем у нас по крайней мере будет надежда пробраться через перевал незамеченными.

Кальпурций сказал. Вертиций Тиилл счел этот довод убедительным и стал подумывать, не обратиться ли к императору с прошением выделить для сопровождения сына через границу целый легион. Но этому воспротивился уже сам Кальпурций, ему не хотелось лишней огласки. Будет новый поход успешным или опять принесет неудачу — пока большой вопрос, зачем привлекать к нему внимание силонийского общества, превращать сугубо приватное мероприятие в дело государственного масштаба?

И снова отец признал слова сына разумными. Но чем дальше от безопасной Аквинары, чем ближе к грозному Далигальскому перевалу, тем меньше они казались таковыми самому Кальпурцию. Он не был трусом, но старые душевные раны способны порой ослабить даже самого отчаянного смельчака… Вот так же, по этой самой дороге, однажды проходил его отряд. Молодые, веселые парни, полные жизни и счастливых надежд. Они смеялись над опасностью, они никого и ничего не боялись на этом свете. Непобедимые Железные легионеры!.. Он видел, как они умерли, все до единого. Он помнил — и воспоминания эти рождали гнетущий страх. Он терпел, сколько мог, но зловещий вид приближающихся Ифиев сломал последние бастионы в его душе. И Кальпурций не выдержал, поделился своими переживаниями с другом.

Тот размышлял над его словами долго — наверное, целых пять минут. А потом выдал такое, отчего красивые золотистые волосы силонийца стали дыбом!

Мыслить стратегически — вот что предложил он. И предложение было принято, поскольку собеседник не подозревал еще, куда оно, такое невинное с виду, может их завести.

— Давай мыслить стратегически. Установка такая: нам надо миновать перевал, не столкнувшись с разбойниками. Как это сделать с учетом особых условий? Днем в Ифийских горах разбойников полно — это первое. Ночью в Ифийских горах темных тварей мало — это второе. То есть день здесь опаснее ночи. Так какой же следует вывод?

— Какой? — переспросил молодой Тиилл.

Вывод из сказанного Йоргеном напрашивался столь странный, что не желал укладываться в голове.

— Мы должны проскочить перевал за ночь! — радостно объявил ланцтрегер фон Раух.

Наверное, человеку старшего поколения было бы проще с ним согласиться. Но не тому, кто вырос в эпоху Тьмы, сделавшую ночь запретным временем суток.

— Ты что, спятил? — прямо в лоб, не прибегая к хваленой силонийской дипломатии, спросил Кальпурций.

— Ничего подобного! — с праведным возмущением опроверг Йорген. — Представь. Допустим, ты — ифийский разбойник. Чем ты обычно промышляешь?

— Ну… До прихода Тьмы грабил торговые обозы. Теперь живу по большей части дальними набегами на предгорные селения Фриссы и Иферта… Еще бывает иногда — случайные путники подвернутся…

— Правильно! Теперь ответь мне честно, как разбойник разбойнику. Станешь ты ожидать появления случайных путников, да еще со стороны благодатной и безопасной Силониии — ночью?!

— Никогда в жизни! — вынужден был признать Кальпурций. — Ни одному здравомыслящему человеку подобное в голову не придет!

— Вот видишь! — победно заключил Йорген, уже пришпоривая коня. — Ну, в путь?!

— А твари?! — запоздало вслед ему прокричал Кальпурций. — Сожрут ведь нас!

— Проскочим, дадут боги! — долетел ответ. — Из двух зол надо выбирать меньшее!

И ничего не осталось молодому Тииллу, как скакать вдогонку за своим отчаянным другом, задаваясь по дороге вопросом: уж не колдовской ли жезл, наградив его здравием телесным, лишил взамен здравия душевного?

На самом деле не был Йорген ни безумцем, ни бесшабашным храбрецом, не знающим, что такое разумная осторожность. Прежде чем принять решение, столь дикое на первый взгляд, он тысячу раз взвесил все «за» и «против», и сделал это задолго до того, как Кальпурций сподобился высказать свои страхи. Просто беспокоить друга раньше времени не хотелось, вот и молчал. А сам еще в Аквинаре, когда вел речи о «тайной вылазке», понимал — не будет этого. Не пройти тайно там, где для тебя все чужое и незнакомое, а недремлющий враг давно изучил каждый камень, каждую кочку или куст. Внезапность и скорость — единственное, на что им оставалось рассчитывать. Вот почему он тогда, к радости Кальпурция, без возражений согласился поменять выносливых, но тихоходных фельзендалок на быстроногих степных скакунов. Боги дадут — вынесут…

Глава 20,

в которой читатель узнает о горькой участи далигальских разбойников, а Йорген с Кальпурцием таковой участи избегают. Но ненадолго

Кто режет хладною рукой
Вдовицу с бедной сиротой…

А. С. Пушкин

Вынесли! Вынесли, хотя Кальпурций уже не надеялся остаться в живых! И Йорген не надеялся, чего греха таить.

Твари мчались по следу, голодные, злые. Как ни логичны были рассуждения ланцтрегера фон Рауха, а просчитался он в главном, в том, чего никак не мог предугадать, да и потом никогда не узнал. Не было больше на перевале Далигалы шайки из тридцати восьми разбойников. Была стая вервольфов в тридцать пять голов.

Случилось это в начале зимы. По первому снежку, по легкому холодку пошли в дальний набег на фрисские земли. Напали на новое, не тронутое прежде село. Дело было в сумерках, как заведено, — всегда так работали. Тут главное — до захода солнца успеть охрану перебить, в дома войти. Ночь можно спокойно сидеть под крышей, никто на помощь местным по темноте не придет, своя жизнь дороже. А чуть свет с добычей — в обратный путь, пока облаву не выслали. Расчет верный, прежде никогда не подводил.

Да только в тот раз иначе вышло. Им бы с самого начала заподозрить неладное. Село большое, богатое, а неухоженное какое-то. Собак не слышно, скотина не мычит по хлевам, и рожь под снегом лежит несжатая… Охраны тоже никакой, и по домам — одни бабы с детями да старики дряхлые, мужиков вовсе нету. Ну, решили — может, на войну куда угнали, мало ли…

В дома вошли, баб, детей и стариков перерезали, чтобы под ногами не путались. Такую дрянь и в невольники не продашь — на вид больные все были, не то что заразные, а как бывает, если в глухой деревне родня между собой женится и дурную кровь плодит…

Ну вот, перерезали, значит, народ и сели рассвета ждать. Погреба обшарили, что выпить нашли, весело было. Да только недолго. К полуночи ближе выкатилась на небо луна, большая, белая, и снег под ней белый… Светло стало, красиво… Кто пил еще, кто спал уже на хозяйских кроватях, а то и под столом, до кровати не добравшись. Беды не ждали, а она пришла. Повставали дети да бабы, обросли волчьей шерстью дряхлые старики — кто ж знал, что их серебром надо было бить? Серебра-то и не прихватили толком с собой, так, по малости, против одного-двух случайных. А их чуть не сотня оказалась — голодные, злые… Насмерть, правда, только троих одолели заесть, зато перекусали всех до единого. Оно ведь без разницы, взрослый волчище тебя тяпнет или щенок с кошку росточком…

И не стало на Далигальском перевале разбойничьей шайки, стала стая тварей ночных. Вот с ней-то друзья наши и встретились на узкой дорожке.

Самое досадное — они почти успели! Уже остался далеко позади сам перевал, его миновали благополучно. Мелькали вдоль скал какие-то неясные, зловещие тени, но в атаку не шли — и на том спасибо Девам Небесным! Останавливаться и смотреть, кто такие, путники, понятно, не собирались. Уже недолго оставалось до восхода — всего час-другой продержаться…

Первыми беду почуяли кони. Когда скакун вдруг рванулся вперед, не дожидаясь приказа всадника, у Йоргена сердце упало, решил — понесла скотина! Но увидел, что жеребец Кальпурция мчит еще быстрее, понял: пришла беда иного рода. А скоро и увидел ее.

— Волки!!! — крикнул ему Кальпурций, и он не знал, как поступить: открыть правду или лучше промолчать? Потому что были это на самом деле не волки, а самые настоящие вервольфы!

Перепутать лесного зверя с тварью ночной даже издали может только человек неопытный. Простые волки меньше раза в полтора, сложены пропорционально: башка не перевешивает на бегу, тело не кажется кургузым, а ноги — толстоватыми. И шерсть у настоящих волков гладкая, опрятная, не болтается пегими космами. И глаза не светят в темноте дурной зеленью, и на мордах даже в самый разгар охоты не бывает выражения безумной, ошалелой ярости — разве что когда сбесятся. В общем, волки — существа не в пример симпатичнее вервольфов, но и у последних есть свои несомненные достоинства. Во-первых, тяжеловаты они — вес от исходного человека достается, никуда не девается. В результате к бегу долгому и быстрому не способны, духа хватает лишь на короткий бросок. Во-вторых, охотиться стаей не приучены, жертву обходить и загонять не умеют. Бегают вроде бы вместе, нападают всей оравой — но каждый сам по себе. Пешему от них, понятно, не уйти. Но у конного, да на ровной дороге, да незадолго до рассвета — есть надежда.

Если бы только не река на пути! Обычная степная речушка, бегущая с ближних гор, не слишком широкая, быстрая, но мелководная, пологие тростниковые берега, каменистый брод… Вот только на рысях ее не проскачешь! И вбок, по бездорожью, не уйдешь — овраг на овраге, без ног останутся кони. Вперед, иного пути нет.

Осторожно переступая копытами с камня на камень, лошади преодолевали переправу. Их не надо было подгонять, они сами стремились вперед. Твари, успевшие уже здорово отстать, нагоняли стремительно, животные уже чуяли их близость, ржали отчаянно, мотали мордами. Йорген оглядывался в тревоге, понимая — все напрасно. На том берегу вервольфы их неминуемо настигнут. Их-то река не задержит, это большая вода отгоняет ночных чудовищ, а малую они и не заметят, перемахнут в три прыжка и вцепятся…

Первая тройка вервольфов уже спускалась кубарем к воде, когда ланцтрегер фон Раух сделал то, чего сам от себя не мог ожидать. Наитие двигало им, или какая-то тайная сила подсказала, или это был жест отчаяния — трудно судить. Но, вместо того чтобы по примеру Кальпурция обнажить меч, он вдруг выхватил торчащий из вьюка колдовской жезл. На миг замер удивленно: «Что это я делаю, зачем?!» — а потом, решив: «А, хуже не будет!» — направил «острие» на врага: «Чтоб вас разорвало, твари!»

Ладоням стало горячо почти до боли. Вспышка ярчайшего белого света прорезала предрассветный сумрак, и Йоргену показалось, будто он держит в руках молнию. Он даже прислушался невольно: вот сейчас, сейчас загрохочет гром… Грома не последовало. Зато преследователей отшвырнуло назад шагов на двадцать, ударило оземь, оглушило — ну, точно как его самого при встрече с колдовской книгой в библиотеке. Правда, опомнились вервольфы гораздо быстрее — оно и понятно, им-то на головы рукописи озифских монахов не падали! Но это уже не могло им помочь.

Переправа осталась позади, и кони, резво поднявшись на невысокую кручу берега, вновь вышли на ровную дорогу, пустились вскачь. Погоня утратила всякий смысл. Однако глупые твари понять этого не желали, бежали следом до самого рассвета — благо тот не заставил себя ждать. Одинокий розовый лучик побился сквозь завесу низких серых туч, обложивших восточный горизонт, и преследователи отстали. Йорген тоже придержал коня. За всю жизнь свою ему еще не удавалось застигнуть момент, когда живой, неубитый волк оборачивается человеком. Человек — волком, это пожалуйста, сколько угодно. А обратно — ни разу! Любопытно было бы посмотреть…

— Не валяй дурака! — велел Кальпурций строго. — Прочь отсюда!

Они скакали еще почти час, потом утомленные скакуны остановились, и не менее утомленные всадники кое-как сползли с седла, растянулись на сырой колючей прошлогодней траве — что-то не спешило тепло в эти края, молодая поросль только-только пробивалась через старую дернину.

Какое-то время лежали молча, глядя в серое небо. Потом, почувствовав, что вот-вот заснут прямо на холодной земле, решили озаботиться костром — все-таки теплее будет. Благородный отпрыск рода Тииллов набрал сушняка, ланцтрегер фон Раух умело поджег… Серый дымок взвился над степью, запахло жильем, захотелось есть. Йорген насадил на прутик кусок сыра, протянул к огню, такая у него привычка была — поджаривать что надо и что не надо. Кальпурций, к примеру, собственными глазами видел, как он пихал в костер пряники и моченое яблоко…

Но что это?!

— А ну покажи! — В испуге он резко дернул Йоргена за руку, сыр свалился в костер, зашипел на угольях, пахнуло горелым… — Девы Небесные!!!

Пальцы рук Йоргена были прозрачными, как тело медузы, выброшенной на берег волной, и кости, тоже прозрачные, но более плотные, просвечивали сквозь них!

— Да не пугайся! — рассмеялся Йорген, видя, как изменилось лицо друга. — У меня так бывает иной раз, ничего страшного. Это от колдовства. Должно быть, когда я жезл в ход пустил…

— Ничего страшного?! — задохнувшись от возмущения, вскричал Кальпурций. — Ответь мне, друг мой, разве исполнилось тебе четверть века?!

Вопрос был риторический, так долго и сам Кальпурций на свете не успел прожить, а он, как мы помним, был старше Йоргена на целых три года. Но ланцтрегер добросовестно ответил: нет, не исполнилось.

— Значит, всякий раз, практикуя колдовство, ты рискуешь обратиться в хищную темную тварь?! И я тогда буду вынужден тебя убить?! Это, по-твоему, «ничего страшного»?! Йорген, ты стал мне очень дорог, я люблю тебя как брата и надеюсь, со временем ты им станешь, взяв в жены женщину из нашего рода… Но я клянусь! Если ты в ближайшие пять лет…

— Четыре с половиной! — обиженно поправил ланцтрегер.

— …четыре с половиной года еще хотя бы раз прибегнешь к колдовству, я… я просто не знаю, что с тобой сделаю! Убью, не дожидаясь превращения! Надеюсь, ты услышал мои слова!

— Право, зря ты так волнуешься, — робко уговаривал Йорген, смущенный бурной реакцией друга. — Это бывало уже много раз, и у меня, и у других… Оно проходит бесследно. Простое бытовое колдовство слишком слабо, чтобы изменить человека или нифлунга целиком, так говорили наши наставники в Нифльгарде…

— Да?! — парировал силониец запальчиво. — Ты у нас такой премудрый и многоопытный чародей, что берешься судить, какое колдовство простое, какое — нет?! Ты хватаешь и бездумно пускаешь в ход таинственный магический артефакт неизвестного действия — откуда тебе знать, какие силы при этом вызволяются, способны они тебя изменить или нет?! Не знаю, чему учили твои наставники-нелюди, а я, как друг, тебе так скажу: держись подальше от всякого колдовства, оно тебе вредит! И артефакты, от греха, не трогай, они созданы для подготовленных адептов, а не для глупых мальчишек-недоучек, путающих даже начертание простых рун!

Кого другого, пожалуй, и оскорбить могли подобные речи! Но ланцтрегер фон Раух простил другу все: и «глупого мальчишку», и «наставников-нелюдей». Потому что сказано был не со зла — из лучших побуждений, чего же тут обидного? Только и заметил Йорген в ответ справедливости ради:

— Но если бы я не тронул жезл, сожрали бы нас вервольфы…

— Да лучше пусть жрут, чем снова, как в тот раз со шторбом, сидеть и ждать — оборотишься ты, не оборотишься… — Кальпурций сам уже понимал, что несет ерунду, но так быстро успокоиться не мог.

— Ну хорошо, хорошо, пусть жрут. Как скажешь!

На все был согласен Йорген, лишь бы друг прекратил бушевать и пришел в себя. А про себя подумал, как хорошо, что тот не догадался потребовать обещаний и клятв. Брат Дитмар, к примеру, именно с этого и начал бы, но с будущим шурином Кальпурцием удалось обойтись ничего не значащими словами. Повезло! Никогда не надо связывать себя лишними обязательствами, мало ли что может приключиться в жизни?

…Какой-то скучный был этот город. Хоть и большой — размерами любой столице под стать, но слишком уж однообразный и тусклый. Тянутся, тянутся вдоль пыльных улиц вереницы однообразных приземистых домов в два-три этажа, сложенных из кусков плохо обработанного песчаника, да так и оставленных без всякой отделки. Уже потемнели оконные рамы, и стены кое-где трещинами пошли, а впечатление такое, будто не обжиты строения, так и остались вечной новостройкой. Меж домами — странные глухие заборы чуть не в рост высотой. Добротные — ни щелочки. Зачем такие нужны? От тварей ночных не спасут, наоборот, раздолье им там, в узких темных дворах, никакая стража не догонит. От воров тоже не защитят — для тех и крепостные стены, и кованые ворота не преграда, а уж эту ерунду одним прыжком перемахнут. Чем, интересно, заняты люди во фрисском городе Лупце, что надо так заботливо скрывать от посторонних глаз?

— Может, они любят ходить голыми и устраивать оргии? — гадал Кальпурций.

— Или у них там грязь? — вторил Йорген.

— Какая грязь? — не понял друг.

— Ну, мусор всякий… Видишь, его и на улице полно валяется, а во дворах, должно быть, еще больше. Убираться горожане не хотят, а показать свое безобразие посторонним стыдно. Вот и ставят они заборы и копят его там, копят…

Эта версия показалось Кальпурцию сомнительной.

— А когда накопят, тогда что?

— Не знаю. Может, соберутся с духом и разом всё сожгут. А может, переселятся. Смотри, какие у них дома — хижины, иначе не скажешь. Наверное, чтобы не жалко было бросать…

Но тут путники вышли на центральную площадь и поняли, что предположения их не верны в корне. Разве станут люди, меняющие места по мере накопления мусора, возводить храм такой потрясающей величины и красоты? Разве станут прихожане, столь истово чтящие Дев Небесных, устраивать оргии на собственных задворках?

Это было строение, равного которому по размерам Йорген еще не встречал. Кальпурций видел больше, видел, в частности, грандиозный амфитеатр родной Аквинары, знаменитую обсерваторию на полуострове Аппро, королевский замок в помпезной северной Реонне. И он без малейшего преувеличения мог утверждать, что храм Дев Небесных в захолустном Лупце имел право на почетное место в ряду этих величественных и славных сооружений.

Оно занимало по площади целый квартал, а высоту имело такую, что основной замысел строителей вовсе не казался безумным. Храм был задуман не как обычное молельное помещение, и хотя таковое по традиции имелось, главное было не внутри строения, а снаружи его. Узкая винтовая лестница змеей обвивала наружные стены храма и по гигантскому центральному шпилю устремлялась прямо в небо, к священным высям Регендала… Это было незабываемое зрелище!

Если бы Йорген с Кальпурцием хоть немного смыслили в богословии, они поняли бы, что идею смертных достичь таким путем обители Дев Небесных в любом другом храме этой конфессии неминуемо сочли бы еретической и на столь кощунственное строительство был бы наложен строжайший запрет. Но друзья наши в тонкостях веры разбираться не умели, поэтому просто смотрели и восхищались, не подозревая, что их самих уже подстерегает близкая беда.

В город они прибыли рано, солнце совсем недавно повернуло к закату, до ночи было далеко. Но и продолжать путь уже не имело смысла. Так отчего было не воспользоваться случаем, не получить ответы на накопившиеся вопросы? И отправились друзья на поиски колдуна. Точнее, в ближайшее питейное заведение. Обычно их владельцы лучше кого бы то ни было осведомлены о происходящем в городе и сведениями этими за некоторую мзду всегда готовы поделиться с интересующимися.

— Не подскажете ли, любезный, где в вашем славном городе можно найти хорошего колдуна? Нам с другом нужно получить полезный совет… — постукивая серебряной монеткой о прилавок, осведомился Кальпурций, выпив предварительно, для приличия, полкружки кислого, бессовестно разбавленного вина и закусив куском недозрелого сыра.

Но хозяин на монетку не позарился. Спрятал руки под клетчатый фартук и ответил с достоинством:

— В нашем городе, добрый странник, нет места колдовству, каковое по изначальной сути своей есть причина всяческой скверны и проистекает в наш светлый мир прямиком из темного Хольгарда. Со всеми нашими вопросами, со всеми бедами, радостями и чаяниями идем мы во храм Дев Небесных, там черпаем благодать, ищем ответы и утешения.

Дядька вещал как по писаному — заслушаешься! Никогда прежде не водилось за простыми трактирщиками подобного красноречия. Ну что ж, решили друзья, в храм так в храм. Слова хозяина о колдовстве смысла не лишены, а хейлиги славятся мудростью не меньше, чем чародеи. И к Свету они, несомненно, ближе, значит, должны быть искушены в деле противостояния Тьме. Наскоро завершив удивительно безвкусную трапезу, оставив имущество в съемной комнате при заведении, а скакунов в хозяйской конюшне, ибо лошадям в храме делать решительно нечего, они знакомым путем поспешили обратно на площадь.

Внутри оказалось странно. Ничего из того, что рассчитывал увидеть Йорген, воображавший себя большим знатоком по части молельных помещений, тут не оказалось. Не дымились традиционные курильницы с сандаловым маслом. Богато раззолоченные до самого свода стены не украшала роспись с ликами Дев и видами Регендала. Только на самом верху, в провалах между шестью ребрами купола, было изображено голубое, в белых облачках небо, да столь искусно, что создавалась иллюзия, будто потолка нет вовсе. Возвышение, с которого должен был вещать хейлиг, располагалось не у стены, противоположной входу, а точно в центре зала. И от него вела вверх, уходила прямо в «небо» узкая винтовая лестница ажурной ковки. Она казалась такой легкой и ненадежной, взбиралась на такую головокружительную высоту, что Йорген невольно задался вопросом: решился бы он подняться на самый верх или побоялся бы?

— Даже не думай! — перехватил его взгляд проницательный Кальпурций. — Мы не за тем сюда пришли! И вообще, это могут расценить как святотатство!

— Да я и не собирался, — пожал плечами Йорген. — Посмотрел только…

— Знаю я твои «только»! — фыркнул силониец.

И чего он такого знал?

…Время службы еще не пришло, помещение было совершенно пустым. Некоторое время друзья оглядывались в надежде, что к ним кто-нибудь выйдет.

— Эй! Есть кто живой? — потеряв терпение, громко окликнул Йорген и испугался собственного голоса, гулко раскатившегося под куполом многократным эхом.

Зато ответ последовал незамедлительно. В одной из золоченых стен отворилась неприметная дверца. Седовласый старец в ослепительно-белой рясе с розовым, шитым золотом кушаком вышел из нее красивой поступью — будто выплыл. Он не имел ничего общего с тем неопрятным толстяком, что служил в Норвальде, он выглядел так благородно и величественно, будто не из подсобного помещения выглянул, а прямиком из священного Регендала спустился.

И голос у него оказался приятным, звучал мягко, но внушительно.

— Рад видеть вас, чада божьи, под светлыми сводами земной обители Дев Небесных. Пришли ли вы свершить положенное служение либо другая нужда привела вас во храм? Ищете ли вы совета, помощи, утешения?

Почему-то Йоргену показалось в этот миг, что хейлиг хорошо осведомлен о том их разговоре с хозяином трактира.

— Ищем, ваше блаженство, — без всякой задней мысли подтвердил Кальпурций. — Мы хотим испросить совета в нашем деле, посвященном борьбе с великой Тьмой.

— Что ж, — благосклонно кивнул хейлиг. — Вы пришли туда, где вас ждали. Следуйте за мной, дети мои.

Последние его слова заставили Йоргена невольно поморщиться. Не понравилось ему обращение, с какой это стати незнакомый человек именует их «своими детьми»? Божьими — еще куда ни шло, можно смириться. Но — «своими»! Коробит как-то…

Понятно, что высказывать вслух он ничего подобного не стал, смирно потрусил, куда пригласили. Это оказалась небольшая красивая комната, до потолка уставленная стеллажами с книгами — должно быть, храмовая библиотека. Кроме того, здесь имелся массивный стол с письменными принадлежностями, несколько кресел и витой канделябр на двадцать свечей. Прямо перед столом лежал небольшой круглый ковер малинового цвета, очень дешевый, такие продавались на местном рынке, их покупали лишь бедняки и степняки, привычные сидеть на полу. В богатой комнате он смотрелся довольно неуместно. Окна были наглухо зашторены дорогими бархатными занавесями в тон ковру.

Хозяин усадил гостей в кресла, оказавшиеся почему-то удивительно неудобными — сидеть приходилось будто палку проглотив, — и принялся расспрашивать. Делал он это очень умело, настойчиво, но ненавязчиво, деликатно. Ласков был — ну точно отец родной. Гладко-гладко потекла беседа, они рассказали все, без утайки. И про цель своего похода, и про волшебную книгу, бьющую белым огнем, и про странные связи ланцтрегера фон Рауха с Тьмой…

Хейлиг слушал участливо, не торопил, не перебивал. А выслушав, вздохнул тихо и печально:

— Путь ваш опасен, дети мои, и вопросы непросты для смертных. Но я немедля испрошу совета божьего, и Девы Небесные откроют нам истину, научат, как быть, как распознать Зло и отделить от Добра… — С этими словами он снял с полки большую книгу, положил на стол. — Приблизьтесь, чада, посмотрите, не о подобной ли инкунабуле вы поведали мне.

«Чада» послушно приблизились к столу, ступив на малиновый ковер. Посмотрели. Но только Кальпурций открыл рот, чтобы сказать: «Нет, ничего общего», как пол вдруг исчез из-под их ног! Они рухнули куда-то вниз, в пахнувшую погребом темноту. Потом был удар, надолго лишивший их сознания.

Первым очнулся Йорген, почувствовав, как пробирает тело промозглый холод. Огляделся кое-как, привыкая к темноте — единственный сальный светильник висел над низкой кованой дверью и не столько освещал помещение, сколько чадил и коптил. Кругом все было каменное — стены, потолок, пол. На каменном полу лежал, распростершись, друг Кальпурций. Под голову ему был аккуратно подложен какой-то сверток. Приглядевшись, он понял, что это и есть тот самый малиновый ковер.

Голова же самого Йоргена оказалась в положении куда более выгодном: покоилась на чьих-то коленях, и чьи-то мягкие, тонкие руки гладили ее по волосам. Ну это его как раз не удивило. Он давно заметил, что всякий раз, когда оказывался в состоянии беспомощном, вызывал у случавшихся рядом женщин желание непременно за ним ухаживать. Неважно, сколько еще раненых и в каких чинах валялось рядом — выделяли из общей кучи почему-то именно ланцтрегера фон Рауха, и надо сказать, это пару раз спасало ему жизнь. Так что дергаться и вырываться Йорген не стал, просто снова закрыл глаза. Было ему так нехорошо, что, пожалуй, и помереть недолго… Но, значит, Кальпурцию не лучше? И Кальпурций может помереть?!

Эта ужасная мысль заставила его вскочить… то есть попытаться вскочить. Голова сразу закружилась, в глазах поплыло, его удержали за плечи, уложили на спину, зашептали: «Тише, тише, не надо пока вставать…»

— Но Кальпурций…

— С ним все хорошо, он спит, просто спит. — Голос был девичьим, нежным. — Он скоро проснется, не тревожься, лежи, Йорген… Тебя ведь Йорген зовут? А я — Гедвиг, вот и познакомились. — Тут девушка тихо всхлипнула, и ему отчего-то стало жутко.

— Где мы? Зачем мы здесь? — спросил он, чувствуя, что сознание уходит вновь, и стараясь зацепиться за реальность.

— Потом, потом. Спи…

Глава 21,

в которой на голову Гедвиг Нахтигаль сваливается приятное знакомство, Кальпурций обретает даму сердца, а Йорген снова мыслит стратегически — и не напрасно!

…здесь был грозный храм,
Где крови жаждущим богам
Дымились жертвоприношенья…

А. С. Пушкин

Звали ее Гедвиг Нахтигаль, и была она потомственной ведьмой, получившей к тому же хорошее образование в Хайдельской оккультной семинарии. Но тот, кто привык представлять себе ведьм в виде отвратительных косматых старух или разнузданных рыжих девиц, в жизни не догадался бы о роде занятий юной Гедвиг. Спокойная, скромная девушка из приличной, с достатком, бюргерской семьи, не писаная красавица, но милая, с добрым нравом, живым умом и хорошими манерами — такой она была. Себя, пожалуй, недооценивала. Иначе зачем бы ей, обладающей прекрасными природными задатками и неплохой школой, покидать родные края в ответ на письмо на имя главы семинарии, переданное с торговым обозом из далекого южного королевства, из города с незнакомым названием Лупц? Якобы ушла на покой их старая повитуха, а новую взять негде. Так не соблаговолит ли почтенный господин Оттер рекомендовать на должность одну из своих выпускниц? Никого не удивило это послание — обычная практика найма. И Гедвиг предложение приняла.

Наставница, фрау Холле, была недовольна, она считала, что девочка способна на большее, нежели принимать роды у иноземных дурех (в глазах старой ведьмы дурехой была любая женщина, не способная к их ремеслу). И мама отговаривала, видно сердцем чуя недоброе. Но если бы люди всегда следовали советам старших, история этого мира наверняка шла бы совсем другими путями. Гедвиг слушать возражения не стала, очень уж заманчивым показалось ей получить казенное место. Ведь частную практику создать — дело нелегкое, нужны знакомства, нужна репутация — пока еще ее заслужишь. Проще прийти на готовое. Так рассудила девушка и с ближайшим караваном отправилась на юг.

До Лупца добралась почти без приключений, случайные атаки тварей не в счет, они не могли ее напугать. В городском магистрате была встречена наиприветливейшим образом, даже накормлена с дороги. После чего маленький юркий чиновник, имени которого она не запомнила, отвел ее в храм Небесных Дев и сдал на попечение тамошнего хейлига, такого ласкового и обходительного с виду. «Следуй за мной, милое дитя, я покажу, где ты будешь жить», — пригласил он. Провел темным коридором, куда-то вбок и вниз от молельного зала. Распахнул тяжелую кованую дверь: «Прошу!»

Даже когда эта самая дверь с лязгом захлопнулась за спиной и она осталась совершенно одна в сыром и холодном каменном мешке, осознание беды пришло не сразу. Сперва было лишь удивление, казалось, недоразумение вышло, вот сейчас придут, выпустят, и жизнь наладится. А потом в потолке, высоко-высоко над головой, открылся люк. И через него, все тем же ласковым, но с нотками глубокой печали голосом, добрый хейлиг растолковал девушке, что ее ждет.

Заманчивое предложение оказалось ловушкой. Главной миссией служения своего местные святоши видели, оказывается, искоренение колдовства, ведовства и прочих проявлений Тьмы. Собственных чародеев они, во славу Дев Небесных, уже истребили, всех до единого, путем сожжения на костре. Но останавливаться на достигнутом не собирались, в планы их входило избавление всего мира от магической скверны. И юная Гедвиг Нахтигаль оказалась первой рыбкой, попавшейся в их сети. Это случилось в начале весны. А на последний ее день, на праздник Сошествия с Небес, было назначено торжественное аутодафе.

Дольше месяца провела молодая ведьма в полном одиночестве, замерзшая и несчастная. Пыталась колдовать — не помогло, стены темницы были должным образом защищены от чар. Надеялась заговорить кого-нибудь из пленителей — но они в камеру даже не заглядывали, лишь просовывали в маленькое окошко еду и ретировались поспешно. Так и шло день за днем, пока прямо под ноги ей — едва успела отскочить — не свалились эти двое вкупе с малиновым ковром.

Сначала ей показалось — разбились насмерть, высота была такая, что костей не соберешь. Потом пригляделась, поняла: оба пока живы. Может, грубый войлок чуть смягчил падение, может, боги сжалились или просто повезло — обошлось даже без переломов. Но в себя не приходили долго, сверху успели дважды спустить еду (другой приметы времени у нее не было).

Они были такими милыми, так не хотелось, чтобы умерли у нее на глазах. Так страшно было снова остаться в одиночестве. Умом она понимала, лучше оставить все как есть, лучше позволить им уйти тихо, в забытьи, чем обречь на сожжение заживо. Но — не смогла! Все свое мастерство пустила в ход, чтобы не дать угаснуть двум потускневшим искрам жизни. Попутно и узнала многое, не специально — так всегда получается.

А потом долгие часы сидела над спящими (сама же и усыпила, так было нужно) и развлечения ради гадала, кто из двоих ей больше нравится. Кальпурций Тиилл — статный красавец с благородным профилем и золотыми кудрями. Основательный, честный, надежный. Выражение «как за каменной стеной» — это про него. Мечта любой юной девы… Или Йорген — изящный, утонченный, странный. Человек — и не человек. Может быть смертельно опасным, может быть очень уязвимым. Его хочется опекать, заботиться о нем, и он примет эту заботу без всякой снисходительности и насмешки, с благодарностью… Однако сердце его, похоже, уже занято… Но нет, это не безумная страсть, которую никакими силами не остудишь, пока сама с годами не перегорит. И не богами дарованная, глубокая и преданная, сулящая долгое счастье и большое потомство любовь, посягательство на которую есть великий грех разрушения будущих жизней. Это приятное, легкое чувство, основанное на взаимной симпатии и дружеских отношениях с родней. И развеять его куда проще, чем исцелить отбитые внутренности… Но зачем ей это теперь, когда жертвенный костер — единственное, что ждет их впереди? Никакого, решительно никакого смысла! Так рассуждала юная Гедвиг Нахтигаль, но при этом Кальпурций лежал на коврике, а Йорген — все больше у нее на коленях…

Кальпурций очнулся на исходе второго дня — Гедвиг решила, что ему уже можно проснуться. За пробуждением последовало множество впечатлений и открытий, приятных и дурных. К примеру, он понял, что жив и вроде бы даже здоров, — уже радость, потому как был момент, во сне, наяву ли, когда ему отчетливо казалось, что он помер. Хотя окружающая обстановка к веселью определенно не располагала. Темница это была! Самая настоящая, каменная, холодная и сырая, без окон, без дверей… Или все-таки с дверями? Не суть, все равно дело плохо… Зачем они здесь? За какую провинность? Что это — плен? Снова рабство? Или другая беда? Эти вопросы мучили и пугали.

Зато рядом обнаружилась некая юная особа неземной (по крайней мере с его точки зрения) красоты — снова радость. Но опять же несколько омраченная. Очень уж нежно обращалась эта особа с другом Йоргеном — вот это совсем некстати! У Йоргена есть невеста Илена, общество других дев ему совершенно ни к чему, тем паче если девы эти гораздо красивее упомянутой невесты!

Тут мы должны заметить, что если бы оценивать красоту двух дев пришлось Йоргену, он без малейшего колебания отдал бы пальму первенства Илене и был бы совершенно прав. Просто братья часто склонны недооценивать собственных сестер. Рядом с дочерью судии Тиилла юная гизельгерская ведьма выглядела бы (да простят нас обе юные дамы за не слишком лестное, зато показательное сравнение) как скромная фельзендальская лошадка рядом с гартской красавицей. Но Кальпурций считал иначе, поэтому не на шутку встревожился за будущее счастье сестры. Правда, Йорген пока что лежал бревном и на нежное обращение незнакомки никак не реагировал, но лиха беда начало… Стоп! А чего это он так лежит? Он живой вообще?! Или это его уже оплакивают?!!

Живой… Ну слава Девам Небесным, как камень с души упал! Вот вам и третий повод для радости.

…И новое осложнение, которое обязательно рано или поздно возникает, если в одном замкнутом помещении содержатся лица разных полов.

Кальпурций лежал и страдал, жестоко и безнадежно. Трудно сказать, что сталось бы с ним, если б не выручил дорогой друг Йорген. Очнулся и спросил без малейшего смущения, а нет ли где поблизости отхожего места. Ну конечно, ему было проще, они с Гедвиг уже успели хотя бы представиться друг другу. А бедный Кальпурций — не мог же он начать знакомство с дамой таким негалантным вопросом!

— Ну поговорил бы сперва о чем-нибудь другом, — задним числом посоветовал ему Йорген, когда много, много дней спустя они случайно вспомнили этот эпизод. — О погоде там, о живописи или о чем еще принято в благородном обществе? А потом бы уж как-то незаметно, деликатно перешел…

— Вот представь себе, не до разговоров мне в тот момент было! — фыркнул Кальпурций. — Тем более о живописи.

…К слову, отхожее место в храмовом каземате имелось, не в пример многим другим, обрекающим узников задыхаться в собственных нечистотах. И кормили там хорошо (в каземате, имеется в виду). Хейлиги Лупца не собирались истязать своих пленных, тем самым ввергая во грех собственные души. Предать оскверненные Тьмой тела очистительному огню — вот была их единственная цель. Тихим и печальным, полным соболезнования голосом они поведали о ней пленникам через люк в потолке.

Просто они не могут поступить иначе. Зло пришло на человеческие земли, оно многообразно, многолико и коварно. Истреблять его надо под корень, без колебаний и сомнений. По первому подозрению — истреблять! И они, верные рабы Дев Небесных, взяли на себя сию нелегкую задачу.

Йорген тогда промолчал им в ответ, ему все было ясно. Попались по собственной глупости — сами пришли, сами доложились: помогите, люди добрые, растолкуйте, как быть с Тьмой внутри нас? Вот и растолковали им: единственный способ — очищающий костер.

Кальпурций пытался полемизировать. «Ведь мы сами вышли на борьбу с Тьмой! Ведь мы с вами сражаемся на одной стороне, у нас с вами одна и та же цель — так за что же нас сжигать? А вдруг мы сможем победить?! Вдруг, убив нас, вы лишите людей последней надежды на спасение от наступающего зла?»

Ну и ему объяснили. «Зло нельзя победить злом. Возможно, помыслы ваши чисты — но, однажды коснувшись зла, остались ли чисты души, их самые дальние, недоступные разуму глубины? Какие чудовища таятся в них, не подчинят ли вас они однажды, не уведут ли во Тьму? Вы сами сомневаетесь в том, иначе не пришли бы в храм с вопросами. Но не время теперь искать ответы на них. Все, что идет в Мир из Хольгарда, должно уничтожаться безжалостно, таков путь спасения, и другого не дано! А потому лучшее, что вы можете сделать ради победы над Тьмой, — мужественно, с сердцем открытым и свободным от гнева, шагнуть в очищающий огонь, и тогда светлые души ваши, излеченные от скверны, обретут покой в священных садах Регендала!»

Так убедительно говорил хейлиг — Кальпурций засомневался даже: «Вдруг правда?!»

Но Йорген был непоколебим:

— Друг мой, я на многие испытания и лишения готов пойти ради блага человеческого, но на костер — это, пожалуйста, без меня! Даже если в моих недоступных разуму глубинах и водится какая-то дрянь, гореть из-за нее заживо я не собираюсь, да и тебе не позволю! Бежать надо, вот что я вам скажу!

— Бежать… — прошелестела ведьма. — Но как? Я здесь невесть сколько дней, но дверь за это время не отворилась ни разу. А до люка нам не дотянуться…

— А ты точно не умеешь летать? — подозрительно осведомился ланцтрегер. — Ты же потомственная ведьма в девятом колене! Про вас незнамо что рассказывают!

На момент этого разговора они провели вместе уже много часов и успели как следует познакомиться.

— Повитуха я! — отвечала Гедвиг с досадой. — Исцелять могу, травы знаю, ну еще бабьи глупости всякие — приворот-отворот, — (эти слова заставили Кальпурция насторожиться), — порчу снять-навести. Скотину пользую, мысли вижу, — (эти слова заставили Кальпурция покраснеть), — гадаю по-всякому. И только. А летала в нашем роду одна прапрабабка моя, и то на метле. Ты же не ждешь, что хейлиги нам сюда метлу подадут? Да хоть бы и подали — что толку? Не умею я…

— Ладно, не огорчайся, — поспешил успокоить девушку Йорген. — Нет и не надо! Ничего хорошего в том нет, если девушка летает на метле! Дурной тон! Вон хоть Кальпурция спроси, он разбирается! Друг мой Тиилл, подтверди!

Кальпурций покорно кивнул, не вслушиваясь, не до того ему было — вспоминал мучительно, что именно думал о Гедвиг все эти дни и не были ли его мысли излишне фривольными.

— Видишь! Он тоже так считает! Обойдемся без метлы, другое что-нибудь придумаем… Взгляд умеешь отвести? Чтобы из города незаметно выбраться?

— Это умею, отведу… Но ведь раньше из темницы выйти надо!

— Постараемся выйти. Давайте мыслить стратегически!

— Когда ты прошлый раз мыслил стратегически, нас едва не сожрали вервольфы, — сурово напомнил включившийся в разговор силониец.

— Но не сожрали же, правда? — мило улыбнулся ланцтрегер, и, глядя на него, Гедвиг почувствовала, как тает ее девичье сердце.

У Кальпурция, понятно, ничего не таяло, он пробурчал сердито:

— Да может, пусть бы лучше сожрали! Всё не на костре заживо!

— Ничего подобного! — Йорген не терял оптимизма, главным образом ради товарищей по несчастью. А что в это время на самом деле происходило в «дальних глубинах» его души — какая разница? Лишь бы наружу не вылезло… — Не надо нас было… хм… — Он вдруг подумал, что в присутствии дам слово «жрать» не стоит повторять слишком часто. — В общем, не будем отвлекаться, будем рассуждать. Скажите мне: кто обычно служит при храмах?

— Как кто? — удивился вопросу Тиилл. — Разве ты сам не знаешь? Хейлиги, динсты, певчие кое-где бывают…

— Да я не о том! Люди каких сословий обычно идут служить в храмы?

— Горожане, как правило — ремесленники, а чаще торговцы. Иногда кнехты, но из них редко кто пробивается. Иногда из ученых семей… — взялась перечислять Гедвиг.

— А из военных или стражей? — перебил ланцтрегер.

— Что-то я не слышала о таком, — был ответ.

— Вот! — просиял Йорген. — Именно! Значит, среди тех, кто нас здесь держит, наверняка нет или почти нет людей, обученных ратному и охранному делу. Это простые горожане, мы сумеем их обмануть и перебить.

— А как же младшие сыновья знатных родов? — напомнил Кальпурций. — Простонародье идет в динсты, но хейлиги могут оказаться вы