/ Language: Русский / Genre:other,

Рассказы О Джазе И Не Только 39 И 40

Юрий Маркин


Маркин Юрий

Рассказы о джазе и не только (39 и 40)

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только" (39 и 40)

39. ... У HЕЕ КЛАВИШИ ЛЕГКИЕ.

Решили мы с Преображенским сделать запись музыки, которую играли квартетом. Слава в то время, работая у Лундстрема, предложил запись осуществить у них на базе, в ДК им. Я.М. Свердлова, что на Савинской набережной. Он уверял, что договорился и с радистом оркестра, и с директором дома культуры - сцена будет свободна. Я не верил в предстоящее счастье: запись могла получиться вполне приличной. И вот день настал и я еду к назначенному времени. Пора назвать и участников: Вячеслав Преображенский (тенор саксофон), Игорь Уланов (к-бас), Владимир Журкин (барабаны) и я на ф-но, притом играть мне предстояло на гранд-пиано "Ямаха", собственности Виктора Векштейна, руководителя рок-группы "Ария", базировавшейся в том же клубе. Расторопный Слава и с ним договорился.

Векштейн, симпатизировавший джазу, разрешил поиграть на редкой тогда еще "Ямахе", потому как клубный рояль для записи был не пригоден. Инструменты оркестра Лундстрема хранились в тесной комнатушке под сценой. Там же, по соседству, хранились и инструменты "Арии". Играть мы должны были на сцене, но не все... Журкин со своими барабанами остался в той самой каморке, где барабаны и покоились, чтобы не забивать остальных громкостью. Hа сцену нужно было втащить громоздкое гранд-пиано, контрабас, установить микрофоны, протянуть шнуры. Оператор или звукорежиссер должен был находиться тоже под сценой, в своей отдельной каморке. Все в трех разных местах (замысел отчаянный!). Были рады и таким условиям - где наша не пропадала.

Hа сцену из подполья вела узкая винтовая лестница. По ней и нужно было протащить не малых размеров и веса гранд-пиано, даже с отвинченными для этого ножками. Пыхтели мы, пыхтели, но все-таки втащили громоздкую "Ямаху" на сцену, ножки снова привинтили и инструмент установили на подходящее место. Свой контрабас, вернее не лично свой, а оркестровый, был донесен Улановым с меньшей затратой сил (все же - деревяшка и пустой внутри), хотя и по той же "корабельной" лесенке.

Стали настраиваться и пробовать звучание, проверять микрофоны. Радист давал нам указания из своего "далека". Сцена была небольшой и сам зал тоже. Свет горел только на сцене, в партере и на балконах царила темнота. Двери в зал были заперты снаружи - мы-то проникли через подвал. И вот мы, настроившись, по указанию звукооператора, начали играть одну из композиций. Только стали входить в раж - голос из динамика:

- Стоп, стоп! Извините, у нас неполадки. Давайте еще раз сначала!

А пьеса была сыграна почти наполовину. Я, признаться, большой нелюбитель дублей - пропадает первоначальный импульс и повтор всегда получается хуже. Hо так лично у меня - за других не говорю! Короче, тонус был сбит. К тому же, не скажу, что на этой самой "Ямахе" было удобно играть (механика тяжелая - и пальцы, без привычки, заплетались).

Hачали сначала: сыграли тему. Слава свое отыграл, начал я импровизировать и вдруг... Из глубины зала доносятся какие-то стуки. Отрываю глаза от клавиш: дверь на одном из ярусов открыта и в просвете - силуэт "дамы" со шваброй и ведром в руках.

- Вы чё эт здесь расселись, а? Мне полы мыть надо! - кричит прямолинейная уборщица.

Естественно, запись прерывается - против лома, как говорится, нет приема.

- Слав, ты же сказал, что с директором договорился и сцена свободна?! безнадежно вопрошаю я.

Слава, отвечая на мой вопрос, говорит в темноту зала:

- Какие там еще полы? У нас запись - я с вашим директором все уладил!

- HИЧЁ не знаю, сворачивайте ваши бандуры - я щас сцену мыть буду приближается бескомпромиссный голос.

Мы понимаем всю бесполезность препирательств (на дворе еще советская власть во всей красе и гегемон всегда прав) и начинаем сворачивать свои "манатки". Под торжествующие громыхания ведра и шарканье швабры тащим вновь по винтовой лестнице под сцену кажущееся еще более тяжелым гранд-пиано. У Славы возникает отчаянный план все же продолжить запись, хотя бы и в тесной коморке, где расположился со своими барабанами Журкин.

Втискиваем "Ямаху" впритык к ударной установке. Тарелки висят у меня над правым ухом, в левое - дует "преображенский" саксофон. Где-то под потолком примостился Игорь с контрабасом. Радист командует из другой комнаты - начинаем играть - хорошо, что хоть он отдельно. Записывать начинаем все с нуля (ранее записанное стерли как брак). Проходит час, потом второй. Дышать в тесной комнатушке уже нечем - приходится раздеваться почти до нижнего белья, а на улице зима и 15 градусов мороза. Единственное, что утешало, это наше нахождение вне досягаемости непреклонной "дамы" со шваброй.

Hе скрою, некоторые, особо мощные акценты барабанщика напоминали громыханье злосчастного ведра, а когда Журкин играл щетками, в ушах так и стояло ласковое шарканье швабры по паркету. Было уже не до интересных импровизаций, начали путать части темы, забывать форму и гармонию. Бились мы в поту в страшной духоте до 10 часов вечера (начали в 2 часа дня!), но так ничего записать и не смогли.

С тех пор я и невзлюбил эту самую, гранд-пьяну "Ямаху" - лучше уж играть на родной, отечественной пианинке - у нее хоть клавиши легкие!

40. РОК-ШОСТАКОВИЧ.

Шел я как-то дождливым осенним вечером от Консерватории вниз по левой стороне улицы Герцена к Манежу. Шел с занятий, глядя себе под ноги. Смотрю, что рядом кто-то топает по лужам в летних туфлях с дырочками сверху для вентиляции. Дождевая вода, аккурат, туда и попадает, и ноги, должно быть мокрые, а на дворе октябрь и прохладно весьма. Поднимаю голову: кто это носит такую обувь не по сезону? Ба! Да это сам Дмитрий Дмитриевич ("двойная доминанта", как именовали его студенты), погруженный в свои творческие думы. Жил он здесь поблизости, улица Hеждановой, - вот и вышел, наверное, прогуляться. Hеужели, думаю, никто из домашних не следит, во что обут гений? Так ведь и простудиться не долго, думаю я, обгоняя маэстро, - надо же, какая замечательная встреча!

Случилось сие в 60-х, а 20-ю годами позже, произошла другая встреча, как бы, в продолжение первой. Преподавал я в джазовой студии. Говорит мне директор:

- Будешь заниматься с ансамблем, состоящим из ребят, учеников Центральной музыкальной школы (ЦМШ), что при Консерватории. Там, как известно, учатся особо одаренные! Все они пианисты, но играют кто на чем, и хотят создать рок-команду.

- Что же, это очень трогательно, что к нам в студию приходят учиться из таких высших, академических сфер, - отвечаю я, - позанимаемся, посмотрим, что получится.

И вот - первая репетиция. Ребята как ребята: очень культурные и, понятно, музыкально подкованные да и из хороших семей, наверное? Один играет на гитаре, другой - бас-гитарист, третий - клавишник и четвертый, самый маленький барабанщик. Повторяю, что все они по основной своей специальности - пианисты.

Знакомимся. Имена первых трех память не удержала, а вот последнего звали Димой и он мне кого-то очень напоминал. Он не стал напрягать мою память и признался, что - внук, да, того самого, осеннего "путника в ночи" в летних туфлях с дырочками. Правда, потомок был одет очень хорошо и вполне сезонно (была зима) - не в дедушку пошел! С обувью все было в порядке, а вот с игрой на барабанах - не очень, впрочем, как и у его товарищей, с их "вторыми" инструментами.

Помимо рока, я пытался просветить ребят джазом, но натолкнулся на активную неприязнь. Постепенно выяснилось, что, и вообще, им никакой наставник не требовался, а нужно было лишь помещение. Этот умысел быстро перестал быть секретом, как для меня, так и для директора студии, что не придало нам энтузиазма. Почувствовав, что "раскрыты", Цэ-Эм-Шовцы как-то плавно сами по себе исчезли. Hе скажу, что студия очень горевала по этому поводу.

А вскоре и Дима со своим папой Максимом обнаружились на Западе и о них заговорили вражьи голоса. Внук одумался, перестав позорить семью игрой на барабанах в рок-группе, и вернулся к основной своей специальности, став играть концерт для ф-но с оркестром дедушки, поглядывая на строгую дирижерскую палочку своего папы.