/ Language: Русский / Genre:det_crime / Series: Новый русский детектив

Холодная сталь

Юрий Кузнецов

Новая книга серии открывает для читателя прекрасного автора «крутого» детектива – Юрия Николаевича Кузнецова. Два романа «Кровавый след» и «Холодная сталь» раскрывает те стороны работы «органов», которые для большинства людей остаются невидимыми.

ru Roland FB Editor v2.0 24 August 2008 OCR Larisa_F 6d8c150f-c33c-102b-8639-bb1d5f8374bd 1.0 Холодная сталь ТОО «Харвест» Москва 1995 985-433-016-8

Юрий Николаевич Кузнецов

Холодная сталь

КАССЕТА ПЕРВАЯ

«…Я – боюсь. Боюсь, что в скором времени буду убит. Те подонки, на которых я охочусь, опасны. Очень опасны и жестоки. Им доставит удовольствие не просто меня пристрелить, а заставить мучиться перед смертью. Я боюсь страданий, но еще больше боюсь смерти, небытия.

Я не хочу, чтобы в небытие ушло то, что я знаю. Совсем недавно я задумался над тем, как сохранить свои мысли и знания. По роду службы я не могу вести никаких записей – если их обнаружат враги, это будет стоить жизни не только мне, но и всем людям, прямо или косвенно связанным со мной.

Тогда я купил диктофон, шесть японских кассет и начал вслух диктовать. Так проще. Язык у меня, признаюсь без лишней скромности, неплохо подвешен. Говорю я лучше и убедительнее, чем пишу. В юности я однажды попытался записать на бумаге пару случаев из моей практики – получилось бледно и слабо. С тех пор беру в руки ручку только, когда пишу отчеты о проведенной операции или докладные на имя начальства.

Сейчас я нахожусь в Тюмени. Сижу в гостиничном номере и наблюдаю за тараканом, который неуверенно выглядывает из-за плинтуса, активно вращая усами. Этот усатый приятель ждет – не дождется ночного времени, когда сможет с полным основанием прогуляться по комнате, демонстрируя этим, кто в гостинице настоящий хозяин.

Хорошо все-таки, что я не страдаю арахнофобией. Помню, в восемьдесят первом году, в Кандагаре, где выполнял «интернациональный долг», попал вместе с другом, Мишкой Дякиным, в плен к душманам. Те не придумали ничего лучше, как бросить нас, связанных, в яму, полную ядовитых мохнатых пауков.

Мишка скоро сошел с ума от такого соседства. Пауки закусали его до смерти. А я пролежал, не шевелясь, целую ночь, хотя не раз, когда мохнатая гадость ползла у меня по лицу или под гимнастеркой по животу, хотелось просто выть от жуткой щекотки.

Ничего, не взвыл! А наутро меня вытащили из ямы и передали в руки других, более влиятельных моджахедов. Те переправили меня в Пакистан, где полтора года держали в вонючей тюрьме. И только в начале восемьдесят третьего меня обменяли на американского шпиона…

…Я остановился в этой второсортной гостинице именно для того, чтобы не привлечь внимания. Все, кто останавливается в номерах «люкс» первоклассных гостиниц, сразу же берутся под наблюдение не только правоохранительными органами, но и уголовниками. Криминальные группировки имеют своих осведомителей везде, в том числе, и в гостиницах.

На скромного приезжего, избравшего для жительства второразрядный номер, в котором лишь черно-белый телевизор, да и тот не работает, вряд ли сразу обратят внимание. Именно это мне и нужно – несколько «чистых» дней, когда буду уверен, что ни у кого не нахожусь «под колпаком».

Этих дней мне должно хватить для того, чтобы взять инициативу в свои руки. В игре, к которой меня подключили, победить может только тот, кто владеет инициативой.

Приехав в Тюмень, я в первом же киоске скупил все последние номера местных газет. Порой то, что пишут в газетах, помогает лучше сориентироваться в ситуации на местах. Главное – уметь выбрать нужную информацию, в то же время отсекая все второстепенное и ненужное.

Взяв в руки этот пухлый ворох газет, я удобно расположился в кресле. Удобство заключалось в том, что я видел входную дверь номера, а за мной не могли наблюдать через окно – кресло стояло в углу, за телевизором. Антипатия к окнам живет во мне с тех пор, когда в Душанбе, куда меня отправили пять лет назад, на моих глазах застрелили коллегу по работе. Этот оперуполномоченный неосторожно подошел к окну, чтобы задернуть занавеску. Что-то на улице привлекло его внимание и он задержался у окна на целых три секунды. В эти секунды в него и влепили автоматную очередь. Стреляли разрывными пулями – оперуполномоченному разнесло голову, а потолок комнаты, в которой мы с ним находились, забрызгало кровью…

Итак, что пишут в местных газетах? Сразу видно, что здешние представители «четвертой власти» пытаются верстать газеты по американскому образцу – первую полосу занимает какой-нибудь сенсационный материал с огромными фотографиями и сопроводительным текстом, который, по мысли авторов, должен «брать за душу» читателя.

Беда только в том, что все эти сенсации гроша ломанного не стоят, можно сказать, высосаны из пальца. В Америке, конечно, тоже сенсации часто придумывают из пустяка. Но там колоссальная информационная система заставляет волноваться над этими пустяками население всей страны. У нас, в России, такая система еще никем не сконструирована.

От Америки у меня осталось плохое воспоминание. В июле восемьдесят восьмого я приезжал в Нью-Йорк на одни сутки, чтобы «подстраховать» нашего агента. В городе царила удушающая жара. Никакие кондиционеры в гостиничном номере не спасали от нее. Мне, северянину по рождению, было особенно тяжело переносить такое.

Складывалось ощущение, будто меня живьем затолкали в доменную печь. А я еще должен был расхаживать в сквере – условленном месте контакта – в деловом костюме, двубортном черном пиджаке, и обязательно при галстуке. Еще, как назло, солнцезащитные очки оставил в гостиничном номере. Не думал, что придется так долго ждать агента! Пока он явился, с меня сошло семь потов. Едва не ослеп от этого убийственного солнца.

Вообще, зря Колумб открыл Америку! Когда вернулся в Москву, то попросил впредь меня в США не посылать. И верно, в Штаты меня больше не отправляли. Зато послали еще дальше на юг – в Таджикистан. За пять лет, проведенных там, малость пообвыкся. Теперь легко переношу жару. Да и нет времени думать о метеорологических условиях, когда каждую минуту рискуешь получить «перо» в живот или пулю в затылок…

Так что же все-таки пишут местные газетчики?

В минувшем году к уголовной ответственности привлечено 93 сотрудника милиции, а более 5 тысяч стражей порядка совершили дисциплинарные проступки… За пять месяцев нынешнего года за преступления осуждены 60 человек, а почти три тысячи наказаны за различные проступки…

Пожар в хозяйстве, которое специализируется на разведении глухарей… В аптеках города появился препарат, который укрепляет мужскую потенцию. Правда, для его приобретения необходим рецепт врача… На берегу Туры, в пятнадцати километрах от ближайшей деревни был найден неопознанный труп человека с изуродованным лицом и отрезанными ушами. По факту убийства заведено уголовное дело. Милиция просит помочь в опознании…

Да, это, пожалуй, именно то, что мне надо – отрезать уши у мертвых как раз в духе парней из группировки «Азия»…

Услышав шаги в коридоре, я отбросил газеты в сторону. Кто бы ни вошел, но руки у меня должны быть свободными. В любом случае, до пистолета я всегда успею дотянуться. По звуку шагов я определил, что движется один человек. Он остановился перед дверью моего номера, шумно вздохнул и, наконец, постучал.

– Войдите, – негромко сказал я.

Дверь открылась. На пороге стоял Василий Мохов.

– Ба! – только и вымолвил он, увидев меня.

– Не сочти за труд прикрыть двери, – попросил я его. – Когда шел через холл гостиницы, ничего подозрительного не заметил?

Но ему в эту минуту было явно не до мер предосторожности. Пораженно глядя на меня, он прошел в глубь комнаты и опустился в противоположное кресло.

– Будь добр, задерни занавеску, – сказал я. – Это кресло хорошо видно из окон соседнего дома.

Он встал, задернул занавеску, а затем резко шагнул ко мне. Я поднялся навстречу. Василий крепко обнял меня и похлопал по плечу. Я сам не ожидал, что увижусь сегодня с ним, и был немного растерян.

– Жив, жив, – повторял он. – Я так рад!

Мы давно были дружны с ним, еще с того времени, когда служили следователями в областной прокуратуре. Потом наши пути разошлись – он так и остался работать в прокуратуре, а я получил направление в Четырнадцатый Отдел. Тем не менее, наша дружба не прервалась – мы часто встречались, вместе проводили отпуск, ездили на рыбалку, охотились. Он был свидетелем на моей свадьбе, я – на его…

Успокоившись, наконец, Василий вновь расположился в кресле напротив и задал совершенно идиотский вопрос:

– А почему ты жив?

Такой идиотский вопрос мог вызвать такой же дурацкий ответ:

– Потому что меня не убили.

– Но я же сам видел твое тело, распоротое автоматными очередями. Очень неаппетитное зрелище.

– Это был не я, а мой напарник. Он тогда только-только прилетел из Смоленска, и здесь его мало кто знал в лицо. Когда мы попали в засаду, его сразу убили.

Мохов знал, что Четырнадцатый Отдел обладал большими полномочиями по борьбе с организованной преступностью. На последней стадии его деятельности Мохов даже координировал деятельность нашего отдела со стороны правоохранительных органов Коми АССР.

Наше подразделение возглавлял капитан Комин, который славился своей неустрашимостью и неподкупностью. Комин воистину обладал сыскным нюхом. Он чувствовал, кто из общественных деятелей или сотрудников милиции причастен к криминальному бизнесу. Его подозрения всегда оправдывались. Он первый высказал предположение, что наш северный район является перевалочной базой во всемирной структуре наркобизнеса. Он стремился «нащупать» ту цепочку, по звеньям которой гнали из Южной Америки героин и крэг в Восточно-Европейскую часть России.

Очень скоро это направление сделалось приоритетным в работе Четырнадцатого Отдела. За короткое время мы арестовали свыше двадцати «авторитетов». В сферу нашего внимания уже входили почти все криминальные группировки Восточной Сибири. Комин постепенно прибирал к рукам все нити их деятельности.

И вот когда я почувствовал, что над нашими головами сгущаются тучи. Комин обладал нюхом на преступников. Я – поразительным нюхом на опасность. Предчувствие близкой опасности, не раз спасало мне жизнь. У меня появилось подозрение, что кто-то в милиции продался уголовникам и, отрабатывая свои тридцать сребреников, начал «закладывать» сотрудников нашего Отдела.

Один за другим начали гибнуть от рук бандитов мои товарищи. Кто-то был застрелен из снайперской винтовки, кого-то переехала машина. Два раза были сорваны операции по задержанию крупных «авторитетов». Бандитов предупредили.

За день до гибели капитана Комина я поделился с ним своими сомнениями.

– Я тоже думаю, что кто-то в прокуратуре стучит на нас «ворам в законе», – сказал капитан. – Но «вычислить» эту продажную шкуру не так уж сложно. Четырнадцатый Отдел засекречен. Доступ к информации о нашей деятельности ограничен. Круг подозреваемых сузился до трех человек. Через пару дней я уже точно буду знать, кто нас предает.

– Предоставьте мне, пожалуйста, удовольствие защелкнуть на его запястьях наручники, – попросил я тогда капитана.

– Пожалуйста. Для меня главное не арестовать бандита, а преодолеть лимит времени.

Мне кажется, что именно лимит времени и погубил Четырнадцатый Отдел. В этой игре бандиты владели инициативой, а у нас не было времени для ответного удара.

На следующее утро после нашего разговора капитан Комин был расстрелян неизвестными на улице из автоматов системы «Узи», когда направлялся из подъезда своего дома к служебной «Волге». После этого бандиты поднялись в его квартиру, вышибли дверь и хладнокровно расстреляли семью Комина – жену и двоих детей. Соседка Коминых имела неосторожность выглянуть из двери на лестничную площадку, когда услышала выстрелы, звуки которых были ослаблены глушителями, и также была убита.

После смерти Комина начался тотальный отстрел всех сотрудников Четырнадцатого Отдела. Неизвестными были похищены все материалы следствия по делу коррупции в правоохранительных органах.

Затем началась охота на меня. Мне кажется, в том, что я уцелел, есть большой элемент чуда. В это время я был женат на Надежде. Нашему сыну исполнилось двенадцать лет. Я знал, какая участь их ждет, поэтому спешно забрал из города и отвез на дачу моего знакомого.

Однако этим подонкам удалось выследить меня, когда я приехал на дачу увидеться с семьей. Мы сидели втроем на веранде дома и ужинали, и по нам был открыт огонь из автоматов на поражение. Едва над головой просвистели первые пули, я инстинктивно рухнул на деревянный пол и потянул за собой жену. Сын замешкался, растерявшись. Пуля попала ему в горло.

Мне удалось избежать смерти в тот раз. Рана в горле, к счастью, оказалась для сына неопасной. Я отвез Надежду и Бориса в Салехард, а сам вернулся в Тюмень и жил в разных квартирах, находящихся под контролем прокуратуры. Каждую ночь мне приходилось ночевать в новом месте.

Но вскоре меня опять «подставили». Я и мой напарник, только недавно прибывший из Смоленска, попали в засаду, когда выехали за город для встречи в условленном месте с платным осведомителем. И тогда я понял, что оставаться здесь мне больше нельзя. Рано или поздно меня обязательно подстрелят, как куропатку.

Первым же самолетом я вылетел в Москву. На Лубянке я встретился с одним из заместителей министра внутренних дел и рассказал ему о реальном положении дел. На этой встрече было решено для моей же собственной безопасности и безопасности моей семьи «похоронить» меня.

Управление внутренних дел по легальным и нелегальным каналам распространило информацию о моей смерти. Вместо меня был похоронен мой напарник, изрешеченный автоматными очередями. Он оказался сиротой и холостяком, поэтому не возникло никаких проблем ни с его родными, ни с его семьей.

Меня же отправили в Таджикистан. Я провел там пять изнурительных лет. После того, как эта республика провозгласила независимость, я был переведен из правоохранительных органов Таджикистана в российское посольство. Позднее меня пригласили на работу в Федеральную службу безопасности.

Самое печальное во всей этой истории было то, что в мою смерть поверили Надежда и Борис. Я должен был «умереть», чтобы они остались жить. Предатель из прокуратуры, видимо, не знал, что они живут в Салехарде. Он не сумел «вычислить» ни их, ни меня. Поэтому я должен как можно скорее «вычислить» его…

После непродолжительной паузы Василий предложил:

– Неплохо бы отметить твое воскресение из мертвых, а? Тут, внизу есть неплохой ресторанчик…

– Вначале – дело, выпивка – потом, – отрезал я.

– Ты прав, – кивнул Мохов. – Не знаю, как ты, а я к водочке начал испытывать большую тягу. Посмотришь порой на то, какой беспредел вокруг творится, поймешь, что ничего изменить не в силах, махнешь на все рукой и хочется лишь одного – забыться. А забыться можно только с помощью сорокоградусной, родимой. А наутро так башка трещит, жена пилит без устали, и надо тащиться на работу…

– Я знаю.

– Что знаешь? Как у меня голова болит по утрам? – удивился Василий.

– Нет, То, что работа местных сыщиков пошла в полный раздрай. Руководство чуть ли не поголовно продалось уголовникам. Честным следователям мешают работать, и те либо потихоньку спиваются, как ты, либо увольняются, как твои товарищи.

– Не сказал бы, что я спиваюсь, – недовольно проворчал Мохов. – Одно дело – испытывать к водочке интерес, и совсем другое – быть законченным алкоголиком.

– Между этими двумя понятиями не такое уж большое расстояние, как может показаться на первый взгляд.

Однако мне не хотелось углубляться в тонкости алкогольной интоксикации. Пора было переходить к тому делу, ради которого я сюда приехал.

– Что тебе сказали обо мне в прокуратуре? – спросил я напрямик.

– Только то, что из Москвы к нам в гости прибыл представитель Федеральной службы безопасности, обличенный огромными полномочиями для борьбы с организованной преступностью, – отчеканил Мохов. – Мне дали понять, что ты располагаешь так называемым «правом ликвидации». Скажи мне, как другу – это правда?

– Говорю тебе, как другу – это правда. Я обладаю полномочиями на прямое уничтожение лиц, представляющих реальную угрозу для безопасности Российской Федерации, – ответил я ему официальной формулировкой.

У Василия с детства осталась привычка упорно прослеживать до конца всякую логическую цепочку.

– То есть, если тебе покажется, что я хочу послать в Кремль посылку с пластиковой взрывчаткой, ты можешь меня прямо сейчас пристрелить? – не отставал он от меня.

– Да, имею право прямо здесь и сейчас уничтожить тебя любым видом оружия, – мрачно кивнул я.

– Меня, твоего старого друга? – не унимался Василий.

– Если говорить конкретно, то лично тебя я не уничтожу.

– Почему? – с вызовом спросил он.

– Потому что ты не представляешь угрозы для безопасности Российской Федерации, – ответил я.

– Спасибо и на том, – усмехнулся Мохов. – Когда я шел на встречу с представителем ФСБ, то меньше всего мог предположить, что увижу старого друга Владимира Печегина.

– Кто, кроме тебя, знает о моем прибытии?

– О том, что наши края посетил гость из Москвы, в прокуратуре знают многие. Но о том, что этот гость – именно ты, только я.

– Хорошо, – удовлетворенно сказал я. – Это дает мне некоторую гарантию на безопасность. Но помни, тайна, которую знают больше двух человек, перестает быть тайной.

– Учту, – пообещал Василий, глядя мне прямо в глаза.

Мне нравилась эта его привычка смотреть в глаза собеседника. Это была типичная привычка профессионального следователя. По глазам человека было легче определить, лжет он или говорит правду.

У меня сложилось впечатление, что Мохов беседует со мной искренне. Тем не менее, я не мог исключить его из круга подозреваемых. В 1990 году он входил в круг лиц, владевших информацией о деятельности Четырнадцатого Отдела. Следовательно, и он мог «заложить» меня и моих товарищей уголовникам.

В природную честность людей я вообще не верю – работа милиционера не располагает к такой вере. И все-таки, когда в Москве у меня спросили, кого бы я хотел иметь в качестве координатора, я, не задумываясь, назвал Василия Мохова. В моем списке подозреваемых в коррупции он вызывал наименьшие подозрения.

Теперь он должен был стать тем связующим звеном, которое обеспечивало мне содействие правоохранительных органов. Только работая в паре с Моховым, я мог убедиться в ошибочности своих подозрений.

Я посмотрел в ту часть окна, которая не была прикрыта занавеской. Приближалась ночь, и она обещала быть прохладной, звездной и ясной. Березы, которые росли в скверике перед окнами гостиницы, заслоняли бледное небо тонкой черной сетью веточек. Сквозь приоткрытую форточку в комнату проникал пряный аромат осенних листьев.

– Что тебе известно о группировке «Азия»? – спросил я Василия.

– Только то, что она существует реально и что там работают очень крутые ребята, – поморщившись, ответил Мохов. – Не хотел бы я с ними связываться.

– А придется, – заверил я. – Меня послали сюда с целью ликвидировать «Азию».

Мохов испуганно присвистнул.

– Я всегда знал, что ты ничего не боишься, – сказал он. – Но сейчас говорю тебе, как старому другу – ты самоубийца, камикадзе.

– Я не могу быть самоубийцей, потому что по всем документам я уже мертв, – парировал я. – Мало того, я должен проникнуть внутрь этой самой «Азии».

Василий долго смотрел на меня молча и с таким видом, словно я только что пожелал достать луну с неба.

– И ты мне в этом поможешь, – уверенно заявил я.

– Каким таким образом? – раздраженно спросил он. – Мы не сумели внедрить в эту «Азию» ни одного информатора. У них первоклассный отдел контрразведки. Они быстро «вычисляют» стукачей. Управление внутренних дел попыталось было недавно заслать к ним очередных информаторов. Но «азиаты» их быстро «раскололи». Нашему человеку отрезали уши, затем его пристрелили и бросили на берегу реки.

– Я читал об этом в газете.

– Но в газете не написано, что наш источник информации пробыл в рядах «Азии» считанные дни. Вот как они его быстро «вычислили».

– Я думаю, это заслуга не азиатов.

– А кого же?

– Стукача в наших рядах. Того самого типа, который в свое время «заложил» Четырнадцатый Отдел. Того самого гада, из-за которого я потерял семью и был вынужден пять лет находиться вдали отсюда… Я должен его найти!

– Вот в этом я с огромным удовольствием помогу тебе, – тихо сказал Мохов.

– Когда мы его вычислим, я предоставлю тебе право защелкнуть наручники на его запястьях.

– Сочту за честь.

– Но пока о том, кто я такой и что именно здесь делаю – ни единой живой душе.

– Будь спокоен.

– Хотелось бы, но пока не могу.

– Будут еще указания?

– Завтра ты должен нанести визит в камеру предварительного заключения.

– А что я там забыл? – поинтересовался Василий.

– Надо завизировать почтение уголовному авторитету по кличке Соломенный. Три месяца назад он был арестован вашей прокуратурой.

– Верно. Я сам его и арестовал, голубчика, – похвастался Мохов.

– Жаль, что при аресте Соломенный не сказал тебе, что связан с «Азией».

– Неужели? А ты откуда об этом знаешь?

– У службы безопасности много каналов тайной информации.

– И что же я должен выпытать у Соломенного?

– Он слишком мало знает для того, чтобы рассказать новое об «Азии». Нам достаточно того, что он знаком с главарем «азиатов» – Александром Драковым. Пусть даст мне положительную рекомендацию…»

– Черта с два, легавый, ты от меня добьешься какой-нибудь помощи! – взвизгнул Соломенный.

Мохов и Соломенный находились в тюремной камере, воздух в которой был пропитан запахом мочи и карболки. «Авторитет» сидел на железном стуле, привинченном шурупами к полу, сложив руки на коленях, а Василий не спеша расхаживал вокруг него.

– Успокойся, придурок, ты ведь даже толком не знаешь, чего я у тебя прошу, – спокойно сказал Мохов. – Я не хочу, чтобы ты кого-то заложил. Мне нужно лишь прикрытие для одного человека.

– Чтобы я легаша прикрыл? – злорадно усмехнулся Соломенный. – Я уже прикрывал легавых. Простыней в морге.

Каждую секунду уголовник ожидал, что Мохов заедет ему в ухо или под печень. Это ожидание и нарочитое спокойствие милиционера бесили его. Василий же нарочно затягивал паузу в разговоре. Ему хотелось, чтобы подследственный подольше пребывал «в дыму» – в растерянности.

– Ты неплохой чувак, Соломенный, – ласково заявил Мохов. – У тебя есть свой стиль…

– Хватит мне лапшу на уши вешать. Зачем позвал, гражданин следователь?

– Посочувствовать тебе, Соломенный.

– Ах, какой жалостливый легаш встретился, – криво улыбнулся уголовник.

– Представь себе. Через пару недель после твоего ареста мы арестовали десять спекулянтов фальшивыми алмазами и бриллиантами. Организация, которая обеспечивала тебе прикрытие, забеспокоилась масштабами арестов. Твои друзья решили выяснить причину провала.

– Ну и как, выяснили? – поднял голову Соломенный.

– Нет, и вряд ли выяснят. Однако в процессе бандитского расследования среди других авторитетов возникла идея о том, что ты, Соломенный, раскололся и заложил нам этих ребят.

– Бык цветной, мусор, – выругался «авторитет». – Все знают, что я не закладываю.

– То было раньше, – подошел Мохов к зарешеченному окошку и легонько постучал ногтем по мутному стеклу. – Но времена меняются и люди тоже. В криминальный мир пришли новые ребята, которые не признают прежних авторитетов. Версия о твоем предательстве всех устраивает. Суди сам…

– Судят в другом месте, начальник, – огрызнулся Соломенный.

– …До сих пор продажей и перепродажей фальшивых камешков на этой территории занимались ты и твои люди, – безмятежно продолжал Василий. – Но с недавних пор твою монополию здорово потеснили другие «авторитеты». Тебе такое, разумеется, не поправилось…

– А кому это могло понравиться! – взорвался Соломенный.

– Не ори, зек, а то быстро у меня резиновой палкой по зубам схлопочешь, – резко осадил его Мохов.

Плечи Соломенного поникли. Он начал нервно разглаживать левой рукой свои волосы соломенного цвета, благодаря которым за ним навеки закрепилась его кличка.

– …И вот ты крупно погорел, кретин, – вернулся к прерванной мысли Василий. – Мы загребли тебя и, если верить Уголовному Кодексу, ближайшие несколько лет солнышко тебе будет светить по расписанию. Ты думаешь, что это плохо?

– Представь себе, гражданин начальник, я думаю именно так, – кивнул Соломенный.

– И ты крупно ошибаешься, бомбист, – с издевкой заявил Мохов.

– Это еще почему? – резко вскинул голову Соломенный.

– Потому что самые крупные неприятности еще ждут тебя впереди. И никто иной, как твой покорный слуга, обеспечит их тебе в самое ближайшее время. Я пущу слух среди твоих бывших корешей, что это именно ты раскололся на допросах после ареста и заложил остальных бомбистов. И что только благодаря тебе эти подонки через две недели после того, как мы тебя взяли, оказались тоже за решеткой.

– Не поверят тебе, мент поганый, – шевельнул губами Соломенный.

– Еще как поверят! И ты сам все прекрасно понимаешь. Поверят, потому что каждому будет выгодно поверить! После таких крупных провалов, как этот, «авторитетам» необходим козел отпущения. Ты идеально подходишь для роли «мешка». А теперь угадай – сколько дней ты еще проживешь после того? Кто защитит тебя от пера в бок, когда тебя переведут мотать срок в зоне? Мать твою…

– Ладно, мусор, взял меня на пушку, и хорош, – уставившись в пол, пробормотал Соломенный. – Чего хочешь?

– Маленькой помощи.

– Что гарантируешь взамен?

– Что не буду портить тебе жизнь и замкну рот на замок. Я не пускаю никаких слухов – и ты живешь еще несколько лет.

– Если я засвечусь на сотрудничестве с тобой, мне все равно крышка, – с сомнением проговорил Соломенный.

– Не засветишься, О твоей маленькой услуге – из ментов буду знать только я. А мне не выгодно, чтобы ты горел, как свеча…

– Что я должен делать?

Соломенного словно подменили. Из разъяренного тигра, каким его недавно ввели в камеру, превратился в ручного кролика. «Правильно Володька все рассчитал», – подумал Василий. Весь разговор с «авторитетом» он провел согласно данной Печегиным инструкции.

Подойдя поближе, Мохов остановился напротив Соломенного:

– Ты должен будешь рекомендовать одного человека.

– Кому?

– Александру Дракову.

– Каким образом я это сделаю? – спросил Соломенный.

– Черканешь рекомендательное письмецо.

– А-а, – разочарованно протянул уголовник.

– Ты напишешь ему, что одному очень хорошему человеку надо помочь. Он, мол, вот-вот выйдет из тюрьмы, а на воле его ждет сильный ураган. Так что пусть, мол, поможет человеку обсушиться на солнышке.

– Хочешь, используя мое имя, внедрить своего стукача в «Азию»? – прищурившись, изрек Соломенный.

– Ты поразительно догадлив.

– А ты помнишь, что я тебе говорил насчет простыней в морге? Мое письмецо может стать именно таким прикрытием. Только оно будет стоить жизни и мне тоже. «Азия» – не та организация… У Дракова потрясающий нюх на стукачей.

– Я прослежу за тем, чтобы все обошлось, – улыбнувшись, парировал Мохов.

– Ты уверен, что все обойдется?

– Да.

– А откуда у тебя эта уверенность? – въедливо спросил Соломенный.

– С твоим письмом в «Азию» отправится наш лучший человек. Одиночка, который стоит целого полка. Он ничего не боится. Это – твердый орешек.

– Нет таких орешков, которых нельзя было бы расколоть! – заявил Соломенный. – Ты слышал, как Сашка поступает с отступниками! Я сам Видел у него в шкафу коллекцию засушенных ушей предателей.

– Этот орешек пытались раскусить челюсти и покрепче драковских. Ни хрена у них не получилось. Парень вышел из таких передряг…

– Никогда не угадаешь, где поскользнешься, – глубокомысленно заметил Соломенный.

– Ты так разговариваешь, словно у тебя есть выбор, – нахмурился Мохов. – Мне надоело тебя уламывать. Итак?

– Как бы мне хотелось потанцевать на твоей могиле, мусор, – честно признался Соломенный.

– Ножки коротковаты, – осадил его Василий.

– Черт с тобой! Будьте вы все прокляты. Неси бумагу пошершавее да карандашик потупее. Так и быть, сочиню послание другу на воле. Но твоему приятелю-самоубийце не завидую…

«Я и сам Володьке Печегину не завидую, – подумал Мохов. – Рисковый он парень. Но как здорово, что именно такие, как он, еще пытаются защищать закон! Хорошо бы, чтоб таких было побольше…»

На следующий день Василий Мохов вместе с надежным помощником, лейтенантом Семеном Кодаковым с утра засели в тесном, насквозь прокуренном кабинете прокуратуры перед монитором служебного компьютера. Почти до полудня они изучали данные на частного предпринимателя Александра Дракова и на возглавляемую им фирму «Северэкономплюс».

Внешне придраться было не к чему. Вот уже пять лет «Северэкономплюс» успешно занималась строительством, делая капитальные вложения в экономику российского Севера. Фирма Дракова, по сути, претендовала на роль «моста» между традиционно отсталой экономикой Восточной Сибири и промышленно развитых районов Центральной России с их колоссальным экономическим потенциалом.

Мохова настораживало другое – то, с какой сказочной быстротой обогатился Драков. А ведь до «Северэкономплюс» не одна строительная фирма, обладавшая гораздо большим стартовым капиталом, разорялась с той же быстротой, с какой и возникала.

Откинувшись на спинку стула, который отчаянно заскрипел, Мохов обернулся в помощнику.

– Какие у тебя соображения по поводу этого «Северэкономплюс»? Мне кажется, все выглядит странно.

– А по-моему, предельно просто, – передернул плечами Кодаков. – Дело пахнет керосином.

Пристально посмотрев на него, Василий произнес только одно слово:

– «Азия»?

– Точно, – кивнул Кодаков. – Обрати внимание – фирма расцвела пять лет назад, как раз тогда, когда прекратил свою деятельность Четырнадцатый Отдел.

– А что ты знаешь о Четырнадцатом Отделе? – насторожился Мохов.

– Только то, что был такой, и там работали классные ребята. Их начальник, кажется, Комин, или Демин, вышел в своих разоблачениях на очень крупных «шишек». И его шлепнули наемные профессионалы. А Отдел после этого расформировали приказом из Москвы. Тупицы там в Кремле сидят. Да.

Мохов неопределенно мотнул головой. С Кодаковым он работал всего два года. Тот пришел в прокуратуру сразу после окончания высшей школы милиции. Семен принадлежал к тому поколению местных милиционеров, для которых сотрудники Четырнадцатого Отдела уже были легендарными личностями.

– Возможно, ты прав, – сказал Мохов.

– Относительно кремлевских деятелей?

– Относительно «Северэкономплюс». И «Азии».

Организованная преступность – это ведь не только похищение денег, но и их отмывание. Когда экономика развивается слишком вяло, как было десять лет назад, или катится в пропасть, как это происходит сейчас, для организованной преступности открываются широчайшие перспективы. Начавший кредитором постепенно становится партнером – этот закон сохраняет универсальность по сию пору. А кто может лучше кредитовать, нежели уголовники? Никто.

– Ты хочешь сказать, что деньги «Азии» отмывались через «Северэкономплюс»? – уловил его мысль Кодаков.

– Именно. Более того, отмывание денег и их похищение Драков соединил в единый процесс.

– А доказательства? – быстро спросил Кодаков.

– Никаких, – грустно развел руками Василий. – По проверенным банковским бумагам – полный порядок. Все равно, надо будет теперь вплотную заняться этими гусями.

– Сколько гоготу эти гуси поднимут – представить страшно! – вздохнул Кодаков. – Ну, ничего, это наш долг.

«Северэкономплюс» арендовал себе помещение под офис в большом здании из стекла и бетона в центре города. На вторник руководство «Северэкономплюс» назначило пресс-конференцию, на которую были приглашены журналисты всех местных изданий и телевидения.

За двадцать минут до начала пресс-конференции к главному входу здания подъехал черный «мерседес». На заднем сидении машины полулежал Михаил Бикулевич – лысоватый, полный мужчина в дорогом костюме.

– Через час жди меня на этом же месте, – приказал он шоферу, открыл дверцу и вышел.

Вместе с многочисленными гостями и журналистами Бикулевич прошел в конференц-зал, который сегодня арендовал «Северэкономплюс». Стены зала были обшиты панелями из дорогого дуба, что придавало помещению уютный вид. Однако этот уют резко контрастировал с высоким потолком, окрашенным в холодно-голубой цвет.

Бикулевич уселся в третьем ряду с краю – так, чтобы видеть боковую дверь зала. Он знал, что именно оттуда выйдет человек, с которым он должен сегодня поговорить.

Ведущий пресс-конференции, пресс-секретарь «Северэкономплюс», поднялся на небольшое возвышение перед залом и громко произнес:

– Дорогие друзья, мы глубоко благодарны всем тем, кто нашел сегодня время прийти на нашу конференцию. Приблизительный план его таков – вначале перед вами выступит генеральный директор концерна «Северэкономплюс» Александр Петрович Драков. После его выступления журналисты могут задать интересующие их вопросы.

Тихо, без скрипа открылась та самая боковая дверь, за которой напряженно следил Михаил Бикулевич, и в зал вошел высокий человек в черном костюме и черной шелковой рубашке. Это был охранник Дракова. Следом за ним показался сам директор – полный невысокий человек с седыми, тщательно приглаженными волосами. За боссом показались еще два телохранителя, в таких же черных костюмах и, шелковых рубашках, что и первый.

Три телохранителя остановились на почтительном отдалении с таким расчетом, чтобы не попасть в объективы фотоаппаратов и кинокамер журналистов. Пресс-секретарь уступил Дракову место на возвышении. Обведя присутствующих в зале жестким колючим взглядом, Драков заявил:

– Ни для кого не секрет, что экономика российского Севера в упадке. Многочисленные программы, которые принимались правительством в Москве, не дали никакого результата. Это и неудивительно! Центр находится слишком далеко от наших мест. Никто нам не поможет, если мы сами себе не поможем. Долговременная разработка концерна, которую я имею честь представлять вам, надеюсь, поможет нашему региону занять достойное экономическое положение среди остальных субъектов Российской Федерации.

После этих слов в конференц-зале раздались жидкие аплодисменты.

– Беда в том, что наше отставание от экономически развитых регионов Европейской России все более усугубляется, – воодушевленно продолжал Александр Драков. – Пока мы не можем претендовать на создание надлежащей инфраструктуры для серьезного производства. Жители этого региона вынуждены заботиться о себе сами. В этих условиях решающее слово остается за российским частным капиталом. Только мы, новые русские бизнесмены, способны улучшить благосостояние нашего края.

«Улучшишь ты, как же!» – саркастично усмехнулся Бикулевич. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Дракова. Тот задержал свои глаза на несколько секунд. Выступавший явно не ожидал увидеть на пресс-конференции своего давнего недруга. Выражение лица Александра Дракова сразу стало еще более жестким.

– Независимые эксперты подсчитали, что для серьезного подъема уровня экономики нашего региона необходимо порядка пятидесяти миллиардов рублей, – волевым голосом продолжал генеральный директор. – Разумеется, сумма значительная. По естественным причинам, в первую очередь, из-за войны в Чечне, мы не можем рассчитывать на дотацию из государственного бюджета. Правда, премьер-министр с интересом отнесся к нашему проекту. Нам были обещаны и государственные инвестиции в размере пяти миллиардов в год. Все необходимые документы уже подписаны…

«Интересно, скольких чиновников подкупил этот паразит, чтобы добиться подписания контрактов? – размышлял Бикулевич. – Хитрым жуком оказался этот Драков. Государственное инвестирование послужит хорошим прикрытием для его шарашкиной конторы. Трудно будет нам взять за жабры этого карася, если он держит в кармане листок с автографом главного в правительстве…»

Словно почувствовав отрицательную энергию, распространявшуюся вокруг раздраженного Михаила Бикулевича, выступавший снова посмотрел в его сторону. Краем глаза Бикулевич заметил, что три охранника в черном проследили за тем, в чью сторону поглядывал их босс, и теперь с повышенным интересом тоже воззрились на Бикулевича. Под взглядами этих трех субъектов Бикулевич почувствовал себя неуютно.

– Но что такое пять миллиардов ежегодных дотаций для экономики нашего гигантского региона? – задал Драков риторический вопрос и, опасаясь, что кто-то из аудитории может опередить его, сам же и ответил: – Мизер. Поэтому «Северэкономплюс» решил создать акционерное общество. Предвижу снисходительные усмешки наших недоброжелателей…

Михаил Бикулевич, действительно, слишком демонстративно скептически ухмыльнулся.

– Идея создания акционерных обществ, и в самом деле, не пользуется популярностью в нашем обществе. Скандалы с АО «МММ» и «Властелин» еще долго будут волновать общественность. Однако над проектом «Северэкономплюс» трудились лучшие специалисты Западной Европы. Все, даже неожиданные повороты событий, которые так обожает наша Россия-матушка, предусмотрены ими. Вложения вкладчиков надежно защитим. Акции постоянно будут в свободной продаже на бирже. Их смогут приобретать без ограничений как частные фирмы, так и физические лица. Вот, пожалуй, и все, – закончил Драков и выразительно посмотрел на пресс-секретаря.

– Попрошу задавать вопросы, – поднялся тот со своего места, обращаясь к журналистам.

– Какова рентабельность проекта «Северэкономплюс»? – задал вопрос молодой репортер, сидевший в первом ряду.

– По оценкам специалистов, уже на первых порах она ожидается выше средней, – скромно потупившись, ответил Александр Драков. – Во всяком случае, мы планируем, что издержки покроются уже через полгода. Сам проект станет целиком рентабельным и начнет приносить стабильную прибыль спустя восемь месяцев, хотя, вполне возможно, что намного раньше…

«Интересно, на чем он на этот раз будет отмывать свои капиталы? – размышлял Бикулевич. – Жаль, что нельзя спросить его об этом напрямик. За подобный вопрос он может и язык отрезать…»

– Ваш проект требует капитальных вложений. Но куда именно уйдут эти деньги? – спросил другой репортер.

«Так он прямо тебе и ответит!» – кисло улыбнулся Михаил Бикулевич.

– Вполне понимаю ваше любопытство, – понимающе заулыбался Драков. – Деньги, которыми мы намерены располагать – это деньги российских налогоплательщиков. И каждый из нас должен быть озабочен тем, чтобы эти капиталы работали на повышение благосостояния наших граждан. Что же касается вашего вопроса, то наш проект предусматривает незамедлительное вложение финансовых средств в строительство. Строительство как жилого фонда, так и мелких промышленных объектов – мастерских, кустарных предприятий, мелких цехов. Все это воссоздаст необходимую инфраструктуру мелкого предпринимательства, и кроме того, в обозримой перспективе даст много новых рабочих мест.

«Ах, какая трогательная забота о простых гражданах! – смеялся про себя Бикулевич. – Этому „святому“ Дракову только нимба над головой не хватает!»

Он перестал слушать выступавшего, когда тот начал называть все цифровые выкладки по проекту. Размышлял исключительно о предстоящем трудном разговоре. И лишь спустя несколько минут очнулся от задумчивости: как раз тогда, когда генеральный директор призвал собравшихся вкладывать средства в «Северэкономплюс», заверив, что гарантом их успеха станет само государство.

«С таким же успехом можно передать на хранение медведю свой мед», – подумал Бикулевич.

Он поднялся со своего места, когда пресс-секретарь объявил об окончании конференции и поблагодарил присутствовавших за внимание. Бикулевич намеревался сразу подойти к Дракову, который спустился с возвышения, но ему преградил путь один из телохранителей.

– Мне нужно поговорить с твоим шефом, – тихо сказал Бикулевич. – Это очень важно.

Драков, обладавший поразительным слухом, обернулся в их сторону и коротко приказал:

– Пропусти. Охранник посторонился.

Михаил Бикулевич прошел следом за Драковым через боковую дверь в смежную комнату. Едва за ними закрылась дверь, как к Бикулевичу подошел второй охранник и привычным движением рук ощупал его карманы.

– Оружия нет, – сказал охранник Дракову.

– Стань у дверей и никого сюда не пускай, – приказал Драков.

Второй охранник неслышно вышел в конференц-зал.

– Какого черта явился сюда? – поморщившись, словно ему пришлось выпить стакан уксуса, тотчас спросил Драков.

– Дело есть, – мотнул головой Бикулевич.

Он размышлял, подслушивает ли кто-нибудь сейчас их беседу? Драков всегда испытывал страсть с подслушиванию и подглядыванию.

– Что тебе надо? – напрямик спросил Драков.

– Надо на этот раз не мне, а тебе, – зазмеилась улыбка на лице Бикулевича.

Прищурившись, словно целился в мишень из пистолета, Драков с любопытством посмотрел на обнаглевшего посетителя.

– Кто позволил тебе, тварь, обращаться ко мне на «ты»? – спросил он с вызовом.

В ответ на реплику Михаил Бикулевич снова гадко заулыбался.

– Это моя собственная инициатива. И не надо таращить на меня зенки – не напугаешь. Тебе предстоит проглотить еще и не такое…

– Но я, кажется, не давал для этого повода! – с угрозой заметил Драков.

– Времена меняются, – дерзко заявил Бикулевич.

– То есть? – насторожился генеральный директор «Северэкономплюс». Он был далеко не дурак.

– Еще пять минут назад ты наивно полагал, что все в этом мире зависит от тебя. Но я здесь для того, чтобы сказать – условия игры изменились. Те, кто раньше были твоими союзниками, готовы объявить тебе войну.

– Это еще почему? – прислонившись к подоконнику, спросил Драков.

– Потому что группа «Азия» слишком много возомнила о себе, – Бикулевич вразвалку подошел к столику, на котором высилось несколько бутылок с приятными напитками и вазочка с персиками, яблоками и апельсинами.

Он открыл бутылку «Пепси-колы» и прямо из горлышка начал ее пить. Драков молча следил за ним, испытывая при этом страстное желание придушить хама. Но вынужден был ждать, пока Бикулевич выскажется окончательно. А тот нарочно тянул паузу: чувствовал, что перехватил инициативу в разговоре и теперь владеет ситуацией.

– М-да, – крякнул Бикулевич и опустился в мягкое кресло возле столика, закинул ногу на ногу, – слишком быстро ты возгордился, Александр Петрович. Слишком скоро возомнил себя всемогущим и неуязвимым.

– Хватит меня брать на понт! – прикрикнул Драков. – Для любителей исполнять сольные партии и вешать лапшу на уши у меня найдутся хорошие вокалисты с мандолинами из заточенной стали. Если ты мне не скажешь, кто тебя послал, к вечеру твое паршивое тело найдут на окраине. С раскроенным черепом… Итак?

«Кажется, упырь начинает сердиться, – в душе испугался Бикулевич. Но виду не подал. – Жаль, валидола с собой не прихватил!»

– Я представляю здесь «Платформу» и «Север», – четко выговорил он.

Драков непроизвольно присвистнул. Да, у этого типа были все основания явиться в его логово без сопровождения автоматчиков и вести себя так, как на собственной даче! Еще совсем недавно возглавляемая Драковым «Азия» прокручивала с криминальными группировками «Платформа» и «Север» весьма крупные махинации. Но в последнее время финансовые успехи возглавляемого тем же Драковым «Северэкономплюса» вызвали у бывших союзников бешеную зависть.

Драков быстро прикинул в уме раскладку сил. Совместные силы групп «Платформа» и «Север» значительно превосходили силы «Азии». Как быстро его растопчут бывшие союзники – это уже вопрос времени! Они были настолько уверены в своем могуществе, что послали к нему эту шавку Бикулевича: предъявлять ультиматум. Интересно, что же им надо?

– Что надо тем, кто тебя послал? – посмотрев на собеседника так, словно видел его первый раз в жизни, спросил Драков.

Но Бикулевич, будто и не слышал прямого вопроса, предпочел вернуться к тому, с чего начал:

– Пятьдесят миллиардов, которые ты собираешься вбухать в свой паршивый проектик – конечно, несерьезная сумма. Эти деньги ты, разумеется, достанешь. Но ты ими не удовлетворишься. Все мы знаем, что ты рвешься к самым вершинам. Тебе нужен кусок пожирнее. Нетрудно вычислить, что в связи с нарушением инфляционной и политической стабильности, которое скоро грядет, эти пятьдесят миллиардов потянут за собой пятьсот миллиардов, а там, глядишь, сумма округлится и до триллиона. И все это ты намерен запахать в одиночку. Ну разве это не высшая степень эгоизма? И разве может высшая степень эгоизма долго оставаться безнаказанной?

– И что же мне, бедному, делать, чтобы избежать наказания? – мрачно глядя ему в переносицу, поинтересовался Драков.

– Распоряжаться такими суммами нелегко. Тебе эта задача явно не по зубам. Тут нужен человек, обладающий талантом финансового гения. Человек серьезный и опытный, хорошо знающий, кому сколько надо отстегнуть и кого как подмазать в эшелонах власти…

– Ты себя, что ли, имеешь в виду?

– Вот именно, – коротко кивнул Бикулевич.

– Да я тебя к себе даже простым бухгалтером не возьму! Ты же считать не умеешь! Таких, как ты, дураков еще поискать нужно! – расхохотался Драков. – Банк, который ты курировал, я нагрел в свое время на три миллиона, а ты узнал об этом только через пять месяцев.

Ай да финансиста мне прислали! Гения, ха-ха-ха! И на какой пост ты претендуешь?

– Исполнительного директора твоего проекта. С большой зарплатой, большими полномочиями и правом автономной деятельности, которое не предусматривает твоего вмешательства в мои дела.

Драков мгновенно нахмурился. «Платформа» и «Север» требовали слишком много. Капиталы, которые Драков намерен был выжимать из карманов налогоплательщиков и бюджета правительства, должны были теперь идти через руки этого дегенерата Бикулевича, то есть, фактически, в их карман, а не его.

Отвернувшись к окну, Драков так сильно стиснул кулак, что побелели костяшки пальцев. Теперь он, наконец, понял, что войны не избежать. Но в одиночку воевать с тандемом бывших союзников бесполезно. Он должен был либо расколоть этот тандем и перетянуть на свою сторону одну из этих групп, либо искать себе новых союзников. Но для этого ему нужно время. А выиграть время Драков мог только, усыпив бдительность своих новых врагов.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Александр Петрович, – допив бутылку «Пепси-колы» и неприлично рыгнув, Бикулевич бросил пустую бутылку на ковер. – Ты думаешь, пришла, мол, в гости ко мне, уважаемому всеми слону какая-то мелкая шавка и гавкает вот уже полчаса. И еще я знаю, о чем ты сейчас мечтаешь. Ты мечтаешь выкинуть меня через это самое окно. Я угадал?

– Почти, – медленно произнес Драков. – Относительно моего желания ты недалек от истины. Безопаснее для тебя было бы убраться отсюда да поживее.

– Привыкай, Александр Петрович, к тому, что будешь еще долго жить с подобными мыслями, – передернув плечами, сказал Бикулевич. – Нам придется теперь долго вместе работать. Разумеется, если только ты умный человек и не ищешь приключений на свою задницу. Кстати, мелкая шавка тоже может кусаться, и притом – очень больно.

– Кусать меня собрался? – снова прищурился Драков. – А знаешь, что бывает с шавкой, когда на нее опускает ногу слон? Долгое время она чувствует боль а потом уже ничего не чувствует. Тебя прельщает такая перспектива? Ты любишь боль?

– Я не люблю боль, – ответил Бикулевич. – Думаю, что и ты тоже. Итак, твой ответ, Александр Петрович – ты согласен на мое назначение исполнительным директором проекта «Северэкономплюс»?

«Черта с два», – мысленно ответил Драков, но вслух неопределенно произнес:

– Я подумаю.

Бикулевич растерялся. Он надеялся, что известие о создании против него могущественной коалиции сразу же надломит Дракова, и тот поспешит выкинуть белый флаг. Он недоумевающе пробормотал:

– Фактически, это отказ.

– Я вовсе не говорю, что отказываюсь от предложения, – живо возразил ему Драков. – Я прошу дать мне некоторое время на раздумья.

– Не о чем тут раздумывать, – безапелляционно заявил Бикулевич.

– О своих интересах никогда не мешает подумать. Я сам дам ответ.

– Когда? – вскинул голову Бикулевич.

– Скоро, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Драков.

– Когда это – скоро? – Очень скоро.

– Ладно, – досадливо стукнув руками по подлокотникам кресла, поднялся Бикулевич. – Я передам твои слова…

«Ничего ты, сволочь, передавать не, будешь, – с холодной злостью подумал Драков. – У тебя, наверняка, в подкладке зашит японский мини-диктофон. Те, кто тебя послал, прослушают кассету, а не твой идиотский отчет».

– Но вряд ли твой ответ понравится ребятам из «Платформы» и «Севера», – продолжал Бикулевич. – Тебе ли не знать, что в нашем мире слова типа «подумаю» воспринимаются как «иди в жопу»… Ну, будь здоров. Думаю, мы еще встретимся.

У Михаила Бикулевича, однако, хватило ума, прощаясь, не протянуть Дракову для рукопожатия руку.

…Я проснулся в половине пятого утра спокойным и с ясной головой. Для полноценного отдыха мне достаточно поспать всего пять часов. Умывшись, я еще раз окинул внимательным взглядом свой номер.

Не особо комфортабельная комнатенка, но мне доводилось жить и в конуре похуже этой. Много места занимает тяжелый шкаф с четырьмя вешалками. Кровать скрипит ночью при каждом движении. Покрывало, которым его застилают, здорово протерто. Хорошо, что в душе есть горячая вода. Мне также посчастливилось быть обладателем телефона.

Я осмотрел те места в комнате, куда обычно помещают подслушивающих «жучков». К счастью, ни под шкафом, ни на лампе, ни под подоконником ничего подозрительного не обнаружил.

Меня раздражала картинка, висевшая напротив кровати – безвкусный пейзаж с церквушкой и высокой сосной на обрывистом берегу северной реки. Я снял эту антихудожественную мазню с гвоздика и прикрепил на ее место большую фотографию Владимира Высоцкого, которую достал из чемодана.

Эту фотографию я всегда возил с собой и вешал на стену всюду, где жил больше двух суток. Возраст Владимира Высоцкого на этой фотографии примерно тот же, что и у меня сейчас. Он стоит, опираясь на правую ногу и слегка выдвинув левую, одетый в простую рубашку, на которой расстегнута верхняя пуговица, и джинсы. Большие пальцы рук заложены за ремень.

И этот его необыкновенный взгляд, который словно проникает в душу! Я часто смотрю на этот фотопортрет и думаю – сумею ли прожить жизнь так же достойно, как прожил ее Владимир Высоцкий. До того, как «Азия» перечеркнула мою жизнь, у меня дома хранилось штук пятнадцать магнитофонных кассет и бобин с записями его песен. Высоцкий сочинил несколько сот песен – мне кажется, я слышал почти все. Я всегда старался прочитать о Высоцком что-нибудь новое и не брезговал перечитывать уже известное.

Для меня Владимир Высоцкий – это целый мир, целая планета, на которой живут люди, созданные его творческим воображением. Живут, любят, страдают, борются, умирают… Не случайно ведь астрономы назвали одну из вновь открытых планет его именем. Высоцкий был моим кумиром, которого я полюбил еще в юности. Эта любовь началась с коллекционирования кассет с его «блатными» песнями. Для меня он навсегда останется единственным кумиром.

…Сегодня у меня были дела в городе. Побрившись и переодевшись, я вышел из гостиницы в десятом часу утра.

Проходя мимо инженерно-строительного института, я вдруг почувствовал себя так, словно в двух шагах от меня в землю ударила молния. От неожиданности у меня даже перехватило дыхание. Такое чувствуешь, когда тебя внезапно бросают в ледяную воду.

А все потому, что навстречу мне, со стороны инженерно-строительного института, не спеша брел паренек лет семнадцати, одетый в клетчатую рубашку навыпуск, потертую кожаную куртку и светлые джинсы. У парня были такие же черные кудри, выпирающие скулы и прямой нос, как у меня в его возрасте. Я словно увидел себя самого в семнадцать лет. И тогда я безошибочно определил, что вижу родного сына.

Но как Борька мог оказаться в Тюмени, если я отвез их пять лет назад в Салехард, подальше от опасности? Неужели они вернулись? Значит, Надежда тоже в этом городе? Как они жили тут? Что им известно обо мне?

Рой мыслей вихрем пронесся у меня в голове, пока Борис медленно проходил мимо меня. Подождав, пока он отойдет на приличное расстояние, я повернулся и пошел следом. К черту служебные дела! Могут и подождать. Я все-таки отец, а этот парень – мой родной сын!

Очевидно, между занятиями в институте образовалась «форточка», и Борис теперь раздумывал, где бы скоротать время перерыва. Он выбрал маленькое кафе, заказал порцию клубничного мороженого и бутылку «Кока-колы».

Выждав, пока он устроится за столиком у окна, я вошел в кафе, стараясь казаться спокойным и невозмутимым.

Борис задумчиво смотрел на купола церкви, которая располагалась недалеко от здания института с зубчатой крышей на фасаде. Я уселся за столик прямо напротив сына. По его лицу промелькнула недовольная гримаса – соседство незнакомого типа ему было не по душе.

Скосив глаза, он заметил, что я не ем мороженого, а сижу, положив руки на стол и в упор разглядываю его. Тогда он отвернулся от окна и с вызовом посмотрел мне в глаза. Я не мог выдержать этого прямого взгляда голубых глаз и чуть поник головой.

– Вы мне что-то хотели сказать? – спокойно спросил меня сын.

– Да, – кивнул я, стараясь не поднимать глаз выше его подбородка.

– Ну, говорите, – позволил Борис. – Вы мне кого-то напоминаете. Только я никак не могу припомнить – кого же именно.

Мне захотелось вскочить с места и обнять сына, обнять крепко-крепко. Я вдруг понял, что мечтал об этой минуте долгие пять лет. Но раньше я упорно гнал от себя подобные мысли. Они просто надломили бы меня. Не каждому дано выдержать груз тяжелых воспоминаний. Если б я позволил себе это раньше, то из профессионала превратился бы в слезливую тряпку и обыкновенное дерьмо.

Но сейчас я был не в силах сопротивляться своему отцовскому чувству. Однако я даже не представлял, что можно сказать Борису. И тогда я не придумал ничего лучшего, как вытащить из внутреннего кармана нейлоновой куртки толстую пачку денег и протянуть ему.

– Что это? – недоумевающе посмотрел на меня сын.

– Деньги, – кажется, на моем лице появилась дурацкая улыбка.

– Я вижу, что не букет ландышей, – усмехнулся Борис. Должно быть, я выглядел очень комично в его глазах. – Меня интересует, почему я должен взять их у вас.

– Потому что эти деньги велел передать тебе твой отец.

Лицо Бориса мгновенно посуровело.

– Мой отец погиб в перестрелке пять лет назад. Он был честным милиционером. Не то, что нынешние продажные шкуры. А те бандиты, с которыми он всю жизнь боролся, теперь правят Россией.

– Честность, действительно, очень редкое качество по нынешним временам. Но не думай, что оно совсем исчезло в людях, – начал я оправдываться перед ним. – Я не мог выполнить волю твоего отца раньше. Поэтому выполняю ее теперь.

Борис принял пачку купюр из моих рук с таким видом, словно эти деньги были пропитаны свежей кровью.

– Никакие деньги не заменят отца, – задрожал у него подбородок.

Это служило верным признаком, что он вот-вот расплачется. Я поспешил его успокоить.

– Жизнь продолжается. И все не так плохо, как кажется.

– Что вы хотите этим сказать? – пристально посмотрел на меня сын. – Что моего отца вовсе не изрешетили из автоматов?

Казалось, нужно сделать только маленькое усилие – кивнуть головой. И тогда к пареньку вернулось бы счастье – счастье сына, который обрел отца после долгих лет разлуки. Но я не мог такого сделать. В этих краях по-прежнему правили бал криминальные группировки, и мой кивок головы мог стоить жизни нам обоим. И тогда я огромным напряжением воли заставил себя возразить:

– Ты не совсем правильно меня понял, дружище. Эти деньги пригодятся тебе и матери. Кстати, твоя мама тоже сейчас живет в этом городе?

– Да, мы переехали сюда в прошлом году, – кивнул сын.

«Час от часу не легче», – подумал я. У меня было такое чувство, словно я заживо похоронил себя во второй раз.

– Могу я с ней встретиться? – спросил я Бориса. – Мне нужно ей кое-что передать…

– Лучше не надо, – сын замотал головой. – Она очень болезненно воспринимает любое напоминание об отце. Его смерть сильно подкосила ее. Она долго болела и не так давно оправилась. Я не буду вам давать номер нашего телефона. Лучше объясните, как вас найти.

«Ишь, какой недоверчивый! Молодчина! – похвалил я про себя Бориса. – Никогда не следует первому встречному давать номер своего телефона».

– Я живу там, – показал я рукой на здание гостиницы. – Второй этаж, двенадцатый номер. Раньше служил в милиции. Одно время состоял в подразделении твоего отца.

– Мама говорила мне, что это было особое секретное подразделение, – кивнул Борис. – Поэтому она не знает никого из его сослуживцев того времени. А где вы теперь служите?

– Я ушел из милиции, – «отрабатывал» на наивном слушателе я текст очередной «легенды». – Жить на такую зарплату, какую там платят, я считаю ниже своего достоинства.

– И куда вы подались? – устроил сын форменный допрос.

– Хочу поработать частным телохранителем. Я неплохо стреляю и хорошо владею приемами рукопашного боя. Если получится и подвернется приличная работенка, то задержусь в этих краях еще на какое-то время.

– Если мама захочет с вами встретиться, я расскажу ей, как вас найти, – сказал сын. – Я, кстати, наконец-то вспомнил, кого вы мне напоминаете…

– Кого же? – развязно спросил я.

Но внутренне похолодел от страха. Не хватало, чтобы после получасового вранья сын опознал во мне родного отца!

– Владимира Высоцкого, – сказал Борис.

– Очень польщен, – улыбнулся я.

Борька, действительно, не мог представить, до какой степени я и вправду польщен этим сравнением!

Я вернулся вечером в гостиницу, чувствуя большую усталость. Опустившись на кровать, подумал о том, что неплохо было бы спуститься в ресторан, взять бутылку водки и оприходовать ее тут, в гордом одиночестве. Можно ж и немного расслабиться!

И в этот момент неожиданно зазвонил телефон.

Разозлившись, я поднял трубку и произнес:

– Какого хрена надо?

С другой стороны провода послышался знакомый голос Василия Мохова:

– Это ты, Володька?

– Да.

– Я приготовил тебе подарочек.

Терпеть я не мог «подарочков» по службе! Начальство ФСБ считало «подарком» для сотрудника, когда он получал пять часов на сборы и приказ быть через сутки где-нибудь в районе таджикско-афганской границы.

– Валяй, – вяло разрешил я. – Что ты там для меня припас?

– Рекомендательное письмецо от Соломенного к Александру Петровичу Дракову. В нем тебе даются наилучшие рекомендации.

– Ах, как я польщен, – усмехнулся я. – Но ты молодчина. Я не думал, что Соломенный столь быстро согласится подарить нам письмо со своим автографом.

– Не так уж и быстро! Мне пришлось «поколдовать» над ним часа четыре.

– Ладно, завтра утром передашь мне это письмо, а вечером я отправлюсь в гости к господину Дракову.

– А что потом будешь делать? – спросил Мохов.

– Пока только передам письмо и попробую определить его реакцию.

– И все?

– Для начала и этого достаточно.

– Ну, удачи тебе.

– Она нам всем понадобится, – ответил я и повесил трубку.

М-да, времяпрепровождение наедине с бутылкой водки явно откладывается на другой день! Сегодня мне надо хорошенько выспаться. Завтра у меня должна быть ясная голова. Один неосторожный ответ – и я уже не жилец. Если у Дракова возникнут подозрения, то потом придется его умолять, чтобы он меня просто убил…

Опять в душу, как холодная змея, вползает противный страх. Но страх – мое личное дело. Я сам должен его побороть. И раньше я с этим успешно справлялся. Ложь, будто герои не знают страха. Володя Высоцкий пел, что страха не знают только дураки, потому что им вообще никакие чувства не знакомы. Но победить свой страх – это и есть подлинный героизм.

Вечером следующего дня я отправился навестить Дракова. Его дом располагался за городом, на том месте, где в годы «застоя» были построены гигантские особняки для отдыха местного партийного начальства. Но после августовских событий 1991 года эти особняки были стремительно перекуплены и приватизированы бизнесменами «новой русской волны».

Дом Дракова, как и другие дома в этих местах, был огорожен каменным забором, таким высоким, что виднелись только трубы на черепичной крыше. За высоким каменным забором находился еще один – пониже, но поверх которого была натянута колючая проволока с электрическими «ловушками», реагирующими на малейшее прикосновение.

Между первым и вторым забором был выкопан глубокий ров, который делал это препятствие практически непреодолимым даже для профессионалов-спецназовцев из ОМОНа. У въезда в дом виднелась небольшая будка охранника с голубоватыми пуленепробиваемыми стеклами.

«Настоящая крепость, – подумал я, подходя к будке. – Видимо, есть много людей, которым не нравится Драков».

На каменных столбах по обе стороны массивных металлических ворот я заметил маленькие видеокамеры внешнего наблюдения. Навстречу мне из будки вышел высокий плотный человек с квадратным лицом мясника.

– К кому и зачем? – спросил он хрипловатым голосом.

«Где-то я уже видел этого типа, – молниеносно пронеслось в голове. – Но где именно, и когда? Нужно обязательно вспомнить…»

Вместо ответа я протянул охраннику рекомендательное письмо Соломенного. Тот вернулся с письмом в будку и по коммутатору с кем-то связался. Я знал, что в этот момент меня с повышенным любопытством рассматривают через объектив видеокамеры, поэтому постарался придать себе Напускной равнодушный вид.

Наконец, охранник выглянул из окна будки и крикнул:

– Проходи!

Затем он нажал кнопку на пульте управления и створки тяжелых ворот, вздрогнув, откатились в разные стороны. Тем временем я решил, что, видимо, встречался с этим типом очень давно, потому что, как ни силился, не мог припомнить его лица ни в одну из своих встреч последних пятнадцати лет.

По широкой асфальтовой дороге я направился прямо к дому Дракова. Дом был трехэтажный, не считая подземных гаражей. О том, сколько еще тут подземных уровней, оставалось только догадываться. На фасаде прорублено шесть окон, в боковых стенах – восемь. Дом окрашен в зеленый цвет. Здесь спокойно могли бы жить несколько многодетных семей.

Участок в несколько десятков соток оказался очищен от деревьев и кустарников. В этой планировке было два преимущества. Во-первых, участок хорошо проветривается и, значит, не донимают надоедливые комары. Во-вторых, участок хорошо простреливается из окон. Подкрасться к логову Дракова незаметно практически невозможно.

«Хорошо укрепил свою берлогу, – подумал я, поднимаясь на крыльцо и взявшись за ручку бронированной двери дома. – Настоящая крепость! Теперь посмотрим, что это за фрукт и с чем его едят».

На первом этаже дома меня встретил еще один охранник, лицо которого мне тоже показалось знакомым. И опять я не мог припомнить – где и когда мог столкнуться с этим типом? Второй охранник обыскал меня и, убедившись, что оружия нет, кивком головы указал на лестницу, которая вела на второй этаж.

Поднявшись по винтовой лестнице, я оказался в приемной кабинета Дракова – большой комнате, стены которой были оклеены дорогими итальянскими обоями, а на потолке висела люстра из венецианского стекла.

Открылась дверь кабинета и в сопровождении третьего охранника навстречу мне вышел сам босс.

Я протянул Дракову письмо, сознательно не поднимая взгляда выше его подбородка, чтобы не выдать враждебного блеска глаз. Вполне возможно, что именно этот тип в свое время отдал приказ поголовно перебить всех сотрудников Четырнадцатого Отдела.

Скосив глаза в сторону третьего охранника, очевидно, самого доверенного лица босса, я подумал, что и с этим подонком мне уже доводилось когда-то встречаться. Причем, встреча была явно не из тех, после которой расстаются друзьями… Но я все вспомню, обязательно вспомню!

Не исключено, что тем трем типам, с которыми я уже повстречался сегодня, мое лицо тоже могло показаться знакомым. Возможно, сейчас они тоже лихорадочно припоминают – где могли меня видеть? Если они вспомнят раньше, чем я, то мне придется туго. Во всяком случае, мои шансы на выживание сильно уменьшатся.

Третий охранник стоял на почтительном расстоянии от нас, скрестив руки на груди, но с таким расчетом, чтобы успеть броситься на меня, если я вдруг захочу придушить его шефа. Эта его стойка, с широко раздвинутыми для устойчивости ногами и сложенными на груди руками, помогала мне припомнить какой-то лес, какую-то реку и какую-то девушку… Дальше – полный провал в памяти! Видимо, очень давно все это было.

Драков несколько раз внимательно перечитал рекомендательное письмо Соломенного на имя Владимира Пегина по кличке «Чума», то есть, на мое, и по привычке посмотрел сквозь листок на свет, будто бы надеясь разглядеть водяные знаки. Затем поднял глаза на меня и улыбнулся. Такая улыбка должна была свидетельствовать о хорошем расположении духа, но глаза оставались холодными и жесткими – глаза садиста и палача. Такое выражение глаз мне доводилось видеть у некоторых душманов, когда я попал к ним в плен в Афганистане.

– Значит, из белокаменной к нам пожаловал? – наконец нарушил молчание хозяин дома.

Я кивнул.

– Не очень ты разговорчив, – поморщился Драков.

– Кто много болтает, может быстро языка лишиться, – ответил я.

– Это верно, – удовлетворенно кивнул главарь «Азии». – Но ты свой язык, вижу, сохранил. А самому у других языки не доводилось отрезать?

В этот момент Драков напоминал мне ядовитую змею, которая притаилась под камнем и только и ждет момента, чтобы ужалить.

«Я тебе ядовитые зубки-то повырываю», – мысленно пообещал я, а вслух сказал:

– Напрасная жестокость мне никогда не нравилась. Мой принцип – не играть с жертвой. Соломенный знал мой принцип и очень меня за это уважал.

– Однако теперь твой Соломенный целует парашу в тюремной камере, а ты, поджав хвост, прибежал просить защиты у меня, – нахмурился Драков.

– Рано или поздно Соломенный выйдет на свободу и может оказаться вам полезным, – возразил я. – Все, что он просит у вас – это дать мне переждать шторм. Мы будем вам за это очень обязаны и позже сумеем оказать любую услугу, даже весьма сложную.

– Свобода светит Соломенному не очень скоро, – бросил Драков. – Мой человек в прокуратуре сказал, что на этот раз Соломенный влип крепко. Им теперь занялся персонально следователь по особо важным делам. Однако «вышки» Соломенный, пожалуй, избежит. А там, глядишь, и очередная амнистия подвалит. Так что, возможно, мне еще придется воспользоваться вашими услугами. Прошу в мой кабинет, Чума.

Он повернулся и направился в смежную комнату. Охранник молча кивнул мне, чтобы я шагал впереди его. На мгновение наши глаза встретились. И я заметил в них холодный любопытный блеск. Так и есть! Мое лицо о чем-то ему напоминало, но он пока терялся в догадках.

Повезло же мне! Когда в управлении Федеральной службы безопасности мы анализировали возможные варианты моего провала, то никак не могли учесть, что в структурах «Азии» я повстречаю очень старых знакомых.

Кабинет Дракова был оборудован под современный офис. В этой комнате господствовал прагматически деловой дизайн. Посередине располагался длинный черный стол в форме буквы «Т». Вдоль стола – черные кожаные кресла с высокими спинками на шарнирах. В углу, на отдельном столике, находился рабочий компьютер. В другом углу кабинета – японский цветной телевизор.

На черном столе хозяина кабинета возвышался большой телефон, с помощью которого можно было в краткий срок связаться с любой точкой на планете. Светло-зеленый ковер на полу заглушал звуки наших шагов. У меня появилось ощущение, будто меня привели в вакуумную камеру… Стены кабинета были оклеены обоями цвета морской волны.

Единственное, что не гармонировало с деловой обстановкой кабинета – большая картина на стене. Полотно насыщено кричащими желто-оранжевыми и багрово-пурпурными красками.

Войдя в комнату, Драков, безо всякой связи с предыдущим разговором, кивнул на картину и спросил:

– Нравится?

– Мазня какая-то, – передернул я плечами.

– Не шибко у тебя с интеллектом, – усмехнулся Драков. – Впрочем, мне эта пачкотня тоже не нравится. А вот мой сын от таких авангардистов просто без ума. Окончил Московский университет, эрудит, знает три иностранных языка. Так вот он за это полотно заплатил миллион!

– Я бы вам за миллион десять таких картинок нарисовал бы левой рукой и за двадцать минут, – похвастался я.

– К сожалению, у тебя нет такого звучного имени, как у этого столичного художника, – пожалел Драков. – Мой сын говорил, что вкладывать деньги в произведения искусства очень выгодно. Мол, со временем подобные вещи вырастут в цене. Представляешь? Он, еще сопляк, можно сказать, учит меня, матерого волка, как делать капиталовложения…

На это я не нашелся что ответить. В конце концов, пусть сам разбирается со своими семейными проблемами! Я сюда явился не для того, чтобы хвалить или ругать его сынка!

Драков опустился на диван, который стоял у дверей, и сделал знак рукой: мол, я тоже могу присесть.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – заботливо спросил Драков.

– Благодарю, нет, – ответил я.

– Одного не могу понять, – озабоченно наморщил лоб хозяин дома. – Мы собирались встретиться с Соломенным. Для этого он прилетел сюда из Москвы. И вдруг я узнаю, что его арестовали прямо в аэропорту. Его дело изъяли из общего потока дел, а самого перевели в особую тюрьму. А потом вдруг ты сваливаешься на меня, как снег на голову в середине лета. Как это прикажешь понимать?

Ах, да он же маньяк подозрительный! Даже рекомендательному письму друга не поверил! Так и ищет, на чем бы меня подловить!

– Не знаю, о чем вы там с Соломенным договаривались, – невозмутимо ответил я. – Неделю назад я вообще не подозревал о вашем существовании. Но Соломенный, как вы знаете, всегда отличался «подозрительным нюхом» на фальшивые бриллианты и неприятности…

– Не спорю, водилось за ним такое качество, – задумчиво проговорил Драков, наблюдая за мной из-под полуопущенных ресниц.

– Вот и я о том же говорю, – с воодушевлением продолжал я, чувствуя, что босс «клюет» на мою уловку. – Перед самым вылетом из Москвы он почувствовал, что менты прочно сели ему на хвост. До последней минуты он надеялся избежать тюремного «воронка».

Однако, будучи человеком предусмотрительным, Соломенный не поленился обеспечить себе прикрытие на свободе. В его интересах было, чтобы я остался на свободе даже, если он сядет и прокурор потребует для него «вышки».

– Это еще почему? – широко раскрыл глаза хозяин кабинета.

– Потому что, когда Соломенный выйдет на свободу, то лишь с моей помощью он сумеет возродить свой бизнес и вернуть утерянный авторитет.

– Каким образом? – напрямик спросил главарь бандитов.

– А это уже не ваше дело. Наше «ноу хау» вас не касается, – постарался я осклабиться как можно омерзительней. – Интересы Соломенного никак не пересекаются с вашими. Он ведь никогда не лез в ваш бизнес. Не так ли? Так зачем вам лезть в его тайны?

– Ты прав, – откинулся Драков на спинку дивана. – Валяй дальше.

– Перед самым вылетом Соломенный передал мне рекомендательное письмо для вас. На всякий случай. Не знаю, почему он направил меня именно к вам.

– А ты как думаешь? – прищурился Драков.

– Наверное, потому что ваша лодка устойчивее остальных и прочно держится на плаву, – польстил я. – Ваша гавань производит впечатление наиболее безопасной. Впрочем, если б Соломенный порекомендовал мне другое убежище, я с удовольствием отправился бы и туда. Если вы, из уважения к вашему старому другу, посоветуете мне сменить местонахождение, я завтра же смотаюсь из этих краев.

– Не стоит, – небрежно махнул рукой Драков.

Было заметно, что мои объяснения вполне удовлетворили его. Итак, крупная рыба проглотила наживку! Чтоб эта акула криминального бизнеса подавилась моим крючком!

– Где ты остановился? – как бы невзначай спросил хозяин дома.

– В гостинице. Не знаю, правда, какой в этом городке милицейский режим…

– Режим под контролем, – успокоил меня Драков. – Я крепко держу руку на этом пульсе. Сводки о криминальной обстановке в области попадают ко мне на стол в одно время с тем, когда их получает начальник уголовного розыска. Так что ментов тебе бояться не стоит. Не дрожи, если случайно встретишь кого-нибудь из них по дороге.

– Вообще-то, я не из трусливых, – скромно похвастался я.

– Отлично. Мне нужны смелые и преданные люди. Ты испытываешь в чем-нибудь нужду? В «капусте», например?

– Деньги мне не помешают, – с видом бывалого человека, привыкшего сорить тысячами, произнес я. – Однако я предпочитаю не брать их взаймы, а зарабатывать.

– А что ты умеешь делать? – вновь поднял на меня Драков тяжелый взгляд.

– Многое, – твердо сказал я. – Но главное – быть верным.

– Кому? – удивленно вскинул ресницы хозяин кабинета.

– Тому, кто делает добро.

– Хорошо, – произнес Драков после непродолжительного молчания. – Я на время подыщу для тебя работенку.

Он встал с дивана, давая понять, что разговор окончен. Мне больше ничего не оставалось, как только, склонив голову в почтительном полупоклоне, выйти из кабинета. Охранник, находившийся в течение всей беседы здесь же, проводил меня подозрительным взглядом. Интересно, он, действительно, почуял подвох или смотрит на меня зверем исключительно по долгу службы?

Дорого бы я заплатил за то, чтобы знать, о чем эти типы будут болтать после моего ухода! К сожалению, я не мог оставить после себя «жучка». Дракову знакомы и не такие фокусы! Наверняка после моего ухода он проверит кабинет специальным прибором на предмет обнаружения подслушивающих устройств.

Когда я покидал территорию жилища главаря «Азии», охранник, сидящий в будке, тоже проводил меня подозрительным взглядом. Итак, первый этап препятствий преодолен! Начинается серьезная игра в «кошки-мышки», проигрыш в которой означает смерть…»

После ухода Печегина некоторое время в кабинете Дракова царила тишина. Затем хозяин дома обратился к охраннику:

– Что ты думаешь по этому поводу, Клин?

Тот воспринял вопрос как разрешение присесть и опустился в кожаное кресло у окна.

– Этот субчик старается казаться глупее, чем есть на самом деле, – проговорил Клин глухим хриплым голосом.

В группе «Азия» Клин занимался не только вопросами безопасности Дракова и членов его семьи, но также и выявлением «стукачей». Настоящая его фамилия была Клинов. Фамилию сократили до клички Клин, когда он «мотал срок» в «зоне» строгого режима. Клин работал на Дракова уже много лет и пользовался его безграничным доверием. Глава «Азии» всегда прислушивался к его советам и до сих пор еще ни разу в этом не раскаялся.

– Я" не могу отказать Соломенному в услуге, – сказал Драков.

– Не мешало бы проверить помещение, – вздохнул Клин. – Тот тип мог подбросить «жучка».

– Мне он тоже показался неглупым, – продолжал Драков. – В нем чувствуется стержень. Если это друг, то он будет настоящим другом. А если это враг, то он будет настоящим врагом. Правда, он не из тех, кто достигает вершин власти – слишком прямолинеен. Эту дурацкую картинку, которую мне сын прислал, он назвал мазней. Как будто неясно, что к подобной пачкотне надо привыкать, чтобы не чувствовать себя устаревшим…

– Возможно…

– В общем так, Клин! Наведи справки о нашем госте, – приказал Драков. – Проверь через своего человека в прокуратуре – не собирались ли к нам посылать очередную «подсадную утку»? И пусть твои люди выйдут на контакт с Соломенным в тюрьме. Пусть подтвердит свое рекомендательное письмо.

– Будет сделано, – заверил Клин.

КАССЕТА ВТОРАЯ

«…Проснувшись утром, я долго не вставал из постели, размышляя о происшедшем. Я вновь и вновь повторял про себя беседу с главарем „Азии“, припоминая выражение его глаз и малейшие изменения интонации.

Затем я поднялся, открыл форточку и отправился в ванную. Но и принимая душ, я продолжал анализировать. Несомненно, Драков заинтересован во мне. По сведениям, поступившим недавно в управление Федеральной службы безопасности, кое-кто в криминальном мире собирается развязать новую войну за передел сфер влияния в этом регионе.

Расстановка сил в борьбе оформилась таким образом, что «Азия» оказалась в полном одиночестве. Против нее собираются выступить очень могущественные враги. Следовательно, Драков сейчас заинтересован в преданных людях. И если, после проверки, опасения относительно меня рассеются, он непременно предложит мне место рядом со своей особой.

Нам известно, что в этом регионе затевается очень крупная афера. Если я сумею проникнуть внутрь «Азии», то, вероятно, получу доступ к ценной информации.

Конечно, хорошо было бы оставить чертову группировку на волю судьбы и ждать, пока ее членов перестреляют другие бандиты! Но, как показывает опыт, во время криминальных войн всегда простых невинных людей, случайных жертв террористических актов, гибнет куда больше, чем всех подонков. Кроме того, мало хорошего в том, что место одного отребья займет другое.

Нет, надо посадить на скамью подсудимых всю эту братию. Через «Азию» я получаю выход на другие, враждебные или союзные ей, группировки.

Наверняка, сейчас эти типы лихорадочно наводят справки обо мне. Где в моей «легенде» самое слабое место? На чем можно погореть? Пожалуй, только на Соломенном. Если к этому зеку в камеру-одиночку проникнет тот, кто не должен проникать ни при каких обстоятельствах, Соломенный может «расколоться». Тогда станет известно, что рекомендательное письмо на мое имя он дал под давлением Мохова, и мне – крышка!

Конечно, Соломенному невыгодно признаваться в том, что он помог «гаду легавому» проникнуть в организацию друга, потому что в этом случае ему тоже несдобровать. Таких вещей уголовники не прощают! Однако все зависит от того, кто и как «накатит» на Соломенного.

Об этом я как раз вчера разговаривал с Василием Моховым. Он пообещал как можно скорее отправить Соломенного в Москву – на тамошних тюремщиков больше надежды, нежели на здешних. Но этот вариант сработает только в том случае, если сам Вася Мохов не продался «Азии» с потрохами. Я не могу пока полностью ему доверять.

Если же Мохов – «их» человек, то я уже без пяти минут покойник. Эти подонки не убили меня при первой встрече только потому, чтобы не «подставлять» своего человека.

А если Василий все-таки честный человек? Тогда дела не так уж и плохи!

Он явно не подконтролен человеку «Азии», который сидит в прокуратуре. Вряд ли «азиатам» удастся подкупить Мохова. Уж коли за пять предыдущих лет не сумели этого сделать, то теперь и подавно!

Возникает правда, другая опасность – от Мохова захотят просто избавиться! Его смерть устроит многих – и «Азию», деятельностью которых он начал всерьез заниматься, и предателя в прокуратуре, которого Василий намерен разыскать. Вероятно, покушение на Мохова уже подготовлено.

Я решил встретиться с Василием сегодня же и подробно проинструктировать его относительно мер безопасности. У него еще нет такого опыта борьбы за выживание, какой есть у меня. Для меня обычное дело – спасаться от тотальной охоты. Для него это еще в новинку. Потому моя информация о том, как посадить «крутых» воров за решетку и остаться при этом в живых, может оказаться очень полезной…»

Ранним утром Василий Мохов ехал на своем «Москвиче» по дороге от аэропорта до города. Сегодня ночью он сопровождал тюремный «воронок», который перевез Соломенного прямо к самолету, летевшему на Москву. Следователь по особым делам полагал, что для его же собственной безопасности лучше убедиться – с Соломенным все в порядке.

До последней минуты его не покидало чувство, что Соломенному либо попытаются устроить побег, либо попробуют просто убить. И только когда бело-серебристый авиалайнер, на котором конвоиры сопровождали Соломенного до Москвы, взлетел в небо, Василий облегченно вздохнул.

Теперь Мохов спешил в город. Его ждало много работы – этот день был у него расписан чуть ли не по минутам.

В эту пору суток шоссе было пустынным. Но, посмотрев в зеркальце заднего вида, Мохов пожалел о том, что сгоряча отпустил охрану и отправился в дорогу без сопровождения. Вслед за ним ехала подержанная темно-бордовая «Тойота». «Иномарка» не предпринимала никаких попыток обогнать его, но, когда Мохов снижал скорость, «Тойота» снижала ее тоже. Если же Василий ускорял ход машины, «Тойота» мчалась следом, не увеличивая, но и не сокращая дистанцию.

Сомнений не оставалось – это «хвост». Мохов понял расчет бандитов – через несколько километров его встретит еще одна такая машина, бандиты возьмут его в «клещи» и подстрелят, как куропатку. Надо спасаться!

Мохов нажал на газ, и через несколько секунд его «Москвич» уже мчался по шоссе со скоростью сто десять километров в час. Однако и преследователи проявили завидную прыткость – спустя несколько минут они уже почти нагнали беглеца. Мохов поминутно смотрел в зеркальце заднего обзора – «Тойота» не отставала.

Он уже не мог мчаться быстрее – машина могла выйти из-под контроля. В это время «Тойота» начала обгонять «Москвич». Впереди показался крутой поворот дороги, за которым следовал пятиметровый песчаный обрыв. Мохов понял, что его хотят сбросить именно туда.

И он принял единственно правильное решение – опередить противника! В маневре, который он задумал, все решали доли секунды. Быстро оценив ситуацию, Василий Мохов резко затормозил и повернул руль влево – «Москвич» повело юзом по шоссе.

Преследователи явно не ожидали от него такой прыти. Они не успели затормозить, и «Тойота» на огромной скорости рухнула с обрыва. Спустя несколько секунд раздался глухой удар. Вытерев рукавом со лба пот, Мохов ухмыльнулся:

– Надеюсь, я отбил у вас охоту, придурки, гоняться за мной?

Он не рассчитывал услышать ответ на этот риторический вопрос. Однако через минуту Мохов понял, что радовался рано. С противоположной стороны, навстречу его автомобилю неслась «БМВ» цвета морской волны. Мохов расслышал сухие щелчки – по нему вели прицельный огонь.

«Дело пахнет керосином! Как ты думаешь, дружище Печегин?» – мысленно обратился он к старому другу. Печегин выкрутился бы из такой передряги без единой царапины! И рождаются же на свет люди, лишенные чувства страха!

Эти мысли роем пронеслись в голове Мохова, пока две машины мчались навстречу друг другу.

«Интересно, как поступил бы на моем месте Володька? – подумал Мохов. – Пожалуй, так же, как и я – не стал бы драпать от этой шантрапы, а пошел бы в лобовую атаку».

Когда «БМВ» и «Москвич» разделял» считанные метры, Василий резко крутанул руль вправо. На мгновение две машины оказались бок о бок.

Именно в эту секунду Мохов, вопреки инстинкту самосохранения, выкрутил руль резко влево. «БМВ» получила боковой удар такой колоссальной силы, что вылетела за обочину в кювет. «Москвич» Мохова вихрем мчался по шоссе. В зеркало заднего вида Василий заметил, что «БМВ» накренилась над крутым придорожным спуском. Задняя дверца машины открылась. Из нее выпрыгнул человек в черной вязаной шапочке с прорезями для глаз, опущенной на лицо, и выпустил длинную очередь из автомата Калашникова. Этот выпрыгнувший тип нарушил баланс равновесия, и «БМВ» покатилась под спуск.

«Упрямые, собаки!» – выругался Мохов. В ту же секунду от выпущенной из автомата очереди разлеталось вдребезги заднее стекло «Москвича». Мохов почувствовал острую боль в правом плече.

«Зацепило! – молнией пронеслась мысль. – Отслужил ты свое, Вася. Так не лучше ли направить сейчас машину в кювет, чтобы не мучиться перед смертью?.. Нет, надо жить! Я должен жить, чтобы очистить свой родной город от всякой мерзости! Главное, не потерять сознание до того, как доберусь до ближайшего поста ГАИ…»

Правое плечо так болело, что малейшее неосторожное движение отзывалось резкой болью в голове. У Мохова возникло ощущение, словно ему прямо в мозг втыкают раскаленные иглы. «Теперь я понимаю, что чувствовал шекспировский король Лир, когда произносил: „Я ранен в мозг“. Стоп! А при чем здесь Лир? Кажется, начинаю бредить… Только этого еще не хватало!» – мысленно воскликнул Мохов.

Правой рукой он уже совершенно не владел. Левой – он не столько управлял рулем, сколько держался за руль. От напряжения и пальцы побелели.

«Только бы не потерять управление, – повторял он про себя. – Если машину сейчас поведет юзом – меня расшибет в лепешку. Держись, Вася!»

И Мохов держался. Город, до которого, казалось, рукой подать, приближался очень медленно. В глазах у Василия темнело, но он не снимал ноги с педали акселератора. Наконец, он различил впереди очертания поста ГАИ – дежурный милиционер поднял жезл, приказывая остановиться. Мохов сбросил газ, но переключиться на нейтралку уже не успел. Когда до поста оставалось около двадцати метров, Мохов потерял сознание и упал головой на руль. Машина промчалась этот отрезок пути по инерции и остановилась, врезавшись в каменную стену поста.

Подбежавший милиционер открыл дверцу, отстегнул ремень безопасности и вытащил водителя наружу. Голова Мохова безжизненно моталась из стороны в сторону. Милиционер бросил взгляд на переднее сиденье и почувствовал, как к горлу подступает тошнота – обивка была насквозь пропитана алой кровью…

Александр Драков любил обедать в тишине. Правило: «Когда я ем, то глух и нем» – выполнялось домочадцами чуть ли не буквально. Не, стал исключением и сегодняшний семейный обед, несмотря на то, что из Москвы приехал сын Дракова – Сергей.

Лишь едва уловимое тиканье позолоченных старинных часов на камине и случайный хруст свеженакрахмаленных салфеток были, пожалуй, единственными звуками, нарушавшими тишину огромной столовой дома Драковых.

Тридцативосьмилетний Сергей Драков последние пятнадцать лет, после окончания Московского государственного университета, жил в столице. Он всегда производил впечатление скромного человека, которого больше всего на свете интересовали живопись – он работал искусствоведом, да еще своя семья: жена Людмила и сын Николай.

Многим Сергей Драков казался замкнутым, молчаливым человеком. Однако мало кто догадывался, что под этой внешней оболочкой таилась огромная сила воли. Сергей Драков всегда добивался того, чего хотел.

Этот человек, временами производивший впечатление застенчивого, унаследовал от своего отца главное качество Драковых – скрытность.

Это качество помогло в свое время Дракову-старшему добиться успеха. Сергей тоже никогда и нигде не стремился выказывать ни своих чувств, ни своих мыслей…

Семь лет назад, в самый разгар горбачевской «перестройки», Драков-младший по примеру отца решил заняться частным бизнесом. Он основал свое дело, нанял опытного бухгалтера и юриста. Поначалу дела шли неплохо. Но три года назад Сергей чуть не попал на скамью подсудимых. Против возглавляемой им фирмы было возбуждено уголовное дело по факту вывоза за пределы Российской Федерации произведений искусства.

Влияние Дракова-старшего в Москве никогда не было особенно сильным, однако бешеной ценой взяток он умудрился-таки вывести сына из-под удара. Сергей отделался крупным штрафом. Однако на процветании его фирмы был поставлен крест. Отец выделил сыну значительную денежную ренту, на которую тот безбедно прожил все эти годы, ожидая, когда Драков-старший вызовет его к себе.

И вот, наконец, момент настал. Александр Драков решил, что в той опасной ситуации, в которой он оказался, не мешало бы подумать о преемнике. В противном случае семейный бизнес быстро захиреет! Поэтому Александр Драков срочно вызвал сына из Москвы, и тот прилетел первым же самолетом.

Только, когда был подан десерт – торт из мороженого – Вера Игнатьевна Дракова, пожилая тихая женщина, лицо которой хранило следы былой красоты, осмелилась нарушить молчание.

– А почему с тобой, Сережа, нет жены и сына?

– Неделю назад я как раз отправил их отдыхать, на Канарские острова, – ответил Драков-младший.

– И долго они там пробудут? – спросил отец.

– Еще недели две. Как только вернутся в Москву, я сразу же перевезу их сюда. А пока не мешало бы мне тут поосмотреться…

– Ты приставил к ним личного телохранителя? – озабоченно поинтересовался Драков-старший.

– Нет. Да кто им может угрожать? – подернул плечами Сергей. – Я ведь ни для кого опасности не представляю.

– Не представлял, – поправил отец. – Но сейчас правила игры изменились. Впредь думай о подобных вещах.

– Хорошие телохранители не валяются на дороге, – оценивающе произнес Сергей. – А у тебя, отец, есть подходящая кандидатура на примете?

– Да. Обсудим этот вопрос немного позже. А сейчас давай поднимемся в мой кабинет. Нам есть о чем поговорить, – Александр Драков снял салфетку и бросил на скатерть.

– Ты прав, – поднялся из-за стола сын. – Спасибо, мама, за вкусный обед.

– Не за что, – улыбнулась уголками губ мать. – Я очень рада твоему приезду, сынок, ведь мы так редко видимся…

– Не волнуйся, мать, теперь вы будете видеться гораздо чаще! – бодро заверил Александр Драков, стоя на пороге столовой.

Когда Драковы, отец и сын, поднялись в рабочий кабинет, электронные часы, стоящие на черном столе, издали непродолжительный сигнал – было ровно четыре часа. Драков-старший закурил дорогую сигару и указал сыну на висящую на стене картину авангардистского художника.

– Вот полотно, которое напоминало мне о тебе каждый день. Должен признаться, что лично на меня картина действует тонизирующе.

– Это радует, папа, – изрек сын. – Только, по-моему, в рабочем кабинете ей не место. Лучше перевесить ее в комнату для гостей.

– Как скажешь, – согласился отец.

Александр Драков не решался вот так, сразу начать серьезный разговор с сыном о своих делах. Сергей понимал это, и выжидающе молчал. Слышно было, как за окном протяжно гудит ветер.

– Сережа, сядь, пожалуйста, в мое рабочее кресло, – тихо попросил отец.

Сын медленно подошел к черному креслу во главе длинного стола и опустился в него.

– Ты должен будешь унаследовать это место после меня, – так же тихо продолжал Драков-старший.

– Ты никогда не говорил со мной о своих делах, папа, – пристально посмотрел на отца сын.

– Наступают тяжелые времена, Сережа, – с расстановкой произнес Александр Драков. – Я ведь не пуленепробиваемый и вовсе не застрахован от того, что в ближайшее время могу сыграть в ящик…

– Прекрасная у нас перспектива, – горько усмехнулся сын.

– Разумеется, я надеюсь на лучшее, – поспешил поправиться отец. – Но все же кое-какие меры предосторожности следует принять. Наш семейный бизнес не должен прекратиться с моей смертью. Ты знаешь, почему опасно в наших краях жить с фамилией Драков?

– Догадываюсь…

– Почему же? – потребовал уточнений Александр Драков.

– Потому что в самое короткое время ты увеличил свое состояние сначала в пять, потом в десять, потом в двадцать, а потом и в сто раз. Ясно, что у всех остальных такое сказочное обогащение могло вызвать только черную зависть.

– Ты прав, – едва заметно улыбнулся Драков-старший.

– Но ясно также и то, что состояние Драковых нажито отнюдь не твоим финансовым гением, – продолжал сын. – Твои деловые качества и хорошие связи тоже мало в этом помогли.

– Что же, по-твоему, мне помогло? – поинтересовался отец.

– Твое умение обходить законы.

– А кто когда-нибудь в России наживался честным путем? – пожал плечами Александр Драков.

– Вряд ли прокурор захочет учесть твою логику.

– До прокуратуры дело не дойдет, – успокоил отец сына. – У меня там надежное прикрытие. Куда больше меня беспокоят прежние коллеги по совместной работе.

– У них есть против тебя козыри? – задумчиво посмотрел на отца Сергей Драков.

– Это у меня есть против них козыри. А у них есть только одно желание: убрать меня. Против меня выступили группировки «Север» и «Платформа». Слышал о них что-нибудь?

– Ровным счетом ничего.

– Там работают очень крутые ребята. В свое время они предложили отмывать через мою фирму их грязные деньги. Эти деньги были получены от торговли природными ресурсами с некоторыми европейскими странами, а также от транзита наркотиков через наши края. Насколько я понял, в этих делах участвовали и подставные американские фирмы.

– М-да, игра с большим размахом, – задумчиво оценил Сергей Драков. – И куш в ней, видимо был солидный?

– Ты угадал. Меня заверили в том, что это беспроигрышное дело. Все государственные чиновники, которые могли помешать нам, были подкуплены «Платформой» в Москве, а «Севером» здесь, в Тюмени. Так все и получилось. Я провернул несколько удачных финансовых операций. Мои коллеги остались довольны совместной работой.

– Большой ты тогда получил навар? – осведомился Сергей.

– Огромный. Суммы переводимых денег были чудовищно велики. А я зарабатывал на той сделке как посредник – пятнадцать процентов от каждого денежного перевода. Однако затем я твердо заявил ребятам из «Платформы» и «Севера», что впредь подобных услуг им оказывать не стану. Меня удовлетворил мой куш, и я не желал больше испытывать судьбу.

– Неужели они так легко тебя отпустили? – удивился сын.

– Разумеется, нет. Они начали наезжать на меня по-крупному. И тогда мне пришлось достать из кармана те козыри, которые я приберегал на черный день. Это мгновенно охладило их пыл, – не без гордости заявил Александр Драков. – Некоторое время они не тревожили меня. И вот недавно ко мне прибежала их шавка, которая пролаяла, будто им все известно насчет моей идеи по проекту «Северэкономплюс»…

– А что представляет собой этот проект?

– Я хочу повторить ту же операцию, что делал раньше с грязными деньгами. Но на сей раз придется раскошелиться государству. А мы на этом деле опять нагреемся как посредники. Если фокус сойдет нам с рук, то семья Драковых станет одной из самых могущественных в Восточной Сибири. А там уже можно будет думать и о том, чтобы расширять наше влияние на другие регионы богатой матушки-России.

– М-да, планы у тебя, папа, грандиозные, аж дух захватывает, – польстил отцу сын.

– Мыслить, Сережа, следует грандиозно, иначе никогда не добьешься серьезного успеха. Удручает меня в этом деле другое.

– Что именно?

– Что мы оба с тобой не бессмертны.

– Ничего не поделаешь. Все, что когда-то родилось, должно когда-нибудь и умереть, – попытался хоть как-то утешить отца Сергей Драков. – До сих пор ты говорил, папа, только о возможности твоей смерти. Но что помешает этим типам из «Платформы» и «Севера» после того, как они расправятся с тобой, разделаться и со мной?

– Те самые козыри, о которых я уже упоминал. Это – наше секретное оружие, которое может сделать нас неуязвимыми. А что касается личной безопасности, то на этот счет я твердо полагаюсь на Клина. У этого парня отличный нюх на опасность и на стукачей. Месяц назад он вычислил одного предателя, которого забросили ко мне менты.

– И что же он с ним сделал?

– Убил. А уши отрезал и заспиртовал, и теперь хранит у себя в шкафчике как сувенир. Чтобы обезопасить себя от других группировок, мне пришлось организовать собственную, – пояснил Александр Драков. – Мы назвали нашу группу «Азия». Поначалу «Азия» обеспечивала только прикрытие для моих операций. Но со временем мы набрали такую силу, что смогли перейти в контрнаступление.

– Что ты подразумеваешь под контрнаступлением? – спросил сын.

– Когда пять лет назад один из секретных отделов прокуратуры вплотную подобрался к нашей организации, мы перестреляли кучу ментов, и нас оставили в покое. Так что имей в виду, Сережа, в моих руках, а теперь и в твоих, сконцентрирована большая сила. Нужно только уметь ею правильно распорядиться.

Драков-старший потушил сигару и тут же затянулся новой.

– Но папа, ты даже не поинтересовался моим согласием, – мягко упрекнул отца Сергей Драков. – Ты не соблаговолил даже спросить меня – согласен ли я участвовать в этой игре?

В ответ Александр Драков снисходительно усмехнулся и выпустил изо рта струю сизого дыма:

– Я слишком хорошо знаю тебя, сынок, чтобы тратить время на такие глупые вопросы. Дело, которое я тебе предлагаю наследовать – именно то, о котором ты мечтал, пусть даже и неосознанно, всю жизнь. Ты по своей натуре – хищник, волк, натянувший на себя овечью шкуру на время. Как и все, ты мечтаешь иметь власть, почет и богатство. Я предлагаю тебе все это. Конечно, в этом деле, как и во всяком другом, есть свои издержки. Тебе придется привыкнуть к мысли, что время от времени твоей драгоценной жизни будет угрожать смертельная опасность. Но эта мысль еще больше будет возбуждать тебя, и ты по-новому оценишь все прелести жизни. Именно здесь в тебе вновь в полную силу заговорит голос твоей северной крови. Тебе предстоит вспомнить, что твой прадед был простым таежным охотником. Потому что главный закон охотника – опередить того, на кого он охотится, чтобы самому не стать жертвой. Так какой же ты мне дашь ответ, Сережа?

– Я согласен, – улыбнулся Сергей Драков.

– Вот и прекрасно. Надеюсь, все хлопоты, связанные с твоим переездом сюда, будут быстро улажены. Кстати, ты меня спрашивал о телохранителе. У меня есть на примете один человечек. Он уже приходил с рекомендательным письмом от моего старого приятеля. Я намерен пригласить его сюда еще раз.

– А этому твоему человеку можно доверять? – настороженно спросил Сергей Драков.

– Я очень скоро это выясню, – загадочно улыбнулся отец.

«Я был крайне обеспокоен тем, что Василий Мохов не связался со мной в тот день, когда мы договаривались. Что могло случиться? Я несколько часов мучился этим вопросом и не находил ответа.

Вечером я сидел в гостиничном номере и уже подумывал о том, чтобы принять душ перед сном, когда в дверь вдруг постучали. Я нащупал в кармане пистолет и отошел в угол комнаты с таким расчетом, чтобы меня нельзя было заметить с порога. Я не мог исключить того, что Мохов оказался предателем и заложил меня «азиатам». Если это пришли «мокрушники», чтобы отправить меня на тот свет, то первую автоматную очередь они выпустят прямо перед собой, и лишь через две секунды выстрелят в угол. Этих двух секунд мне вполне хватало, чтобы застрелить посетителей. Благо, пистолет с глушителем!

– Войдите, – разрешил я, держа палец в кармане брюк на предохранителе.

Дверь открылась – на пороге стоял… мой сын Борис.

– Ку-ку, – поздоровался он, и в воздухе сильно запахло водочным перегаром.

Я сразу определил, что мой сынок здорово «заложил за воротник». Интересно, с какой стати?

– Тебе, небось, интересно, чего это я такой поддатый к тебе явился? – дурацкая усмешка перекосила лицо Бориса.

Он захлопнул дверь и нетвердыми шагами прошел в глубь комнаты.

– Ты прав, мне это очень интересно, – искренне ответил я.

Ноги отказались держать Бориса, и он рухнул, как подкошенный, на кровать. Но через секунду сел и залился истерическим смехом:

– Ха-ха-ха!.. Вот, сижу, вот… Ха-ха-ха!

Мое мрачное молчание подействовало на Бориса отрезвляюще, и он раздельно проговорил:

– Я сразу понял – тут что-то нечисто… Сразу же, как только ты выследил меня и предложил мне деньги. И почему я в ту минуту не догадался?

Усевшись рядом с сыном на кровать, я опустил голову и спросил:

– И о чем ты догадался?

– О том, что ты и есть мой родной отец!

Его слова подействовали так, словно на меня вылили ушат ледяной воды. Я вскочил на ноги и начал быстро расхаживать по номеру.

– Прости, Боря, но ты несешь ахинею, – начал я неуверенно защищаться.

Я паниковал. Слова Бориса означали полный провал моей миссии. Это надо же – меня «вычислил» мальчишка, родной сын! Так что уж говорить о матерых волках из «Азии»!

Я не знал, что и предпринять. Связаться с Центром в Москве? А как заставить молчать Бориса?

– Ты, небось, думаешь, что я сейчас закричу: «Ах, дорогой папочка! Я ждал этой встречи столько лет!» – и упаду в твои объятия? Черта с два! Я пришел сказать тебе, что ты мразь и подонок!

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать! – закричал я.

– Что, отцовские чувства в тебе вдруг пробудились? – издевательски засмеялся Борис. – А что ж ты, папочка, к этим своим чувствам пять лет назад не прислушивался?

– Я вовсе не твой отец! – вновь закричал я.

В другое время и при других обстоятельствах я бы за такие слова самому себе язык мог отрезать! Но сейчас я пытался воздействовать на сына криком, так как мы оба превосходно понимали, что я не прав.

– Я не твой отец, – повторил я тише ужасные слова. – Но я был его близким другом и не позволю обращаться со мной в такой манере!

– Ах, какая щепетильная натура! – засмеялся Борис. – Прямо-таки кисейная барышня…

– Не надо тебе этого говорить, – начал я убеждать его и положил руку ему на плечо.

– Не надо мне лапшу на уши вешать! – резко скинул он мою руку со своего плеча. – Мне еще в ту нашу встречу твоя физиономия показалась очень знакомой. А дома я пересмотрел все наши семейные фотоальбомы и понял, что ты – мой бывший отец…

От того, как подчеркнуто Борис произнес слово «бывший», меня едва не передернуло.

– Но окончательно мне помогло в этом убедиться другое, – продолжал сын. – Хочешь знать, что именно?

– Я хочу только, чтобы ты поскорее заткнулся…

– Вот этот портрет! – не слушая меня, закричал сын и показал пальцем на портрет Владимира Высоцкого, висевшего напротив кровати.

«Да, с портретом я, пожалуй, оплошал», – мысленно упрекнул я себя.

– Помнишь, на прощание я сказал тебе, что ты очень напоминаешь Владимира Высоцкого?..

– Ни черта я не помню. И вообще, этот портрет висел в гостиничном номере до моего приезда, – на ходу сочинил я.

– Мама рассказывала, что ты всегда был страстным поклонником Высоцкого, – продолжал Борис, совершенно не слушая моих оправданий. – И даже старался походить на него! Ты, дерьмо собачье, старался походить на этого великого человека! Ты, подонок, гадина, мразь, сволочь, тварь паршивая… бросил нас с матерью, когда нам было так тяжело! За эти пять лет ты нам даже открытки не прислал, не соизволил нас навестить! Как я хочу, чтобы ты сдох, ублюдок!

– А вот оскорблять меня тебе не стоило, парень, – спокойно сказал я и ударил сына по лицу.

Он рухнул плашмя на кровать, а потом медленно поднялся.

– Ну вот, а говоришь, что ты не мой родной отец, – снова ухмыльнулся он, и в следующую секунду заехал мне кулаком в челюсть.

Я успел привычно увернуться от удара и перехватил его руку, занесенную для нового удара, за запястье.

– Ты почему так напился? – спросил я его безо всякой связи с предыдущим разговором.

– Только не говори мне, что пить водку вредно, – чуть ли не прорычал Борис.

– Пить водку вредно, – стараясь казаться невозмутимым, сказал я. – Сорокоградусная мешает трезво оценивать ситуацию и принимать правильные решения. Кроме того, она нарушает координацию движений и замедляет реакцию. Из-за нее ты не сумеешь выложиться во всю мощь своих физических данных, когда это понадобится…

– А мне и не нужны сейчас никакие данные, – вырвал Борис руку и потер запястье. – Я хотел только увидеть твои паучьи глаза и плюнуть в твою поганую рожу. Тьфу!

От сыновьего плевка я молниеносно увернулся.

– Ну и реакция у тебя, – не удержался он от восхищения.

– Видишь ли, я одно время служил военным советником в Анголе, – опустился я на кровать и положил руки на колени. – Мне приходилось много перемещаться по тамошним джунглям. А должен сказать, что ядовитых змей в этих лесах была тьма-тьмущая. Я не боялся их укусов – на этот счет всегда имел при себе противоядие. Но страшны были те змеи, которые плевались ядом – своим плевком они попадали с расстояния в двадцать шагов прямо в глаз человека. Яд этих змей действовал мгновенно. Соответственно, мгновенно приходилось и реагировать. К счастью, одновременно с плевком эти змеи издавали особый протяжный звук. Так что, услыхав его, я успевал в нужный момент пригнуть голову. Только мгновенная реакция помогла мне дожить до сегодняшнего дня…

– Я тебе не верю, – сказал сын.

– Клянусь, говорю чистую правду. У меня после этой Анголы загар с кожи не сходил почти два года. Я здорово смахивал после на типичного пуэрториканца. Поэтому мое начальство не придумало ничего умнее, как отправить меня на некоторое время в Соединенные Штаты Америки…

Я сам не мог понять, что это вдруг на меня нашло, почему я начал чистосердечно исповедоваться перед сыном? Я рассказывал ему то, о чем не мог знать больше никто другой, кроме меня самого, и все не мог остановиться. Видимо, меня, что называется, «прорвало» после долгих лет вынужденного молчания, и теперь я изливал душу родному человеку, которого так любил и за которого готов был жизнь отдать! Как я мог объяснить ему, что не подавал весточки о себе эти долгие пять лет только потому, что боялся за их жизнь! Ведь если бы у бандитов зародилось хотя бы малейшее подозрение, что сотрудник знаменитого Четырнадцатого Отдела Владимир Печегин еще жив, они, рано или поздно, разыскали бы мою семью. И тогда Борис не сидел бы здесь, живой и здоровый, и не проклинал бы меня с максимализмом, свойственным его восхитительным семнадцати годам!

– Злостные неплательщики алиментов – мастера сочинять и не такие истории, – презрительно выпятил нижнюю губу Борис.

Это была моя привычка – так выпячивать нижнюю губу, когда кого-то сильно презираешь! Я словно видел свою молодую копию. Но упоминание о неплательщике алиментов здорово меня задело. Так вот за кого они меня принимали все эти годы! И неужели Надежда способна была поверить, что я мог разлюбить ее и бросить? Хотя, как иначе она могла объяснить мое внезапное исчезновение?..

– Боря, ты крупно ошибаешься, – старался я говорить как можно мягче, хотя внутри у меня все кипело. – Прежде всего, давай условимся, что я все-таки не твой отец…

– Черта с два!

– …И потом, ты уже сказал маме о своих подозрениях?

– Никогда! – взорвался Борис. – Никогда не скажу. Я для того и пожаловал к тебе, чтобы предупредить – не смей показываться на глаза моей матери! Она считает, что ты погиб в перестрелке с бандитами. Ходит на твою могилу и носит туда свежие цветы. Не пойму, как ты, будучи живым, умудрился организовать собственные похороны?

– Мне кажется, что именно могила Владимира Печегина и должна убедить тебя в том, что твой отец мертв, – осторожно заметил я.

– Мой бывший отец передо мной! – крикнул Борис. – И он сволочь, негодяй и подлец! Думаешь, отчего я такой смелый? Оттого, что прежде, чем отправиться к тебе, принял сто граммов для храбрости…

– Понятное дело, – прервал я Бориса. – Там, где сто граммов, неизбежно последуют и двести для большей храбрости, а затем – еще триста, чтобы почувствовать себя полным героем. Алкоголик ты несовершеннолетний…

– Не смей меня укорять! – топнул ногой Борис.

– А ты говорил еще кому-нибудь о своих подозрениях, герой?

– Никому, – твердо ответил сын. – Это должно остаться нашим личным делом.

Борис даже не мог представить, как у меня полегчало на сердце после его слов!

– Мой тебе совет – сматывайся отсюда да поживее, – угрожающе продолжал сын. – Городок наш очень мафиозный. И такому петуху, как ты, здесь быстро ощиплют перышки. И еще запомни – если посмеешь показаться моей матери на глаза, я тебе башку сверну…

«Ах, как мне страшно!» – едва не рассмеялся я. Если б сын мог знать, что свернуть мне голову пытались профессионалы высшего класса, он, пожалуй, не держал бы себя так самоуверенно!

– А ты по-прежнему носишь фамилию Печегин? – спросил я у Бориса.

– К сожалению, – дернул тот плечами. – Мама отказалась сменить ее на девичью. Она тебя, подлеца, любит непонятно за что. Я тоже, пока думал, что ты мертв, гордился тобой. Но после нашей встречи и после того, как я понял, кто ты есть на самом деле, я тебя ненавижу и презираю.

– Не хотел бы я, чтобы ты узнал, кто я есть на самом деле, – непроизвольно вырвалось у меня.

– И запомни, мама ничего не должна знать, – тупо повторил Борис, – не обратив внимания на эти мои слова. – Если бы не она, то я…

Сын не успел договорить фразу до конца. Неожиданно он сильно побледнел и осунулся. Его молодой не окрепший организм еще не был готов к такой дозе сильного алкоголя, которую он недавно принял.

Я сразу это понял. Схватив Бориса под мышки, я быстро поволок его обмякшее тело в ванную комнату. Включив холодную воду, раздел сына и осторожно положил его в ванну. Это должно было помочь ему. Когда ванна до половины наполнилась, я выключил кран и начал интенсивно массировать грудь Бориса. Сквозь пьяное забытье он простонал.

Мне так стало жаль его, что я поцеловал сына в лоб!

«Будь ты проклят, гад! – обратился я мысленно к тому предателю, из-за которого оказался разлученным с семьей на пять лет. – Если ты только попадешься мне в руки, то пожалеешь, что тебя не удавили еще в колыбели!..»

Борис вновь застонал. Его закрытые ресницы задергались. Я совершенно не представлял, что мне делать дальше, и, главное, что сказать, когда он очнется.

В эту минуту в дверь гостиничного номера требовательно забарабанили. Я стремительно вышел из ванной, прикрыв дверь, достал из кармана пистолет и сунул его под ковер. Я сразу узнал эту манеру стучать – так ломятся в дверь следователи, когда имеют в кармане ордер на обыск или арест.

– Войдите, – сказал я.

Дверь распахнулась и вошли три человека – два милиционера и один в штатском.

– Владимир Пегин? – обратился ко мне тот, который был в штатском.

– А вы рассчитывали застать тут кого-то другого? – пожал я плечами.

– Нет, именно вас. Следователь прокуратуры Кодаков, – представился штатский. – Вы должны проехать с нами.

– Могу я ознакомиться с ордером на мой арест? – начал я «качать права».

– Только с предписанием на задержание, – извлек из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу Кодаков. – У нас нет доказательств относительно вашей принадлежности к организованной преступности. Есть лишь подозрения. Надеюсь, вы поможете нам их развеять.

– А что вы можете мне инкриминировать? – напряженно прищурившись, спросил я.

– Обо всем узнаете в прокуратуре.

Тяжело вздохнув, я достал из гардероба и натянул нейлоновую куртку. Мне понравилось лицо этого следователя Кодакова – он производил впечатление честного человека. Видимо, подозрения относительно моей персоны носили косвенный характер.

«Одно из двух – либо этот Кодаков лишь игрушка в чьих-то умелых руках, либо действует на свой страх и риск», – анализировал я новый поворот ситуации. Если верно второе, то я сумею использовать это обстоятельство в своих интересах, если же – первое, то мне придется очень туго!

Выходя из гостиничного номера, я выключил свет. Шедший за мной милиционер закрыл ключом дверь комнаты. Я порадовался, что они не заметили Бориса. Именно его в эту историю не следует впутывать! Иначе мы снова можем расстаться на очень длительный срок. Мне казалось, что я только-только начинаю вновь обретать свою семью.

Я догадывался, почему сын говорил мне такие гадкие слова. Он пытался убедить в ненависти не столько меня, сколько себя самого. Но в глубине души, я не сомневался, Борис очень любит меня.

Однако сейчас, шагая по гостиничному коридору вслед за следователем прокуратуры, я заставлял себя думать о другом – о том, как отразится этот визит ко мне «легавых» на моем внедрении в «Азию»…»

В тот момент, когда в дверь гостиничного номера постучали милиционеры, сознание вернулось к Борису. Сквозь щель в неплотно прикрытой двери он слышал весь разговор человека, которого считал своим отцом, со следователем Кодаковым. Он был настолько поражен услышанным, что на некоторое время впал в оцепенение.

И уже после того, как номер опустел и в нем выключили свет, Борис еще чуток посидел неподвижно в холодной воде. Он думал о том, что все оказалось гораздо хуже, нежели можно было предполагать…

Когда Борис направлялся сюда, то далеко не был уверен в том, что этот человек – его родной отец. У молодого человека были только сильные подозрения, которые основывались на внешнем сходстве. Однако никаких доказательств того, что Владимир Печегин и Владимир Пегин – одно и то же лицо, у Бориса не было.

Чтобы скрыть свою неуверенность, Борис и напился перед тем, как явиться сюда. Но он явно переоценил стойкость своего организма и недооценил мощь алкогольной дозы. Теперь он расплачивался за это невероятной головной болью и отвратительной тошнотой, которая то подступала к горлу, то на время исчезала…

Наконец, холод дал о себе знать. Борис поднялся из ванны и, чертыхаясь, включил свет. Затем насухо вытерся полотенцем и оделся.

Он надеялся, что во время разговора вынудит этого Пегина признаться в том, что тот – его родной отец. Тогда у Бориса были бы все основания презирать грязного подонка, бросившего жену и сына в то время, когда им было труднее всего. Но этот тип оказался очень хитрым и скользким – настоящий угорь!

Теперь Борис сильно сомневался в том, что беседовал с родным отцом. Но, с другой стороны, стал бы так нежно возиться с ним Пегин после всего, что Борис ему наговорил, если б это был совершенно чужой человек? Да он бы выкинул его за дверь уже через две минуты к чертовой матери!

А что, если этот Пегин не лжет? Что, если он, действительно, был когда-то близким другом отца и пытается позаботиться о них, исполняя предсмертную волю своего товарища? Но тогда почему он не заявил о себе раньше, а лишь спустя пять лет? Нет, что-то тут явно не то. Да, к тому же, портрет Высоцкого на стене…

Шлепая босыми ногами по паркетному полу комнаты, Борис подошел к висящему на стене фотопортрету и внимательно осмотрел. Бумага была потертой и шершавой – верный признак того, что его долгое время носили среди других вещей. Заглянув под шкаф, Борис обнаружил там другую картину – скверно намалеванный пейзаж с сосной и церквушкой на берегу реки.

Тогда юноше стало понятно, что Пегин снял картину со стены, чтобы взамен повесить портрет Владимира Высоцкого. Итак, в одной лжи он его уже уличил!

Но тут внимание Бориса привлек маленький бугорчик на ковре в углу комнаты. Он приподнял край ковра и увидел пистолет, на стволе которого сверкала блестящая полоса от электрического света. «Неужели этот тип скажет, что и пистолет находился в номере до его приезда?» – мысленно выругался Борис. Он не рискнул брать оружие в руки. Кто знает, может, из этого пистолета уже убили не одного человека! Может, оружие числится в розыске. Не хватало еще, чтобы на «стволе» обнаружили отпечатки пальчиков Бориса! Попробуй, докажи потом ментам, что он здесь ни при чем и в этот гостиничный номер попал, можно сказать, случайно!

И в этот самый момент Борис внезапно услышал, как по коридору, громко разговаривая, идут два человека. В два прыжка юноша достиг выключателя на стене и нажал на него. Свет погас. Борис затаил дыхание. Что, если это милиция идет обыскивать номер?

К счастью, страх его оказался напрасным. Один из говоривших открыл ключом соседний номер и пригласил второго зайти. Через секунду за ними захлопнулась дверь. Борис облегченно вздохнул.

«Сматываться отсюда пора!» – подумал он и начал обуваться. Затем накрыл пистолет краем ковра, решив оставить все так, как было, открыл дверь номера и вышел в коридор.

«Что делать? – думал он, спускаясь по лестнице, застланной занюханным и засиженным мухами красным ковром. – Заявить в милицию? А что я им скажу? Вы, мол, задержали человека, которого я подозреваю в том, что он мой отец. Узнайте-ка, так ли это на самом деле… Самому смешно! Просто абсурд! Нелепая ситуация…»

Правда, в одном Борис был твердо убежден: этот человек, кто бы он ни был на самом деле, появился в его жизни не случайно. Он знал, что в жизни вообще случайностей не бывает. И потому решил самостоятельно разобраться во всем. Интуиция или черт знает что еще подсказывали юноше, что этот самый Пегин еще неоднократно попытается встретиться с ним.

«Тогда я узнаю, что это за птица и какого она полета», – подумал Борис. Матери он поклялся ничего не говорить. Для нее это могло стать сильным потрясением…

«…Городская тюрьма, находившаяся на окраине, была построена в последние годы правления Сталина. Она представляла собой гигантское сооружение из красного кирпича, занимавшее целый квартал. В правление Андропова тюрьма была модернизирована. Были убраны заборы и будки с караульными по периметру, чтобы не портить внешний вид города.

В караульных на стенах просто отпала нужда. Решетчатые окна, которые были прорублены со стороны улицы на уровне третьего этажа, служили надежной преградой для любого, кто осмелился бы бежать – по тройному ряду металлических решеток был пропущен сильнейший разряд электротока. Замкнутое по периметру здание тюрьмы образовывало внутри маленький дворик, который использовался для прогулок заключенных…

Я провел в тюремной камере без сна целую ночь. Следовало быть настороже. Мой арест мог быть уловкой бандитов. Я не сомкнул глаз, потому что опасался покушения. В камеру в любой момент могли войти двое милиционеров или уголовников – один сел бы мне на ноги, а второй начал бы душить…

Такие сюрпризы были не по мне. Лучше уж провести одну ночь без сна, но остаться живым, чем спать потом вечным сном! У меня бывали случаи, когда я не спал по трое суток подряд и еще при этом соображал, мог принимать решения…

Восход солнца я встретил, сидя на тюремном табурете, опершись локтями о колени и поддерживая голову руками. Хуже всего было то, что я чувствовал себя словно в подвешенном состоянии. Я никак не мог определить – провалился я или нет? Если это провал, то где именно я допустил ошибку? А если это не провал, то почему милиция «загребла» меня так поразительно быстро?

Спустя шесть часов во внутренний дворик тюрьмы вывели на прогулку заключенных. Я подошел к окну и посмотрел вниз. Зрелище, конечно, не особенно приятное – под присмотром охранников заключенные, облаченные в застиранные арестантские робы, без дела слонялись по замкнутому пространству, курили и тихо переругивались между собой.

Я хотел уже было отойти от решетки, но внезапно мое внимание привлек арестант, который, поминутно озираясь, доставал из металлического бачка для пищевых отбросов продолговатые свертки. Свертки напоминали мне внешние части от разобранной винтовки.

Эта картина пробудила во мне сильные подозрения. В Таджикистане подобным образом моджахеды транспортировали оружие. Я подумал о том, что неплохо было бы поделиться своими подозрениями с тюремной охраной. Но как сделать это, не «засветившись»? Ведь тюремный «телеграф» – один из самых универсальных в мире. И если в «Азии» станет известно, что я заложил кого-то из зеков, меня моментально «расколют»…

В этот момент с лязгом открылась дверь камеры, взвизгнули несмазанные дверные петли – на пороге появился милиционер внутренней охраны – с массивной челюстью и серыми глазами, буравящими, казалось, любой предмет насквозь.

– На допрос, – коротко оповестил он. – Руки за спину. Когда будешь идти по дворику, не оглядывайся и не озирайся.

– Я заявляю протест в связи с моим незаконным задержанием, – начал я агрессивно «наезжать» на него.

– Следователю заявишь! – оборвал меня конвоир. – Давай топай, телятина…

Милиционер повел меня через тюремный дворик в служебное помещение, которое было расположено в другом конце здания. Когда я проходил по двору, многие заключенные внимательно следили за мной. Я не сомневался, что уже сегодня к вечеру либо завтра к утру «азиаты» будут знать о моем задержании.

Проходя мимо мусорного бачка, где только что какой-то странный человек, озираясь, доставал подозрительные свертки, я выразительно чертыхнулся:

– Черт, шнурок на ботинке развязался! – и быстро нагнулся, чтобы его завязать.

– Не нагибайся, мать твою! – тут же прикрикнул охранник. – Запрещено!

В те доли секунды, пока он орал на меня, я успел поднять с земли клочок газеты. Он был густо выпачкан чем-то очень густым, со специфическим запахом, вроде оружейного масла. Итак, теперь можно было не сомневаться, что местные зеки разжились собственным оружием. Значит, в ближайшее время надо ждать большой шухер или беспредел. Интересно, какую взятку получил один из тюремных чиновников за то, что согласился посмотреть сквозь пальцы на нарушение правил при транспортировке пищевых отходов?

Спустя несколько минут меня ввели в небольшой, насквозь прокуренный кабинет с затекшими обоями. За столом посреди кабинета сидел мой вчерашний знакомый – следователь Семен Кодаков. Перед ним лежала раскрытая папка, бумаги которой он внимательно изучал.

– Садитесь, Пегин, – разрешил он, не поднимая головы.

Окинув взглядом комнату, я сразу понял, что следователь выбрал плохое место для разговора. Напротив окна кабинета, на уровне четвертого этажа виднелось зарешеченное окно – это была тюремная камера.

– Могу я знать причину, по которой здесь нахожусь? – спросил я, опускаясь на стул.

Стул, на котором я сидел, не был привинчен гайками к металлическому полу. Значит, если мои ответы не удовлетворят Кодакова, он может начать бить меня этим стулом…

– Да, это ваше право, – поднял, наконец, голову следователь и пристально посмотрел на меня.

– Так удовлетворите же мое право, – вырвалось у меня.

– Вы знакомы с сотрудником правоохранительных органов Василием Моховым? – начал допрос Кодаков.

– Первый раз в жизни слышу.

– Ну, а как вы тогда можете объяснить тот факт, что в его блокноте записано: «Владимир Пегин, гостиница, 12 номер».

– Я в ментовские блокноты не заглядываю, – начал я осторожно «прощупывать» следователя. – Может, этого самого Мохова я и встречал когда-нибудь, да только он мне не представился как легавый. Если вы мне устроите с ним очную ставку, я, возможно, и опознаю его в лицо. Очная ставка – это лучше, нежели чтение чужой записной книжки или блокнота…

– К сожалению, очная ставка пока исключается. Василий Мохов находится в больнице. Его ранили в перестрелке.

«Плохо дело, – лихорадочно соображал я. – Вася был для меня единственным связующим звеном с органами. Сколько он еще проваляется на больничной койке? Как серьезно ранен? Видимо, пока мне придется действовать автономно. Но, по крайней мере, теперь я знаю точно, что Мохов не предатель. В своего человека бандиты не стали бы стрелять…»

– Так чего же вы хотите от меня, гражданин следователь? – прикинулся я наивным простачком.

– Чтобы вы доказали свою непричастность к покушению на Василия Мохова.

– А позвольте узнать, когда в него стреляли?

– Вчера утром.

– Вчера утром я был в гостинице.

– И что же вы делали в гостинице?

– Спал. Я обычно первую половину ночи страдаю от бессонницы, зато вторую половину ночи и все утро сплю, как убитый. Наверняка, дежурная по этажу и швейцар у дверей подтвердят, что я в это время никуда не выходил.

В кабинете воцарилась напряженная тишина. Следователь крутил в руках дешевую шариковую ручку, постукивая по гладкой поверхности стола то стержнем, то колпачком, и угрюмо смотрел на меня. Это молчание свидетельствовало о том, что он мне не верит и ждет от меня дополнительных пояснений.

Но я хорошо знал привычку следователей – «давить на характер», пока у подозреваемого не сдадут окончательно нервы и он не начнет «раскалываться». И потому не нарушал молчания, тупо глядя в переносицу Кодакова. Наконец, тот устал молчать и сказал:

– Два часа тому назад я навестил Василия Мохова в больнице. Он чувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы принять меня. Я рассказал ему о том, что задержал вас, потому что меня насторожила запись в его записной книжке. И тогда он без каких-либо объяснений приказал мне освободить вас. Как вы объясните этот факт?

«Ну, порадовал ты меня, приятель! – возликовал я. – Значит, дела обстоят не так уж плохо. Видимо, Вася Мохов быстро оклемается, и мы с ним еще наделаем делов!»

– Этот факт вам должен объяснять ваш начальник, – независимо пожал я плечами. – Но я, кажется, догадываюсь, почему ваш шеф меня пометил…

– Почему же?

– Некоторое время я был связан с криминальным бизнесом в Москве, – начал я «гнать волну», – и ваш начальник, видимо, подумал, что я смогу быть полезен ему. Но он ошибается. Ко мне и раньше обращались из милиции с предложениями поставлять кое-какую информацию о своих прежних знакомствах. Но я отказал тогда и намерен отказать и теперь, вашему шефу. Я завязал с этим делом. Я хочу жить честно. Я не намерен вновь проникать в преступную среду, чтобы помогать вам. Справляйтесь со своими обязанностями сами, без моей помощи. Так и передайте это своему Мохову, когда он выздоровеет.

Вновь в комнате повисла тягостная пауза. Через минуту тишину нарушил Кодаков:

– То, что вы мне сказали, звучит неубедительно… В этот момент, скосив глаза направо, в сторону раскрытого окна, я увидел ствол винтовки, высунутый из тюремной камеры и направленный прямо на следователя. Так вот в чем дело! Значит, оружие доставили в тюрьму в расчете не на арестантский «шухер», а для ликвидации конкретного мента! Сообразив это, я крикнул:

– Мне не нравится здешний режим!

– Что? – оторопело воззрился на меня следователь. Но времени на объяснения уже не было. Вскочив со своего места, я бросился на Кодакова и повалил его на пол, прикрывая своим телом. Это было сделано вовремя. Буквально через секунду в письменный стол, где только что сидел следователь, впилась пуля. От стола откололась щепка.

Следующая пуля прошла буквально в нескольких сантиметрах от моей головы. Ударившись о металлическую ручку стула, она отлетела рикошетом и попала в потолок, отколов большой кусок штукатурки, который с неприятным хрустом упал на пол. Спустя несколько секунд послышались две автоматные очереди.

Кодаков спихнул меня с себя, вскочил на ноги и опрометью выскочил из кабинета.

– Оставайся здесь! – крикнул он с порога. – Я узнаю, что там произошло!

«Мог бы и не спешить, – подумал я, поднимаясь и усаживаясь в кресло, с которого минуту назад прыгнул тигром. – Ясно ведь, что обитатель той камеры, из которой сейчас велся прицельный огонь, уже покойник. Можно сказать, классическое покушение! Чисто сработано – и объект чуть не прикончили, и от исполнителя сразу освободились. Только мое присутствие никак не вписывалось в этот варварский план».

Спустя несколько минут вернулся Кодаков. Он сел за стол и грязно выругался.

– Придурки! Охранники сразу же изрешетили зека из автоматов, едва только увидели у него в руках винтовку! Еще на инструкцию ссылаются, дебилы! Он был мне нужен живым! А что я возьму с трупа!

«Он бы тебе все равно ничего не сказал, – подумал я. – Вероятно, это был агент-смертник, которому безразлично, из чьих рук принять смерть».

Немного помолчав и захлопнув папку с бумагами, Кодаков внятно проговорил:

– Спасибо тебе!

– Не за что, – так же внятно ответил я. – Есть только одна просьба.

– Валяй, – разрешил он. – Я теперь твой должник.

– О том, что это я тебя закрыл от выстрела – никому не слова. Ни единой живой душе. Даже Мохов не должен этого знать.

– Почему? – удивился Кодаков.

– Тайна, которую знают больше двух человек, рано или поздно перестает быть тайной. Я отнюдь не тщеславен.

– Кажется, я понимаю причину твоей щепетильности, – улыбнулся следователь. – Ты боишься, что твои прежние дружки, узнав, что ты закрыл от пули мента, открутят тебе за это голову.

– Открутят голову – это еще полбеды. Беда, если мне придется умолять моих прежних дружков об этом одолжении.

– Да, связаться с мафией легко. Выйти из этой организации почти невозможно, – согласился Кодаков, подписывая пропуск для меня на свободный выход из тюрьмы.

– Мне это удалось, но лишь ценой колоссальных уступок, – солгал я.

– Я буду рад оказать тебе эту маленькую услугу, – следователь протянул мне пропуск. – Всего наилучшего.

– Спасибо.

Я взял пропуск и направился к дверям. При этом чувствовал спиной пристальный взгляд Кодакова. Очевидно, он мне не поверил, но мой поступок его сильно обескуражил. Я же испытывал большую радость. Радость от того, что имею в своем распоряжении двух честных милиционеров – Мохова и Кодакова. Эти ребята явно не промах. Их так просто не запугать. Опыта в подобных делах у них, правда, маловато. Но это, как говорится, дело наживное. Я и они – уже немало для того, чтобы свалить даже такого монстра, каким является группировка «Азия»…»

После ухода Владимира Пегина Кодаков подошел к окну кабинета и рассеянно посмотрел в тюремный дворик. Его не покидала мысль о том, что этот Пегин вовсе не тот, за кого себя выдает. Но, с другой стороны, Пегин гораздо лучше, чем он, Кодаков, думал о нем вначале!

«Несомненно, между ним и Моховым существует какая-то связь, – думал Семен. – И связь эта основывается отнюдь не на прежних знакомствах Пегина с уголовным миром Москвы. Нет, тут дело гораздо серьезнее! Скорей бы Василий вышел из больницы! Может, он внесет ясность…»

Сегодня утром, когда Кодаков навестил Мохова в больнице, тот был полон решимости сразу же отправиться на работу в прокуратуру. Однако он был еще настолько слаб после большой потери крови, что вскоре потерял сознание. Врачи заверили Семена, что его начальник сможет приступить к выполнению своих обязанностей недели через две-три. Но Кодаков не сомневался – едва только Мохов почувствует себя лучше, как сразу же удерет из больницы.

Пока же Кодаков приставил к Мохову милицейскую охрану. Те, кто покушался на Василия, могли повторить свою попытку!

Кодаков скользнул взглядом по разбитому окну, по отломавшейся от стола щепке, по упавшему на пол куску штукатурки. Вот и за ним теперь охотятся! Совсем, как пять лет назад за сотрудниками Четырнадцатого Отдела. Значит, он, Семен Кодаков, уже представляет прямую и явную угрозу для организованной преступности!

Что ж, кто-то ведь должен вставать под пули, чтобы простые люди могли спокойно спать по ночам, отдыхать, заниматься любовью… Пускай уголовники не считают, что находятся в полной безопасности! Смерть сотрудников Четырнадцатого Отдела не была напрасной – их дело продолжили они с Моховом. А если смерть настигнет и его, Семена, то рано или поздно, он уверен в этом, найдется и у него достойный преемник. Этот мир давно б уже рухнул, если бы в правоохранительных органах не оставались честные люди…

Размышления Семена Кодакова были прерваны неожиданным скрипом дверных петель. В кабинет вошел Валентин Бутаков – невысокий пожилой мужчина с морщинистым, похожим на печеное яблоко лицом и благородной проседью в жидкой бородке. Бутаков занимал крупный пост в прокуратуре, однако не являлся прямым начальником Кодакова. Кодаков подчинялся напрямую лишь Мохову, который в последнее время сумел добиться для себя больших полномочий и право быть неподконтрольным руководству прокуратуры. Таким образом, у Бутакова осталось лишь право совещательного голоса, чем тот был крайне недоволен.

– Мне совсем недавно доложили о покушении на вас, – начал прямо с порога Бутаков, – и я сразу поспешил на место происшествия. Рад, что все обошлось благополучно.

– Необходимо провести расследование, чтобы выяснить, каким образом оружие попало в руки заключенного, осужденного за преднамеренное убийство, – возмущенно сказал Кодаков. – Дожили! Внутри тюрьмы зеки охотятся на следователей, как на куропаток!

– Не стоит бесноваться, – попытался урезонить Бутаков распалившегося следователя. – Не сомневайтесь, я все расследую тщательнейшим образом. Это в моей компетенции. А в вашей – бороться с организованной преступностью.

– Вы правы, – буркнул Семен.

Он взял под мышку папку с бумагами и собрался уходить, но Бутаков задержал его:

– У меня к вам дело.

Кодаков нетерпеливо глянул на часы.

– Слушаю вас, – официально сказал он.

Бутаков молча пошел вдоль стены кабинета, формулируя «сначала про себя» то, что хотел сказать. В эту минуту он напоминал Семену акулу, которая кружится вокруг добычи прежде, чем ринуться на нее.

– Так как ваш шеф Мохов временно оказался не у дел, – начал Бутаков, – то вы некоторым образом остались без начальства. Это не дело. Человек вашего склада характера, лишенный надлежащего контроля, может натворить много непоправимых ошибок. Поэтому, мне кажется, что на время болезни Василия Ивановича Мохова вам следует отчитываться о проделанной работе лично передо мной. В конце концов, не забывайте, что я старше вас по званию. И опыта в таких делах у меня побольше. Многие сотрудники бывшего Четырнадцатого Отдела были моими хорошими друзьями. Так что я плохого не посоветую.

«Уж больно мягко он стелет», – думал Кодаков.

Бутаков принадлежал к той породе людей, которые лебезят перед вышестоящими и топчут нижестоящих. Умение льстить начальству помогло Бутакову сделать головокружительную карьеру, отправной точкой которой послужили события пятилетней давности, когда он был придан в помощь Четырнадцатому Отделу.

Тем более, подозрительно было, что сейчас он разливался соловьем перед следователем, который был ниже его чином. Это сладкоречие очень не нравилось Кодакову.

«Уж лучше бы он вел себя, как обычно! – думал Семен. – Неприятное все-таки зрелище – змея, прячущая до времени жало. Да что б я подчинялся этой птице-Баюну со змеиным жалом?..»

Кодаков заставил себя улыбнуться как можно более дружественно, прежде, чем сказал:

– Благодарю за доверие. Для меня была бы большая честь служить под вашим руководством…

– Ну, так в чем же дело? – хищно оскалился Бутаков.

– В том, что я не могу подчиняться двум начальникам одновременно, – съязвил Семен.

Брови Бутакова удивленно поползли вверх:

– То есть как? Ведь Мохов в больнице…

– Но чувствует себя сравнительно хорошо, – перебил следователь. – Сегодня утром я отчитывался перед ним. Дела Василия Ивановича идут на поправку.

– Но мне докладывали, что вся машина была забрызгана его кровью, – пробормотал Бутаков.

– Ему сделали переливание крови, – улыбнулся Семен. – Василий – настоящий северянин. Его организм способен выдержать и не такие потрясения.

– Вот уж, действительно, живуч, как кот, – проворчал Бутаков.

– Смелого, как говорится, пуля не берет, – сказал Семен.

– Ну, не очень-то ободряйтесь. Все зависит от того, сколько этих пуль выпустят в смелого человека, – заметил Бутаков.

Он перестал кружить вокруг Семена, подошел к столу и потрогал пальцем то место, откуда откололась щепка.

– Надеюсь, по факту покушения на Василия Мохова возбуждено уголовное дело? – вновь официальным тоном обратился Семен к Бутакову.

– Разумеется, – резко ответил тот. – Но очень трудно вести расследование. Нет абсолютно никаких улик, если не считать двух поврежденных «иномарок» без номерных знаков. Да и вы с вашим Моховым усугубляете положение…

– Чем же это?

– Своей чрезвычайной скрытностью! – все больше входил в раж Бутаков. Теперь, когда у него не получилось задуманное, он уже не считал нужным притворяться и постепенно становился самим собой – беспринципным самодуром-начальником. – Вы не считаете нужным информировать меня о своих планах.

– Это делается с одной только целью: избежать утечки информации…

– Но я мог бы вам помочь! За вами уже охотятся, как за зайцами. Жизнь висит на волоске! А я мог бы организовать вам надежное прикрытие, если вы только ставили меня в известность…

– Я сомневаюсь в эффективности вашего прикрытия, – горько усмехнулся Семен. – Если уж даже в тюрьме следователь прокуратуры не может чувствовать себя в безопасности…

– Именно потому вы и не можете чувствовать себя в безопасности, что не доверяете мне, – убежденно сказал Бутаков. – Должен вам заметить, что до тех пор, пока я отвечал за безопасность сотрудников Четырнадцатого Отдела, ни один из них не пострадал. И лишь только, когда меня перевели на другую должность, начался их отстрел…

– История гибели Четырнадцатого Отдела до сих пор остается темным делом, – медленно проговорил Семен. – Но я не сомневаюсь, что виновные рано или поздно будут наказаны.

– Разумеется…

– Что же касается нас с Моховым, то мы не просим помощи, – твердо заявил Семен. – Мы просим только, чтобы нам не мешали.

– Но сами-то вы очень мешаете, – сказал Бутаков.

– Что вы имеете в виду?

– Этот Владимир Пегин, – пояснил Бутаков. – Я собирался задержать его, чтобы допросить на предмет его прежних связей с московскими криминальными группировками. А вы опередили меня и даже не соблаговолили поставить в известность о своем намерении. Именно такие действия и создают путаницу в деятельности прокуратуры. Получается, что я вынужден выступать в качестве вашего дублера. Из-за такого бардака мы никогда не сумеем справиться с бандитами.

– Я как раз допрашивал Пегина относительно его старых знакомств, – улыбнулся следователь.

– И что же вам удалось из него вытянуть? – живо заинтересовался Бутаков. – Полагаю, мое любопытство оправданно.

– Разумеется, – кивнул Семен. – Это такой скользкий тип, что мне из него ничего не удалось вытянуть. Одно ясно – совершенно темная личность. И я не верю в то, что он порвал со своими прежними дружками. Он такой же честный гражданин, как я папа римский.

– Почему же вы его отпустили? – спросил Бутаков.

– Ему совершенно нечего инкриминировать. Относительно этого Пегина есть только подозрения, но нет доказательств. Нет такого «крючка», на который можно «подцепить» эту рыбку. Я как раз хотел ходатайствовать перед вами об установлении за Пегиным внешнего наблюдения.

– Я и сам собирался это сделать, – улыбнулся Бутаков. – Тем более, что по инструкции я обязан оказывать вам всемерное содействие.

О том, что Владимир спас ему жизнь, Кодаков умолчал, верный данному слову.

«…Я сидел в гостиничном номере и в очередной раз перечитывал мемуары Марины Влади „Владимир, или Прерванный полет“, когда в дверь вежливо постучали. По дыханию и шарканью ног, доносившихся из-за дверей, я определил, что ко мне в гости заявились два человека.

Стук повторился. Милиционеры так вежливо не стучат. Мохов тоже не мог ко мне пожаловать, чтобы не «засвечивать». Значит, это могли быть только «азиаты»! Я швырнул тонкую книжку на кровать, отогнул угол ковра, поднял с пола пистолет и положил себе в карман.

– Войдите! – выкрикнул я.

На пороге показались Клин и один из охранников. Моя правая рука оставалась в кармане. Большим пальцем руки я снял пистолет с предохранителя. Ничего, что у меня пистолет в кармане! В Таджикистане я хорошо овладел умением открывать огонь на поражение, не вынимая рук из карманов.

Высокий охранник с квадратной челюстью мясника стал у дверей, а Клин начальственным тоном произнес:

– Мы навещали тебя сегодня утром. Но тебя не было…

– Я провел чудесную ночь и изумительное утро в городской тюрьме, – опережая его вопрос, сказал я. – Меня там, правда, не кормили, но зато дали возможность выспаться.

– Ты у нас, оказывается, соня… – неопределенно ухмыльнулся Клин.

– Я дорожу спокойным сном, потому что мне редко выпадает такая возможность. Все время приходится быть начеку. Кроме того, я был свидетелем любопытного зрелища – в следователя Кодакова, который меня допрашивал, на моих глазах стрелял зек из соседней камеры. К сожалению, промахнулся.

– И что ты думаешь по поводу этого покушения? – рассеянно глядя в окно, спросил Клин.

– Одно из двух – либо этот Кодаков сильно насолил твоим хозяевам, либо твои хозяева решили продемонстрировать передо мной свою силу…

– Мои хозяева здесь не при чем! – резко оборвал меня Клин. – На Мохова и на Кодакова охотится группа «Север». Нам эти менты не могут причинить никакого беспокойства – ручки у них коротки. Меня интересует, о чем вы беседовали с Кодаковым до того, как в него начали разряжать винтовку?

Это был самый настоящий допрос – вроде того, какой пришлось выдержать утром в тюрьме. Только сейчас в случае неправильного ответа эти типы, не колеблясь, разрядили б в меня пистолеты.

– Не сказал бы, чтобы это была беседа, – скромно заметил я. – Этот мент проверял меня на вшивость и даже пробовал брать на дым, запугать. Он все вынюхивал о моих московских знакомствах. Видимо, надеялся сделать из меня «шестерку». Но я посоветовал ему поцеловать меня в зад.

– Ладно, – жестко улыбнувшись, сказал Клин. – Твое желание относительно работы у Дракова не переменилось?

– Я ни на кого не работаю, – заявил я. – Я только оказываю кое-какие услуги людям, нуждающимся в моей помощи. Однако сейчас я на мели и был бы не прочь подзаработать.

– Ты куришь? – последовал быстрый вопрос.

– Нет, – последовал такой же быстрый ответ.

– Пьешь?

– Смотря что, когда и с кем.

Клин вынул из внутреннего кармана несколько пачек крупных купюр в банковской упаковке и бросил их мне – я тотчас поймал их в воздухе.

– Реакция тебя, вижу, не подводит, – хмыкнул Клин.

– У меня после армии остались эти навыки, – сказал я чистую правду. – Я служил в частях особого назначения. Тяжеловато там было, но зато та выучка мне потом не раз жизнь спасала.

– Эти деньги – задаток, – хмуро сказал Клин. – Купишь себе подержанную машину. Не беда, если будет мотор барахлить – в наших автомастерских все исправят. Завтра после обеда приезжай в дом Драковых. Будешь охранять сына хозяина, Сергея. А когда приедет семья Сергея Александровича, то и их тоже. Согласен?

– Почему бы и нет, – пожал я плечами. – Работа не пыльная. Если будете исправно платить, то между нами не возникнет недоразумений.

Подойдя к двери номера, Клин кивнул охраннику с квадратной челюстью:

– Теперь будете работать вместе, Филин.

Я испытующе посмотрел в глаза Филина – они были пусты. Такой родную маму зарежет – глазом не моргнет. Его взгляд мне тоже показался знакомым. Когда же раньше я видел этих типов?

Жизнь приучила меня к пунктуальности. И хотя Клин сказал, чтобы я был в доме Драковых после обеда, назавтра я подъехал на подержанных «Жигулях» к воротам Драковских владений ровно в три часа дня.

На этот раз меня пропустили без проволочек. Уже через десять минут Драков-старший принял меня в своем кабинете. Когда я переступил порог комнаты, Александр Драков поднялся из-за стола, за которым изучал деловые бумаги, и направился ко мне навстречу. Он пожал мне руку – это было хорошим признаком. Значит, пока что я сумел внушить этому матерому волку хоть какое-то доверие!

Драков пристально взглянул мне в глаза. Я не отводил глаз в сторону, старательно придав своему лицу маску почтительного внимания. Согласно уголовному этикету, при подобных аудиенциях первым мог начать разговор только хозяин кабинета. После минутной паузы тот произнес:

– Я помню, что во время нашей последней беседы на мой вопрос о талантах ты ответил, Чума, что умеешь быть верным. Так?..

– Именно так, – кивнул я.

– Ты сказал, что можешь быть верным именно тем людям, которые делают тебе добро…

– Да, – вновь подтвердил я неоспоримую истину.

– Я хочу предложить тебе работу…

– Деньги мне нужны! – в моих глазах мелькнул алчный блеск.

– Вот и прекрасно. Будешь охранять моего сына Сергея, его жену Людмилу и моего внука Колю.

– Слушаюсь, – почтительно склонившись, изрек я.

– Что же касается платы… – на миг Драков задумался, после чего произнес: – Я думаю, ты в обиде не останешься. Будешь иметь куда больше любого государственного чиновника.

– Люблю щедрых людей! Скупость не красит человека…

– Но я, в свою очередь, требую от тебя двух вещей – во-первых, верности и, во-вторых, молчания.

– Кто касается верности, то не в моих правилах кусать руку, которая протягивает мне вкусную кость, – выразился я иносказательно. – Что касается молчания, то раньше мне угрожали смертью за многие мои качества. Но никто и никогда не грозился отрезать у Чумы язык за излишнюю болтливость.

– Я рад, что мы отлично понимаем друг друга, – улыбнулся Александр Драков. – Клин ознакомит тебя с обязанностями. Будешь служить мне под его началом… Вместе с Филином… Третьего охранника, Бульбаша, я на время отправил в Москву. Он должен будет обеспечить безопасный перелет семьи моего сына сюда… Надеюсь, мы останемся друг другом довольны…

– Благодарю за доверие, – чуть склонился я перед Драковым и поцеловал его тщательно ухоженную руку.

Я понимал, что этот «авторитет» никогда не проникнется ко мне полным доверием. Возможно, он временами не доверяет даже самому себе. И дополнительных проверок «на вшивость» мне не избежать. Сейчас я сам себе напоминал рыбака, который закинул удочку в океан. На наживку этого рыбака клюнула такая рыбина, которая способна запросто утянуть его за собой в воду. Что должен в этом случае сделать умный рыбак? Бросить удочку? Ни в коем случае, потому что рыбина сможет слопать и его, когда он решит искупнуться! Умный рыбак должен бегать по берегу, изматывая рыбу до тех пор, пока она вконец не потеряет силы…

Но одна мысль мне все не давала покоя: «Где же я все-таки видел Клина и двух его подручных?»

За две недели я освоился на новом месте. Сперва мне поручалась исключительно черновая работа, вроде сидения в пуленепробиваемой будке у въезда в дом. Спустя неделю я уже начал водить машину, на которой старший Драков совершал деловые поездки в город. Молодой Драков тем временем улаживал свои дела в Москве. Его приезд из столицы вместе с семьей ожидался со дня на день.

И вот однажды была получена телеграмма, в которой сообщалось о том, что Сергей Драков, его жена и сын прилетают завтра, утренним рейсом из Москвы, и просят встретить их в аэропорту.

В тот момент, когда Клин объявил мне, что завтра в четыре часа выезжаем в аэропорт, у меня появилось нехорошее предчувствие. Мне не понравилось, как лихорадочно забегали глаза у Филина, когда он услышал это известие, и как потом он настойчиво отпрашивался в город по каким-то внезапно возникшим срочным делам.

Уже темнело, когда закончив свою службу в доме Дракова, я сел в автомобиль и направился в город. Однако на этот раз я поехал не в гостиницу, которая успела мне порядком поднадоесть, а на берег Туры. Ничто так успокаивающе не действовало на меня, как спокойное течение северных рек…

Была та пора суток, когда ночь сменяла вечер, когда речная вода и земля как бы обменивались воздухом. На минуту мне показалось, что сейчас похолодает. Но я ошибся. Подул слабый береговой ветер, точно легкий вздох, и упал. Я остановил «Жигули» на пустынном песчаном берегу, который резко обрывался и, хлопнув дверцей, вышел. Усевшись на большом прибрежном камне, я рассеянно следил за течением реки.

Было о чем подумать…

Когда встанет на ноги и сможет связаться со мной Вася Мохов?..

То, что в следователя Кодакова стреляли люди из другой криминальной группировки, усложняло игру. Во-первых, мне предстояло разрешить задачу уже с несколькими неизвестными. Во-вторых, такая же участь могла постигнуть и меня. Что в моем положении может быть глупее, чем быть подстреленным снайпером из противоборствующей банды! Стоило ради этого пять лет ускользать от «Азии»!

Что представляет из себя Сергей Драков? Какую роль он будет играть в этой организации? Возглавит респектабельный «Северэкономплюс» или будет вершить «мокрые» дела с головорезами из «Азии»? А может, попытается соединить и то, и другое?

Неожиданно мои мысли вернулись к Борису, моему сыну… Как быть с ним? Открыться? Но сумеет ли он сохранить тайну? И надо ли вообще встречаться с сыном?

Ах, как бы мне хотелось увидеть Надежду! Но «азиаты» могут это заметить, и тогда дело примет плохой оборот…

Надо мной начали летать птицы, описывая круги между рекой и берегом. Вначале я подумал, что это ласточки, но потом обратил внимание, что хвост у них не раздвоен. Вероятно, это были не птицы, а летучие мыши…

Подобно дорогому изумруду, зажглась и затрепетала Полярная звезда. За ней чинно засветились на небе другие, «младшие» разноцветные звезды. Яркая полоса заката на горизонте начала золотиться – восходила луна, которая вскоре засияла полным диском. Ближайшие от луны звезды терялись и бледнели в ее кроваво-рыжем свете. Звезды на горизонте можно было разглядеть лишь с большим трудом, как острия тончайших серебряных гвоздиков, словно вбитых в купол Вселенной.

Вид звездного неба вселял в мою душу глубокую печаль. Где-то раньше я читал о том, что многие из тех звезд, свет которых мы наблюдаем, уже давно не существуют. Но свет, который излучали они до сих пор, спустя миллиарды лет после их исчезновения, пронизывает космическое пространство. И мы, получается, наслаждаемся видом того, чего на самом деле уже не существует. По сути, мы наслаждаемся светом мертвых звезд.

Звездный свет напомнил мне о моих товарищах из Четырнадцатого Отдела. Они все погибли, чтобы не дать обществу захлебнуться в разгуле преступности, но они живы, потому что о них помнят. Помнят честные милиционеры, помню я. Память о ребятах из Четырнадцатого Отдела для меня и есть тот самый свет несуществующих в эти минуты звезд…

Со стороны реки подул прохладный ветерок. Я подумал, что не мешало бы выспаться перед завтрашним сложным днем. Перед тем, как сесть в машину, еще раз бросил взгляд в сторону полной луны. Именно ее кровавый блеск будил во мне дурные предчувствия. Кровь на небе могла вскоре обернуться кровью на земле. В алом цвете луны мне почудилась дурная примета. Но, разумеется, я даже предполагать не мог, насколько тяжелым окажется наступающий день…

…Ровно в половину четвертого утра я подъехал к дому Дракова. Я так торопился, что даже не успел побриться.

Зайдя в небольшое служебное помещение, расположенное в цокольном этаже дома, которое специально предназначалось для телохранителей семьи Драковых, я издали, еще через голубоватую пуленепробиваемую перегородку заметил широкую спину Филина. Тот, держа в левой руке телефонную трубку переносного аппарата, отрывисто отчитывался:

– Совершенно верно… Только что подтвердилось… Самолет из Москвы прилетает в пять утра… Поедут хозяин и двое телохранителей… На двух машинах… Хозяин и сын будут ехать во второй машине… Да, Клин тоже будет… Значит, как договорились вчера…

Филин быстро отключил телефон и испуганно огляделся.

Я сделал вид, что не слышал его разговора, и войдя в комнату, поздоровался:

– Привет от старых штиблет.

– С добрым утром, – натянуто улыбнулся Филин.

– Есть ли какие-нибудь изменения в наших планах на сегодня?

– Никаких. Только что пришло подтверждение – самолет, на котором летит семья молодого Дракова, через час приземлится в аэропорту.

Я отметил, что глаза у Филина были какие-то взволнованные, бегающие. Да и в каждом его жесте сквозила напряженность. Я решил, что следует внимательнее приглядывать за этим типом. Неприятно будет получить от такого пулю в затылок!

Вскоре к нам спустился Клин.

– Хозяин уже проснулся, – сказал он вместо приветствия. – Через полчаса выезжаем, чтобы быть в аэропорту за пять минут до приземления самолета. Я поеду вместе с вами. Ты, Филин, поведешь первую машину. Ты, Чума, вторую. Я отвечаю за личную безопасность хозяина.

– А в какой машине поедете вы с хозяином? – лениво поинтересовался Филин.

– Во второй, – быстро ответил Клин. – На обратном пути двигаемся в том же порядке. Жена молодого Дракова с сыном поедут в первой машине. Я, молодой и старый хозяева, поедем во второй. Что бы ни случилось в дороге – ни в коем случае не останавливаться. Кто желает, может взять бронежилет…

– Я возьму, – сразу же изъявил желание Филин, а затем, немного смутившись, пояснил: – Мало ли чего в дороге может приключиться…

– А ты? – изучающе посмотрел на меня Клин.

– Не привык я этим дерьмом пользоваться, – как можно более беспечно ответил я. – От пистолетного выстрела эти «броники» еще как-то спасают, но автоматная очередь прошивает их, словно бумагу. Это во-первых. А во-вторых, если по нам пальнут из гранатомета, то уж никакой жилет не поможет. Впору будет примерять «деревянный костюм».

– Гробовая психология, – заметил Филин. – С такой философией недолго и в «ящик» сыграть.

– Жизнь вообще дерьмовая штука, – заметил я. – Самая дешевая вещь на свете. Думаю, в «ящике» хуже не будет, чем здесь…

Клин в ответ на мои рассуждения ничего не сказал, только загадочно хмыкнул…

В то утро погода выдалась замечательная. Несмотря на легкую утреннюю дымку, подернувшую горизонт, солнце начинало припекать уже в такую рань. День обещал быть жарким.

Мы припарковались на автостоянке у аэропорта. Александр Драков и Клин ушли встречать приезжающих, а я и Филин остались сидеть в машинах. Спустя десять минут я заметил, что метрах в пятнадцати от нас остановился красный «Фиат». Однако из машины никто не выходил, а тонированные стекла лишали возможности увидеть, сколько человек находится в салоне.

В этот момент я заметил, что Филин вдруг вытащил из нагрудного кармана пиджака пластмассовую расческу и, глядя в зеркальце заднего вида, с преувеличенным старанием начал расчесывать свои серые волосы. У меня мелькнуло подозрение, что он подает условный знак. И действительно как только Филин спрятал в нагрудный карман расческу, красный «Фиат» сорвался с места и помчался по направлению к городу. На секунду я пожалел о том, что не захватил в дорогу бронежилет. Иногда такая вещица может оказаться полезной!

Спустя несколько минут к машинам подошли молодой и старый Драков, жена и сын Сергея, Бульбаш, который обеспечивал им безопасность во время перелета из Москвы, и Клин. Я выскочил из машины и открыл дверцу перед Драковыми. Старший быстро юркнул на заднее сиденье, а младший задержался на мгновение и пристально посмотрел на меня:

– Мы с вами раньше нигде не могли встречаться? Я равнодушно пожал плечами:

– Не знаю. Мир тесен. Вполне возможно. Хотя лично я не припоминаю ваш портрет…

– Садись в машину, потом разберемся! – крикнул отец сыну из салона.

Тот пожал плечами и сел рядом с отцом. Я мягко захлопнул за ним дверцу и поспешил на место водителя. Клин уселся рядом со мной. Сын и жена Дракова-младшего тоже быстро устроились на заднем сиденье первой машины, а Бульбаш сел рядом с Филином.

Кличка Бульбаша объяснялась тем, что он был родом из Белоруссии. Он родился и впервые загремел в тюрьму в Могилевской области, примерно в тех самых местах, откуда был родом нынешний президент Республики Беларусь Александр Лукашенко.

Сказав Дракову-младшему, что я не припоминаю нашего знакомства, я, разумеется, солгал. Где-то я его точно раньше встречал, но это было очень давно. Кажется, та встреча была каким-то образом связана с тремя урками – Клином, Филином и Бульбашом. Цвет волос жены Сергея Дракова мне тоже показался знакомым. Вероятно, она тоже там мелькала. Ах, как бы мне это все поскорее вспомнить! Попытка припомнить давно позабытое уже начала вызывать у меня головную боль…

Мы неслись по пустынному утреннему шоссе со скоростью сто километров в час. Неожиданно на встречной полосе показались коричневая «Волга» и красный «Фиат». Я буквально кожей ощутил, что от этих двух машин исходит смертельная опасность. Так оно и оказалось…

Неожиданно «Волга» и «Фиат» выехали на встречную полосу. До того, как они повернули поперек проезжей полосы, первая машина, в которой ехали Филин, Бульбаш и семья молодого Дракова, успели проскочить между ними. Наша же машина оказалась отрезанной от первой.

Окна боковых дверей машин, преграждавших нам путь, быстро опустились, и я увидел, как оттуда высунулись дула автоматов.

– Пригнитесь! – заорал я.

В ту же секунду по нашей машине был открыт шквальный огонь. Я максимально выжал педаль газа и направил машину в узкий промежуток между «Волгой» и «Фиатом». Удар, нанесенный нашей машиной капоту «Волги» и кузову «Фиата», оказался таким сильным, что обе машины повернулись на девяносто градусов.

Мы успели оторваться от «Волги» и «Фиата» на каких-то сто метров. Но наемные убийцы быстро оправились от неожиданного маневра и бросились за нами в погоню. Несколько минут расстояние между нашей машиной и машинами преследователей не уменьшалось и не увеличивалось. Но затем «Фиат» начал догонять нас. Когда расстояние между нами сократилось до каких-то пятнадцати метров, из «Фиата» по нашей машине открыли огонь.

Старший Драков вскрикнул – выпущенная пуля попала ему в плечо. Он упал, заливая кровью сиденье. От следующей автоматной очереди разлетелось вдребезги заднее стекло. Молодой Драков еще ниже опустил голову, прикрывая ее руками.

Я понял расчет преследователей – они хотели выехать на параллельную полосу, что дало бы им возможность спокойно расстрелять нас в упор. «Фиат» слева и «Волга» справа поочередно пытались взять нас в «клещи». Опустив боковое стекло, Клин высунулся в проем и открыл ураганный огонь из автомата «Узи».

Преследователи отстали на некоторое время, но затем вновь начали наращивать скорость. Резкими поворотами руля то вправо, то влево я пытался помешать им выйти на параллельные полосы. Автоматные очереди, которые выпускали по нам, гремели, не смолкая. Я буквально ощущал, как надо мной свистят пули. Пули прошивали багажник. Автоматная очередь раскрошила задние фонари.

Наши шансы остаться в живых были минимальными. И тогда я решил рискнуть.

– Держитесь покрепче! – заорал я. – Сейчас нас малость тряханет!

И я сделал то, чего преследователи не могли ожидать – нажал на тормоз.

– Сумасшедший! – испуганно закричал Клин. – Предатель!

Его глаза побелели от бешенства. Ствол его автомата уперся мне в бок. У меня не было времени объяснять свой замысел. Я мечтал только об одном – чтобы у этого дегенерата хватило терпения не нажимать на спусковой крючок в ближайшие десять секунд!

После того, как я нажал на тормоз, наша машина и красный «Фиат» выровнялись и целую секунду двигались параллельно. Преследователи явно опешили. И тогда я бросил машину резко влево. Удар получился такой силы, что на мгновение показалось, будто нас сомнет в лепешку. У Клина выпал из рук автомат, а молодой Драков закричал от страха. От такого удара красный «Фиат» вылетел с проезжей полосы и скатился под откос.

– Ничего себе, – изумленно пробормотал Клин.

В ту же секунду салон прошила новая автоматная очередь. Пуля расколола зеркальце заднего вида над моей головой. Клин втянул голову в плечи и начал нашаривать уроненный автомат под ногами.

Слева параллельно нам двигалась «Волга», откуда велся прицельный огонь. И тогда я повторил свой таран. Слегка нажав на газ, я резким поворотом руля бросил машину резко влево. От таких маневров нашу машину повело юзом. Наш кузов ударил в нос «Волги». Машина преследователей совершила резкий поворот вокруг своей оси – видимо, водитель не сумел справиться с управлением. Затем «Волга» опрокинулась на бок да так и осталась поперек шоссе.

– Можно расслабиться, – победоносно объявил я. – На этот раз пронесло.

Клин взял в руки автомат и передернул затвор. Драков-младший тяжело вздохнул, а старший застонал.

– Все в порядке, папа, – склонился над отцом Сергей. – Чума нас спас. Можно считать, что сегодня мы во второй раз родились.

– Нет, Сережа, мне, кажется, кранты, – одними губами проговорил Драков-старший. – Вот и кончилась жизнь…

– Не говори так! – закричал сын.

– Береги себя, – прошептал отец. – Отомсти за меня…

На губах старого хозяина выступила кровавая пена, глаза закатывались…

– Не умирай, пожалуйста! – тормошил отца за плечи сын. – Мы уничтожим всех наших врагов! Мы станем самой могущественной семьей… Только не умирай!

Старый Драков уже ничего не отвечал. Его смертный час пробил. Я гнал машину со всей скоростью, на которую она была способна, но, когда мы подъехали к воротам дома, Драков-старший уже был мертв. И едва Сергей Драков это понял, он закричал так ужасно, что у меня заложило уши.

Мне захотелось сказать: «Король умер. Да здравствует король!» Но это было бы слишком неуместно. Я понял, что место старого хищника занял молодой – не менее жестокий и коварный. Итак, мне предстояло теперь вступить в борьбу с новым противником. Выбора у меня не было. Только победить или умереть!»

КАССЕТА ТРЕТЬЯ

«…Мог ли я еще совсем недавно предполагать, что буду рисковать жизнью, подставлять себя под пули ради безопасности тех подонков, которые лишили меня всего – работы, семьи, товарищей! Но теперь все обстояло именно так, и я пока не представлял, как сумею выбраться из этого порочного круга.

После прибытия во владения Дракова нашу машину встретили другие охранники и обеспокоенные домочадцы. Когда я и Клин вытащили с заднего сидения мертвого Александра Дракова, его жена, мать Сергея, потеряла сознание. Молодой хозяин сразу же увел жену и сына в дом. Мертвым телом прежнего хозяина занялась прислуга, а я, Клин, Бульбаш и Филин спустились в помещение для охраны.

Клин сразу же открыл холодильник, достал оттуда бутылку водки и налил по пятьдесят граммов в четыре маленьких стаканчика.

– Выпьем, – предложил он в приказном тоне. – Надо успокоить нервы.

Мы выпили.

– Я, значит, когда начался шухер, сразу нажал на газ, – начал торопливо отчитываться Филин. – Ты ведь сам велел, Клин, не останавливаться, что бы ни случилось. Так мы и домчались. Собрались, как только жену и сына Сергея высадили, к вам на помощь возвращаться, да тут вы и сами пожаловали.

– Ты поступил правильно, – поднял Клин свой тяжелый взгляд.

– Женка молодого хозяина, как пальба началась, забилась в истерике, – добавил Бульбаш. – Сынишка тоже заревел. Только вот недавно успокоились…

– Ясно, – оборвал его Клин. – Имейте в виду, голуби, скоро сюда легавые пожалуют. Будут задавать вам всякие вопросы по поводу покушения. Так вот, чтобы все, как один отвечали: кто стрелял – не видели, почему – понятия не имеете, и вообще, ничего не знаете. Задача понятна?

– Это нетрудно, – заметил я.

– На сегодня для вас троих больше работы не будет, – сказал Клин. – Можете отправляться по домам и отдыхать. Но чтобы завтра в семь утра все были на месте!

– Понятное дело, – заметил Бульбаш, направляясь к дверям.

– Разумеется, ваше усердие будет щедро вознаграждено, – напутствовал нас Клин перед расставанием, а затем добавил с невнятной угрозой: – Каждый получит по заслугам…

Оттого, каким тоном Клин это произнес, у меня мурашки пробежали по коже…»

После ухода охранников Клин поднялся в кабинет Дракова. Новый хозяин, Сергей, мерял его шагами, нетерпеливо расхаживая из угла в угол. После того, как Клин плотно прикрыл за собой дверь, Драков твердо сказал:

– Я хочу, чтобы ты узнал: кто нас заложил?

И для Сергея, и для Клина было ясно, что бандиты действовали не одни – у них явно был сообщник. Иначе как наемные убийцы могли узнать, что семейство Драковых будет ехать по шоссе именно в пять часов утра? Итоги «встречи» были трагичны – погиб Александр Драков, жена и сын Сергея находились в состоянии глубочайшего шока. Кроме того, было очевидно, что вскоре последуют новые покушения. Сергею Дракову пришлось возглавить «Азию» именно в момент разгара криминальной войны…

Подняв тяжелый взгляд красных от слез глаз на Клина, молодой хозяин повторил:

– Я хочу знать: кто предатель…

Подойдя к раскрытому окну кабинета, Клин произнес:

– Скорее всего, кто-нибудь из телохранителей…

С первого этажа донеслись звуки истошного плача вдовы Дракова. Клин закрыл окно.

– Почему ты так решил? – допытывался Сергей, глядя исподлобья на доверенное лицо своего отца.

– Прислуга не была извещена о времени вашего прибытия, – ответил Клин. – Об этом сообщили только моим телохранителям, которые должны были обеспечить вашу безопасность. Бульбаш сразу отпадает – он все время был с вами в Москве и не мог знать о том, какой эскорт сопровождения прибудет в аэропорт…

– Может быть, этот новенький, Чума? – высказал предположение Драков.

Клин покачал головой.

– Если б не он, мы бы все уже были покойники. Я полностью не доверяю ему, но чутье мне подсказывает, что он здесь ни при чем. Стукач не стал бы подставлять себя под пули. Это глупо. А Чума каждую секунду рисковал сыграть с нами в ящик. Поэтому, думаю, можно снять подозрение с меня и Чумы…

– Ты, Клин, в любом случае вне подозрения, – предупредительно поднял Драков руку. – Твоя преданность нашей семье не вызывает сомнений.

– Благодарю за доверие, – почтительно склонил тот голову. – Но чем вам не понравился Чума? Ведь вы видели его впервые в жизни…

– В том-то все и дело, что у меня возникло такое чувство, будто мы с этим Чумой уже когда-то встречались, – признался Сергей Драков. – Только я не могу припомнить – когда и где? Кажется, в годы учебы в университете…

– Ну, Москва город большой, там кого угодно можно встретить, – сказал Клин. – Мне тоже поначалу казалось, что я уже встречал этого Чуму. Но не мог припомнить, где. А потом вдруг вспомнил – Чума напоминал мне родного деда.

– Ты прав, – согласился хозяин. – Возможно, никогда раньше я с этим Чумой не встречался, а просто он напоминает мне какого-нибудь старого знакомого… Бывают такие лица у людей… Так кто же остался в нашем списке подозреваемых?

– Филин, – мрачно сказал Клин. – Он единственный, кто знал точно наш маршрут и время движения, и он все рассчитал таким образом, чтобы выйти сухим из воды. Единственное, что не вписалось в планы ваших врагов – это поведение Чумы. Он оказался гораздо опытнее, чем можно было предположить.

– Да, наружность его не назовешь впечатляющей, – кивнул Драков. – Но не хотел бы я иметь этого типа в числе своих врагов.

– Он будет только на нашей стороне, или он умрет, – заверил Клин. – Но чтобы он был целиком наш, следует щедро платить ему. Нет таких людей, которых нельзя было бы купить. Только цена у всех разная…

– Хорошо, – усмехнулся Драков. – А с этим Филином ты разберись персонально. Только чтобы все было тихо. Не хочу давать никаких объяснений в милиции. Это может повредить престижу нашего проекта.

– Будут ли еще приказания? – вытянувшись в струнку, спросил Клин. – Вы намерены вносить какие-нибудь изменения в структуру группы?

– Никаких изменений, – твердо заявил Драков. – Все остается так, как было. Наша главная задача – отстоять проект и разделаться с врагами.

– Я понял, – склонил голову Клин.

– А это правда, что ты хранишь заспиртованными уши обезвреженных стукачей? – спросил вдруг Сергей.

– Правда, – поднял голову Клин. – Иногда любуюсь на них. Меня это очень возбуждает. Может, тоже хотите взглянуть?

– Как-нибудь в другой раз. Сейчас у меня много дел. Ну, ступай, – махнул рукой Драков. – Будешь нужен – позову.

«У этого молодого волка такая же крепкая хватка, как и у его папаши, – подумал Клин, выходя из кабинета хозяина. – Этот спуску никому не даст».

Он жалел, что сгоряча отпустил Филина в город.

Это было сделано с целью не возбуждать подозрений среди прислуги и домочадцев. Ну, ничего, со стукачами расправиться никогда не поздно!

«…Я и Филин вышли вместе из служебного помещения.

– Куда сейчас пойдешь? – спросил я его. Тот пожал плечами.

– Домой…

– Ты женат?..

Филин отрицательно покачал головой.

– Я тоже не женат, – в тот момент, когда я это произносил, у меня выработался уже четкий план дальнейших действий. – Тогда я думаю, что после перенесенных потрясений нам не помешало бы расслабиться…

– Ты имеешь в виду что-нибудь конкретное? – поинтересовался охранник.

Коротко кивнув, я подошел к своему автомобилю и принялся открывать дверцу.

– Да, конечно… Может, подкинуть тебя в город? По всему было заметно, что Филин колеблется – ему действительно хотелось провести вечер приятно, но в то же время не хотелось делать это в моем присутствии.

«Он клюнет на мою приманку, обязательно клюнет, – мелькнуло у меня в голове. – Он считает себя без пяти минут суперменом. Идиот! Я ему просто неприятен, но отнюдь не внушаю опасений…»

Я сел в автомобиль, открыл вторую дверцу и, сделав пригласительный жест, произнес:

– Ну, чего телишься?.. Давай, проедемся… Не пожалеешь…

Филин сел в машину. Я завел двигатель и тронул «Жигули» с места. Когда мы проехали двадцать метров, охранник спросил:

– Так куда путь держим?

– Есть у меня в городе одна классная квартира, – на ходу сочинял я. – Клевый флэт с потрясными телками. Видел бы ты – какие у них сиськи, какие попки!.. Обалдеть!

Филину явно понравилось мое краткое описание достоинств «телок». Плотоядно улыбнувшись, он спросил:

– Значит, мы направляемся прямо туда?..

– Нет.

– Куда же? – забеспокоился Филин.

– Сперва заедем ко мне в гостиницу. Надо кое-что прихватить – презервативы, пойло, закусь. Будем гудеть всю ночь…

Такая перспектива Филина вполне устраивала, и он умолк. Путь до города мы проделали в полном молчании. Все это время я обдумывал, как бы мне без лишних хлопот вытрясти из этого подонка максимум полезной информации и без шума сдать на руки Васе Мохову.

Не доезжая до гостиницы примерно двух кварталов, я притормозил у ближайшего телефона-автомата.

– Надо брякнуть девочкам, чтобы готовились к встрече гостей, – объяснил я Филину, отстегивая ремень безопасности и открывая дверцу. – Ты каких больше любишь – блондинок или брюнеток?

– Брюнеток, – ответил Филин. – Они более чувственные и скорее возбуждаются.

– Учтем, – пообещал я.

Знал бы этот придурок, что в ближайшие десять лет никакого женского общества ему вообще не светит! Про себя я уже считал Филина арестованным. Важно было только, чтобы он не слишком шумел, когда я сообщу ему эту новость.

В телефонной будке я набрал номер, по которому связывался непосредственно с Василием Моховым. Тот, как я понял, уже выздоровел, потому что сразу поднял трубку.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал я ему. – По имени Филин. Он может оказаться нам очень полезен. Поэтому не сочти за труд подъехать поскорее ко мне в гостиницу с ордером на арест.

Филин все это время лениво следил, откинувшись на спинку сиденья, за мимикой моего лица.

– Все в полном порядке, – объявил я, возвращаясь в машину. – Нам там будут рады… Уже ждут…

Спустя пятнадцать минут мы подъехали к гостинице. Выйдя из салона, я кивнул своему спутнику.

– Мне обождать тут? – поинтересовался Филин.

– Как хочешь, – равнодушно пожал я плечами. – Можешь подняться ко мне, глотнуть апельсинового сока, а то совсем раскис на такой жаре…

– Соком я разбавляю водку, – пояснил Филин, выходя вслед за мной из машины.

«Какой оригинал!» – подумал я. Привычным движением открыв дверь своего номера, я пропустил вперед Филина и вошел за ним.

– Надо переодеться, – сказал я и направился к гардеробу. – А то рубашка промокла от пота. Хорошо, что не от крови…

– Это верно, – согласился Филин.

Я снял рубашку, начал переодеваться и сделал вид, что у меня упала запонка. Наклонившись, я попытался ее разыскать, однако у меня это не получилось. Поднявшись с пола, я сделал огорченное лицо и попросил:

– Не поможешь ли найти запонку? Ни хрена не вижу…

Филин опустился на корточки, чтобы заглянуть под кровать, но спустя секунду почувствовал, что в затылок ему уперся холодный ствол моего пистолета.

– А теперь, гнусный предатель, запомни, – мрачно произнес я, растягивая слова, – одно идиотское движение – и ты навсегда покойник…

Лоб Филина покрылся холодной испариной.

– Чего ты хочешь, Чума?

– Хочу сдать тебя Клину. Клин отрежет тебе уши и убьет, а мне хозяин щедро заплатит…

– Не делай этого, Чума! – чуть не завопил Филин. – Я не виноват…

– Хватит ломаться, Филин. Мы ведь с тобой оба знаем, что это именно ты настучал нашим врагам о сегодняшней встрече в аэропорту. Именно по твоей вине погиб старый хозяин. Как, ты думаешь, поступит с тобой новый хозяин? Он ведь не производит впечатление дурачка. Они с Клином быстро вычислят, что из всех нас только ты мог заложить…

Я осторожно просунул руку и вытащил из кобуры под пиджаком пистолет Филина.

– Теперь можешь присесть, дружище! – разрешил я Филину, держа его все же под прицелом своего пистолета.

– Не сдавай меня Клину, Чума, – взмолился Филин. – У меня есть сбережения…

– Деньги меня не интересуют, – отрезал я.

– Что же тебя интересует? – удивленно спросил Филин.

– Сколько лет ты состоишь в «Азии»?

– Лет шесть, – подумав, ответил Филин.

– Тогда ты должен помнить Четырнадцатый Отдел, который боролся с организованной преступностью…

– Как не помнить! Я собственноручно шлепнул их начальника – капитана Комина.

– Кто отдавал приказы об уничтожении сотрудников Четырнадцатого Отдела?

– На кой черт тебе все это надо? – не выдержал Филин.

– Если ты мне не ответишь хотя бы на один вопрос, я сдам тебя Клину со всеми потрохами, – мрачно пообещал я.

– Приказы отдавал старый хозяин, Драков, – моментально присмирев, признался Филин.

– Кто из прокуратуры наводил вас на сотрудников, которых вы уничтожали?

– Я этого ублюдка в глаза не видел.

– Побожись! – потребовал я.

– Век воли не видать! Только…

– Что только? – настаивал я.

– Этот стукач ментовский иногда звонил нам и давал инструкции – где и во сколько нам ждать «объект»…

– Кто с этим ментом беседовал?

– Я пару раз с ним говорил по телефону.

Филин старался отвечать односложно, так как полагал, что за неправильный ответ может поплатиться жизнью.

– Ты сумел бы опознать голос этого типа? – спросил я.

– Мне кажется, да.

«Это хорошо!» – возликовал я.

– Да не нервничай ты так, – постарался успокоить я Филина, у которого от невыносимого ожидания смерти началась дрожь в коленках. – Расслабься…

– Посмотрел бы я, как ты расслабился б под стволом, – пробормотал Филин.

– Кому ты звонил накануне нашей поездки в аэропорт?

Глаза Филина испуганно забегали, брови настолько округлились, что он и впрямь стал напоминать эту лесную птицу.

– Не помню.

– Даю три секунды на то, чтобы вспомнил, а затем прострелю коленную чашечку, – пригрозил я и присоединил к стволу пистолета глушитель. – Тебе будет мучительно больно вспоминать о неправильно прожитой жизни…

– Михаилу Бикулевичу, – не захотел Филин испытывать мучительную боль.

– Что это за птица и какого она полета?

– Крутой тип. За его спиной стоят влиятельные группировки, которые делят с «Азией» жизненное пространство. Бикулевич завербовал меня.

– Что входило в твои обязанности?..

Филин, который уже несколько овладел собой, тихо ответил:

– Передавать всю полноту "информации из дома Дракова.

– В том числе – и о проекте «Северэкономплюс»?

– Да.

– Ты регулярно делал это?

– Регулярно.

– Тебе платили? Филин молча кивнул.

– Сколько?..

– В зависимости от ценности получаемой ими информации.

Я посмотрел на часы на руке: что-то запаздывал со своим ордером на арест Вася Мохов!

– Что тебе удалось узнать относительно проекта «Северэкономплюс»?

– Через эту контору под благовидным предлогом будут отмываться колоссальные суммы, полученные от транзита наркотиков через нашу территорию. Старый хозяин рассчитывал хорошо разжиться на этом дельце…

«А его бывшим партнером стало завидно, и они его пристукнули, – понял я. – У сыночка Дракова, видимо, аппетиты не меньше, так что и его ждет такая же участь…»

– А почему враги «Азии» не расправились с Драковым-старшим раньше?

– Он владеет, вернее, владел секретной информацией, которая для них была страшнее бомбы. Если эта информация попадет в те руки, в которые не должна попасть, начнется такая рубка леса, и щепки полетят по всем странам СНГ. Старик долго держал своих конкурентов на этом информационном крючке. Но все, в конце концов, приедается. Моим покровителям надоел этот шантаж. Они устали бояться Дракова. И тогда решили убрать старика…

– А ты должен был завладеть этой секретной информацией? – спросил я.

– Именно, – горько усмехнулся Филин. – За это мне гарантировали безбедную жизнь на Канарских островах. Одни слова…

«Нынче тебе придется в Заполярье уголь государству добывать!» – добавил я «про себя».

– И ты завладел?

– Нет, – покачал головой Филин. – Это оказалось не так-то просто. Клин все время начеку.

– Но ты хоть узнал, где находится эта информация?

– Да, – гордо кивнул Филин.

– В компьютере Дракова?

– Черта с два! Он технике никогда не доверял. В группировке «Север» есть такие специалисты, что к любому компьютеру подключатся. Старик знал это, поэтому решил действовать по старинке – перефотографировал все данные на микропленку, а ее спрятал в гипсовой сувенирной маске…

Воцарилось молчание. Я недоумевал – почему Мохов опаздывает? А Филин, видимо, спрашивал себя, на кой черт мне все это надо? Он решил узнать мое настроение и задал наводящий вопрос:

– Ты согласен, Чума, что сведения, которые я тебе сообщил, стоят больше, чем моя жизнь?

– Совершенно согласен, – подбодрил я его.

– Я, кажется, догадываюсь, что ты за фрукт, – сделал Филин умное лицо. – Ты представляешь какую-то фирму, которая тоже решила принять участие в этой игре за «Северэкономплюс»…

– Ты недалек от истины. Я, действительно, представляю в этой войне третью сторону, которая предпочитает действовать скрыто…

– Вот, вот, – обрадовался Филин подтверждению своей догадки. – Значит, не в ваших интересах отправлять меня на тот свет?

– Как знать, – задумчиво произнес я. – Ты мне еще не сказал, где спрятана та гипсовая маска, в которой заложен компромат на врагов «Азии»…

– Да там компромат не только на врагов, но и на самих «азиатов», – горячо заверил меня Филин. – Старик делал это с тем расчетом, чтобы без него никто не мог обойтись, чтобы, если б он пошел ко дну, то и все остальные последовали за ним…

«Забавный был тип, – подумал я, – в оригинальности мышления такому не откажешь!»

– …А маску Драков никуда не прятал, – продолжал Филин. – Наоборот, повесил на самое видное место – в комнате для гостей. Ты, Чума, еще не находишься под подозрением. Ты мог бы забрать эту маску из дома Дракова. Благодаря этому куску глины мы могли бы стать миллионерами…

– Покойниками мы могли бы стать, – грубо оборвал я его. – Люди, которые знают столько, сколько знаешь ты, долго не задерживаются на этом свете. Неужели ты думаешь, что «северяне» оставили б тебя в живых после того, как ты передал бы им микропленку из маски?

Филин испуганно молчал. Он явно не принадлежал к тому типу игроков, которые рассчитывают свою партию на несколько ходов вперед.

– Может, ты хочешь прикрыть меня? – вымолвил он, наконец, со скрытой надеждой.

– Именно это я и хочу сделать, хотя с большим удовольствием пустил бы тебе пулю в лоб.

Если при первых словах моей фразы глаза Филина заискрились радостью, то при последних в них загорелся ужас.

– За что? – спросил он, втянув голову в плечи.

– За то, что ты, паскуда, убивал моих товарищей пять лет назад, – сказал я и ударил его рукояткой пистолета по голове.

– Так ты – легавый? – с ужасом проговорил он, прикрывая голову руками от новых ударов.

– Я из того самого Четырнадцатого Отдела, который был уничтожен пять лет назад, – представился я огорошенному бандиту. – Я поклялся отомстить за ребят. Думаю, ты понимаешь, что у меня есть все основания пристрелить тебя сейчас же?

– Не убивай, – сделал попытку опуститься на колени Филин. – Я тебе еще пригожусь.

– Вот именно поэтому я тебя сейчас и не убью, – пообещал я. – Ты должен будешь помочь мне найти того человека в прокуратуре, который предал нас тогда. Ты должен будешь дать показания на суде против него и других членов «Азии». Если ты сделаешь то, что я сказал, ты будешь не только выведен из-под «вышки», но даже получишь скидку в сроке заключения.

– А когда выйду на свободу, мне… – и не договорив, Филин провел ладонью по горлу.

– Если забьешься в какую-нибудь укромную щель и не будешь тусоваться по блатным «малинам», у тебя есть все шансы умереть естественной смертью. В противном случае, тебя однозначно угробят. Итак, что ты решил?

– А не пошел бы ты… – начал было Филин.

В считанные секунды я нанес ему восемь молниеносных ударов по голове, в области груди и печени.

– Если ты и дальше будешь наезжать на меня, Филя, ты узнаешь, что такое боль, – предупредил я скорчившегося от боли бандита.

– Я думаю, мы можем договориться, – прохрипел Филин.

– Браво! – воскликнул я. – Наконец-то я слышу слова не мальчика, но мужа. Сейчас сюда пожалует мой лучший друг и ты повторишь ему все, что сказал до этого мне…

В этот момент от сильного удара ногой распахнулась дверь, и в комнату вбежали два человека в штатском, но с военной выправкой. В руках у них были пистолеты с глушителями.

– Не двигаться! – рявкнул один из них, русоволосый и с голубыми глазами – типичный ариец. – Лечь на пол и вытянуть перед собой руки!

Второй – коренастый и черноволосый – плотно прикрыл дверь. Этот его жест мне очень не понравился. «Дрянь дело, – подумал я. – Эти типы хотят сделать как можно меньше шума. Значит, на уме у них что-то очень нехорошее… И куда же Мохов подевался?»

Если б я был человеком неопытным, то, возможно, еще подумал бы о том, стоит ли бросать пистолет? Но глазами этих двух парней на меня смотрела сама Смерть. Им нельзя было сопротивляться в открытую. Меня могли спасти только хитрость или быстрота реакции.

Я послушно отбросил пистолет, опустился на пол и лег рядом с Филином, которого била мелкая дрожь.

– Это и есть твои друзья? – процедил он сквозь зубы.

– Я в этом не уверен, – честно признался я.

– Помалкивайте! – рявкнул русоволосый и ударил Филина рукояткой пистолета по голове.

Он сел мне на спину, заломил правую руку и предупредил:

– А сейчас, голубок, я начну выщипывать тебе перышки, пока ты мне не расскажешь, кто ты такой и что тут делаешь…

«Дело пахнет керосином, – понял я и отдал себе приказ. – Выкручивайся, Володя, как умеешь!»

И я сделал то, что умел и что уже однажды спасло мне жизнь в Таджикистане – вскинул ногу и ударил каблуком туфли русоволосого по затылку. Этот сложный прием вполне удался мне – русоволосый рухнул на ковер рядом со мной. Мне понадобилась еще секунда на то, чтобы перехватить из его рук оружие, обнять обмякшее тело и прикрыться им от коренастого, как живым щитом.

– Бросай оружие, мать твою! – заорал я на коренастого, приставив дуло пистолета к виску русоволосого. – Не то я вышибу мозги твоему напарнику! Считаю до десяти! Один! Пять! Девять!

У коренастого задрожали руки, и на счет «девять» он бросил пистолет на пол. Я понял, что имею дело отнюдь не с профессиональными бандитами. Уголовник никогда не выпустил бы из рук оружия ради товарища!

Филин, словно очнувшись, пополз было к пистолету, брошенному на пол коренастым, но я прикрикнул:

– Лежи, где лежал! – и он сразу затих.

Итак, с помощью одного «ствола» мне предстояло контролировать поведение трех опаснейших типов!

– Стань на колени и заложи руки за спину, – тихо приказал я коренастому.

– Зря ты это делаешь, – сказал он, опускаясь на колени. – У тебя будут большие неприятности.

– Спасибо за предупреждение, но у меня уже большие неприятности. А сейчас неприятности начнутся и у тебя, если не будешь давать мне четкие и обстоятельные ответы. Кто вы такие?

– Мы из прокуратуры, – быстро ответил коренастый. – Из группы по задержанию.

Вот тебе раз! Оказывается, разоружил коллег по работе!

– Боже мой! – Филин обхватил голову руками. – Да за то, что ты, Чума, ударил мента при исполнении служебных обязанностей, нам с тобой светит как минимум пять лет строгача…

– Заткнись, падла! – рявкнул я и продолжил допрос. – Кто и зачем послал вас ко мне?

– Наш непосредственный начальник – Бутаков. Он приказал произвести превентивное задержание и, пока ты будешь в шоке, сделать предварительное дознание…

При упоминании фамилии Бутакова в моей памяти сразу всплыли события пятилетней давности. Я не знал его лично. Но точно знал, что он сотрудничал с Четырнадцатым Отделом и был в курсе всех планируемых операций. Неплохо было б устроить очную ставку этому Бутакову с Филином!

Раздался условный стук. Так мог стучать только Вася Мохов.

– Заходи! – крикнул я. – Сколько тебя можно ждать, засранец грёбаный?

Вошедшему Мохову открылась живописная картина. Один из его коллег по работе стоял у самых дверей на коленях, заложив руки за голову. Второй, у виска которого я держал пистолет, закрывал меня, подобно живому щиту, от первого. У кровати, скорчившись, лежал Филин. Посередине комнаты валялся брошенный коренастым пистолет.

Мохов поспешно подобрал его.

– Узнаю твой почерк, Володя, – похвалил он. – У тебя всегда наблюдалось стремление ввязываться в переделку с противником, который превосходит тебя по численности.

– Так он из наших? – изумился русоволосый, забывший от удивления о револьвере у виска.

– Из наших, – подтвердил Мохов. – Только работает, как и я, в режиме автономности. А теперь предлагаю мировую. Все расходятся по своим углам и получают назад свое оружие.

С этими словами он передал пистолет коренастому и подошел ко мне. Я сунул оружие русоволосому и слегка подтолкнул его к напарнику. Филин тоже осмелился подняться на ноги.

– Володя, позволь тебе представить моих хороших знакомых, – взял инициативу в свои руки Мохов. – Они работают, правда, в другом отделе, но отличные парни и знатоки своего дела.

– Владимир, – протянул я руку.

– Вялин Максим, – пожал мне руку русоволосый.

– Максудов Клим, – представился коренастый.

– Филин, – протянул было и свою руку уголовник.

Но, встретив испепеляющие взгляды, стушевался.

– Здорово ты меня шандарахнул, – похвалил Вялин. – Мне даже показалось, что у меня череп треснул. Не мог бы ты и меня научить этому приемчику?

– Мог бы, конечно, но чтоб его освоить, необходимы долгие тренировки по растяжению мышц.

– Что же мне делать? – спросил Вялин.

– Поезжай в Таджикистан. Зашейся в какой-нибудь отдаленный горный аул. Там тебя и не таким вещам научат.

– Ну, вот и помирились, – обрадовался Мохов. – Полагаю, недоразумение исчерпано…

– А почему тебя так долго не было? – накинулся я на него.

– Ни с того, ни с сего пожаловал ко мне Бутаков и начал настаивать на твоем аресте, – сказал Мохов. – Я ему втолковывал, что это не в его компетенции, а он опять за свое. Минут сорок с ним перепирались, пока он не махнул рукой и не ушел, хлопнув дверью.

– Когда вы получили приказ о моем задержании? – обратился я к Вялину и Максудову.

– Два часа назад, – ответил Максим.

– Значит, его разговор с тобой был простым отвлекающим маневром, – сказал я Василию. – Видимо, Бутаков что-то пронюхал о нашей связи и послал своих соколов задержать меня, а тебе забалтывал зубы, чтобы выиграть время.

– Здорово он все рассчитал, – пробормотал Мохов.

– Он только одного не учел – меня.

– Мне все меньше и меньше нравятся действия Бутакова, – признался Василий.

– Мне тоже. А теперь познакомься с Филином.

Я хлопнул по плечу бандита, который исподлобья рассматривал слуг закона.

– Филин – грязная тварь. Но он любит жизнь во всех ее проявлениях, поэтому и поможет нам разобраться с «Азией».

– Это хорошо, – обрадовался Василий, защелкивая наручники на запястьях бандита. – Нынче свидетель в суде на вес золота. А вы, ребята, – обратился он к Вялину и Максудову, – поможете довести этого типа в тюрьму.

– Не дрожи так, Филя, – счел нужным я приободрить охранника, когда его повели к дверям. – Отныне тебя будут беречь, как зеницу ока.

– Да пошел ты, мусор поганый! – бросил на ходу Филин.

Теперь, когда он уже не находился всецело в моей власти, к нему вернулись привычная наглость и развязность.

– Вася, можно тебя на минутку? – окликнул я уходящего Мохова.

Тот приказал Максудову и Вялину ждать его с арестованным внизу в машине, закрыл дверь и выжидающе посмотрел на меня.

– Я хочу, чтобы ты записал голос Бутакова на пленку и дал послушать Филину, – сказал я. – Тот человек, который предал Четырнадцатый Отдел пять лет назад, разговаривал с Филином по телефону. Филин помнит его голос.

– Думаешь, Бутаков предал?

– Не исключаю этой возможности. Дай послушать Филину и голоса всех сотрудников прокуратуры.

– А если этот бандюга возведет напраслину на честного сотрудника? – усомнился Мохов.

– Это не в его интересах. Филину как раз выгодно, чтобы «Азия» была ликвидирована целиком. Он надеется, что в этом случае никто не сможет ему отомстить.

– Ясно, – кивнул Мохов. – Будь спокоен. Коли я взялся за это дело, то уж доведу его до конца.

Я ничего не ответил, только кивнул. Когда Мохов вышел из номера, я сдержанно застонал. Мне столько раз хотелось проломить голову Филину, а получилось так, что теперь я вынужден спасать ему жизнь! Смутное подозрение говорило мне о том, что предатель – именно Бутаков. Если б этот гад оказался сию же секунду в этой комнате, я бы размазал его по стене. Точно!..

– Хватит, – тихо прошептал я себе. Бессмысленная ненависть, когда не видишь перед собой явного противника, только изнуряет! Всю свою энергию я должен обратить к достижению конкретной цели. Завтра мне предстояло добыть маску, в которой была спрятана микропленка. Если это кино прокрутить на большом экране, то множество подонков в скором времени окажется за решеткой!

«Не маши кулаками после драки, – мысленно приказал я себе. – Лучше подготовься как следует к завтрашнему визиту на дачу Дракова…

Странная все-таки штука жизнь!

В то утро мне казалось, что этой детективной истории приходит конец. Но все оказалось лишь продолжением. Мне думалось, что, украв маску с микропленкой, я навсегда распрощаюсь с Драковым. Но вместо этого я привязался к нему еще сильнее.

Я отправился в резиденцию Дракова в шесть утра. Механически следя за дорогой, я чувствовал, как меня непроизвольно тянет в сон. Вначале одолевала зевота, которую вскоре сменило утомительное икание. В отвратительном состоянии духа я подрулил к воротам дома и просигналил охраннику по кличке Лузга, сидевшему в будке. Тот приветственно помахал мне рукой.

Шагая по дороге, ведущей к дому, я еще раз придирчиво оценивал план действий. Сегодня обеспечивать внутреннюю охрану дома должен был Бульбаш. Мужик он не шибко башковитый, но отличался быстрой реакцией и умением владеть многими видами оружия. Кроме того, Бульбаш неплохо освоил навыки рукопашного боя.

Он-то и встретил меня у дверей.

– Не знаешь, куда Филин подевался? – поприветствовал он меня вопросом.

– Я подбросил его вчера до города, как он просил, а затем он вышел в центре и попрощался, – сказал я.

– До сих пор не появился, – с досадой пробормотал Бульбаш. – И Клин уже интересовался, почему его так долго нет. Надерут задницу Филину за опоздание!

– Это его проблемы, – с философским спокойствием заметил я.

Мы прошли в комнату для охранников, где быстро позавтракали. Вскоре к нам спустился Клин и распределил обязанности на день.

– Ожидается много гостей, – коротко пояснил он. – Будут выражать соболезнования по поводу смерти старого хозяина. Так что глядите в оба и не расслабляйтесь. Чтоб не было никаких эксцессов.

– А чего ты весь такой нервный, Клин? – спросил Бульбаш.

– Нашу боевую группу перекупила на корню «Платформа». Мы остались без боевого подразделения. Вся тяжесть работы отныне кладется на нас.

Бульбаш испуганно присвистнул, а я едва скрыл свою радость. Чем меньше в доме будет «стволов», тем легче будет мне работать. А до этих боевиков-«азиатов» мы еще доберемся!..

С самого утра к дому начали подъезжать автомобили тех, кто хотел проститься с телом покойного. Прохаживаясь у ворот и наблюдая за гостями, я обратил внимание на огромную черную «Волгу», которая стремительно подъехала к воротам и развернулась. Дверца открылась, из машины вышел полный лысоватый мужчина в черном костюме. Я узнал его по фотографии, которую в свое время показывал мне Вася Мохов. Это был Михаил Бикулевич, один из крупных «авторитетов» местных преступников. В настоящее время он представлял интересы группировок «Платформа» и «Азия».

Вполне возможно, что именно этот подонок отдал приказ об уничтожении старого Дракова. Тем не менее, согласно «блатным» традициям Драков-младший не мог не пригласить Бикулевича на похороны. Проигнорировав такую крупную фигуру, Сергей Драков подписал бы себе смертный приговор.

Из окон дома также заметили прибытие «дорогого гостя», потому что по рации, которая находилась у меня во внутреннем кармане, вдруг послышался хрипловатый голос Клина:

– Чума, проследи за человеком, который только что вышел из черной «Волги». Проследи, как он будет идти к дому. Не попытается ли что-нибудь уронить на землю или, может, с кем-нибудь попробует заговорить… Словом, гляди в оба!

– Понял, – коротко ответил я, склонившись подбородком к левому плечу.

Метрах в пятистах от дома Дракова уже начинался новый микрорайон. Его начали строить пять лет назад, когда город начал стремительно разрастаться вширь. Окна одного из высотных домов как раз выходили в сторону резиденции Дракова. Разумеется, высокий забор скрывал все, что происходило внутри. Но из окон того дома хорошо просматривались подъезды к дому. Я был уверен, что кто-то из сотрудников Мохова, возможно, даже Кодаков, в данный момент фотографирует с помощью мощного объектива номера машин и лица гостей Дракова.

Я подумал, что меня уже тоже сфотографировали. По крайней мере, если мне суждено погибнуть сегодня, так останется хоть фотография на память. Мои бывшие коллеги будут показывать ее друг другу со словами: «Вот так выглядел Володя Печегин за несколько часов до смерти. Обрати внимание, какое у него доброе мужественное лицо»…

Усмехнувшись этим дурацким мыслям, я медленно направился вслед за Бикулевичем. Вопреки опасениям Клина, тот не пытался заговаривать ни с кем из прислуги и ничего не ронял на землю.

И тут меня осенило. Клин полагал, что Бикулевич попытается связаться с «кукушкой» внутри дома. А что, если попытаться «связать» Бикулевича с тем же Бульбашом? В этом случае я выведу на время из-под удара Филина и «подставлю» Бульбаша.

«Замысел неплохой, – похвалил я сам себя. – Остается сущий пустяк – осуществить его»…

На пороге дома навстречу Бикулевичу вышел Сергей Драков – одетый во все черное, похудевший до неузнаваемости, с запавшими глазами. Но в этих запавших глазах светилось дьявольское упорство. Мне сразу стало ясно, что Драков-младший не столько был надломлен потерей отца, сколько хотел казаться этим надломленным.

– Примите мои самые искренние соболезнования, – произнес Бикулевич торжественным тоном.

Сергей Драков скорбно покачал головой.

– Я думаю, если б мы все отличались благоразумием, – произнес он в ответ, – то все могло быть по-другому…

Произнеся эти слова, Драков ненавидяще посмотрел на Бикулевича. Тот, впрочем, не придал его взгляду ровным счетом никакого значения.

– Да, – отвечал Бикулевич. – Если бы мы все могли предполагать, чем обернутся наши поступки… Я так сожалею о случившемся… Так соболезную вам… На какое время назначены похороны?

– На два часа.

– Я очень сожалею, но у меня к вам дело, которое не терпит отлагательства. Разумеется, я понимаю, как вам сейчас тяжело, но просил бы уделить буквально полчаса на разговор. Само собой, беседа будет носить сугубо конфиденциальный характер.

– Понимаю, – кивнул Драков. – Нам действительно есть о чем поговорить. Накопилось слишком много неразрешенных вопросов.

– Я тоже считаю такое положение дел ненормальным, – сдержанно улыбнулся Бикулевич. – И рад, что мы понимаем друг друга…

Автомобилей съезжалось все больше и больше – один роскошнее другого. Семья Драковых по-прежнему пользовалась авторитетом среди местных «теневиков».

Я получил по рации команду Клина приглядывать за Бикулевичем. За время, предшествовавшее отпеванию тела старого Дракова, Бикулевич не сделал ничего подозрительного – беседовал с секретарем, который по совместительству был и его личным телохранителем, связался с кем-то по радиотелефону…

Когда пришло время отправляться на кладбище, Сергей Драков, поддерживая под руку совершенно ослабевшую мать, в сопровождении облаченных в траур жены и сына направились к воротам, куда уже подогнали его личный «мерседес». Защелкал объектив фотографа, который был нанят для того, чтобы запечатлеть всю печальную церемонию расставания с телом главы некогда могущественной «Азии».

Мимо меня прошагал Клин, сдержанно матерясь на ходу.

– Ты чего? – окликнул я его.

– Людей не хватает, охренеть в задницу, чтобы следить за порядком, а этот Филин, член поганый, куда-то запропастился… Ублюдок…

К огромному удовольствию Клина, церемония похорон прошла, как говорится, без накладок. Никто не учинил неприятностей. После похорон, когда дом Дракова заполонила толпа приглашенных на поминки, хозяин и Бикулевич тихо удалилась в кабинет на втором этаже. Дорого бы я заплатил за то, чтобы узнать, о чем у них шел разговор…»

У Сергея Дракова невыносимо болела голова. Ему бы сейчас лечь отдохнуть, а вместо этого он должен беседовать с подонком, который отдал приказ об убийстве его отца. С каким удовольствием он разорвал бы сейчас Бикулевичу рот!

Нащупав в боковом кармане пиджака упаковку анальгина, Драков выдавил из-под фольги таблетку и, достав ее, бросил в рот. Впрочем, лекарство не помогло. Невыносимая головная боль, от которой хотелось лезть на стену, по-прежнему не утихала, и даже наоборот – усиливалась…

– Прошу, – гостеприимно открыл он дверь кабинета перед Бикулевичем.

Не спеша, Бикулевич вошел внутрь и осмотрелся. По тому, какой завистью засветились глаза Бикулевича, Драков понял, что дела у этого гада идут отнюдь не так хорошо, как тот старается показать.

– Присаживайтесь, – указал Драков на кресло в углу. – Хотите выпить?

– Не сейчас, – протестующе поднял руку Бикулевич. – Но от сока или напитка я не отказался бы. Такая жара на улице…

Драков налил из хрустального кувшина апельсинового сока и подал высокий узкий стакан.

– Благодарю, – сделал глоток Бикулевич, вытер потный лоб, расстегнул пиджак и поставил стакан на журнальный столик рядом с собой. – Итак, Сергей Александрович, перейдем к делу. Для вас, видимо, было большой неожиданностью то, что группа ваших боевиков без лишних разговоров перешла в наше подчинение?

– А для вас это не было бы неожиданным? – жестко спросил Драков.

– Безусловно, – склонил голову Бикулевич. – И я хорошо понимаю то, что вы сейчас чувствуете… Но войдите и в наше положение. За последние годы ваш батюшка всякий стыд потерял. «Азия» прибрала к рубкам все ключевые «точки» в регионе. Александр Петрович перестал считаться с «Платформой» и «Севером». Кому могло понравиться такое положение дел? Одним словом, ваш батюшка…

Бикулевич хотел добавить «получил по заслугам», но, вовремя спохватившись, прикусил язык. Не надо быть пророком, чтобы понять – за такие слова Драков раскроит ему череп тем самым хрустальным кувшином, из которого только что налил апельсинового сока. Поэтому он тут же придумал другое окончание фразы.

– …слишком понадеялся на своих громил. Эти мокрушники, которых он навербовал со всего бывшего Союза, исправно делали свое дело, пока старый хозяин был жив. Они были той самой дубинкой, которой Александр Петрович превосходно умел пользоваться. Но как только старый хозяин умер, боевики-«азиаты» растерялись. Они далеко не были уверены, что новый хозяин «Азии» сохранит прежние порядки. По их меркам, вы, Сергей Александрович, слишком большой либерал. Кроме того, вы только-только приехали из Москвы, следовательно, не знакомы с местными условиями. Короче, боевая бригада «Азии» решила, что пора им менять хозяина. А тут я подоспел со своими деньгами и новыми предложениями. Конечно, будь жив старик, он бы не допустил того, что его организация в одночасье оказалась разоруженной…

– Но отнюдь не беззащитной, – скривил губы в усмешке Драков. – Я совершенно не огорчен тем, что вы перекупили наших головорезов. Напротив, я даже благодарен вам.

– Да ну! – удивился Бикулевич.

В эту минуту он напоминал жабу, которую переехало колесо телеги и которая еще не осознала этого обстоятельства.

– Вы избавили меня от лишних хлопот, – пояснил свою мысль Драков. – Я, действительно, не намерен был придерживаться старых порядков. Я собирался распустить боевую группу «Азии», потому что она поглощала много средств. А средства мне нужны, чтобы довести до завершения проект, начатый отцом…

– Ну, я же говорил, что вы совершенно не знакомы с местными условиями, – насмешливо заявил Бикулевич. – Вы остались без своей дубинки.

– Мне не нужна дубинка, – спокойно парировал Драков. – Наступают новые времена, а вы не можете этого понять. Из людей уже не надо будет выколачивать деньги дубинкой. Люди сами будут приносить мне свои деньги. В этом и заключается суть проекта «Северэкономплюс».

– Точно, – на этот раз кивнул Бикулевич.

– Но если мой отец собирался все дивиденды получать один, то я намерен делиться.

– Чего требуете взамен? – хрипло спросил Бикулевич.

– Гарантии безопасности. Отныне «Азия» больше не занимается «мокрыми» делами. Охранять меня и уничтожать моих врагов будут ребята из «Платформы» и «Севера».

В кабинете воцарилась томительная пауза. Бикулевич был растерян. Он явился сюда, чтобы потребовать у Дракова своего назначения на пост коммерческого директора проекта «Северэкономплюс». Но теперь, когда Драков недвусмысленно заявил о намерении делиться, в этом назначении отпала необходимость.

Расстановка, сил, которую предлагал молодой Драков, вполне могла удовлетворить хозяев Бикулевича. «Платформа» и «Север» отнюдь не собирались глубоко влезать в дела «Азии», поэтому они не станут настаивать на кандидатуре Бикулевича. Их устроит законная доля в дележе добычи. А уж своевременную выплату дивидендов они как-нибудь проконтролируют и без его помощи!

С горечью осознавая это, Бикулевич чувствовал, как внутри у него закипает бессильная злоба. Он так мечтал об этой должности! Этот проект давал ему возможность в полной мере проявить талант финансиста. Но молодой Драков оказался гораздо хитрее, чем можно было предположить, и не таким жадным, как его отец. И теперь он, Михаил Бикулевич, будет вынужден вновь прозябать на должности авторитетной «шестерки» солидных покровителей!

Вместе с тем, Бикулевич понимал, что в этой ситуации ему не остается ничего другого, как лишь согласиться с предложением Дракова. Нахмурившись, Бикулевич произнес:

– Умен ты, Сергей Александрович. Этого не отнимешь. Жизнь в Москве многому научила тебя, но не научила одному… – он сделал небольшую, но выразительную паузу, после чего добавил: – Она не научила тебя быть смирным. Те, чьи интересы я представляю, поддержат тебя. Тебя и твою семью будут охранять, как зеницу ока. Но не потому, что ты им нравишься, а лишь потому, что ты пока им нужен.

– Еще бы! – лицо Дракова осветила загадочная, как у Сфинкса, улыбка.

– Но если… – предупреждающе поднял палец Бикулевич, – если у тебя ничего не получится, если твой проект провалится, тебе обязательно припомнят все – и твой высокомерный тон, и твои взгляды, и твои жесты… Тебе не откажешь в способностях редкого аналитика. Ты неплохо разбираешься в людях. Ты знаешь все неписаные правила блатного мира. То, что ты предложил, весьма заманчиво. Но дело в том, что в прошлом году в Москве ты уже пытался провернуть подобную операцию. И тебе поверили крупные авторитеты. Ты тоже обещал многое, очень многое… А что в итоге? Ты проиграл и вынужден был бежать из Москвы сюда, под папино крылышко.

Драков мрачно улыбнулся. Он думал о том, что придет время – и этот подонок Бикулевич уже никому не будет нужен. Прежние хозяева отвернутся от Бикулевича, никто не станет его защищать. И тогда он прикажет Клину или Чуме доставить ему голову Бикулевича в заспиртованном виде.

– В Москве проиграл не я. Проиграло вот это, – он указал в область сердца, – проиграло это глупое и никому не нужное сплетение клапанов, нервных окончаний и каких-то каналов. Чтобы операция в Москве увенчалась успехом, нужно было перестрелять массу ни в чем не повинных людей. Мне стало их жаль. Кроме того, я не мог гарантировать безопасность своей семье. Пришлось даже отсылать жену и ребенка на Канарские острова. По московским улицам я ходил, как по минному полю. Но здесь условия игры изменились. На моих глазах убили отца – и теперь мне уже никого не жаль. А «Платформа» и «Север» обеспечат мне за мои деньги такую безопасность, что я буду безбоязненно разгуливать по улицам Тюмени. Теперь я знаю, чего хочу, и знаю, как можно этого добиться. Я не проиграю. И пока будет процветать мой проект, будут процветать «Платформа» и «Север».

– И все-таки в нашем деле никто не застрахован от провала, – мрачно процедил Бикулевич. – И в случае провала проекта твоей участи не позавидуешь. Тебя оставят подыхать одного, как собаку. Нет, тебя не будут убивать. Но убьют твоего ребенка, а жену уведут на панель. И ты получишь то, что заслужишь – смерть под забором. Ты подохнешь сам, без нашей помощи… Ты согласен на такие условия?..

Прищурившись, Драков изрек:

– Да. Я уже не могу дать задний ход. Я уже слишком далеко зашел.

И вдруг Бикулевича осенило: а почему, собственно, он так «круто наезжает» на Дракова? Зачем ему иметь Дракова своим врагом? Не лучше ли попытаться стать его союзником?

– Сергей Александрович, мне кажется, что я для вас – причина всех бед и несчастий, – внезапно примиряюще сказал Бикулевич. – Но вы делаете ошибку, преображая мою особу в персонифицированное зло. Поверьте, мне искренне жаль вашего отца. В прошлом, когда мы вместе прокручивали рискованные операции, мы были хорошими друзьями…

«Ишь, как завилял хвостом, хитрый лис», – озлобленно подумал Драков. Он понял, что Бикулевич его боится, и оттого почувствовал себя увереннее.

– Хватит мне дерьмо на уши вешать, – грубо оборвал он собеседника. – В нашем деле не бывает друзей. Мы с вами представляем, прежде всего, деловые организации. А когда речь заходит о деньгах – да не просто о деньгах, а об очень больших деньгах – сантименты приходится отбрасывать. Вы с моим отцом были не друзьями, а соратниками. А это в местных условиях имеет большое значение…

Михаил Бикулевич предпочел не углубляться в дальнейшее выяснение дружественных отношений. Разговор и без того приобрел опасный для него оборот. Едва Драков почувствовал по реакции посетителя, что его предложение будет безоговорочно принято, как начал вести себя все более бесцеремонно.

В представлении Бикулевича, скромный молодой человек, надломленный преждевременной потерей отца, на глазах превращался в кровожадное чудовище, думающее исключительно о собственной выгоде. И ему уже приходилось задабривать это чудовище, чтобы оно не сожрало его прямо сейчас!

Чтобы сбить накал разговора, Бикулевич налил в стакан еще немного апельсинового сока. Сделав несколько глотков, он поставил стакан на столик и облизал губы языком.

«Может, приказать Клину, чтобы не рубил ему голову, а лучше отрезал язык?» – размышлял Драков, наблюдая за собеседником из-под полуопущенных ресниц.

Если бы Бикулевич увидел, какими глазами смотрит на него Драков, он содрогнулся бы от ужаса. Но еще со времен работы в аппарате райкома партии Михаил Бикулевич придерживался принципа – не поднимать взгляда выше подбородка собеседника. Поэтому он продолжал воркующим тоном:

– Мне кажется, Сергей Александрович, что вы переоцениваете свои возможности… Явно переоцениваете…

Конечно, выстраивать в голове планы – увлекательное занятие. Однако возможны тысячи непредвиденных случайностей… Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Особенно – в таком бизнесе, как наш…

– А вам не приходило в голову, что случайности могут быть как во вред, так и на пользу? – с вызовом спросил Драков.

– Что вы имеете в виду?

Драков неторопливо прошелся по кабинету, глядя в пол и заложив руки за спину.

– Я долго размышлял над тем, что такое случайность, – медленно проговорил он. – И пришел к выводу, что случайностей, по сути, не бывает.

– Вот как? – насмешливо склонил голову Бикулевич.

– Все в мире закономерно. Все компенсирует друг друга. Правильно говорили древние – везет сильнейшим…

– Кстати, кто появился раньше – древние греки или древние римляне? – попытался завязать интеллектуальный разговор Бикулевич.

Но Драков совершенно проигнорировал его попытку.

– Когда отец умирал у меня на руках, мне казалось это нелепой случайностью, – продолжал Драков, словно обращаясь к самому себе. – Мне казалось, что он остался бы в живых, просвисти автоматная очередь немного левее. Но теперь я понял, что в этой игре отец был обречен на смерть. Он не создан для длительной борьбы, и поэтому проиграл бы…

«А ведь он очень любил отца! – понял Бикулевич. – Смерть отца убила в нем что-то очень хорошее, что-то человечное. И теперь он будет сеять вокруг себя смерть».

Бикулевич решил, что пришло время продемонстрировать хозяину дома свой главный козырь.

– Вы, конечно, умны, Сергей Александрович. Вы честолюбивы. А честолюбие – это двигатель прогресса. Вам не откажешь в умении все рассчитывать. До сих пор вы редко ошибались. Однако при всех ваших положительных качествах, у нас с вами разная удельная масса…

Драков остановился и пристально посмотрел на Бикулевича. Он уже собирался выпроводить его из кабинета, но теперь лихорадочно соображал, к чему этот подонок клонит.

– Вы – прирожденный полководец, – продолжал рассыпаться в панегириках Бикулевич, зная, что грубая лесть любому придется по вкусу, – но у вас нет армии. Вы находитесь вне структуры. В отличие от меня…

Драков не стал возражать.

– И потому, мне кажется, нам лучше быть друзьями, чем врагами, – все более увлекаясь собственной идеей, продолжал Бикулевич. – Нам стоит объединить наши усилия. Тогда мы сможем достичь многого…

«Я подружусь с тобой только, когда увижу тебя лежащим в гробу!» – едва не вырвалось у Дракова. Но затем он подумал, что в его нынешнем положении не помешает даже такой союзник, как убийца собственного отца. Расправиться с ним он всегда успеет!

Поэтому Драков дружелюбно кивнул.

– Понимаю.

– Так вы согласны на партнерство? – затаив дыхание, спросил Бикулевич.

В случае положительного ответа, он надеялся в скором времени выпросить для себя вожделенный пост исполнительного директора проекта «Северэкономплюс».

Драков задумался. Зрачки его сузились, будто бы от яркого света, длинный нос заострился. По всему было заметно, что он напряженно размышляет над предложением собеседника. Ради дивидендов, которые можно было извлечь из этой сделки, он готов был пожать руку, которую с большим удовольствием отрубил бы! Наконец, через несколько минут он произнес:

– Да… Да, я согласен… Но… Обрадованный Бикулевич быстро перебил его:

– Какие еще могут быть «но»?

– Но я хочу выдвинуть и свои условия.

– Какие? – насторожился Бикулевич.

«Если потребует выдать ему убийц его папаши – мне крышка», – внутренне похолодел он от страха.

Однако Драков мгновенно рассеял его подозрения. Сделав шаг вперед, он сказал:

– Я знаю, что в последнее время группировка «Платформа», которую вы также имеете честь представлять, занимается транзитом через территорию нашего региона наркотиков из Латинской Америки. Героин, который перевозится – это настоящее золотое дно…

– Откуда об этом известно? – спросил Бикулевич.

– Отец оставил на этот счет кое-какие сведения в своем личном архиве, – не счел нужным скрывать Драков. – Покойный капитан Комин, который пять лет назад возглавлял знаменитый Четырнадцатый Отдел, едва не разрушил всю эту цепочку. За что и поплатился вместе со своими ордами. А в нашем архиве сохранилось досье нашего человека из прокуратуры по этому поводу… Так вот, я хочу, чтобы меня не просто подключили к этой цепочке, но и позволили ее расширить.

Лицо Бикулевича стало очень серьезным. Он действительно уважал Дракова за острый природный ум и необыкновенные аналитические способности, и понимал, что тот не станет болтать попусту.

– Что вы имеете в виду, Сергей Александрович? – с подчеркнутой вежливостью спросил он.

– «Платформа» даже не подозревает, какое здесь замечательное поле деятельности! – воодушевляясь, воскликнул Драков. – Мы превратим наш регион, а со временем и всю Сибирь, в настоящее кладбище ядерных отходов. Мы будем продавать здесь морально устаревшее, но дешевое оборудование, допотопные технологии и никому не нужный ширпотреб. Короче говоря – мы передислоцируем сюда все отбросы мира. Мы будем зарабатывать деньги не только на транзите, но и на ввозе. С такими мозгами, как у меня, и связями, как у вас, на этой операции мы могли бы заработать денег куда больше, чем на десяти проектах типа «Северэкомплюс»!

От такой перспективы у Бикулевича едва не перехватило дыхание. Однако восхищение гением Дракова отнюдь не отбило у него способности сомневаться.

– Ну, ладнок, напичкаем мы Сибирь ядерными отходами и заколотим на этом большие башли, – предположил он. – Но как, в таком случае, вы намерены здесь дальше жить и работать?

– А я вовсе не намерен здесь дальше жить, – спокойно ответил Драков. – Когда мы реализуем свой замысел, я заберу отсюда семью и перееду жить куда-нибудь в Европу. Я ненавижу Россию и презираю русский народ, рабов по натуре. Я всегда внутренне ощущал себя гражданином мира.

– Слишком отчаянный замысел, – изрек Бикулевич. – Не думаю, чтобы он увенчался успехом.

– Почему? – вскинул голову Драков.

– Потому что для такого дела необходим качественно иной уровень…

Пренебрежительно махнув рукой, Драков сказал:

– Уровень, как и все остальное, нарабатывается. Я создам его. Я никогда не испытывал преклонения перед авторитетами и считаю, что все люди рождаются с равными способностями.

– Способности – равны, возможности – отнюдь нет, – с кислой улыбкой парировал Бикулевич. – Вы должны понимать, что своей игрой вы сорвете игру других людей, которые обладают значительно большими возможностями, чем вы…

– Эти люди также будут заинтересованы в нашем успехе, – сказал Драков. – Я всегда помню пословицу о том, что скупой платит дважды. Поэтому всегда делюсь с теми, кто этого заслуживает.

– Замечательные слова, – хлопнул себя ладонями по коленям Бикулевич и поднялся. – Мне пора, дорогой Сергей Александрович. Я подумаю над тем, что говорили вы, а вы поразмыслите над тем, о чем я вас предупредил в начале нашего разговора.

Они обменялись рукопожатиями, и Драков даже проводил Бикулевича до дверей дома.

По дороге от дома до ворот, где его ждала машина с секретарем-телохранителем, Бикулевич по привычке еще раз припомнил про себя весь разговор и то, с какой интонацией произносил Драков те или иные слова.

«В середине разговора был критический момент, когда мы перешли на „ты“, – анализировал он. – Когда партнеры „тыкаются“ – это дурной признак. Но закончили мы беседу, обращаясь друг к другу на „вы“ – это хороший признак. Если ничто не помешает, то мы с Драковым провернем тут большие дела…»

«К десяти часам вечера Бульбаша сменил на дежурстве Клин. Мы с Бульбашом собирались ехать домой и сдали ему наши портативные рации.

– Тебе задание – узнать, куда запропастился Филин, – приказал мне перед расставанием Клин.

– Ясно, – коротко ответил я.

Бульбаш как раз вышел из комнаты охранников, и я решил, что наступил подходящий момент для того, чтобы «завалить» его.

– Мне кажется, что я видел вчера Бульбаша с Филином в городе, – неуверенно пробормотал я. – Только это между нами. Кроме того, я неуверен. Мне могло и показаться.

В глазах Клина мгновенно вспыхнул холодный огонек недоверия.

– А больше ничего за ним странного не замечал? – спросил он.

Это был опасный вопрос, о который я мог легко «порезаться». Если бы Клин почувствовал хотя бы признак фальши в моих словах, он начал бы подозревать меня.

– Да, в общем, ничего, – пожал я плечами. – Правда…

– Что? Ну, говори, не стесняйся. Мы с Бульбашом старые друзья…

– Когда ты велел «пасти» Бикулевича, так я внимательно приглядывался ко всем, кто крутился возле него. Мне показалось, что на кладбище Бульбаш пару раз намеревался подойти к Бикулевичу, но в последний момент что-то его удерживало…

Клин недовольно почмокал губами. Была у него такая дурацкая привычка – слегка причмокивать, когда переваривал «скользкую» информацию. То, что я болтал, с одной стороны, вполне походило на правду, а с другой, могла быть лишь плодом моей фантазии.

– Вот что, – решил, наконец, Клин. – Где-то еще полчасика Бульбаш побудет в доме, поможет прислуге убрать со стола после поминок. Так ты приглядывай за ним. И проследи, что он будет делать в городе. Может, захочет встретиться с этим Бикулевичем. Завтра обо всем доложишь.

Как раз этого указания я и добивался!..

Я застал Бульбаша в гостиной. Он стоял у окна и задумчиво глядел сквозь стекло во тьму ночи. Девушка Нюра (из прислуги) сняла грязную скатерть с длинного стола и, не взглянув в мою сторону, вышла в соседнюю комнату.

Я быстро оглядел стены гостиной. Они были увешаны восточными побрякушками, гипсовыми масками и картинами, выполненными на папирусе – короче, всем тем барахлом, которое обычно скупают русские туристы, впервые в жизни попавшие в Индонезию или Китай. Все эти безделушки Драков-старший привозил из тех стран, в которых побывал.

Но маски – той самой маски, о которой говорил Филин – не было. На том месте, где она должна была висеть, зияло пустое пространство.

– Бульбаш, – тихо позвал я напарника. – Кто-то из гостей стащил на память одну вещицу из этого дома. Я точно помню, что еще недавно вот на этом месте висела гипсовая маска – черно-красный демон с изогнутыми рогами. А сейчас ее нет. Надо будет сказать Клину или хозяину.

– Да не гони ты волну, Чума, – обернулся Бульбаш. – Никто этой гребаной маски не крал. Хозяин позавчера приказал мне снять ее со стены и отвезти в его охотничий домик.

– Это тот, что на Туре? – невзначай поинтересовался я.

– Ну, да… Так что не паникуй. Все путем… Именно в том месте на берегу Туры был найден труп с отрезанными ушами одного из работников прокуратуры, которого безуспешно пытались внедрить в «Азию».

«Ну, Бульбаш, теперь ты мой! – твердо решил я. – Человек, обладающий таким обилием информации, не может долго разгуливать на свободе!»

– Не подкинешь меня до города на своей машине? – взмолился я. – А то мои «Жигули» опять барахлят.

– Потому и барахлят, что купил говно, – снисходительно изрек Бульбаш. – Я поддержанных машин не признаю. Купил вот новый «Москвич», и катаюсь на нем без проблем уже два года.

Мы вышли из дома и, перед тем, как сесть в «Москвич», Бульбаш помахал на прощание Лузге, который читал газету в будке, закинув ноги на американский манер на стол.

– Рассчитывает его хозяин на этой неделе, – сообщил мне Бульбаш, усаживаясь на место водителя и пристегиваясь ремнем безопасности. – И прислугу рассчитывает. Оставит только Нюру, чтобы присматривала за хозяйкой, да нас, чтобы присматривали за ним.

– Вот это новость! – я сделал вид, будто удивлен. – И не одиноко ему будет в таком огромном доме?

– Я его уже лет двадцать знаю, – признался Бульбаш, заводя мотор и трогая машину с места. – Уж чего он точно не боится, так это одиночества. Хозяин сказал нам с Клином, что нет нужды содержать такую уйму народа. «Азия», мол, переходит на режим жесткой экономии. Все деньги пойдут на реализацию какого-то проекта.

– А кто же за его сынком присматривать будет? – спросил я. – У него ведь тут нет ровесников, совсем захиреет один.

– Сына он собирается отправить на учебу в Германию, – ответил Бульбаш. – Будут у него там и сверстники, и сверстницы. За те деньги, что ему отвалит папаша, сынок может позволить себе чудно провести время в этой Германии… Эх, если б у меня было такое детство, как у того выродка! – завистливо вздохнул Бульбаш.

– Смотри, что это там на дороге? – резко подался я вперед, одновременно отстегивая левой рукой замок ремня безопасности.

– Где? – вперил взгляд Бульбаш на пустынную дорогу, освещенную рассеянным светом фар «Москвича».

В ту секунду, когда Бульбаш перестал следить за мной, я нанес ему сокрушительный удар кулаком в грудь. У него вырвался судорожный хрип, он повалился головой на руль. Если б я не перехватил в тот же момент руль, машину повело бы юзом.

В следующую секунду я нанес Бульбашу второй удар – чуть выше шеи, переключил рычаг коробки передач в нейтральное положение и нажал на тормоз. Машина остановилась.

Я вытащил у Бульбаша из внутреннего кармана пиджака пистолет и переложил в свой карман. Я был уверен, что этот подручный Дракова принимал пять лет назад активное участие в расправе над сотрудниками Четырнадцатого Отдела, и поэтому подавлял в себе искушение немедля разрядить в этого гада обойму.

«Терпение, Печегин, – уговаривал я сам себя, перетаскивая потерявшего сознание Бульбаша с водительского места на соседнее сиденье, – эта мразь может оказаться очень полезной. Не нужно пачкать руки в крови. Пусть его убьют свои же…»

Я надел на Бульбаша наручники, которые были спрятаны у меня во внутреннем кармане, и тронул машину с места.

На окраине города я забежал в первую же будку телефона-автомата и позвонил Мохову.

– Какого черта надо? – послышался в трубке его сонный голос.

– Ты даже не представляешь, как мне приятно услышать голос честного мента, – поздоровался я с другом. – К сожалению, не могу пожелать тебе доброй ночи, Вася. У меня для тебя сюрприз.

– Обожаю сюрпризы, – в голосе Мохова пропали последние нотки сонливости. – И что же это за подарок?

– Бульбаш.

– Здорово! – воскликнул Василий. – Он будет давать показания против своих?

– Вряд ли, – честно признался я. – Он нам нужен совсем для другого. Приезжай на пустырь за городом, тот самый, где мы с тобой однажды уже встречались. Все узнаешь на месте.

Я повесил трубку и поспешил в машину. Когда я сел за руль, Бульбаш тихо застонал – к нему начало возвращаться сознание. Тогда я снова ударил его по голове и завел машину.

Через полчаса я остановил «Москвич» на пустыре за городом. С одной стороны тянулся лес, с другой – текла Тура. Я вытащил тело Бульбаша из машины. Голова его при этом беспомощно болталась из стороны в сторону.

Спустя еще минут двадцать подъехали на милицейском «Газике» Мохов и Кодаков.

– Нужен катер, Вася, – сказал я. – Нам предстоит совершить увеселительную прогулку в охотничий домик Дракова. Бульбаш отвез туда вчера индонезийскую маску, в которую старый Драков запрятал пленку с компроматом на «Азию», «Платформу» и «Север». Старый хрыч жил по принципу: «После меня хоть потоп». И мы этот потоп обеспечим для его преемника. Только нужно торопиться – поутру я должен вернуться в дом Дракова.

– А я думал, ты уже оттуда навсегда свалил, – признался Мохов. – Вон, даже Семена с собой прихватил, потому что решил, что больше нет нужды держать в тайне, кто ты такой.

– Вы не беспокойтесь, я не проболтаюсь, – поспешил заверить Семен, с восхищением глядя на меня. – Я ведь вам, Владимир жизнью обязан.

– Сегодня утром я тоже полагал, что покидаю Дракова, – ответил я Василию. – Но в этой игре слишком быстро меняются правила.

– Ладно, Сеня, – хлопнул Мохов по плечу Кодакова. – Гони за катером, да поживей.

– А если этот Бульбаш не «расколется»? – засомневался в успехе Кодаков.

– Пусть это тебя не волнует, – успокоил я коллегу Мохова.

– В Афгане я раскалывал и не такие орешки. Едва Кодаков укатил на «Газике» обратно в город, я склонился над Бульбашом и начал бить его по щекам. Когда тот, наконец, пришел в себя, я сразу честно предупредил его:

– Я – мент, Бульбаш. Но я очень плохой и гадкий мент. У меня лицензия на отстрел ублюдков по своему усмотрению…

В ответ Бульбаш грязно выругался. Я ударил его кулаком по зубам и продолжал:

– По моему мнению, ты представляешь прямую и явную угрозу безопасности Российской Федерации. Тем не менее, мы живем в демократической стране, где каждый имеет право выбора. Я предоставляю это право и тебе. Ты можешь умереть на этом пустыре через несколько часов адских мучений, либо уйти отсюда целым и невредимым. В случае, если ты изберешь второй путь, я попрошу у тебя на память о нашей совместной работе ту маску, которую ты по приказу Дракова спрятал в охотничьем домике…

– Сволочь, гадина! – не унимался Бульбаш, сплевывая кровь. – Легко тебе бить, когда у меня руки в наручниках!

– Ты прав, – согласился я и нанес ему серию зубодробительных ударов. – Думаю, тебе тоже было не трудно пять лет назад убивать жен и детей сотрудников Четырнадцатого Отдела…

– Так ты?..

– Ты поразительно догадлив! Я – тот самый тип из Четырнадцатого Отдела, которого вы не добили в свое время. И теперь я пришел, чтобы добить всех вас. У меня это хорошо получится, вот увидишь! – пообещал я.

– Хрен гребаный, задница поганая, доберется до тебя еще хозяин! – начал угрожать мне Бульбаш.

– Ошибаешься, это я до него доберусь, – мрачно пообещал я. – И очень скоро, причем с твоей помощью.

– Да чтобы я своих закладывал? Никогда! – поклялся Бульбаш.

Я поднял пистолет и прицелился ему в локоть.

– Я не буду убивать тебя сразу, Бульбаш. Я обещал тебе мучения, и потому сдержу свое слово. Я начну отстреливать тебе конечности, пока ты все равно не признаешься. Говорю тебе по личному опыту, в пытках рано или поздно наступает момент истины, когда начинаешь выкладывать даже то, что скрывал от себя самого. Я очень сильно ненавижу всех вас. А когда ненавидишь, способен на многое. Иначе с вами, подонками, не совладаешь.

Вздохнув, Василий Мохов отошел от нас подальше. Как работник правоохранительных органов, он обязан был воспрепятствовать творящемуся беспределу. Но как человек и мой соратник – всецело поддерживал мои действия.

Бульбаш упрямо молчал.

– В моей обойме достаточно патронов для всех твоих конечностей, – еще раз уточнил я. – Но пальба начнется только через минуту. Мой пистолет с глушителем, так что выстрелов никто не услышит. Криков твоих тоже никто не услышит, потому что я затолкаю на время в твой рот – кляп.

Наступила томительная пауза. Полный решимости претворить свою угрозу в жизнь, я сосредоточенно наблюдал за секундной стрелкой на наручных часах. По лицу Бульбаша стекали струйки пота. Наконец, я приставил дуло пистолета с глушителем к локтю бандита.

– Первый выстрел в тебя, падла, я сделаю в честь начальника нашего Отдела, капитана Комина, – сказал я.

– Погоди, мусор, – прохрипел Бульбаш. – А если я сдам тебе всех наших, ты меня точно отпустишь?

– Я же обещал!

– Побожись! – едва не взмолился Бульбаш.

– Век воли не видать!

Послышалось тарахтенье мотора, которое с каждой минутой становилось все громче.

– Вот и Кодаков на катере, – обрадовался Мохов. – Очень кстати. Оперативный парень Семен!

– Твоя взяла, мент поганый, – чуть слышно проговорил Бульбаш.

– Я тебя понимаю, – сказал я, помогая Бульбашу подняться на ноги. – Как ни трудно порой приходится, но все-таки жизнь – замечательная штука… Много в ней хорошего…

Спустя час наш катер причалил к берегу в километре от охотничьего домика Дракова. Освещая тропу фонариками, мы довольно быстро добрались до приземистого бревенчатого строения. Взломав дверь, потому что ключ от замка находился на хранении у Клина, мы вчетвером прошли в дом.

– Где маска? – обернулся я к Бульбашу. Тот замялся с ответом, и я пригрозил:

– Считаю до трех. Затем мое терпение кончается, и я вышибу тебе челюсть.

– В погребе, – быстро ответил Бульбаш. – Тут деревянный погреб. Седьмая сверху доска в правом углу погреба легко снимается. За этой доской устроен тайничок. Я завернул маску в целлофан и сунул туда.

Я взял в руки фонарь и направился к погребу.

– Володька, там может быть взрывчатка или мина-ловушка, – предупредил осторожный Мохов.

– Отведи этого зека на пятьдесят метров от дома, – распорядился я. – И если раздастся взрыв, сделай с ним то, что я собирался сделать. Ради меня.

– Ради тебя – с удовольствием, – пообещал Мохов и грубо подтолкнул Бульбаша к выходу.

Однако уголовник, к счастью для всех, не солгал. Действительно, в погребе за седьмой доской сверху в правом углу был оборудован маленький тайник. Засунул руку по локоть, я не без труда извлек оттуда завернутую в целлофан маску.

Я вышел из дома. Кодаков, Мохов и Бульбаш дожидались меня, как я и приказал, в пятидесяти метрах от порога. Кодаков курил уже третью сигарету подряд. Я подбросил индонезийскую маску высоко в воздух и выстрелил в нее из пистолета. От прицельного попадания она рассыпалась на куски.

Я нагнулся и увидел среди осколков пожелтевшего от времени гипса что-то черное. Это был запаянный в целлофан сверток с обыкновенной фотографической пленкой.

– Надо срочно отдать ее на экспертизу, – протянул я фотопленку Мохову. – Как только напечатают с нее фотографии, можно будет выписывать ордер на арест типов, запечатленных там.

– Я могу идти? – с надеждой подал голос Бульбаш.

– Можешь. До камеры предварительного заключения.

– Но ведь ты же обещал, Чума! – взвизгнул бандит.

– Я солгал…

К утру Бульбаш был водворен Моховым в тюрьму, а его машину Кодаков отогнал на милицейскую стоянку. С попутной машиной я добрался до дома Дракова и сразу же направился к Клину.

– Ну, как дела? – поинтересовался он.

– Не могу сказать, чтобы все было в норме, – огорошил я его с ходу.

– Что-то с Бульбашом? – сразу почуял неладное Клин.

– Точно, – угрюмо кивнул я головой. – Как ты и велел, я «пас» его до самого дома. Даже напросился сесть к нему в машину. Сбрехнул, что моя, мол, барахлит. Возле гостиницы он меня высадил, но я взял другой «мотор» и продолжал следить за ним…

Выражение лица Клина оставалось неизменным, словно речь шла не о его старом приятеле и ближайшем подручном. По опыту я знал, что чем беззастенчивее будет ложь, тем более достоверной она кажется. Поэтому продолжал с наглой уверенностью «топить» Бульбаша:

– …И он Поехал на пристань. Там его поджидал милицейский «Газик». Из «Газика» вышли два мента, пожали Бульбашу руку, сели в катер и укатили куда-то вверх по течению Туры.

Воцарилась напряженная пауза, во время которой Клин сосредоточенно разглядывал носки своих лакированных туфель. Затем он сказал:

– Прогуляйся, Чума, по периметру вдоль забора. Посмотри – все ли в порядке? А я пока доложу хозяину…

Спустя час, выйдя из кабинета Дракова, Клин сел в черную «Волгу» и стремительно умчался в город. Я не сомневался – босс послал его в охотничий домик.

Весь день была солнечная погода. Лишь изредка по голубому небу проплывало пушистое облачко. Дувший с реки ветер колыхал верхушки высоких деревьев, которые росли за забором. Особенно мне был приятен скрип старой сосны с гладким стволом и пышной кроной.

Слушая, как сладко поскрипывало, накренясь, мудрое дерево, я думал о том, что никогда не смог бы прожить без очарования этой северной природы. Это могло показаться парадоксальным. Ведь куда только не забрасывала меня судьба – и в Америку, и в Анголу, и в Таджикистан, и в Европу! И нигде я не испытывал того острого чувства ностальгии по родным местам, как это чувствовали рафинированные интеллигенты.

Но ничего в этом парадоксального-то и не было. Мне не нужно было страдать из-за отсутствия вокруг меня северной природы, потому что она постоянно присутствовала в моей душе. Я угадывал ее присутствие везде. Дыхание русского Севера долетало до меня и в знойных горах Таджикистана, и во влажных африканских джунглях, и среди загазованных небоскребов Нью-Йорка. Если бы я не был северянином, вряд ли сумел бы перенести, то что выпало на мою голову. Чувство постоянной родственной связи с родным Севером постоянно меня поддерживало и помогало выпутываться из невообразимых передряг…

Задумавшись, я и не заметил, как небо затянуло беловатой мглой. Укрывшись за прозрачными облаками, солнце приобрело лиловато-зеленый оттенок.

Из дома вышел Драков и направился ко мне по узкой цементной дорожке.

– Какие будут указания? – слегка вытянулся я перед ним, когда тот приблизился.

– Плохо дело, Чума, – хмуро ответил он. – Только что вернулся Клин. Я посылал его в наш домик на Туре. Опасения насчет измены Бульбаша оправдались. Он переметнулся к легавым. Мало того, он сдал не только нашу группу, но и наших компаньонов. Теперь в нашем лесу начнется большая рубка деревьев. Филина, очевидно, тоже сдал он. Как ты думаешь, чего не хватало этому Бульбашу? Ведь он был рядом со мной двадцать лет…

– Наверное, дрожал за свою шкуру, – подернул я плечами. – Жить захочешь – родную маму сдашь легавым…

– М-да, свою мать и сына я завтра же отправляю отсюда, – задумчиво проговорил Драков. – А жена пока останется со мной. Твое усердие и преданность, Чума, будут хорошо вознаграждены.

Эх, если бы знать мне тогда, как отблагодарит меня Драков за усердие и преданность! Я убил бы его прямо на месте!..

Драков повернулся, чтобы уходить, но, вспомнив что-то важное, круто повернулся ко мне.

– Вот еще что, Чума, – пристально поглядел он в мои глаза. – Ты случайно не запомнил кого-нибудь из тех ментов, с которыми Бульбаш братался на причале?

– Темно было, – пожал я плечами, – но одного из них я хорошо разглядел. При встрече узнал бы. А что, надо будет этого легавого пристукнуть?

– Наоборот, – нахмурился Драков. – Постарайся встретиться с этим ментом и завязать дружбу. Прощупай, насколько продажная это птица…

– А если он – не берет? – выдвинул я совершенно нереальную в глазах Дракова гипотезу.

– Чушь, – махнул рукой хозяин. – Все продаются. У каждого есть своя цена. Нужно только узнать ее. Купить ведь можно не только за деньги…

«Никогда тебе не понять, сволочь, что нет правил без исключений, – думал я, преданно глядя в глаза Дракову. – И как не стараются твари, вроде тебя, а все же в милиции еще осталось немало честных людей».

– Ясно, – кивнул я. – На этого мента я скоро выйду. Вот только времени мне свободного надо больше.

– Разумеется, – согласился Драков. – Время трать по своему усмотрению. О деньгах тоже не беспокойся. Когда надо, Драков умеет быть щедрым. Клин пока и без тебя справится с охраной дома. Тем более, что после отъезда мамы и сына, тут останемся только я, жена и горничная Нюра. Так что действуй спокойно.

Меня поразило то, что Драков, узнав о пропаже опасного компромата на «Азию», «Платформу» и «Север» особенно не запаниковал и не начал лихорадочно готовиться к бегству. Видимо, это объяснялось тем, что старик Драков сфотографировал на старой пленке материалы, которые компрометировали не столько членов его организации, сколько конкурентов. А так как молодой Драков, по сути, самораспустил «Азию» с целью максимально сгруппировать силы и средства отца, то в ближайшее время ему нечего было бояться правоохранительных органов.

Наоборот, теперь, когда прокуратура начнет устранять одного за другим конкурентов Дракова, он, пусть и на короткое время, может оказаться абсолютным гегемоном местного криминального мира. Этого короткого периода времени ему вполне хватит на то, чтобы сколотить целое состояние, а затем он элементарно пустится в бега. И никто ему не сможет помешать.

Кроме меня…»

Трудно передать то чувство, с которым Василий Мохов сунул в свою деловую папку ворох ордеров на арест, подписанных прокурором. Трудно описать то ликование, с каким он выезжал задерживать «авторитетов» Тюмени, в сопровождении усиленной охраны ОМОНа. Трудно определить ту степень радости, которую он испытывал, когда защелкивал наручники на запястьях тех преступников, о задержании которых еще неделю назад его родная прокуратура не смела даже мечтать.

Когда Мохов прокрутил Перед Филином, сидевшим в камере предварительного заключения, магнитофонную пленку с записью голоса Валентина Бутакова, тот заорал:

– Так это же он и есть! Это он пять лет назад передавал мне по телефону информацию о сотрудниках Четырнадцатого Отдела. У нас даже расписание такое установилось: утром он нам кого-то закладывает – вечером мы этого мента вместе со всей семьей пускаем в расход. Он это, родимый! Тащи его, легаш, сюда поскорее, а то скучно одному в этой камере сидеть…

– Тебе осталось недолго скучать, – заверил его Мохов, усмехаясь. – Очень скоро я предоставлю тебе возможность побеседовать на очной ставке с твоими прежними знакомыми…

«Родимого» Бутакова Василий арестовал прямо у подъезда дома, когда тот направлялся на работу.

– Вы достаточно потрудились, Валентин Сергеевич, – любезно сказал Мохов, защелкивая наручники на руках своего бывшего начальника. – Теперь я буду трудиться, а вы хорошенько отдохнете за время предварительного заключения. Я для вас уже присмотрел отличную «одиночку».

– Вы совершаете большую ошибку, Мохов, – пробормотал побледневший от неожиданности Бутаков. – Что вы мне, собственно, можете инкриминировать?

– Так, пустячки, – засмеялся от переполнявшей его радости Мохов, – парочку документиков, подтверждающих вашу связь с организованной преступностью, да одного из бывших «азиатов», которого вы пять лет назад натравливали на сотрудников Четырнадцатого Отдела. В случае чистосердечного раскаяния вам заменят «вышку» пятнадцатью годами работы без выходных в зоне Полярного Круга.

– С такими людьми, как я, не стоит ссориться, Мохов, – продолжал увещевать Бутаков, когда сотрудники милиции уже заталкивали его в «воронок».

– Это верно, – согласился Мохов. – Таких, как вы, нужно просто садить. И то, что такие, как вы и Драков, еще разгуливают на свободе – лишь временное упущение. Такие, как я и мои друзья, исправят это упущение. Можете не сомневаться.

Металлическая дверь без ручек захлопнулась за Бутаковым. Сквозь решетку мелькнуло его искаженное страхом лицо, а затем милицейский «воронок» тронулся с места.

Михаил Бикулевич также в момент ареста пытался перетянуть Мохова на свою сторону. Василий арестовал его прямо в офисе, в середине рабочего дня. Однако не стал сразу надевать на Бикулевича наручники, а, поставив охрану у дверей, сел в кресло для посетителей и внимательно выслушал его красноречивые обещания.

Бикулевич готов был поделиться своей прибылью от реализации проекта «Северэкономплюс», если только, мол, Василий оставит его на свободе.

– Я что-то не понимаю, Михаил Сергеевич, каким именно образом я получу эти деньги, – прикинулся Мохов наивным простачком, готовым продаться тому, кто больше заплатит.

– Как только население начнет вкладывать в этот проект свои сбережения, мы закупим на эти деньги и перепродадим крупную партию наркотиков, – пояснил в двух словах сущность проекта Бикулевич. – Доход только с оборота составит пятьсот процентов, а дальше…

Дальше Мохов слушать не стал, у нею кончилось терпение.

– Более подробно вы разъясните мне все на допросе, – поднялся он и достал из кармана наручники…

Лавина арестов, которыми руководил Мохов, нарастала. В помощь ему из Москвы была прислана специальная следственная бригада. Спустя два дня счет арестованным по обвинению в сотрудничестве с организованной преступностью уже пошел на сотни.

Спустя еще некоторое время на стол Мохова уже легли свидетельские показания против Дракова. Этого было вполне достаточно для того, чтобы выписывать ордер на его арест. Мохов торопился с этим арестом, так как его друг Володя Печегин по-прежнему находился «под ударом», и каждый миг промедления мог оказаться смертельным.

Сразу же после подписания прокурором ордера на арест Сергея Дракова, Мохов отправил в его дом бригаду для задержания. Спустя час милиционеры позвонили ему по телефону и сообщили невероятную новость – дом Дракова оказался пуст. Сергей Драков, его жена Людмила, горничная Нюра, охранники Дракова Клин и Чума бесследно исчезли. Это казалось тем более невероятным, что все выезды из города тщательно контролировались милицией.

Василий Мохов поспешил в дом Дракова. Он был уверен, что Володя Печегин не мог бесследно исчезнуть. Какой-то след он должен был оставить в доме. По этому следу Мохов мог выйти и на главаря «Азии».

«Если бы найти Володины кассеты! – мечтал Мохов по дороге из города. – Они многое объяснили бы. Несомненно, за то время, пока шли аресты, в доме произошли большие изменения…»

КАССЕТА ЧЕТВЕРТАЯ

«В последнее время я усвоил еще одну истину. Заключается она в том, что мы ошибаемся, думая, что любая история имеет конец. Это не совсем так. И более того – это совершенно не так. Конец любой истории, особенно в криминальном мире, порождает новое начало. Так, говорят, погибает кета, выметав икру, из которой после народится чуть ли не косяк новых рыб.

Уж не знаю, насколько удачно мое сравнение с кетой, но то, что происшедшие аресты не положили конец этой истории, которой я занимался в последнее время, остается на сегодняшний день фактом. Только бы не вылупилось – или как там точнее сказать – не возникло из икринок… В общем, дело скверное – мы ухватили ящерицу за хвост да с этим хвостом и остались, а туловище и главное – голова! – ускользнули.

Что-то меня потянуло на сравнения – кета, ящерица… Сплошной животный мир. А Драков на свободе. Вот в чем парадокс – Драков выскользнул, обложенный вроде бы со всех сторон.

Мне припомнился один разговор, как раз сейчас, когда я сказал насчет того, что Драков был обложен.

Очень редко, но Сергей Драков выезжал на рыбалку. Он брал с собой меня – и больше никого. Я думаю, ему иногда нужно было побыть в одиночестве. Я мог сутками молчать и никогда первым не заговаривал, если видел, что хозяин этого не хочет. Ему, видимо, со мной было спокойно; он чувствовал себя в безопасности.

Обычно мы садились в зачуханный «Москвич», внешний вид которого не привлек бы внимания даже самого распоследнего угонщика. Но двигатель машины был новеньким, как, естественно, и остальные узлы. Мы изображали из себя людей малого достатка, какого-нибудь инженера с приятелем, школьным учителем, соответственным образом были одеты и не вызывали никаких подозрений, устроившись на берегу Туры в ее низовьях и закинув удочки, тоже не импортные.

Улов был обычно жалким, но Дракова это не огорчало. Ему просто хотелось сидеть часами и смотреть на поплавок, на одну маленькую яркую точку на воде, отрешившись от всего мира. О чем он в это время думал, и думал ли вообще, или находился в некоем трансе, я не знаю.

Я сидел в отдалении и, наоборот, совершенно не был занят поплавком, а старался замечать все вокруг, любое движение.

Так проводили мы целый день. Сергей Драков даже частенько забывал пообедать, а я не предлагал, сам перекусив всухомятку.

Клевало редко, и Драков сидел неподвижно, словно изваяние. Я многое отдал бы, если б имел возможность читать его мысли.

К вечеру он обычно поднимался на ноги, собирал снасти, не спеша и буднично, затем окликал меня.

Я тут же подходил к нему.

– Домой? – почему-то всегда спрашивал он.

– Я готов, – обычно отвечал я.

– Тогда по коням?

– Да.

Из города машину вел он, а назад – я садился за баранку. Он тогда устраивался на заднем сиденье, и сразу в нем появлялось то хозяйское, властное и важное, которое полностью исчезало во время рыбалки…

Так вот, на этот раз снова выдался прекрасный солнечный день, на небе ни облачка, воздух был неподвижен и река лежала ровно, как стекло. Мне еще подумалось, что даже природа старается не мешать Сергею Дракову побыть наедине с собой.

Прошло, наверное, часа два. А потом – я сразу заметил, когда Драков повернул лицо в мою сторону.

Я выжидательно глядел на него.

Он, немного помедлив, поднял руку и поманил меня указательным пальцем.

Я положил удилище на рогатину и бесшумной рысцой приблизился к нему. Он показал рукой, мол, садись рядом. Я опустился на землю примерно в метре от Дракова, по привычке окинув взглядом окрестности.

Драков уставился на поплавок, и у меня возникло ощущение, что про меня он забыл. Я оказался в дурацком положении. Встать и уйти я не мог – зачем-то он же меня позвал! Может, страшно стало от какой-нибудь мысли, и он поманил, как верную собаку. Может, что-то хотел спросить, но передумал. Но как бы там ни было, а пришлось мне сидеть около него чуть ли не полчаса.

– Вот скажи, – наконец, подал он голос, не отрывая взгляда от поплавка.

И снова надолго замолчал.

– А? – уставился он на меня вопросительно.

– Что я должен сказать? – спросил я. – Вы не задали вопрос.

– Да? – удивился он. – А мне казалось… Я хотел спросить тебя… Вот мы сидим на берегу. Перед нами – река. Представь себе, что на том берегу появились люди. С оружием. И не с добрыми намерениями. Представил?

С воображением у меня было не худо, и я сказал:

– Да.

Драков улыбнулся.

– Ты представил, как уложил их, – сказал он.

– Почему вы так решили?

– Рука у тебя потянулась к кобуре.

– Великовато расстояние, – сказал я. – Хотя…

– Их больше, чем пуль в обойме, – показал рукой на берег Драков. – И они с автоматами.

Я повел головой налево. Как раз в десяти метрах от нас начинались кусты, которые тянулись вдоль воды до самого мыса.

– И там – они, – сказал Драков, проследив за моим взглядом.

Наш выцветший «Москвич» стоял позади.

– Там остановился «рафик», – продолжал Драков, – из него торчат дула, словно иголки на еже.

Справа лежал песчаный пляж, пустой в будничный день. По этому голому пространству пришлось бы бежать до леса минут пять, не меньше. За это время нас можно было подстрелить сто раз и для этого даже не потребовалось бы особенно прицеливаться.

– Обложили? – посмотрел я на Дракова, не понимая, чего это ему взбрело в голову.

– Плотно, – ответил он. – Выход?

Я лихорадочно думал, что стал бы делать в такой ситуации. Но в голову ничего не приходило, и я с пустой бравадой сказал:

– Умирать, так с музыкой.

– Я и с музыкой не хочу, – посуровел взгляд Дракова.

Он хотел узнать у меня, как бы я его спас в такой ситуации. Ничего себе задачка!

– Не допустил бы, – сказал я еще не совсем уверенно, но уже чувствуя, что нашел ответ.

– Чего не допустил бы? – спросил он.

– Такой ситуации.

– Но как?

– Что я за телохранитель, если б каким-то людям позволил приблизиться к воде на том берегу? Да я бы их учуял издалека. И что, машину бы не услышал? Обижаете, хозяин. Посмотрите назад – кто-то идет по дороге. Очень легкие шаги. Это мальчик. Он несет удочку на плече.

Драков посмотрел назад и с удивлением уставился на меня.

– Что мальчик – ладно, – сказал он. – Можно догадаться. Но как ты узнал, что он с удачкой?

– Удилище бамбуковое?

Драков еще раз посмотрел назад и ответил:

– Да. У тебя третий глаз на затылке?

– Если вам угодно, – расслабился я. – И четвертый, и пятый тоже…

– Но как же ты узнал, что у него удочка? И бамбуковое удилище?

– У него болтается поплавок и бьет по удилищу.

А нынче тихо, все слышно. Теперь вы верите, что не допустил бы я никакой идиотской ситуации…

– Да, Чума.

Он снова уставился на поплавок. Я поглядывал на Дракова и думал, зачем ему понадобилась эта фантазия.

– Клин такое допустил бы? – спросил через несколько минут Драков.

Я пожал плечами, совершенно уверенный, что Клин проморгал бы…

– Все может быть, – сказал я неопределенно.

– Значит, может быть?

– Допускаю. Хотя с трудом… Клин – прочный мужик.

– Вот обложили – и все, – продолжал Драков. Заклинило его на этом, что ли!..

– Выхода нет, – он в упор уставился на меня. – Согласен?

– Пожалуй, да.

– Мне такой сон приснился, – отвернулся он и снова вперился в поплавок. – Сижу тут, а меня обложили. И что я сделал?

– Не знаю.

– Я ушел в воду.

– Пришлось бы вынырнуть.

– А я не вынырнул.

– Самоубийство?

– Нет.

– Я превратился в человека-амфибию.

– Видел кино.

– Я ушел от них, – странно-торжествующе улыбнулся Драков. – Я их оставил с носом.

– Но это сон, – сказал я равнодушно.

– А ты знаешь… Признаюсь тебе. Я уверен, что случись такое, сон сбылся бы. Не веришь? А жаль. У меня такое чувство, что я всегда выскользну. Вот нырну в воду – и превращусь хоть в рыбу, хоть в змею. Они меня не возьмут никогда.

– Кто они?

– А все, кто хотел бы меня скрутить. Не выйдет!..

Я вспомнил этот разговор сейчас, когда Драков бесследно исчез. Конечно, ни в какую рыбину он не превратился, но сумел же ускользнуть! Ему помогла уверенность, которая прозвучала еще в том разговоре. И был у него какой-то продуманный ход. Он обдумывал его в тот день на рыбалке. Почему бы и нет? Вполне может быть. И этот ход связан с рекой. Но как? Каким образом?

Все дороги, ведущие из Тюмени, были под надзором. Драков мог закопаться в городе, как говорится, залечь на дно. Выбраться из города он не мог.

И еще один вопрос меня занимал. Драков до последнего времени не мог меня ни в чем заподозрить. Почему же, считая меня лучшим своим охранником, он предпочел Клина и Филина? Их ведь тоже не нашли, они испарились вместе со своим хозяином.

Почему Драков бросил меня? Почему не доверился мне?

И тут мои мысли постепенно начали нащупывать тропу, которая могла вывести из дебрей.

Я стал восстанавливать в памяти, как и где увидел жену Дракова. В первый раз это было в аэропорту, когда Драков-старший повез нас встречать семью сына. В тот самый день, когда он погиб. Я увидел жену Дракова-младшего со стороны, она села в первую машину. Что мне запомнилось? Светлые волосы. Очень стройная фигурка. И все. В мою сторону она ни разу не поглядела и я не разглядел ее лица. Она была занята сыном.

Потом уже, когда привезли мертвого Дракова-старшего в его загородный дом, я снова увидел эту женщину. Драков-младший торопливо повел ее и сына в дом. И тогда я не разглядел ее лица, она повернулась ко мне спиной. Но мне удалось чуть ли не тридцать секунд наблюдать, как она шла к дому, ведя за руку сына. И в ее походке было что-то такое знакомое мне, и я «про себя» даже невольно воскликнул: «Она!». Но это был только миг – и тут же я успокоился. Мне столько раз в жизни, не припомнить все случаи, приходилось вот так же восклицать: «Она!»

В молодости, то есть более пятнадцати лет назад мне встретилась одна женщина, которую я потом потерял из виду, но потом все эти годы ее образ преследовал меня. Она чудилась мне то на людных улицах, то на вокзалах, то в окне бегущего мимо трамвая или автобуса. Я уже привык к этой своей странности. Перед тем, как жениться, я все рассказал Надежде. А, впрочем, что особенного было рассказывать? Как в девятнадцать влюбился по уши? С кем не бывает? Она была на год моложе, та женщина, и уже замужем. То есть любовь была совершенно безнадежной. Но вот, поди ты, оставила след, который не исчезает, если мне опять показалось, что увидел давнюю знакомую…

Прошло немало времени в обычных хлопотах и суете сует, и я уже позабыл о жене Дракова. Достаточно было того, что навел справки о ее непричастности к делам мужа. Она даже представления не имела о том, чем занимается ее муж, и жила странной затворнической жизнью, воспитывая своего сына, в котором души не чаяла.

Когда чем-то очень занят и нацелен на что-то одно, то все, что не имеет непосредственного отношения к делу, становится неинтересным и исчезает в сторону, чтобы не мешало.

Так и с женой Дракова. Не замешана – и ладно. Пусть дышит кислородом. Пусть растит сына. Все лучше, что не папаня этим занимается. И вся моя задача – не дать ему времени на воспитание сына. По нем, по папане, очень тоскует правосудие.

Короче говоря, я настолько был увлечен своим делом, что только через какое-то время случайно подумал об имени этой женщины.

Сведения мне поставлял Василий Мохов. Я его напрямик и спросил:

– Как звали эту мадам?

– Которую?

– Дракову.

– Всех женщин не запомнишь, – проворчал Василий и полез в записную книжку. – Так… Так… Дракова. Вот – Людмила.

Я даже подскочил. Мы обедали в кафе. В этом теперь уже ничего странного не было, что я с Моховым так открыто встречался. Драков сам попросил меня «наводить мосты» с ментами. Я сделал вид, что наладил знакомство с одним. Крепкий орешек, не поддается, но надежды, мол, не теряю. Зачем нужны были эти мосты Дракову, дело его – и со мной он мыслями не делился. Но хозяин велел, я исполняю.

– Что такое? – удивился моей реакции Мохов.

– И ее тоже так звали! – опустился я на стул.

– Кого?

– Это неважно.

– Ты что-то скрываешь от меня?

– Ну, не буду же я рассказывать о своих женщинах, – отшутился я тогда. – А отчество?

– Айн момент, – Мохов заглянул в блокнот. – Васильевна.

Совпадение это или что?

– Слушай, – обратился я тотчас же к Мохову. – Она была замужем?

– Пока еще – да.

– Нет, я имею в виду – до Дракова она была замужем?

– Нет.

– Точно?

– Неточных сведений не даю.

– Мне это очень важно.

– Володя, – прижал руку к сердцу Мохов, – как на духу – не была.

Значит, совпадение – имя и отчество. У мужа ее была другая фамилия, и Драков ничем не напоминает его. А странно? Такое совпадение… Но чего не бывает!

– Все? – спросил Мохов.

– Все. Спасибо.

– Ты бабник, Печегин, – твердо заявил Мохов.

– Угадал.

На том разговор и завершился. Потом мы стали прикидывать, что я скажу Дракову, если он спросит, как продвигается мое знакомство с Моховым.

– Пока на уровне баб, – сказал Мохов.

– То есть…

– Слабость такая у нас.

– Где мы бываем, он узнает, если захочет. Уши и глаза у него везде. Врать нельзя.

– Да, я кое-какие сведения подкину…

– Подготовь на всякий случай. Но еще рано. Я должен дольше тебя уламывать.

– Отлично. Мы расстались.

И вот однажды, помню, вызвал меня Драков. По обыкновению я всегда стоял в дверях, когда он вызывал к себе в кабинет. Тут у стены – стулья. Если надо было подождать, Драков жестом просил меня присесть. Я ему понадобился за тем, чтобы сопровождал его сына до Москвы и сдал его там по названному адресу в надежные руки. Я еще тогда подумал, что Драков обладает природным чутьем. Он почувствовал надвигающуюся опасность и, прежде всего, решил обезопасить сына, своего единственного наследника.

Конечно, хотелось узнать, почему он отправляет мальчика одного, без матери. Но разве я мог спросить? И стал бы он отвечать! Не твое собачье дело – и привет. Однако очень меня интересовало, прямо-таки раздирало любопытство – почему без матери?

Я и прежде замечал на большом столе Дракова небольшую фотографию в рамке, но мне никогда не приходилось смотреть с той стороны, мое место только с этой стороны, со стороны двери. И на этот раз, слушая Дракова, который говорил, на каком самолете мы полетим с мальчиком и по каким признакам я узнаю людей, которым его надо передать в Москве, я смотрел на обратную сторону фотографии и гадал – кто бы это мог быть.

Я совершенно не удивился бы, если б Драков держал перед собой портрет своего отца. Все-таки наследник. И потом – отца он явно любил. Он вспоминал покойного не раз, и в голосе его всегда при этом звучало живое чувство.

Если не отец, то кто? Тогда – женщина! И тут мне стало невтерпеж, так захотелось хоть краешком глаза глянуть.

– Позвольте, – сказал я и жестом показал на шторы окна, которое находилось за его спиной.

– Что такое? – озабоченно посмотрел он назад.

– Ничего особенного, – ответил я спокойно. – Я хотел поправить…

Он жестом позволил мне, и я приблизился к окну и поправил штору, которая в этом не очень-то нуждалась, а потом я сделал вид, что окинул взглядом, что там, за окном.

– Все в порядке, – сказал я, и направился назад. Он смотрел на меня.

– Что тебе показалось? – спросил он. Я посмотрел ему в глаза.

– Береженого бог бережет, – ответил я.

– А все-таки?

– Мне не нравятся окна напротив, – соврал я. Скользнув взглядом по столу, я, конечно, не забыл о фотографии. Это была она! Не могло оставаться никаких сомнений – на фотографии улыбалась именно Людмила Петровна Важенина!

– Что ты предлагаешь? – спросил сверхподозрительный Драков, кивнув на окно.

– Передвинуть стол, – сказал я и указал место. Драков неопределенно хмыкнул и углубился в бумаги.

У него была такая привычка – вдруг посреди разговора уткнуться в бумагу. Это он, видимо, обдумывал ход…

И все-таки я удивился, когда в следующий свой приход обнаружил стол как раз на том месте, которое указал. А Клин меня даже похлопал по плечу.

– Молодец!

– Чем угодил? – расплылся я в улыбке.

– Я походил по квартирам дома напротив.

– И что?

_ Из одного окна как раз просматривается кабинет.

Живет там алкаш. Его за бутылку купить можно.

Вот ведь как! Может, я спас шефа. А что? Подкупили бы алкаша, выставили в окно дуло – и нет моего шефа, а есть только траурный марш.

Но я отвлекся. С этого момента мои мысли стала занимать жена Дракова. В те времена, когда я был знаком с ней, она была замужем за учителем рисования Иваном Важениным. Я не помню отчества его, да и едва ли его знал. А если и знал, то не старался запомнить. Меня тогда волновала только моя сумасшедшая любовь к Людмиле!

Мог, конечно, тот Важенин стать Драковым. Сотворить нужные документы таким людям, как Драков, ничего не стоило и не стоит. Но не мог он так внешне измениться.

Конечно, ему тогда было чуть более двадцати. Я имею в виду мужа Людмилы. Он был какой-то нескладный, сутулый, книжный юноша с большими голубыми глазами. Все, конечно, может быть в этом мире. Хрупкий юноша мог превратиться в крепкого матерого волка с налитыми мышцами. Изменилась, естественно, походка, исчезла сутулость, голубые глаза выцвели и стали стальными, пронизывающими насквозь. Все это допустимо, но лицо – лицо-то! – должно было хоть как-то сохранить прежние черты. Нос, губы, щеки, волосы, подбородок…

Но ведь ничто в лице не напоминало того учителя рисования. А на фотографии была она! Точно! Мохов не мог ошибиться, Людмила была замужем только раз.

А если она ему не жена? Если любовница? Такое может быть? Или нет?

Не будет держать на письменном столе портрет любовницы. А если Драков таков, что позволит себе и такую вольность? Но нет! Я-то знаю точно: любовницы у Дракова нет. Тогда что получается?

А тогда получается то, что надо тебе, дорогой мой Печегин, выяснить одну маленькую деталь – жена Дракова и та женщина, что на фото, одно и то же лицо или нет. Пока необходимо выяснить хотя бы это.

Я почему-то с первой минуты решил никого не посвящать в свои исследования, даже Василия Мохова. Это касалось только меня – и никого более.

Людмила и Драков… Вот уж ребус подкинула мне жизнь!

Я веду великую охоту за Драковым. Уже настигаю зверя, загоняю, можно сказать, в угол. И тут выясняется, что он женат на той самой женщине, которую я так и не смог забыть, которая живет в моей душе, словно и не прошло столько лет.

Вот и говори теперь, что каждая история имеет свой конец. Нет, она порождает новую историю…»

Людмила Петровна вышла в сад. Садом муж называл участок, огороженный решетчатым забором, на котором росли березы. Когда еще строили дом, строителям было приказано оставить эти деревья, которые вытянулись цепочкой, куда-то шли друг за другом – и внезапно остановились.

Расчет мужа был здравым. Березы защищали от северного ветра плодовые деревья, которые выросли со временем на остальных сотках. Вдоль ограды кустилась смородина. На той стороне большого двухэтажного дома располагалась зеленая полянка. Но Людмила Петровна не любила то место; ей нравилось сидеть на скамейке под березами.

С тех пор, как муж разлучил ее с сыном, она не находила места. Она не понимала, почему нужно было отправлять мальчика учиться в Германию. Но если это так уж нужно было, так почему и ей не поехать с ним? Все равно же кого-то наймут ухаживать за мальчиком. Этим могла бы заниматься она!

С печалью вспоминались долгие уговоры и мольбы Людмилы Петровны, на которые муж отвечал только одно:

– Ты нужна мне здесь.

Что ей было делать? Она всегда зависела от мужа. Он когда-то заставил бросить любимую работу учительницы. Как она любила детей, их любопытные глазенки! И они тянулись к ней. Это было подлинное счастье – общаться с этим интересным юным племенем. Но она подчинилась мужу. И с тех пор уступала ему во всем.

Она жила по его указаниям – поезжай туда-то, живи там-то, жди меня тогда-то, делай то-то и не делай того-то. Когда родился сын, Людмила Петровна обрела новое счастье. Она всю свою нерастраченную нежность отдала ему, а когда он подрос, научила читать и сама много ему читала вслух. Они стали друзьями, одинаково смотрели на мир и понимали друг друга с полуслова, чего никогда не было с мужем.

И вот ее лишили сына.

Людмила Петровна опустилась на дощатую скамейку, на которой много раз сиживала со своим золотым мальчиком, и открыла книгу. Это был Кнут Гамсун.

Она попыталась читать, но буквы расплывались, потому что слезы опять выступили на глазах.

Она достала платок и вытерла глаза, вздохнула и посмотрела на дорогу через решетчатый забор.

И снова он! Тот человек…

По ту сторону дороги, которая вела в город, начинался лес. Он стоял плотной стеной, метрах в десяти от обочины. Из этого леса, как и в прошлый раз, вышел человек в сапогах, серой куртке и шляпе с большими полями. В руке он нес корзину с грибами. Он точно так же выбрался на дорогу и пошел по асфальту, потом сбежал по насыпи и зашагал вдоль забора.

Когда он оказался на очень близком расстоянии от Людмилы Петровны, то обратил на нее взгляд и чуть приподнял шляпу.

Сердце Людмилы Петровны забилось тревожно. Но нет, это был не страх. Ее второй раз удивило то, что этот человек ей очень кого-то напоминал. Но кого?

Ей достаточно было подать голос, и тут же выскочил бы Клин, то есть Николай Николаевич. Клином его почему-то называл муж. Людмила Петровна в мыслях называла его Ник-Ником.

Ник-Ник в это время сидел на кухне возле открытого окна и варил себе кофе. Свою роль на дежурстве он определял так – «я охраняю дом, а хозяйка никому не нужна». Когда тут находился отпрыск Дракова, можно было опасаться, что его постараются выкрасть и шантажировать отца. Но едва ли кто-то станет покушаться на жизнь этой женщины, которую Драков почему-то мало ценит. Так казалось. Клину.

Да и сама хозяйка была, по мнению Клина, несколько странной, слегка сдвинутой; она постоянно молчала и только читала книги. Клин не знал, что там происходило во внутренних покоях дома, но видел, как мать провожала сына. Хоть бы слезинку уронила. Все-таки ведь расстаются! Нет, лицо сонное, будто таблеток наглоталась.

Честно признаться, Клин таких женщин не любил. Смотрит на тебя темными глазищами и не знаешь, что у нее на уме. И говорить с ней не о чем.

Так и молчали целыми днями.

Клин не так давно, да и сегодня заприметил тут одного грибника. Явно переодетый. Под мужичка нарядился, а в плечах военная выправка. Но одно Клин сразу определил: то не наемный убийца, и по этой части можно быть спокойным.

Если бы человек в шляпе, низко надвинутой на лоб, замышлял пристрелить хозяйку, то сделал бы это при первом своем появлении, проходя в семи шагах от женщины, мимо ограды.

А сегодня он даже поднял шляпу, поздоровался с ней. Появился ухажер – в этом не было сомнений!

Клин никогда не увлекся бы такого типа женщиной. Он любит простых откровенных баб, которым на уши лапшу вешать не надо, которые понимают, что к чему и что почем. С ними просто, и никаких тебе умственных напряжений. Извилины отдыхают.

У этого ряженого одна цель – познакомиться и поговорить с хозяйкой. Вот он и придумал себе маршрут.

Но вот ведь что интересно! Хозяйка не испугалась чужака, а вроде бы даже проявляет к нему интерес. Ничего себе, если завяжется роман. Приключеньице!

Клин прикинул, стоит ли сразу сообщить о своих наблюдениях Дракову. Он никогда ничего не скрывал от хозяина. Если хозяин сам об этом узнает и, к тому же, не от Клина, то дело может принять неприятный оборот. Куда, мол, смотрел? За что тебе, козлу, деньги плачу? И пошло, и поехало.

Надо будет, видимо, информировать.

Возможность такая выпала вечером того же дня. Сергей Драков ведь не всегда ночевал дома. У него была оборудована комната в офисе, где он всегда мог отдохнуть. Была еще квартира в городе. Но Клин знал, что Драков держит и еще одну квартиру, в которой фактически никогда не бывает; понятно, зачем она ему вообще нужна. Хозяин перед ним не отчитывается, Клин с вопросами не лезет. Не суй нос, куда не надо, и сохранишь его в целости.

Уже перед тем, как пора было ложиться спать, хозяин спустился на первый этаж, где находилась комната Клина.

– Не спишь? – спросил равнодушно Драков и опустился на стул.

– Успею, высплюсь, – ответил Клин.

– Моя жена, – начал Драков, – завтра поедет в город.

– Понял, – кивнул Клин. – Машину приготовлю.

– Ты не понял.

– Чего не понял, шеф? – удивился Клин.

– Она поедет без машины.

– Тогда не понял, – опешил Клин.

– На рейсовом автобусе.

– На рейсовом?

– Да, Клин. Тут далеко остановка?

– Не так, чтобы очень, но и…

– Проводишь. Но только до остановки!

– Поедет одна?