/ Language: Русский / Genre:sf,

Далекий Светлый Терем

Юрий Никитин


Никитин Юрий

Далекий светлый терем

Юрий Никитин

Далекий светлый терем

Предисловие

Это книга вышла в 1985-м. (Далекий светлый терем, Москва, Мол. Гв. Б-ка сов. ф-ки, 1985, тираж 100 тыс., цена 80 коп.) До этого года перестройки была долгая пауза, "черные списки", в которые угодил по воле тогдашнего борца с украинским буржуазным национализмом Кравчука, серого кардинала ЦК партии Украины, а затем ставшего президентом вiльной Украины (вот это перестроился!).

Конечно, и на эту книгу яро набросились литературоведы в штатском: Ревич (или Гаков, уже не помню) выдал нечто настолько злобное и несправедливое в журнале "Юность", что ряд читателей тут же отказались от подписки. Об этом написали уже в "Равлик", вспоминая те годы...

Сейчас сборник выходит в сравнительно полном объеме (понятно, все собрать не удастся, как уж писал в предисловии к "Человеку"). Но сейчас, когда прошло столько лет, а большинство вещей написано не в год выхода, а намного-намного раньше, то придется дать крохотный комментарий...

Итак, мы остались единственной в мире страной (да еще братские страны общего лагеря), где произведение ценилось не за увлекательность, мастерство, класс, а за множество натыканных шпилек в адрес правящей партии. Наш народ, от яйцеголового интеля до распоследнего грузчика умел читать между строк. В любом рассказе о восьминогих жителях планеты Ква-Пхе находили намек на дурость правительства, засилье КГБ, бесправие интеллигенции... Ну, а если еще удавалось хоть как-то делать вещь удобочитаемой, то ей цены не было!

Вот, к примеру, вылетевший уже из набора "Оппант". То в одной стране, то в другой военные брали власть в свои руки. Черные полковники в Греции, Пиночет в Чили, Сухарно в Индонезии... Свергнув Хрущева, вступило на трон ничтожество, но грозно рокотали по ночам танки... Это было давно... Но устарела ли тема?

C "Дублями дней" получилось вовсе нелепо и смешно. Я его подавал и в первый сборник "Человек, изменивший мир", и в другие, которые вовсе не увидели свет, а в последнем, "Далеком светлом тереме", который вышел в 1985 году, он прошел вроде бы все инстанции, его читали и литературоведы в штатском, художник сделал рисунки... и уже в самый последний миг, когда и выбрасывать вроде бы нельзя -- влетает в копеечку, тогда еще был горячий набор -- все же выбросили! Уцелел лишь рисунок, который по недосмотру попал в самую середку невиннейшего рассказа "Абсолютный развод", и потому не был изъят. Хотя это и нарушает целостность книги, я попросил отксерокопировать (или как там это зовется), рисунок из сборника 85-го года и поместить в этот. Причем, на то же место в рассказе "Абсолютный развод", все как было в 85-м. У кого сохранился тот старый сборник (он был издан стотысячным тиражом в Москве, мог остаться у многих), могут сравнить. Теперь и ребенок посмеется над нелепым временем, в котором прошла жизнь.

Откуда я мог знать, что застой, которым я обозначил жизнь своего растерянного и закомплексованного интеллигента, цензура бдительно проектирует на всю страну, ее строй?.. Но сама идея, видимо, хороша, ибо через несколько лет вышло сразу два фильма с идеей одного и того же повторяющегося дня: отечественный "Зеркало для героя" и американский "День сурка".

Далее: каким же дебилом надо быть, чтобы потребовать, чтобы я заменил в "Санитарных врачах" имена героев на иностранные! Проблема-то чисто расейская, идут на стареньком "москвиче" Шушмаков и Елена, проверяют наши заводы. И вот, в угоду редактору-цензору, матерясь и дивясь системе, я кончиком лезвия бритвы соскабливал на белом листочке, подготовленном в печать, в слове "Елена" черточку в букве "н" и подрисовывал ее выше! Из Елены получилась Елепа. С Шушмаковым пришлось повозиться дольше, надо было придумать фамилию, равную по длине прежней (напоминаю, о компьютерах не слыхивали, набор делался вручную, печать горячая, посему, если нельзя сделать изменения минимальнейшие, то вещь попросту выбрасывали!). Потому из Шушмакова, приятеля по школе, получился Шушмакке, таежный приятель из Прибалтики.

Вот и все компромиссы по поводу западных имен.

Увы, должен огорчить ряд читателей. Этот сборник не станет бестселлером, не войдет в списки хитов, как не вошли и предыдущие книги. Дело в том, что понятие "бестселлер" у нас даже точнее, чем на Западе. Хотя это в переводе "лучшее по продаже", но там это еще и знак качества, хотя бы для простого люда, а у нас действительно самое продаваемое. Ибо при диком разбросе цен всякий покупает книгу дешевую, а не дорогую той же тематики. Не всякое издательство способно дотянуть до дальних регионов, не всякое способно развернуть такую рекламу, что массовый читатель купит откровенно слабую книгу, тем самым сразу поставив ее в ряд супербестселлеров.

Любое издательство, способное выпускать книги по низким ценам и забрасывать во все регионы (тем самым поддерживая и высокие тиражи) все эти книги заносит (по праву!) в списки бестселлеров. Остальные, менее расторопные, вне зависимости от качества книг, в такие списки, естественно, не попадают.

Так что у нас понятие "бестселлер" говорит не о качестве книги, а о ловкости издателя, сумевшего издать книгу массово и продать ее быстро. Что ж, давайте спокойно дождемся лучших времен. Они будут.

Ваш Юрий Никитин.

ПО ЗАКОНАМ ПРИРОДЫ

В ручье по колено, но вода горная, пронзительно холодная, чистая, как слеза. Лег, уцепившись за корягу, чтобы не снесло, уже через минуту озяб, но лежал: протопали много, нужно бы вместе с потом смыть и усталость.

Выскочил на берег, лишь когда заломило в затылке. Кожа пошла пупырышками, мышцы затвердели. Товарищи еще обыскивали друг друга, пойманных клещей привычно бросали в костер. Потом пили крепкий чай из лимонника, только самый старший из группы, Измашкин, неспешно потягивал отвар чаги: от лимонника заснуть не может, а во сне бабы снятся, будто выхлебал корыто жень-шеня или пантокрина.

Когда сели у костра играть в шахматы, только они уцелели в походе, Кварк почувствовал, что усталость, если и смылась с тела, то не вымылась изнутри, мышцы все еще налиты недоброй тяжестью.

-- Нет,-- сказал он,-- сегодня играть не буду...

Он полез в палатку, растянулся во весь рост, едва ли не впервые в жизни чувствуя радость от простого лежания, бездействия, ничегонеделанья... Не заметил, как провалился в легкий беззаботный сон. Сразу же начал летать на городом, потом над тайгой, кувыркался, летал то стремительно, как падающий сапсан, то зависал в воздухе неподвижно, растопырив руки.

Он часто летал с тех пор, как сменил жизнь дерганного интеллигента в Москве на жизнь геолога-таежника; ловил в полете изюбрей за рога, отпускал, догонял в полете гусей и уток... Сейчас летал, летал, летал, но потом пришло нечто тягостное, стало трудно дышать, откуда-то повалил густой черный дым, окутал ноги, ворвался в легкие... Внизу на земле уже горела трава, и вдруг он не смог лететь, страшная земля помчалась навстречу.

Он закричал, проснулся. Голову сжало как раскаленными щипцами, затылок раскалывался.

В сторонке полыхал огонь, в палатку доносился приглушенный разговор:

-- Придется тащить... Здесь ему хана.

-- Если энцефалит, тащи не тащи... Хорошо осмотрели?

-- Даже на пятки заглядывали! Ты же знаешь, его клещи не трогали.

-- Эх, как же это... Ребята где?

-- Носилки готовят. Хорошо, хоть сложения интеллигентского, меня бы вам понести!

-- А далеко?

-- В полста километрах деревушка.

-- Медпункт, "Скорая помощь"?

-- Шутишь. Промысловики-охотники. Живут чем бог пошлет, не болеют.

-- Ох, не верю этим затерянным деревушкам! То староверы, то еще что...

-- Что "еще"?

Голос показался Кварку странно изменившимся.

-- Да так... Походишь в тайге с мое, всего навидаешься.

-- Что делать, выбирать не приходится.

Завертелись огненные колеса, жернова раскалялись, росли и вот уже давят на грудь, забивают дыхание...

Когда бред прерывался, Кварк видел над собой проплывающие в полутьме ветви, бледное пятно месяца; остро и нещадно проглядывали звезды сквозь разрывы в ветвях, этот блеск резко бил по глазам, и Кварк обессилено опускал веки, зажмуривался посильнее.

Очнулся уже днем. Он лежал на спине, над ним желтел в недосягаемой вышине широченными, плотно пригнанными досками потолок, стена непривычно ребрилась массивными бревнами, гладко обтесанными, от времени потемневшими.

-- Где... я?

Он хотел это сказать, но в легких стоял несмолкающий хрип, клекот, на губах лопались теплые соленые пузыри.

Мягкие теплые руки приподняли ему голову. Мир загородила деревянная чашка. Кварк послушно отхлебнул. Варево, густое и горячее, приятно обожгло. Он сделал глоток еще, в глазах потемнело, он сорвался в грохочущую бездну, где кипели камнепады и вертелись раскаленные жернова... Откуда-то взялись закованные в сталь огромные рыцари, били по голове исполинскими молотами, по груди, по плечам, но он уже смутно чувствовал, что надо перетерпеть совсем немного, перемочь, и тогда уцелеет.

Когда очнулся снова, через окошко смотрело яркое солнышко, на полу отпечатались оранжевые квадраты. На стенах под самым потолком темнели пучки травы, Кварк почти видел, как оттуда на него катятся тяжелые волны запахов, окутывают, проникают в тело, что-то там перестраивают, лечат.

Из глухой стены словно вырастали рога матерого изюбря, под ними стволами вниз повисли два охотничьих ружья. Сбоку дверь в другую комнату, а на стене целый ряд полотенец с удивительно яркими цветами...

Кварк, несмотря на слабость, насторожился. Таких узоров не встречал, но они потащили в памяти смутно тревожные ассоциации. Словно бы уже видел, точно видел, но вспомнить не может, потому что на самом деле все-таки их не мог видеть, во всяком случае, вот так -- глазами, а не шкурой, кровью, плотью своей, нервами -- за то видение поручиться не может.

Кстати, если уж вычленять что-то знакомое, то вон тот цветок похож на стилизованное изображение древнеиндийского бога огня Агни, а соседний -- бога ветров Вейю. Оба остались в современном русском как огонь и веять...

В глубине комнаты большая печь. Оттуда как раз, стоя к нему спиной, рослая женщина доставала ухватом чугунок. Их Кварк видел только в музеях этнографии. Крышка чугунка тяжело приподнималась, оттуда выстреливались клубы пара.

-- Проснулся, мож? -- сказала женщина, оборачиваясь. Голос у нее оказался удивительно низким, грудным.-- Сейчас ушицы отведаешь, а то во сне просишь: юшки да юшки...

Подошла с полной тарелкой к кровати, села с Кварком рядом. На него повеяло теплом.

-- Проголодался небось?

-- А сколько?..-- сказал Кварк с трудом. Шевелить языком, губами, проделывать все движения, которые раньше получались сами собой, было невероятно трудно.-- Сколько я провалялся?

-- Семь ден,-- ответила женщина.-- Ты крепкий. Вон поки донесли, совсем плохий бул... Разевай пащечку, буду кормить.

Говорила она странно, словно бы на старом, забытом диалекте, но Кварк понимал ее прекрасно, чему смутно удивился, несмотря на слабость. Он потянул ноздрями, аромат просочился внутрь, желудок дернулся, затанцевал от нетерпения.

Уху глотал жадно, горячие волны прокатывались по измученному телу, а оно наливалось хорошей тяжестью.

-- Йиж-йиж,-- приговаривала она, поднося ему ложку к губам,-- мож должон трапезовать добре.

Кварк, быстро насытившись и отяжелев, ел медленнее, во все глаза рассматривал женщину. Мягкие, добрые черты лица, чистые лучистые глаза, приветливый взгляд -- в больнице бы выздоравливали от одного ее присутствия.

-- Ще ложечку... ще...-- приговаривала она.

Он вздрогнул. Женщина смотрела, как его лицо наливается густой краской, сказала все тем же низким волнующим голосом:

-- Глупый, знайшов, чего стыдобиться... Да пока без памяти, как же инакше? Да и сейчас еще не встати. Погодь, принесу посуд.

Она исчезла из комнаты, Кварк закрыл глаза от унижения.

С этого дня он в забытье больше не проваливался, пил густые настойки, ел уху и жареное мясо, пробовал подниматься. На третий день уже сидел на постели, но когда попробовал встать, грохнулся во весь рост.

-- Спасибо,-- сказал он однажды,-- за спасение! Но я до сих пор не знаю, как тебя зовут.

-- Данута,-- ответила она.

-- Странное имя,-- заметил он.-- А я Кварк.

-- Это у тебя чудное,-- удивилась она.

-- Зато наисовременное,-- объяснил он.-- Родители шли в ногу с временем... Слушай, Дана, я хочу попробовать выползти из хаты, на завалинке посидеть... Не отыщешь палку покрепче?

Дважды останавливался отдохнуть, но все-таки, держась за стену, выбрался в сени, Дана поддерживала с другой стороны, наконец под ногами скрипнул порог. Солнце только поднималось над лесом, день обещал быть жарким, и Кварк осторожно стянул через голову рубашку. Странно и непривычно сидеть без дела, загорать в прямом смысле слова. Но -- жив! Оклемался, будет жить, будет топтать зеленый ряст.

Дома как один -- высокие, из толстых бревен, угрюмые, темно-серые, в один ряд, за ними полоски огородов, а дальше вековая -- да где там! -- тысячелетняя, миллионолетняя тайга. Ягоды, грибы, дикий виноград, кишмиш, уйма дичи пернатой и четвероногой, рыба в ручьях: знаменитая кета, чавыча, кижуч...

Позади хлопнула дверь. Данута прошла с ведром, ласково коснулась его затылка ладонью:

-- Отдыхай!.. Зайду к Рогнеде, хай коз сдоит. Тебе надобно козьего.

-- Спасибо,-- сказал он с неловкостью.-- Столько хлопот из-за меня. А у этой... Рогнеды странное имя.

Она обернулась, пройдя несколько шагов. Голос ее был задумчивый:

-- Это теперь имена странные. А у Рогнеды файное имя.

"Рогнеда,-- думал он.-- Данута и Рогнеда. Все-таки странно... Языческие? Ведь у женщин от той эпохи имен почти не осталось, это мужчины сохранили своих Владимиров, Аскольдов, Олегов, Игорей, Вадимов, еще всех с окончанием на "слав", а теперь уже встречаются все более древние славянские: Гостомысл, Рюрик, Бранибор, Скилл -- причуды моды неисповедимы, но здесь, в этой деревушке, не только имена, здесь и диалект попахивает стариной".

Из дальнего конца улицы донеслось:

-- Эге-гей!

Пронеслись стайкой и пропали дети, впереди со всех ног мчался белоголовый мальчишка с палкой, на которую была насажена волчья голова. "Странная игрушка",-- подумал Кварк невольно.

Он нежился на солнце, вбирал его всеми порами кожи, запасал, жмурился от наслаждения. Когда рядом прошелестели легкие шаги, открыл глаза, схватил Дануту за подол:

-- Дана, там ребятня с волчьей головой... Другой игрушки нет, что ли?

Данута поставила ведерко на крыльцо, ясно посмотрела ему в глаза:

-- Да они ж сами и залесовали, как отнимешь?.. Да и нам, неврам, волки как бы сродственники. Когда ворогуем, когда дружим.

Он вздрогнул:

-- Неужели тот малыш сразился с волком?

-- Нет, их было чатверо. Подымайся, пора ядати.

Он кивнул поспешно, опасаясь спугнуть неясное, что оформлялось в мозгу:

-- Иди, я приду сейчас.

Она прошуршала мимо. "Чатвера"... слово знакомое, именно в таком виде слышал раньше, как и "ядати"... Стоп! На лекциях, когда готовился к карьере филолога, когда читал Веды в подлиннике... Все пошло прахом, вспоминать перестал, ибо связано с женщиной, которая так много навредила, напакостила... Но слова языка древних Вед и раньше проскальзывали в ее речи, он принимал их за диалектизмы. Конечно, всякий знает, что современный русский идет от славянского, который, в свою очередь, вычленился из индоевропейского или арийского языка, но ведь только грамматический строй сохраняется тысячелетия, более или менее не меняясь, а лексика за несколько сот лет меняется чуть ли не наполовину! Откуда же столько слов из древнейшего языка? Может быть, даже из праязыка?

Встал с трудом, поковылял в горницу. Данута разливала молоко по кружкам.

-- Дана,-- сказал он медленно,-- у меня к тебе вопрос...

В ее глазах мелькнул испуг. Струйка молока плеснула мимо, он схватил тряпицу, протянул ей и, когда руки встретились, ощутил, как дрогнули ее пальцы.

-- Вопрос,-- повторил он, запинаясь, инстинктивно сменив тему.-- Тебе не накладно кормить меня, здорового мужика? Ты же одна, я вижу...

Она вздохнула с облегчением. Уже увереннее вытерла лужицу, придвинула к нему чашку.

-- Не тревожься,-- ответила она певуче.-- Когда тебя принесли, в городище так и порешили, что у меня полежишь. У других забот багато: дети, скот, фамилии. А я одна, могу за тобой ходить. Как вишь, выходила.

Вечером он долго лежал поверх одеяла. Данута, Рогнеда, арийские и древнеславянские слова, старинный орнамент... У русского языка четкие родственники в санскрите, но здесь столько абсолютно одинаковых лексических единиц! Или часть племени еще во время великого похода с Днепра или, как пишут в энциклопедиях, "арийского завоевания Индии", откололась по дороге и забрела в Уссурийскую тайгу, и с той поры живет изолированно, общаясь с внешним миром лишь изредка?

Послышались шаги, открылась дверь. Данута, на ходу расплетая косу, прошла через комнату, покосилась на него. Глаза ее и губы улыбались.

-- Покойной ночи, мож!.. Легких снов тебе.

Она открыла дверь в соседнюю комнату, оглянулась, помедлила. В ее глазах вспыхнул странный огонек. С той же таинственной полуулыбкой она медленно притворила за собой дверь.

Кварк сбросил одеяло, но сердце барабанило так, что остыть не удавалось. В окна катили пряные запахи трав, хвои, горячей смолы. На дальнем конце деревни лениво тявкнули собаки. В угловое окно падал узкий лучик луны.

Уже не в силах остановиться, он слез с пошел к двери, что тянуло как магнитом.

Солнце било в окна, прыгало яркими зайчиками. Он лежал в ее комнате, утопал в мехах. Медвежья шкура в ногах, медвежьи -на полу, на стенах.

Данута ласково перебирала ему волосы, журчала на ухо:

-- Ты добрый... Отдыхай. Так жалко тебя, что сердце рвется... Ни в болести дело, душа у тебя ранетая, чуткости в ней богато, ну вот и ранится. Ее надо выхаживать.

-- Уже,-- сказал он счастливо,-- уже заживает. Поверь, Дана, никогда мне так спокойно и счастливо не было. Странно, но это так.

Она погладила его по голове, поднялась.

-- Отдыхый! Я сготовлю снидати, ты пока лежи.

Он пропустил мимо ушей еще одно индоевропейское словцо, означавшее завтрак, и только наблюдал, как она ловко управляется с посудой. Пышущая здоровьем, румяная и белокожая, с темными соболиными бровями и четкими классическими чертами лица, огромными всепонимающими глазами, она вызывала щемяще знакомое чувство. Фрески на стенах Софийского собора, древнерусские иконы, что-то еще полузабытое, древнее...

Но впервые не было нервного напряжения при столкновениях с непонятным. Впервые никуда не спешил, ничто не висело над ним, никто не требовал бросить все срочное и делать сверхсрочное. Неужели, чтобы обрести спокойствие души, необходимо попасть в самую глубину Уссурийской тайги?

С улицы несся мальчишеский крик. Мимо окон промчалась целая ватага.

-- И не надоест им,-- заметил он.

Она коротко взглянула в окно, и он удивился печали на ее лице.

-- У тебя детей не было? -- вырвалось у него, и тут же пожалел.

Она ответила, помедлив:

-- Были.

Ее руки, как поршни, размеренно месили тесто.

-- Прости меня, пожалуйста.

-- Не за что,-- ответила она грустно.-- Такова уж наша суть, хочется детей ще и ще. Для них жием.

Он поднялся, достал воды из колодца, умылся. Прибежала соседка, бойкая, смешливая, вежливо поздоровалась и затараторила, кося любопытным глазом на Кварка:

-- Дануточка, сказывают, что Иваш, Савкин сын, к Рогнеде думает итить! На яблочный спас сватов зашлет, заручины справит! А младший Савкин на лесоразработки хочет податься, а то, грит, ни баб свободных, ни кина, одна тоска зеленая!.. А еще бабка Маланья нашептала, что у Гиды дочка родится. Там уже все бабы собрались, воды накипятили, ждут...

Чмокнула Дануту в щеку и унеслась, подвижная, как ртутная капелька. Данута поставила на стол рыбу, жареное мясо, зелень. Кварк уже глотал голодную слюну. Данута перехватила его взгляд, сказала:

-- Йиж, теперь поправишься за день-два.

Они заканчивали трапезу, Кварк с наслаждением пил парное молоко из глиняной чашки, и в это время на улице раздался радостный крик. Данута прислушалась, охнула и бросилась к дверям.

-- Случилось что? -- спросил Кварк встревожено.

Она ответила уже с порога:

-- У Гиды родилась девочка!

И такая жгучая зависть была в ее голосе, что он так и остался в комнате с раскрытым ртом.

Прогремела под окном частая дробь шагов, мелькнул ее красный платок. Вдалеке запиликала гармошка, отчаянно взвизгнула свинья и умолкла на высокой ноте.

Кварк задумчиво походил по комнате взад-вперед. Почему такой восторг? Хоть девочки и рождаются реже, зато потом по числу сравниваются с мальчиками, их даже становится больше -ведь мальчики чаще гибнут от болезней, аварий...

Калитка стукнула только через час. Данута вбежала раскрасневшаяся, схватила ребенку на зубок, умчалась снова. Кварк шагнул к окну, проводил ее взглядом. Она не шла, а летела.

Ночью, когда воздух посвежел и звезды уже засеяли весь чернозем неба, Данута вернулась, тихонько прошла на цыпочках по горнице, остановилась нерешительно у постели Кварка.

Кварк протянул руку, привлек к себе. В темноте не видел ее лица, только ощущение родного, бесконечно дорогого пришло разом, наполнило счастьем. Данута легла, положив голову ему на грудь и обхватив шею руками. Он уловил в темноте, что она улыбнулась, пощекотала его ресницами.

-- Трудно тебе с хозяйством? -- спросил он.

-- Ничо,-- ответила она неопределенно.-- Пока сын допомагал, легче было... Да я управляюсь. Багато ли мне надобно?

"Сын уже взрослый,-- понял он.-- Гм, думал, она помоложе..."

Спросил, не сдержавшись:

-- А что же сын перестал помогать? Уехал?

-- Погиб,-- ответила она просто.-- На лесосплаве. Пока молодой был, все получалось, потом оступаться почал... Попал меж бревен.

-- Не понимаю,-- вырвалось у Кларка.-- Постарел? А сколько ж тебе?

Дыхание ее стало скованным. Он легонько тряхнул ее, она нехотя разлепила губы:

-- Ты пришлый, не зразумеешь.

Кварк попробовал с другого конца:

-- А еще дети у тебя были?

-- Были,-- ответила она неохотно.-- Одни мальчики. А так бы девочку хотелось! Вон как у Гиды...

Ее голос был тих, как нежнейшее дуновение ветерка. Кварк ощутил, что Данута из той породы, есть такая ветвь человечества, что по самому характеру ли, рождению или воспитанию, на ложь не способны, пусть даже во спасение, счастье или благополучие.

-- А как же другие твои дети?

-- Кто где...-- ее рука ушла с его шеи. Она чуть отстранилась.-- Кто умер, кто погиб... Вон сколько воен было! Мужские забавы те войны...

-- Войны? Какие... войны?

-- Да все, будь они неладны. С ерманцами, хранцузами, турками, куманами...

Она полежала мгновение, затем он ощутил в темноте движение воздуха. Скрипнула постель. В темноте шелестнули шаги, негромко хлопнула дверь. Кварк лежал как пораженный громом. Нелепо! Войны с куманами... когда это было? Князь Игорь едва ли не последний с ними воевал. Потом они ушли на территорию нынешней Венгрии... Невероятно, но теперь нелепая мысль, что пришла в голову, разом объяснила и вкрапления языка священных Вед, и праславянизмы, и орнамент, характерный для племени ариев, и языческие имена...

Но как же это могло случиться? Травы, намного более мощные, чем женьшень? Эндемичные условия существования? Мутации? Тогда поблизости радиоактивные руды... Нет, это заговорил геолог. Они ведь из Приднепровья, центра мировой цивилизации древности, там подобных руд нет...

Возбужденно крутился в постели до утра. Голова горела, сердце стучало, как молот по наковальне ребер. Под утро забылся коротким неспокойным сном, а когда открыл глаза -- солнце уже заполнило комнату, нагрело на нем одеяло.

Выйдя на крыльцо, увидел Дануту. Она шла к дому с ведром молока, изогнулась красиво, как лоза, придерживала левой рукой подол платья.

Он молчал, сраженный. Ночью уже воображал невесть что, а она переполнена обильной красотой, молодостью, здоровьем, только глаза тревожные, да тени под ними.

-- Я спешил тебе помочь,-- сказал он хрипло,-- а ты вот уже...

Она перевела дыхание, поднялась на крыльцо. Зубы у нее были один к одному: ровные, снежно-белые, красиво посаженные.

-- У нас зранку встают. Пойдем снидаты, уже готово.

За столом он натужно шутил, держался весело, старательно отводил глаза, а Данута помалкивала, только подкладывала ему на тарелку ломти ржаного хлеба, красиво накрывала ровными пластинками жареного мяса.

Он вытерпел до полудня, потом не удержался, обнял за плечи и взмолился:

-- Дана, а как же другие? Тоже как ты или...

-- Женщины -- да,-- ответила она просто,-- а можи -- нет. У них и так не всякий доживает до старости, а то и до мужалости. То с ведмедем или тигром не совладает, то под лед попадет или в буран дерево придавит... Жизнь в тайге чижолая. Грят: жить в лесу -- видеть смерть на носу. Но можи даже гордятся, что не умирают в постели, как мы, женщины...

-- Да-да,-- согласился он торопливо,-- да! Дорога мужчин, понятно... Потому их и рождается больше, чтобы как-то компенсировать убыль. Ведь потомство оставляет не каждый. Данута, я свинья, лезу с расспросами, но... Пусть не все, дай хоть краешек вашей тайны пощупать? Расскажи.

Она села на постели, поджала ноги. Взгляд ее стал отрешенным.

-- Что рассказывать... Просто жили... Можи лесовали, а мы по укрытиям, потом по городищам... До-о-олго так жили. Потом стали держать скот дома, так надежнее. Можи часто воевали. Из-за чего? Да из-за всего. Из-за скота, пастбищ, жинок, верховенства... Когда мы перемогали, то брали их земли, если они -- то мы утекали на плохие... В пустелях были, у моря, в лесах. Дуже багато скитались з усем народом, пока Яросвет не повернул все племя на прародину, где жили остальные наши... Потом мы именовались антами, неврами, жили в лесах. Лесовали, скот держали, рыбу ловили. Как и сейчас. Памьятаю греков, что наши капища рушили да под защитой княжей дружины на тех местах церкви рубили. С той поры народ молится нашим древним богам уже под чужими именами, но к этому не привыкать -- сколько раз так было! Еще при Таргитае, помню... Татарва потом, тевтоны... Князья хотели нас у рабов перетворить, так мы услед за Ермаком Тимофеевичем на вольные земли. Они ж не совсем вольные, так мы еще дальше, пока сюда не забрели... Вот и уся наша жизнь.

"Действительно вся,-- подумал он потрясенно.-- Историю десяти тысячелетий вложила в десять минут!"

-- Скажи,-- он выхватил вопрос из миллиона,-- была на Руси докириллица?

-- А что это?

-- Письменность такая... До Кирилла и Мефодия!

-- Да кто ее ведает. Я грамоте недавно обучалась.

-- А каков был Яросвет? Или нет, Владимир, что Русь крестил... А царевича Дмитрия убили по приказу Годунова или?.. Таргитай -- это скифский вождь или ваш? Правда ли, что Геракл и Ахилл -- древнеславянские герои, потом попавшие в греческий пантеон?

Она сидела, обхватив колени руками. На вопросы только пожала плечами, сказала неохотно:

-- Откуда я ведаю? Мы простые люди, от князей вдалеке. Нам бы на хлеб добыть, а кто кого убил -- это их справа.

Кварк разозлился, волна горячей крови ударила в голову.

-- Эх ты! Могла бы... Могла стать таким человеком, который поисследовал бы целые эпохи.

Он встал, с грохотом отшвырнул стул. Злость душила, он сел за стол, чтобы удержать себя, не броситься крушить в комнате мебель.

Данута выпрямилась, медленно встала с постели. Она словно бы прислушивалась к себе, так же замедленно двигаясь, прошла к двери, сказала мягко:

-- Кажному свое... А такой человек, как ты кажешь, будет.

-- Какой еще такой человек? -- сказал он тоскливо, ощущая горечь потери. Прожить такую жизнь и ничего не узнать! -- Эх, Данута...

-- Какой... Такой же, как и ты. Для исследований. Для действий. Вылитый ты!

Он замер. Повернулся всем телом. Данута стояла, прислонившись спиной к дверному косяку, руки скрестила на груди.

-- Что? Откуда ты знаешь?

-- Уж это я знаю.

-- А почему вылитый я? -- глупо спросил он. Мысли, как рой разъяренных пчел, метались, сшибали друг друга, гудели.

-- А как же инакше? -- ответила она тихо.-- Семечко растет в земле, но похоже не на землю, а на родительское дерево. Я лишь земля для твоего семени. Это ему узнавать и перероблять свет. А от меня не требуй... Мое дело -- растить, а их справа -- итить за виднокрай.

Он молчал, медленно осознавая непривычную логику. Данута покачала головой, сказала горько, тяжело роняя слова. Голос ее окреп:

-- Думаешь, зря жила... Ни, не зря. Мои сыны орали землю, строили города, защищали народ, они ходили походами в Опаленный Стан и на Царьград, они находили земли в окияне... Мои сыны брали на щит Рим, Сидон, Сиян-гору, били тевтов, ходили на земли Винланда... Мало? Они придумывали машины, строили корабли, пироскафы, литаки... Моя сила в сынах!

Она открыла дверь, сказала с порога холодно:

-- Передали, что вертолет за тобой придет через час.

Он тупо смотрел на толстые доски, которые скрыли эту удивительную женщину. Голова гудела, но слабости не осталось, в теле собралась лихорадочная энергия.

Машинально вышел на крыльцо. Во дворе попалась огромная розовая свинья с выводком поросят. У каждого на спине темнели полоски, делая их похожими на растолстевших бурундуков. Завидев человека, поросята порскнули в стороны. Мордочки у них были длинные, вытянутые. Дикие явно, чушка порезвилась в лесу с лесными собратьями...

Кварк прошел через двор, огородами выбрался на околицу. Повеяло прохладой. Он шел до тех пор, пока ноги не погрузились в ручей. Вода приятно обожгла, он опустился на валежину, подставив спину жгучим лучам солнца, ступни касались воды.

Шагах в трех ручей прыгал через валун, искрился, шел тонкой серебряной пленкой, над камнями поднялась прозрачная разноцветная радуга.

Удивления нет, вот что странно. Все правильно, все так и должно быть. Будь бессмертными все, остановилась бы эволюция вида, здесь же она идет через смену поколений мужчин. Они всегда во всем мире первыми суют носы в неизвестное, принимают удары эпидемий и открытий, воюют, изобретают, строят, придумывают машины и социальные системы, стремительно изменяют мир и так же стремительно меняются сами... Если и гибнут, то для вида выгодно: потомство дадут лучшие, уцелевшие. А вот потеря женщины невосполнима, бессмертна она или смертна.

Войны сюда не докатывались, вот бессмертные женщины и уцелели. В древних хрониках о бессмертии не упоминалось, кто его заметил бы, когда большинство гибло в раннем возрасте? От насильственной смерти и бессмертный не застрахован, к тому же бессмертны только женщины, а их роль в истории была невелика... Зато теперь, в век эмансипации, могут развернуться... Могут? Нет, природу не обманешь, от прежнего бессмертия остались лишь те восемь-двенадцать лет, на которые женщина пока что живет дольше мужчины...

Кварк оглянулся через плечо. Домики стояли тихие, мирные, зеленели полоски огородов, вдали виднелись просторные поля и крыши сараев. Обычнейшая деревушка. Ни ископаемых, ни других природных богатств тут вроде бы нет. И люди обычнейшие. Живут, скот разводят, хлеба выращивают...

Проходя на обратном пути через двор, впервые заглянул в сарай, бросил сена буренке. Подумал, что надо бы крышу перекрыть. Странно, никакой зависти... Если бы мужчины -другое дело, а женщины и должны жить всегда. Здесь все правильно, даже правильнее, чем в остальном суматошном мире.

Данута сидела у окна, ткала. Вполголоса напевала что-то протяжное, и было видно, что слова незнакомы ей самой, просто запомнились еще в детстве или достались в наследство от еще более дальних времен, от незнакомых бабушек и прабабушек.

Услышав шаги, подняла голову. В глазах были тревога и ожидание. Несмело улыбнулась. Он подошел, заглянул ей в глаза. Пламя отражалось в темных зрачках, отсветы багрового огня падали на стены, потолок, пол.

-- А что? -- сказала она тихо.-- Мы так и живем.

Он взял ее за плечи, притянул к себе.

-- К черту вертолет. Огонь в очаге! Это мой очаг и мой огонь.

МОЕ ВЕЧНОЕ МОРЕ...

В ужасе Вадим рванулся, позади знакомо щелкнуло. Хлынул яркий солнечный свет: к потолку взлетела расписная штора.

Освобождаясь ото сна, он лежал поперек постели, за окном серели многоэтажные панели домов. Утро... В углу комнаты засветился, сопровождаемый легким треском, экран домашней ЭВМ: это сделать, туда пойти, с тем встретиться... Меню на сегодня такое-то, мясное исключить -- вчера печень перегрузил... Выплыло налитое красками, увеличенное в десятки раз сердце: объемное, цветное, в уголке экрана бежали рекомендации, что нужно подтянуть, как, чем, и кроме того -- физкультура, солнцетерапия...

Еще несколько мгновений лежал ошалелый, а в нем замирали крики, плеск весел, зато нарастал шелест пронесшегося внизу трубника, шорох в транспортных линиях, шепот силовых установок в стенах, вибрация подстанций, энергоблоков, мерное пощелкивание метронома в комнате...

-- Глупо,-- сказала она раздраженно.-- Кто-то из предков струсил, а ты переживаешь? Что, в твоей генеалогии одни герои? Как у всякого, хватает и трусов, и подлецов, и просто дураков. Как у нынешнего дурака вполне могли быть героями, мудрецами...

-- Так-то оно так,-- сказал он убито,-- но уже который раз снится...

Татьяна досадливо повела плечом, прошлась по комнате. Он украдкой жадно следил за ней. Татьяна всегда ходила так, словно весь мир был дорожкой Дома моделей. Горделиво подав себя в центре, оттянув плечи и красиво выбрасывая и ставя ноги, приопустив ресницы, с готовностью улыбнуться мужской шутке, хотя когда шла с работы, то наверняка хотелось идти так же, как и подруги: ссутулив плечи, на полусогнутых, суетливой перебежкой за транспортом...

Он сидел так, чтобы не увидеть себя в зеркалах, которые в ее комнате на каждом шагу. Прошлый раз увидел свою желтую вытянутую физиономию с трясущимися губами, безумные глаза -потом целый месяц шарахался от витрин и блестящих поверхностей...

-- Что уставился? -- спросила она.

-- Какая ты... Гуттаперчевая девушка. Нет, не гуттаперчевая, в тебе гибкость стальной пружины!

Она остановилась у окна, глядя во двор.

-- Спасибо. Зато в тебе хребта нет вовсе. Встряхнись! Завтра уходим с туристами в горы. Пойдешь? Ночевки на свежем воздухе, ночь у костра...

-- Нет,-- сказал он затравленно.-- Мускулистые атлеты с гитарами, девицы с вольными манерами, один профессор, которому почему-то важно выглядеть молодым балбесом...

-- Зато они живут! А ты... Впрочем, пещерные времена прошли, теперь живут и слабые. Они и копаются в прошлом, потому что боятся сегодняшнего дня. Ты составляешь генеалогические таблицы?

Она как выстрелила вопросом. Вадим растерялся:

-- Нет... А что?

-- Теперь это модно. Как только научились скользить по генетическим линиям, так и пошло. Только сны твои с действительностью не стыкуются. Сам же говорил, что твои предки с Приднепровья! А славяне никогда не были морским народом. Напротив, они чуждались моря.

-- Я так не думаю,-- ответил он уклончиво, стараясь не рассердить ее.

-- Тогда отправляйся в прошлое,-- сказала она насмешливо.-- Попробуй проскочить комиссию. Может быть, удастся воочию посмотреть на своих предков. Там не увидишь ни единого корабля, разве что скандинавов вроде Рюрика.

Он, вовсю избегая ее взгляда, возразил тихо:

-- С Рюриком выяснили... Рюрик по-древнеславянски сокол. Малый Кроливец лютичей, ныне этот город стоит на реке Рюрике, вытекающей из озера Рюрика... Столица бодричей называлась Рарог и означала сокола, Мекленбург, будучи еще славянским, назывался Рюрик и тоже означал сокола, у древлян сокол назывался руриком, у поморян рюриком, у верхних лужичан и современных украинцев -рурком...

Она расхохоталась. Смех был злой и больно резанул его.

-- Вот-вот! Весь ты там, в прошлом! А зачем это тебе?

-- Но разве не важно узнать истину...

-- Смотря какую. Ну узнали мы, что Рюрик был не скандинав, а западный славянский князь с острова Рюген и явился в Новгород по зову своего тестя Гостомысла, новгородского посадника, на дочери которого Умиле... или Ефанде, был женат... Ну и что? Что с этого?

Он наконец встретился с ней глазами, убито уронил голову. Действительно, что с того? Не показалось ли, что стало чуть легче?

-- Я на лето здесь не останусь,-- сказала она неожиданно.-- Извини, но я живу сейчас, в этом мире. А ты... Извини, если я несколько жестковата.

-- Ничего,-- ответил он с усилием, закончил хрипло: -- Без околичностей...

Вернувшись домой, поспешно включил телевизор, магнитофон, распахнул окно во всю стену, чтобы и оттуда несся шум, отвлекал, не давал сойти с ума от лютой тоски и горечи.

Пальцы нащупали корешок всемирной истории. Увесистый том, большой формат, зеленый переплет... Врачи еще год назад прописали ему режим библиотерапии -- лечение специально подобранными книгами. Болезнь перестала нарастать лавиной, книги сдерживали ее, но, уткнувшись в страницы, не пройдешь по улице...

Глаза побежали по строкам:

"К середине VII в. славяне расселились почти по всей территории Балканского полуострова. Они заселили Фракию, Македонию, значительную часть Греции, заняли Далмацию и Истрию и проникли в Пелопоннес. На своих быстроходных ладьях славяне предпринимали частые набеги на острова Эгейского моря. Славянские войска осаждали Фессалоники, доходили до стен империи -- Константинополя. Немало славян переселилось и в Малую Азию"...

"Известен ряд славянских князей, которых византийцы привлекали на свою службу, назначали полководцами, начальниками эскадр, пограничных областей".

"В 860 г. русское войско, мстя за нарушение византийцами какого-то договора и за убийство русских, осадило Константинополь и едва не взяло город. Вскоре нападения руссов на Византию возобновились".

А разве не примечательно вот это:

"Несмотря на то, что хазары жили у берегов многоводной Волги и Каспийского моря, Масуди говорит о них: "Царь Хазарский не имеет судов, и его люди к ним непривычны... Море Нейтас (Черное море), говорит он в другом месте, есть Русское море, никто, кроме руссов, не плавает на нем"...

Нервное напряжение чуть ослабело. И все же болезнь зашла далеко, библиотерапия лишь успокаивает, а вылечить уже не сможет. Так что сны могут быть вовсе не случайными.

Председатель комиссии в раздумье побарабанил пальцами по столу.

-- Но тут,-- продолжал он, глядя на Вадима с сомнением,-вмешался психиатр... Заявил, что ваша закомплексованность прогрессирует. Вы уже, дескать, на грани госпитализации.

-- В психушку? -- спросил Вадим, пытаясь шуткой разрядить страх, который сдавил так, что стало трудно дышать.

-- Это не обязательно надолго,-- ответил председатель.-Отдохнули бы... Но психиатр, увы, высказался за археотерапию.

-- Мне разрешен поиск в прошлом? -- прошептал Вадим, еще не веря. Кадык нервно задергался, на глаза навернулись слезы.

-- Ну, я бы не назвал это поиском?

-- Но хотя бы разок...

Председатель комиссии сочувствующе отвел глаза, бесцельно подвигал бумаги на столе.

-- Мнения комиссии разделились... Дело новое, еще сохранились некоторые возражения вообще. Но вам все же дано право на одно путешествие по прямой генетической линии. Будем надеяться, что это вам поможет хоть в какой-то степени. Устав, инструкции, правила -- первая дверь по коридору направо.

Он падал сквозь страх и боль, зубы стиснул, чтобы не завыть от животного ужаса, но тут ноги ударились о твердое, с глаз спала пелена, и он увидел, что стоит на палубе большого судна, над головой дрожит плотное полотно паруса, а впереди море, бескрайнее море...

Сзади крикнули. Он судорожно обернулся, сглатывая слюну от страха. Там чернел берег, борт корабля почти терся о толстые бревна причала, переходной мостик был совсем коротким. На корабле замерли в строю рослые широкоплечие воины, тяжеловооруженные: поверх кольчуг -- булатные панцири, на поясах длинные мечи с широкими лезвиями, у каждого третьего -клевец или булава.

С берега к причалу спускался человек, одетый просто, в белой вышитой рубашке, только пояс оттягивал тяжелый меч. Воины вытянулись, и Вадим тоже почему-то подобрался, замер.

Человек в белой рубашке ступил на причал, остановился, зорко всматриваясь в воинов. Был он выше среднего роста, с могучими литыми плечами, длиннорук, грудь была так широка, что там поместилась бы наковальня, зато вместо пояса ему мог бы послужить девичий венок.

Вадим встретился с ним взглядом, вздрогнул, вытянулся. Сердце разрывало частокол из ребер. Святослав!

Голова князя, чисто выбритая и загорелая, блестела под солнцем, лишь длинный клок волос свисал с макушки на левую сторону, где в ухе блестела золотая серьга с бриллиантом. Глаза князя магнетически приковывали взгляд, ярко-синие, блестящие. Вадим жадно пожирал глазами сильное волевое лицо, твердо выкованные губы, суровые складки у рта... Вот он каков, великий воитель, разгромивший могучий Хазарский каганат, что брал дань с Руси, навеки стерший хазар с лица земли и со страниц истории, выведший Русь в число сильнейших государств Европы!

Рядом с Вадимом кряжистый могучий воин, с восторгом глядя на князя, внезапно ударил рукоятью меча в щит, сипло заорал:

-- Слава князю! Слава!

Море дрогнуло от страшного крика дружины:

-- Слава!

Святослав властно поднял руку, все стихло. Кряжистый воин преданно смотрел на князя. От него на Вадима несло жареным мясом и луком.

-- Вои! -- сказал Святослав. Говорил он без усилий, но его голос несся над волнами, словно и море ему подчинялось.-- Слава росского оружия -- наша слава. Вам ее нести по чужим странам! Вы не первые, кто идет на службу в Испанию: у халифа Кордовского аль-Гакема служили две тысячи славян... Отборное войско! Арабы их звали немыми, ибо нашим воинам не было нужды учиться по-арабски: знать сама была из русичей, дулебов, сербов... Абдурахман III увеличил число славян-телохранителей до четырех тысяч, а вот сейчас, после его смерти, на престол встал аль-Гакем, который тут же назначил главным визирем, гаджибом по-ихнему, Джафара аль-Саклаби, нашего земляка! Тот еще в молодости покинул Славутич, пошел искать славы в чужих землях... У аль-Гакема сейчас пять тысяч русичей в коннице и тысяча в пешем строю -- это лучшие воины во всей Испании! Однако аль-Гакем просит еще две тысячи ратников. Так пусть же грозный Перун незримо сражается в ваших рядах! Ищите себе чести, а князю славы!

По знаку Святослава отроки передали ему стяг: копье с трезубцем на конце, конским хвостом у навершия и желто-синим куском материи, символизирующим солнечного бога Сварога и небо вирия, куда после смерти уходят русичи...

-- На главный корабль! -- велел Святослав.

Взвился лес рук, солнце раздробилось и запрыгало по лезвиям мечей. Вадим вздрогнул, когда сотни рук одновременно ударили рукоятями мечей в панцири, небесная твердь треснула от страшного клича: "Слава!"

Рослый воин бережно принял стяг. Его укрепили на корме, а суда уже снимались с якорей, и корабли, как гигантские плуги, начали вспарывать покров моря, оставляя позади белую пену...

Вздрагивая от пережитого потрясения, Вадим прижался к мачте, стараясь как можно меньше привлекать внимания, дважды помогал тащить связку пеньковых канатов, бестолково суетился, создавая видимость деятельности, и тут в глазах внезапно потемнело, запрыгали звездочки, он протянул руку, стараясь ухватиться за снасть, но пальцы вдруг уперлись в мокрое, покрытое слизью дерево. За бортом корабля грозно катились светло-зеленые волны, дул холодный резкий ветер, пронизывая до костей...

Это был другой корабль, другое море, другие люди!

Вадим в страхе оглядел себя. Теперь он был одет теплее, на толстой вязаной рубашке плотно сидела кольчуга, на грудь и плечи приятно давили пластины доспехов. Вместо меча на поясе висел клевец, боевой топор. Над головой, едва не задев, пронесся шест реи, кто-то насмешливо и предостерегающе крикнул. Вадим поспешно отпрыгнул к борту. Парус дрожал под напором ветра, мачта тоже подрагивала, а нос корабля рассекал волны со странным шумом, будто те состояли из песка.

Вадим оглянулся, едва не вскрикнул. Все море, куда ни кинь взгляд, покрыто крутобортными кораблями, вместительными, а вдоль бортов, наращивая их, один к одному прижатые, висят ярко-красные щиты, между ними ощетинились копья. "Насады черленые",-- вспомнил Вадим былинное название таких судов. Нау -- означает на санскрите корабль, садас -- дружина. А черленые они потому, что чару -- красивый, хороший, ланг -- выглядеть, казаться...

Воины спали, точили мечи, удили рыбу, несколько человек следили за парусом, двое стояли у руля. Вадим, прикидываясь занятым, осторожно передвигался вдоль борта, прислушивался к разговорам, тяжелый клевец бил по коленям, мешал. Вадим старался не выглядеть мешковатым, неумелым, ибо руки у него теперь были жилистыми, кисть правой стянул бело-розовый звездообразный шрам, явно след от стрелы, на ладонях плотные мозоли от рукояти меча, рукопашных схваток...

На корме, укрывшись от холодного ветра, сидели двое дружинников. Один, постарше, сцеплял колечки в кольчуге, пытался заделать дыру, второй же, молодой и красиво одетый, посматривал насмешливо, наконец посоветовал:

-- Брось... Захватим Царьград, готовых наберешь. Ромеи доспехи делают знатные!

-- А как не возьмем? -- усомнился воин.

-- Четыре года тому тоже не взяли, но потрепали их войска так, что сам кесарь все богатства Царьграда выволок нам, последние штаны снял, только бы откупиться. Оружия и злата набрали видимо-невидимо, а дорогие ткани и грузить было некуда: кораблей не хватило!

Старший дружинник завистливо окинул взглядом товарища:

-- Ты вон всего нагреб... И доспехи, как у знатного ромея, и одежда. Хорошо, повезло бы и теперь.

-- А что бы нет? Аскольд и Дир показали себя воинами бывалыми. Всю жизнь с германцами воевали, не вина, что те наших западных братьев теснят...

Вадим присел за мачтой. Понятно... в 862 году с Рюриком прибыли в его дружине Аскольд и Дир, пожили в Новгороде, потом водным путем добрались до Киева, а уже в 864 году 200 вооруженных судов с русской дружиной осаждали Царьград!

В Византии недаром поднялась тревога. Прибыл огромный флот, вместивший грозное войско! Значит, уже все было готово к походу, ибо невозможно было бы Аскольду и Диру построить и оснастить флот меньше, чем за год! Киевляне уже были морским народом, иначе пришлось бы сказать, что суда построены западными мастерами, которых Аскольд и Дир после своего утверждения в Киеве вызвали из западных славянских земель, с острова Югенда. А ведь еще немало времени бы потребовалось и на то, чтобы самим Аскольду и Диру прибыть из Новгорода в Киев, заслужить доверие киевлян на избрание в князья, на вызов из отечества множества корабельных мастеров, постройку и оснащение 200 кораблей...

Чушь! Киевляне, судя по этому флоту, прекрасно знали кораблестроение, представляли собой мощное государство и мощную морскую державу!

Он ежился за мачтой, все понимая, распутывая клубки истории, но облегчения не приходило, страх все рос, заполнял грудь. Здесь все было страшное, грубое, жестокое. Суровые лица, нередко испещренные шрамами, громкие резкие голоса, надменные взгляды, груды мечей, клевцов, копий, кинжалов. И это не то, не то...

Он всей душой страстно стремился покинуть это место, уже поймал на себе несколько подозрительных взглядов, наконец один сутулый воин с лицом, похожим на ястребиное, поднялся и направился к нему.

Вадим сжался, все его существо молило о том, чтобы поскорее покинуть этот корабль, уйти, он набрал в грудь воздуха, и черная пелена ударила по глазам, в уши вонзился тончайший визг, палуба исчезла из-под ног, он падал в бездну, заледенев от ужаса, словно сорвался с крыши небоскреба, сердце останавливалось, и он в смертной тоске уже чувствовал близкий удар.

Его швырнуло, по лицу хлестнула толстая жесткая веревка, он уцепился за мачту, дрожащий от холода, мокрый с головы до ног, попав в ночь и снова оказавшись на корабле, а прямо по носу судна, освещенная ветвистыми молниями, вздымалась черная, как ночь, волна. Настил палубы уже задирался, а сзади гремел страшный голос:

-- Рулевой!.. Ошую, ошую держи!

Мир опалила бледно-ядовитая молния, оглушительно грянуло, словно ночные велеты разъяренно ударили тяжелыми молотами по тверди неба, и та с треском разломилась, распалась на куски, и Вадим увидел, как в замершем, остановившемся от ужаса свете по деревянному настилу катится сбитый волной человек.

-- Ошую! -- голос кричавшего сорвался на визг.

Вадим прыгнул, ударился о толстое бревно руля, в глазах от боли потемнело, но уперся в скользкую палубу, где вода гуляла по щиколотку, пошел сдвигать влево, как велел голос.

Из грохота и молний выскочил еще один: морской бог в мокрых блестящих доспехах, из щелей лилась вода. Вдвоем навалились, соприкасаясь плечами.

Море уже осталось внизу, а их вздымало на вершине водяной горы все выше и выше, и вот не стало даже моря, только низкие черные тучи с треском рвались о голую мачту, со всех сторон с шипением били ветвистые молнии, но корабль уходил вверх, а сполохи молний уходили вниз, за борта. Вадим похолодел от смертного страха, а их вздымало все выше!

Рядом побелел лицом воин в доспехах, глаза его в отчаянии вылезали из орбит, но вдруг кормовое весло пошло так легко, что оба рухнули плашмя на мокрые доски, и тут палуба под ними так же внезапно пошла вниз.

-- Руль!

Сбив их с ног, у весла оказался грузный тяжелый воин, с легкостью рванул его на место и замер, как скала. Призрачный свет молний высветил богатые доспехи, черную кудрявую голову, и когда незнакомец оглянулся -- Вадим удивился странной смеси веселья и ярости на его лице!

Вадим поднялся, задавливая страх, корабль уже не скользил в бездну, выровнялся, но впереди вырастала другая волна, целая стена, настоящая гора воды, и гребень ее угрожающе загибался вперед...

Он ухватился за бревно, дрожа от холода и напряжения. Кто эти воины? Доспехи почти на голом теле, значит, тут тепло. Воины тавроскифского князя Ахилла, который спешит на помощь союзникам ахейцам? Тогда это 1230 год до нашей эры... Или бежит с родины другой славянский князь, Скилл, которого соотечественники приговорили к казни за то, что изменил древним обычаям, стал поклоняться греческим богам? Или, скорее всего, обычный воинский поход в дальние страны...

Когда море успокоилось, он без сил валялся на нижней палубе среди самых слабых. Дружинники как ни в чем не бывало ходили по кораблю, удили рыбу, грохочуще хохотали над пережитыми страхами новичков.

На корме, стиснутый воинами, расположился с кобзой в руках бритоголовый, с длинным седым чубом воин, что поседел наверняка в битвах -- шрамов больше, чем морщин! Негромко и торжественно трогал струны, пел. Вадим слов не разобрал и, собрав побитое тело, охая и цепляясь за снасти, добрел по борту к слушателям.

Под ногами качалась палуба, напоминая, что под кораблем -бездна, куда ни глянь -- бесконечные волны, вдали измельчаются так, что дальше гладь, бесконечная гладь, а вверху такое же бесконечное море... И только здесь -- такие временные люди!

Вадим ощутил тянущую пустоту, даже перегнулся в поясе. Во рту пересохло. Этих людей уже нет в его времени. Давно нет! Они только здесь, в этой точке пространства...

Старый воин трогал струны, пел торжественно, негромко, но голос звучал сильно, не старчески. Руки двигались по кобзе могучие, жилистые.

Вдруг, с маху оборвав его песню, по кораблю прокатилось резкое:

-- Тревога!

Воины вскакивали, в толчее каждый пробивался к борту, где висели его щит и копье. Вадим выдернул меч, огляделся.

Далеко в море показались корабли. Вадим насчитал двенадцать судов. Длинные, ровные, с небольшими квадратными парусами, они шли с помощью двух рядов весел. У самого большого корабля даже три ряда весел... Трирема, главный корабль!

-- Пеласги,-- сказал рядом с Вадимом знакомый голос. Воин повернулся, Вадим узнал старого певца. На нем, закрывая седой чуб, сверкал остроконечный шлем, в руке свирепо подрагивал странно узкий меч с криво загнутым лезвием.-- Протоселены, то есть долунные, как они себя кличут. Дескать, еще Луны на небе не было, когда они здесь появились...

-- Друзья или враги? -- нетерпеливо допытывались со всех сторон.

Старик помедлил, ответил тяжело:

-- Мы одного корня... Еще и сейчас язык почти один, но они давно ушли от Славутича, от наших земель... Кровь у нас одна, но они уже забыли родство, нападают на наши корабли...

Вдоль борта, хищно пригибаясь и не отводя взгляда от приближающихся судов, быстро шел князь. Доспехи на нем блестели, как блестели и зубы, острые, словно у зверя, когда князь оскалился в жестокой усмешке:

-- Изготовляются к бою... Видит Сварог, мы не хотели! Но уклоняться от битвы не в обычае нашем. Что ж, не посрамим!

-- Не посрамим!

-- Чести, а князю славы!

Воины пригнулись, затаились за высокими бортами. Несколько человек собрали в кольца канаты с крючьями на концах. Вадим сидел на корточках, прижавшись к доскам, а по ту сторону плескало бездонное море, доносились звучные шлепающие удары весел триремы -- полторы сотни весел!

Вдруг грозно прозвенела над головой первая вражеская стрела!

Колени дрожали, губы начали дергаться. Сердце колотилось так, словно уже отчаянно отбивался, спасая жизнь. Рядом присел крепкий мужик, в глазах блистало грозное веселье.

-- Пусть идут,-- шепнул он свирепо.-- Вина достаточно, попируем, угостим на славу, на вечный покой уложим к рыбам в гости!

Вадим судорожно кивнул, ответить не в силах. Издали донеслись хриплые от ярости крики, зазвенело оружие. Над головой снова свистнуло, хлестко ударили стрелы, упала на руки срезанная с борта мокрая щепочка, но тут корабль содрогнулся, будто налетел на каменную стену, затрещал борт.

Вадима бросило на доски. Рядом вскакивали люди, грозно крича, метали копья, взвились веревки с крючьями. Вадим вместо волн увидел за бортом целое море шлемов с гребнями из перьев: палуба чужого корабля оказалась намного ниже, но пеласги первыми забросили крючья и теперь, победно крича, подтягивали их корабль к своему, огромному и широкому, как городская площадь.

Мелькнули доспехи князя, он на миг остановился у борта, звонко и страшно крикнул:

-- Вперед!.. Не посрамим! Слава!

Воины прыгали вслед, секли мечами, теснили щитами, дабы дать простор, чтобы спрыгивали свои, атакующие пеласги замялись, наткнувшись на сопротивление, которое так мгновенно перешло в ответное нападение.

Вадим вдруг ощутил, что тело ему не подчиняется, что его взяла и повела мощная неведомая сила, с которой ему не совладать.

-- Вперед! -- яростно закричал он и вскочил на борт.-Слава!

Выступили слезы облегчения, нет, полились по лицу, он даже разрыдался почему-то, его тут же сшибли, едва оказался на чужой палубе, два копья ударили в грудь, скользнули по панцирю, он вывернулся, одно копье отвел в сторону, за другое рванул так, что едва не вывернул противнику руки, и с наслаждением швырнул чужака на палубу под ноги прыгающих сверху.

Еще одно копье больно садануло в бок. Он отскочил с непривычной для себя ловкостью, закрылся щитом, тут же наискось рубанул по оголенной шее врага.

Пеласгов было впятеро больше, но закованные в булат воины молча и упорно теснили их по кораблю, секли, сбивали за борт, усеивали палубу телами, ибо у пеласгов доспехи закрывали только голову и грудь, лишь у немногих были еще легкие поножи и наручи. Лучники же, перебежав к носу, торопливо расстреливали столпившихся там пеласгов: каждый быстро выпускал стрелу, тут же хватал другую, почти каждая находила цель.

Вадим, яростно прорубаясь к мачте, увидел, как с другой стороны к триреме быстро скользнул другой корабль, ударился бортом. Оттуда сразу посыпались с грозным кличем воины. Пеласги стихли, разом перешли к глухой обороне, сгрудились в центре корабля вокруг мачты.

Во главе воинов со второго корабля летел... побратим Иваш! Такой же, каким являлся во сне: в красном плаще, русобородый, статный. Он и сейчас кричал весело, весь светлый и красивый:

-- Вадим!.. Друже!

Вадим отбил удар пеласга, поймал на обманное движение, обрушил меч на незащищенное плечо. Иваш пробился, стал рядом. Вадим ощутил несказанное облегчение -- брата не было, одинокий ребенок, а тут побратим, больше, чем брат! -- но страшное воспоминание ударило, как молния, опалило возбужденный мозг.

И почти сразу же, расшвырнув воинов, вперед вырвался гигант в доспехах -- башня из металла, в одной руке меч в половину человеческого роста, в другой -- огромный щит. Голова с пивной котел, сквозь прорезь в шлеме брызнули злобой ямы глаз. Вадим успел заметить налитые кровью белки. Гигант взревел, прыгнул с неожиданной легкостью, палуба затрещала, меч рассек воздух...

Вадим похолодел, руки стали ватными. Щит неуверенно дернулся вверх, но страшный удар остро рванул кисть, плечо ожгло. Половинки щита запрыгали по палубе, а меч великана, сорвав пластинку панциря с плеча, ссек огромный кусок доски с борта, перерубив толстые гвозди.

Сбоку крикнул Иваш, отвлекая гиганта. Вадим споткнулся, отступая, а гигант, хищно пригибаясь, уже почти рассекал его пополам, но сбоку блеснул шлемом Иваш, отчаянно ударил пеласга обломком меча. Гигант мгновенно повернулся, Иваш отскочил неудачно, запутался в снастях, пеласг замахнулся, и Вадим увидел, как на левом боку врага чудовищные мускулы раздвинули пластины доспехов...

Сцепив зубы, теряя сознание от страха, он бросил себя вперед, и когда гигант навис над Ивашем, по панцирю огромного пеласга скользнуло лезвие меча... Вадим почти промахивался, но последним усилием воли обеими руками направил острие между полосками металла.

Меч вошел тяжело, словно гигант был из дерева. Страшный крик тряхнул корабль. Вадим увидел перед собой в прорези шлема бешеные глаза гиганта, доски ушли из-под ног, голова взорвалась от резкой боли, палуба ринулась навстречу, сверху рухнула тяжелая, как слон, волна, удушила, потащила в себе вдоль бесконечного борта.

Кто-то наступил ему на пальцы. Он с трудом поднялся на колени. Кровь бежала с разбитого лица, вся одежда промокла и отяжелела. Лязг оружия и шум боя быстро стихали, лишь изредка доносился крик -- это воины находили укрывшихся, деловито приканчивали и бросали за борт.

-- Вадим, ты жив?

Сильные пальцы подхватили его под руки. Иваш счастливо смеялся, тряс за плечи.

-- Ты жив,-- выдохнул Вадим.

-- Да. Свалили чудище мерзостное... Как его ловко поцелил!

-- Ты жив... жив...

Он дрожал, ему казалось, что тело плавится и принимает другую форму, каждая косточка трясется, ищет себе место, но находит другое, каждый нерв дрожит и, успокаиваясь, тоже, однако, сцепляется с себе подобными уже в других местах, но впервые перемен не боялся.

-- Мы живы,-- сказал Иваш ликующе.-- И жить нам, друже, вечно!

Он обнимал Вадима, а тот невольно думал о вмешательстве в события. Ведь Иваш должен был погибнуть... Как отразится на будущем?

Палуба резко накренилась. Он ухватился за мачту, ветром забросило клочья пены ему в лицо, он инстинктивно зажмурился, и тут же наступившая тишина оглушила, в ушах раздался пронзительный звон. Он оглянулся, еще не узнавая огромный зал и аппаратуру вдоль стен.

Люди в белых халатах замерли, подавшись в креслах к большому экрану, где медленно исчезало огромное лицо Иваша, и сквозь струйку крови на его щеке уже просвечивало оборудование лаборатории.

Старший медик оглянулся, вскочил:

-- О, вы уже вернулись!.. Большое спасибо вам, каждый кадр -- неоценимое сокровише. Я был прав, ваша закомплексованность оказалась фактором благоприятным. Даже жаль, что теперь вам в прошлое уже нельзя.

Вадим, не слушая его, кивнул рассеянно, пожал всем руки и вышел. Нельзя так нельзя. Прошлое отныне с ним навсегда.

Улица встретила рассеянным утренним светом. Каменный город выглядел надежным, вечным, всегдашним.

Возле его дома на углу толпились туристы, ожидающе оглядывались на двери соседнего подъезда. Загорелый атлет с гитарой, весь в бицепсах и в яркой майке с чужой надписью бил всей пятерней по струнам, стучал по деке, провоцировал своих рюкзачников на песню. Все держались весело, размашисто, подчеркивая необычность людей, которые выезжают за город на природу на целый день.

Когда Вадим шел мимо, из подъезда выбежала Татьяна. Рюкзачок за ее спиной еще больше оттянул плечи назад, придав ей вид женщины модно беспомощной и беззащитной, чтобы любой слабак ощутил себя рядом с нею мужчиной. Туристы восторженно заорали, гитарист сыграл туш.

Вадим холодно отодвинул их взглядом с дороги. Прошел он весь как из гранита, с развернутыми плечами, твердым лицом. Она и эти, не желающие воскресить в себе прошлое, люди-однодневки...

Татьяна кивнула приятельски, тут же забыв о нем. Он ответил нейтрально, даже благожелательно. Она запнулась, оглянулась в красивом полуобороте, ресницы удивленно взлетели:

-- Кстати... где ты был эти дни?

-- В морских походах,-- ответил он непривычно сильным голосом.

-- Откуда ты?.. А, побывал? Разрешили?.. Да погоди же! Что-то ты какой-то... Слушай,-- вдруг заторопилась она нервно, то избегая его взгляда, то жадно обшаривая глазами его лицо,-если не хочешь с нами, то могу я... Погоди же! Могу остаться. В конце концов, и на прудах ничего.

Туристы притихли. Загорелый было выдвинулся, выпячивая челюсть, но, перехватив взгляд Вадима, стих, уменьшился в размерах.

Вадим отмахнулся:

-- Езжай! Какие там пруды. Работы много! Езжай-езжай! Счастливо отдохнуть, ребята. Устали, поди, наработались за свою жизнь.

Он поднимался к себе легко, пружинисто, впервые не цепляясь за перила. И темные тени в подъезде уже не заставляли сжиматься...

Какие тени? Он сам искал их и рубил под корень, очищая мир. Где мечом, где словом, но мир с каждым поколением светлел хоть чуть-чуть...

Он, Вадим Явор, рубился с врагами, водил корабли, а в страшную ночь Атлантиды успел добежать до корабля! Его миллионолетняя цепь жизни вынырнула из пещеры и протянулась до этой минуты... От него зависит: из темного вчера потянется ли цепь в светлое завтра, или же он, трус и неврастеник -- ладно, бывший,-- оборвет ее?

Ноги несли его со ступеньки на ступеньку. Не оборвет... Те люди имеют право на жизнь. Он просто обязан.

Гм, только одно. Если вдруг его далекому потомку понадобится скользнуть в нынешнее время за поддержкой... Что ж, надо, чтобы он ее нашел.

АБСОЛЮТНЫЙ РАЗВОД

Председатель суда с сочувствием смотрел на их измученные лица, иссохшие губы, желтую кожу и темные круги под воспаленными глазами.

-- Нам нужен развод,-- заявила женщина.

-- Если вы твердо решили,-- сказал председатель,-- то все можно было сделать еще в районном суде...

Мужчина прервал устало:

-- Обычный развод нас не устраивает. Мы уже расставались, но потом, как ни проклинали себя за слабость, оказывались вместе снова... Жили, это был ад для обоих, снова расходились. Однажды даже разъехались на разные континенты, но через две недели каким-то образом снова оказались вместе...

-- Нам нужен развод абсолютный! -- сказала женщина неистово. Голос ее был хриплый, страстный.-- Безвозвратный развод! Мы просим направить нас в Службу Времени, что распределяет людей по эпохам, наиболее соответствующим им по складу характера.

Председатель испытующе посмотрел на них, поморщился:

-- Все прямо помешались на этой службе. Еще надо доказать, что вы родились не в своей эпохе. Так сказать, слишком рано или слишком поздно...

-- А если докажем? -- спросила женщина жадно.

Председатель помедлил, сказал неохотно:

-- В принципе... в принципе возможно, хотя шансы мизерные. Почему? Объяснят в Службе Времени. Извините, недостаток времени...

Он поднялся, опираясь обеими руками о стол, в полировке отразился по пояс, став похожим на карточного короля.

Они вышли из кабинета.

-- Не король, валет,-- буркнул мужчина вполголоса.

-- Что? -- не поняла женщина.

-- Это валет, а к королю сейчас идем.

Время было неудачное, потому что улицу запрудил народ, что валил из расположенных рядом двух заводов. Приходилось буквально проталкиваться, ибо навстречу шли крепкие молодые парни, здоровые девушки, у которых трудовой день не отбил желания наскоро помыться и бежать в дискотеку.

Она хмурилась, кусала губы.

-- Ненавижу,-- вдруг сказала люто.-- Ненавижу эти взгляды! Смотрят, будто раздевают.

-- У тебя фигура сказочная,-- согласился он безучастно.-А засматриваются потому, что не знают твоего характера...

-- Скоты,-- заявила она все с той же ненавистью, еще больше воспламенившись, сатанея от его слов,-- хотела уже щеки поцарапать, шрамами обезобразиться, вот уже волосы срезала, темные очки не снимаю...

-- Идиотка,-- сказал он.-- Теперь как тифозная.

-- И все равно липнут! -- отрезала она свирепо.-- Все равно смотрят, все равно пытаются... Я же вижу, что хотят эти полуживотные! Живут одной своей оболочкой, пустые, абсолютно пустые внутри!

Он промолчал, только с бессознательным мужским кокетством напряг мышцы и дальше шел рядом весь в литых мускулах, могучий, налитый красотой античного бога.

Уже не разговаривая, они шли дальше, пока не вышли к серому шестиэтажному зданию грубой довоенной постройки. Подъезд пахнул сыростью, неуютом, провел по узкому коридору, нехотя вывел на лестницу, где марши показались бесконечными...

Они прошли первый контроль, второй, третий -- наследие времен, когда от желающих убежать из своей эпохи отбоя не было,-- попетляли по коридорам, пока нашли кабинет администратора.

К удивлению, кабинет оказался прост, мал, а сам администратор, живой, как ртуть, румяный и весь улыбающийся, вскочил им навстречу, словно обрадовался избавлению от безделья:

-- Здравствуйте! Чем могу быть полезен?

-- Здравствуйте,-- ответил мужчина.

Он протянул решение суда. Администратор прочел, омрачился на миг, но тут же сказал с наигранным оптимизмом:

-- Итак, Наталья и Олег Тропинины оставляют в прошлом даже совместную фамилию... Ну, чему быть, того не миновать! Раз уж случилось, давайте решать вместе.

-- А что решать? -- возразила Наталья нервно.-- Все решено. Настаиваем на своем праве жить в эпохах, наиболее близких нам по психике, по характерам.

Администратор повернулся к Олегу:

-- И вы настаиваете?

-- Со всей решимостью. Как можно скорее!

-- Присядьте, присядьте, пожалуйста... Дело не в том, чтобы определить, так сказать, вашу эпоху... Трудности в том, чтобы пристроить вас там. Перенос в классическом варианте невозможен, мы и щепочки не в состоянии передвинуть ни назад, ни вперед и на секунду...

-- Мы это знаем,-- сказал Олег нетерпеливо.

-- Да, это все знают. Остается лишь обмен личностями со своим предком. Или потомком. Обмен по прямой генетической линии, обмен не телами -- личностями. Понимаете? И то лишь в случае, если наша эпоха им подходит больше, чем своя.

-- Да, мы об этом читали.

-- Эк, читали, слышали... А представляете? Здесь, в чужом для вас мире, вы все же прижились, привыкли. А там?

-- Приживемся,-- сказал Олег мрачно.-- Согласно кодексу о развитии личности мы имеем право жить в эпохе, которой больше всего соответствуем.

Администратор развел руками. Олег и Наталья сидели мрачные, исполненные решимости, и он, сделав несколько переключений, встал из-за пульта.

-- Прошу в машинный зал. Проверим, действительно ли вы больше подходите для других эпох. Признаться, эти случаи довольно редкие... Но даже если вы и не от времени сего, то вряд ли отыщутся по вашей генетической линии тоже родившиеся не вовремя.

Уже в коридоре Олег спросил с надеждой:

-- А если... отыщутся?

-- Тогда сразу же и обменяем.

Он не поверил:

-- Прямо сегодня?

Наталья тоже вся вспыхнула. Глаза зажглись. Администратор сказал небрежно:

-- Это займет не больше получаса. Теперь это упростилось, умеем.

Они прошли в большой зал. Когда-то здесь сняли перекрытие между этажами, и теперь в центре помещения размещался вытянутый пульт, с которого следили за блоками ЭВМ, занимавшей все четыре стены.

Двое механиков молча подсоединяли Олега и Наталью к зондирующим комплексам, а администратор, блестя глазами, с удовольствием плюхнулся в кресло, сказал благожелательно:

-- Как ни странно, но люди разных эпох легко взаимозаменяемы! А ведь сперва казалось, что перед человеком, скажем, десятого или первого века и нашим временем преграда прямо неодолимая!

Олег, поворачиваясь, как кукла, в руках техников, буркнул:

-- А разве не так? Или и у них были самолеты, трамваи...

-- В том-то и дело, что не так! Что техника? Человек в прошлые века, когда переезжал из страны в страну, тоже сталкивался с новыми обычаями, языком, нравами, одеждой, моралью... Даже моралью! Технику не обязательно понимать. Не всякий наш человечек понимает, что происходит, когда он включает телевизор! У них, у древних, были вещи помогущественнее...

-- Например?

Администратор хитро посмотрел, засмеялся:

-- Вижу, настроились услышать про атомные станции древних, летающие корабли атлантов, термоядерный синтез в Лемурии, словом, все ту же технику. Не отпирайтесь, по глазам вижу. Но техника -- это так мало... Как будто уровень цивилизации измеряется по технической мощи!

Опутанные проводами, обвешанные датчиками, они оба смотрели недоверчиво и непонимающе.

-- Эх, как бы вам попроще... Вот человек без всякого научного или технического образования еще в 544 году до нашей эры создал свой путь развития личности и общества, не будем дискутировать -- прав или не прав,-- но вот и сейчас у него есть последователи в ряде стран... Или совсем неграмотные сын плотника и погонщик верблюдов создали один за другим с интервалом в 600 лет религиозно-этические учения, и вот сейчас вся мощь нашей науки не может окончательно вышибить их, опровергнуть! А вы говорите -- дикари. Они были поразвитее нас в иных вопросах. Важных вопросах. А что науки не знали, на трамваях не ездили, синтетического мяса не ели, то это еще не значит, что мы культурнее.

Их усадили, на экранах пошла пляска кривых, замигали лампы. Подошли еще специалисты.

Администратор продолжал с энтузиазмом:

-- Культура сохраняется при одном условии: если впитываются достижения прошлых веков, развиваются! А у нас? С наукой приобрели многое, а сколько потеряли? Спохватились теперь, наверстываем... Да, вы угадали, путем перемешивания человечества из разных эпох -- тоже. Ведь не дикарей запускаем к ним!

Один из техников пробурчал:

-- До сих пор не пойму, как они уживаются...

-- Уживаются? -- откликнулся администратор живо.-Мгновенно начинают действовать! Нам в своем сложнейшем мире кажется, что нашими крохотными усилиями ничего не изменишь, потому и не пытаемся, а эти приходят из племени, которое все умещалось в одном городище, а вокруг чужие, потому каждый поневоле участвует в "международных делах", впрочем, можно без кавычек, воюет, защищает, утверждает... Словом, каждый, кроме того, что скотовод и землепашец, еще и государственный деятель! Если что-то не так, тут же орет, что, дескать, не с печенегами надо воевать, а с хазарами или берендеями... И нередко его голос бывал решающим!

Техники сняли с побледневшей Натальи провода.

Администратор покосился на табло, но продолжал:

-- Скажите, вам нравится постройка города-спутника в космосе?

-- Нет,-- ответила она.

-- Нет,-- ответил и Олег так же тускло,-- я против.

-- А почему не протестуете?

-- А что я могу? Там академики, а я механик стиральных машин.

-- Вот-вот! Даже в таком пустяке пасуете. А те, из других эпох, не молчат!

Он спохватился, встретившись глазами с Натальей.

Она была измучена, на ее лице было написано: когда же этот дурак заткнется, им же плохо, очень плохо, как он не видит?

-- Извините,-- сказал администратор, вскакивая. Он побледнел.-- Токую, как тетерев... Сейчас сделаем все, что сможем. Зондирование закончено, можно попытаться с обменом. Если не получится, не взыщите...

В левой части зала над полом возвышалась на пол метра металлическая плита. Отполированная, она рассыпала лучики, и каждый, попадая в сердце, колол как острое стекло.

-- Да,-- сказал за спиной администратор сочувствующе,-это конец...

Они одновременно поднялись на плиту. Олег инстинктивно повернулся спиной, чтобы даже в этот момент не видеть женщину, которая истерзала ему душу. Она встала рядом, тоже отворачивая лицо, на котором были отвращение и ненависть.

-- Вы приняли тяжелое решение,-- сказал администратор.

-- Включайте! -- закричали оба в один голос с болью.

Ревнули машины, едва слышно завибрировал пол. Воздух в зале сгустился, потемнел, внезапно все сожгла яркая вспышка, их выдернуло из плоти, страшный вихрь подхватил и понес через силовые поля, тьму, пространство, время, галактики...

Олег с трудом переждал тьму, борясь с тошнотой и слабостью. Когда зрение прояснилось, увидел хорошо обставленную комнату, книжный стеллаж во всю стену, широкий диван, добротный письменный стол, на котором возвышалась пузатая настольная лампа, с низкого потолка падал странный свет, высвечивая массивный чернильный прибор, телефонный аппарат.

Под ним было мягко, в стенах приглушенно шуршало. Он сидел в глубоком кресле, прямо перед ним стоял телевизор. Кресло заурядное, имитация под старину, телевизор "Электрон-718", у него тоже такой был, пока не купил получше...

Он же должен был перенестись в будущее! Однако похоже на его время, даже на предыдущие годы...

Он вскочил, быстро обошел комнату. Слева дверь, толкнул осторожно. Не подалась, подергал за ручку, нажал плечом, створка вдруг исчезла, и он влетел в другую комнату, такую же, только обои другие да телевизора нет, а так все те же книжные полки, стенка, стол, кресла, картины на стенах...

Еще дальше -- широкие окна, дверь. Угадывается свет, но увидеть ничего нельзя, похоже, стекла поляроидные.

Нажал уже испытанным способом, створка исчезла, ударило свежим ветром, он по инерции выскочил на балкон, налетел на перила.

Под ним сказочный город! Его город, потому что некоторые здания строили еще при нем, он узнал их, теперь они выглядели жестоковатыми архаизмами среди новых, светлых и радостных. Исполинские дома соседствуют с крохотными, словно бы вынырнувшими из русских сказок, блестят широкие ленты автомагистралей, извиваются узкие дорожки парков... Пронеслись над зданиями бесшумные вертолеты с крупными буквами ГАИ на боках и днище...

Он жадно рассматривал дома. Лоджия, разделенная на секции, шла вдоль всего этажа. Он опустил голову, рассматривая этаж внизу, но интересного ничего нет, дом построен еще в прошлом веке, еще в его времени...

В сторонке щелкнуло. Олег быстро обернулся. В соседнюю секцию вошла, сладко зевая и протирая кулачками глаза... молодая женщина. Совершенно обнаженная, ее распущенные волосы, блестящие и тяжелые, как жидкое золото, падали до поясницы, закручивались там в крупные локоны. Явно молодая, сильная, в броне загара, длинноногая и с развитой грудью, она показалась ему изящной статуэткой античных времен, разве что плечи показались жалобными из-за худобы, и ключицы выступали излишне резко...

Наконец она перестала тереть глаза, обнаружила Олега, что, прижавшись к перилам, обалдело и радостно смотрел на нее во все глаза.

-- Ах, вы уже встали, Валентин,-- сказала женщина с легкой гримаской.-- Я не знала, что вы решили подняться рано. Сейчас накину что-нибудь, чтобы не смущать ваши старомодные вкусы.

Лицо ее было неправильное, юное, скуластое, глаза огромнейшие, ярко-зеленые, а когда взглянула на Олега, у того перехватило дыхание и пересохло во рту. Она шагнула обратно, а он ошалело пролепетал в спину, изящнее которой еще не встречал:

-- Что вы!.. Совсем напротив... Останьтесь! Извините, если я такое говорил.

Женщина вернулась почти сразу же. Тугие голубые шорты плотно обтягивали ее широкие бедра, в остальном она осталась такой же: с обнаженными плечами и грудью, голыми длинными ногами, где золотистый пушок искрился, как мириады солнышек, поясок туго стягивал тонкую талию. Она была налита до краев молодостью и красотой, глаза смотрели пытливо. В руке она держала маечку, но глаза ее -- огромные, широко расставленные -- внимательно изучали Олега, он же пытался смотреть ей в лицо, но его взгляд, выдавая ступеньку культуры хозяина, сползал, скользил по ее фигуре.

-- Вы изменились,-- сказала женщина наконец.-- Раньше бы так не сказали... Или обмен удался? Вы все твердили, что рождены для прошлых эпох.

Олег с трудом оторвал взгляд. В ушах звенело, мир вне этого балкона потерял очертания, стал неинтересен, исчез вовсе.

-- Вы правы... Меня зовут Олег, я из прошлого века. Из 1999 года. А как зовут вас?

-- Татьяна Осинина. Держитесь вы хорошо... Адаптация почти мгновенная! Завтракали?

Маечку она небрежно отбросила, и Олег вздохнул с облегчением. Она перехватила его взгляд, раздвинула губы в предостерегающей улыбке:

-- Мой наряд еще ничего не значит. У вас мода тоже шла в ногу с подавлением животных инстинктов в человеке... Вспомните! Бабушки в молодости всегда одевались скромнее внучек. Пойдемте ко мне, я покормлю вас, покажу, как пользоваться кухней, комплекты везде одинаковые, а там справляйтесь сами. Мне на работу скоро.

Олег перешагнул через низенькую чугунную ограду, отлитую по типу старинных петербургских. В квартире экстравагантной соседки чуть не ошалел от обилия непонятных вещей. Женщина двигалась легко и быстро, ловкая, однако он ощутил, что прикоснуться к ней непросто.

-- А почему так оскорбительно о наших инстинктах? -спросил он, усаживаясь с нею за стол, куда она выставила еду.

-- Не притворяйтесь, я, как и всякий грамотный человек, историю знаю. Представьте, что человек эпохи, скажем, Пушкина или Лермонтова оказался бы в вашей эпохе, проехался бы в битком набитом троллейбусе в час "пик", где его поприжимало бы то к одной женщине, то к другой, то к третьей... Какие опрометчивые выводы сделал бы о нравственности вашего времени на основании единичного, неверно истолкованного факта? А то, что помещик силой таскает крепостных девок на сеновал, а помещица спит с конюхами...

-- В нашем времени уже не было помещиков,-- прервал он,-но это неважно, я все понял.

-- Вот и хорошо,-- сказала она с облегчением,-- а то предыдущий сосед... Все мечтал о старом добром времени, то есть о вашем, бичевал нынешние нравы, так и не поняв и не приняв их.

-- Я не буду бичевать,-- сказал он поспешно, опять с усилием отрывая взгляд от ее развитой фигуры.-- Мне здесь нравится.

-- Да, вы же по условиям обмена эпохе соответствуете... Но,-- сказала она вдруг резко, перехватив его взгляд, зеленые глаза диковато блеснули,-- поймите правильно, не ошибитесь! Первое впечатление обманчиво.

Он смущенно поднялся, сказал твердо, стараясь, чтобы голос звучал как можно искреннее, убедительнее:

-- Клянусь, понимаю! Нет распущенности, потому что ныне дух высок, но нет и ханжества, ибо и тело у нас все-таки есть, и оно тоже наше... Так?

-- Теперь верю, что поняли правильно.

Она дружески поцеловала его в щеку, на миг прижавшись твердым горячим телом, взглянула на часы, охнула, схватила, как ему показалось, легкую накидку из марлевки и выбежала из комнаты.

Ощущая странное жжение в тех местах, где она прижималась к нему грудью, он осторожно вышел на балкон, перебрался через бортик в свою квартиру.

Так, у телевизора несколько сот программ... Что ж, знакомство с новым миром можно начать и с помощью экрана.

-- Готова ли наша сестра?

Наталья вздрогнула. На нее с ожиданием смотрели трое высоких старцев, все в белых полотняных одеждах, один с резным посохом в руке. Дальше тянулась бесконечная унылая равнина, дул холодный сырой ветер. Наталье показалось, что прямо в воздухе веет молодостью и жестокостью этого мира.

В нескольких шагах от волхвов, ведунов, а может быть, браминов -- хранителей ключей от Брамы, священных ворот в вирий,-- замкнутым кругом возвышался частокол из толстых свежеоструганных бревен, похожий на маленькую крепость. Изнутри слышался треск, из-за бревен поднимался столб черного дыма, пахло горелым мясом.

-- Готова,-- ответила она сдавленно.

Сзади лязгнуло, испуг развернул ее в другую сторону. В двух десятках шагов ровными рядами стояли тяжеловооруженные воины и все с ожиданием смотрели на нее. Вдали виднелся деревянный град, оттуда тянулась темная живая змейка, что постепенно превращалась в колонну воинов. Они все шли сюда.

Она поспешно шагнула к воротам капища, спасаясь от испытующих взглядов. Ее босые ноги озябли от росы и лишь у частокола ступили в теплый пепел.

Но едва миновала ворота, как бревна частокола, повинуясь чьей-то воле, разом затрещали, наклонились вершинами наружу и так, веером, грохнулись на землю, и снова она очутилась на перекрестье тысяч внимательных глаз!

В центре капища вместо ожидаемых Сварога, Перуна, прочих языческих богов -- грубо сколоченный, словно руками великанов, помост из толстых бревен, из которого вырастает острием вверх, словно грозя небу, огромный обоюдоострый меч, и яркое солнце грозно играет, блещет на лезвии, мечет огненные блики, словно сыплет убийственные солнечные стрелы...

Меч Арея, которому приносили жертву арийские племена, затем скифские, а также славяне-кочевники!

Страх сковал ее тело. Если она ведунья, видимо, пречистой девы Даны или Роданицы, то почему ее настойчиво подталкивают к военному символу мужчин?

Молоденькая девушка, совсем подросток, обеими руками подала тяжелый каменный нож, а другая, тоже совсем юная, босоногая, протянула ей голубя. Наталья взяла птичку, та не вырывалась, только испуганно и доверчиво поглядывала то одним глазом, то другим.

Она прижала теплое тельце к мокрому от крови помосту, ударила ножом. Каменное лезвие рассекло перья. Голубь выдернул крыло из-под руки, забился. Среди воинов возник ропот. Стиснув зубы, она ударила второй раз, уже изо всех сил, камень снова не отрубил голову, и тогда, закрыв глаза и едва не теряя сознание от ужаса и отвращения, она стала пилить ножом, трудно отделяя головку с вытаращенным в недоумении на нее глазом, словно обвиняющим в предательстве.

Воины негодующе зашумели. Наконец она бросила голову голубя и тушку отдельно на хворост перед помостом, вернула нож помощнице. Шестеро мускулистых мужчин уже быстро-быстро дергали широкие ремни, вертикально поставленный столб бесшумно вертелся острием в колоде, поднимался дымок...

Живой огонь, вспомнила она, переводя дыхание. В эту эпоху давно забыли о таком способе добывания огня, забыли о каменных ножах, но религия освящает обряды, сохраняет традиции... Эти пришли еще из каменного века!

Подошли, стали полукругом ведуны, называемые у невров волхвами. Волки, вспоминала она напряженно, наиболее почитаемые звери ведийской мифологии, а лучшие из героев могут по ночам превращаться в волков, как и герои русских былин, правда, лишь старшего и среднего поколения героев, младшие уже не могут... В индоевропейской мифологии волки -- демоны мрака и холода. Чего стоит один Фенрир, гигантский волк скандинавской мифологии! Волк и Красная шапочка -- это зима и красное солнышко, волчий и вечерний -- эпитеты равносильные. Вечерницу -- Венеру называют Волчьей звездой, зимние месяцы зовутся волчьими, февраль по-украински -- лютый, а зиму провожают чучелом волка, волчицами вскормлены ведийские Ашвины, Ромул и Рем, немецкий Дитрих, украинские Валигора и Вырвидуб, родоначальник тюрков Турок, вот только грозный Аттила произошел от дикого пса, как и родоначальник калмыков... Древнеславянские боги Лель и Полель освободили перепелку из пасти волка... Пустяк? Но волк -- это зима, а перепелка -- весеннее солнышко...

Наталья напряженно всматривалась в волхвование, кляня себя за то, что древнюю историю знает недостаточно. Большой поход, если в жертвоприношении участвуют даже ведуньи, ведь у них свои боги, капища, обряды!

-- Пусть всегда с нами святый Юр! -- закричал ведун страшно.

Воины дружно ударили в шиты рукоятями мечей, взревели:

-- Слава!

Святой Юрий, вспоминала она спешно. Древний солнечный бог, которому принадлежали волки: "Что у волка в зубах, то Юрий дал", затем бог войны у вторгшихся в Индию ариев, у эллинов впоследствии стал зваться Ареем, словом, начинается война... С кем? За что?

От группы волхвов отделился высокий иссохший старик, седой, лицо темное, как кора дерева, исхлестанное ветрами, в глубоких морщинах, серебряные брови нависают над глазами, как крыши. Встретившись с его взглядом, Наталья вздрогнула, ощутила озноб. Глаза смотрели с магнетической силой, подчиняли себе. Это был человек, для которого судьба была не царицей, а рабыней.

Опираясь на резную палку с набалдашником, он вышел на помост, властно простер руку.

-- Воины! -- заговорил он хриплым страшным голосом.-Настал час, для которого рождаются дети богов и героев. Мы идем в поход, чтобы добыть себе чести, а народу славы! Враг могуч и страшен, тем почетнее нас ждет победа. Если же падем... Но для чего же появляются на свет дети нашего солнечного бога, как не для битв и славной гибели? Позор прожить, не познав, на что способны твои дух и тело, позор умереть в постели! Народы, что чтили благополучие и безопасность, уже с лица земли сгинули, и жаба за ними не кумкнула! Не будем и мы жалиться. Нас называют великанами сумрака, так будем же достойны! Но стада наши жиреют, нивы колосятся, мужчины отвыкают носить оружие, становятся слабыми...

Среди воинов возник ропот. Волхв поднял руку, шум утих.

-- Да, слабыми! Человек должен жить на меже, на краю гибели, чтобы жилы рвались от натуги, чтобы кровь кипела! Из всех дорог жизни мы обязаны выбирать самую трудную, лишь тогда мы -- люди!

Наталья задержала дыхание. Вот они, настоящие!.. Это не мужчины ее времени, последней четверти двадцатого века. Бабники, пьяницы, трусливые, нервные, закомплексованные, не умеющие справляться с трудностями, растерянные, все чаще пасующие в житейских сложностях, прячущиеся за женские спины! А эти вот жаждут жить в полную мощь, не находят путей, мучаются, ищут выхода в войнах... С нежностью вспоминают потом тяготы боев, ведь тогда жили в полную силу!

-- Великий поход! -- гремел голос волхва.-- Идут все мужчины, все! Останутся только единственные кормильцы и безнаследные...

Среди неженатой молодежи возник ропот. Крепкие молодые парни угрюмо отводили глаза от счастливцев, что успели нарожать наследников: их род в любом случае не оборвется.

-- Пусть дух Перуна войдет в каждого,-- бешено кричал ведун. В его руке невесть откуда появился окровавленный меч, и волхв страшно потрясал им над головой, и кровь капала на серебряные волосы.-- Тело тленно, слава вечна! Кто не смотрел смерти в глаза, кто не дрался с врагом, на кого не кидался барс, кто не висел над пропастью, не падал со стен чужих крепостей, кто не страдал -- тот еще не человек!

Сердце Натальи колотилось. Воины замерли, повернув к волхву лица, их глаза горели красным огнем.

-- Кто из вас впервые идет в бой,-- кричал ведун страшно, жилы на его шее надулись, лицо покраснело,-- тот еще глина, из которой может получиться человек, а может и не получиться! Капля воды, перенеся муки плена в перловице становится перлом, а человек превращается в человека только после тяжких испытаний! Вперед! Пусть непобедимое солнце будет на ваших знаменах!

Ниже в долине уже резали быков. Над скопищем людей и скота возвышался железный котел размером с дом, настолько был огромен. Он держался на трех гранитных глыбах, размером со скалы, бревна бы не выдержали, валуны и так вминались в твердую сухую землю, та проседала под чудовищной тяжестью.

Щелкали бичи, скрипели тяжело нагруженные телеги. Воины торопливо сбрасывали под котел связки поленьев, сразу хлестали быков, уступая место другим, а связки сухих березовых дров все летели под огромное железное днище. В сторонке сваливали в запас целые сухие бревна, вязанки дров.

Неделю уходило войско. Когда последняя колонна скрылась из виду, Наталья измученно еще долго смотрела, как пыльное облако передвигается к кроваво-красному горизонту, рассеивается...

Когда пошла обратно к капищу, у городища сновали люди. Молодых мужчин осталось, к ее удивлению, много. Что ж, по древним обычаям славян, нельзя брать кормильцев, и тех, кто еще не дал наследников. Древнее поверье, что в вирий уходят павшие в бою, но в дружину Перуна попадает лишь тот, у кого и внук сражается доблестно. "Через сына человек переходит в мир вышний, через внука обретает бессмертие, через праправнука входит в обитель света" -- так записано в Бгартрихари...

У ворот капища в придорожной пыли сидел изможденный человек. Завидев ее, торопливо поднялся, одернул рубаху. Молодой смерд, очень худой, с длинными жилистыми руками, нескладный, он сутулился, жалко моргал. Пыль и грязь странствий лежали на его одежде, нещадное солнце опалило лицо, губы полопались от жары, на нижней темнела корочка запекшейся крови.

Он шагнул к ней, рот искривился, дернулся, Наталья замедлила шаг, ноги стали тяжелыми.

Смерд с трудом раздвинул запекшиеся одеревеневшие губы, слезы блеснули в глазах:

-- Видно, такие уж мы люди... Нигде нет нам душевного комфорта. Что мне иные века, если тебя там нет?.. Вот я пришел, Наташа.

Едкие слезы жгли ей глаза, размывали мир, наконец прорвали плотину, облегченно хлынули по щекам. Другая плоть, другие кости, но в этом вот теле, этой оболочке, сейчас Олег, ее Олег! Он там, внутри, не соприкасаясь с этой плотью, а только пользуется ею -- это теперь ясно! -- как рабочей лошадью, которую нужно кормить и беречь, и эта плоть его не касается, он живет совсем другим, чем этот сосуд, пещера, механизм для его обитания.

И странно, печальное понимание, что счастье недостижимо, наконец-то наполнило их счастьем.

УЦЕЛЕТЬ БЫ...

Сергей Сергеевич забеспокоился, когда они проскочили на красный свет, лихо и на большой скорости пронеслись мимо щита с надписью: "Скорость контролируется радарами", на что Вадим только усмехнулся:

-- Пугают! Где возьмут столько радаров, чтобы расставить по всем улицам?

Он все наращивал и наращивал скорость, и Сергей Сергеевич инстинктивно уперся ногами. Привязной ремень попросить постеснялся: Вадим поднимет на смех, но уже отвечал невпопад, тоскливо ждал конца дороги. Сердце стучало чаще, в висках пульсировала кровь, шумела в артериях, он в каждом стуке сердца слышал паническое: "Жить! Жить! ЖИТЬ! Любой ценой -- жить! Во что бы то ни стало -- жить!"

Когда Вадим в который раз выскочил на встречную полосу, нарушая сразу ряд правил, Сергей Сергеевич уже открыл рот, чтобы напомнить про поворот -- крутой подъем закрыл видимость, но в тот же миг из-за близкого пригорка выросла крыша МАЗа, и вот он уже весь бешено мчится навстречу!

Вадим судорожно рванул руль, но справа сплошной лентой шли машины, и Сергей Сергеевич изо всех сил уперся ногами, откинулся на спинку, в ужасе понимая, что от лобового удара спасения уже нет, но бороться надо, нужно жить, уцелеть во что бы то ни стало...

Удар был страшен, железо смялось в гармошку. Вадима сплющило, он взорвался, как пластмассовый мешок с горячей кровью, а его бросило вперед, сокрушая панель управления и лобовое стекло, он пробил все, как выпущенный из катапульты валун, его пронесло рядом с МАЗом, ударило об асфальт, он перекувырнулся и остался лежать плашмя.

Совсем рядом взвизгнули тормоза, вильнули колеса и обдало бензином. Сзади трещало и несло дымом, слышались крики. Он шевельнулся, с трудом сел. Одежда висела лохмотьями, и он никак не мог понять, что остался жив и даже вроде бы цел.

В десятке шагов позади, зацепившись на бампере МАЗа, горело то, что осталось от "Жигулей". По обеим сторонам шоссе останавливались машины, выскакивали люди,

Сильные руки подхватили Сергея Сергеевича, он очутился на ногах. Мужской голос крикнул в самое ухо:

-- Цел?

-- Вроде бы,-- пробормотал Сергей Сергеевич.

-- Ну, парень,-- сказал мужчина. От избытка чувств он крепко ругнулся, добавил с истерическим смешком: -- Под счастливой звездой... Как вылетел, а? Никогда бы не поверил. Ты не каскадер случаем?

-- Нет, не каскадер, -- ответил Сергей Сергеевич тупо.

Он наконец понял что не поврежден, ноги держат, только тело мелко-мелко трясется.

Дверца МАЗа распахнулась, оттуда с трудом выбиралась светловолосая девушка-шофер. Стройная, гибкая, в тенниске и ярко-синих джинсах, она поразила его мертвенно-бледным лицом и полоской крови на лбу. Из легковых автомобилей выскакивали люди, кто-то из мужчин услужливо подхватил ее под руки. Она в великом изумлении смотрела на Сергея Сергеевича, ее пальцы все время щупали лоб, размазывая кровь.

Вокруг Сергея Сергеевича жужжали люди, хватали его за плечи, куда-то тащили, дергали. Он почти с облегчением услышал шум снижающегося вертолета с надписью "ГАИ", голоса начали стихать.

Люди в форме смотрели на него недоверчиво. Очевидцы наперебой рассказывали о случившемся, милиционеры старательно записывали, один сказал Сергею Сергеевичу раздраженно:

-- И все-таки не пойму... Одежда в клочья, но на вас нет даже царапин!

-- Сам не знаю, как случилось,-- прошептал Сергей Сергеевич.

-- Гм... ладно. Это все потом. Сейчас вас отвезут. Домашний адрес помните?

-- Я чувствую себя нормально,-- заверил Сергей Сергеевич.

Примчалась "скорая". Район аварии был уже оцеплен. МАЗ там и остался, два инспектора старательно замеряли рулеткой тормозной путь, а в салоне "скорой" очутилась вместе с Сергеем Сергеевичем и врачами также и девушка-шофер, которой накрепко перевязали голову бинтами. По-прежнему смертельно бледная, на Сергея Сергеевича она смотрела то с изумлением, то с ненавистью.

-- Больно? -- спросил он участливо.

-- Да,-- отрезала она.-- Как вас угораздило уцелеть?

-- Вы недовольны? -- спросил Сергей Сергеевич.

-- Да,-- огрызнулась она тем же тоном.-- Носитесь как угорелые... Пьяные небось. А мне отвечай.

-- Мы сами нарушили,-- сказал Сергей Сергеевич, удивляясь, что после пережитого говорит достаточно спокойно.-- Вас никто не обвинит.

У нее от злости закипели слезы:

-- Много вы знаете! Я женщина. Нам не дают тяжелые грузовики, а мне дали... Теперь пересадят на электрокар. И все из-за вас!

Сергей Сергеевич сказал:

-- Я пойду в ваше управление. Скажу, что виноваты мы.

-- Так вас и послушают!

Но смотрела она уже не так безнадежно и враждебно. Скорее устало. А он лихорадочно старался понять, что же случилось. Не потому ли, что он так панически боялся крови, боялся боли? Ведь холодел же, когда еще в школьные годы приходилось сдавать анализ крови и к нему подходили со шприцем? Кровь отливала вовнутрь, пальцы белели как отмороженные, и удивленная медсестра тщетно заглядывала в пробитую дырку на пальце: кровь не шла.

Его и стыдили, и высмеивали, но он все так же боялся боли. Инстинкт самосохранения оказался чересчур силен... Позже он узнал, что мужчины вообще больше боятся боли, чем женщины, но это его утешило мало -- он и среди мужчин был чемпионом по трусости.

Инстинкт выживания, инстинкт самосохранения... Это он сумел напрячь все мыслимые и немыслимые силы?

Сергей Сергеевич взглянул в окно, сказал:

-- Мне налево. На Большую Почтовую.

Врач ответил веско:

-- Вы оба нуждаетесь в обследовании. Не волнуйтесь, поместим в хорошую палату...

-- Вадим...-- начал говорить Сергей Сергеевич. Спазм сжал ему горло, он прокашлялся и договорил: -- Он... что с ним?.. Ну тот, второй, что сидел за рулем?

-- Ему повезло меньше,-- ответил врач хмуро.-- Точнее, ему совсем не повезло.

-- Понятно,-- прошептал Сергей Сергеевич. Он собрался с силами, сказал, стараясь, чтобы голос звучал решительно: -- Вы сейчас свернете вон от того угла направо.

Врач ответил сухо:

-- Мы едем в больницу.

-- Это ваше дело,-- сказал Сергей Сергеевич.-- Ну а я... Хотите, чтобы я вышиб дверь и выпрыгнул на ходу? Я это сделаю.

Врач коротко взглянул на него, явно заколебался. Сергей Сергеевич поднялся. Второй врач сказал быстро:

-- Коля, поворот направо.

Шофер резко крутнул руль. Машина послушно свернула, минут пять неслись в молчании, ощущая тяжелую атмосферу, наконец Сергей Сергеевич велел:

-- Стоп!

Он выпрыгнул, не успел отойти, как на него свалилась девушка.

-- Я тоже,-- буркнула она. Оглянувшись, крикнула сердито: -- А вы езжайте. Езжайте!

"Скорая" нерешительно тронулась с места. Девушка шагнула было, но Сергей Сергеевич, сам удивляясь своей смелости, ухватил ее за руку и сказал потверже:

-- Вот мой подъезд. Мы с вами выпьем кофе, а вы перевяжете голову сами. Перед зеркалом. Вам навернули целую чалму, вид отвратительный. На улице будут смеяться.

Довод оказался неотразимым. Она, уже вырвавшая независимо руку, тут же послушно пошла за ним.

Он чистил на кухне картошку. Регина, так ее звали, плескалась в ванной, трубы гудели. Нож ходил равномерно, кожура тонкой лентой свисала до самой раковины, ложилась кольцами... Он всегда находил в этом элемент игры: почистить так, чтобы с каждой картофелины была одна-единственная кожура...

Перед глазами всплыла картина удара о МАЗ, и он снова ощутил озноб, в голове пронесся звон, руки похолодели. На миг кольнуло болью. Взглянув вниз, увидел -- острое, как бритва, лезвие ножа в дрогнувшей руке скользнуло по очищенному и до самой кости располосовало мякоть большого пальца.

Инстинктивно выдернул нож, успел увидеть глубокий разрез, белеющую кость и даже слоистый разрез плоти, увидел, как это ущелье быстро-быстро заполняется кровью...

Он ощутил дурноту, в животе похолодело. Боясь потерять сознание и борясь с тошнотой, он в то же время не мог оторвать взгляд от пальца, где на месте пореза наверх уже выдавило белый шрамик, который во мгновение ока рассосался. Кожа стала такой же неповрежденной, с тоненькими "линиями жизни", но без малейших следов пореза!

Он ошалело смотрел на пальцы. Догадка была такой невероятной, что больше испугался, чем обрадовался. Мгновенная регенерация! Абсолютная приспосабливаемость к условиям!

В ванной хлопнула дверь, по коридору прошлепали маленькие ноги в его огромных тапочках.

-- Регина,-- позвал он дрожащим голосом,-- ты где?

Она появилась чистенькая, без бинтов, лишь с небольшим пластырем на лбу, да и тот постаралась замаскировать локонами, опустив их на лоб.

-- Ого,-- сказала она одобрительно.-- Сам картошку чистишь! Вот это мужик.

-- Регина, я должен был погибнуть вместе с Вадимом.

Она сразу посерьезнела.

-- Ладно, не стоит об этом. Ты весь побелел. Не вспоминай.

Он выудил из буфета коньяк. Регина взглянула подозрительно, но мужик вроде не бабник, что пытается подпоить, чтобы добыча была податливее.

Она выпила, не поморщилась, только надолго задержала дыхание. Ели торопливо, молча. Коньяк немного оглушил, мышцы стали расслабляться, но в какой-то момент он взглянул на палец, снова ощутил, как сжало холодом сердце, сказал хрипло:

-- Давай еще?

-- Можно,-- кивнула она.

Мужик явно из непьющих, тех за версту видно. А этот и разлить не умеет, бутылку открывал, словно задачу по физике решал. И не нахальный. Редкость в наше время, это не шоферюга -- тем не препятствуй сразу...

Его передернуло от второй рюмки, а она свою осушила, опять не дрогнув, чтобы не уронить честь женщин перед этим якобы сильным полом.

Потом расправились с плавлеными сырками. Она смотрела выжидающе, однако он не стал включать телевизор, хотя мог бы похвастать -- марка новейшая, вон еще видеомагнитофон -- под него девок легко "размораживать", однако этот чудак снова взял нож, пристально посмотрел на нее. Ей стало страшно.

-- Регина,-- сказал он хриплым голосом,-- я сам себе не верю... Посмотри!

Он зажмурился, вытянул палец и приложил к нему лезвие ножа. Она видела, как он жутко побледнел, крикнула испуганно:

-- Перестань! И не пей больше.

Лезвие чиркнуло по пальцу. Порез был неглубоким, но Сергея Сергеевича чуть не стошнило, хотя он все время отворачивал голову. Регина, чувствуя жалость пополам с брезгливостью от такой немужской слабости, вскочила, чтобы поискать бинт, ее глаза не отрывались от неглубокой ранки, и она отчетливо видела, что кровь выбрызнула из стенок появившегося микроущелья, но заполнить не успела: через доли секунды края ранки сошлись, мелькнул белый шрамик, который тут же исчез.

Она недоверчиво взяла его за кисть, потрогала палец, потерла кожу в месте пореза. Розовая и нежная, как у младенца.

-- Так получилось и там? -- спросила она тихо.

Он кивнул. Руки его тряслись. Она взяла стакан, хотела налить воды -- так сделал следователь в одном кино, где преступница закатила истерику, но бутылка с остатками коньяка была ближе.

Он выпил залпом, поперхнулся. Она постучала по спине, он беспомощно шарил по воздуху, и она сунула в его ищущие пальцы огурец. Он торопливо откусил, и снова она подумала, что шоферюга запустил бы этим огурцом в нее за такую шуточку.

-- Значит,-- сказала она медленно,-- если ты сейчас, скажем, вывалишься из окна... или на тебя обрушится потолок... с тобой ничего не случится?

Он опасливо выглянул в окно, словно уже забыл, что живет на четырнадцатом этаже, судорожно проглотил комок в горле:

-- Думаю, что да... Но я не хотел бы пробовать.

-- Это понятно,-- воскликнула она, стараясь его успокоить. В голове же пронеслись картины: как бы подержала руку над газовой горелкой, потом через окно на асфальт... и многое другое перепробовала бы! Эх, что за мужики пошли...

-- Ложись,-- сказала она.-- Не трясись, я лягу в другой комнате. Там роскошный диван, я уже все увидела. Телефон у тебя есть? Сообщим в милицию, где мы -- вдруг понадобимся. Да и в общагу вахтерше звякну, а то девчонки с ума сойдут. О тебе есть кому беспокоиться?

-- Ну, ты ж видишь...

-- Вижу,-- ответила она неопределенно, и он не понял, что больше в ее голосе: презрения или женской жалости.

Он сам обрадовано постелил ей, боясь одиночества, после чего Регина его выдворила, но дверь оставила распахнутой настежь, чтобы переговариваться, и Сергей Сергеевич чуть ли не до утра изливал душу, изумленный донельзя, что в девушке-шофере с такими грубоватыми манерами столько понимания, участия, готовности разделить трудности и, чего греха таить, даже готовности принять на свои плечи, хрупкие плечи, большую часть этих трудностей.

Утром она сама приготовила завтрак, безошибочно разобравшись в его модерновой кухне, где много приборов и автоматов, но мало еды, да и та сплошь из консервов.

-- Ты сейчас куда? -- спросила она во время завтрака.

Он торопливо ел, посматривал на часы.

-- Сегодня заседание ученого совета,-- ответил он.-- Будет решаться наша судьба, судьба нашей кафедры... Умер профессор Ильченко, замечательный ученый, сейчас обязанности заведующего кафедрой исполняет некий Коробов... Редкая сволочь. Кафедра воет от его новшеств. Двое уже уволились, хотя их уговаривали подождать: авось эта зараза не пройдет по конкурсу!

-- И ты будешь участвовать?

-- Мы уговорились выступить против. Я, Кожин, Ястребов... Особенно яро выступает Курбат, заместитель. Мне нельзя опаздывать, каждый голос на счету. А чем ты займешься?

-- У меня сегодня отгул... Планировала в кино, да, видишь, что получилось! Там нельзя посидеть в коридоре, послушать? Я про ученых только книжки читала да в кино вас видела. Мне так интересно, так интересно...

Он взглянул в ее чистые искренние глаза. Она смотрела на него как на существо из другого мира, и вовсе не из-за способности к мгновенной регенерации, а потому что он -

простой девчонки, водителя тяжелых грузовиков...

-- Одевайся быстрее,-- велел он.

Когда они примчались в институт, обсуждение кандидатуры Коробова уже шло вовсю. В институте даже на соседних кафедрах знали, что Коробов ввел жестокую и мелочную дисциплину, которой не было при Ильченко. Ильченко требовал работы, сам был генератором идей, вокруг него бурлила работа, все жили в творческой атмосфере, а Коробов брал усидчивостью -- правда, подчиненные называли этот метод другим словом...

Однако, если взглянуть со стороны, Коробов был как нельзя более подходящей кандидатурой. Профессор, автор монографий, регулярно выступает в печати... И не было дела до того, что работал он по шестнадцать часов в сутки, перелопачивал горы материала, трудился унылым методом перебора вариантов!.. Ладно, он фанатик, но на кафедре нормальные люди, нормальные научные сотрудники, которые и работу любят, и в кино бегают, куда Коробов сто лет не ходил, и за город ездят грибы собирать... Ильченко тоже грибы собирал, на велосипеде ездил, бегал трусцой, на итальянскую оперу ходил, ни одного чемпионата по футболу не пропускал! А научных работ выдал не меньше коробовских, к тому же его работы были весомее коробовских плюс масса идей, которые он щедро разбрасывал младшим сотрудникам, аспирантам, даже лаборантам...

Сергей Сергеевич ощутил вдруг, что все, однако, предрешено. Коробову заведующим кафедрой быть. Мудрили долго, но наконец-то утвердить решились. А церемония конкурса -- всего лишь дань традиции...

Выступал Тарасов, и Сергей Сергеевич нервно ерзал. Следующим выступать ему, и в зале сразу начнется оживление. Многие знают, что сотрудники кафедры решили дать бой: Коробова иначе как "унтер Пришибеев" не называют, но то война пассивная, сейчас же -- бой!

Когда Тарасов раскланялся и сошел с трибуны, Сергей Сергеевич пружинистым шагом вышел на трибуну. Его ладони легли на полированное дерево, ощутили его гладкое тепло, и он мгновенно успокоился.

-- Товарищи,-- начал он звучным голосом,-- у нас несколько отличное положение от того, в котором находится профессор Тарасов. Мы, сотрудники кафедры, уже работаем под началом профессора Коробова... Да, мы работаем и можем точнее судить о его качествах как администратора и как ученого!

В зале стало тише. Он видел заинтересованные лица. Даже те, кто спал или на задних рядах резался в морской бой, подняли головы.

-- Мы посоветовались,-- продолжал Сергей Сергеевич,-- и пришли к единодушному выводу... Да, к единодушному. Профессор Коробов -- блестящий организатор...

Настороженное, даже враждебное лицо Коробова дернулось. Он даже наклонился вперед, словно впервые увидел оратора. Сергей Сергеевич выдержал паузу, что возникла отчасти от смятения, ибо в голове промелькнуло: "Что это я говорю?.. Не то ж хотел... Ладно, пусть организатор, но сейчас врежу по его дутым заслугам..."

-- Блестящий организатор,-- повторил он.-- Но этого было бы мало для кафедры, если бы профессор Коробов не оказался еще и крупным ученым. Да, его работы вошли в золотой фонд нашей науки, по праву вошли! Профессор Коробов является генератором идей...

"Что я несу? -- промелькнуло в голове ошеломленно.-Тупица, а не генератор, ни одной своей мысли!"

-- Он пользуется заслуженным авторитетом,-- продолжал он. В зале головы снова опустились, зато возмущенно вскинулись Кожин, Ястребов, Курбат -- основная ударная сила кафедры, которым предстояло выступить вслед за ним, усиливая нажим, развивая успех. Однако Сергей Сергеевич их не видел, он смотрел на Коробова, что уже откинулся на спинку кресла, руки благодушно сложил на животе. Лицо его расслабилось, он смотрел на Сергея Сергеевича спокойным обещающим взглядом.

-- Я счастлив,-- заключил Сергей Сергеевич,-- что нашим руководителем кафедры будет такой крупный ученый, как уважаемый Борис Борисович Коробов! Я уверен, что под его руководством кафедра добьется таких успехов, каких не было ни при каком руководителе! Спасибо за внимание. Я кончил.

Он сошел с трибуны. Ему растерянно хлопали, в двух местах свистнули. Его место было возле двери, и когда уже опускался на сиденье, заметил в щель промелькнувшие синие джинсы. Согнувшись, он на цыпочках скользнул в дверь.

Регина стояла в коридоре. Глаза ее были как плошки, она не отводила от него взгляда.

-- Сергей...

-- Да, Регинушка.

-- Сергей, что стряслось? -- спросила она взволнованным шепотом.-- Вы же собирались всей кафедрой выступить против! Ты же сам рассказывал. И ты тоже готовил речь против этого Коробова. Я только посмотрела на его харю, он мне сразу не понравился! У нас завхоз такой же точно, сволочь!.. Как две капли воды, одинаковые!

-- Готовил,-- согласился он тяжело.-- Сам не знаю, Регина... Ума не приложу, как все случилось. Как будто за язык кто потянул! Говорю, а сам себя одергиваю, не так, не то говорю... А язык так и чешет похвалу этому унтеру с профессорскими лычками.

Она взяла его под руку, повела к выходу. Он молча повиновался, с благодарностью ощущая тепло ее пальцев.

-- Это твой инстинкт,-- сказала она наконец.

-- Ты думаешь?

-- А что еще? Там ты спасал шкуру, тут тоже... По-разному, правда, но суть не меняется.

-- Какой цепкий организм,-- сказал он, пытаясь улыбнуться.

Она остановилась. Ее глаза стали холодными, острыми, словно два клинка.

-- Ты понимаешь, что это значит?

-- Ну... организм борется за выживание. Любой ценой.

-- Вот именно.

-- Здесь, оказывается, есть и минусы...

Она не отводила взгляда. Клинки стали острее, вонзались ему в глаза, больно кололи в мозг.

-- Минусы? -- спросила она тихо.-- Любой ценой!.. Это значит, что ты пойдешь на любую подлянку, только бы выжить.

-- Регина...

-- На любую,-- повторила она с нажимом.

Он боялся, что она пройдет мимо его "Жигуленка", но она сама открыла дверцу и, как и утром, села за руль. До его дома минут пятнадцать езды, и за все время она не сказала ни слова.

Он вдруг ощутил, что между ними возникает невидимая стена. Когда подъехали, он испугался, что она сейчас уйдет, а он даже не знает ее адреса, однако она поднялась с ним в его квартиру, хотя уже с видимой неохотой.

-- Коробов сразу же начнет наводить свои порядки,-сказала она, остановившись в прихожей.-- Выгонит Курбата, что выступит против... А он выступил, я его только мельком увидела, как сразу про него все поняла! Я таких понимаю сразу.

-- Курбат надеялся сам на место Ильченко,-- ответил Сергей Сергеевич, защищаясь,-- вот и нападает особенно... Пойдем в комнату, что мы тут стали!

Регина с места не сдвинулась, продолжала беспощадно:

-- А на место Курбата возьмет... тебя. Ты первым перебежал на его сторону. Первым лизнул, вместо того чтобы укусить, как договорились.

-- Что ты говоришь! -- возмутился он, но внезапно ощутил, что сама мысль о месте заместителя заведующего кафедрой приятна. И оклад намного выше, и положение, и вообще... А ведь и в самом деле Коробов выживет Курбата как пить дать. Да Курбат и сам уйдет, не смирится с обидой. Его место опустеет...

Она пристально смотрела ему в глаза. Ее взгляд проник глубоко, и он ощутил, что она знает больше, чем он. То, к чему он шел многими годами, просиживал штаны в институте и в библиотеках, защитил кандидатскую и пишет докторскую, впереди же только-только забрезжил призрак познания... а она уже владеет этим знанием: инстинктивно ли, интуитивно или априорно -- дело десятое, но она им владеет, она знает, она понимает...

Она пошарила позади себя, ее пальцы легли на ручку двери.

-- Я понимаю тебя,-- сказала она мертвым голосом.-- Что я за женщина, если бы не понимала?.. Будь здоров, Сергей. Мы, женщины, ищем сильных, но сильных не любой ценой. Прощай.

-- Регина!

-- Когда сможешь перебороть свое... свой инстинкт выживания любой ценой -- позови. Я приду. Конечно, если еще буду свободна.

-- Регина, не уходи!

-- Прощай.

Она толкнула дверь, на миг оглянулась: он увидел бледное лицо с расширенными страдальческими глазами, и дверь захлопнулась. Негромко простучали, быстро затихая, ее каблучки.

Он, враз отупев, без единой мысли, совершенно опустошенный постоял посреди комнаты, потом деревянными шагами подошел к окну. Через несколько минут далеко внизу едва слышно хлопнула дверь, из подъезда как выстрелило женскую фигурку в голубых джинсах.

Сквозь двойное стекло она растушевалась, приобрела прозрачность, и, когда выбежала и понеслась вниз, ему показалось, что она скользит как облачко.

Острая боль внезапно взрезала сердце. Он задохнулся, схватил ртом воздух. Уходит! УХОДИТ!

В отчаянии, не замечая страх и будущую боль, он с силой ударил ладонью в стекло. Остро лязгнуло, как алмазы сверкнули осколки. Он просадил оба стекла насквозь и высунулся из окна в обрамлении длинных и узких, как изогнутые ножи, кусков стекла.

-- Регина! -- закричал он.

Она не обернулась, только еще больше ускорила шаг.

-- Регина! -- закричал он в смертной тоске.-- Регина!

Она уже исчезала на той стороне, когда он закричал изо всех сил:

-- Регина!.. Это случилось!..

Она оглянулась, он едва видел ее тоненький силуэт на фоне темных деревьев. Остановилась, помедлила, потом изо всех сил помчалась обратно.

А он все держал руку на весу, вытянув далеко на улицу. Густая темновишневая кровь бежала по пальцам, капли срывались часто-часто, словно спешили перегнать друг друга, а он вытягивал руку как свое знамя, как победу над собой, как доказательство, что он -- человек, а не тварь дрожащая, она уже видела его потрясенное и счастливое лицо, кровь на лбу, которую он счастливо не замечал, а из рассеченной ладони кровь все струилась и струилась...

...и совершенно не хотела останавливаться.

АХИЛЛ

Агамемнон в изумлении смотрел на спрыгнувшего с борта корабля вождя тавроскифов. Архонт россов был необычен в своей яростной мужской красе. С бритой головы свисал длинный пышный клок белокурых волос, в левом ухе блестела крупная золотая серьга. Грудь у него была широка и выпукла, словно он надел под накидку свои божественные доспехи.

В суровой душе Агамемнона проснулся страх, когда вождь россов пошел к нему. Закованный в броню гигант нес шлем в руке, и ветер трепал его светлые волосы, словно бы вымытые в растопленном золоте. Ростом он был выше самого рослого из ахейцев, руки огромные и толстые, а ладони широки, словно корабельные весла.

Агамемнон задрал голову, чтобы смотреть в лицо князя. "Владыка Зевс,-- мелькнула мысль,-- неужели на Земле еще есть такие люди? Или в стране гипербореев полубоги рождаются по-прежнему?"

Он дрогнул в ужасе, наткнувшись на взгляд архонта союзного войска. Глаза у того были необычные, таких не встречал в Элладе. Огромные, ярко-синие, словно бы нещадное небо просвечивало сквозь череп, да и волосы цвета солнца горели непривычно в мире черноволосых ахейцев, которые за сотни лет жизни в Аттике потемнели быстро.

"Полубог,-- понял Агамемнон.-- Гиперборейский полубог... Они там своих героев называют богатырями, ибо их народ происходит от солнечного бога, "Дажьбожови внуци"... В Элладе же почти не осталось героев, ибо старшие: Сизиф, Тантал -- пали в битвах с самими богами, средние -- Геракл, Персей, Беллерофонт, измельчав, пали, очистив землю от чудовищ, а самые младшие и самые слабые -- истребляют друг друга в подобных войнах, они уже и не помыслят о схватке с богами или чудовищами..."

-- Приветствую тебя, великий вождь,-- сказал гигант дружески, опуская длинные титулы Агамемнона.-- Приветствую и все ахейское войско!

-- Слава и тебе, Ахилл,-- сказал Агамемнон, нахмурясь,-походный князь мирмидонян!

Ахилл потемнел. Царь Микен, верховный вождь похода на Трою, не преминул уколоть, указав, что он, Ахилл, всего лишь на время похода князь, а там, на Днепре, остался истинный князь, воцарившийся после того, как его, Ахилла, изгнали за крутой и неуступчивый нрав.

-- Слава тебе и твоим воинам, князь,-- сказал торопливо Одиссей.

Они по-братски обнялись. С кораблей по качающимся мостикам сбегали мирмидоняне, выстраивались. Ахейцы смотрели на них с тревогой и надеждой. Мирмидоняне, или россы, как они себя называли, были рослые, могучие воины, все как один в черных доспехах, закрывающих тело. Этим доспехам приписывались магические свойства, их не могли пробить своим оружием даже самые сильные и свирепые из ахейцев или троянцев.

Тысячу отборнейших воинов привел тавроскифский архонт! Поход против зловредной Трои, что как бельмо засела на берегу Дарданелльского пролива, нависая над "хлебным путем", был просто невозможен без помощи тавроскифов. Правда, Троя, угрожая обречь Элладу на голод, тем самым вредила и мирмидонянам, ибо скифы-пахари богатели на продаже хлеба ахейцам, в стране которых он почти никогда не родил. В прошлом году Троя, угрожая перекрыть "хлебный путь", в два раза увеличила пошлины на проходящие через пролив корабли, что больно ударило по Элладе и вызвало раздражение у страшных в своей мощи тавроскифских архонтов.

Потому-то владыка Микен царь Агамемнон, который надменно называл себя царем царей, и объявил великий поход всех союзных государств против азиатской Трои...

Лагерь ахейцев спешно укреплялся. Всюду стучали топоры, из ближайшей рощи большие группы воинов, отягощенные оружием, тащили огромные стволы деревьев, между ними сновали конные отряды, настороженно посматривая в сторону Трои.

Лагерь мирмидонян был рядом с ахейским, но россы с данайцами не смешивались, как, впрочем, и малочисленные итакийцы, которых привел царь Одиссей.

Ахейцы с любопытством и надеждой посматривали на лагерь мирмидонян, то есть мирмиков с Дона, муравьев с Дона, ибо народ россов был многочисленный, как муравьи, а селятся обычно возле рек -- их предки все реки называли просто "дон"; даже их бог Посейдон, бог рек, ставший впоследствии у ахейцев богом морей, старшим братом Зевса, как память о прародине нес в себе этот корень... Да и сами россы взяли свое имя от воды -- рось, роса...

На возвышении, в центре лагеря россов, стояли Ахилл и Аристей. Оба внимательно осматривали окрестности, поглядывая в сторону стен Иллиона.

-- Трояне,-- сказал Аристей задумчиво.-- Сперва они звались пеласгами, потом фракийцами, затем тевкрами, дальше -дарданами, теперь вот -- трояне... У них и сейчас еще наши обряды, могилы насыпают курганами, серьги носят в левом ухе, оселедцы точно такие же...

Ахилл обернулся, бросил в усмешке:

-- Вчера на переговоры приходили сыны Приама: Троил и Дий. А у меня как раз на корабле кормчий Троил, а его помощник -Дий!.. А вот язык наш они испоганили, еле-еле понимал. Еще немного, и толмач бы понадобился... Ты смотрел их войско?

-- Смотрел,-- хмыкнул Аристей.-- Воины добрые, наша кровь еще чуется, но мы их и без ахейцев сдюжили бы.

-- Что так?

-- Оружие,-- ответил Аристей коротко. Объяснил с презрением: -- Они все тут, кроме нас, ахейцы и троянцы -меднолатные! Даже их вождь Гектор в медных доспехах, а копья у него деревянные, с медными наконечниками, к тому ж из плохой меди. У всех медь! О железе не ведают, на булат вовсе смотрят как на дело рук богов... Вон ты весь в булате, так неужто они пробьют медяшками? Неуязвимый, как есть неуязвимый! Видно, у них тут в песках меди много, а железа -- зась, это только в наших лесных болотах вдоволь!

Снизу от моря несся всадник. В черных доспехах, на горячем вороном коне.

-- Меня другое тревожит,-- сказал Аристей хмуро.-- Нас тут стравили, а на южном фланге Хеттского государства оголили спину! Опаленный Стан остался без защиты...

-- Разве кто нападает? -- спросил Ахилл беспечно.

-- Сейчас никто, но долго ли до беды, когда войска ушли? В пустыне собрались дикие орды кочевников, ждут. Хлынут в тот же час, когда поистребим друг друга, когда Троя падет! Сумеют ли наши братья явусы дать отпор? Вряд ли... И мы потеряем этот важнейший перекресток международных путей. Падет еще один народ нашего корня, останемся супротив дикости только мы, славяне.

-- Выстоим,-- ответил Ахилл беспечно.

Всадник прямо на коне промчался на холм, лихо спрыгнул. Это был рослый синеглазый юноша, высоколобый, с тонкими чертами лица. Аристей взглянул ему в глаза, отвел взгляд, тут же взглянул снова. Глаза Петрока были особенные: трагически расширенные, пытливо всматривающиеся в каждого, вопрошающие, в них застыл немой вопрос, заданный с болью и тревогой... За этими глазами весь Петрок, как другой за своими могучими руками, третий -- за крепкими доспехами, четвертый -- за родительской спиной. Петрок весь в глазах, и Аристей невольно отводил взгляд, ибо на тот вопрос, который задавал Петрок, ответить он не мог, не знал как.

-- Нравится? -- спросил Ахилл.

-- Спасибо тебе, княже,-- выдохнул Петрок благодарно.-Спасибо, что берешь в походы! Разные народы видел, с воинами говорил, с лекарями, волхвами, мудрецами ихними... Уверился теперь, прости за дерзость, что правильность нужно искать не в других странах, ибо одно и то же везде, а в самом человеке! Не для того мы ведем свой род от солнечного бога, чтобы жить подобно худобе или по-зверячьи рвать один другому глотки.

-- А как же надо? -- спросил Ахилл хмуро.

-- Уже смутно постигаю... В моменты прозрения слышу голоса богов, как жить так, чтобы вернуть людям солнечную природу! Но это непривычно, не все примут. И капища нужно строить не на Лысых горах, что поближе к небу, а вот тут, в груди... Бог должен быть здесь! Новый бог, единый...

Ахилл предостерегающе кашлянул. Петрок поперхнулся, умолк. К ним степенно подходил, ударяя в такт шагам тяжелым резным посохом, старший ведун похода.

-- Князь, тебя кличут! Вечером совет у царя царей Агамемнона.

Ахилл оглянулся на заходившее солнце. На дальнем холме голубел высокий шатер. Вниз спешили гонцы, другие вестники со всех ног карабкались к шатру царя царей.

-- Оставайся за меня,-- сказал он Аристею.-- Я через лагерь ахейцев, посмотрю заодно, что у нас за союзники.

Петрок, размышлял он напряженно, направляясь к ахейскому лагерю. Петрок... Единственный, кто умел заглядывать дальше, постигать мир, видеть по-новому, с неожиданной стороны. Если нащупал что-то, то это грандиозный переворот. Тогда имя Ахилла, осуществившего переворот, войдет в легенды, как имя князя Таргитая, который решился культ богини воды Даны сменить новым культом Апии, матери сырой земли... Тогда надо было народ кочевников обратить в народ землепашцев, для того и легенду создали об упавшем с неба золотом плуге, но все же великое потрясение пришло, староверы не смирились, землю пахать не стали, ушли из родных земель со стадами, заселили многие ланы-страны, добрались даже до Оловянных островов, поставили там каменные капища по старому образцу.

Тяжелая была реформа, кровавая, но народ стал лучше, богаче, могучее, а звериный нрав кочевника сменился спокойным мужеством земледельца... Земля кормила в сотни раз больше людей, чем пастбища для скота, это поняли потом, не сразу. Не подобное ли и Петрок предлагает, осязая неведомое своим острым, как нож, умом? Или что-то еще более высокое, понятное только ему?

Он вздрогнул, когда в грудь уперлись копья. Стражи огромного роста охраняли шатер Агамемнона, но и они позеленели от страха, увидев, как яростно изменилось лицо гиперборея.

Ахилл взмахнул кистью, раздался треск, обломки копий полетели в воздух. Он шагнул мимо отскочивших стражей, откинул полог. Усмехнулся: шел через лагерь ахейцев, но за думами не заметил...

Агамемнон восседал на троне: угрюмый, надменный, ушедший в иссиня-черную бороду, остальные цари и вожди сидели, кто где нашел место. Проще всех держался и беднее всех был одет Одиссей -- властелин маленькой Итаки, у которого хватило ума взять в жены не Елену, хотя он победил на состязаниях Менелая, а ее двоюродную сестру Пенелопу, которая красотой не уступала, умом превосходила, а уж верности могла поучить сестру, что ранее была женой Тезею, полюбовницей Титию, наложницей Стинисса, женой Менелаю, теперь жена Парису, а вскоре опять пойдет за Менелаем в его Спарту...

Еще выделяются могучие Аяксы, древний старик Нестор, смуглокожий черноволосый человек, что сидит рядом с Агамемноном, кудрявый, с сединой, быстрыми глазами, в пышной одежде жреца...

Агамемнон ударил в пол посохом, выждал паузу и заговорил значительно, пристально глядя на вождя россов:

-- Архонт тавроскифов! Совет царей пригласил тебя, нашего союзника, чтобы совместно решить, как взять Илион...

Ахилл сел возле Одиссея, дружески толкнув того в бок, ответил, не задумываясь:

-- А что решать? Ударим с ходу. Троя не успеет опомниться, как захватим. Так уже однажды сделал наш Геракл. Он тогда в живых оставил только одного ребенка, назвав его Приамом, а теперь этот Приам владеет Троей! Надо ему напомнить прошлое.

К Агамемнону наклонился жрец, шепнул, неприязненно глядя на князя мирмидонян. Агамемнон медленно наклонил голову.

-- Нет,-- ответил он с достоинством,-- боги не велят. Принесем жертвы, неделю подождем ответа богов. Так принято!

Ахилл мгновенно вскипел:

-- Как могут ваши волхвы быть на совете? Здесь говорят только воины!

Агамемнон грозно повысил голос:

-- Не богохульствуй! Голос богов -- высший голос. У просвещенных народов боги есть, это они решают наши судьбы.

Ахилл рассвирепел на колкость:

-- Самые могучие боги -- наши боги! Сварог, Род... Явь, правящая миром, свирепый Перун и неистовый воин Доннар! Пока они с нами, кто против нас?

Верховный жрец вскочил, но Нестор уцепился за его рукав:

-- Да-да, это могучие боги!.. Но зачем ссориться? Они помогут и через неделю.

Ахилл бросил с досадой:

-- Наши боги помогают смелым, а не ротозеям! Провороним время, нас же и накажут!

-- А вот наши боги,-- изрек Агамемнон победно,-- помогают нам всегда!

Ахейцы одобрительно зашумели. Верховный жрец смотрел насмешливо, что-то говорил, презрительно улыбаясь, Агамемнону.

Ахилл вскочил на ноги как огромный барс, грянул гневно:

-- Нет на свете богов, которые помогали бы слабым да ленивым!

Оскорбленные ахейцы вскочили, загремело оружие. Агамемнона скрыла стена могучих мужчин в доспехах, по глазам ударил холодный блеск обнаженных мечей.

Ахилл презрительно усмехнулся, тряхнул головой. Забрало клацнуло, укрыв нижнюю часть лица, теперь только через узкую прорезь в шеломе пылали бешенством голубые глаза. Он сделал неуловимо быстрое движение, и в его руках уже наизготовку боевой топор и круглый щит.

Ахейцы замерли, боясь сделать движение: гиперборей готов к бою. Слышалось только шумное дыхание, но тут сзади раздался голос верховного жреца, и стена плотных тел угрюмо двинулась на Ахилла. Кто-то воровато скользнул ему за спину, но внезапно с треском отлетел полог, в шатер ворвался солнечный свет, свежий ветер и свирепый клич:

-- Ахилл, мы здесь!

Ахейцы разом подались назад. Многие поспешно бросили оружие. Ахилла сзади хлопнули по плечу, с боков встали витязи в тяжелом вооружении, крепкие как дубы.

-- Аристей нас послал... Негоже, грит, князю без супровода!

Ахейцы, ворча и опасаясь сделать неосторожное движение, медленно рассаживались вокруг Агамемнона. Царь царей был белым, как мел. Мирмидонян мало, но все помнили про их неуязвимость.

Нестор со стоном бросился на середину шатра, его белая борода расстилалась следом, как снежный вихрь. Растопырив трясущиеся руки, он прокричал:

-- Опомнитесь! Опомнитесь, герои! Мы еще не вступили в бой, а распри уже начались!

Ахилл первым опустил топор. Россы по его знаку бросили мечи в ножны. Не сказав ни слова, князь мирмидонян повернулся и, сопровождаемый своими воинами, вышел из шатра.

На другой день мирмидоняне вступили в бой. Троянцы сопротивлялись стойко, но когда передние ряды пали под свирепыми ударами гипербореев, страх охватил защитников Трои, они бросились бежать. Часть их войска попыталась обойти россов с тыла, но тут, рискуя навлечь гнев богов, с кораблей Одиссея на берег посыпались немногочисленные итакийцы, с ходу ударили троянцам в спину. Вел их в бой сам Одиссей, разгоряченный, злой.

Троянцы бежали за стены города, оставив богатую добычу. Именно здесь Агамемнон, не принимавший участия в битве, допустил роковую ошибку. Завидуя славе князя россов, он при дележе добычи выделил ему наименьшую часть. Напрасно дальновидный Одиссей пытался переубедить надменного и недалекого предводителя похода.

Ахилл, вернувшись на корабль, в ярости сорвал тяжелый пояс с мечом, швырнул от себя, едва не проломив борт.

Петрок в испуге отшатнулся от дощечек, на которых чертами и резами вел записи.

-- Что стряслось, князь?

-- В бой не пойдем,-- отрезал Ахилл. Его глаза метали молнии.-- Чужими руками жар загребать? Не-е-ет, придется напомнить, чего мы стоим!

Он опустился было на скамью, но злая энергия подбросила, он в бешенстве заметался по тесному помещению.

-- Князь,-- встревожился Петрок,-- мы же обещали...

-- Да,-- взревел Ахилл,-- но они сами нарушили договор! Мне не добыча нужна, честь задели!.. Жалкие трусы, льстецы! Как умоляли, как упрашивали о помощи!.. Знали же, что без нашей помощи, без нашего оружия им не взять не только Трои, но и жалкого хлева!

-- Князь...

-- Молчи! Ищешь новые высокие истины, а тут говорят старые простые: честь, достоинство. Ты там растекайся мыслью по древу, но и на жизнь оглядывайся!

-- Князь...

-- Все! -- отрезал Ахилл.-- С кораблей посмотрим, чего они без нас стоят. Посмотрим с кораблей! На берег -- ни шагу!

За ним, закусив губу, молча наблюдал Аристей. В этом первом бое с троянцами был ранен всего один россич. Молодой, горячий, он вырвался далеко вперед, удары медных жал напрасно пытались просечь булатные доспехи, но одно острие попало в прорезь для глаз... Молодой воин никогда уже не увидит солнца.

Через несколько дней троянцы поняли, что мирмидоняне в боях не участвуют. От сопротивления перешли к атакам, и один за другим гибли ахейские герои. Все новые отряды выплескивались из стен Трои, ахейцы отступали...

После жестоких поражений к Ахиллу потянулись делегации от Агамемнона. Последнюю возглавил Нестор. Он обещал нагруженные золотом корабли, возврат всей добычи, даже руку дочери Агамемнона.

-- Жена у меня есть,-- ответил Ахилл враждебно,-- есть и сын. А на золото я не падкий, не за ним привел воинов!

Посланники ушли ни с чем, на корабле Ахилла воцарилось тяжелое молчание. Петрок низко склонился над записями, Аристей меланхолично штопал порванную в первом бою рубашку.

-- Вступила обида девою на землю Троянскую,-- сказал он невесело.-- Нужно ему было бабу красть! Как будто девок не было.

Петрок поднял голову, сказал задумчиво:

-- Вступила обида девою на землю Троянскую... Хорошо сказал! Это о Брисеиде, которую Агамемнон отнял у Ахилла?

-- Хоть о Брисеиде, хоть о Елене,-- ответил Аристей безучастно.-- Из-за баб великие возникают обиды, великие распри! Иной раз целые народы гибнут...

Ахилл лежал на медвежьих шкурах, забросив руки за голову. К разговору он прислушивался лениво, но тут вмешался:

-- Ты не прав, воевода! Чему парня учишь? Не из-за баб, то -- повод... Все куда скучнее. Но песни будут! Сегодня я слышал одну... Аристей, что с тем воином, что глаза потерял? Его Бояном кличут вроде?

Аристей коротко взглянул, заколебался.

-- Да, Боян... Ахейцы его прозвали Омир, что по-ихнему означает слепец... Тосковал парень, но если по чести, то, может, и лучше, что ему глаза выбили, Лучше песни складывать будет.

Ахилл вскочил, лицо его налилось кровью. Он задыхался от ярости, рука шарила на поясе, отыскивая меч.

-- Зверь!.. Как ты... Да разрази тебя Перун за такие слова!

Аристей отпрыгнул к двери. Он побелел, напрягся.

-- Князь! -- заговорил он предостерегающе.-- Князь!.. Помни, ты не простой воин, а князь! Ты должен мыслить иначе, ты должен видеть главное! Кем бы остался этот воин, будь по-прежнему с глазами? Храбрым рубакой, который в конце концов погиб бы где-то, а если бы и прожил долгую жизнь, то опять же -- на поверхности жизни: принимая удары и нанося их сам!.. А так ему откроется глубина. Не разумеешь? Они, эти слепцы, видят суть вещей. Силы у него в избытке, а куда расходовать теперь? Пока был цел, я учил его правилам певца! Певцами, князь, рождается много, да мало кто становится. По мелочи живем, а он теперь руками-ногами ничего не сможет, только голова да язык остались! Будь уверен, всю оставшуюся силу бросит в святое ремесло певца!

Ахилл дышал тяжело, ярость утихала медленно, в глазах еще вспыхивали горячие искры.

-- Сегодняшняя песня была его? -- спросил он хрипло.

-- Да.

-- Ладно,-- сказал он. Тяжело опустился на ложе из шкур, сказал с болью: -- Ты прав, но ты жестокий человек... Сварог щедро тебя одарил, но клянусь небом, в твоих песнях много ума, и мало сердца, потому их в народе забудут скоро!

Аристей холодно наклонил голову. Он был уязвлен.

-- Для государства важнее моя правильная политика чем мои поэмы.

-- Я в этом не уверен,-- буркнул Ахилл и поспешно отвернулся, чтобы не слышать возражения воеводы, который всегда побеждал в спорах.

Троянцы в новом жестоком бою разгромили ахейцев наголову. Россы со своих кораблей угрюмо смотрели, как, преследуя бегущих, троянцы убивали их в спину, усеивали трупами бескрайнее поле, а затем и все побережье.

В отчаянии ахейцы бросили лагерь, спасались на кораблях. Часть троянского войска осталась грабить лагерь и добивать защитников, другие попытались с ходу ворваться на корабли. Завязалась жестокая сеча, на корабли полетели факелы. Первым вспыхнул корабль Агамемнона, огонь охватил паруса.

Петрок не выдержал, ринулся к Ахиллу;

-- Князь, дело общее! Давай выступим!

Ахилл отрезал:

-- Нет.

В сторонке Ярослав, воевода с другого корабля, сказал горестно:

-- Извечная болезнь россов... Один сражается, другой с высокого холма смотрит на погибель войска соседнего князя, мед пьет и злорадничает...

-- Здесь дерутся ахейцы с троянцами! -- бросил Ахилл.

-- А разве у нас не так? Никогда не удавалось выступить разом.

-- Было.

-- Когда было,-- протянул Ярослав.

Он тяжело спрыгнул с корабля на песок, побрел к своему кораблю. Троянцы на него не нападали, они держались поодаль от черных кораблей мирмидонян.

Петрок и Аристей ощутили, что князь поколеблен. Память о славном походе прошла через века, тысячелетия и осталась в песнях. Тогда их пращуры спустились с высоких Карпатских гор, разгромили обитающие внизу племена, увлекли их в удивительнейший поход в попытке достичь края земли... Они шли через степи, сметая с пути воинственные племена кочевников, шли через леса, уничтожая и разметывая лесных людей, шли через снежные горы... Они принесли в Китай железо и колесницы, там смотрели на колесо как на чудо, с боями вошли в жаркую Индию, прошли ее всю, покоряя местные племена дасиев, добрались до океана. Дасии клялись, что дальше земель нет, а вода за сотню верст от берега уже кипит... Многие там остались, установив на новых землях свои законы, а местных жителей зачислив в особую варну неприкасаемых, чтобы уберечь немногочисленных россичей от растворения среди народов, которых как песку на берегу океана, другие же пошли обратно, и тогда от великого племени стали отделяться род за родом, оседая на покоренных землях, давая начало новым народам... И вот теперь, всего через несколько сот лет, наследники великого похода едва понимают друг друга!

Аристей пробормотал вполголоса:

-- У каждого князька своя дружина... А для народа это гибель.

Петрок умоляюще схватил Ахилла за руку:

-- Князь!. Можно спасти ахейцев и слово не нарушить! Дай мне свои доспехи, троянцы побегут от одного появления россов!

Ахилл ошеломленно дернулся:

-- С ума сошел? Твоя голова всех наших стоит!

Аристей ступил вперед, сказал Ахиллу прямо в глаза:

-- Отпусти Петрока! Отгоним от кораблей, сразу вернемся.

Сзади зашумели. Ахилл яростно обернулся. Воины в полном вооружении нетерпеливо переминались с ноги на ногу, метали недобрые взгляды, слышался ропот.

-- Князь, отпусти!

-- Мы только шугнем чуть...

-- От кораблей, а там пусть сами!

-- Вернемся тут же!

Ахилл привлек к себе Петрока, поцеловал, пристально взглянул в глаза. Юноша крепок, мускулы как железные, грудь широка, а руки сильные, к воинским упражнениям привычные... В боях был не раз, и Ахилл всегда отпускал его без боязни, пока не открыл в нем редкостный дар провидца, дар ведуна...

-- Только от кораблей,-- наказал он,-- и сразу назад!

Россы лавиной хлынули на берег. Многие прыгали без щитов, медные острия деревянных копий даже не царапали доспехи из булата, и россы в этой войне перестали думать о защите, всю силу вкладывая только в удары.

-- Мирмидоняне!

Троянцы, словно о стену, ударились о чей-то отчаянный вопль. Передние попятились, обречено подняли щиты.

Петрок налетел на переднего, саданул копьем. Троянец закрылся щитом, но широкое стальное лезвие пробило с легкостью, полоснуло троянца по плечу. Тот рванулся, застежки лопнули, и он отскочил, оставив на копье Петрока щит и медный наплечник. Петрок попытался высвободить копье, но троянец ринулся вперед, ударил мечом. В голове загудело, а троянец, схватив меч обеими руками, стал бешено рубить гиперборея, стараясь просечь доспехи.

-- Ах, ты так! -- Петрок бросил бесполезное копье, рванул из ножен меч, с силой опустил его на троянца. Сбоку раздался вопль, второй троянец шарахнулся, ибо меч мирмидонянина рассек противника от шлема и до пояса.

-- Вперед, россы! -- закричал он звонким страшным голосом, подражая Ахиллу.

Сеча стремительно отодвигалась от кораблей. Земля покрылась телами троянцев. Это была бойня, мечи и боевые топоры россов рассекали противника с той же легкостью, словно те и не надевали доспехов.

Застоявшиеся от долгого безделья россичи опрокинули и погнали троянцев. С корабля раздался громовой голос Ахилла, призывающий вернуться, но никто не услышал, громко пропела боевая труба, приказывая отходить, однако каждый слышал только лязг оружия. Опьяненные победой, россы гнали и гнали троянцев...

-- Вперед, вперед! -- торопил ратников Петрок, не замечая, что голос от волнения становится таким же яростным и хриплым, как голос Ахилла.

Они продвигались почти бегом, нанося жестокие удары, усеивая поле битвы павшими. Воздух был горячий, наполненный криками, стонами, руганью, ударами железа по доспехам и щитам.

Разгоряченные, россы гнали троянцев до самых стен Трои. Уже совсем близко Петрок видел огромные ворота, там стоял неумолчный крик сотен воинов, что стремились найти убежище от страшных мирмидонян, и вдруг троянцы остановились. Они гибли, но сражались отчаянно, несколько россов отступили в задние ряды, зажимая раны. Их прикрыли щитами. В воротах загремел яростный голос, Петрок дрогнул, узнав вождя троянцев, неустрашимого Гектора.

Петрок поверг на землю еще двоих, и тут из клубов пыли вынырнула великанская фигура. Это был Гектор.

Увидев доспехи Ахилла, он на миг остановился, не решаясь вступить в поединок с неуязвимым вождем мирмидонян. Остановился и Петрок, страшась гиганта, надеясь, что тот уйдет... но Гектор медленно, поднимая копье, пошел вперед.

Петрок не стал уклоняться, чтобы показать крепость своих доспехов, но от страшного удара едва не упал навзничь. Гектор ринулся вперед с мечом, Петрик совсем близко увидел яростные голубые глаза. Уклонившись, он скользнул под руку великана, стремясь достать мечом в живот, но тот легко отвел удар.

Петрок бешено наступал, стремясь нанести тяжелый удар -один-единственный! -- Гектор медленно пятился, он пошатнулся на кочке, и Петрок наискось достал его голову. Шлем звякнул, слетел, Петрок успел бы ударить еще, но не смог, ошеломленный: Гектор был точной копией Ахилла -- такое же суровое мужественное лице, ярко-синие глаза, белокурые волосы -- прав был воевода, видать, венды, основавшие Трою,-- кровные родственники, оторвавшиеся от родового ствола сотни лет назад...

Гектор тряхнул головой, волосы сверкнули на солнце, как сотканные из его лучей, решительно отбросил изрубленный щит, схватил обеими руками длинный меч.

-- Держись, Ахилл,-- прохрипел он.-- Сдается мне, ты не так крепок, как о тебе говорят.

Петрок шатался под градом ударов. Разъяренный Гектор наступал, его меч иступился, лезвие погнулось, и он уже бил как молотом. Петрок с усилием остановился, стремясь переломить поединок, но страшный удар обрушился на голову, небо вспыхнуло, он запрокинул голову, теряя сознание, и на миг разошлись на горле пластины панциря, открывая единственно уязвимое место...

Петрок без звука рухнул к ногам гиганта. Кровь ударила тугой струей. Он еще хрипел, руки загребали пыль, шлем свалился, открыв бледное лицо.

Гектор стоял над ним, тяжело дыша. Это не Ахилл, но до чего же непросто сразить мирмидонянина! Они все из-за доспехов неуязвимые, а воды Стикса, в которых Фетида купала сына, ни при чем. Если он действительно неуязвимый, пусть выйдет теперь в бой без непробиваемых доспехов!

Ударили россы, стремясь забрать тело Петрока, сеча завязалась с новой силой. Воодушевленные троянцы дрались отчаянно Гектор рубился впереди, к нему подоспели братья -такие же гиганты, и россы, уставшие от кровавой бойни, начали медленно отступать сомкнутым строем, всякий раз поражая тех, кто пытался прорвать ряды. Троянцы наступали, гибли сотнями, но немногочисленную дружину сумели оттеснить к самым кораблям.

Третий день скрипели телеги. Из дальних рощ свозили вековые дубы на краду -- погребальный костер. Воины на колесницах вытаптывали густую траву, ибо после погребения предстояло насыпать курган, как всегда делали на Поднепровье, а затем открыть тризну -- погребальные игры, для победителей которых Ахилл учредил дорогие призы, в том числе самый дорогой -- слиток настоящего железа.

Ахилл корабля не покидал. Впервые в жизни, не стесняясь, плакал.

-- Не убивайся, князь,-- сказал Ярослав.-- Разве лучше умереть в постели? Великие герои собрались, пасть в поединке с ними не позорно.

Ахилл не поднимал головы. Петрок погиб геройски, после крады его ждет место в дружине Сварога, но почему плачет сердце?

-- Он погиб смертью воина,-- ответил он глухо,-- но это простая смерть... Для нас она самое лучшее, ибо что мы можем? Если не погибнем славно, никто не вспомнит. Я -- бывший князь маленького племени россов, ты -- храбрый воин... Таких, как мы, пруд пруди!

Воевода взглянул изумленно.

-- Князь, ты не захворал, часом?

Ахилл поднялся. Его зашатало, он ухватился за мачту. Он был страшен, лицо пожелтело.

-- Сегодня мне во сне явился Петрок... Я знаю, как много мы потеряли. Он приоткрыл мне будущее: мы все бесполезно истребим друг друга, разрушим великие города и падем сами. Затем, попирая наши белеющие кости, придут сюда дикие народы, еще не утратившие звериный облик, что боялись нас раньше, держались на краю Ойкумены... Войны -- зло, ибо герои и мудрецы уцелевают редко, а трусость спасается вся! Войны вымельчивают породу людей...

Воевода пошел вслед за Ахиллом, опасаясь, как бы тот от смертельной усталости не свалился за борт.

-- Князь, не молчи! Распоряжайся, командуй, не задумывайся!

Ахилл повернул к нему лицо. Усмешка раздвинула губы, и воевода содрогнулся: перед ним было лицо мертвеца.

-- Я видел и свое будущее... Я убью Гектора! Я должен его убить за Петрока. Кто-то из его братьев убьет меня -- они обязаны меня убить за Гектора. Убьют и всех его доблестных братьев -- мои сородичи должны их убить за меня, а город затем разграбят, сожгут, сотрут с земли... Погибнут все ахейские герои, ибо Троя не тот город, который легко захватить... И самое дикое в том, что я, все это зная, не могу вырваться из заколдованного круга, не могу поднять паруса и отплыть в Тавриду, оставив эту бесполезную войну! А ведь если бы я ушел, то и остальные отступились бы! Ахейские герои остались бы живы, Троя по-прежнему была бы заслоном для диких племен!

Воевода смолчал, опустив голову.

-- Вот видишь,-- сказал Ахилл мертвым голосом,-- все идет по воле богов! Так ими задумано, так и будет. А нового бога, которому стоит ввериться, Петрок назвать не успел...

В ОПЕРАЦИОННОЙ

В операционную медсестра ввела, придерживая сзади за локти, молоденькую женщину в непомерно длинном больничном халате. Я машинально скользнул по ней взглядом, вздрогнул, всмотрелся. Таня, насмешливая Таня с нашего двора, самая яркая девчонка улицы?.. Когда по утрам шла в институт, я вычислял, когда вернется, выскакивал навстречу, а когда она поняла эти нехитрые маневры сопляка, каким я был в сравнении с провожавшими ее верзилами, то посмотрела так выразительно, что я, сгорая со стыда, спрятался в дом, чтобы с тех пор следить за ее возвращениями только из-за занавески.

Ребята с нашей улицы тоже жадно следили за ней из окон... Но жизнь не стоит на месте: я получил квартиру в дальнем микрорайоне, пошли хлопоты по переезду, появились новые знакомые и новые соседи, после учебы меня неожиданно взяли ассистентом психоаналитика -- еще год-два, и доверят самостоятельные операции, и Таня отошла на задний план, хотя горькое чувства утраты осталось, даже разрослось, и я за эти годы так и не женился, почти не встречался с женщинами, за исключением совсем уж случайных знакомств...

Сестра усадила Таню возле операционного стола, со вздохом села заполнять карточку. Таня, бледная и сильно исхудавшая -одни трагические глаза,-- безучастно смотрела перед собой. Я ощутил, как меня покидает мудрое спокойствие и понимание психоаналитика. До меня доходили слухи о некоем Викторе, я его однажды даже видел с нею, когда они усаживались в новенькую "Волгу": красавец с пухлыми губами, высокий, статный, мускулистый, хорошо одет. И ты, насмешливая и проницательная, умевшая видеть нас, твоих дворовых поклонников насквозь, не рассмотрела это ничтожество, которому и рост, и мускулы, и красивое лицо дали родители, как и фирмовую одежду и личную "Волгу"!

-- Что с ней? -- спросил Мальцев безучастно.

Он чувствовал себя неважно, а еще предстоит собрание после работы, какой-то обязательный треп о ежеквартальности, докладывать ему, успеть бы приготовиться в обеденный перерыв, а пока хоть основные тезисы обдумать...

-- Не реагирует ни на какие раздражители,-- ответила медсестра. Она была новенькая, наших терминов еще не усвоила, говорила так, как понимала. -- Хоть говори ей что, хоть не говори, хоть плачь -- ей все равно!.. Венский говорит, что она зациклилась на чем-то для нее сверхважном, и теперь ее мысли ходят по кругу.

-- Зондаж делал? -- поинтересовался Мальцев отрывисто. Я видел, что он придвинул листок и сделал первую запись. Почерк корявый, но я разобрал, что речь шла о подшефной свиноферме.

-- Да, он сделал два психозондажа,-- ответила медсестра послушно, как школьница.-- Медикаментозное лечение результатов не дало, показана операция...

Мальцев вздохнул, потер ладонью лоб, На листике под пунктами вторым и третьим было еще пусто.

-- Зовите,-- сказал он хмуро.-- Начнем, работы еще много.

Сестра метнулась за дверь, только халат мелькнул. Слышен был ее звонкий голосок, когда она созывала хирургов, помощников, техников. Они медленно стягивались в операционную, а я еще во все глаза рассматривал Таню. Теперь смотреть можно. Теперь взглядом не обжигает.

На операционный стол ей взобраться помогла медсестра. Таня все выполняла безучастно, как кукла. Где ее мысли, где ее сознание теперь? Ее мир для нас закрыт, она сейчас даже боли бы не почувствовала.

Ее закрепили на столе специальными захватами, техники уже приклеивали свои датчики. ЭВМ оживала по мере их подключения: две стены из блоков в семь миллионов каждый, треть ближайшей стены занимают пять экранов, где уже потянулись пульсирующие белые линии, побежали первые цифры...

Хирурги сходились к столу. Мальцев со вздохом сбросил халат, намереваясь вскарабкаться на соседний стол, как вдруг я, неожиданно даже для себя, сказал громко:

-- Прошу разрешить операцию мне!

На меня оглянулись с таким видом, словно у них в операционной неожиданно появилась буриданова или еще чья-то там ослица и запела. Ассистент, да еще младший! Тебе еще пять лет только авторучку подавать хирургу, не раскрывая пасти!

-- Я знаю эту девушку,-- сказал я торопливо.-- Вернее, знал ее здоровой. Подонок, в которого она верила, как в бога -такие хрупкие ранимые натуры, как она, еще на это способны,-- в чем-то разочаровал ее. По моему глубокому убеждению, это и стало причиной болезни. Она очень хрупкая! У нее в семье одни скрипачи, лингвисты, художники...

-- Гм,-- сказал один из хирургов, самый пожилой,-- хрупкую натуру повредить легко, вылечить трудно.

-- Мне кажется,-- сказал я, запоздало понимая, что нельзя так говорить с опытными психохирургами, нужно опускать "мне кажется", "я считаю",-- она зациклилась на противоречии...

Мальцев поморщился, открыл рот, явно собираясь поставить меня на место, а старый хирург спросил с интересом:

-- Ну-ну, каком?

-- Он, дескать, идеал, но поступил мерзко, и вот она день и ночь ежечасно и ежеминутно пытается найти объяснение, оправдать его...

-- Найдет? -- спросил кто-то.

-- Вряд ли,-- ответил я.-- Довелось видеть этого героя. Как она влипла, не понимаю.

-- Тогда операция неизбежна,-- сказал главврач.-- Ну а вы, юноша, уверены... э-э... в себе? Что вы умеете делать?

-- Я прошел специальные тренировки,-- отчеканил я, глядя ему преданно в глаза.-- Я с отличием сдал экзамены по психозондажу и погружению, я полгода ассистирую...

-- Я, я,-- прервал меня главный. Он несколько мгновений молчал, глядя, как я покрываюсь краской, затем договорил уже другим тоном: -- Впрочем, для психохирурга -- это не порок... Для человека.... э-э... порок, а для хирурга нашего профиля -достоинство. Кроме того, коллеги, нам пора выдвигать молодую смену... Да и сверху напоминают, что мало работаем с кадрами.

-- Василь Леонидович,-- сказал самый пожилой,-- конечно, это поможет, если молодой чэ-эк знает эту девушку. Он знает ее слабости, достоинства, в чем-то знаком с внутренним миром. К тому же начинать самостоятельно все равно когда-то придется... Но как бы не увлекся! Понимаете?.. У этих юных девушек бывают, скажем, такие глубины, такие отклонения, что... гм... как бы этот юный Дон-Кихот не ринулся исправлять все немедленно.

Я вскинулся от обиды:

-- Вы меня принимаете за мальчишку с улицы? Мы изучали именно глубинную психологию, не беспокойтесь. А здесь, как вы догадываетесь, это основная наша работа.

Кто-то хихикнул, услышав такой отпор, главный же нетерпеливо взглянул на часы, сказал:

-- К делу, товарищи.

Мальцев с облегчением уступил мне место. Техники закрепили меня на столе, я не мог шевельнуть и пальцем, десятки датчиков усеяли мое тело.

Справа и слева на экранах я видел стремительно бегущие линии, дескать, у объекта номер два пока все в порядке.

Подошел главный. Глаза были жесткие, пронизывающие.

-- Запомните,-- сказал он неожиданно жестким голосом с примесью металла,-- погружение в психику больного всегда огромнейший риск даже для специально подготовленного психиатра! При малейшей ошибке лишается разума сам хирург. Зачастую безвозвратно. Запомнили?

-- Я это твердо помню с первого курса,-- ответил я, чувствуя, что моя дерзость сейчас к месту.

-- И еще. Вам разрешаем только кратковременное погружение. Ясно? Всего на пять-шесть минут. Посмотрите, оцените -- и сразу же назад. Запомнили?

Я кивнул. Погружаются всегда по много раз, от двух-трех секунд и, в случае абсолютной безопасности, все больше увеличивая интервалы. Но даже при пихохирургическом вмешательстве излечение наступает не всегда...

-- Готово? -- послышался нетерпеливый голос одного из техников.

-- Начинайте,-- прошептал я,-- вхожу в резонанс...

Я сосредоточился, сжал волю и чувства в пучок, собрал все то, что называется "я", хотя это не совсем правильно, старался прочувствовать, ощутить хаос, что наполняет сознание девушки, увидеть своими глазами мрак, что заполнил ее душу, прочувствовать ее состояние, погрузиться в глубины ее изломанного неверного мира, найти ее в развалинах, исправить, связать разорванные нити...

Стены ушли, окружающее растворилось, только неумолимые глаза главного еще долго гипнотически висели надо мной, и я читал в них, что, если задержусь хоть на несколько минут, о работе психохирурга аналитика можно забыть...

Я опускался в темно-красные волны, что накатывались из пространства. Они шли сверху и с боков, мне стало тепло, я уже был в невесомости, приятной невесомости, естественной, более естественной, чем жизнь под тяжестью веса. Над головой нависали тяжелые красные складки, похожие на живой красный бархат, но я все опускался, опускался, на миг шевельнулся страх, но я подавил его. Волны накатывались вязкие, плотные, я продавливал их, погружался; вокруг красный рассеянный свет; иногда проплывают более темные сгущения; я опускался ниже, волны оказывались вверху, а снизу возникали другие, словно бы я смотрел из окна самолета на подкрашенный кровавым закатом облачный кисель, и я, вывалившись из самолета, замедленно падал на эти облака, погружался... Уже жарко и влажно, а я все падал в, напряженном ожидании, на миг вспомнил глаза главного, пора возвращаться, но впереди и немного левее вспыхнул свет, я напрягся, но падение пронесло мимо, затем свет вспыхнул еще раз, но опять мимо, затем еще несколько раз -- иногда слабый, иногда сильнее, но падение всякий раз увлекало мимо, и я заставил себя забыть грозные глаза, надо же увидеть хоть что-то, розовый кисель -- этого мало, но вот впереди вспыхнула еще светлая точка, и уж ее в падении не миновать...

Навстречу мне поднимались скелеты высотных домов с черными провалами окон, с пробитыми крышами. Некоторые дома разрушены до основания, кое-где в развалины превратились только наполовину...

Я опускался все ниже и видел обугленные столбы, черный пепел на месте деревьев. Справа и слева домов красный туман или красная плоть: обломок мира окружен красными гигантскими волнами, даже покачивается, и эти волны медленно накатываются со всех сторон, поглощая странное образование.

Опустившись на груду развалин, и ощутил привычную тяжесть. Камни горячие, из-под ступней взвилось облако сухой пыли. Я нерешительно сделал пару шагов. В этом мертвом мире делать нечего, нужно возвращаться: вышло время, да и для предварительных выводов материала уже достаточно -- очень уж странные и жутковатые эти высотные дома, сквозь которые просматриваются яркие темно-красные волны, словно складки занавеса! Очередь за диагностиками с их мощными ЭВМ, а потом снова погружение...

Сзади послышался треск. Огромное здание медленно разваливалось, с той стороны наползал туман. Куски здания, еще не долетев до земли, растворялись в тяжелых красных волнах забвения, и те медленно катили через развалины, подминая их, растворяя.

Чуть левее высилось почти целое здание, и когда волна лениво накатила, оно даже не рассыпалось... Я с ужасом видел, что красное продавливается через пустые окна, перекатывается через крышу, и здание -- осмысленный обломок реальности! -бесследно растворяется в бессознательном, уходит, остается только красный туман беспамятства, глубинных рефлексов, которые по природе своей лишены начисто контактов с внешним миром...

Туман накатывался со всех сторон. Я оказался на пятачке реального мира, в последний раз топнул по обломкам, ушиб палец, провел ладонью по шероховатой поверхности бетонной стены, на которой еще виднелась надпись: "Вовка -- дебил", и тут волна накатила, подхватила, я снова оказался в купели тумана; начал проваливаться вниз, со страхом понимая, что в это же время бессознательное теснит и растворяет остатки реального мира всюду, где те еще остались, обрывает последние связи с внешним миром...

Вторая встреча была с берегом моря, пустынным и неприветливым. Дул холодный ветер, по волнам бежали белые барашки, я сразу озяб, хотя совсем недалеко из моря вставала красная жаркая стена, что приближалась неумолимо, превращая осмысленное в хаос.

Сзади тоже надвигалась стена уничтожения. С моря была ближе, и я пошел ей навстречу по мелководью. Ноги сковало холодом, но дно понижалось медленно, и я долго брел по щиколотку, пару раз оступился в неглубокие ямки, но стена уже близко, я не успел погрузиться и до пояса, когда хаос навалился, попытался подмять, но панический страх помогал сохранить свое "я", и когда твердое дно внезапно растворилось, я пошел вниз, вниз, вниз...

Еще дважды я натыкался на обломки реальных представлений, но все чаще меня окружал кровавый туман. Там ворочалось, ухало, булькало, я держался изо всех сил, нервничал, уже совсем было решил возвращаться, представляя, какой разгон получу за задержку, как вдруг внизу показался рассеянный свет, что выглядел не точкой, а вытянутым овалом, и я видел, что это пока что самый большой участок еще уцелевшего сознания.

Я опускался, не понимая, почему так тревожно сжимается сердце: ведь деревья, дома и все-все выглядят обыкновенно -обычный городской квартал, и, лишь заметив зловещие кровавые отсветы на стенах, понял причину. На горизонте вспыхивали плазменно-белые сполохи, но само небо нависало над крышами домов. Солнца нет, только дымящаяся кровь, разлитая по всему небосводу.

Ноги коснулись земли, тело отяжелело. Город выглядит пустым. Тротуары тоже пустые, зато по проезжей части несутся потоком машины, автобусы, троллейбусы.

Я медленно и настороженно пошел вдоль зданий, гнетущее чувство не оставляло. Тротуар по-прежнему пуст. Я отодвинулся к проезжей части, на ходу заглядывал в окна. Плотные занавески, а если где и есть щели, то не рассмотреть -- в комнате сумрак.

Внезапно по ногам ударило грязью. У самого бордюра пронеслась элегантная "Волга", за рулем высокий красивый парень в кожанке. Одной рукой небрежно крутил баранку, другой как раз стряхивал с сигареты пепел.

Я оцепенел, позабыв про грязь. Тот красавец, с которым Таня садилась в машину! Виктор. Характерное имя -- победитель. Как он лихо победил эту тонкокожую девчонку...

Наконец я заставил себя двигаться. Впереди в шезлонге развалился -- на втором этаже! -- еще один красавец. У меня по нервам пробежала дрожь: Виктор. В модной тенниске, тугих шортах, загорелый, мускулистый. Он скучающе переворачивал страницы газеты, бегло скользил взглядом наискось по полосам.

Внизу из подъезда вышел элегантно одетый мужчина. Правая кисть обмотана поводком, следом выскочил замешкавшийся эрдель, резво потянул к ближайшему дереву. Оба холеные, породистые, но я ощутил шок: снова Виктор.

Я в панике поднял голову. Виктор на балконе нетерпеливо перевернул последнюю страницу, отшвырнул раздраженно, а внизу на асфальте эрдель резво утаскивал за поводок другого Виктора.

Впереди остановилось маршрутное такси. Дверца распахнулась, выбрался мужчина, низко пригибаясь на выходе, а когда разогнулся, я узнал Виктора. Он толкнул дверцу обратно, но я успел рассмотреть другого пассажира, который, положив "дипломат" на колени, красиво и мужественно смотрел вдаль...

Я с усилием взял себя в руки, пошел вперед, Викторы уже появлялись везде: в окнах домов, на балконах, за рулем легковых машин, часто -- иностранных марок, не было их только в магазинах ни по ту, ни по эту сторону прилавка: очевидно, для него это выглядело унизительно, как оказаться за рулем автобуса или троллейбуса, да и среди дорожных рабочих, что ремонтировали трамвайный путь, я тоже не увидел картинного красавца.

По дороге попался кинотеатр, затем театр, но я прошел мимо, понимая, что и там наверняка встречу его: на экране -- в роли благородного героя, в театре -- в лучшей ложе...

Впереди на дорогу упала тень. Из-за угла вышел широкоплечий атлет, остановился, расставив ноги и заложив руки за спину. Лицо его было в тени.

Я замедлил шаг, тогда он качнулся вперед и тоже пошел тем же медленным шагом. Мы сходились, словно ковбои перед началом стрельбы, и он был похож на киноковбоя: мгновенного стрелка и быстрого на удар. Я же видел, что его глаза держали меня, следили за каждым движением. Он был высок, широкоплеч, лицо грубовато-мужественное, в поясе его перехватывал широкий кожаный ремень.

Когда между нами оставалось шага четыре, я остановился. Остановился и он.

-- Ты вытеснил людей,-- сказал я.-- Это правильно?

-- Количество не переходит в качество,-- ответил он.

Говорил он уверенно, голос был сильный, красивый, богатый оттенками.

-- Другие люди... всегда помогут,-- сказал я.-- Мы не зря живем среди людей. Другого пути нет.

-- Есть,-- ответил он четко.-- Лучшие уходили от них. Уходили в себя! Уходили в пустыни, горы, тайгу, чтобы иметь возможность по-настоящему уйти в себя.

-- Лучшие возвращались,-- возразил я.-- Они несли людям то, что отыскали в раздумьях. Только их имена хранит наша память.

-- Мы,-- ответил он раздраженно и с нажимом,-- прекрасно обходимся без людей.

-- Ты страшишься их,-- сказал я.-- Они раскусят тебя быстро.

-- Что? -- спросил он свирепо.

-- Они раскусят тебя,-- повторил я громко.-- Ты дутый герой...

Он мгновенно оказался передо мною. Я увидел бешеное лицо, мелькнул кулак, я не успел уклониться, подбородок обожгло, пронеслась стена здания, затылком я грохнулся еще обо что-то, в глазах вспыхнуло, как на экране выключаемого телевизора, а дальше был мрак, затемнение, которое вскоре рассеялось, и я увидел прямо перед глазами бугристую поверхность асфальта. В сотне шагов медленно и красиво удалялась фигура с прямой спиной и развернутыми плечами.

Я оторвал щеку от асфальта, медленно сел. Голова кружилась, во рту солоно. Поспешил... Ишь, сразу правой в челюсть! Без колебаний и раздумий, без рефлексии. Такие решительные парни нравятся даже одухотворенным скрипачкам.

Кровь бежала изо рта, саднило лицо. Я потрогал щеку, на ладони осталась кровь. Рассек лицо, когда грохнулся...

Зажав ранку, поднялся. Ноги как ватные, но я побрел вперед, постепенно приходя в себя. Скоро кровь во рту перестала скапливаться, хотя солоноватый вкус держался долго, а по щеке еще бежала струйка, постепенно засыхая, и я отдирал шелушащуюся корочку.

Когда я поднял голову, города уже не было. Я шел по унылой пустынной местности, над головой по-прежнему висело жуткое красное небо, под ногами попадались белые обглоданные кости, встречался чахлый кустарник, и я шел, глядя под ноги, стараясь не провалиться в норку хомяка или суслика, и когда снова поднял голову, впереди на близком холме возвышался рыцарский замок.

По стене между зубцами прохаживались часовые: в доспехах, с копьями и щитами, на верхушке башни развевался флаг с гербом, который я не рассмотрел, далеко, вокруг замка ров, переброшен подъемный мост.

К замку ведет широкая дорога, мощеная грубым булыжником. Я шел медленно, настороженно оглядываясь. Двое простолюдинов, что повстречались на дороге, не обратили на меня внимания, и я понял, я вне этого мира, пока сам не вмешаюсь.

Мост был опущен, и я шел через него, пугливо посматривая на ров, заполненный водой, где торчали острые колья. Перил у моста нет, толстые доски поскрипывают... Каково здесь будет в час схватки?

Стражники на входе играли в кости. Я удержался от желания поздороваться, попросить разрешения войти -- именно тогда бы они обнаружили меня.

Двор я пересечь не рискнул, но и в комнате для стражи лежали копья, мечи, боевые топоры. Один из стражников тут же точил длинный кривой кинжал. Я выбрал тяжелый боевой топор с узким лезвием и маленький круглый щит.

Замок я покинул тем же путем, как и пришел. В сторонке от мощеной дороги была еще одна, даже не дорога, а хорошо утоптанная тропинка. Ее пересекала широкая трещина, но я прикинул на глаз и решил, что перепрыгнуть сумею.

Как я и ожидал, вскоре запели боевые трубы. Стражники на стене ударили в щиты, ворота в главной башне стали подниматься. Там стоял сверкающий доспехами всадник, конь поверх лат покрыт попоной, напоминал закованную в сталь башню. Даже фаланги пальцев у него закрыты стальными перчатками, забрало опущено, сквозь узкую прорезь в шлеме нельзя было увидеть даже глаз.

Снова пропели трубы. Всадник лихо отсалютовал копьем, конь легко понес его через подъемный мост. Гулкий грохот копыт сменился сухим стуком по камням, конь и рыцарь неслись, как одно существо из мускулов и железа.

Я ступил из зарослей.

-- Эй, доблестный рыцарь! Тебе не говорили, что ты подонок? А надо бы...

Он придержал коня, тот красиво взвился на дыбы, заржал.

-- Что за холоп... А, это ты, мерзавец! Ну теперь-то я сотру тебя в порошок. Это не город асфальта, законов и ханжества!

-- Сила есть, ума и чести не надо,-- ответил я.

Все его гордые повороты головы, орлиный взгляд, прямая посадка -- позы, только позы, как и чужие афоризмы, произносимые небрежненько и выдаваемые за свои. Нужно показать его смешным, сорвать маску гордого красавца и смельчака, только тогда смогу на что-то надеяться....

Он пришпорил животное и галопом понесся на меня, склонив голову к гриве коня и выставив копье. Это неслась закованная в сталь башня, нечего и думать выдержать напор сверкающей смерти. Я отпрыгнул, острие копья ударило возле щеки, конь пронесся рядом, больно задев меня сбруей.

Пока он останавливал коня и разворачивался, я, положив клевец и шит на траву, дразнил его, растягивая рот обеими руками и высунув язык. Пусть выгляжу как клоун, но и он, бла-а-ародный рыцарь, сражается с клоуном!

Снова он пронесся, как смерч из металла и ярости, развернулся в двух десятках шагов, пришпорил коня... Я уворачивался, отскакивал, скоро конь уже выбился из сил и скакал, хрипя и покрываясь потом, с удил капала пена, всадник уже гневно сыпал проклятиями, но все еще держался красиво и ух как благородно, мне никак не удавалось его приземлить. Наконец он в ярости отшвырнул копье, легко вытащил из ножен двуручный меч.

Он поехал ко мне шагом. Лунный свет холодно и мертво играл на широком лезвии. Всадник зловеще улыбался, я каким-то образом видел это сквозь узкую щель забрала.

Я похолодел, собрался. Он приблизился, левая рука привычно закрыла грудь щитом, правая начала заносить меч для разящего удара...

-- Это как раз в твоей манере,-- сказал я громко.-- Конным на пешего!

-- Трус,-- сказал он высокомерно.

-- Почему? Разве я бегу? Просто я обращаю твое внимание, что трус -- ты, ибо пользуешься преимуществом.

Он задержал меч, затем очень медленно, словно его вела чужая сила, слез с коня, бросил повод. Конь заржал и отпрянул, а Виктор пошел на меня.

Огромный двуручный меч он держал одной рукой, держал легко и я отразил первый пробный удар с трудом. Он понял, что сокрушить меня нетрудно, заулыбался зло и победно.

-- Ты подонок, сволочь и трус,-- сказал я громко и убежденно,-- и я докажу это, хоть ты и сильнее меня...

-- Каким образом? -- спросил он зло.

-- А вот каким...

Я плюнул ему в глаза. Он инстинктивно отшатнулся, на миг закрыл глаза, и я ударил его ногой по пальцам, что сжимали меч.

Он опомнился, хотел рвануться за оружием, но я стерег каждое движение, и боевой топор в моей руке был наготове.

-- Ты бы убил меня,-- сказал я,-- я знаю... Но ты позер и трус, и я убью тебя тем, что покажу тебя таким, какой ты есть... А пока -- живи!

Я кивнул в сторону меча, что лежал в сторонке на траве, Виктор бочком отступил, прыгнул к оружию, и я быстро разбежался, и пока он поднимал меч, с силой оттолкнулся, птицей взлетел в воздух, мелькнула внизу россыпь мокрых камней, я упал на той стороне у самого края, на четвереньках отбежал, ибо земля начала осыпаться, в безопасном месте поднялся на ноги и обернулся.

Он стоял на той стороне и потрясал мечом. Железный рыцарь, красивая металлическая статуя, ожившая и грозная!

-- Смерд! Холоп!.. Грязный виллан! Низкорожденный раб!

-- Помолчи о низости,-- крикнул я.-- Ты мастер по этой части, тут я соперничать не берусь.

-- Ты поплатишься,-- сказал он, задыхаясь от ярости.-Раб, свинья! Ты поплатишься очень скоро!

Он повернулся, быстро пошел прочь от обрыва. Я наблюдал, как он поймал коня, взгромоздился с трудом и вломился в заросли.

Я шагнул было по тропинке, оглянулся, повинуясь импульсу, рыцарский замок уже исчез с горизонта, хотя я сделал всего несколько шагов.

Дорогу загораживали кусты. Я с усилием раздвигал ветки -слишком высокий, чтобы мчаться на четвереньках, как пользовались тропкой лесные обитатели. Земля вытоптана, через плотные заросли пробит туннель, словно здесь постоянно носится стадо диких кабанов.

Я ощутил тепло и запах гари раньше, чем увидел огонь. Расстилалась большая поляна, в середине пылал огромный костер, вокруг сидели десятка три полуобнаженных звероватых мужчин. Все с палицами, некоторые с примитивными копьями.

Колеблясь, я осторожно отступил в кусты, чтобы успеть разобраться, понять, чем вызвана именно такая проекция, как вдруг сильные руки схватили меня сзади за шею. Я рванулся, но острая боль скрутила тело, я бессильно повис, ощутил удар в поясницу и упал плашмя.

Меня ухватили за ноги и поволокли. Я пытался закрыть лицо, выворачивался, оберегая глаза от сучьев на земле. Боль несколько раз кольнула ладони, видно, разодрал о камни.

Голоса приближались. Костер дохнул теплом, я видел отсветы жаркого пламени на деревьях. Меня швырнули возле огня, я с трудом приподнялся, сел. В спину жгло, но дикари смотрели с жутким интересом, и я опасался шевелиться.

-- Поймали? -- раздался за моей спиной сильный голос.-- В жертву Мардуху его!

Из-за костра вышел молодой загорелый красавец огромного роста, мускулистый, широкий в плечах и тонкий в поясе. На нем была лишь набедренная повязка из шкуры леопарда, на бронзовой коже проступала татуировка, характерная, как отметил я автоматически, для древних славян и германцев в пору их этнической общности.

Я смотрел в глаза Виктору, не отрывая взгляда, а в его глазах насмешливое торжество уступало место раздражению.

-- Сейчас ты узнаешь, что такое быть зажаренным заживо,-процедил он.-- Мои воины на аппетит не жалуются! От тебя останутся только косточки, да и то не больше спички.

-- Мардух -- бог богов, а не людоедов,-- сказал я отчетливо.-- Мар, мор -- смерть, в переводе не нуждается. Мор-дух... Мардух -- верховный бог просвещенного Вавилона. Ты опять передергиваешь, позер и шулер!

-- К столбу его! -- крикнул он яростно.

-- Трус...

-- Быстрее!

-- И подонок...

Меня схватили, рывком поставили на ноги. В трех шагах появился вкопанный в землю столб, и меня швырнули вперед. В тело врезались сухожилия крупного животного, острая боль рванула руки. Я не мог даже дергаться, туго привязанный к столбу, а дикари уже начали медленный танец, что все ускорялся и ускорялся.

Виктор взял три копья, остановился в трех шагах напротив меня. Дикари плясали, глаза горели, зубы в пламени костров блестели багровым, словно по ним уже бежала моя кровь.

-- Лови свою смерть, ничтожество!

Он размахнулся, швырнул копье. Я видел, как выскользнула смерть из его руки, но не уклонился: шла битва за Таню, а мускулами и мечами ее не выиграть.

Копье ударило, сорвав клок кожи с левого бока, вонзилось в столб. Стало больно и горячо, теплота потекла вниз по бедру, начала скапливаться в обуви.

Виктор рассматривал меня насмешливо, лицо его было красивым и жестоким.

-- Трус,-- сказал я.-- Ты же сильнее! Развяжи меня. Мы сразимся, если ты не совсем мерзавец.

Он усмехнулся, переложил другое копье в правую руку.

-- Зачем? -- спросил он.-- Честь, правила... Это для слабых. Сверхчеловек не нуждается в общепринятой морали. Это для толпы. Сильные стоят вне морали.

-- Сверхчеловек -- значит сверхдикарь? -- спросил я.-- Но даже у дикарей есть нормы морали. Только у животных их нет...

-- А мне плевать,-- прервал он и размахнулся.

На этот раз он целился мне прямо в лицо. Не в грудь, не в сердце, а чтобы каменное острие сокрушило кости, выбило глаза, чтобы насладиться уничтожением вставшего на пути, это я видел на его лице.

Мне показалось, что почва качнулась, хотя, может быть, это качнулся мир перед глазами из-за потери крови и слабости. Острая боль ударила в правый бок, я ощутил себя пригвожденным к столбу и с этой стороны.

Виктор свирепо выругался, лицо его исказилось. Третье копье он подбросил на ладони, мстительно взглянул мне в глаза.

Почва дрогнула, донесся глухой гул. Вдали блеснуло багровым, словно проснулся вулкан, на горизонте плюнуло в небо огнем.

Дикари закричали, стали разбегаться. Виктор рявкнул, удерживая их, но почва уже ходила ходуном, он даже не мог бросить копье. Меня шатало вместе со столбом, землетрясение свалило нас, я ударился лицом о твердую землю, тут же задергался в путах, тщетно искал острый камень, чтобы перетереть о него сухожилия, но камней не было, однако же рука выскользнула, и я догадался, что путы от усилий растянулись...

Через минуту я освободился уже полностью. Кровь стекала по бокам, раны неглубокие, но голова закружилась от страха и отвращения.

Я успел увидеть Виктора, что наносил удар копьем, успел отшатнуться, и мы сцепились врукопашную, покатились по земле. Он бил жестоко, я задыхался от боли, неумело тыкал кулаками, но страшные удары вышибали дух, и когда сознание прояснилось, я лежал распростертый, окровавленный и избитый, а он быстрым шагом уходил в темноту.

-- Стой, сволочь! -- прошептал я.

Собрав все силы, я поднялся на четвереньки, с трудом встал и бросился на подкашивающихся ногах в погоню. Виктор пробирался через завалы и огромные камни. Я догнал его не скоро, он в изумлении остановился, выпятил нижнюю челюсть. Огромный кулак встретил меня, во рту хрустнуло, и когда я снова пришел в себя, то лежал на камнях, и кровь бежала изо рта.

Подняться стоило нечеловеческих усилий, но я пошел за ним снова. Виктор уходил быстро, я задыхался от усталости и потери крови, все силы уходили на то, чтобы заставить себя двигаться.

Виктор остановился, лицо его изменилось. Его глаза встретились с моими, и он отступил, повернулся и стал быстро уходить.

Мы забирались все выше. Луна вышла из-за облака и осветила мрачные горы. Мы карабкались по узкой тропинке, слева отвесная скала, справа пропасть. Виктор обеспокоено оглядывался, но я карабкался изо всех сил, падал от усталости, поднимался, шатаясь, снова брел, не выпуская из виду ненавистную спину. Кровь капала изо рта. Засохшая было на боках кровь снова пошла струйками, и в ногах хлюпало.

Внезапно Виктор остановился. Я шагнул еще, он обернулся, его руки угрожающе растопырились. Я шагнул ближе и увидел, что дальше тропки нет: обрыв и пропасть в три-четыре метра. Архары могли бы еще отсюда прыгнуть на соседнюю скалу, но только архары.

-- Ты пришел за смертью,-- процедил Виктор.

-- Да, но вместе с тобой,-- ответил я хрипло. Кровь заливала глаза, я плохо видел и боялся, что потеряю сознание.

Виктор заколебался, сказал:

-- Черт с тобой. Дай мне пройти или возвращайся сам. Нет нужды погибать здесь.

-- Одним подонком станет меньше.

Он криво ухмыльнулся:

-- Но и одним святошей, не так ли? Ты благороден, признаю. Но жизнь благородного человека ведь ценнее, чем моя? Какая обществу польза, если сцепимся и рухнем в пропасть оба? Подонков много, да и не стоят они того, чтобы из-за них погибали такие идеалисты, как ты...

-- Подонки трусы,-- сказал я хрипло.-- Когда увидят, что с ними борются даже ценой жизней, то сами умолкнут, сойдут со сцены.

Я пошел на него, выставив руки, собрав всю волю в едином желании ухватиться за врага и сделать шаг в пропасть. Виктор отступил на шаг, красивое мужественное лицо посерело. Он отступил еще, вдруг пошатнулся, отчаянно взмахнул руками...

Невольно я ступил вперед и протянул ему руку, он сделал попытку ухватиться за мои вытянутые пальцы, но уже потерял равновесие, нога соскользнула, он страшно крикнул и замедленно начал падать...

Слабость навалилась с такой силой, что я опустился тут же, прижался лицом к холодному камню. Губы коснулись тепло-соленого, и я не сразу понял, что это моя кровь.

Голова сильно кружилась, я поднял глаза, чтобы удержать блекнущее сознание, смутно удивился голубому небу: было же кроваво-красное, грозное! -- и сквозь скалы, сквозь темноту стали проступать стены операционной.

Я лежал на столе, голова раскалывалась от боли. В поле зрения мелькнуло белое лицо Мальцева. Я попробовал улыбнуться, но щеку стянул огромный пластырь. Я лежал голый, но от груди до бедер был забинтован так, что едва дышал.

-- Очнулся? -- спросил Мальцев встревожено.-- Фу, напугал... Идиот сопливый!

Надо мной, отстранив его, появилось лицо главного.

-- Тержов,-- сказал он жестко,-- от психохирургии отстраняетесь! Вы только что доказали полную неспособность.

Он повернулся и быстро вышел. Мальцев подмигнул мне, дескать, главный у нас зверь, но мужик отходчивый, и заговорил быстро, путаясь в словах. В его руках дрожал шприц, которым он тыкал мне в руку и все никак не мог попасть в вену:

-- Все сроки прошли, а ты не возвращаешься! Ну, думаем, крышка молодой смене... Тут тебя начало корчить. Все перепугались, на дисплеях кривые с ума сошли! Тут у тебя еще начали вскрываться раны -- ну, скажу тебе, зрелище! Шеф побелел, не придумал ничего лучшего, как вкатить тебе лошадиную дозу кофеина. Тряхнуло тебя, но вроде бы полегчало. Добавили еще, смотрим -- выкарабкиваешься...

-- Да уж совсем полегчало,-- простонал я.-- Так выкарабкиваться...

-- Ничего,-- сказал он бодро.-- Красивый шрам на лице, ну и что? Остальные под рубашкой. Мужчину шрамы не портят, я так полагаю.

Движение на соседнем столе прервало его слова. Таня, уже освобожденная от захватов, приподнялась на локте, ее бледное лицо было обращено к нам. Мы затаили дыхание.

-- Не портят,-- сказала Таня еще слабым, но уже чистым и ясным голосом.-- Еще как не портят.

ДАЛЕКИИ СВЕТЛЫЙ ТЕРЕМ

Всеволод к своим тридцати пяти успел сменить десяток мест, что непросто рядовому инженеру, которых пока что хоть пруд пруди. Слесаря или грузчика, рассуждал он, хватают всюду, а инженера берут с неохотой, да и то лишь затем, чтобы бросать на картошку, уборочную, чистку территории, вывоз мусора...

Затосковав "на картошке" по городу, он бежал с заявлением на расчет. Никто не уговаривал остаться, заявление подмахивали, в бухгалтерии ему бросали расчетные, которых всегда оказывалось меньше, чем ожидал, и он растерянно сдавал пропуск и выходил на улицу.

На новом месте совали метлу: "Нужно убрать тер-р-риторию отседова и доседова (вариант: дотудова)" или же, вручив лопату, талантливо соединяли на зависть ученым из НИИ космической физики заводское решение проблемы пространства -- времени: "Копай от забора и до обеда". Он пробовал доказывать, что он инженер, но сникал, напоровшись на неотразимое: "Не слесарей же снимать? Они ж люди нужные!"

Он копал от забора и до обеда, ездил на кагаты, в близкие и дальние колхозы на прополку, на сбор помидоров и огурцов, заготовку фуража и силоса, вывозил навоз на поля, чистил фермы и скреб коров, копал ямы и рыл канавы, поливал сады, сгребал сено, возил зерно и собирал колорадских жуков, которых нам забрасывают иностранные шпиены... Словом, делал все, что от него требовали. К своему удивлению, не раз попадал в передовики.

Сегодня утром, прихлопнув трезвонящий будильник, не выспавшийся, он поспешно выбрался из не по-мужски роскошной постели: до завода полтора часа с пересадкой, времени, как всегда, в обрез, тут вылеживаться некогда, хоть и страсть как хочется.

Жужжа бритвой, привычно врубил телевизор, скосил глаза. Утренний повтор вчерашнего детектива окончился, сейчас на экране колыхались, почти вываливаясь за рамку, широкие узорные листья каштана.

Он застыл, забыв выключить бритву. Каштановая роща на экране расступилась, к нему медленно, словно бы по воздуху, поплыл белый дом в два этажа -- старинный, беломраморный, с резными луковицами и широкой балюстрадой, опоясывающей дом на высоте второго этажа. По широкой ухоженной лужайке, с футбольное поле размером, тоже поплыла как в замедленной съемке на сказочном белом жеребце женщина в длинном серебристом платье.

Всеволод судорожно вздохнул, увидев смеющиеся глаза амазонки, ее разрумянившееся лицо. Конь замер у крыльца, хвост и грива струились по ветру, а женщина легко процокала каблучками вверх по лестнице, ее шарф стремительной птицей пронесся над краем балюстрады.

Он задержал дыхание, задавливая рванувшую сердце боль.

-- Ну зачем же...-- сказал он горько. Щемило так, что чуть не заплакал от тоски: она там, а он здесь!

А светлый чистый мир телефильма на историческую тему звал, манил, наполнял саднящей горечью. Как часто теперь идут инсценировки классики прошлых веков -- люди ощутили тягу к временам устойчивым, добротным!

-- Ну почему,-- вырвалось у него,-- им бог дал, а мне только показал?

Уже одетый, опаздывая, так и не позавтракав, зато всласть натосковавшись о чистом и прекрасном мире и незагаженной природе, чистом не6е, он в злобе выключил телевизор, рванув за шнур так, что едва не выдернул вместе с розеткой.

Солнце палило вовсю, стараясь в авральную неделю августа освоить все солнечные лучи, отпущенные на лето. Каменные ульи накалились, от них несло жаром.

Он шел, с отвращением чувствуя, что из мегаполиса не вырваться. Уже не старый пленочный город, ныне население разнесено на три мегаэтажа: вверх дома и эстакадное метро, на плоскости -- улицы и площади, внизу -- подземные переходы, метро...

И во всех трех измерениях полно людей. Ими запружены улицы, переулки, они давятся на перекрестках перед красным светом, а в это время по шоссе вжикают в несколько рядов автобусы, троллейбусы, машины -- все под завязку набитые людьми.

В троллейбусе он застрял на площадке, не сумев продраться в тихий угол. Жали отовсюду, он до судорог пружинил мускулы, чтобы не раздавили.

На втором этаже всем телом, кожей, кровью ощутил чужую и даже враждебную ему жизнь. Узкий коридор мертво сиял гладким металлом и пластиком, под ногами звенело что-то ненатуральное, с белых безжизненных дверей кабинетов немигающе смотрели пластмассовые квадратики с глазами цифр.

Кабинет Романа был в носке сапожка: боковом ответвлении коридора, и Всеволод всякий раз приближался с тайной опаской, сворачивал по широкой дуге, чтобы не встретиться с чем-то страшным, механическим, хотя и знал, что ничего такого в институте нет, но уж очень неживой здесь коридор, стены, потолок, даже воздух неживой, словно его нет вовсе!

Он стукнул в дверь, подавляя щемящее чувство неправильности, будто уже сделал что-то нехорошее. Над самым ухом металлический голос рявкнул:

-- Идет эксперимент. Кто и по какому делу?

-- Роман, это я,-- буркнул Всеволод. Динамик всегда заставлял его шарахаться, нервно коситься по сторонам: не хватало, чтобы видели, как он пугается говорящего железа.

Дверь бесшумно уползла в стену. В глубине круглого, блещущего металлом зала горбился пульт, словно бы и без него голова не шла кругом от циферблатов, индикаторов, сигнальных лампочек, табло, экранов, которыми густо усыпаны стены от потолка и до пола.

Роман поднялся, пошел навстречу. Всеволод напрягся. Он всегда напрягался, когда Роман поворачивал к нему худое нещадное лицо. Роман тоже был из металла, циферблатов, конденсаторов -- даже в большей степени, чем его зал машинных расчетов, во всяком случае, Всеволод воспринимал его именно так и потому невольно трусил в обращении.

-- Привет-привет,-- сказал Роман первым.

Он коротко и сильно сдавил кисть, поднял и без того вздернутый подбородок, указывая на кресло. Всеволод опустился на пластиковое сиденье, настолько гладкое и стерильное, что любой микроб удавился бы от тоски.

-- Ты по поводу Лены? -- спросил Роман.

Он стоял на фоне циферблатов, дисплеев, такой же четкий, бесстрастный, острый, с туго натянутой кожей, идеально функционирующий организм.

Всеволод потерянно ерзал, избегая взгляда энергетика. Он ненавидел его способность ставить прямые вопросы, решать быстро, четко, ненавидел интеллектуальное превосходство, способность состязаться с компьютером. Озлобленно говорил себе: "А может ли он любоваться опавшим листиком? А я могу...",-однако в глубине души сознавал, что преимущества здесь нет, тем более что и самому на эти опавшие листики начхать с высокого балкона.

-- Да нет,-- пробормотал он наконец сдавленным голосом. Озлился, вздернул подбородок, злясь, что у него не такой квадратный, выступающий, как у Романа. Тот улыбался одними глазами, смотрел прямо в лицо. Взгляды их встретились, и Всеволод ощутил, как черные глаза Романа погружаются в его светлые, подавляют, подчиняют, навязывают собственное отношение ко всему на свете.

-- Тогда зачем же?

-- Не знаю,-- ответил Всеволод и понял, что и в самом деле не знает, зачем пришел в этот холодный, жестокий к слабым мир.-- Э... как ты насчет лотереек?

Роман удивился. Пожалуй, оскорбился даже:

-- За кого ты меня принимаешь? Я работаю тяжко, но не надеюсь на дурное счастье. Все, что имею, чего достиг -- моя заслуга! Лотерейки -- шанс для слабаков.

-- А я покупаю,-- буркнул Всеволод.

Заходящее солнце зацепилось краешком, и густой оранжево-красный свет потек по голому металлу, оживляя его так, что Всеволод даже приревновал, словно бы солнце растений и зверей предало его, коснувшись мертвой враждебной жизни.

Солнечный луч рассекал зал надвое. Роман, скрестив руки, стоял по ту сторону. Его темные глаза казались еще темнее.

-- По-моему,-- сказал Роман убежденно,-- ты пришел, чтобы поставить точки над "и". Кстати, давно пора.

-- Да какие там точки? -- Всеволод снова сбился на бормотание, злясь, что не может вот так в лоб говорить и решать, а все у него через недоговорки, околичности, рефлексии.-- Дело не в Лене вовсе... Просто тоскливо мне. Тошно, понимаешь?

Сказал и удивился. Другому бы вовек не раскрылся, а этому, своему удачливому сопернику, готов распахнуть нутро, словно бы любой другой -- такой же слабый и сложный, а Роман -бесстрастный, хотя и мощный механизм, или, на худой конец, врач или банщик, перед которыми раздеваться не зазорно.

-- Раньше про таких говорили,-- сказал Роман медленно,-не от мира сего...

-- Да-да,-- согласился Всеволод торопливо,-- мне только в этом мире тоскливо...

-- А в прошлом?

-- Не был, не знаю.

-- Врешь,-- отрезал Роман убежденно.-- Бываешь... Многие теперь там бывают. Даже я бываю, только мне там... неуютно.

-- Бываю,-- согласился Всеволод неохотно,-- но мне уютно. Очень. А ты... Зачем?

-- Чтобы убедиться, что я прав,-- ответил Роман сухо.-Что правда на стороне нынешнего образа жизни.

Он быстро прошелся вдоль пульта, нажимая кнопки, провел пальцами по клавишам. Цветовая гамма чуть изменилась, на экранах ломаные линии помчались чуть быстрее.

-- Нынешнего ли? -- усомнился Всеволод тихо.

-- Медиевист,-- сказал Роман с апломбом, словно припечатал.-- Бегство от действительности... Поэтизация прошлого... Все понятно.

-- Тебе всегда все понятно!

-- В твоем случае понятно. Типичнейший гуманитарий, слабый. Мелочи таких не интересуют, прозой жизни брезгуете. Самое малое, за что беретесь,-- это судьбы цивилизации... Болтуны.

-- Ну-ну.

Роман резко повернулся, двигаясь, как в испанском танце. Глаза его полыхнули черным огнем, он выбросил вперед узкую кисть, будто намеревался пробить Всеволоду грудь.

-- Слушай! А хочешь в свое любимое прошлое попасть на самом деле? Не в грезах, а наяву?

-- Я? Как? -- удивился Всеволод.

-- Неважно. Ты же не спрашиваешь, как делали пуговицы на твою рубашку. Переброшу на сотню-другую лет назад, живи и радуйся исконному-посконному...

Всеволод наконец понял, что Роман не шутит. Скорее эти мощные ЭВМ начнут шутить, чем Роман. Волна жара накатила, ударила в лицо, потом сердце разом сжало в ледяных тисках, оно обречено трепыхнулось от боли и замерло, словно уже расставалось с жизнью.

-- Это же невозможно,-- выдавил он наконец.

-- Дорогой мой, не обо всем тут же сообщается газетчикам. Еще не знаем, к чему может привести, потому идет серия экспериментов. Но тебя одного перебросить могу, это ткань пространства -- времени не нарушит... Скажи просто, что трусишь. Такие вы все, размагниченные...

Всеволод напряг ноги, удерживая дрожь.

-- Нет,-- сказал он наперекор себе,-- не трушу.

-- Не трусишь?

-- Нет. Во всяком случае, готов.

-- Тогда стань вон на ту плиту. Рискнешь?

За низенькой металлической оградой морозила воздух отполированная глыба металла, многотонная, выкованная полумесяцем, странно живая в мертвом зале машин. От нее пахло энергией, словно она и была ею, только для обыденности принявшая личину металла.

Роман смотрел серьезно. Всеволод вдруг подумал, что тому удобно избавиться от соперника: пусть слабого и неприспособленного, но все же в чем-то опасного -- не зря же Лена три года держалась только с ним, хотя суперменов вроде Романа навалом всюду.

Лицо Романа вдруг расплылось, и все в зале расплылось, а взамен полыхнуло мягким солнцем, что приняло облик белокаменного терема, милого балюстрадами, лепными василисками и полканами, луковицами башенок, изогнутыми сводами, кружальными арками... Он сверкал, как драгоценная игрушка, вырезанная из белейшего мрамора. То был все тот же дворец, усадьба -- как ни назови, а ко всему за высокой балюстрадой мелькнуло длинное серебристое платье...

Он сказал с решимостью:

-- Я готов.

Роман смотрел остро, лицо закаменело.

-- Не передумаешь? Наш мир, признаю -- не мед, но получше той жути, что была раньше! А мы солдаты своего мира. Работяги.

-- Я готов,-- повторил Всеволод нетерпеливо. Его вдруг охватил страх, что, пока медлит, женщина в серебристом платье уедет, исчезнет, ее увезут под венец...

-- Ты идеализируешь прошлое,-- сказал Роман нервно.-Поэтизируешь! Там было хуже. Гораздо хуже, чем тебе кажется.

-- Во всем ли? -- спросил Всеволод саркастически. Странно, чем больше терял уверенность этот не знающий сомнений технарь, тем больше обретал ее он сам.

-- Не во всем,-- сказал Роман убеждающе. Лицо его побелело, лоб заблестел, даже на верхней губе повисли капли пота.-- Наш мир неустроенный, жестокий, но даже и такой он лучше любой из старых эпох!

-- Скажи еще, что он -- наш.

-- Погоди,-- выкрикнул Роман.-- Разве не видишь, что мы строим? Многое не упорядочено, но это сейчас. Будет лучше. В двухтысячном ли, как почему-то надеются многие, или, скорее всего, намного позже, но светлый мир наступит! Но на него нужно работать, вкалывать! А ты... Эх! Но даже и такой наш мир в тысячи раз лучше любого из старых!

-- Не теряй времени,-- бросил Всеволод зло.

Он перешагнул оградку, пружинисто вспрыгнул на металл. Многотонная глыба просела под ним -- так показалось, приняла согласно, словно застоявшийся конь, наконец-то почуявший хозяина.

Роман медлил, взопревший, потерявший лоск. Дышал тяжело, будто долго догонял автобус, руки его дергались, пальцы дрожали.

-- Ну же! -- выкрикнул Всеволод отчаянно.-- Ты же понимаешь...

Он не знал, что собирался сказать, но, странное дело, это развернуло Романа к пульту, бросило его руки на клавиши, тумблеры, разноцветье верньеров.

Всеволод ощутил дрожь в железе, будто стальная махина заробела перед прорывом пространства-времени, и этот страх металла придал силы ему, жидкому телом, но несокрушимому страстями, и потому чудовищная энергия что уже раздирала материю вокруг его тела, завертывала пространство в узел, привиделась выплеснутой из собственной груди.

Затем коротко и страшно воздух рвануло ядовито-плазменным светом.

Ласковые великаньи пальцы приняли его, качнули мягко, а он, ошалелый от наплыва пряного запаха медовых трав, теплого, как парное молоко, воздуха, очутился в душистой траве, где невидимые крохотные музыканты стрекотали, пиликали трогательные песенки. Он всхлипывал, дрожал в счастливой истерике, унимал часто бухающее сердце, что норовило разворотить ребра и поскорее сигануть в добрый ласковый мир, в существование которого иной раз -- надо признаться! -- не верилось.

Усадьба, дворец, терем ли? Это белокаменное великолепие возвышалось прямо перед ним в двух-трех десятках шагов! Сердце чуть не взорвалось, обезумев: усадьба как две капли воды та, что видел в телепередаче! А с боков полукругом охватывают двор срубленные из толстых бревен сараи, конюшни, амбары. На дворе под самой балюстрадой зарылась четырьмя крепкими, ножками в землю широкая скамья, вся красно-коричневая -- из драгоценного красного дуба, по-видимому.

Еще он успел обнаружить, что одет в длинную рубаху из грубого полотна, а ноги вообще босые, исколотые и перемазанные жирной черной землей, но тут вдруг в спину садануло как тараном, хрястнули позвонки.

Задыхаясь от боли, он сделал несколько быстрых шагов, поскользнулся в навозной жиже, упал навзничь, распугав огромных зеленых мух, что со злобным гудением тут же шлепались на него, раскрепощено оставляя слизь.

-- Вставай!

Кто-то, сладострастно хакая, ударил носком сапога по ребрам. Всеволод покатился по жиже, ляпнувшись сперва ладонями, потом и лицом. Оскальзываясь, задыхаясь, полуослепший от страха, он вскочил, затравленно оглянулся.

Два мужика звероватого вида, в грязных кушаках, обутые в ветхие лапти, оба с широченными топорами на длинных прямых рукоятях, шли прямо на него. Один уже выставил топор рукоятью вперед, намереваясь снова садануть Всеволода.

Всеволод шарахнулся, разбрызгивая навозную жижу, с размаха налетел на широкую дубовую скамью, с хрустом саданулся коленями.

Руки заскользили по толстым доскам... Кровь, а не красное дерево! В трещинах, закупоренных коричневыми гниющими сгустками, сонно копошились белесые черви. Над скамьей потревожено гудели раскормленные тяжелые слепни, а сама скамья тускло блестела от слизи, отполированная, вся в оспинах засохшей крови.

Из близкой конюшни тяжело вышел, сильно припадая на левую ногу, размашистый в плечах и с острым горбом на спине ширококостный мужик, похожий на медведя. Лицо его, тяжелое и с бровями толщиной в два пальца, зверский шрам, стянувший левую сторону так, что из щеки высовывались острые, как у волка, зубы, показалось ему страшным.

Мускулистые руки, заросшие густой черной шерстью, почти волочились по земле. Он жутко ухмыльнулся потрясенному Всеволоду и медленно вытащил из-за пояса длинную тяжелую плеть, побуревшую от много раз засыхавшей на ней крови.

-- Госпожа наша славная Салтыковна! -- резанул в затылок злой колючий голос, в котором звучали подобострастные холопьи нотки.-- Мы пымали холопа, что не поклонился твоей собаке!

Однако Всеволод уже не видел ни стражей, ни палача. Он смотрел на балюстраду и задыхался от боли более мучительной, чем смерть под плетьми.

КОЛДУНЫ И ВОИНЫ

Степь неслась навстречу, проскакивала внизу под мелькающими копытами коня. Трег пригнулся к шее своего любимца, и они мчались вперед, оба сильные и молодые, а жгучее солнце одинаково нещадно жгло обоих.

У Трега из одежды только набедренная повязка да широкий пояс, на котором висит тяжелый Меч, его широкая мускулистая спина стала совсем коричневой. Конь под ним тоже коричневый, гнедой, и они в скачке выглядят одним существом.

Копыта сухо стучали по каменистой безводной почве, но вдруг в неуловимый миг воздух пустыни наполнился ароматом цветов, вместо выжженной солнцем пустыни под копытами коня оказалась мягкая трава!

Трег настороженно огляделся по сторонам, пустил коня шагом. Старые воины говорили, что здесь начинаются владения ведаров, исконных врагов племени Трега. Сочная трава, яркие бабочки, ручей -- откуда это в пустыне? Работа ведаров, которые не умеют вести простую и суровую жизнь!

Он заметил впереди большую серую скалу. Конь послушно понесся прямо к ней, а Трег уже присматривался к темному входу в пещеру. Конь шагал осторожно, густая трава глушила шаги, и Трег спрыгнул на землю совсем рядом со входом.

Из пещеры тянуло прохладой. Трег знал, что ведары умеют любой зной превращать в холод, а среди зимы поддерживают невидимый огонь, ибо колдовская власть у них велика...

Он вытащил из ножен Меч, благоговейно поцеловал его лезвие. Отступив на шаг, ударил рукоятью Меча о камень, прислушался, ударил еще раз и поспешно отступил за выступ. Через мгновение из пещеры поспешно вышел высокий костистый человек. Он остановился, замигал от яркого солнечного света, и Трег успел рассмотреть врага. Крепкий, широкогрудый, лицо суровое, а глаза острые и недоверчивые. Такому бы воином быть, а не подлым ведаром....

Трег изготовился к удару, но воины не бьют в спину, хотя ведаров, которые не ведают благородства, можно убивать в спину как зверей, не предупреждая...

Ведар все еще стоял, не двигаясь с места. Ладонь он приложил козырьком к глазам, и Трег знал, что ведар сейчас видит на сотни полетов стрелы. Видит сквозь стены, скалы, деревья, не видит лишь того, что делается за спиной.

-- Хей! -- позвал Трег.

Ведар мгновенно обернулся. Трег прыгнул вперед, с боевым кличем взмахнул Мечом. Ведар мгновенно выхватил из-за пазухи амулет, вскинул над головой.

Трег успел увидеть, что мир странно изменился. Разом исчез ветерок, пропали все звуки. Деревья так и остались согнутыми в одну сторону, как их склонил ветер. Даже птицы замерли в небе, словно прибитые к голубой тверди невидимыми стрелами!

Меч Трега распорол воздух, обрушился на голову ведара. Последнее, что увидел Трег на лице ведара, это был не страх, не ярость, а безмерное удивление. Мощь ведара не остановила владельца Меча!

Из-за городской башни выплыла небольшая тучка. Алалалц покосился на отполированные камни, что грудами лежали у стен дворца Верховного Ведара. Пожалуй, лучше держаться от них подальше. Это Вапру нравится, когда внезапно обдает холодом, но историк вообще со странностями... Нужно бы ограду поставить, а то малые дети вечно ползают по камням, накопителям энергии. Еще неизвестно, не влияют ли на неокрепшие организмы силы накопителей. Работы Ку его не убеждают: одно дело взрослые, другое -- дети...

Облачко приближалось, росло. Среди валунов коротко блеснуло: раз, другой. Тучка съежилась, растаяла. Один из камней потемнел, чуть вырос в размерах.

"И все-таки мало,-- подумал Алалалц неудовлетворенно.-Древние брали энергию даже из звезд. Научимся ли мы?"

Он осторожно потрогал под рубашкой холодную, как ящерица, продолговатую спираль, размером чуть больше пальца. Странно, от тела совсем не нагрелась! Дети их раньше часто находили в развалинах древних городов... Находили, играли с ними, бездумно перепортили... Эта спираль, возможно, последняя... Что это? Чему служит? Не потерять бы...

Эту загадку, подумал он горько, ведарам наверняка не разгадать. Правда, он может заставить ее вспыхнуть дивным огнем, это уже известно по предыдущим находкам, но вряд ли древние владыки мира изготовили ее только для этого. К тому же, вспыхнув, она исчезнет безвозвратно.

-- Алалалц! -- послышался далекий голос.-- Все собрались, ждем только тебя.

-- Иду! -- крикнул он поспешно.

-- В ценральном зале...

-- Вижу, иду!

Во всех залах дворца было прохладно. Алалалц, войдя в центральный, уважительно взглянул на Верховного Ведара, который умел усилием воли поддерживать прохладу при любой жаре в таком огромнейшем дворце: старик силен, смена отыщется не скоро...

Ведары расположились на слитках металла под стенами, а в центре зала с пыхтением возился над стеклянным усилителем воли ведаров, цветным шаром, Джуданг, помощник Верховного. Алалалц тихонько отыскал местечко в уголке, присел на корточки.

-- Прошу всех сохранять разум,-- сказал Джуданг.

Ведары замерли, перешептываться перестали. Джуданг сказал страшные слова, которые произносили только в самых тяжелых и опасных случаях. Он сильно исхудал, побледнел, глаза запали.

-- Предварительные данные таковы,-- сказал Джуданг еле слышно,-- что нашей Познанности приходит конец.

Во дворце стояла мертвая тишина. За окном сверкнула молния при ясном небе, послышался далекий гул: кто-то из сидящих в зале на миг ослабил волевой контроль.

-- Этого не может быть,-- прошептал Вапр.

-- Почему?

-- Мы сохраняем мир...

Алалалц тоже застыл, потрясенный, но он быстрее других понял, что самое худшее из зол уже надвигается. Мир Познанности вполне может рухнуть под натиском варварских племен! Ведь на нынешней ступени Познанности они находят в пустынях остатки величественных городов, что пали под натиском варваров еще десять тысяч лет назад, а сейчас варвары все чаще подступают к городам ведаров, берут штурмом, жгут, убивают людей...

-- Показывай,-- велел Верховный.

-- Окраины мира?

-- Нет, грядущее нашего мира.

Стеклянный шар в руках Джуданга заблестел, прямо в воздухе возникло слабое изображение жалких хижин, землянок, полуголых людей в невыделанных звериных шкурах... Джуданг закрыл глаза, сосредоточился, изображение стало ярче. Бедное селение, в середине площади блестит вымазанный кровью столб, под ним белеют груды костей и черепов. Неподалеку группа воинов упражняется с оружием.

-- Это и есть будущие властители мира,-- проговорил Джуданг, не открывая глаз.-- Так будет по всей земле. Уже скоро.

Алалалц старался дышать медленнее, сохраняя невозмутимость разума от натиска эмоций. Неужели забудутся сокровенные приемы овладения материей и человек уподобится дикому зверю?

Джуданг открыл глаза, положил обе ладони на шар сверху. Изображение заколыхалось, растворилось, но тут же в воздухе поплыли призрачные картины дворцов. Непривычные, колоссальные, сверкающие белым мрамором, с широкими лестницами и разноцветными фонтанами. Над крышами проносятся летательные машины. Или гигантские птицы?

-- А это что? -- спросил кто-то из ведаров.

-- Так будет еще через десять тысяч лет,-- ответил Джуданг.

Алалалц с облегчением перевел дыхание, ведары возбужденно заговорили.

-- Как уцелели ведары? -- спросил Верховный нетерпеливо.

-- Это не ведары,-- ответил Джуданг. Глубокая скорбь слышалась в его голосе.-- От нас не останется даже легенд.

-- Но как же...

-- Познанность будет разрушена вся. Пройдут десять тысяч лет мрака, невежества, жестокости, суеверий!.. Потом варвары начнут искать собственные пути подчинения окружающего мира материи... Как когда-то случилось и с нами.

Верховный подался вперед, спросил то, что у каждого стучало в голове:

-- Выше они будут нас по уровню Познанности или нет?

-- Ответить невозможно,-- сказал Джуданг с неохотой.-Варвары, что придут нам на смену, пойдут настолько другим путем, что сравнивать просто нельзя.

Один из ведаров, техник Фыцва, спросил недоверчиво:

-- На чем основана их мощь?

-- На магии слова,-- ответил Джуданг. В зале повисло недоумевающее молчание, и Джуданг поспешил пояснить: -- Они каким-то образом нашли магию в словах! Я долго наблюдал за ними через этот шар и определил у них заклинания, проклятия, заговоры... Не знаю, как это срабатывает, но власти над материей они добьются, как и мы. А вместо ведаров у них будут маги, колдуны, заклинатели, певцы, подбиратели слов, слагатели заговоров...

-- Сколько же путей у человека вверх! -- воскликнул Фыцва пораженно.-- Но как часто человек стремится вниз...

Алалалц прислушался. В окно с улицы донеслась музыка, высокий детский голос затянул песню. Мимо дворца шли бродячие музыканты.

Джуданг страдальчески опустил руки. Спросил глухо:

-- Слышите? Послушайте, о чем поют!

Алалалц первым понял, что это старая песня о славном герое Керте, который убивал драконов, освобождал пленников, разорял города злобных врагов... Эту песню любили исполнять певцы, ибо в ней было все, что требовалось простому народу: героизм, пылкая любовь, риск, безумная отвага и крепкая мужская дружба...

-- О нас не поют,-- сказал Джуданг.

-- Живем неинтересно,-- сказал Ку горько, но поправился: -- Внешне неинтересно. Многим ли понятно приключение мысли? Для них мы -- зануды. Редкостные зануды. Другое дело -- жечь, убивать, насиловать.

Вдруг в зал вбежал юноша, остановился недалеко от входа, не решаясь подойти ближе:

-- В город вошел воин!

-- Почему не остановили? -- спросил Верховный свирепо.

-- Не могли. Он вышиб городские ворота и теперь разрушает дома, убивает жителей. Говорят, среди варваров родился новый могучий герой!.. Он вышел в поход в поисках воинской славы.

Верховный тяжело поднялся, обвел горящим взором ведаров:

-- Нам противна любая жестокость, но если нет другого выхода... Кто пойдет и обезвредит дикаря?

Юноша сказал напряженно, прежде чем кто-либо поднялся:

-- Этот герой... убил Ширага!

Ведары вскочили в тревоге. Шираг, могучий ведар, жил за городом, где усилием воли воздвиг скалу с пещерой. Ему служили дикие звери, а пустыня вокруг его жилища стала садом на целый полет стрелы. Никто не знал, сколько ему лет, он умел продлевать жизнь на столетия, оставаясь в теле зрелого мужа. Но если даже могучий Шираг пал от меча простого воина, пусть даже легендарного героя...

-- Говорят,-- закончил юноша тихо,-- у воина ведарский Меч.

Сверху вдруг посыпалась снежная крупа, перешла в мелкий дождик и так же исчезла. Было холодно и жутко.

-- От Меча защиты нет,-- сказал Вапр обречено.

-- Как Меч попал к воину? -- спросил Верховный резко.

Юноша закрыл глаза, заговорил монотонно:

-- Пожар... пожар... кровь... Горит дворец, трупы... Женщин и детей уводят в рабство... Горит Сокровищница ведаров...

-- Сокровищница ведаров! -- воскликнуло в ужасе несколько голосов.

-- Они разграбили ее,-- сказал Верховный глухо.-Проклятые меднолобые! Там хранилась скатерть, что накормила бы все их племя, там находилось Зеркало Познанности, Сосуд Проникновений, Подводный Дом... Они все сожгли, взяли только ведарский Меч...

Алалалц пробирался через толпу ведаров к Верховному. Над городом нависла смертельная угроза, воинственному варвару с ведарским Мечом в руке противопоставить просто нечего!

Издали донесся гул, грохот. На востоке разгоралось зарево пожара. Ветер дул оттуда, скоро огонь будет и здесь.

-- Я пойду навстречу,-- сказал Алалалц.

-- Бессмысленно,-- бросил Верховный резко.

-- У нас нет другого выхода,-- ответил Алалалц тихо.-Может быть, задержу хоть на время.

Он пошел в сторону пожара. Там слышались крики, навстречу бежали люди. Один мужчина обеими руками держался за окровавленную голову, его обогнала молодая женщина, что прижимала к груди ребенка. Алалалц содрогнулся, встретившись с ее обезумевшими глазами. Платье на ней было разорвано до пояса, на оголенном плече сочилась кровью глубокая царапина.

Они встретились на городской площади. Трег шел пешим. Его руки алели, по локоть залитые кровью. Он был свеж, быстр и шел крупными шагами легко, потрясая длинным Мечом. Самое жуткое для Алалалца -- варвар улыбался.

Заметив Алалалца, Трег насторожился, пошел на ведара, убавив шаг и зорко присматриваясь к противнику. Ноги варвара ступали бесшумно, крадущаяся походка напоминала движения гигантской кошки. Ведарский Меч зловеще покачивался в мускулистой руке, кровь капала с лезвия.

-- Погоди,-- взмолился Алалалц торопливо. Голос его жалко дрогнул.-- Кто ты? Зачем убиваешь?

-- Я Трег из рода Большого Медведя,-- ответил воин гордо.-- Я пришел освободить ваш народ из гнусного рабства!

-- У нас нет рабства,-- запротестовал Алалалц.

Однако воин, не вступая в переговоры, прыгнул на него с поднятым Мечом. Сверкнула сталь. Алалалц, торопливо отступив, отчаянным усилием воздвиг между собой и варваром массивную стену. Глыбы были тяжелые, от них повеяло надежностью...

Трах!!! Стена разлетелась вдребезги. Камни исчезли, еще не коснувшись земли. Трег задержал Меч, которым бешено вращал над головой. Встретившись взглядом с отчаянными глазами Алалалца, недобро оскалился:

-- Не удалось твое подлое ведарство?

-- Погоди! -- вскрикнул Алалалц отчаянно. Он ощутил холод смерти, и голос его задрожал: -- Скажи, чего ты хочешь? Я могу дать тебе сундуки золота, табун лошадей, дорогие ковры... Говори, что ты хочешь? Только не губи, не губи мир, не губи нашу Познанность!

Трег засмеялся. Жалкий трус и мелкий человечишка! Да понимаешь ли цену голубому небу, чистому полю и ночным кострам? Что знаешь о доблести, мужестве, воинских подвигах? Человек, даже герой, не вечен, но слава его бессмертна!

-- Кому ты предлагаешь? -- сказал он надменно.-- Вещи приходят и уходят, доблесть человеческая остается.

-- Да, вещи не главное,-- согласился Алалалц торопливо,-главное -- это...

Трег шагнул вперед, глядя на ведара исподлобья.

-- Для чего же рождаются герои,-- прервал он, не слушая, его голос гремел, как боевая труба,-- как не для таких вот схваток с нашими извечными врагами -- высоколобыми ведарами?

Он взмахнул Мечом. Алалалц в страшной тоске напрягся и вдруг разом расслабил всего себя, снял Контроль. В черепе изнутри ударило раскаленным камнем, перед глазами на миг вспыхнул ослепительный свет, тело пронзила боль.

Меч растворился в воздухе. Трег, не удержавшись на ногах, упал под ноги Алалалцу, но тут же вскочил, дико озираясь.

Города не было. Даже вымощенная камнем городская площадь исчезла, и они стояли посреди голой пустыни. Горячий ветер бросил в лицо горсть песка, вдали пронесся черный смерч. Над головой жарко пылало яростное солнце. Укрыться от него было негде.

Далеко виднелись люди. Много людей. Даже непривычно, что в городе находилось столько людей.

-- Где мой Меч? -- воскликнул Трег в страхе.

-- Твоего Меча нет,-- ответил Алалалц хрипло, перегибаясь в поясе от страшного горя.-- Чтобы от него избавиться, пришлось уничтожить все, основанное на ведарстве.

Трег растерянно оглядывался. На зубах хрустел песок, жгучее солнце палило обнаженные плечи. Внезапно он даже покачнулся от свирепой ослепляющей злости. Могучи ведары, но никакой силе не сломить доблести человеческой! Лучше умереть со славой, чем отступить и покрыть себя позором.

-- Ты не вырвешь у меня победу,-- сказал он, дрожа от ненависти.

-- Какую победу? -- устало возразил Алалалц, глядя на изготовившегося для прыжка варвара. Он чувствовал чудовищную несправедливость, ужасающую беспомощность положения. Мирный исследователь тайн мира, познаватель природы человека в поединке с профессиональным убийцей.-- Разве ты не видишь, во что мы превратили мир?

-- Не в роскоши счастье,-- заявил Трег твердо.

Алалалц дернулся в сторону, но был сбит с ног, жестко ударился спиной. Воин, поднявшись с земли, снова прыгнул и прижал его к земле. Он был твердый, как гранит, и тяжелый, словно каменная гора. Руки у него были крепкие, будто корни столетнего дуба.

Алалалц отчаянно барахтался. Его тошнило от крепкого запаха потного немытого тела. Он был распростерт, и сильные пальцы вцепились ему в горло. В ребро больно впилось холодное, твердое. Алалалц нечеловеческим усилием рванулся, откатился в сторону и поднялся на колени, оставив в руках варвара клочок материи.

Трег вскочил на ноги легко, как барс. Он упивался схваткой. Ведар слаб, слаб, слаб!

Алалалц, всхлипывая от боли и страха, выхватил спираль, торопливо мазнул пальцем по внутренней стороне. Коротко и люто вспыхнул мертвенно-бледный свет, в который мгновенно превратилась спираль. Пучок слепящего света пронзил варвара, блеснул вдали. В небе над самым горизонтом возникла зловещая лиловая дыра, словно небесная твердь была пробита, и страшный луч теперь крушил все, что там, за небом...

Трег, ухватившись за грудь, рухнул на колени. От него несло горелым мясом. Кровь из пробитой или прожженной насквозь груди хлестала ручьем. Он поднял искаженное болью лицо:

-- Почему... осталось?

-- Это не ведарство,-- ответил Алалалц, поднимаясь на ноги. Он уже не чувствовал ненависти к невежественному варвару.

-- Это оружие,-- прохрипел Трег. Он упал лицом вниз, кровь хлынула изо рта.

-- Нет,-- ответил Алалалц горько,-- но мы не узнаем, что это. Теперь уже никогда... Как и вы не узнаете, что в книгах, из которых устраивали костры.

Он переступил через труп и тяжело поволокся обратно. Вместо домов громоздились камни. В голой пустыне группками и поодиночке стояли жители. Они смотрели свирепо. Алалалц слышал проклятия. Вдруг кто-то налетел на него сзади. Он обернулся, схватил Иасту.

-- Жив! -- Глаза ее сияли.-- Ты осмелился на поединок с воином и... победил? Значит, ты -- Победитель воинов! Ты -герой!

-- Я ведар,-- сухо возразил он.

-- Ты воин,-- запротестовала она живо.-- Ведары старые и скучные, а ты молодой и сильный. Даже сейчас, когда ваша мощь ушла, ты все такой же молодой и красивый!

Он шел безучастно. Девушка что-то говорила, советовала, убеждала. Очнулся он далеко за чертой города в чахлой рощице. Тихо шелестел ручеек. Деревца и ручеек были настоящими.

С горечью подумал, что ведарам понадобится много времени, чтобы отойти от шока. Да и потом жители города долго будут восстанавливать жилища, а сокровища библиотек тем временем погибнут безвозвратно...

-- Отдыхай,-- слышался рядом звонкий голосок Иасты.-- Я искупаюсь и приду к тебе!

Улыбнулась ему преданно и побежала вверх по ручью. Алалалц опустился на сухую землю. Крохотный ручеек бежал совсем рядом. Задыхаясь от горечи, Алалалц вдруг ощутил, что в просветленном болью мозгу раскрываются неведомые тайники. Сейчас, невыносимо страдая от горя за предстоящую гибель Познанности, ощутил, что способен проникать мысленным взором в будущее и без Усилителя.

Он снова увидел сверкающие дворцы, безмятежных мудрецов, огромные библиотеки. Странный мир, но это победивший мир! Победивший варварство, невежество, дикость. Мир власти над силами природы!

Он проникал в будущее все дальше, горечь уходила. Да, ведарам конец, но не конец попыткам человека разгадать тайны мироздания.

И вдруг... Проклятые тупоголовые воины! Как к ним опять попало мощное оружие?

На глазах потрясенного Алалалца огромный континент погрузился в океан. Маги погибли до единого, но не спаслись и воины. Огромные волны пронеслись через океан, сметая с островов народы, обрушиваясь на берега континентов и стирая с лица земли прибрежные государства. Уцелели только невежественные пастухи высоко в горах... И не скоро до них долетят отголоски слухов о гибели страны магов -- Атлантиды...

Когда Иаста вернулась, Алалалц бился головой о землю и рыдал.

-- Милый, милый, успокойся! Повелитель мой, успокойся!

-- До каких пор,-- услышала она сквозь рыдания, поспешно опустилась на землю, прижала его голову к своей груди,-- до каких пор нас будут... Почему мы такие? Что отыскать в человеке, чтобы остановить безумство? Где третий путь? Без него Познанности не выжить... Один разум, даже самый мощный, не осилит меднолобых, ибо разум -- тоже всего-навсего сила...

-- Успокойся, милый, успокойся,-- она в испуге убаюкивала его голову и ласкала, как ребенка.-- Теперь все будет хорошо. Мы заживем в хижине, будем просто жить.

Но ему не было хорошо. После гибели Атлантиды -- он видел! -- в мире уцелеют дикие племена в горах. А раз люди не погибнут все до единого -- такого абсолютного оружия еще, к счастью, не создали,-- они спустятся снова к морю и устремятся к Познанности, теперь он это знал с отчаянностью и надеждой.

И только одна слабая надежда теплилась в душе. Пусть поют и слагают легенды о меднолобых: ведары и те, кто придет им на смену, не тщеславны.

Но только бы не дали меднолобым зачарованных Мечей снова!

САНИТАРНЫЕ ВРАЧИ

-- Лена, а вы знаете, кто больше всего страдает сердечно-сосудистыми заболеваниями? Кто чаще всего скопытивается от инфаркта?

-- Нет,-- ответила она.

-- Мы, санитарные врачи.

Елена, элегантно откинувшись на спинку сиденья, с любопытством посматривала на Шушмакова. Суровый, насупленный, с желтым нездоровым лицом, особенно неподвижным на фоне проскальзывающего за стеклом пейзажа, он смотрел прямо перед собой, большие кисти рук застыли на баранке автомашины, чуть-чуть двигаясь из стороны в сторону, и загородное шоссе неслось навстречу с огромной скоростью.

Нервный, поняла она. Как там от инфаркта, неизвестно, а язву желудка наживет быстро. Или уже нажил, вон какой желтый, злой.

Шушмаков мастерски обогнал гигантский рефрижератор, прибавил скорость.

-- Я санитарным врачом четвертый год,-- сказал он.-- Всего четвертый, а уже сердце побаливает, по ночам засыпать боюсь: могу не проснуться. Вы только что из института, наших проблем не знаете... Таким ядом пропитываешься, мухи на три метра от тебя дохнут! Кстати, вы знаете, что есть специальное постановление, дающее заключению врача обязательную силу?

-- Конечно,-- ответила она,-- мы проходили перед распределением.

Она чуть придвинулась к нему, чтобы полюбоваться в зеркало своими огромными блестящими глазами. Вчера подруги водили к новому парикмахеру. Там и брови подправили -- блеск!

-- Так вот, Лена, пока доберемся, впереди еще проселочная, поделюсь горьким опытом... В нашей зоне по пальцам пересчитаете случаи, когда мы, санитарные врачи, добились хоть чего-то. Вот сейчас катим мимо завода -- видите слева? -- там шесть мартеновских печей. Впечатляет, не так ли?

-- Впечатляет,-- согласилась она, рассматривая в зеркало красиво загнутые ресницы.

-- Так вот,-- свирепо сказал Шушмаков,-- ни на одну из них санитарный врач акта приемки не подписал!

-- Да ну? -- сказала она, понимая, что нужно что-то сказать.-- А что там стряслось?

-- А то, что ни на одной из них нет газоочистки. Не построили сразу, не поставили и после. Поэтому санитарный врач ни одну из них не принял. И что же? Пустили без него, работают... А санитарника преспокойно сняли: слишком много ходил, стучал кулаком, орал, ссорился, скандалил, добивался, протестовал...

Он говорил с такой горечью, что она даже отстранилась, удивленно пробежала взглядом по его лицу. Псих, определенно псих... И с ним работать? Ни разу не улыбнулся, комплимента не сказал!.. А у нее облегающая блузка с глубоким вырезом и стройные ноги: хоть сейчас на рекламу! Он все время задевает, можно сказать даже -- трогает пальцами, когда хватается за рукоять переключения скоростей, но внимания не обращает совсем-совсем. Обидно...

Шушмаков изредка посматривал вверх: нет ли патрульных вертолетов, и тут же лихо обгонял редкие машины, в большинстве -- тяжелые грузовики.

Почему-то быстро темнело небо. Елена удивленно поднесла к глазам часы. Шушмаков перехватил ее взгляд, недобро оскалился и кивнул за окно. Справа быстро наползала, подминая под себя горизонт, темно-синяя туча. В глубине темного месива сверкали молнии. Туча катила быстро, тяжелая, страшная своей беззвучностью.

-- Успеем доехать? -- спросила она.

-- Вряд ли... Здесь близко, но не успеем.

Впереди по шоссе стремительно зарябило, будто с самолета врезали из пулеметов; по асфальту сразу понеслись потоки. "Дворники" бегали по ветровому стеклу, но воду сбрасывать не успевали.

Шушмаков снизил скорость до предела; ехал медленно: оба всматривались в стену воды перед машиной. Он зажег фары, но тьма продолжала сгущаться. Машина влетела в лавину дождя, крыша загрохотала, о стекло ударялись фонтаны, вода отпрыгивала от асфальта выше мотора.

Туча над головой страшно треснула, будто твердое небо разломилось. Прямо перед машиной вспыхнул едкий свет, похожий на блеск электросварки. На миг ослепленные глаза уткнулись в зеленовато-серую стену воды, тут же на крышу словно обрушилась железная балка и раздался удар -- страшный, уничтожающий.

Шушмаков раскрывал и закрывал рот, но Елена слышала только сотрясающие удары и непрерывный мощный шум падающей воды.

Машина ползла сквозь смесь воды, грохота и удушающего блеска и росчерков молний, мимо замерших на дороге легковушек и грузовиков. Горели фары. Раскаты грома уже воспринимались как тупые удары по голове. Небо гремело, шипело, грохотало, ломалось, рассыпалось на куски.

Шушмаков осторожно отстранил прижавшуюся к нему женщину. Елена дрожала от холода и беспомощности, ощутив себя песчинкой, где и железная коробка машины -- не защита... Вода залила асфальт, и Шушмаков осторожно вырулил к обочине. Свет фар пробивался сквозь падающую воду всего на пару шагов; тут легко угодить в кювет или в какую-нибудь яму. Рядом с колесами, переполнив кювет, мчалась бурая вода, несла ветки, щепки, сор.

Подавленная и уничтоженная, обхватив себя за плечи, Елена вжалась в сиденье. Шушмаков сидел деловито, не делая попыток успокоить или согреть ее. В городе сидишь в надежной каменной коробке, сверху -- этажи, квартиры, снизу -- то же самое, напротив -- такой же каменный дом, всюду асфальт, камень... И грохота нет: телевизор, магнитофон, проигрыватель, приемник -всегда что-нибудь да работает. А здесь ужас! Машина -жестянка, кажется, пронесется вихрь, и перевернет ее.

Вдруг быстро посветлело; еще мгновение -- и стена падающей воды разом исчезла. На востоке уже во всю мощь горело ярко-синее небо, а туча, сжавшись и побледнев, бегом уходила на запад. Елене показалось, что гроза длилась по крайней мере час, но, взглянув на часы, поразилась, что прошло всего четыре минуты. Четыре минуты!

Шушмаков вырулил на дорогу. На этот раз вел машину осторожнее, медленнее. Чисто вымытое шоссе сияло, как зеркало, но теперь часто темнели выбоины, которых перед дождем не было. Шушмаков открыл боковые окна. Ворвался воздух, чистый и ясный, ароматный, пить бы его, как пили доброе сказочное вино, возвращающее молодость.

Шушмаков кивнул туда, где вода в кювете неслась чуть ли не с той же быстротой, как и машина, все еще выплескиваясь на асфальт:

-- Матушка-природа намекнула нам, неразумным, на свою мощь... Напомнила!

-- Безобразие какое! -- ответила Елена. Она ежилась, поджимала ноги.-- Хорошо хоть в машине... Ракеты запускаем, спутники, а с климатом совладать не можем! Чтобы таких безобразий не было!

Шушмаков покосился, впервые сказал усмешливо:

-- Это вы верно сказали: ракеты запускаем, атомные электростанции вовсю пашут, а вот климат -- эх! Погоду не можем даже угадывать, не то что корректировать... А она с нашей цивилизацией что хочет, то и вытворяет. Дождик не умеем ни вызвать, ни предотвратить. А что говорить о вулканах, цунами, тайфунах... Едва прогнозировать учимся...

Она удивленно и с неодобрением вскинула брови, сказала холодновато:

-- Вы словно бы рады этому...

-- Может, и рад... Хорошо, что не умеем, а то бы натворили! Вообще бы зарезали. А так природа еще постоит за себя. Только вот не понимаем ее предостережений...

-- Этот ливень -- предостережение?

-- А как же! Нам поучительный урок!

Шоссе медленно и с наслаждением выгибало блестящую спину, словно потягивалось, и когда машина выпрыгнула на вершину, вдали показались высокие рыжие здания, закругленные купола доменных печей.

Елена взглянула на часы. Ехали почти час: от города, далековато.

Со стороны завода в их сторону низко над землей двигалось огромное бурое облако. Оно быстро разрасталось в размерах, и Шушмаков поспешно закрыл окна.

-- Что случилось? -- не поняла Елена.

-- Кислородная продувка... Самая стандартная продувка стали кислородом, но без газоочистки. Завод автоматизирован полностью, считается, что пыль здесь никому не вредит.

Облако приближалось, принимало угрожающие размеры. Неприродное, даже противоестественное ощущалось в его плотных формах, жутком цвете. Вынырнуло солнце, и облако осветилось железным цветом: недобрым, тяжелым.

-- Пылинки из труб,-- объяснил Шушмаков,-микроскопические. Ветер несет их куда захочет. И когда он прет на город, то окна лучше не открывать. Да что окна! Они через плотно закрытые форточки проникают в комнату!.. Сколько раз бывал здесь, запрещал продувку! Ходил вкупе с представителями заводского комитета, с милицией даже. Не слушают! Глухие, как природа. Не знаю, самому уходить или подождать, пока выставят?

-- А что, могут?

Шушмаков повернул руль, машина ухнула с шоссе на дорогу к заводу.

-- А вы думаете? Если бы придирался по санитарии к директору пивной точки -- другое дело! Всякий поддержит. А директора крупного металлургического завода только тронь! По всем инстанциям затаскают. На втык, на ковер, а потом еще и выгонят, если станешь артачиться по-прежнему.

Они уже приближались к заводу. Шушмаков не глядя ткнул пальцем в левое окно:

-- Какие трубы? По закону и по проекту должны быть?

Елена ответила послушно:

-- Стометровыми, я помню.

-- Вот-вот!

-- А здесь? -- поинтересовалась она вяло.

-- Ха, похожи они на стометровые?

Он спрашивал требовательно, и Елена послушно измерила их взглядом.

-- Метров тридцать пять, наверное,-- в голосе ее была неуверенность.

-- Двадцать метров,-- поправил Шушмаков горько.-- Всего лишь двадцать!

Он остановил машину перед воротами. Елена заглянула напоследок в зеркало, кокетливо улыбнулась и только тогда оставила уютное сиденье. Шушмаков нетерпеливо ждал, хмурился, и она, задабривая, спросила:

-- А как же положение, что любое изменение технологии должно быть одобрено санитарной инспекцией?

Шушмаков взглянул на нее так, словно она вдруг встала на уши:

-- О каком изменении технологии речь? Хотя бы законы выполняли... Свои же проекты! Видите эти трубы? Посмотрите еще раз и увидите наши с вами права.

Елена ощутила, что слюна во рту густеет, на зубах поскрипывает. Она неловко сплюнула под ноги. Комок слюны был бурый.

-- Да, запыленность выше допустимых норм,-- кивнула она примирительно.

Он зло оглянулся на нее. Лицо у него пожесточело еще больше. Нет, она так переживать не станет. Не такой уж он и старый, а как старик. Для нее цвет лица важнее, чем проблемы...

-- Иногда мне кажется,-- бросил он желчно,-- что наши должности существуют только для отчета в ООН. Ну, там тоже есть комиссии по охране окружающей среды. А на самом деле мы должны лишь получать зарплату, сидеть и сопеть в две дырочки!

-- Ну что вы,-- сказала она, а в голове мелькнуло пораженное: это же всякий первокурсник знает! Потому и ломятся, на это должность, ибо платят как раз за то, что работать не надо. Боже, какие наивные люди старшего поколения! А еще хотят, чтобы мы у них чему-то учились...

В проходной они сунули удостоверения в регистрирующий блок. Через две-три секунды вспыхнуло: "Идите".

За дверью открылся заводской двор. На пустом пространстве -- три одиноких корпуса. Во дворе тихо: ни машин, ни людей.

-- Дело даже не в засорении воздушного бассейна,-- сказал Шушмаков с болью.-- Хуже!.. Река рядом мертвая. Такие сточные воды, что я и не знаю... Не только рыбу и раков отравили, а саму воду убили. Все убивают! А отходы -- вот уж яд, так яд! -закапывают тут же во дворе. Вроде бы хорошо, что зарывают, но под почвой родниковые воды -- кровь земли... А кровь расходится по артериям, опять же попадает в родники, ручьи, речки, озера...

Они медленно шли вдоль корпуса. Елена заметила, что Шушмаков все посматривает по сторонам.

-- Кого-то ищете?

-- Да,-- ответил он неохотно.-- Сегодня должен пожаловать директор. Он-то нам и нужен. Не с автоматами же говорить!

-- А где его искать?

-- Давайте заглянем в операторскую.

В операторской было пусто. Елена уважительно и со страхом смотрела на огромные ЭВМ, что руководили технологическими операциями. Тысячи экранов, сотни тысяч сигнальных лампочек, циферблатов, десятки пультов... Как хорошо, что не пошла в математический, хотя там вовсе недобор!

Не оказалось директора и в первом корпусе. Елена натерла ногу, прихрамывала, плелась сзади, злясь на требовательного старшего санитарного врача.

-- Его может не оказаться и во втором,-- сказал Шушмаков угрюмо.-- Если не будет в конвертерном, пойдем в разливочный.

На счастье Елены, едва вошли в цех, вдали увидели плотную фигуру. Шушмаков было ринулся, но Елена заохала, прислонилась к воротам, и Шушмаков замахал руками, подзывая директора.

Седой, располневший, но с моложавым лицом, директор бодро приблизился, галантно поцеловал Елене пальчики.

Шушмаков и рта не раскрыл, как директор бросил задиристо:

-- Не придирайтесь, таков проект. Так строили, так приняли. Думаете, заводчане главнее всех: будут реконструировать?

Он заговорщицки подмигнул Елене. У нее на душе потеплело. Вот человек! И к тому же внимательный мужчина. Не то, что этот...

Шушмаков спросил жестко:

-- А что вы скажете насчет катализаторов?

-- При чем тут катализаторы? -- удивился директор.-Послушайте, да у нас дама устала! Пойдемте ко мне, там кабинет по старому образцу... Коньячок на примочку отыщется.

Он изысканно подхватил Елену под руку. Шушмаков продолжал обвинять, но голос его прозвучал неубедительно:

-- Когда вы только начали их применять, все было кое-как в норме, даже сброс в реку не превышал санитарных норм. А теперь?

Директор осторожно пожал плечами, так, чтобы не отодвинуть Елену, что тесно прижималась к его локтю при ходьбе..

-- Катализаторы... С ними прогрессивней! А прогресс в технике, как ни прискорбно, приносит и некоторые неприятности. Шум, газы, излучения...

Шушмаков запустил им в спины:

-- Какой же это прогресс, если он приносит людям неприятности?

Директор шагал, не оглядываясь. Получалось, что санитарный врач бежал за ним как щенок. Шушмаков понял невыгодность своего положения, догнал, пошел рядом.

-- Завод нельзя остановить,-- сказал директор.-- Он наше бытие, наш металл, без него остановятся все другие заводы.

-- Ой, не скажите! Вас накажет природа.

-- Это поэзия!

-- Поэзия нередко угадывает точнее, чем компьютеры!

Они вошли в домик заводоуправления, который даже не успел постареть: завод на полную автоматизацию перевели совсем недавно. Директор распахнул дверь в большой кабинет, запустевший, мрачноватый без хозяина.

Он не соврал: в шкафу в самом деле отыскалась запыленная початая бутылка коньяка. Быстро и умело сделал примочку Елене на пятку, вопросительно взглянул на Шушмаков:

-- Хотите по рюмочке?

-- С отравителями не пью,-- отрезал Шушмаков.

-- Я отравитель? Ну уж вы, батенька, загнули...

-- Да, вы отравитель, а я тоже вместе с вами! Все мы на Земле, от бактерий до слонов, связаны единой тонкой нитью... Все! Понимаете? Мы все дети природы. Дети единого солнца. Воздух, вода, растения, даже камни, на которых стоит завод,-все это часть единого организма. Если мы с вами чувствуем, что камни могут сдвинуться, то они уже сдвигаются, и это перебои в нашем с вами сердце... Мы должны заботиться обо всем нашем гигантском организме! Завод тоже наше тело, часть нашего тела. Как нельзя заботиться только о голове или только о желудке, так не можем ограничиваться только собой, ибо вся Земля,-- это тоже мы...

Голос Шушмаков упал до шепота. Он сидел, покачиваясь на стуле, уставший, посеревший. Елена и директор видели, что его губы шевелятся, он что-то шептал, но уже совсем тихо. Директор легонько массировал Елене пятку и с улыбкой посматривал на упавшего духом санитарного врача.

Назад Шушмаков вел машину молча. Елена загадочно улыбалась. Мир прекрасен, солнце светит вовсю, небо чистое, ясное, ветер посвистывал в открытые окна.

Шушмаков замолчал с того момента, как увидел, что директор растирает Елене больную пятку, а его не слушают. Что ж, к голосу совести обращаться бесполезно. К голосу разума -- тоже, их разум направлен только на удовлетворение сиюминутных желаний. Обращаться нужно в суд, обращаться к закону, еще лучше к закону природы, чтобы он защитил...

Вдруг машину тряхнуло. Шушмаков едва удержал руль, поспешно ткнув ногой в тормоза. Елена капризно вскрикнула. Ему показалось, что дорога задвигалась взад-вперед. Шушмаков резко дожал тормоз, машина завизжала и остановилась. Они сидели, оцепенев, не понимая, почему их сковало страхом. И тут шоссе под ними легонько качнулось.

Оба оглянулись. На месте завода поднималось желто-коричневое облако пыли. Они уже видели такое, но это облако поднималось от самой земли... В глубине пылевого сгустка блеснули отсветы немыслимо яркого, плазменного огня, донесся глухой рокот, словно прорычал большой спокойный зверь.

Облако под ударами ветра медленно рассеивалось. Шушмаков привстал, он не верил глазам. Исчезли гигантские корпуса, пропали высокие трубы, а там, где был завод, зиял кратер. Прямые стены пропасти шли вниз, и там, в глубине сине-фиолетового дыма, еще вспыхивали багровые огоньки, что-то трещало, лопалось, оттуда несло жаром.

Шушмаков выскочил из машины. Он думал, что это ему показалось, но края провала, легонько подрагивая, тянулись друг другу навстречу. Вниз сыпались камешки, края гигантской ямы продолжали сближаться. Шушмаков ухватился за машину, чтобы не упасть: почва чуть-чуть подергивалась, приподнималась и опускалась. Стягиваются, стягиваются края раны!

Края сомкнулись с силой, сжались, наверх выдавило холмик, который тут же рассыпался раскаленными камнями. Это было как рубец, как шрам на теле ныне выздоровевшего существа. Шушмаков тряс головой, думая, что у него переутомление, головокружение, он не верил своим глазам.

Елена стояла с той стороны машины бледная, с расширенными от ужаса глазами.

-- Землетрясение,-- сказал Шушмаков хрипло. И добавил: -Я не вижу других разрушений... Но фундамент завода... Завода нет...

Лена стояла, пошатываясь, готовая потерять сознание от ужаса.

-- Марш в машину! -- велел он жестко.-- У нас еще три неблагополучных объекта. Мы должны сегодня объехать все три. Будем рисковать жизнью, чтобы спасти их...

Она молча и торопливо повиновалась. Он был терпелив с нею, но теперь она знала, что любое терпение не беспредельно.

БЕЗОПАСНОСТЬ ВТОРЖЕНИЯ

Сквозь темные провалы и звездные вихри, через разорванное полотно пространства и гравитационные ямы -- впервые корабль добрался к звезде, что столетие не давала покоя астрономам и астронавигаторам.

В главной рубке сгрудились все члены экипажа. Капитан нависал над пультом, его длинные пальцы прыгали по клавишам.

-- Идем на планету,-- сообщил он хмуро.-- Выжидать смешно. Нас они засекли давно. Может, даже карманы наши просмотрели и книги прочли в корабельной библиотеке... Если захотели...

-- А как нас встретят там?

-- А это от нас не зависит,-- ответил капитан подчеркнуто бесстрастно.-- Они могут, если хотят, и мысли наши прочесть. Идем с чистым сердцем, идем к старшим Братьям, что еще? Заранее признаем, что готовы учиться.

Корабль рванулся через пространство, крошечный диск планеты быстро вырос, заполнил экран.

На двенадцати обзорных экранах угрожающе быстро выросли циклопические сооружения, замелькали призрачные дворцы, созданные словно из лунного света По зеленой траве прыгало зверье и носились стрекозы, сканирующий луч поймал мрачные исполинские заводы под землей, что тянулись по всей толще базальта, ныряли в магму бог знает до какой глубины, огромные плавучие города, яркие как попугаи, покрывали океан...

-- Да-а,-- сказал штурман ошеломленно,-- они смогли бы нашу Землю взять в два счета! Внезапный удар из космоса каким-нибудь своим сверхоружием, и -- земляне кверху лапками.

-- Не болтай глупости,-- бросил капитан сердито.-- Лучше за посадкой следи, а то у тебя руки трясутся.

Экипаж рассыпался по грузовому отсеку, подготавливая вездеход. Вскоре пол вздрогнул, донесся затихающий рев двигателей.

-- Сели,-- сказал штурман с нервным смешком.-- Ну, здравствуй, сверхцивилизация!.. Здравствуйте, звездники...

Они все рассматривали панораму окрестностей, переданную зондом, лишь капитан часто смотрел на часы, хмурился. Справа километрах в двух темнеют многоугольные башни, слева в три ряда горбятся прижатые к земле массивные сооружения, дальше тоже тянутся постройки, вышки, словом -- корабль опустился в густонаселенном районе...

-- Что скажет психолог? -- спросил он отрывисто.-- Два часа с момента посадки, а нас не замечают.

Психолог, красивая и всегда элегантная Марина, ответила осторожно:

-- Я бы расценила это как вариант: "Добро пожаловать, будьте как дома". Оскорбительного любопытства не проявляют, свобода действий нам дана.

Капитан мгновение раздумывал, затем сказал честно:

-- Я бы предпочел оскорбительную опеку... По крайней мере, ни за что не отвечаешь. А так над каждым шагом трясись!.. Дураком выглядеть ох как не хочется. Тебе что, ты красивая... Ладно. Вездеход готов? Группа "А" -- на выход! Поведу лично!

Штурман побледнел, сказал заикаясь:

-- Но как же... Вести должен я. Капитану нельзя покидать корабль!

-- Это на диких планетах,-- огрызнулся капитан.-- Здесь мы на виду, как голенькие. В их власти полностью.

Штурман опечаленно следил за вездеходом, что съезжал по пандусу на поверхность планеты.

Капитан повернулся на сидении, придирчиво оглядывая свой отряд. Не считая его самого и механика, что вел машину, в вездеходе тряслись еще двое: Максимов и Даша.

Максимов -- мозг корабля, как считают многие. Если в головах обоих ксенобиологов поселилась Даша, корабельный медик, если механик изнурял себя телостроительством, зачем-то накачивая сверхмускулатуру, если Леонов и Даниленко самозабвенно резались в шахматы, то Максимова не интересовали ни женщины, ни игры, ни мускулы -- только философские проблемы, отвлеченные истины и дальнейшее прогнозирование. Над этой страстью можно было бы иронизировать, но он не раз с легкостью решал труднейшие задачи, перед которыми становились в тупик специалисты корабля. А вот проблемы, через которые он продирался сам, даже корабельным психологам оказались не по зубам, и более того, в задачах, над которыми он ломал голову, им не удавалось даже понять условия.

Однажды он огорошил штурмана:

-- Спят ли ангелы?.. Не знаешь? А какого они пола? Не гыгыкай, над этим ломали головы лучшие мудрецы Европы сотни лет... Какого возраста Адам был при сотворении? Или вопрос попроще: может ли всемогущий Бог создать камень, который не смог бы поднять?

-- Что за чепуха,-- отмахнулся штурман.-- Это же схоласты занимались!.. Вздор, не более.

-- Верно,-- согласился Максимов.-- Но зато, на какую высоту вознесли логику, какой уровень абстрактного мышления!

Таков был Максимов, который сидел сейчас на заднем сидении. Даша -- это редкостная интуиция, умение строить догадки... Правда, гипотезы, а тем более теорию, развивать не умеет -- багажа недостает,-- но это блистательно делает Максимов.

Было и еще обстоятельство, посему капитан ее все-таки взял. Очень красивой женщине всегда трудно отказать, особенно когда она смотрит умоляюще, а ее громадные глаза медленно наполняются слезами... Правда, в последнее время она держится возле Максимова, даже сейчас сидит слишком уж близко, а вездеход трясет не так уж сильно, чтобы прижиматься... Совсем не трясет.

Он нахмурился, стал смотреть на дорогу. Механик, опытный десантник, ведет машину, побелев от напряжения, но достаточно уверенно. В нем капитан уверен всегда.

Башни Золотого Города, как они назвали для себя скопление сверкающих зданий, приближались, вырастали. В голубом небе часто возникали летательные аппараты: иногда стремительные, возникающие из ниоткуда, иногда лениво ползущие как дирижабли, величавые и толстые.

Колеса вездехода скрежетнули по твердому, и механик поспешно выпустил мягкие колеса. Рядом сверкала твердая дорога, где часто проносились квадратные, непроницаемые для взгляда машины, похожие на слитки металла.

В вездеходе затаили дыхание. Капитан зачем-то затянул пояс потуже, выпятил и без того широкую грудь, голос его грянул как удар молота по наковальне:

-- Вперед! Раз прут как ни в чем ни бывало, значит -- не столкнешься. Они знают, что делают.

Механик осторожно вывел машину на край дороги. Сверкающие слитки все так же неслись мимо. Вездеход потихоньку двинулся в путь, а механизмы звездников по-прежнему неслись с той же скоростью, оставив обочину.

Дома, если это дома, расступились, дорога ринулась вдоль этих невысоких зданий. Машины звездников сновали молниеносно. Даша вскрикнула, когда одна неожиданно прыгнула в воздух и тут же исчезла в синем небе. Дальше еще несколько машин унеслись вверх, а одна взвилась на высоту пятого этажа, прилипла к стене и во мгновение ока растворилась, оставив быстро исчезающий силуэт.

-- Гони,-- повторил капитан. На его скулах заиграли желваки.-- Они доверяют нам. Как равным! Не по мощи, конечно, а по достоинству, что ли... Что ж, неужто признаемся, что они ошиблись, мы на самом деле беспомощные слепые котята?

-- Но методом проб и ошибок...

-- Может, иначе нельзя? -- спросила Даша неуверенно.

-- Не думаю,-- отрубил капитан, не оборачиваясь.-Останови!

Механик включил тормоз. Капитан откинул люк, легко выпрыгнул. Широкий ремень плотно обжимал в поясе, во всем теле играло грозное веселье. Готов ко всем неожиданностям!

Оставшиеся в машине напряженно наблюдали, как капитан вышел на дорогу и поднял руку перед приближающимся квадратным слитком. Они охнули в один голос, когда этот сверкающий металлом монолит на полной скорости остановился прямо перед капитаном, в лице которого, однако, не дрогнул не один мускул.

В тот же миг слиток стал прозрачным, верхняя половина исчезла совсем, открыв двух звездников. Крупнее землян, настоящие гиганты, они были залиты золотым светом, и сами казались золотыми, а их лица -- высоколобые, с огромными глазами, за которыми угадывался мощный мозг, повернулись к капитану, что как чугунная статуя торчал у них на дороге.

Даша затаила дыхание, и даже Максимов скорчился в шоке, ибо за долю секунды понял, что те знают много, умеют много, понимают много, а ему даже за сотню жизней не подняться до их интеллектуальной мощи...

-- Приветствую вас,-- сказал капитан ровно, и Максимов возненавидел его за бесстрастность, с которой он смел разговаривать с богами.-- Не подскажете, как проехать... ну, скажем, в библиотеку или любое другое хранилище информации, полезное нам?

Ближайший к нему звездник улыбнулся светло и сказал красивым голосом, в котором не было и малейшей неправильности в звуках:

-- Прямо и направо. Там башня с... э... круглостью на выси. Я понятно говорю? Сиреневой круглостью.

Второй тоже улыбнулся и добавил:

-- Возлифтите сразу на самый подкрыш.

Он перевел взгляд на панель управления, и послушная машина мгновенно исчезла. Капитан машинально поднял голову, но в небе плыли облака, в северной части вспыхивали разноцветные знаки...

Запрыгнув в машину, он велел буднично:

-- Поехали. Прямо и направо. К этой, сиреневой круглости.

Механик вздрогнул, руки метнулись к рычагам. Навстречу понеслась дорога, в герметично закрытой кабине стало жарко.

-- Как они, а? -- сказал механик сдавленно.-- Только взглянули на нас и -- враз по-нашему! Вот она -сверхцивилизация, вот они -- звездники...

Звездники относились доброжелательно, на вопросы отвечали, в хранилищах научили пользоваться аппаратурой для считывания информации. Сами же, однако, ничего не навязывали, по-прежнему оставляя свободу выбора и действий.

Максимов держался на лошадиных дозах тонизатора. Он хаотично перебирал все, начиная от древних книг до записей на атомном уровне. Даша охотно взяла на себя роль няньки, которая подает обед прямо к экрану информария. Капитан хмурился, наконец махнул на них рукой и покинул здание.

Штурман, которому он наконец разрешил покинуть корабль, пригнал скоростной вертолет, и они вдвоем прыгали из города в город, с континента на континент. Толку от этого все равно не было, понять в технике звездников, все равно как и в общественном устройстве, удавалось мало, но теперь даже капитан при всей своей тревоге за экипаж, убедился, что от них ничего не скрывают, и лишь свои мозги виной, что не вмещают сверх того, что могут вместить.

Еще к своему безграничному удивлению удалось выяснить, что на планете целых шесть государств со своим устройством. Правда, так и не удалось выяснить, что за устройства и где границы государств: везде принимали одинаково, везде улыбались, везде разрешали пользоваться хранилищами информации.

Через неделю капитан выпустил еще две группы исследователей. Теперь штурман вернулся в опустевший корабль и оттуда поддерживал со всеми видеосвязь. Максимов похудел, глаза его ввалились, но он пел за работой, и Даша никогда не видела его таким счастливым.

Капитан был единственным, кто даже не пытался проникнуть в сокровищницы знаний. Он взял на себя охрану, как он определил свои функции, и целыми днями слонялся вокруг информариев, где трудились земляне, присматривался к всегда приветливым звездникам.

Высокий, мускулистый, в черном облегающем комбинезоне, с каменным лицом и холодными глазами, он и раньше вызвал неприязнь постоянными требованиями соблюдать дисциплину, порядок, субординацию. Если штурман и механик принимали это как должное, то остальные, непрофессионалы, чувствовали раздражение.

У Даши капитан сначала вызывал двойственное чувство. С одной стороны импонировала суровая решительность, непреклонность, с другой стороны -- отталкивал узколобый педантизм в соблюдении правил внутрикорабельной жизни. Когда же в экспедиции появился блистательный Максимов с его абсолютным неприятием дисциплины, она окончательно сделал выбор и с капитаном с тех пор здоровалась подчеркнуто вежливо и предельно холодно.

В работе пронеслась еще неделя. Максимов перешел в дальний информарий, где накапливались труды по философии, этике, механик почти неотлучно находился при вездеходе, наотрез отказавшись знакомиться с транспортом звездников, "чтобы не расстраиваться зазря", и капитан выбрал момент, чтобы подняться в отдел техники, где Даша напряженно изучала планы и таблицы, диаграммы, пытаясь ухватить хотя бы общие принципы работы механизмов звездников.

Зал был огромный, пустой, экраны и считывающие механизмы стояли только под стенами. Даша торопливо просматривала каталог, все больше углубляясь в историю, в надежде найти аналогию с земными устройствами, капитан прохаживался взад-вперед, искоса посматривая на девушку. В этот момент никто не видел его лица, и он мог позволить себе выглядеть не таким твердым и суровым.

Вдруг в коридоре послышался тяжелый топот. Капитан напрягся, мгновенно оказался возле Даши.

В зал вбежали золотые гиганты, вспыхнуло сияние. Но лица звездников были как грозовые тучи, глаза метали молнии. В руках мелькали металлические прутья, обломки труб.

Капитан инстинктивно закрыл собой Дашу, рука легла на рукоять бластера. Глаза у Даши были круглые от страха, как два блюдца.

-- Что им нужно?

Мимо пронесся золотокожий гигант. Пахнуло теплом, земляне ощутили покалывание в теле, но тут в зале грохнуло, а гигант на бегу ударил железным ломом прямо по экрану информария. Гулко и страшно ухнуло, посыпались осколки. За черным провалом блеснули сиреневые кристаллы.

По всему залу гремело, взрывалось. Золотые гиганты остервенело крушили аппаратуру, рвали провода, ломали приборы, под ногами жутко хрустели кристаллы. Кто-то с наслаждением всаживал из короткой трубочки атомные пули в компьютеры, экраны, аппаратуру, там ахало, плазменно-белые вспышки озаряли зал, по стенам метались черные тени, на пол рушились обломки немыслимо сложных приборов, брызгала цветная жидкость, страшно кричали квазиживые механизмы...

Капитан с силой придавил Дашу лицом к своей груди, не давая ей повернуть голову. Мускулы его окаменели, ныли, сжавшись от абсолютной беспомощности, но гиганты не обращали на них внимания, рушили механизмы, стреляли, ломали, уничтожали, кто-то зло оттолкнул их, но, видимо, этим спасал их, ибо тут же на это место с грохотом и лязгом обрушилась целая стена из крохотных экранов, металлических конструкций, на полу вспыхнули и рассыпались зеленой пылью детали...

-- Что это? -- простонала Даша.

-- Тихо-тихо, успокойся. Все потом.

-- Почему они?

-- Да замолчи же!

Пахло горелым железом. В зале вспыхивало багровым. Двое гигантов прошли мимо землян к выходу. Грохот утихал, звездники бросали орудия уничтожения, переговаривались, медленно покидали разрушенный информарий.

Мимо прошел гигант -- прекрасный, горячеглазый. Он все еще сжимал железный прут, болтался по ветру разорванный рукав. Даша перехватила его взгляд, спросила отчаянно:

-- Что случилось?

Звездник на миг остановился, окинул обоих взглядом. Его губы неохотно разжались:

-- Не поймете... Мы -- лишь придатки машин. Они нас... поработили.

Даша вскрикнула:

-- Они? Вас?

-- Да.

-- Но это же вы их рушили...

Гигант, уже уходя, оглянулся, глаза его были глубокие и грустные:

-- Еще не поймете. Не буквально рабство, как у вас, а... вам, наверное, еще трудно понять.

Он ушел, в зале было мертво. Под ногами хрустело, помещение усыпали осколки. В стенах зияли дыры, кое-где свисали оплавленные конструкции.

Вечером капитан устроил экстренное совещание. Максимов, Даша, механик присутствовали лично, остальные -- на экранах. Капитан нетерпеливо дождался, пока все отрапортуют о готовности докладывать, и сказал резко:

-- Внимание!.. Объявляю чрезвычайное положение. На планете свирепствует жесточайшая... война.

Он сказал это резко, с нажимом, но все смотрели непонимающе. Механик прервал молчание:

-- Капитан, я правильно понял? Война?

-- Да.

-- Но кто... установил?

-- Я,-- ответил капитан. Заметив недоверие на лицах, повысил голос.-- Вы занимаетесь своими делами, исследованиями, а я -- безопасностью корабля и... вашей безопасностью. Так что за свои выводы отвечаю.

-- Капитан,-- вскричал механик, ощутив угрозу пребыванию на планете,-- нигде нет никакой войны!.. Все радушны, все занимаются своими делами! Наши группы побывали во всех регионах планеты, и спокойно везде.

Капитан холодно взглянул на него, перевел взгляд на экраны, где возбужденно жестикулировали ученые.

-- Повторяю,-- сказал он медленно,-- война жестокая. Вовлечены все ресурсы... Если мы не видим обмена ядерными ударами, то это ничего не значит. Кто из вас знает, как воюют сверхцивилизации?

На миг воцарилась тишина, лишь Максимов выпрямился в кресле, возразил:

-- Война -- дикость, высокий разум на нее не способен. Я не верю.

-- Ваше дело,-- сказал капитан холодно.-- Но от вездеходов больше, чем на сотню шагов, не отходить. Возможно экстренное возвращение на корабль.

Максимов вскочил как подброшенный катапультой, лицо его побагровело:

-- Вы... вы не смеете такое приказывать! Вы не специалист, вам не понять как многое мы только-только начинаем понимать...

Капитан сказал жестко, как припечатал:

-- Не вам возражать. Кто испортил компьютер в вездеходе? Подозреваю, что намеренно.

Максимов огрызнулся:

-- Ваши кибернетические игрушки -- помеха на пути культуры! Я сумел понять истинный путь, где машинам нет места...

Капитан остановил на нем долгий испытующий взгляд:

-- Ладно,-- сказал он наконец.-- С вами разберемся на Земле. Сейчас же совещание окончено. За нарушения приказа буду от работы отстранять.

Он выключил экраны, и Максимов тут же вскочил, ринулся к выходу. Даша бросилась за ним. Ее волосы рассыпались по плечам, сделав ее похожей на миниатюрную копию звездницы.

-- Готовь вездеход,-- сказал капитан.

Механик вышел вслед за Дашей, а капитан, подумав, вызвал группу Макивчука:

-- Что у вас?

Вспыхнул экран. Неземная красота города выбила дух, и капитан подумал потрясенно, что никогда не привыкнет, и на Земле будет тосковать о таком совершенстве...

Он нахмурился, дал увеличение. Улицы приблизились, и он сразу понял, что здесь что-то ошибочно.

Город явно брошен, хотя люди встречаются часто. Одни лежат, где попало, другие сидят, кое-кто бесцельно двигается, иногда даже мелькнет летательный аппарат, но вот один врезался в стену, хотя скорость черепашья, грянул взрыв, на каменной стене осталось красное пятно, а к земле медленно полетели обломки...

-- Макивчук,-- резко спросил капитан,-- что происходит?

Голос Макивчука злой, усталый, заполнил помещение:

-- Началось два-три дня назад. Эпидемия, что ли? Бросали все, застывали, на все им наплевать... Мы только наблюдали, а сегодня не утерпели, когда начали умирать -- взяли одного, выспросили без всякой деликатности... Оказывается, возникла философская теория, что в мире нет ничего, кроме твоего сознания. А все остальное, дескать, иллюзия! Тут каждый теперь считает себя центром мира, пупом вселенной, единственной реальностью. Все остальное, мол, только мерещится. Представляете? Даже свои руки-ноги кажутся, а на самом деле их нет!

Голос Макивчука дрогнул, сорвался:

-- Представляю,-- сказал капитан мрачно.-- Чего ж тогда с миражами церемониться?

-- Вот-вот и я о том же! Сами они пусть. А ежели нас за миражи сочтут?

-- Не попадайся под ноги,-- посоветовал капитан.

Он выключил связь, пристегнул бластер. Максимов и Даша уже сидели на заднем сидении, механик вопросительно оглянулся.

-- Гони в нижнюю часть,-- велел капитан.-- Хочу увидеть, что еще сделали с силовыми установками.

Максимов долго молчал, затем сухо попросил высадить его возле красочного парка, там как раз вокруг цветочной клумбы собирались люди. Капитан заколебался, но место выглядело донельзя мирным, жители с любопытством рассматривали быстро сменяющиеся картины на небе, да и Максимов держался оскорбительно вежливо, всем видом намекая на трусость капитана, и тот велел механику:

-- Останови.

За Максимовым, не спрашивая разрешения, выпрыгнула Даша. Уже на земле она обернулась и сказала подчеркнуто вежливо:

-- Капитан не будет возражать, если я помогу доктору Максимову в его исследованиях.

-- Не возражаю,-- ответил капитан с усилием.

Механик тронул машину, двое остались позади. Капитан заставил себя смотреть вперед, механик деликатно помалкивал.

Максимов уловил какой-то смысл в символах, которые появлялись на небе, и весь ушел в расшифровку. Когда Даша попыталась напомнить о своем существовании, он резко оборвал ее. Да и понятно, что вовсе возненавидит, если она оторвет его еще хоть раз, когда он едва-едва начинает понимать ход мыслей жителей могучего звездного мира...

Она сперва держалась в стороне, потом вышла на улицу. От сверкающей красоты в который раз перехватило дыхание. Не скоро такое будет на Земле, немало смениться поколений, да и то -если у каждого поколения вкус будет улучшаться сразу на порядок...

Сквозь низкое огромное окно она видела комнату, хотя это могло быть цехом, мастерской или еще чем-то, а сердце сжималось от тоски: слишком прекрасно, не скоро так будет на Земле...

Вдруг в помещение как ветер влетела женщина, вся в золотом, светлая, и Даша сжалась от неловкости, ощутив себя безобразной мартышкой. Женщина сдернула со стены картину, и Даша с изумлением, затем с ужасом увидела, как эта женщина, вся -- одухотворенная красота, зло рванула полотно, с хрустом разбила раму, затем лихорадочно стала доставать с полок древние богато украшенные книги. Она люто вырывала страницы, и пол был усеян хрупкими быстро тающими листочками, так же ожесточенно срывала со стен и колонн украшения, разбивала хрупкие каменные кружева, от ее рук грохнулась на пол и разлетелась на куски статуэтка.

Даша вздрогнула, огляделась. На улицу высыпала толпа звездников. Всеми владело грозное веселье. Со смехом, шуточками, кое-где и с грозными возгласами они начали сбивать со стен барельефы, ломать старинные статуи, швырять камни в окна, где блестели разукрашенные стекла.

Неподалеку глухо бухнуло, дрогнула земля. Вокруг сброшенного с постамента памятника человеку в древней одежде прыгали люди, били по нему прутьями, и после каждого удара часть статуи исчезала бесследно...

Справа загрохотало. Группа звездников выволокла на площадь громадный компьютер, Даша не успела поразиться, что при такой сверхтехнике тащат волоком, но тут компьютер уже был водружен на постамент. Подошла молодая женщина и бросила к подножью охапку цветов.

Никто не тронул Дашу, когда она шла по улице, никто не остановил, и она смогла видеть с какой скоростью распространяется эпидемия внезапного техницизма, техномании, как без сопротивления берет верх над всеми другими сторонами человеческой деятельности. Древние храмы разрушались или переоборудовались под склады, музеи искусств превращались в лаборатории, но самым чудовищным было то, что звездники проделывали это со страстью, радостно, вдохновенно, словно истину жизни узрели лишь теперь.

Она нажала кнопку вызова:

-- Вызываю корабль,-- сказала она торопливо.-- Наблюдаю внезапную вспышку сайонтизма. Техника подавляет все остальные стороны деятельности...

-- Продолжайте наблюдение,-- сказал штурман.-- Странности, Даша, не только в вашем регионе. На соседнем материке -наоборот, взрыв антисайонтизма! Громят машины, поголовно ударились в искусство. Наблюдайте, для общей картины фактов еще недостаточно.

Она не успела отключиться, как в наушниках щелкнуло, и далекий голос крикнул с нотками отчаяния:

-- Вызываю корабль! Наблюдается внезапный и неконтролируемый всплеск антинауки, контркультуртрегерства, взрыв антифункцонализма...

Она выключила связь, постояла на площади и пошла обратно. Голова шла кругом, а от отчаяния и бессилия перехватило горло. Конечно, питекантропам не понять людей ХХ века, но и питекантропы, возможно, смогли бы определить, что такой человек, скажем, болен или ранен... Или не могли бы?

В скверике неподалеку от информария, где остался Максимов, собралась группа звездников. Все внимательно слушали высокого мужчину, что проворно вскочил на возвышение и заговорил быстро, не давая себя остановить или прервать:

-- Величайшая истина состоит в том, что перед лицом Ничто, которое делает человеческую жизнь абсурдной, бессмысленной, прорыв одного индивидуума к другому, подлинное общение между ними невозможно! Экстаз может объединить человека с другими, но ведь это экстаз разрушения, мятежа, рожденного отчаянием абсурдного человека...

Вдруг рядом с Дашей, словно из сгустка черного вихря, вынырнул капитан. Он молниеносно выхватил бластер. Прежде чем Даша успела схватить за руку, блеснула короткая плазменная вспышка. Оратор пошатнулся, в груди его насквозь зияла дыра, в которую свободно прошел бы кулак.

Капитан толкнул Дашу, выводя из ступора, и в следующее мгновение она уже неслась за ним, тщетно пытаясь вырвать руку.

-- Зачем? -- крикнула она на бегу.

-- Диверсант,-- ответил капитан зло.

-- Какой же он диверсант...

-- Самый настоящий! Прибавь ходу, как бы не погнались... Лучше бы он бомбы метал, пусть даже атомные.

Он ворвался в информарий, волоча за собой полузадохнувшуюся от неистового бега девушку.

-- Я больше не могу,-- всхлипнула она.

-- Да? -- сказал он.-- А вот Максимов на вызов что-то не отвечает...

Неведомая сила подхватила Дашу и понесла вверх по лестнице, вышибла ее телом невесомые двери. Капитан бежал следом, улыбка его была горькой.

Максимов сидел посреди зала прямо на полу, сгорбившись и скрестив ноги. Он даже не повел глазами в их сторону, и Даша с ужасом увидела, что они пустые, как у новорожденного или идиота. Рот его был приоткрыт, из уголка текла слюна.

-- Коля! -- вскрикнула Даша.

Она бросилась ему на шею, заглянула в лицо. Голова Максимова болталась, лицо оставалось бессмысленным. Капитан, все еще держа бластер наготове, с беспокойством оглянулся.

-- Как бы не зацапали,-- сказал он с беспокойством.-- Надо уходить.

-- Что с Максимовым?

-- Узнаем на корабле,-- бросил капитан коротко.

Он швырнул Максимова на плечо, ринулся к выходу. Даша бежала сзади, придерживая свесившуюся голову Максимова.

На улице они вскочили в вездеход, где уже ждал обеспокоенный механик.

-- Полный ход! -- яростно велел капитан.

Он наглухо задраил люк, и машина понеслась к кораблю. Механик едва успевал объезжать звездников, что потеряли или намеренно отказались от защитных силовых полей и теперь бесцельно выходили, иные даже ложились на проезжей части. Попадались руины, дважды дорогу преграждали разрушенные механизмы, но капитан смотрел вперед, челюсти его были сжаты, и вездеход на скорости проламывался сквозь преграды.

Медики встретили их у трапа корабля, тут же утащили Максимова. Капитан сунул бластер в кобуру, лишь когда двойная крышка люка закрылась, сам пересчитал землян.

-- Всем в рубку! -- он взглянул вслед медикам и поправился.-- Нет, в медотсек.

Максимова распластали на столе, хирург, бегло просмотрев данные диагноза, тут же вкатил ему лошадиную дозу тонизатора. По телу Максимова прошла судорога, он задышал чаще, глаза подернулись пленкой. Психолог взял другой шприц, всадил в вену и нажал на поршень. Лицо Максимова оставалось мертвенно бледным, но губы чуть дрогнули, он прошептал:

-- Философские бомбы... сенсуалистский удар... Остановите...

Психолог поспешно взял другой шприц, но капитан остановил:

-- Довольно. Что из него выжмешь?.. Сами разберемся.

Даша взглянула в великом изумлении:

-- Без него?

Капитан люто сказал:

-- Да, без него! Он и так сказал достаточно, даже если сам еще не понял. Не ясно? Сверхцивилизации не дерутся дубинками, будь они деревянными или атомными -- для них разница невелика. Дубинка -- оружие дикарей, но даже у нас удачным словом ранишь больше, чем камнем...

Они стояли вдоль стен, выжидающе смотрели на него.

-- С техникой у них в порядке,-- продолжал он.-- Ни одна сторона не может рвануть другую, а самой уцелеть. Остается ударить по самому человеку... Вот это победа, так победа! Ведь цель войны -- покорить противника? Унизить его? Доказать свое превосходство. Вот они и ударили...

Механик кашлянул, прочистил горло и сказал:

-- Другая сторона ответила тем же.

-- Да.

-- Так как же идет война? -- спросил недоумевающе один из ученых. Капитан узнал одного из наиболее заносчивых, не упускавших случая обвинить его в пришибеевщине.-- Должны же быть обмены ударами... термоядерными и аннигиляционными!

Капитан вскочил, он был бледен как смерть. От экрана падал слабый свет, и капитан казался болезненно зеленым. Голос у него странно изломался, словно мышцы перехватило острой болью:

-- Когда на Земле приручили коней, то в мечтах на Луну летали на крылатых конях... Александр Великий летал туда же на орлах, Ганс Пфааль Эдгара По добрался уже на воздушном шаре, а Жюль Верн отправил своих героев на Луну внутри пушечного снаряда... А когда пришла пора ракет, то простаки решили, что это и есть ключ во вселенной. Мы же видим, что ракеты остались в окололунном пространстве, до звезд добираемся только по силовым полям Вселенной... Не понятно? Они дерутся идеями! Находят или создают какую-нибудь вредненькую философскую идею, например, антисайонтизм, умело принаряжают, забрасывают в лагерь... не cкажу, противника, это грубо, а в лагерь людей, избравших другой путь развития общества. Тогда-то пораженные ею и начинают крушить собственную технику, собственные ядерные бомбы, если они еще есть... Эти в отместку наносят ответный удар: запускают, скажем, через спутник в рамках культурного обмена философскую систему, например, что весь мир -- иллюзия в сознании единственно сущего объекта...

-- Солипсизм,-- пораженно вскрикнула за его спиной Даша.

-- Что? -- не понял капитан.

-- Солипсизм,-- повторила Даша убито.-- Было такое в средние века на Земле...

-- Свои знания,-- вырвалось у капитана,-- полученные от нашего дорогого Максимова, приберегайте. Здесь война не землян. Я тоже могу подобрать аналоги гедонизму, луддизму, иррационализму и прочим учениям, которые в умелых руках уже стали бомбами, снарядами, орудиями массового поражения! Да только все не так просто... Но понять кое-что можно. Например, город Золотого Кристалла погиб, как только там клюнули на удочку, что через откровение можно постичь более сложные истины, чем через знания. Улицы усеяны...

-- Трупами? -- ахнул кто-то.

Капитан не смог затушить презрение в голосе:

-- Можно сказать и так... Если сидят в пыли посреди улиц, отказавшись от достижений науки и культуры, пытаются достичь некого сверхзнания путем мистического соединения с Мировым Разумом, то они мертвы для общества. Кстати, Максимов тоже на этого червяка клюнул. Так что вам, Даша, лучше знать: солипсизм это, агностицизм, буддизм или экзистенциализм... Но лечить будем нашими допотопными средствами, не обессудьте.

Все ошеломленно молчали. Капитан вытер пот, сказал с горьким смешком:

-- Какое там порабощение Земли? Мы все еще предпочитаем развлекательные книжки, по телевизору -- концерты и боевики, сложных проблем шарахаемся... От умных разговоров нас либо в сон клонит, дибо на похабные анекдоты тянет. Уцелели же здесь? Один Максимов ранен. Так что если какую опасную философию запустить по всемирному телевидению, то абсолютное большинство наших достойных граждан тут же переключит канал на хоккей или футбол... Нет, друзья, нашу Землю им не покорить!

ПИГМАЛИОН

-- Любимая,-- шептал он в смертельной тоске.-- Любимая...

Слезы застилали глаза. Стало трудно дышать, он прижался лицом к холодному мраморному пьедесталу. Галатея стояла над ним прекрасная, холодная, недоступная.

Его сотрясало отчаяние. Он вскинул голову, жадно всматривался в сказочно совершенное лицо, отказываясь верить, что эту красоту создал именно он, именно он сумел взлет души и тоску по недосягаемому воплотить в этот камень!

И вдруг ощутил, что ее лодыжка в его ладони чуть шевельнулась. Дрогнули пальцы правой ноги, пробежала почти незаметная волна жизни по левой. Мрамор стал мягче, теплее...

Он смотрел сумасшедшими глазами, как статуя оживает, как, сохраняя мраморную белизну, шевельнулись руки, мучительно медленно пошли вниз, опустились к бедрам. Девушка начала поворачивать голову, ее ресницы дрогнули. Ее взгляд пробежал по мастерской, задержался на миг на неотесанных глыбах мрамора, заскользил дальше, пока не остановился на нем -- скульпторе.

Ее губы медленно наливались алым. Наконец она раздвинула их, и Пигмалион услышал голос:

-- Где я?

Он молчал, потрясенный. Слаще и удивительнее не слыхал голоса, уже это могло бы отобрать у него дар речи.

Она легко спрыгнула с пьедестала. Он напрягся в невольном ожидании тяжелого удара глыбы мрамора о пол, но ее шаги оказались мягкими, неслышными. Она двигалась легко и грациозно.

-- Где я? -- повторила она.-- Ответь, создавший меня!

Пигмалион прокашлялся, прочищая горло, сказал хриплым голосом, который самому показался грубым, как неотесанный камень:

-- Ты у меня в мастерской... Я скульптор Пигмалион, а тебя я назвал Галатеей. Боги тебе, моему лучшему творению, даровали жизнь.

Она легко и светло улыбнулась, сказала замедленно, как бы с удивлением прислушиваясь к своим словам:

-- Слава тебе, творец! Ты творец?

-- Я только скульптор,-- сказал он растерянно.

-- Ты -- творец,-- возразила она серьезно.

-- Галатея,-- сказал он, делая к ней шаг,-- ты поспоришь красотой с богинями. Даже не знаю, как мне это удалось! Я очень люблю тебя.

-- И я люблю тебя,-- ответила она.

Он протянул к ней руки, она шагнула навстречу, прижалась к нему, такая нежная, что у него помутилось в голове, а сердце едва не выпрыгнуло. Счастье разрывало ему грудь, и странным было чувство, когда он чуть не разгневался на нее за то, что она подставила губы для поцелуя ему, такому несовершенному, грубому, неуклюжему!

С этого дня Пигмалион зажил как в сладком тумане. Так, судя по хвалебным гимнам, ощущают себя только боги на Олимпе...

По ночам, когда она засыпала, он подолгу смотрел ей в лицо, всякий раз изумляясь, что ему выпало такое счастье, что может смотреть на нее, дышать одним воздухом с ней, слышать ее мерное дыхание...

Галатея оказалась и хорошей помощницей. Готовила по его вкусу, а немного погодя ознакомилась с работой скульптора и ранним утром, когда Пигмалион еще крепко спал, ходила далеко к реке за глиной.

Инструменты Пигмалиона теперь всегда были в полном порядке, очищены от глины, вымыты. Впервые за много лет одежда его оказалась заштопана, а вскоре Галатея сшила ему красивые одеяния, на которые с завистью посматривали городские щеголи.

Когда о ней пошла молва, к нему под разными предлогами стали заглядывать приятели, заходили даже отцы города. К их любезностям и ухаживаниям Галатея отнеслась холодно, восторги пропускала мимо ушей, а когда Пигмалиону частые посещения начали мешать работать, она сумела всех вежливо отвадить.

Пигмалион теперь работал в мастерской исступленно, словно стремился наверстать потерянное время медового месяца. Если работа над новыми скульптурами не клеилась, уходил, подолгу бродил по ту сторону городских стен, лазил по крутым скалам и забирался в густые рощи, спускался в овраги, домой возвращался поздно.

Однажды она очень долго ждала его, тщательно приготовила все на утро, разогрела и поставила на стол любимые кушанья скульптора, ее создателя. Однако его все не было, и она снова и снова убирала мастерскую, которая и так сияла непривычной чистотой, заботливо перепроверила инструменты.

Когда зажглись первые звезды, она набросила покрывало на голову -- иначе мужчины пойдут толпой следом, шушукаясь как женщины и обсуждая ее красоту,-- закрыла двери мастерской и бесшумно выскользнула на улицу.

С городской стены видно далеко, и Галатея обошла по ней вокруг всего города, но Пигмалиона так нигде и не увидела. Усталые ноги послушно спустили ее вниз на площадь, где она прошла мимо опустевшей на ночь школы математиков, аллеи логиков и бассейна философов. Оставалась харчевня, что на краю площади, оттуда дорога ведет в порт, там часто пируют пьяные моряки и бродячие солдаты, харчевня пользуется дурной славой, и философы постоянно требуют от властей, чтобы ее закрыли.

Галатея осторожно заглянула в приоткрытую дверь. В лицо пахнуло запахами жареного мяса, кислого вина, острых специй. В грязном темном зале с низким потолком сидели за длинными, грубо сколоченными столами люди.

Трое обросших грязью и небритых солдат шумно веселились за отдельным столом, орали, хвастались, обнимались, требовали еще вина. Возле двери за двумя сдвинутыми столами расположились пятеро крестьян, а ближе к жарко пылающему очагу ерзала на лавке спиной ко входу раскрасневшаяся женщина. Когда она игриво оглядывалась на солдат, Галатея рассмотрела с отвращением, что лицо женщины густо и неумело нарумянено, и что в глубоком вырезе платья кожа в тонких морщинках.

Рядом с ней сидел, раскачиваясь в такт песне и обнимая женщину за плечи, тоже спиной к Галатее, широкоплечий мужчина с кубком вина в руке. Галатея еще не видела его лица, но сердце застучало тревожно. Мужчина сделал большой глоток, заглянул в кубок, крякнул и допил остальное. Женщина взвизгнула, когда он лихо швырнул его оземь.

Примчался хозяин харчевни. Мужчина выкрикнул пьяно:

-- Еще вина, только хорошего! А ту бурду, что покупаешь в соседних селах, вылей свиньям в корыто!

Крестьяне глухо заворчали. Один из них поднялся, угрюмо смерил взглядом Пигмалиона, сказал тяжелым, как гром, голосом:

-- Это наше вино. Оно впитало все лучи солнца, начиная с ранней весны и кончая поздней осенью. Это благословение небес! Если же ты, скотина, еще раз посмеешь сказать о нем непочтительно, я вобью в твою лживую глотку твои гнилые зубы вместе с этими словами!

Пигмалион вскочил. Женщина ухватилась за полу его хитона, но скульптор оттолкнул ее, шагнул к обидчику:

-- Что за ворона здесь каркает?

-- Это ты ворона,-- ответил крестьянин зло,-- но я научу тебя говорить с людьми!

Он замахнулся. Сам рослый, жилистый, с длинными мускулистыми руками, Пигмалион легко увернулся, отбил второй удар и вдруг быстро и страшно ударил сам.

Крестьянин содрогнулся, словно налетевший на скалу корабль, переломился в поясе и рухнул плашмя так, что деревянный пол задрожал. Солдаты оглянулись, одобрительно ударили рукоятями мечей в щиты.

Пигмалион вернулся к очагу, снова обнял гетеру, что уже услужливо протягивала ритон с вином, искательно заглядывала в глаза.

Крестьяне подняли поверженного, усадили за стол, но тот все падал со скамьи, и лужа крови растекалась по выскобленным доскам.

Галатея в нерешительности стояла у двери. То бралась за ручку, то отпускала, а в щель был виден этот странный мир, этот безумный мир; видела она и безумие своего создателя, а как поступить -- не знала. Веселье то вспыхивало, то угасало, солдаты заревели походную песню, стучали по столу огромные глиняные кружки, между столов заскользила юная девушка, она убирала пустую посуду, и Галатея с ужасом наблюдала, как ее создатель, не выпуская плеча женщины, повернул смеющееся лицо к девушке, попытался обнять другой рукой за бедра. Девушка увернулась, и скульптор едва не упал, глаза его блеснули странным огнем, но гетера рядом, она не так молода, но рядом, и вот он с ней, вот он с ней, вот он с ней...

Сердце Галатеи билось отчаянно. Солдаты все еще ревели вовсю песни, когда создатель повернулся к ним, щеки его раскраснелись, он зло прикрикнул; солдаты не поняли его, и он заорал громче, требуя прекратить ослиный рев. И тогда рассвирепевшие солдаты стали подниматься из-за стола...

Примчавшись домой, она не успела привести себя в порядок, как услышала царапанье по двери. Скрипнуло, появилась светлая щель, расширилась. В дверях стоял, пошатываясь, темный силуэт, а сзади светила огромная луна, и волосы гостя выглядели серебряными.

Силуэт качнулся, исчез, послышался глухой стук. Галатея вскочила, разожгла приготовленный светильник.

С пола поднимался ее создатель. В крови и грязи, хитон разодран, волосы слиплись, под глазом расплывается огромный кровоподтек.

Галатея подбежала. От создателя несло кислым, хитон испачкан, от него отвратительно пахло.

Она ощутила тошноту, но, пересилив ее, помогла создателю дойти до ложа. Он тут же завалился на чистые простыни, на его умном лице блуждала идиотская улыбка. Он порывался петь, но слова с хрипом застревали в горле; он тяжело ворочался, мешая снимать грязную одежду, капризно дергал ногами...

Утром он лежал бледный, тихо постанывал. Галатея попробовала поднять ему голову, но он взмолился:

-- Не нужно! Весь мир переворачивается...

-- Создатель, ты заболел?

-- Еще как!.. Голова разламывается. Ох, за что я мучаюсь...

-- Что мне нужно сделать для тебя, создатель!

-- Ох, не знаю... Разве что снова превратиться в камень.

Галатея не поняла:

-- Зачем?

-- Ох, не знаю... По голове как будто кто молотом бьет...

-- Я хочу понять,-- сказала она медленно,-- что с тобой случилось? Я самая совершенная на свете женщина... Так ведь? Я самая совершенная на свете женщина, я твоя жена, а ты сегодня обнимал другую, старую и некрасивую, очень порочную. Ты умеешь мыслить и говорить логически, но дрался с пьяными крестьянами, пил безумящий виноградный сок... Зачем?

Он неподвижно лежал лицом вверх, бледный, похудевший. С закрытыми глазами.

-- Все-таки я сумел сделать тебя, а не бог,-- сказал он тихо.-- Был такой миг...

-- Что с тобой, создатель?

-- Это верно, создатель... Сумевший создать более чистое и светлое, чем я сам. Я слаб духом, грязен, похотлив, труслив и драчлив. И все-таки создал тебя... Странное я существо.

Она ощутила тревогу, хотя он говорил тихо и бесцветным голосом. Ее руки уже привычным движением положили его голову себе на колени, провели ладонями по лбу Пигмалиона.

-- Ты мне не ответил,-- сказала она.

Он повернул к ней лицо, и она поразилась отчаянию в его глазах.

-- Любимая,-- прошептал он,-- чистая моя, нежная, зачем ты пришла в этот мир? Ведь сделал тебя не я. Тебя создала моя исстрадавшаяся по красоте и чистоте душа, измучившаяся в этом мире грязи, обмана, скотства, грубости. Но я -- это не только душа, я -- больше... но это "больше" не все столь чисто и свято...

Он попытался встать, но она прижала ему голову.

-- Я еще не могу жить одной душой,-- сказал он яростно.-Сволочь я, но не могу, не получается! И ни у кого в нашем городе не получится. Да, наверное, и на всем белом свете. Грязь во мне -- тоже я. У души есть свой голос, но он есть не только у нее.

Он все же поднялся и теперь ходил по мастерской; его шатало, он хватался за подставки с комьями глины, та рушилась на пол, а он не замечал, его водила чужая сила; и Галатея поняла, что отчаяние дергает им как куклой, отчаяние смотрит из его глаз.

-- Я сорвался в обычность,-- сказал он горько.-- Да, в обычность... Ты создана моим вдохновением, что выше меня! Это есть у нас, людей, есть...

-- Но если ты знаешь,-- сказала она,-- знаешь, как жить правильно и красиво...

Она поднялась с ложа, прошла к трону и села там, зябко укуталась. Он в трех шагах от нее жадно пил из посудины, в которой размачивал глину. Когда оторвался и поставил сосуд на место, то по подбородку и рубашке сбегала струйка грязной желтой воды.

-- Знаю,-- сказал он, и в тишине скрипнули зубы.-Наступить слабостям на горло! Жить, как надо, как положено, а не так, как хочется. Но... не радует меня такая жизнь, не радует! А почему, сам не знаю...

Она в тревоге следила за ним, а он метался по мастерской все быстрее. Его движения стали лихорадочными, все валилось из рук, пальцы дрожали.

-- Но если отсечь в себе худшее?

-- Нет! Мы, эллины, никогда себя не принуждаем. Смирять себя, обуздывать, ограничивать? Сделаться твоим рабом? О, нет! Нет!

Он уже кружил, как в припадке, и вдруг рухнул, упал лицом на ее босые ступни, прижался губами к розовым пальцам с розовыми ноготками.

Галатея дотянулась до губки, смочила в уксусе. Его лоб был горяч и влажен, она бережно вытерла его лицо.

-- Что с тобой?

-- Ты солнце... Солнце, до которого не дотянуться. Я мог создать, но не могу владеть! Как мне жить, чтобы дорасти до собой же созданного?.. Ты родилась из моей лютой тоски... Родилась потому, что я живу в грязи, понимаю это, грежу о чистоте и святости! И чем глубже меня засасывает, тем отчаянней цепляюсь за мечту... Ты создана такой прекрасной лишь потому, что жизнь моя черная!

-- Создатель, опомнись! Что ты говоришь! Я рядом с тобою...

-- Я, слабоумный идиот, что я говорю? Я тебя никогда не отдам, спасу в любой беде, не пожалею за тебя жизни...

-- Бедный мой,-- прошептала она.-- Да, ты не бог...

-- Не бог!

-- Ты выше, чем бог. Ты -- человек...

Голос его, хриплый и исступленный, упал до шепота. Он все прижимался губами к этим нежным, таким дающим силу пальчикам.

И вдруг ее пальцы начали твердеть.

СИЗИФ

Я катил его, упираясь плечом, руками, подталкивая спиной, содранная кожа повисла как лохмотья, руки в ссадинах, едкий пот выедает глаза. И вдруг я услышал голос:

-- Сизиф!

Наискось по склону поднималась молодая женщина. Кувшин на голове, красивая рука изогнута как лук, в другой руке маленькая корзинка. Женщина улыбалась мне губами, а еще зовущее -глазами, ее смуглое тело просвечивало сквозь легкую тунику.

Я остановился, упершись плечом в камень. От моей пурпурной царской мантии остались лохмотья, ноги дрожали от усталости. Сам я дик и грязен, как последний оборванец.

Женщина подошла ближе, наши взгляды встретились. У меня стало сухо во рту, а сердце заколотилось чаще.

-- Сизиф,-- сказала она певуче,-- нельзя же все время тащить и тащить этот ужасный камень! Что за блажь?.. Царям многое позволено, но ты уж слишком... Ушел, а у нас совсем не осталось красивых и сильных мужчин. Ну таких, как ты. В тебе есть нечто, кроме мускулов, сам знаешь...

-- Знаю,-- ответил я внезапно охрипшим голосом,-- но мне так боги велели.

Я затолкал ногой под камень обломок дерева, осторожно отстранился. В груди кольнуло, когда пошевелил занемевшими плечами.

-- Присядь, отдохни,-- сказала женщина мягко.

Раньше я охотно останавливал взгляд на женщинах с ясными глазами. Таких было мало, но и те оказывались в конце концов только женщинами и ничем больше. Эта же проще, немного проще, чуть выше кустика, но все же это женщина, которую я увидел впервые за долгое время, и я... сел с нею рядом.

Из кувшина шел одуряющий запах вина, корзину распирали хлебные лепешки, сыр, жареное мясо. Ее родители, сказала она, несмотря на знатное происхождение, работают в поле, и она несет им обед.

-- Спасибо,-- поблагодарил я.-- Ты достойная дочь, заботливая.

С первых же глотков хмель ударил в голову, а мясо хоть и гасило его, но сделало мысли быстрыми, неглубокими.

-- Зачем боги велели тебе тащить камень? -- спросила она.

-- В наказание. За то, что так жил.

-- А как ты жил? -- удивилась она.-- Разве плохо?

-- Плохо. Необязательно быть человеком, чтобы так жить.

-- Но как они это сказали тебе?

-- Как?.. Как слышишь волю богов?.. Ночью вдруг просыпаешься от боли в сердце, от страшной тоски, от тревоги, что живешь не так, и слышишь страшный крик внутри, и слышишь громовый глас, повелевающий...

-- Что? -- спросила она, не дождавшись.-- Что они велели?

-- Глас богов загадочен. Они на своем языке... Мы лишь стремимся постичь сокровенное, ведомое им. Как повелели жителям страны Кемт возводить пирамиды? Гробницы тут ни при чем... Это их камень на вершине горы. А может, и не на вершине еще, но они выполнили волю богов, сделали человеческое, когда отказались от жизни червяков, когда обрекли себя тащить камень в гору...

Она не понимала. Спросила:

-- Но почему ты решил тащить именно камень?

-- Не знаю. Нужно было что-то делать немедленно. Жизнь уходила, как песок между пальцами, и я страшился ее никчемности. Но волю богов я, видимо, угадал. Боль не терзает грудь, не просыпаюсь в страшной тоске и в крике... Понимаешь?

-- Нет,-- ответила она.-- Обними меня.

-- Эх, только женщина...

Хмель стучал в мозг, а вымоченное в жгучих пряностях жареное мясо зажгло кровь и погнало ее, кипящую, огненную, заставило громко стучать сердце.

Земля качалась под нами, и мы оказывались между звезд. Древняя могучая сила швыряла меня как щепку, и я не скоро отпустил бы женщину, но она в какой-то миг взглянула на край неба, где солнце опускалось за лес, охнула и поспешно выкарабкалась из моих рук.

-- Сизиф,-- сказала она, вскочив на ноги,-- возвращайся в Коринф! Ты сильный, красивый, мужественный... У тебя будет все: друзья, богатство, уважение, ты выберешь лучшую девушку в жены и построишь лучший дворец...

Она заспешила вниз, размахивая почти пустой корзинкой. Я оглянулся на камень. Действительно, лишаю себя простых человеческих радостей. Нельзя же в самом деле только и делать, что тащить камень! В город можно спуститься и под чужим именем, чтобы не указывали, не злорадствовали: ага, оступился, мы правы -- только так и надо жить, как живем мы... Меня любят не за царскую мантию, я и в лохмотьях -- потомок богов: в беге ли, в кулачных боях или в метании диска -- не знаю равных.

А камень? Буду тащить по-прежнему. Но не мешает в городе погулять всласть, потешить свое молодое сильное тело.

Когда я подходил к стенам города, позади пронесся далекий гул. Деревья на горе падали все ниже и ниже: тяжелое неслось к подножию, сокрушая лес, сминая кустарник.

Только один вечер я провел в своем Коринфе. Веселья не получилось, хотя друзья старались изо всех сил. Упавший камень прокатился и по моему сердцу, ночью я почувствовал его тяжесть. Нельзя, нельзя идти по двум дорогам сразу, нельзя искать и радости людей, и радости богов!..

Камень лежал у самого подножия. Валун уплотнил землю так, что там, где я его вкатывал, стала как камень. Голый блеск, после дождя вода скатывается, так и не унеся ни крупинки, разве что поток протащит тяжелый ствол, сбитый валуном.

Вверх карабкаться с камнем трудно, вниз катиться за камнем легко. Вроде бы простая истина, но чтобы ее понять, нужно в самом деле скатиться, чтобы ощутить и легкость, и постыдную сладость отказа от трудных истин и понять, что человеку жить легче, чем богам. Легче -- это лучше? Долго и я так думал, пока не услышал гневный голос неба.

А может, и не карабкаться? Живут же люди внизу. Даже и не подозревают, что можно жить иначе. Люди, не слышавшие гласа богов. Живут просто, как все в мире. Просто живут, как живут бабочки, жучки, воробьи. А ведь я уверен, что не только я один из рода богов, а все люди потомки богов и могли бы тоже...

Я зашел с другой стороны валуна, присел, уперся плечом в холодную гладкую поверхность. Ноги с усилием стали разгибаться, кровь ударила в лицо. Валун качнулся, я нажал, каменный бок ушел из-под плеча вверх, я перехватил внизу, пошел изо всех сил толкать руками и плечами, упираться спиной, кожа разогрелась на ладонях. Скоро пойдет волдырями, и соленый пот будет капать со лба на ссадины...

Я катил его по склону вверх, и тут поблизости послышался лай. Между деревьями вертелась собачонка, сварливо лаяла, подбегала ближе, отскакивала. Я не прерывал работы, только дрыгнул ногой, когда она подбежала слишком близко, но поддеть не сумел.

Собачонка на миг захлебнулась от ярости, затем, совсем ошалев, стала подскакивать ко мне с такой злостью, чуть уж не кусая за пятки, и я при удаче мог бы растоптать ее.

-- Пшла! -- сказал я громко.

Остановился на минуту, начал брыкаться, пытаясь ее поддеть, а собачонка совсем озверела: забегала как шальная, почти задыхаясь от злобы. Я стал отбрыкиваться потише -- пусть приблизится, тогда я садану как следует.

Собачонка и в самом деле обнаглела, крутилась почти рядом, я уже начал потихоньку отводить ногу, но она все не попадалась на "ударную" позицию. Я начал злиться, почти остановился из-за такой мелочи!

Наконец она оказалась совсем близко. Моя нога выстрелила как из катапульты, но проклятое животное в последний миг увернулось, я зацепил только по шерсти, и теперь тварь остервенело прыгала вокруг, однако дистанцию благоразумно сохраняла.

-- Ну держись, дрянь!

Я нагнулся, пошарил под ногами. Собачонка чуть отбежала, но за моими движениями следила внимательно и все верещала самым противным голосом, какой только может быть на свете.

На земле попадались только крохотные сучки, веточки, трава, комочки глины. Сделав пару шагов в сторону, я увидел крупный булыжник. Собачонка металась вокруг, заливалась лаем, а я осторожно опустил руку, очень медленно нагнулся, пальцы нащупали и обхватили обломок...

Я не сводил взгляда с собачонки. Она лаяла мне в лицо, а тем временем мои пальцы приподняли камень. Рука описала полукруг, камень со страшной силой вылетел из ладони. Визг оборвался, глухой удар, и собачонку унесло по воздуху на десяток шагов, там она задела край обрыва, и ее тело исчезло, только слышно было, как далеко внизу все сыпались и сыпались камни.

Наступила блаженнейшая тишина. Я с облегчением выдохнул воздух, повернулся... и похолодел, как мертвец.

Мой камень, медленно подминая траву и кусты, катился вниз все быстрее и быстрее. Я крикнул отчаянно, ринулся за ним, готовый броситься под него, чтобы остановить, но камень уже несся, подпрыгивал на выступах и, пролетев десяток шагов, бухался на склон, срывая целые пласты, и все мчался вниз, мчался, мчался.

Наконец глухой гул и треск у подножия возвестили, что деревца на пути его не задержали.

Я тяжело опустился на землю, обхватил голову. Еще один урок дуралею, который не хочет быть животным. Не бросай камни в лающих собак -- их еще на пути много,-- иначе свой камень на вершину не вкатить. Собаки полают да отстанут, а ты иди своей дорогой. Что тебе маленькая победа над мелкой псиной? Одну побил, другую побьешь, третью, да так и разменяешь огромную победу на эти мелкие. И будешь не Сизифом, а обыкновенным человечком, который живет себе, как хочется, а живется ему просто, как живут бобры, олени, волки, лошади, и за всю жизнь так и не проявит своей солнечной породы...

-- Сизиф! Где ты, Сизиф?

Я поднял голову. Снизу по склону спешил человек в доспехах. Шлем блестел, закрывая лицо, только в узкую прорезь смотрели глаза, и я удивился такому пристрастию к воинскому снаряжению: кроме нас двоих, тут никого не было.

Он приблизился ко мне: невысокий, мускулистый, взмокший, хриплое дыхание с шумом вырывалось из груди.

-- Я слушаю тебя,-- сказал я. Спина моя упиралась в камень, держа его на склоне.

-- Сизиф! -- воскликнул воин. Он наконец поднял забрало, и я увидел счастливое юношеское, почти мальчишечье лицо.-- Мы пришли в Халдею, дальнюю страну, пришли войском. Странные там народы... Мы завоевали этих жалких дасиев, обратили в рабов. А чтоб не смешиваться с ними, ибо их как песку на берегу моря, мы установили у них варну неприкасаемых. Этих дасиев тьма, каждый из наших там царь...

-- Мне этого мало,-- ответил я горько. Камень жег мне спину.-- Я хочу быть царем над самим собой.

Он выпучил глаза.

-- Но ты и так царь над собой!

-- Если бы,-- сказал я со вздохом,-- если бы...

Прошли еще годы. Однажды я услышал шум схватки. Снизу он медленно перемещался вверх, скоро я увидел между деревьями бегущих по склону людей в тяжелых доспехах, потных, с красными распаренными лицами. Навстречу засвистели стрелы; нападающие прикрылись щитами, кое-кто упал, остальные с тяжелым топотом достигли распадка, там появились другие люди, сверкнуло оружие.

Они сражались яростно, озлобленно, падали с разрубленными головами. Зеленая трава окрасилась кровью. Один крепкий воин вломился в куст и завис, подогнув ветви и не достигнув земли, весь утыканный стрелами так, что стал похожим на ежа, другой -сильный и красивый, пронзенный копьем так, что острие вышло между лопаток, жалобно вскрикнул: "Мама!" -- и покатился вниз, его слабеющие пальцы еще пытались ухватиться за траву...

Сколько я ни смотрел, не мог понять, как они различают, кто свой, а кто чужой? Они настолько похожи, словно дети одной матери!

Я отвернулся и снова покатил камень. Я тоже когда-то держал меч, владел им лучше всех в Коринфе и, может, потому раньше других узнал, что меч -- не доказательство. Мечом можно убить, но не переубедить. А ведь победа тогда, когда противник побежден твоими доводами... Я -- Сизиф, бывший царь могущественного Коринфа, я тот самый царь, который решил отыскать силу большую, чем сила, я тот царь, которому мало власти над людьми, который ищет власть над самой властью.

Как-то во время тяжкого пути наверх я увидел в стороне огромный явор, который бросился в глаза прежде всего размерами, но посмотрел еще раз и разглядел, что в одном месте узор коры нарушен, из глубины дерева словно бы прорастает некий знак, и я узнал его! Сварга, знак бога Сварога, его несли на прапорах наши пращуры. Здесь проходил один из древних путей вторжения в чужие страны, здесь везли обратно несметные сокровища...

Дерево росло, нарастали новые слои коры, но глубоко вырезанная сварга выступала пока еще ясно. Знак, которым метили закопанные сокровища, когда на обратном пути возвращались небольшими группами, подвергались внезапным нападениям местных племен.

Я укрепил камень, подошел к явору. Мне не так уж и нужны сокровища, хотя и от них не откажусь. Любопытно больше, какие диковинки отыскали в чужих краях, из-за чего ходили походами, клали головы, разоряли и жгли города?

По рассказам старших направление указывает только луч, что идет на север, на родину предков, шаги я тоже отсчитал, вычислив соотношение между лучами, вместо лопаты приспособил широкий сук, землю отбрасывал руками. Солнце дважды поднималось и падало за гору, а я остервенело рыхлил землю, швырял ее наверх. В воображении я уже вычерпывал огромные богатства, вознаградил себя за тяжелый труд, остальным наполнил казну и щедро одарил справедливость, честность, помогал слабым и бедным...

Сук ударил в твердое, я поспешно разгреб землю. Толстая крышка огромной скрыни, выпуклые знаки непобедимого Солнца! Задыхаясь от волнения, я бросился грудью на крышку, разгреб землю, отыскивая край, и вдруг услышал гул.

Я рванулся наверх, край ямы обрушился, засыпав землей сундук, а в десятке шагов катился, медленно набирая скорость, мой камень.

Он унесся с грохотом, оставив за собой просеку поваленных деревьев, раздавленные норки, сброшенные с деревьев птичьи гнезда, и я уткнулся лицом в свежевскопанную землю, сердце мое взорвалось слезами. Опять я отвлекся на ничтожное!

Я не считал дни, которые провел в тяжком единоборстве с камнем. Он так и норовил сорваться вниз, давил всей массой, становился все тяжелее, а на моих ладонях от кровавых мозолей кожа стала твердой, как копыта. Я не замечал солнца, не видел игривых зверьков, не слышал пения птиц, только изо всех сил катил этот проклятый камень и даже не почувствовал, как кто-то подошел и долго стоял, смотрел.

-- Сизиф! -- сказал он, и мне показалось, что голос мне знаком.-- Сизиф, да оглянись же! Не хочешь оглядываться, так хоть скажи мне что-нибудь, мы ж вместе играли в детстве!

Человек был немолод, и я не сразу узнал его. Когда я покинул Коринф, он был еще юношей, теперь же он смотрел из сгорбленного тела, что расплылось как тесто, обвисло.

-- Привет,-- сказал я.-- Ты изменился.

-- Ты тоже... А зачем? -- он смотрел с жалостью, голос звучал дружески.-- Не терзайся, живи, как все. Брось свой камень, наслаждайся жизнью, она коротка.

Я это видел. Мое тело не расплылось, но и мои мышцы когда-то порвутся, и все, что у меня есть,-- это мой камень... который я не втащил еще и до середины горы. Да и где вершина? Чем выше втаскиваю, тем дальше кажется. Вижу лишь сверкающее сияние в немыслимой выси...

-- Когда-то я брал все мелкие радости полной чашей. Я брал их столько, что расплескивались, но и упавших капель хватило бы другим на всю жизнь! Но это радости для смертных... Птицы так живут, олени, насекомые... А мы -- выше, мы -- потомки богов, потому и радости наши должны быть выше. Выше, а не просто больше!

-- Какие радости? -- удивился он.

Я смотрел в лицо старого друга. Друга моей прежней жизни.

-- Мало жить простейшими радостями и заботами,-- ответил я честно,-- ведь я не воробей и не насекомое.

-- А как ты хочешь жить?

-- Не знаю,-- ответил я тяжело.-- Но не по-насекомьи!

Я толкал камень вверх, я упирался грудью, а когда уставал, подставлял спину и катил камень спиной, всем моим телом, медленно поднимаясь вверх.

Задыхаясь от усталости и обливаясь потом, я вдруг ощутил, что камень остановился. Я нажал еще, но он не поддался. И тут я увидел каменную стену, что поднималась на добрых два десятка шагов!

Я замер, ошеломленный. Холод стиснул ноги, поднялся, заморозил желудок, оставив там пустоту, ледяным ножом ударил в сердце. Стена! Сколько усилий ухлопал, а все зря...

Оставив камень, я в тот же вечер спустился в город. Тоска вроде бы подалась немного, когда залил в себя кувшин вина, затем помню какой-то спор с крестьянами, женщин, драку со сборщиками налогов, а потом я плясал на горящих углях... Утром, не раскрывая глаз, поспешил нащупать ногой кувшин вина, и так гулял и пил, глушил тоску.

Не помню, сколько прошло времени, но неведомая сила, которой я подчинялся в свои лучшие дни, снова погнала меня к оставленному камню. Если камень попал в тупик, то нужно искать другой путь -- правее или левее, а при необходимости и вернуться немного назад, но главное -- карабкаться с камнем вверх, только вверх!

Камень я обнаружил у подножия. Оставленный мною у стены, он недолго держался на прежней высоте...

Путь наверх тяжек, но теперь, умудренный горьким опытом, я преодолевал все же быстрее: я знал ловушки, препятствия, рытвины, видел вспученные корни и, наконец, добрался до злополучной развилки, откуда неосторожно повернул чуть вправо, самую малость. Теперь я покатил камень прямо. Насколько же это труднее!

Я забрался высоко, и отсюда мой Коринф казался крохотным. В минуты отдыха я часто рассматривал его, стараясь разгадать мучивший меня вопрос: как жить этим людям? Как жить правильно?.. Запри любого из них в темницу -- уйму ума и таланта проявит, чтобы выбраться, а в сонном спокойствии так и проживет до старости, до смерти, не узнав, на что способен... Если у кого случается несчастье, то и душа просыпается, но обычно в городе жизнь течет беззаботно, люди от рождения до смерти чем-то похожи на коз, которых пасут...

Я толкал камень вверх, когда услышал голоса. Между деревьями появилось много человек. Малорослые, в козьих шкурах, они остановились в отдалении, робко глядя на меня.

Один из них несмело крикнул:

-- Сизиф! Мы принесли тебе еду. Можно нам подойти?

Я ногой подсунул клин под камень, немного ослабил мышцы.

-- Я рад гостям.

Они подошли ближе. Маленькие, пугливые.

-- Как ты вырос, Сизиф,-- сказал один почтительно.-Теперь мы видим, что ты из племени богов. Это проступило в тебе.

-- Я не помню вас,-- ответил я.

-- Наши деды рассказывали о тебе,-- ответил один.

-- Что же вы такие маленькие? Измельчала порода людей?

-- Нет, мы все такие же. Ты тоже был таким... А теперь в тебе много солнца внутри.

Мы сели на траву. Они поглядывали на мой камень, и я поглядывал. Теперь я знал, что оставлять его нельзя даже ненадолго -- скатится.

Они встречались со мной взглядами, тут же отводили глаза. Один сказал наконец:

-- Мы верим, что тебе под силу втащить этот камень. Вон какой ты стал!

-- Камень тащить с подножия стало легче,-- согласился я.-Но зато склон становится все круче. Но до вершины я не могу пока добраться.

Они смотрели недоверчиво.

-- Ты шутишь, Сизиф.

-- Нет. Все люди -- потомки богов. Вы бы тоже могли закатить камень на вершину, но не хотите...

-- Почему, Сизиф? -- спросил кто-то с удивлением.

-- Потому, что вы живете как олени, птицы, рыбы,-- сказал я с болью и подумал, что уже не раз говорил это, что все чаще ко мне приходят люди, и я начинаю говорить им, ибо, видя меня с камнем, они стараются понять меня.

Один из них, с умным лицом, однако с озабоченным выражением, выпалил с достоинством:

-- У тебя своя философия, Сизиф, а у нас своя.

Я покачал разочарованно головой:

-- Зверь, конечно, не потащит камень в гору. Ему нечего там делать вообще, если на вершине нет вкусной травы или сочного мяса.

Он обиделся. Но я снова катил и катил свой камень, стиснув зубы, подавляя боль, усталость. Помню, однажды, смертельно устав, несколько дней провел возле камня, не притрагиваясь к нему. Он был укреплен подпорками, надежно укреплен, но через неделю я обнаружил, что каким-то образом мы сдвинулись на шаг ниже!

Вот та сосна, возле которой укрепил камень, но теперь сосна выше, а мы сползли... Значит, и останавливаться нельзя, ибо это тоже путь вниз. Ох, проклятье.

Иногда ноги ступали по мягкой шелковистой траве, иногда по мокрому снегу, потом опять по траве, обнаженные плечи сек злой дождь, палило солнце, их грыз холодный ветер с севера, пытался сковать мороз, но снова жаркое солнце сжигало лед, нагревало голову, делало тело коричневым.

Летний зной и холод зимы сменялись так часто, что мне казалось будто при каждом шаге ступни погружаются то в мягкую прогретую траву, разгоняя ярких бочек, то шлепают по рыхлому снегу.

Я катил камень, жилы напрягались, и с неудовольствием слушал звон приближающегося железа. Снизу тяжело карабкались хорошо вооруженные люди. Впереди спешил богато одетый вельможа.

Когда он приблизился, я поразился, сколько спеси и надменности может вместить лицо человека. Это был сильный человек, и мне стало жаль, что он так мало знает и еще меньше хочет.

-- Сизиф,-- воззвал он сильным голосом, который прозвучал как боевая труба,-- ты столько лет занят нечеловеческой работой, за это время твой Коринф -- город, который ты построил собственными руками, -- превратился в огромный мегаполис, стал государством!

Я усмехнулся, ощутил с удивлением, что такой пустяк мне все же приятен.

-- Ну-ну. Не ожидал, но рад слышать.

-- Сизиф,-- продолжал он все тем же тоном, и воины подтянулись, расправили плечи.-- Ты должен вернуться! Ты обязан вернуться. В городе начались волнения, бунты, всем надоели продажные правители, что пекутся только о наслаждениях, забывая про народ. Нам нужен твердый властелин, который казнил бы преступников прямо на площади, наказал бы мошенников, твердой рукой оградил бы страну от врагов, установил бы порядок!

Воины дружно зазвенели оружием, крикнули. Сердце мое дрогнуло. Как давно я не держал свой острый меч! Как давно не носился на горячем коне, не рубил врагов, не завоевывал города и страны...

-- Сизиф,-- продолжал вельможа,-- брось камень, и мы пойдем за тобой. Мы -- это войска и все добропорядочные граждане Коринфа!

-- Аристократы или демос? -- спросил я.

Вельможа посмотрел на меня победно и ответил с гордостью под одобрительные выкрики воинов:

-- У нас нет такого презренного различия! Мы все равны. Нас объединяет страстное желание сделать Коринф сильным. Это выше, чем сословное различие.

Из рядов воинов выдвинулся костлявый муж, хрупкий, сухой, с глубоко запавшими глазами.

-- Ты патриот или нет? -- спросил он меня.

-- Конечно, патриот... Я патриот и потому должен вкатить свой камень.

Они подступили ближе, сгрудились вокруг. Лица у всех были изнуренные, жестокие, в глазах злость и отчаяние.

-- Я уже был царем, я знаю: бессилен самый абсолютный тиран. Только невеждам кажется, что царь может улучшить мир. Если бы все так просто! -- сказал я.

Вельможа спросил сердито:

-- Ты прирожденный царь Коринфа! Не царское это дело -таскать камень!

Был миг, когда я засомневался, не пойти ли с ними, выбрав путь полегче... Вкатить камень на вершину горы много труднее, чем править страной. Сколько было царей до меня, сколько будет после меня? Впрочем, я знавал царей, которые оставляли троны, одевали рубище нищих и уходили в леса искать Истину...

Они ушли, и я тут же забыл о них, ибо привычка катить свою ношу в гору сразу же напомнила о себе.

Шли дни, века и тысячелетия, ибо мне все равно, так как моя работа вне времени, оценивается не затраченным временем... Только высотой, лишь высотой, а день или век прошел -- неважно, главное -- высота.

Как-то прибежал взъерошенный юноша в странной одежде.

-- Сизиф! -- закричал он еще издали.-- Мы победили! Дарий разбит!

-- Поздравляю,-- ответил я безучастно, не повернув к нему головы. Мои руки и все тело так же безостановочно катили камень.

-- Ты не рад? Сизиф, ты даже не спросил, что за сражение это было.

-- Друг мой,-- ответил я, не прерывая работы и не останавливаясь,-- меня интересует лишь те сражения, что происходит в моей душе...

-- Сражения?

-- А у тебя их нет?

-- Нет, конечно!

-- Тогда ты еще не человек.

-- Сизиф!

-- А победы признаю только те, что происходят внутри меня.

Однажды меня оглушили звуки музыки. Наискось по склону шли юноши и девушки, шесть человек.

Это шли организмы: красивые, простенькие, прозрачные, и я видел, как работают мышцы, сгибаются и разгибаются суставы, шагают ноги... Они смеялись и разговаривали, обращаясь к желудкам друг друга, так мне показалось, и музыка их тоже -- с моей точки зрения -- не поднималась выше...

Впервые меня охватил страх. Никогда вакханки и сатиры не падали так низко. Это уже не животные, это доживотные, жрущая и размножающаяся протоплазма, самый низкий плебс. Они взошли на склон горы налегке, без всякой ноши.

Они остановились в нескольких шагах, вытаращились на меня.

-- Гляди,-- сказал один изумленно,-- камень катит в гору... Это в самом деле Сизиф?!.. Ну, тот самый, о котором нам в школе талдычили?

Другой запротестовал:

-- Да быть такого не может!

Послышались голоса:

-- Что он, дурак?

-- Если и дурак, то не до такой же степени?

-- Дебил?

-- Все умники -- дебилы!

Они подходили ближе, окружали. Дикая музыка, что обращалась не к мозгам и не к сердцу, а напрямую к животу, низу живота, оглушала, врезалась в уши, требовала слышать только ее.

-- Идея! -- вдруг взревел один.-- Мы должны освободить Сизифа от его каторги! Дадим ему свободу! Именем... мать его... ну, как там ихнего... ага, Юпитера!

Они с гоготом ухватились за камень, намереваясь столкнуть его вниз. Вакханки уже вытаскивали из сумок вино в прозрачных сосудах. Меня охватил ужас: я наконец-то забрался настолько высоко...

Я уперся плечом в камень, сказал с болью, и голос мой, расколотый страданием, перешел в крик:

-- Развлекаетесь... Наслаждаетесь... И не стыдно? Вы ж ничего не умеете. Это высшее счастье -- катить в гору камень. Бывают дни, когда я вою от горя, что не выбрал камень побольше! Одна надежда, что гора останется крутой и высокой. Отнять у меня камень? -- да он скатится и сам еще не раз, однако я подниму его на вершину!

Меня не слушали. Ухватились за камень с визгом и животными воплями. Я с силой отшвырнул одного, он отлетел в сторону. Я услышал удар, дерево вздрогнуло, к подножью упало безжизненное тело.

Тяжелая глыба шатнулась. Я в страхе и отчаянии бросился наперерез, напрягся, готовый всем телом, жизнью загородить дорогу! Камень качнуся и... передвинулся на шажок вверх.

ЗАВТРА БУДЕТ НОВЫЙ ДЕНЬ...

Они прыгнули в вагон на последней секунде. Сразу же зашипело, пневматические створки дверей с глухим стуком упруго ударились друг о друга, толпа в тамбуре качнулась, и электричка пошла, резво набирая скорость.

Тержовский сразу же стал проталкиваться в салон, и Алексеев, что так бы и остался покорно глотать дым из чужих ноздрей, послушно двинулся за энергичным другом.

-- Сколько лет НТР? -- продолжал Тержовский во весь голос спор, прерванный бегом по перрону, и совершенно не обращая внимания на окружающих. -- Мы этот растехнический путь выбрали ну буквально только что! Если верить БСЭ, а тут врать вроде ей резону нет, то НТР началась лишь с середины нашего века! Нашего!.. Здесь свободно? Ничего, потеснимся. Садись, Саша.

Он плюхнулся на скамейку, Алексеев стесненно примостился на краешке -- места почти не осталось. Напротив сидела, наклонившись вперед, очень древняя старуха, худая, иссохшая, с запавшими щеками и глазами, которые ввалились так глубоко, что Алексееву стало не по себе. Впрочем, глаза из темной глубины блестели живым огнем.

-- Наукой и техникой начали заниматься раньше, -- заметил Алексеев осторожно.

Он чувствовал большое неудобство. Все-таки захватили чужие места, желудок уже сжимается в предчувствии неприятностей.

-- Верно, но не намного раньше, -- отпарировал Тержовский бодро, -- зато все предыдущие тысячелетия, а их уйма, во всю мощь разрабатывали магию, колдовство, алхимию... Что еще? Да, астрологию!

Алексеев отвел взгляд от лица старухи, сказал неохотно, тяготясь необходимостью поддерживать разговор на эту тему в переполненной электричке, где каждый смотрит и слушает:

-- А что толку? Пустой номер.

-- Не пустой номер, -- возразил Тержовский. -- А тупик.

-- Какая разница?

-- Огромная. Результаты могут быть. Даже весомые результаты! А повести... скажем, не туда. В тупик.

Он рассуждал со вкусом, по-барски развалившись на захваченном сидении, потеснив смирного мужичка, что прикорнул у окна, обхватив широкими как весла ладонями туго набитую сумку.

Алексеев морщился. Опять показная фронда к официальной науке, рассуждения о телепатии, ясновидении, априорных знаниях и прочей чепухе для людей образованных, но недостаточно умных!

-- Давай лучше про твою дачу, -- сказал он нервно. -Вдали от города, лес, река, лягушки... Вечное, неизменное, устойчивое. Это не город, где каждый день новые люди, новые проблемы... Ненавижу!

-- Боишься, -- сказал Тержовский и хохотнул.

-- Ненавижу и боюсь, -- признался Алексеев неожиданно. -Сумасшедшая, ежесекундно сменяющаяся жизнь! Надо остановиться, перевести дух, но только бег, бег, сумасшедший бег по сумасшедшей жизни. А что впереди?

Тержовский возразил лениво:

-- Потому и живем. Остальные цивилизации и народы, что возжелали остановиться и отдохнуть, с лица истории сгинули.

Алексеев видел, что старуха к разговору прислушивается. По виду ей лет семьдесят. Правда, любые долгожители, сколько бы не прожили -- сто или сто пятьдесят выглядят на эти магические семьдесят...

Старуха перевела взгляд с Тержовского на Алексеева и обратно, вдруг сказал бледным голосом:

-- Простите меня, старую, что мешаюсь, но вы не главврач той больницы, что на Журавлевке?

-- А зачем это вам, -- буркнул Тержовский. Он повернулся к Алексееву. -- Потому и развеялись как дым все пути-тропки, когда наша НТР браво рванулась вперед как паровоз, железной грудью отметая сомнения в правильности своего пути...

Старуха взмолилась, наклонилась вперед:

-- Батюшка, я тебя сразу узнала! У меня внучка с этим энцефалитом мучается, исхудала страсть, а голова болит -криком кричит!

-- В больницу надо, бабуля, -- сказал Тержовский безучастно.

Старуха безнадежно махнула рукой. Она у нее была как крыло летучей мыши, такая же худая и темная.

-- Обращалась, но там трудно... Мест нет, лекарств не хватает, бумаги для рентгена, я старая, не пойму. Сказали, я и пошла...

Тержовский слушал нетерпеливо, кривился, ждал паузы, но старуха заторопилась, положила ему руку на колено, иссохшую, жилистую, с ревматически вздутыми суставами:

-- Батюшка, сделай милость! А я тебе взаправдашнее колдовство покажу, вы ими интересовались. Приятеля твоего от душевной болести вылечу.

-- Что? -- изумился Тержовский.

-- Как бог свят, -- перекрестилась старуха, -- не обману.

Алексеев взглянул на остолбеневшего Тержовского. Напористый друг едва ли не впервые в жизни спасовал, и Алексеев как мог пришел на помощь:

-- Колдовство -- это же черная магия, а вы креститесь...

Старуха отмахнулась:

-- Все крестятся, все так говорят. А черная или белая -это потом... Само колдовство еще с тех времен, когда ни черного, ни белого, да и самого бога...

По проходу, забитому людьми, к ним протолкались два крепких краснорожих мужика. Передний, приземистый, с выпирающим брюшком, отодвинул туристов за спину, страшно выкатил налитые кровью глаза на Тержовского, угадав в нем главного, гаркнул:

-- Эй, вы вперлись на наши места! Вам не сказали?

-- Какие места? -- удивился Тержовский, только сейчас заметив их. -- Эти?

Второй мужик задвинул туристов еще дальше, стал с первым плечом к плечу, а плечи у обоих дай боже:

-- Эти!!! Мы курить выходили.

Тержовский набычился, раздался в размерах, голос его приобрел бычий оттенок:

-- Занимать места в электричках, трамваях, в парке на лавочках и тэдэ -- запрещено! Есть специальное разъяснение в прессе... Газеты читаете? Штраф за превышение, а затем, сами знаете...

Он посмотрел на них так, словно на обоих уже была полосатая одежда арестантов, тут же забыл о них и повернулся к Алексееву:

-- А что, если поставить коечку в коридоре? Девка деревенская, авось не станет жалобы рассылать. Дескать, условий не создали, отдельную палату не выделили, кадку с пальмой не поставили...

Алексеев, затравленно сжавшись, не слушал, краем глаза ловил, как эти двое топтались зло и растерянно, Тержовский так же силен и напорист, как и они, но у него к тому же пузатый портфель с монограммой на чужом языке, костюм из валютного магазина и вообще чувствуется человек, который привык указывать другим, вызывать к себе в кабинет на ковер, давать ЦУ...

Не веря своим глазам, Алексеев увидел, как эти громилы, озлобленно поворчав, попятились, отступили до самого тамбура, пристроились у раздвижных дверей среди прочего стоячего люда.

Старуха тоже не обратила внимания на мужиков, признавая за Тержовским право приходить и брать все, что возжелается. Алексеев перевел дух, сам никогда бы не решился действовать подобным образом. Он не сразу понял, что старуха все еще говорит что-то, и уловил только конец:

-...только возьми, а я для тебя что хошь изделаю!

Тержовский отмахнулся:

-- Это не мне, это вон ему хочется пощупать древнюю магию.

Старуха даже не взглянула на Алексеева, видимо познав его плоский мирок еще с первого взгляда:

-- Ранетый он... Да это заживное. Я уж постараюсь для тебя, касатик...

Она все еще обращалась к Тержовскому. Алексеев спросил задето:

-- Как я понял, мне нужно на кладбище раскапывать могилу удавленника? А еще добывать крылышко летучей мыши и ветку омелы...

Старуха отмахнулась без всякой злобы:

-- Глупости бают. Я на тебя глаз уже положила, все изделаю. Езжайте с богом до своих Люберец, вы туда едете -- по глазам вижу, а я сойду... Каждый день ездию, поездничка я.

Еще пол-остановки она всматривалась в Алексеева, словно хотела прочесть в его мозгу интегральные уравнения. Ему стало смешно и неловко, и когда странная старуха ушла, с облегчением перевел дух:

-- Ну и колдунья! Дочку сама лечить не берется, к тебе блат ищет, а нам колдовство покажет!

Тержовский усмехнулся:

-- Может, и у них узкая специализация?

Дом Тержовского оказался не близко, но когда прибыли, Алексеев ахнул. Огромный домище, а не хлипкая дачная постройка, а главное -- великолепный сад, громадный огородище...

-- Заброшенные дома, -- объяснил Тержовский зло. -кандидат наук, работает в НИИ, это как волшебная сказка для Пашет подсобником на заводе. Я купил...

-- Дорого?

-- Не скажу!

-- Почему?

-- Стыдно признаться за какие гроши. Жуликом назовешь! А я не жулик. Просто бедный.

Алексеев возился до поздней ночи, подстригал, распланировал двор, а на другой день в воскресенье провозился с крыжовником и смородиной. Тержовский вытащил его на речку, но Алексеев и оттуда скоро сбежал, ибо в саду возиться -наслаждение большее, и он прислушивался, как спадает постоянное напряжение, как медленно расслабляются натянутые нервы, как перестает пугливо оглядываться на каждый шорох... На радостном подъеме перекопал весь огород, всаживая лопату на полный штык, выворачивая жирные ломти земли, где извиваются блестящие кольца дождевых червей, где пахнет землей и травой...

Он покинул загородный дом друга с сожалением поздно вечером. Тержовский тоже вернулся в город, завтра с утра на работу. Он снисходительно посматривал на посветлевшее лицо друга, заболевшего дурью по исконно-посконному, по неизменному: ведь все от неуверенности, от страха пред днем завтрашним!..

Утром, проснулся радостный: снился сад, но тут взгляд упал на будильник, и настроение резко упало. Через полчаса на работу, где опять нервотрепка, придирки шефа, наглые проверяющие, суетливые "толкачи"...

Чертыхаясь, вылез из постели. На кухне включил плиту, поставил кастрюльку с водой. Пока умоется, там вскипит, дальше -- ломоть хлеба, стакан чая... Успевает!

Когда наливал из чайника в стакан, ручка обожгла пальцы, он непроизвольно дернулся, кипяток плеснул мимо, задел пальцы, что сжимали стакан, и те мгновенно разжались.

Стакан хряснулся смачно, разлетелся осколками и брызгами. Выругался, торопливо выбросил осколки в мусорное ведро. Когда выскочил из дома, на конечной как раз разворачивался троллейбус. Алексеев заколебался, троллейбус далеко -- можно не успеть, но остальные бежали, и он помчался тоже. По дороге поскользнулся на глине, но очищать некогда: вон садятся последние, в салон влетел с размаха, бурно раздышался, но чертов троллейбус стоял еще долго -- водитель сходил в диспетчерскую, заполнил бланки, а может, и сыграл в домино. В троллейбусе же кипятились и поминутно спрашивали друг у друга, который час.

Когда троллейбус тронулся наконец, Алексеев уже опаздывал на три минуты. Сердце сжималось, мысленно оправдывался, шеф язвил, кругом похохатывают эти подхалимские рожи...

Его толкнули в спину. Он инстинктивно уперся, не давая нахалу протискиваться без вежливого: "Позвольте пройти...", но там наперли сильнее, и Алексеев вынужденно развернулся, пропустил, с запозданием отметив, что с таким хилым прыщавым заморышем можно смело идти на конфронтацию без риска получить отпор.

На остановке еле выбрался из туго набитого вагона, а когда поднимался бегом по широкой мраморной лестнице к такому же величественному подъезду, куда паровозы въезжали бы запросто, сверху спланировал обрывок газеты...

Этот эпизод Алексеев тоже запомнил хорошо. На миг газета зацепилась за массивную ручку двери, перевернулась, ветер потащил по площадке, дальше листок запрыгал вниз по ступенькам, на асфальте его крутануло ветром, кружануло, он взлетел над урной, на мгновение завис, медленно стал опускаться в жерло, уже почти скрылся там, но ветерок выдернул свою игрушку, подбросил, и газета пронеслась вдоль паутины проводов, мелькнула и растворилась...

Только начали работать, ввалился Цвигун, начальник отдела, сзади скромно топал ножками Маркин, заместитель. Цвигун, бледный и сосредоточенный, просмотрел бегло ряд работ, неожиданно спросил, нет ли у Лявонищука аспирина. Тот растерялся, глупо сказал, что захватил бы, если бы знал, что у начальника голова болит.

Когда Цвигун ушел, Маркин с облегчением сел за свой стол, самый массивный в отделе, как и положено заместителю. К тому же над головой Маркина висел красочный великанский японский отрывной календарь, его гордость, которую он привез из туристической поездки. Там были такие красивые картинки, что Маркин бледнел, когда отрывал очередной листок, и, сколько женщины не упрашивали отдать их, бережно уносил домой.

Еле дождались обеда, женщины поставили чайник. Ко всеобщей радости Клавдия принесла цейлонского чаю, толкач -- шоколадку, потом снова осточертевший чертежный стол, только и развлечение, когда из соседнего отдела явилась толстуха с кучей импортного тряпья для немедленной распродажи...

Словом, день не лучший, но и не худший из прожитых. Обыкновенный рабочий день, когда несколько раз становится тягостно от косого взгляда сослуживца, наглого вопля уборщицы, неожиданного вызова к начальству...

По дороге домой заскочил в булочную, постоял за кефиром в гастрономе, там обругали, что не приготовил мелочь заранее, еще поцеловал замок в кулинарии, но на седьмую серию "Приключений майора Чеховского" успел, а засыпал поздно вечером, приняв успокоительное, с мыслью, что немедленно начнет откладывать деньги на дачу, чтобы с садом, смородиной, крыжовником...

Утром во вторник он продрал глаза в паршивом настроении, хотел было натянуть одеяло и спать дальше, но на часах ровно восемь, лишь с календариком застопорилось... Сегодня ж двенадцатое, а там в окошечке маячат те же две единички...

Он нехотя перевел на двенадцатое. Умылся, начал завтракать. Расправившись с яйцами, взял закипевший чайник, и тут взгляд упал на стакан... Целехонький, словно и не грохнулся вчера как бомба, ошпарив и залив брюки так, что полдня ловил на себе насмешливые взгляды!

Но ведь других стаканов нет, вчера он кокнул последний...

Машинально он взял стакан, принялся наливать кипяток. Вспомнив вчерашнее, поставил на стол, и закончил лить уже там. Странно, непонятно...

Он заглянул в мусорное ведро. Чисто! Осколки исчезли, пропала и вчерашняя скорлупа от яиц.

Ошеломленный и встревоженный, он помчался вниз по лестнице. На мгновение задержался у почтового ящика, сунул в дырку палец, потянул. Ящик открылся, выбросив "Вечерку". Идиоты, положили вчерашний номер за одиннадцатое число!..

Когда выскочил из подъезда, в сотне метров разворачивался троллейбус. К нему со всех ног бежали люди, ринулся было и он, но все происходило настолько по-вчерашнему, что он невольно сбавил шаг, обошел участок с размокшей глиной, к троллейбусу подошел не спеша в тот момент, когда водитель как раз вышел из диспетчерской.

Довольный, что не набрал грязи на подошвы, Алексеев не сразу обратил внимание на то, что в троллейбусе ехали те же пассажиры, что и вчера, и стояли точно также, на тех же местах. Он удивился, но тут знакомо ощутил толчок в спину. Инстинктивно напряг мышцы, уперся коленом в сидение, там в красивой позе замерла с книгой на коленях хорошенькая женщина. Сзади толкнули еще раз, но он движением плеч дал понять, что сейчас повернется и разберется с нахалом, и там затихли.

Проехав еще остановку, Алексеев скосил глаза и почти не удивился, узнав вчерашнего заморыша. Все мы механизмы, подумал он с горечью. Вращаемся, несчастные колесики... Вся наша жизнь состоит из одного дня, раздробленного на множество одинаковых отражений...

Когда он торопливо поднимался по лестнице к дверям института, сверху, откуда-то из окон, летел обрывок газеты... Алексеев остановился, уже предчувствуя, что последует. Листок попрыгал вниз по ступенькам, на асфальте его подхватило ветерком, закружило, он завис над урной, медленно опустился туда, но в последний момент тот же ветерок выдернул его, лихо взметнул высоко-высоко, листок пронесся вдоль троллейбусных проводов, уменьшился в размерах и пропал...

В отделе он скользнул за свой стол, торопливо развернул лист ватмана. Все корпели над бумагами, лишь Колхозников где-то шастал, но ему все как с гуся вода. Через три стола светилась на солнце золотистая головка Златы, искорки так и прыгают по волосам, с грохотом свалил груду папок Лявонищук -- все, как вчера...

С шумом распахнулась дверь. В отдел, едва не задев притолоку головой, вошел Цвигун, за ним семенил Маркин. Цвигун, как всегда, свиреп и лют, черные брови грозно сошлись на переносице, но сам бледен, с нездоровой желтизной...

-- У вас аспирина нет? -- обратился он к Лявонищуку. -- Вы вечно стонете... Голова трещит, прямо раскалывается. Анальгин не годится, а от тройчатки болит еще сильнее, а вот аспирин бы в самый раз...

Лявонищук растерянно развел руками:

-- Нету... Знал бы, что у начальства голова болит, захватил бы.

-- Знал бы, -- передразнил Цвигун. -- Если бы я знал, сам бы взял.

Он пошел дальше, Маркин с облегчением сел за свой стол. Алексеев замер, боясь шелохнуться. Вчера слышал этот диалог слово в слово! С теми же интонациями, жестами, мимикой...

Он растерянно посмотрел по сторонам. Маркин трудился, скреб лысину, поджимал губы, выпучивал глаза, все привычно за годы совместной работы, и Алексеев перевел взгляд дальше, но что-то заставило его оглянуться, какая-то неправильность... Костюм, стопка папок, яркий календарь... Календарь!

-- Коля, -- сказал Алексеев, волнуясь. -- Сегодня 12 апреля!

Маркин поднял голову, оглянулся.

-- Да? -- переспросил он неуверенно.

-- Срывай, срывай. Не жадничай!

Маркин нерешительно поднял руку, осторожно и с сожалением отодрал листок, но едва положил на стол, как подал голос Лявонищук:

-- Сдурели? С утра было одиннадцатое. Ты чего, Алексеев, людей дуришь?

-- Это вы сдурели, -- сказал Алексеев со злостью, не понимая, откуда она берется, и почему так кипит, переливается через край. -- Вчера было одиннадцатое, хорошо помню!

Он доказывал с такой бешеной настойчивостью, что они отступились, но Лявонищук все же переспросил у других инженеров, и те в один голос тоже подтвердили, что сегодня только одиннадцатое.

Алексеев затравленно забился в свой угол. Никто из них не помнит вчерашнего дня!

И вдруг с потрясенной ясностью понял, что знает все, что произойдет. В обед женщины поставят чайник, привычно поругают грузинский чай низшего сорта, и тут Клавдия вытащит из сумки две пачки цейлонского... Бабы ахнут, на радостные вопли заглянет восточный красавец из толкачей, извлечет из дипломата заготовленную шоколадку... В три сорок отпросится на учебу Вавайло, Сергеев выйдет покурить и сбежит, затем явится толстуха из соседнего отдела с кучей импорта для продажи... Что еще? К Маркину придет дочка за ключами, у Клавдии лопнет флакон с клеем...

Когда все стало осуществляться, Алексеев в страхе понял, что с миром что-то стряслось. День повторяется, это и есть вчерашний день, только он единственный живет в нем вторично, сохраняя память, а для остальных это день первый!

Долго ли это продлится? Впрочем, другие, наделенные полномочиями и умением, уже наверняка занимаются этим феноменом, а он должен просто жить. Жить и приспосабливаться к изменившимся условиям...

В среду он проснулся с мыслью, что сон приснился странный, но тут взгляд упал на часы: ровно восемь и... одиннадцатое число!

Он вскочил, редкие волосы встали дыбом. В страхе приготовил завтрак, и все время ощущал: кожей, чутьем, что это тот же самый день, тот же воздух, все то же самое, что было вчера и позавчера при пробуждении, присутствует и сейчас.

Газета в ящике снова за одиннадцатое, и точно в том же положении: подогнув последний листок и зависнув между узкими стенками. Третья газета за одно и то же число!

Троллейбус тот же, и он машинально пробрался по салону к бабище, которая должна была вдруг вскрикнуть, вслух вспомнить про ключи и поспешно выскочить на остановке.

Бабища выскочила, и он тут же опустился на свободное место, опередив другого хмыря, для которого прыжок толстухи оказался неожиданностью. Он ехал, испуганный донельзя и странно счастливый, что наперед знает будущие события. Колхозников опоздает, у Цвигуна головная боль, цейлонский чай Клавдии, толкач с шоколадкой, дочка Маркина, лопнувший флакон с клеем, толстуха с импортом...

И все же по нервам пробежал ток, когда увидел над головой Маркина красочный календарь, с которого Маркин еще позавчера сорвал листок с 11 апреля. Теперь этот листок был на месте, цел-целехонек!

Странно, успокоился быстро. За пять минут до обеда ощутил, что сейчас, как и "вчера" и "позавчера" подойдет Бакуленко с занудным разговором о шансах нашей сборной, все-таки впервые вышли в полуфинал мирового чемпионата, и торопливо поднялся, обогнул стол и уже на выходе увидел, что Бакуленко как раз подошел к его столу, но вынужденно повернул к Лявонищуку, который опасности не ждал и сбежать не успел.

Все, как он понял, повторяется с абсолютной точностью, и лишь он один сохраняет память о каждом продублированном дне и поэтому может с учетом событий...

В четверг, который был все еще понедельником, Алексеев решился на крохотное изменение. Цвигун шел мрачный, как туча, сзади семенил Маркин, и по всему было видно, как раздражен и взвинчен Цвигун.

Когда они приблизились к Лявонищуку, Цвигун уже раскрыл было рот, но Алексеев протянул на ладони коробочку.

-- Что это? -- рявкнул Цвигун.

Чувствуя, как начало колотиться сердце, Алексеев заговорил торопливо:

-- У вас адски болит голова, прямо раскалывается. Анальгин не помогает, от тройчатки болит еще сильнее, а вот аспирин в самый раз...

Цвигун смотрел ошалело. Потом осторожно, как гремучую змею, взял коробочку и, все еще не отводя взгляда от Алексеева, сыпнул в ладонь белые плоские диски, два отправил в рот, остальные запихнул обратно.

-- Вы меня удивили, -- сказал он, возвращая таблетки.

-- Дай бог, не последний раз, -- ответил Алексеев лихо.

Он вернулся к столу. Цвигун двинулся дальше. Уже на выходе они с Маркиным обернулись, посмотрели на Алексеева.

С этого времени он зажил странно счастливой жизнью. Выходил из дома и уже до мельчайших подробностей знал: кто встретится, как встретится, в троллейбусе заранее знал, кто войдет, где и кто сойдет. Храня верность Злате, тем не менее не удержался от соблазна сесть рядом с удивительно хорошенькой девушкой, на третий день осмелился заговорить с ней, она ответил холодновато, но это не страшно, завтра подойдет с другого бока, так или иначе, а ключи подберет, если возжелает...

Заморыша вовсе затиснул в угол, на реплики оттренировался отвечать так, что сраженные наповал сгорали от стыда и явно клялись втихомолку больше не раскрывать рта в общественном транспорте.

Однажды утром решил поджарить картошки, и на обычный свой троллейбус не успел. Правда, тут же подошел еще один, но Алексеев ощутил почти физический шок: люди другие, поступки их непредсказуемы, ситуации новые, никого раньше не видел, неуютно и даже жутковато... Конечно, если захотеть, то завтра станет знакомо, стоит только снова сесть именно в этот троллейбус, но сейчас еще как неуютно!

На работе все шло по счастливому трафарету. Иногда он решался на иной поворот разговора, на другие поступки, но как-то отдалил на будущее мысль о других маршрутах, о кино, прогулках... Там же другие люди, другие поступки. Как хорошо в стабильном надежном мире, где ничего не меняется, где все расписано наперед!

Как-то привычно ощупывая в кармане заготовленный для Цвигуна аспирин, он прислушался к Колхозникову, этому вертопраху и красавцу, который наклонился на столиком Златы и уже который день повторял с одинаковыми интонациями один и те же слова:

-- Сегодня день рождения у меня, придут друзья... Не заглянешь на часок?

Злата отвечала достаточно серьезно, хотя и со смешинкой в глазах:

-- Единственное место, куда я бы сходила вечером, это на концерт Андрея Калинина... Вчера приехал, только один концерт проездом!

-- А завтра? -- спросил Колхозников ревниво.

-- Сегодня и уедет, -- ответил Злата, сделав вид, что не поняла вопроса. -- Билеты вчера еще не продавали, а сегодня с работы ж не отлучишься...

На следующее утро Алексеев долго ломал голову, еще больше -- труса в себе. Наконец с отчаянной решимостью впервые в жизни поехал не на работу, а прямо к кассам филармонии. Завтра о прогуле никто и знать не будет... по крайней мере он на это надеется -- все начнется сначала!

Перед закрытой кассой колыхалась масса народа, добровольцы наводили порядок в очереди. Он повздыхал и тоже покорно встал в длинную тонкую цепочку. Через три часа он приблизился к окошку на расстояние вытянутой руки. В это время касса закрылась на обед, и он еще час провел на ногах, а за это время пришлось, скооперировавшись с другими театралами и, черпая смелость друг у друга, выталкивать темных личностей, пытавшихся проникнуть без очереди, отражали пенсионеров и прочих, вовсю размахивающих разными справками, и уже чуть ли ни к концу рабочего дня наконец-то вырвал из рук кассира два желанных билета.

На другой день утром ехал на службу и все же трясся. В троллейбусе привычно загнал хиляка в угол, место толстухи занял сразу же, но чем ближе к месту работы, тем больше холодело сердце: вчера прогул! Заметят или не заметят?

На входе газетный лист все так же порхал над урной, в отделе царила привычная суета, а на календаре Маркина -одиннадцатое апреля. Ура!

Он по-хозяйски осмотрелся. Что бы ни натворил здесь, завтра все забудется. Сотрется в полночь. Утром он снова будет в понедельнике -- счастливо, сказочно знакомом до мелочей.

Со странным чувством ждал, глядя на часы. Через две минуты Колхозников поднимется, проскользнет как угорь к столу Златы, нависнет над ней, стараясь заглянуть в глубокий вырез кофточки, раскроет рот для дурацкого предложения...

Алексеев дождался ее слов: "...еще не продавали", подошел к ним и спросил как можно небрежнее:

-- Билет на Калинина? Партер подойдет?

Злата чуть растянула губы в улыбке, а Колхозников тут же с готовностью захохотал. Алексеев вытащил билеты, бросил один на стол перед девушкой, отвесил церемониальный поклон и ушел к своему рабочему месту.

Через минуту прибежала Злата.

-- Это не шутка?

-- Билет подлинный, -- ответил он как можно небрежнее.

-- Но их же вчера не продавали! Начнут только сегодня, и то со второй половины дня...

Он решился посмотреть ей в глаза, сказал осипшим голосом:

-- Злата, у каждого свой секрет... Пойдешь?

-- Спрашиваешь, -- ответила она, лицо ее сияло. -- Саша, милый, да я тебя просто расцелую!

-- После концерта, -- ответил он и весь остаток дня радовался, что впервые нашелся, не мямлил.

Он примчался на следующее утро сияющий, радостный. Маркин покосился удивленно, но Алексеев был уже возле Златы, сказал шепотом, чтобы не слышали другие:

-- Доброе утро, солнышко!

Злата удивленно вскинула брови, несколько мгновений смотрела в упор. Глаза ее удивленно расширились.

-- Злата! -- воскликнул он растерянно.

В отделе начали оборачиваться.

-- Я слушаю, Александр Михайлович, -- откликнулась она с нотками удивления. -- Чего вы хотите?

-- Злата... Я же... мы ведь...

Он растерянно хлопал губами, но глаза сами отыскали календарь со свеженьким листком за одиннадцатое апреля.

-- Извини, -- сказал он севшим голосом. -- Жара собачья... Мысли путаются.

За столами послышались смешки, Колхозников вполголоса бросил: "Перегрелся..." Алексеев с гудящей головой вернулся за свой стол. Для нее вчерашний день -- это воскресенье, когда он копал Тержовскому огород. Как давно это было... Через полчаса к ней подойдет Колхозников, заглянет в разрез блузки и начнет дурацкую басню про день рождения...

Он опустил голову на руки. В ушах зашумело, глаза застлало горячей кровью, и там гасли золотые искорки -- память о вчерашнем... Опять брать билеты на Калинина, опять все сначала?

Робко прилила нежность: впереди прогулка по ночному парку, первый поцелуй, уговоры зайти на чай, колебания, зарубежная эстрада по телевизору... А что, если все же повторить? Уже знает ее реакцию, можно в некоторые моменты вести себя иначе...

Он встал и, не обращая внимания на любопытные взгляды коллег, собрал портфель и направился к выходу.

Так прошла еще неделя. Странная неделя. Семь концертов Калинина, "который проездом", семь прогулок по ночному городу, которые все сокращаются, три первые брачные ночи...

Нелепая противоестественная жизнь. Сладкая, могущественная, но в чем-то и уродливая. Еще не понял, в чем же, но догадывался, ощущал, чувство не из приятных, словно сделал что-то подловатое и скрыл, но ведь себя обязательно уважать надо, от неуважения к себе гадкие болезни заводятся в организме! Как говорят в народе, все болезни, кроме одной, от нервов...

"Остановись, мгновенье..." Вот и остановил. Целый день остановил. Заржавленная игла времени постоянно срывается на запиленной пластинке жизни на одну и ту же строчку, и день повторяется, повторяется, повторяется...

Исполнилась мечта идиота, жить в мире без неожиданностей, в мире абсолютно стабильном, устойчивом! За эти недели изучил всех вдоль и поперек, стал чуть ли не богом. Правда, богу скучновато: тот же номер газеты, та же программа по телевизору...

Ладно, это терпимо. Телевизор можно не включать, а газету нетрудно выбросить в мусорный ящик, не раскрывая. Но Злата, Злата!

Прекрасно -- вечно первый поцелуй, но это же никогда не заиметь семьи, детей, вовсе отказаться от будущего. Не иметь детей! А он хочет целую кучу. Чтоб мальчики и девочки. Чтобы Злата встречала с работы, чтобы детишки ползали, мешали, приставали, а он будет водить их в садик, оправдываться за разбитые стекла, краснеть перед учителями в школе...

Если он останется в этом дне, если будет жить только сегодняшним днем, то никогда, никогда Злата не станет его женой!

Он резко встал, почти подпрыгнул, застегнул пиджак.

-- Куда? -- спросил Колхозников ревниво.

-- На Кудыкину Гору, -- ответил он.

На вокзале он выждал время, когда они с Тержовским прибежали к электричке, вошел в вагон. В первом вагоне старухи не было и во втором тоже, и он медленно пошел дальше, протискиваясь по забитому проходу, всматриваясь в пассажиров. Пусть не найдет в этом поезде, пересядет в другой... Завтра этот пропустит, начнет с другого, третьего, и ни один человек не укроется...

Старуху он обнаружил в пятом вагоне. Она поймала его взгляд издали и уже не отводила глаз, пока он не подошел вплотную.

-- Садись, батюшка, -- сказала она, растягивая слова. -Ну, как тебе можется?

-- Уже не можется, -- ответил он с трудом. -- Я был не прав. Выпустите меня из этого... изолятора счастья и стабильности.

-- Ну тогда иди, укрепив сердце, -- сказала она благожелательно. -- Завтра будет двенадцатое.

-- Правда? -- спросил он жадно.

-- Правда. Ты верно сказал тогда, что мы можем многое, но пользы от этого нету... Тупик! Поэтому мы и уступаем дорогу, хотя и энтая... ну, по которой идет остальной мир, не шибко гладкая, как я погляжу...

Поезд начал притормаживать. Старуха выглянула в окно, заспешила к выходу.

-- За внучку спасибо ему! -- крикнула она уже с перрона.

Сердце в груди стучало тревожно и счастливо. Завтра новый день, полный неожиданностей... Всяких, разных. Настоящее стремится не допустить неведомое будущее, ибо будущее -- угроза застойному дню сегодняшнему. Но он, трусливый и закомплексованный, все же выбирает трудные дни с грядущим!

СОВЕРШЕННЫЕ СЛОВА

Я позвонил три раза, коммуналка есть коммуналка, но открыла мне соседка Володи: разговаривала в коридоре по телефону и потянулась до защелки одного замка, другого, сняла цепочку, а сама все радостно верещала в трубку: молодая, рыхлая, теплая со сна, в коротенькой рубашке с глубоким вырезом, поверх которой небрежно наброшен халат.

Я поздоровался, мы обменялись улыбками: меня соседи любили, ко мне все соседи относятся хорошо, своих же, слава богу, нет. Я пнул дверь Володиной комнаты.

Конечно же, он сидел спиной ко мне в глубине комнаты за пишущей машинкой. Я бы так не смог, мне нужно обязательно как собаке в конуре: лицом к дверям, а вот он мог, он умел, и ничего на свете нет, если перед ним чистый лист бумаги.

Он не оглядывался. Спина прямая, как у фараона на троне, волосы -- словно грязная пакля, воротник рубашки потемнел и скоро заблестит. Пальцы не на клавишах: руки лежат по обе стороны машинки, кулаки сжаты. Капитан спортивной команды, а не молодой писатель, зато меня соседи сразу признали писателем: я сплошная одухотворенность, одна борода да очки чего стоят, да и весь я почему-то уродился настолько интеллигентом, что перед современными женщинами -- а они с каждым годом все рассовременнее -- бывает неловко.

Володя последние дни "каторжанил себя", как он часто говорил. Мы познакомились еще пять лет тому, и я вскоре признал его первенство, что в мире начинающих литераторов немыслимо: здесь каждый -- гений, остальные же -- дураки набитые. Он превосходил меня одержимостью, это я признал с готовностью. Мы всегда охотнее всего признаемся в лени, ибо, по нашему мнению, только она не дает развернуться нашим удивительным способностям. И потому Володя добьется своего раньше меня: я могу только на взлете, а он шаг за шагом, последние метры проползет, цепляясь окровавленными пальцами,-- но на вершине окажется впереди всех.

Я походил по комнате, решил, что подобное самоуглубление, когда пришел друг,-- слишком даже для современного писателя.

-- Сделай перерыв,-- сказал я громко,-- к тебе друг пришел, да еще какой друг, а ты на чашку кофе не раскошелишься!

-- А, да-да,-- ответил он, не отрывая застывшего взгляда от бумаги, словно гипнотизировал ее, а может, сам был ею загипнотизирован,-- сам кофе свари, а? А то голова не варит.

-- Эксплуататор,-- ответил я, но руки мои уже привычно отыскали на подоконнике среди бумаг и посуды кофеварку.-- А если бы я не зашел?

-- Ты же друг? Да еще какой друг!

-- Ладно, ладно... Только не с того конца берешься... Влупил чашечку -- голова просветлела, две одолел -- рассказ настрочил, а если три -- то и роман?

Соседи уже разбрелись, я хозяйничал на кухне свободно, хотя с чужими соседями отношения, как я уже говорил, всегда распрекрасные, а вот у Володи здесь натянуто, что и хорошо: для творческого стимула: писатель должен голодать и жить в коммуналке, а у меня, на беду, изолированная, двадцать метров, паркет, кирпичные стены, две лоджии, кухня -- десять мэ, потолки -- три восемьдесят, да в довершение несчастья еще и на "Баррикадной".

Когда я вернулся, он нависал в той же позе над машинкой, но аромат горячего кафе действует на современного интеля как на кота валерьянка: Володя беспокойно задвигался, вернулся в наш грешный мир и, вставая, потянулся с таким остервенением, словно тужился перерваться пополам, как амеба при делении. В нем захрустело, затрещало, даже чмокнуло, словно суставы выскочили из сочленений, как поршни из цилиндров. Из глотки вырвался звериный вопль облегчения, коему и динозавр бы позавидовал.

-- Много? -- спросил я, кивнув на машинку.

-- Ни страницы,-- ответил он.-- И ни строчки.

Я потягивал кофе не спеша, поглядывая на товарища внимательно, а он отхлебывал жадно, губы его были в пластинках, как бывает, когда после дождя внезапно ударит засуха, и почва лопается на квадратики, края их загибаются, и пейзаж становится не то марсианским, не то еще каким, но не нашенским.

Мы примостились на краешке стола, поставив чашки на черновики рядом с "Эрикой". Машинка вообще главное существо в комнате, и сам Володя ею отбояривался, когда его приглашали девахи: дескать, жена ждет -- некапризная, безотказная, но ревнивая...

-- Вернули? -- спросил я тихо.

-- Да,-- ответил он мрачно.-- Редактор... что за скотина! Имбецил проклятый. Все раздраконил и вернул.

-- Мне тоже,-- посочувствовал я мужественно, хотя никто из нас не любил признаваться в неудачах.-- Что думаешь делать?

Он смотрел в чашку. Другая рука трогала машинку, пальцы бесцельно нажимали и отпускали верхний регистр.

-- Надо отыскать способ,-- сказал он наконец. Глаза у него были совсем загнанные.-- Сколько толочь воду в ступе? Пишем и посылаем, а они читают и возвращают... И так сколько лет! А ведь есть же слова, чтобы приковать внимание, не дать оторваться... Только бы найти эти слова!

-- Допивай,-- сказал я,-- а я еще сварю. Мог бы кофеварку и побольше купить.

-- Я найду способ,-- сказал он с твердостью прижатого к стене.

-- Как писать хорошо?

-- Так, чтобы приняли.

Он ответил правильно, это я и спрашивал. Мы, конечно же, пишем замечательно, но прежде чем наши труды осчастливят массы, нужно преодолеть треклятый редакторский барьер, а то кретины рубят нас неизменно. Рубят по тупоумию: нельзя требовать, чтобы редактор был квалифицированным да еще и умным, рубят из элементарной зависти -- все редакторы пишут, рубят из-за необходимости пропихивать родственников и друзей... Увы, от понимания ситуации легче не становится. Кого-то печатают, а нас нет.

-- Как писать так, чтобы приняли? -- повторил я медленно, пробуя слова на вкус.-- Если ты это сделаешь...

-- У меня нет другого выхода. Переквалифицироваться поздно, да и не смогу. Эту заразу уже не брошу, мы с тобой литературные наркоманы.

-- Да.

Он выцедил остатки кофе, с сожалением повертел в пальцах чашку, вылавливая последние капли.

-- Говорят,-- сказал он саркастически,-- учитесь на классике... Взял я тут книгу одного современного классика!

Он сунул мне увесистый том в дорогом переплете. Я раскрыл посредине, он тут же повел пальцем:

-- Вот слабо... Или вот... А посмотри на эти строчки: "Он кивнул своей головой в знак согласия". Каково?

-- Пожалуй,-- сказал я осторожно,-- "в знак согласия" лишнее, раз уж кивнул... И "своей" нужно бы вычеркнуть,-продолжил я.-- Чужой не кивнешь.

-- И саму "голову" тоже убрать,-- победно закончил он.-Ибо чем еще можно кивнуть? "Он кивнул" -- и все. Нет, я такую чепуху не читаю. Достаточно встретить в романе одну такую фразу, чтобы сразу книгу выбрасывать к такой матери! Или не покупать, если успел заметить еще на прилавке.

-- Может быть, там мысли умные...

-- Самые умные мысли в мутном косноязычии не воспримутся. Нужна яркая форма! Достаточно первого абзаца, чтобы понять, читать дальше или бросить.

-- Но ты взгляни, какая солидная книга! И тираж огромнейший. Не может быть, чтобы...

Он отмахнулся. В нашем издательском мире все может быть.

-- Я уверен,-- сказал он угрюмо,-- что лучшие произведения -- заклинания, заговоры. Гениальные поэты или прозаики из народа -- их называли колдунами -- умели так подбирать слова, что подчиняли людей своей воле. Мы должны учиться мастерству у колдунов!

-- Люди были повосприимчивей,-- пробурчал я.-- Раньше послушают бродячего оратора и бегут туда, куда укажет. Теперь же каждый подумает: "А оно мне надо?"

-- Отчасти верно,-- неожиданно согласился он.-- Потому нам труднее. Потому надо рывком...

Он отрешенно замолчал, а я с кофейником отправился на кухню. С детства помню стихотворение Киплинга, в котором король великодушно решил возвести в рыцарский сан менестреля. Оказать ему великую честь... Тот, оскорбившись, схватил свою гитару, или что там у него был за инструмент, ударил по струнам и запел. Короля бросило в жар, он услышал ржанье коней, лязг оружия, рев боевых труб, кулаки его сжимались, и сердце колотилось. Но менестрель изменил песню, и король вознесся ввысь, душу обдало небесным светом, ангелы приняли в объятия, и короля наполнило восторгом... Но менестрель снова сменил мелодию, и король рухнул в пучину ужаса, кровь ушла из сердца, смертная тоска сжала грудь... А менестрель, оборвав песню, сказал что-то вроде: "Я вознес тебя к престолу, я бросил в пучину огня, надвое душу твою разорвал, а ты -- рыцарем вздумал сделать меня!" Дескать, мощь поэта куда выше как мощи рыцаря, так и всех королей, вместе взятых...

Я исправно следил за коричневой поверхностью в кофейнике, там уже начинало подниматься, и тут, как это часто у меня бывает, мои глаза что-то увело в сторону, я начал прикидывать, что сделал бы, если бы выиграл сто тысяч или стал бы властелином Галактики. На плите зашипело, в ноздри ударила волна одуряюще-прекрасного запаха, и я увидел серо-коричневую крупнопузыристую шляпку пены, что поднимается и поднимается из недр кофейника, сползает по его горячим стенкам, мгновенно высыхая и превращаясь в плоские ленты, сползает прямо в жадно вспыхнувшее непривычно красным огнем, дотоле мертвенно синее, пламя горелки...

Я тщательно выскоблил плиту -- у коммунальных жильцов на этот счет правила жесткие,-- вытер кофейник, убирая следы ротозейства, Володя не поймет, что перекипело, ему лишь бы кофе покрепче; и, переступая порог, я заговорил:

-- Киплинговский менестрель даже с королем не хотел меняться своей профессией.

-- Правда? -- оживился он.

-- Мне не веришь, верь Киплингу!

-- Гм, все-таки нобелевский лауреат... Правда, на деньги от продажи динамита...

-- Но подметил верно?

-- Еще как. Нам нужно достичь мастерства киплинговского менестреля! Как минимум.

На другой день я позвонил ему по телефону.

-- Привет,-- откликнулся он.-- Занимаюсь исследованием. Подбираю способы художественного воздействия на читателя!

-- Ну и что нашел?

-- Каждый пишет как бог на душу положит. А я вроде бы вторгаюсь со скальпелем, с алгеброй в гармонию... Словом, пока сформулировал для себя первое правило: память отбирает только эмоциональное. Понял? Что запало из мириад написанных книг? В "Илиаде" почти все гибнут в десятилетней войне, в "Одиссее" герой еще десять лет после той войны добирается домой. Товарищи гибнут по дороге, а Одиссей, голый и босой, полумертвым выползает на родной берег и обнаруживает, что в его доме уже пируют вооруженные наглецы, преследуют его жену и сына... Погибли Ромео с Джульеттой, Отелло задушил Дездемону, король Лир свихнулся, Гамлет умер среди трупов... Вот как надо писать!

-- Да,-- согласился я.-- Кто-то из великих сказал, что мы не врачи, мы -- боль. Писателя без боли нет.

-- Э-э, одно дело знать, другое -- уметь навязать другим... Ладно, ты позванивай, а я продолжу... поиски заклятий. Скажем так!

Он бросил трубку, и я не тревожил его еще пару недель. Сам тоже не садился за работу. Наконец я набрал номер его телефона: у него было занято, минуло еще не меньше недели, и он позвонил мне сам. Из трубки донесся такой яростный голос, словно Володя на том конце провода грыз зубами трубку:

-- Форма! Вот ключ!.. Умных мыслей много, но кто воспримет, если форма нечеткая? В идеале для каждой мысли должна быть одна-единственная форма. Сколько мыслей, столько изволь испечь и форм. Понял?.. Для каждого вина -- свою бутылку! Демосфен однажды в юности попытался произнести речь, но люди, послушав его, над ним посмеялись и разошлись... Он с горя пошел топиться. Его друг актер остановил его и на берегу моря произнес все то, что говорил Демосфен, только облек его мысли в другие слова... Демосфен восхитился: его же мысль в иной словесной форме разила без промаха!

Мне нечего было возразить, но только для того, чтобы поддержать разговор, я сказал:

-- Пушкин назвал пьесу "Моцарт и Сальери" трагедией... Сальери у него злодей. А злодею как не злодействовать? Но если бы не Сальери убил Моцарта, а Моцарт вынужден был убить -- вот это была бы трагедия!

Володя так был занят своими мыслями, что даже не вникал в мои слова -- он горячо говорил о своем:

-- Учим в школе, учим в институте, что в грамматике три времени: прошедшее, настоящее, будущее, а я одних прошедших насчитал шесть, и всего у меня получилось больше сорока времен, да и это еще не все! Вот еще некоторые резервы выразительности! Прошедшее несовершенного вида -- махнуть; совершенного -махать; непроизвольное -- возьми и махни; произвольное -- мах рукой, давно прошедшее -- махивал, начинательное -- ну махать... Верно?

-- Верно,-- согласился я.-- Ну и что из того?

-- Как что? Времена могут быть разные: длительное повторяющееся, давно прошедшее -- хаживал, куривал, пивал, любливал, время бывает непроизвольным энергичным -- приди, оно может быть прошедшим императивным -- приходил, или прошедшим результативным -- пришел... Вот где полная палитра, дружище! Я сажусь за стол! -- кричал он в трубку.-- Вот теперь у меня получится так, как у колдуна или волшебников!

Утром я поехал к нему. Володя встретил меня усталый; лицом почернел, нос заострился, глаза ссохлись и провалились вглубь пещер под надбровными дугами. В его комнате стоял тяжелый запах, словно бригада дюжих грузчиков три-четыре денька разгружала вагоны. Я открыл окна, приготовил кофе -- на этот раз удачно.

Я ждал, когда он расскажет о своих творческих поисках, наконец Володя заговорил:

-- Любая правильность читателя угнетает. Верно? Если умело зацепить, то на чувствах читателей можно играть, как на скрипке! И я скоро напишу! Ух, напишу! Это будет...

На меня дохнуло жаром. Володька был сухой и черный, словно прокалился и даже прокоптился в огне.

Я раскрыл было рот, чтобы узнать, какое произведение он пишет, но он опередил меня.

-- Ни роман,-- сказал он медленно,-- ни повесть... Мне кажется, я отыскал абсолютную форму, но испробую ее сперва иначе...

-- Напишешь заявление на квартиру? -- попытался я блеснуть остроумием.-- На дачный кооператив? Попросишь путевку в Монте-Карло?

Он посмотрел холодно, поморщился:

-- Я мог бы и это. Поверь, получил бы. Но это -- потом. Мы -- литераторы и должны думать о своих литвещах в первую очередь. Я создам свой сверхроман, но сперва уберу этого подонка...

Я сразу понял, о ком он говорит, ужаснулся:

-- Да ты что?

Он взглянул на меня с жалостью, усмехнулся.

-- Не бойся, убивать не буду. Хотя, может быть, стоило бы. А в самом деле... О, какое удовольствие я получу от победы! Загоню его куда-нибудь к белым медведям на вечное поселение, буду всю жизнь тешиться победой.

-- Как ты это сделаешь?

Он указал на пишущую машинку. Там торчал лист, уже до половины заполненный текстом. Возле машинки лежали страницы, густо испещренные помарками.

Я сделал шаг к столу, но он удержал меня.

-- Не надо,-- сказал он мягко, но глаза его победно горели.-- Там еще черновик, но -- уже действует. Сам чувствую. А я хочу тебя сохранить здесь.

И на сей раз мне пришлось покинуть его квартиру, не выведав тайны, к которой Володя стремился. А в последующие дни его не было дома. Я звонил почти ежедневно, мне отвечали соседки, что Володя еще не приходил. Тогда я набрал номер его телефона и опять узнал, что Володя дома не ночует...

Рано утром я поехал к нему на квартиру. Двери открыла Тамара Михайловна, самая старая из соседок; эта бабуля с любопытством оглядела меня.

-- Где Володя? -- спросил я, желая поскорее протиснуться, чтобы войти в его комнату.

-- Уехал, милый... Совсем уехал!

-- Куда? -- удивился я.

-- На Север!.. К простору, говорит, к белому безмолвию... Чудно говорил, но так хорошо, весь светился. Быстро так собрался, невтерпеж ему было. Даже двери не запер.

Я прошел мимо старушки, толкнул дверь его комнаты; там был прежний беспорядок, только на стене не было одежды. Пишущая машинка стояла на столе, а по столу были разбросаны листки бумаги.

Я на ощупь собрал бумаги, желание прочесть записи его последних дней было неудержимым, я бегом пронесся по коридору, во рту было тепло и солоно. Пальцы наткнулись на прокушенную губу.

Только краем глаза взглянул я на лист, вынутый из пишущей машинки! Всего пять-шесть строк о далеком Севере, о собачьей упряжке, мчащейся по плотному насту под россыпью звезд, о бескрайней белой тундре и бесконечности.

Задыхаясь от неведомой тоски, я выскочил на улицу.

По улице текла людская река, за бровкой проносились быстрые, как призраки, машины. Дома огромные, массивные, надежные, но страшная тоска сдавила грудь. Разве можно жить в душном городе из камня и железа? Разве не лучше уехать на Дальний Север, где еще не ступала нога человека?

НА ГРУМАНТЕ

Бывают люди, один вид которых вызывает неприязнь, хотя и трудно иной раз объяснить, чем это вызвано. Однако в арктических экспедициях добрые отношения просто необходимы. Мало ли в Заполярье побывало совершенно беспомощных горе-геологов, которым буквально приходилось нос утирать? И ничего. Утирали. Даже умилялись их беспомощности.

Но к Топляку, или, как он себя отрекомендовал, Александру Аскольдовичу, доброжелательно относиться было трудно. Нина стала называть вновь прибывшего как-то подчеркнуто официально -- по фамилии, а Игорь ограничивался безликими местоимениями.

Их было трое в глубине горных отрогов Шпицбергена, в самом сердце массива Чернышова. Двое бывалых волков-геологов, которых, как говорится, ноги кормят, а теперь появился еще и этот спец, столичная штучка, не подходящий ни под одну из привычных категорий.

Обычные гости геологоразведовательных экспедиций -студенты-старшекурсники, которых на все лето отправляют в тундру, тайгу или пустыню. Немалая их часть, знакомая ранее с трудом геологов только по модным песенкам, отсеивается в первый же месяц. Иные держатся до поры до времени, чтобы потом на белом коне возвратиться в столицу. Попадаются горемыки, сбежавшие от прелестей семейной жизни. Есть даже простаки, алчущие вдали от цивилизации познать истину.

Нет, ни под одну категорию из неудавшихся геологов Топляк не подходил. Нина с раздражением рассматривала его полную фигуру. Топляк был рослым, массивным человеком, однако в силе уступал даже Нине, ибо был откормлен, а не мускулист. Лицо у него было холеное, розовое, с тонкой кожей и здоровым румянцем. Сразу становилось ясно, что в столице его питание было сбалансированным витаминами и калориями.

Избушку Топляк покидал редко, предоставляя снимать показания приборов своим бывалым полярным спутникам.

Однажды, когда все трое сидели возле жарко натопленной печки, Игорь не выдержал и спросил, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком недоброжелательно:

-- А все-таки, что вас сюда занесло?

Топляк самодовольно откинулся на скамье, сощурился:

-- На откровенный вопрос отвечу откровенно. Мне нужно собрать материал для диссертации.

Игорь и Нина переглянулись. Такие типы тоже попадались. Высидев в Заполярье положенный срок, они фотографировались на память и с облегчение отбывали обратно. С собой увозили только роскошные "геологические" бороды, а материалы для диссертации предпочитали добывать в более уютном месте.

-- Профессия геолога,-- продолжал Топляк наставительно,-отмирающая профессия. Через десять-пятнадцать лет один оператор с дюжиной приборов сделает больше, чем тысяча нынешних геологов. Ему даже не понадобится выходить из кабинета. Мы ведь живем в век искусственных спутников Земли.

-- А вам очень бы хотелось не выходить из кабинета? -спросила Нина холодным тоном.

Топляк заколебался. Было видно, что он подыскивает что-нибудь такое, чтобы поднять свою репутацию в глазах красивой девушки, но самомнение все же взяло верх.

-- Да! -- сказал он сердито.-- Мне бы не хотелось покидать кабинет!

Нина улыбнулась, многозначительно взглянула на Игоря. Дескать, этот "герой" даже не маскируется: стоит ли притворяться перед серыми неудачниками, которые не смогли устроиться в теплом местечке? Зато по возвращении явно начнет вздыхать перед сентиментальными дамами, повествуя о "горьком дыме костра и о суровой мужской дружбе на краю земли..."

Игорь пожал плечами, оделся и вышел. Топляк поджал ноги -по полу пробежала холодная струя воздуха -- и заговорил, обращаясь к Нине:

-- Романтичной профессии геолога приходит конец. Ушли же в прошлое бурлаки, извозчики, трубочисты.

Ответом ему было ледяное молчание. Нина притворилась, что не слышит. Это было весьма оскорбительно, ибо Топляк сидел в двух метрах и разглагольствовал, по своему обыкновению, очень громко, словно выступал на многолюдном митинге.

Нина в этот момент лишь радовалась, что ей не придется работать с таким человеком. Они с Игорем по заданию Института Геологии Арктики отбирали образцы пород, а Топляк изучал возможности поселения древних поморов в западной части острова. По его словам, это имело немалую ценность, но геологи к подобным уверениям относились прохладно. Чего не сделаешь ради диссертации!

Гулко хлопнула дверь. Вошел Игорь, посмотрел на Топляка, улыбнулся Нине и сказал, с трудом разжимая побелевшие на морозе губы:

-- По-моему, ящики с консервами и полиэтиленовые мешки с продовольствием находятся в очень неудобном месте. Вы так не считаете? Трижды в день приходится ходить бог знает куда. Надо бы подтащить все это поближе к домику.

Нина резво вскочила на ноги.

-- Давайте! -- и вопросительно посмотрела на Топляка.-- А вы, Александр Аскольдович?

Тот кисло скривился, но поднялся. Он тоже питался не одной духовной пищей, так что пришлось подчиниться мнению большинства.

Втроем они нагрузили сани и поволокли к избушке. Идти было трудно, Топляк чертыхался про себя и проклинал Игоря. Чем так мучиться, лучше бы оставить продукты на прежнем месте. За ними ведь ходит только эта гордячка с профилем Антигоны, больше некому.

-- Спуск,-- предупредил Игорь,-- осторожнее!

Они взобрались на гору, теперь сани стремились вниз. Приходилось изо всех сил удерживать их. В одном месте Топляк на мгновение оторвался от поручней, чтобы обойти зеленоватую глыбу льда, затем хотел было опять схватиться за них, но было уже поздно...

Игорь и Нина вдвоем попытались удержать тяжело нагруженные сани, но на беду там оказался слишком крутой спуск. Сани вырвались из рук, взвихрили снежную пыль и помчались вниз, задорно подпрыгивая на застругах. Игорь ринулся за ними. Сани мчались прямо к избушке, но на полдороге их поджидала расщелина в толще материкового льда. Сани последний раз подпрыгнули и...

Игорь подбежал к краю расщелины. Все еще не веря в случившееся, напряженно всматривался в зеленоватую мглу пропасти. Нина подошла с самым горестным видом. Она знала, что заглядывать в подобные разломы все равно, что в Тартар. Дна не увидишь.

Виноватой походкой подошел Топляк. Втроем они еще долго прислушивались, как в трещине громыхали отколовшиеся при падении саней куски льда.

-- Так-с,-- сказал Игорь мрачным тоном.-- Продовольствие на пути в преисподнюю. Проблема его перевозки, таким образом, отпала. Я имею в виду, что следующую партию сбросят поближе, пойду радировать.

Он повернулся в пошел к избушке. Нина чуть погодя тронулась следом, а Топляк сдвинулся с места лишь тогда, когда геологи скрылись за дверью.

Нина напряженно следила за тем, как Игорь вытаскивал рацию, настраивал. Наконец не выдержала:

-- Игорь, может, отложим до завтра? Стыдно признаваться. Ведь погубили продовольствие самым глупейшим образом.

-- А завтра не придется признаваться? -- спросил Игорь хмуро.

Тихо скрипнула дверь. Топляк вошел осторожно, словно в комнату тяжелобольного. Нина бросила на него неприязненный взгляд.

-- Придется признаваться и завтра... Но мы все-таки кое-что успеем сделать. И с вертолетом отправим образцы. На ужин хватит концентратов; я в прошлый раз взяла с запасом; оставим немного и на завтрак. Утречком сделаем рейд к гребню, возьмем образцы выступающих коренных пород. Это, конечно, не будет нам оправданием, но как-то легче, когда работа сделана...

Игорь помедлил, потом осторожно зачехлил рацию. Нина разделила концентраты на две неравные части: большую часть отложила на завтрак, а из меньшей принялась готовить скудный ужин.

Утром, когда готовились выступить, неожиданно послышался голос Топляка:

-- Я с вами пойду.

-- С какой стати? -- Нина от неожиданности не нашла более едкой реплики.

-- Буду помогать.

-- Вряд ли от вас будет толк,-- сказал Игорь напрямик.

-- Будет,-- ответил Топляк. К нему постепенно возвращалась прежняя самоуверенность.-- Вы там начнете прыгать с места на место, отбивая осколки породы, а я буду собирать их в рюкзак.

Игорь поразмыслил, потом сказал неохотно:

-- Ладно. Пусть так.

А про себя мысленно добавил: "С паршивой овцы хоть шерсти клок".

Выступили, обвязавшись страховочной веревкой. Геологи взяли темп, способный загнать и скаковую лошадь. Топляку казалось, что это делалось специально для того, чтобы постоянно дергать за веревку, демонстративно оглядываться и бросать взгляды, означавшие: "Навязался же на нашу голову!" Потом геологи переглядывались и несколько минут брели, подчеркнуто медленно волоча по-стариковски ноги. Но спустя несколько минут снова начиналась адская гонка через льды и торосы.

Топляк давно бы уже вернулся в избушку, но боялся насмешек. В последнее время красивая геологиня все больше занимала его мысли, и он чувствовал, что она знает об этом. Возможно, ситуация была ясна и Игорю, в котором Топляк не без оснований подозревал соперника.

Он ощущал, что скорее скользит по льду, чем идет. Стали видны горы древнего Груманта, но ничего не было видно из-за застилающего глаза соленого пота. Приходилось снимать очки, протирать стекла. В такие минуты веревка натягивалась, как струна, чуть не перерезая его пополам. Нина оглядывалась с самым брезгливым видом: "Господи, сидел бы дома, если не умеешь перебирать ногами с нужной скоростью!"

-- Внимание! -- услышал Топляк голос Игоря, который остановился перед трещиной, очень похожей на ту, куда свалились сани.

Игорь сделал короткий разбег и прыгнул. Перелетев через черный провал, приземлился на той стороне.

-- Теперь ты! -- крикнул он Нине.-- А вы, Александр Аскольдович, страхуйте ее.

Нина легко, почти без разбега перепорхнула через трещину. Геологи подтянули веревку и выжидающе посмотрели на Топляка.

"Перепрыгну,-- подумал Топляк.-- А нет -- вытащат. Веревка и слона выдержит".

Он разбежался изо всех сил и прыгнул... На лету заглянул в провал. Батюшки! Совершенно отвесные стены уходили в черную бездну, куда не добирался солнечный луч. А если свалится?

Топляк перепрыгнул с немалым запасом -- трещина была не более двух с половиной метров шириной,-- но не удержался на льду. Тусклое небо и зернистый снег разом поменялись местами. Он больно ударился затылком. Но веревка сразу натянулась.

-- Пошли! -- раздался, как из другого мира, голос Игоря.-За два часа нужно добраться.

-- Конечно! -- прозвенел голос девушки.-- Нужно поднажать!

Топляк с трудом поднялся на ноги. Руки у него дрожали, во всем теле он чувствовал слабость. Адски болел затылок.

-- А мы и поднажмем! -- заявил Игорь с энтузиазмом.-Правда, Александр Аскольдович? А то тянемся, как черепахи!

"Почему снег розовый? -- думал Топляк.-- И крапинки... Или это в глазах пляшут звездочки? На голове явно вздулась шишка".

-- Да,-- сказал он, поднимаясь,-- надо поднажать. Прибавьте шаг. А то в самом деле не успеете...

Он отстегнул от пояса веревку.

-- А как же вы? -- спросил Игорь с облегчением.

-- Мне гребень не так уж нужен. Сделаю снимки здесь. Не волнуйтесь, мы недалеко ушли от избушки. На таком расстоянии от жилья можно ходить и в одиночку.

-- Ну, если так...-- сказал Игорь и принялся сматывать веревку.

Нина, опершись о его плечо, смотрела на Топляка с оскорбительной жалостью. Этого он не мог вынести. Круто повернулся, шагнул и прыгнул через злополучную трещину. Но в момент толчка нога скользнула по льду, и прыжок получился неуверенным. Он не долетел всего несколько сантиметров до противоположного края трещины, но успел судорожно ухватиться за ледяной выступ. Он повис на одних пальцах и с отчаянием почувствовал, как они медленно разжимаются. Нужно было подтянуться на руках и вылезти на ледяную кромку, но... Топляк не мог этого сделать.

Нина с ужасом увидела, как он сползает вниз. Игорь рванулся к нему, и в этот момент Топляк повис над пропастью на одной руке.

"Падает",-- мелькнула у Игоря мысль. Захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Вдруг Топляк извернулся, диким звериным движением закинул тело вверх, словно его подкинуло тугой пружиной.

Изумленная Нина растерянно смотрела, как он встал, расправил плечи и, стоя на самом краю пропасти, спокойно заглянул в бездну. Потом поднял голову, выжидающе посмотрел на Игоря.

-- Пронесло...-- радостно выдохнул тот и, с разбегу перепрыгнув трещину, бросился к нему, что-то крича взволнованно и размахивая руками. Нина опомнилась и тоже понеслась к Топляку. Но, подбежав, словно в каменную стену, уперлась в странно-напряженный его взгляд. И лицо у него стало иным. Будто кто-то другой поселился в его теле и управлял им по-своему.

Жесткое, будто вырубленное из камня, лицо. Грозно сдвинутые брови, плотно сжатый волевой рот, властная посадка головы, уверенный разворот могучих плеч, длинные мускулистые руки, величавая осанка...

-- Пронесло...-- повторила она вслед за Игорем и вдруг ощутила какую-то слабость.

-- Пронесло? -- переспросил Топляк. Голос у него оказался почему-то звучным и хрипловатый, словно боевой рог.-- Вдруг очутиться на краю пропасти, вдали от боевых другов, от своей ладьи и это называется -- пронесло? Не знаю, кто вы: люди или духи острова Груманта, но отдаю себя на вашу милость.-- Я -Александр, сын Добрыни. Вольный купец славного града Новгорода.

-- Что-что? -- переспросил изумленный Игорь.

-- Александр, сын Добрыни! Промышляю на этом острове меха дивные. Обменяю потом у фризов на злато и ворочусь в отчий край. Довольно уж воевать с ромеями, сражаться в Арапии, жечь города в южных странах. Но я, где бы ни был, всюду чтил местных духов и приносил им надлежащие жертвы!

У Нины пополз холодок по спине. Страшное подозрение перешло в уверенность. Это не их Александр! Разве тот сумел бы подтянуться на одной руке? Заглянуть в пропасть?

Стоявший перед ними человек выглядел настороженным, готовым ко всяким неожиданностям, но не похоже было, чтобы он потерял присутствие духа.

-- Саша,-- сказал Игорь необычайно ласково,-- ты перепугался; все понятно. Но голову терять не стоит. Пойдем в дом.

И странный человек пошел с ними.

-- Так,-- сказал он, после того как Игорь закончил печальный рассказ о потере продовольствия,-- значит мое испытание состоит в том, чтобы добыть пропитание. Так бы сразу и сказали! И тогда вы отпустите меня. Ведь над человеком, выполнившим условие, никакие чары не властны!

Он сидел в их избушке, протянув ноги к пропановой горелке. Красные блики играли на неподвижном лице, скользили по сомкнутым челюстям. Это был другой, незнакомый человек, и Нина с ужасом думала, в какой момент он подменил их столичного геолога. Перед ней всплыло искаженное мукой лицо Топляка, висящего на одной руке над пропастью.

Она тряхнула головой -- страшное видение исчезло.

-- Я добуду вам пропитание! -- сказал странный человек твердо.

В следующий миг он был уже на ногах. Нина не успела и глазом моргнуть. Только что сидел подле огня, расслабив мышцы и полузакрыв глаза, теперь стоит натянутый, как струна, с горящими глазами и напряженными мускулами сильного тела.

-- Ждите!

И он исчез за дверью. Послышался скрип снега, и все стихло. Только несколько залетевших в избушку снежинок быстро превращались в блестящие капельки.

-- Шок,-- сказал Игорь, глядя вслед ушедшему.-- А его лечат также шоком. Дам по башке -- сразу придет в себя.

-- По башке? -- переспросила Нина тихо.-- Попытайся...

Игорь снова посмотрел на дверь и внезапно зябко передернул плечами.

-- Пойдем за ним, вдруг свалится куда-нибудь...

Странного человека они увидели возле одинокой скалы. Он яростно долбил мерзлую землю обломком лиственницы. Серебристые осколки льда вспыхивали нескончаемым фейерверком.

Он уже стоял в выбитой яме по колено, но с прежней энергией продолжал свою титаническую работу. Словно два сердца бились в могучем организме. Он рубил и рубил, периодически нагибался и выбрасывал наверх целыми пригоршнями мелкие осколки льда и снова рубил -- яростно и упорно.

Вдруг примитивное кайло ударило о камень. Через несколько минут уже можно было различить его очертания. Огромный, плоский, не менее двадцати пудов весом.

Александр удвоил и без того бешеный ритм. С невероятной скоростью расчистил яму, тут же всадил свое орудие под выступ камня, ногой подтолкнул под рычаг булыжник поменьше и разом навалился на вагу всем телом.

Под ногами затрещала галька. Камень шелохнулся, начал подниматься. Игорь опомнился, суетливо спрыгнул в раскоп. Но его помощи уже не требовалось.

-- Ба-атюшки!

Это ахнула Нина. Едва не упала от неожиданности. Камень отвалился в сторону, открывая глубокую нишу. Сначала Нина даже не поняла того, что увидела, просто удивилась. Какие-то темные тушки, просвечивающие сквозь бледно-сизый жир, аккуратные плитки льда с вмороженными кусками красного мяса. В угол втиснут куль, из которого зловеще высовываются наконечники древних копий!

Александр жадно рванул к себе куль. Так, вероятно, истомленный жаждой бедуин хватал кувшин с родниковой водой. Рогожа затрещала и рассыпалась.

И они увидели груду сверкающего оружия! Три великолепных меча с драгоценными камнями в рукоятках, копье, два щита с дорогими украшениями...

-- Наконец-то! -- Александр выхватил из груды самый длинный меч.-- Наконец ты снова со мною, верный "Арап"! Теперь мы с тобой выстоим против ромеев и против норманнов!

Он любовно вертел в руке страшное оружие, гладил стальное жало, водил пальцем по затейливой вязи узора. Лицо его посветлело, суровая улыбка раздвинула каменные губы. Улыбался он широко и открыто, но рукоять меча удобно лежала в ладони, плечи были полуразвернуты, ноги стояли в боевой позиции, а левая рука в любой миг могла подхватить щит и укрыть им бок и левую сторону груди.

-- Откуда это... все? -- спросила Нина шепотом.

-- Схованка прошлой зимовки. Здесь продукты, которые вам нужны. И оружие, которое мы отняли у викингов. И ларец с драгоценными камнями и златом.

Со скалы дохнул ветерок, белым тончайшим покрывалом слетели звездочки снежинок, осели ему на голову и плечи. Широкоплечий и могучий, с огромным мечом в руке, весь в серебряном инее, он сам казался загадочным духом полярного острова.

И в этот момент издали донесся запах свалявшейся шерсти и пота. Стойкий запах сильного и свирепого зверя, который никогда не скрывался от кого-либо и не считал нужным тщательно вылизывать шерсть и выкусывать ороговевшую кожу между пальцами.

-- Медведь! -- крикнул Игорь, задохнувшись. Он отпрыгнул и присел за большим камнем.

Из-за тороса выбежал гигантский белый медведь. Огромный зверь двигался легко, даже с какой-то грацией. Нина ахнула, хотела куда-нибудь спрятаться, скрыться, исчезнуть, но сзади нависала скала, голая и безмолвная.

Медведь, воплощение ужаса, поднялся на задние лапы, взревел, блеснул клыками в двух шагах от Нины. Она бросила отчаянный взгляд на Александра.

Тот усмехнулся, молниеносно взмахнул мечом. Воздух со свистом прорезала сверкающая сталь -- и страшный рев сменился хрипом. Чудовище в белой шкуре рухнуло. Снег быстро пропитывался горячей кровью.

-- И это -- пропитание,-- сказал Александр.

Он потыкал мечом в снег, очищая его от крови. Пятнышко на рукояти заботливо стер рукавом.

-- Я возьму с собой только свой меч,-- сказал Александр,-и ларец. Вон там он стоит, в самой глубине. Это для Зарины.

При последних словах произошла удивительная метаморфоза. Чеканный голос вдруг стал обычным, стальные глаза глянули мягко, волевое лицо обрело беззащитное выражение.

-- Кто эта Зарина? -- спросила Нина.

Она все еще не пришла в себя от внезапного нападения зверя, но со стыдом почувствовала уколы ревности.

-- Дочь наместника Святоруба,-- ответил Александр тихо.-Ради нее я ходил с дружиной на Царьград, воевал в Арапии, странствовал по северным морям. Я ведь простой дружинник. Мог завоевать ее только воинскими подвигами и заморскими товарами. Немало привез из диковинных южных стран. Осталось добыть только редкие меха Севера. Я ведь был даже в варяжской дружине Эгиля! Славный витязь! Мы с ним раз поссорились: кто, мол, сильнее -Тор или Перун? Спасибо другам, помирили. Несказанной силы и храбрости человек, а уж бард -- нет равных ему на белом свете! Один против десятка врагов рубится насмерть и тут же стихи складывает. Он и для меня сложил как-то раз вису:

Я с мечом кровавым

И копьем звенящим

Странствовал немало,

Ворон мчался следом.

Грозен натиск викингов.

Пламя жгло жилища.

В городских воротах

Яростно я дрался.

А вот я не мастер лепить слова одно к одному. Мечом, другое дело, владею. А Эгиль и мечом и словом мог сразить намертво. Да что это вам рассказывать? Вы, духи, и так все знаете. Я выполнил ваш наказ. Верните меня к своим. Я готов.

Он шире расставил ноги, готовясь мгновенно перенестись сквозь пространство и предстать перед изумленными товарищами.

-- Пойдем в избушку...-- сказала Нина в растерянности.-Там... И прихвати с собой ларец. Этой... Зарине.

Помимо воли имя невесты Александра она произнесла неприязненно.

Геологи несли копья и большой кусок льда с вмороженным медвежьим мясом тысячелетней давности.

-- Это занести внутрь? -- спросил воин, указывая на ларец.

-- Да,-- сказала Нина,-- и сам войди. Отдыхай.

-- Я не устал,-- ответил воин твердо,-- и хочу к сотоварищам!

Нина растерялась. Что делать дальше? Игорь тоже недоумевал. Его мгновенная реакция и широкие плечи в подобной ситуации помочь не могли.

-- Ляг поспи,-- нашлась вдруг Нина.-- Утро вечера мудренее!

Воин неожиданно согласился.

-- Хорошо,-- сказал он понимающе.-- Я засну. А во сне вы и перенесете меня. Как я не сообразил сразу!

Он лег поверх спального мешка и почти мгновенно заснул. Глубокое ровное дыхание наполнило избушку. Он лежал на спине, раскинув могучие руки. Доверился им настолько, что заснул. Или человеку, выполнившему приказания духов, никакие чары и козни повредить не могут?

Игорь шумно вздохнул. Он положил в аптечку дрожащими руками большой шприц с прозрачной жидкостью.

-- Я хотел было сделать укол морфия... Куда там! Ох и спит же!

Нина, как зачарованная, опустилась на колени и смотрела в суровое, мужественное лицо. Эти широко расставленные глаза, крутой лоб, острые скулы -- все это видела раньше, но никогда его лицо не принимало такого выражения уверенного в себе воина! Воевал с византийцами, сражался в Персии, выходил на поединки с берсерками... Великий бард и не менее великий викинг Эгиль, сын Скаллагримма, посвятил ему вису как одному из лучших друзей...

Подошел Игорь и присел на корточки. Он тоже внимательно всматривался в лицо вольного купца-воина.

-- Готов поверить в переселение душ,-- сказал наконец,-- в петлю времени, в чертовщину. Даже в то, что мы спятили. Но это не Топляк!

Нина кивнула.

-- Я уже знаю, в чем дело,-- продолжал Игорь.-- Его предки были поморами и посетили этот остров. И вот в минуту смертельной опасности организм мобилизовал все резервы. Жить! Во что бы то ни стало! Наша каракатица спастись не могла. В такой ситуации это под силу только мужественному человеку. И организм высвободил генетическую информацию о предках. Так перестал существовать Топляк и появился Александр, сын Добрыни.