/ Language: Русский / Genre:sf,

Десант Центурионов

Юрий Никитин


Никитин Юрий

Десант центурионов

Юрий НИКИТИН

ДЕСАНТ ЦЕНТУРИОНОВ

Мы помалкивали о готовящемся эксперименте. Дело не в скромности Кременев, руководитель лаборатории, панически боялся наплыва комиссий. Очередная чистка общества от бездельников только начиналась, многие умело имитировали напряженный труд, проверяя, перепроверяя, уточняя, согласовывая, увязывая, запрещая, отодвигая решение и т.д. Допустить в лабораторию таких имитаторов - это отложить эксперимент еще бог знает на сколько лет.

А вообще-то Кременев был не робкого десятка. Крупный, широкоплечий, с длинными мускулистыми руками, он подходил на благородного пирата, авантюриста-землепроходца или капитана галактического звездолета, какими их рисуют художники. Лицо волевое, мужественное. В синих, как небо, глазах горит отвага. Они чаще всего смеются, но могут мгновенно становиться холодными, как лед. О его физической силе рассказывают легенды. Он поднимает сдвоенный модуль, который трое подсобников еле сдвигают с места, в отпуск поднимается на высочайшие горы, плавает с аквалангом ниже допустимых глубин, и, говорят, дрался с акулой, вооруженный одним ножом.

Но он наделен особой отвагой, которая позволила ему наперекор авторитетам взяться за абстрактнейшую идею параллельных миров. Он мог на этой скользкой теме загубить свою блестяще начатую карьеру: кандидатская степень - за дипломную работу, докторская - в двадцать пять, научные работы переведены на многие языки.. Но Кременев пошел к цели как таран. Он не знал сомнений в выборе пути, не знал терзаний, не отвлекался на театры, выставки, в результате чего в свои сорок лет создал первую в мире лабораторию по изучению параллельных миров. А мы, обремененные гуманитарным наследием, стали его подчиненными.

- Опять парфюмерную фабрику строят! - орал он время от времени возмущенно. - Кому это нужно? Ка-а-акие деньги гробят на духи!.. А если взять по стране? По всему миру? Совсем с ума посходили!.. Нам бы на лабораторию хоть десятую часть, уже с Марса плевали бы на выжившую из ума планету по имени Земля! Эх, была бы моя воля!..

К счастью, его воля была только в пределах лаборатории. Да и то с девяти до пяти. В остальное время мы читали, ходили в театры, балдели у телевизоров. Кременев же мог прожить без философии, он просто не заметил бы исчезновения театров, литературы. Что делать, у нас стремительно нарастает обожествление науки и техники, все чаще свысока поплевывают на гуманитариев и вообще на культуру. В обиход вошли слова: контркультура, антикультура, контркультуртрегерство, но мы все, за исключением Кременева снисходительно посмеивались. Увлечение НТР - временное, чем только человечество ни увлекалось, в какие крайности не впадало, какие панацеи ни искало! А культура - это вечное, медленно и настойчиво улучшающее все человечество по важнейшим показателям.

Но все же мы живем в мире, где преимущество за технофилами. Потому Кременев громогласно распоряжался, а мы метались по залу, выполняя его указания.

- Все готовы? - рявкнул Кременев.

- Первый блок готов!

- Второй блок...

- Третий...

Когда отрапортовал девятый, последний, Кременев опустился за пульт. До момента, когда энергостанции города отдадут нам энергию, оставалось пять минут. Крайне важно, чтобы энергию дали все энергостанции. Если ее окажется хотя бы на треть меньше, мы не просто потерпим неудачу с проколом Барьера между мирами. Энергия, не в силах проломить барьер, мгновенно высвободится здесь. Будет небольшой вакуумный взрыв. В образовавшейся воронке поместятся пять таких зданий, как наш институт.

Все мы мечтали о хотя бы крохотной приемной камере на "той стороне". Перемещение было бы безопасным, а энергии требовалось бы в десятки раз меньше. Теперь же я нервничал, боялся шевельнуться, чтобы не повредить хрупкую аппаратуру. Все в первый раз!

Для гостей платформа, на которой я находился, была всей установкой, но мы помнили о трех подземных этажах, начиненных сложнейшей аппаратурой, которую своими руками собрали и установили за пять долгих лет. Для Кременева это были мучительнейшие годы, он говорил с горечью:

- Руки опускаются с рохлями... Зачем только живут? Тратят драгоценнейшее время на рыбалку, баб, хоккей по телевизору... Уйти бы в оборонную промышленность. И средств больше, и сотрудники не спорят со старшими по званию.

С его точки зрения работники из нас были хуже некуда. У нас в библиотеках стояли наряду с работами Винера, Колмогорова, Терещенко томики Достоевского, Толстого, Сартра. Нередко на более почетном месте. Кременев же не признавал иных богов, кроме богов физики, а уж хобби - если это можно назвать хобби, - у него оставалась только любовь к маршам и духовым оркестрам. Ему вообще нравилась армия.

- Порядка нам не достает, - говорил он часто. - Был бы порядок, давно бы с Марса на Землю плевали...

Достижения в космосе, по Кременеву, символизировали прогресс. Не только в технике, а вообще. За успехи в космосе Кременев простил бы бог знает какие грехи и упущения. В минуты раздражения он говорил нередко:

- Знаете, зачем я стремлюсь проломиться к параллельникам? У них там наверное больше порядка!.. Почему так уверен? А хуже, чем у нас не бывает!.. Вот и хочу ткнуть наших носом, показать, как надо жить!

И вот теперь я замер на платформе, нервно косясь на часы. Мэнээс, тридцать два года, русский, снова холост, сравнительно здоров. Владею английским и латинским. Последним - как хобби. Физик без хобби - не человек, а я физик, хотя не такой гениальный, как Кременев, не такой технофил, как Кременев, не такой здоровяк, как Кременев... но шефу идти на эксперимент нельзя, ибо кто лучше его обеспечит запуск?

Кременев тоже косится на секундную стрелку, говорит чуть быстрее, чем обычно:

- Перенос туда и обратно займет долю секунды. Но с допуском на ваши черепашьи реакции, кладем несколько секунд. Но не больше минуты, согласны? А энергию нам дают на пять минут. С многократным запасом.

Попав в параллельный мир, я в считанные секунды должен запечатлеть картину в памяти, ибо фото и кинокамеры Барьер не пройдут. Как и одежда. Отправляюсь в комбинезоне, вернусь в чем мать родила. Хотя бы Стелла не присутствовала, у меня ноги кривые, как у обезьяны, а уж волосатые...

- Вполне вероятно, - слышал я голос Кременева, - что попадете в объятия коллег, которые тоже совершили или совершат такой же запуск. Там тоже свой Кременев и его ассистенты, которым хоть кол на голове теши, хоть орехи коли... Эх!

Возле Кременева в позе готовности застыл Лютиков с раскрытым купальным халатом в обеих руках. Едва я появлюсь в зале, набросит мне на плечи. Так задумано, но если Стелла все-таки придет, то Лютиков наверняка, замешкается, уронит, а то и вовсе сделает вид, что отвлекся в момент моего появления!

- Даю отсчет, - предупредил дежурный. - Шестьдесят секунд, пятьдесят девять, пятьдесят восемь...

На четвертой секунде дали энергию. Я едва не нажал кнопку, так прожужжали уши про необходимость уложиться в отведенное время. Еще три долгих секунды я ждал, наконец при счете "ноль" мой палец дернулся вниз.

Я увидел искаженный фигуры застывших сотрудников, растянутые наискось лица, и тут же мною словно выстрелили из ракетной пушки. Я застыл от ужаса, чувствуя впереди невидимые скалы...

Под ногами оказалась неровная почва, и я обессилено опустился на четвереньки. В легкие ворвался прохладный сырой воздух, наполненный запахами прелых листьев. Вывод первый: перенос возможен. Перспектива блестящая!

Я находился в дремучем лесу. На мне все тот же комбинезон, кроссовки. Открытие второе: перенос возможен не только живых объектов. Перспектива вовсе ошеломляющая. Вот теперь бы кинокамеру...

Я стоял неподвижно, только вертел головой, стараясь запомнить как можно больше. Почва влажная, лес исполинский. Деревья приземистые, с раскинутыми во все стороны узловатыми ветвями. Часто ветки свисают так низко, что ни конному, ни пешему... Множество валежин. Одни гниют под зеленым мхом, другие висят крест-накрест на соседних деревьях, дожидаются ветерка или любого толчка.

Но где же туземный Кременев, где зал с аппаратурой, где второй Лютиков, роняющий халат? Или меня снесло метров на пятьсот к югу в огромнейший Измайловский парк?

Между деревьями белело. Я осторожно шагнул вперед, надеясь, что это просматривается здание института. Под ногами чавкнуло, с сочным хрустом разломился толстый стебель. Пружинит, опавших листьев накоплено несколько слоев, воздух чересчур влажный, буквально мокрый. Поблизости болото, либо здесь вообще такие места, словно лес упрямо двигается за отступающим ледником, но еще не успел осушить новые земли мощнейшей корневой системой...

Это был не институт. На поляне раскорячилось невероятно толстое дерево с ободранной корой. По спине пробежали мурашки. Где я? И откуда мысли о доисторическом лесе, недавно отступившем леднике?

Сердце мое стучало часто-часто. Часы с меня снял предусмотрительный Лютиков: "чтобы не пропали!". У меня чувство времени хромает, но я пробыл здесь уже больше минуты! Даже свыше пяти..

Когда прошло еще минут десять, я был так потрясен и напуган, что опустился на землю. Ноги дрожали. Я жил в безопаснейшем мире, даже к эксперименту отнесся без страха, ибо все выверено, и что, вообще, может случиться в нашем мире, где войны нет, преступность почти ликвидирована во всяком случае, я за всю жизнь не видел ни одного вора, они для меня только персоналии детективов, - где бесплатная медпомощь, где милиционер на каждом углу?

Я - дитя асфальта, дачи нет, заводить ее не стремлюсь. Я люблю с книжкой завалиться на диван, за город с ночевкой даже в студенческие годы ездил без охоты. Лес - что-то пугающее, реликтовое, дочеловеческое. Даже в армии меня учили защищаться в условиях города, учили сражаться с людьми, а не с дикими животными. Я понятия не имею, что делать, какие грибы и ягоды можно есть, как вообще выжить в такой дикости!

Прошло не меньше часа, прежде чем я поднялся. Мох на северной стороне ствола, как зачем-то учили в школе, муравейник более пологий с юга... А что толку? Все равно не знаю, есть ли здесь люди. А есть, то где они?

Ноги понесли меня по распадку вниз. Через полчаса я наткнулся, как и рассчитывал, на ручеек, что прятался в густой траве. Еще через некоторое время ручеек влился в более крупный, еще чуть погодя слился еще с одним, и я воспрянул духом. Люди всегда селятся возле воды.

Стало смеркаться, когда мои ноздри уловили запах костра. Я ускорил шаг, хотя ноги уже гудели, как телеграфные столбы.

Деревья внезапно расступились. На берегу речушки, в которую впадал мой ручеек, стояло несколько приземистых домиков. На самом высоком месте над рекой высился огромный деревянный столб. Даже с этого расстояния я рассмотрел на вершине грубо вырезанное оскаленное лицо. У подножья темнел огромный камень с плоской верхушкой.

Я шаг не замедлил, хотя ноги одеревенели. Сердце превратилось в комок льда. Крохотнейшая деревушка, такие не меняются тысячи лет. Но высокое место с языческим идолом и камнем для жертвоприношений - это же капище! Идол смахивает на Велеса, скотьего бога. Древнейший бог из глубины веков, из каменного века, где покровительствовал охотникам...

Я шатался не столько от усталости, сколько от горя. Почему такой зигзаг времени? Я должен был попасть из третьего июня девяносто девятого года в третье июня девяносто девятого года! А попал на тысячи лет в прошлое.

В деревушке меня заметили. Я убавил шаг, руки поднял над головой. Древние славяне иной раз приносили чужеземцев в жертву, чтобы не "тратить" своих, но, надеюсь, сейчас не праздник, не подготовка к походу, когда боги требуют человеческих жертв. В будни славянские боги довольствуются цветной ленточкой, орехами, цветами...

Навстречу мне перешел речушку вброд крепкий широкоплечий мужик. Он был в белой полотняной рубашке, белых портках и лаптях. Типично для прошлого века, однако на спине поверх рубашки наброшена мехом наружу шкура огромного матерого волка. Толстые лапы переброшены через плечи и скреплены на груди резной заколкой из кости. У мужика отважное лицо, смелый открытый взгляд, а на поясе висит короткий меч-акинак.

Мы постояли, изучая друг друга. Мужик смотрел с интересом, без страха и угрозы.

- Слава Велесу, - сказал он первым. - Ты человек или чудо лесное?

- Слава Велесу, - ответил я с облегчением. - Я человек. Только из других земель...

Я осекся. Жители многих деревень в прошлые века часто не подозревали, что помимо их мирка существуют еще и другие.

Мужик удовлетворенно кивнул:

- Вот оно что... Я так и подумал. А то не разберу: ромей не ромей, эллин - не эллин, сарацин - не сарацин... Говоришь по-нашему, но чудно...

- Ты прав, - сказал я, ощущая, как спадает страшное напряжение. Если ты слыхал про те страны, то понимаешь, что могут быть и вовсе неведомые пока земли.

- Это чудно, - удивился мужик. - Ладно, меня зовут Тверд. Освяти своим посещением мой дом, чужестранец! Гость в дом - бог в дом.

- Меня зовут Юрай, - ответил я. - С удовольствием отдохну в твоем доме. Боги отметили тебя храбростью, ты много видел, много знаешь.

Тверд довольно хмыкнул, попавшись на простую лесть, и мы пошли через реку. Выбравшись на берег, Тверд шуганул ребятню, что тут же окружила нас плотным кольцом. Повсюду я видел вытаращенные глаза, раскрытые рты. Все как в старой России, но что-то не заметно хотя бы сохи, бороны, не видно грабель, стожков сена... Крыши крыты гонтой, деревянными пластинками. Занимаются только охотой? Земледелия даже не знают?

Мы вошли в дом Тверда. Я без стеснения таращился во все глаза. Чужеземцу можно. До петровской эпохи резкого противопоставления русских и иностранцев еще далеко, гостеприимство русичей не омрачено, и среди них охотно селились, растворялись без остатка, берендеи, торки, черные клобуки, а позднее так же растворились меря, весь, чудь.

- Гость в дом, бог в дом, - повторил Тверд, подведя меня к огромной печи, занимавшей половину комнаты. - Теперь это твой дом, странник. А мы с семьей - твои гости.

Комната была чистой, просторной. На печи сушилось зерно, снизу виднелось множество больших и малых заслонок. Пахло мятой, от печи шел аромат свежесваренного борща. Посреди комнаты раскорячился грубо сколоченный стол, по обе стороны на крепких ножках стояли широкие дубовые лавки.

- Добротно живешь, - заметил я, опускаясь на лавку. - Боги любят тебя.

Тверд ухмыльнулся:

- Бог-то бог, но сам не будь плох.

- Как это?

- Слабым да неумелым, - объяснил он, - никакие боги помогать не станут. Такие люди - оскорбление для богов.

Он открыл одну из заслонок, и комната сразу наполнилась запахом горячей гречневой каши. Умело вытащив ухватом темный горшок, Тверд бухнул его на середину стола... Пока он, отвернувшись к посуднику, гремел ложками, я рассматривал чугунок, так в моем детстве называла бабушка горшок из чугуна. Грубо отлитый, но все-таки уже металл...

Я быстро обежал взглядом всю комнату. Все, кроме печи, деревянное. Пожелтевшие от времени, прочти янтарные стены, белые лавки и пол - драят к каждому празднику. У дверей от печи до стены идут деревянные полати. Затейливой резьбой покрыт мощный воронец: самый мощный брус, на нем держится полатный настил. Все, как и должно быть у древних славян, но мои настороженные чувства улавливали что-то и очень современное. Гордый взгляд Тверда, раскованность речи, абсолютная безбоязненность чужаков, а ведь рядом должны быть печенеги, половцы, хазары...

Тверд сам положил мне каши в миску, и я вздохнул с облегчением. Из одной посуды было бы естественно, но для человека моего мира чересчур уж противоестественно...

Тверд себе положил едва ли больше двух ложек. Объяснил:

- Ел недавно. А охотки еще не нагулял.

- Спасибо, - поблагодарил я. - Вкусно. Жена готовила?

- Большуха, - объяснил он. Не уверенный, что пойму, добавил: Старшая из дочерей. У меня три девки, а сына боги не дают.

- Боги сыновей посылают тем, кто в них нуждается, - утешил я. - Глядя на тебя, кто скажет, что в этом дому трудно без мужчины?

Он некоторое время смотрел молча, потом хмыкнул:

- Ишь... А ведь верно. Вон у Хвоста пятеро, все парнишки. Сам же плюгавенький, разиня, страхополох...

- Вот боги и посылают туда мальчиков, - объяснил я, заботясь больше о расположении могучего мужика, который все больше нравился, чем о точности генной теории. - Должны же они как-то возмещать ущерб?

- Спасибо на добром слове.

- Не за что.

Доедали кашу в молчании. Временами мне казалось, что я вовсе не переносился в параллельный мир, да еще так далеко во времени. Не вернулся ли в родную деревню, где сижу с двоюродным дядей, братом. Отдыхаю, вытянув натруженные ноги?

Стараясь удержаться в реальности, я снова пошарил взглядом по комнате. Холодок прополз по спине, на руках приподнялись волоски. Нет, я в далеком-далеком прошлом..

И тут глаза зацепились за острогу, что стояла за дверью. Обыкновенная острога, такой били крупную рыбу еще в каменном веке. Но здесь наконечник блестит металлом, главное же, тупой конец заправлен в плотный резиновый тяж с веревку толщиной. И еще странная труба с рукоятью, очень похожей на рукоять пистолета. Но откуда у древних славян мощные гарпунные ружья?

Проснулся я в скрюченной позе. Все тело болело. Спать на деревянной лавке сродни пытке, а лезть на печь я отказался: гость не должен садиться хозяину на голову, иначе обычай гостеприимства долго не продержится. Правда, теперь жалел, что не уступил Тверду. Хозяин подстать своему имени - весь как из старого отполированного дерева, если не камня. Крупный мужик, ни капли жира. Когда он раздевался на ночь, я завистливо вздохнул и украдкой потрогал жирную складку на своем животе.

Под окном кричали петухи. Значит, охота охотой, а домашняя живность все же имеется?

В доме было пусто. Я вышел во двор умыться. Солнце стояло над лесом. В деревне безлюдно, только детвора с воплями носится туда-сюда. Мальчишки постарше сидели над водой с удочками, от леса прошли две женщины с огромными охапками хвороста за спинами.

Тверд вернулся, принеся на плечах дикую козу с двумя стрелами в боку. Пока он разделывал добычу, я развел во дворе костер и настрогал из палочек шампуры.

- Ты чужеземец из неведомых мне племен, - сказал Тверд раздумчиво, но ты не враг. Я бывал в разных походах, врагов чую... Но хоть из неизвестных мне племен, но нашего роду, чую тоже... Эх, сюда бы волхва! Тот бы враз разобрался!

- Волхв нужнее всего, - подтвердил я. - Дело в том, что я сам волхв в некотором роде. Правда, у нас это называется иначе, но у себя мы делаем то же самое, что у вас делают волхвы.

- Жрец? - спросил Тверд с интересом. - Брамин?

- У нас эти люди называются общим словом: ученые, - сказал я осторожно.

- Гм... Ладно, как бы ни называлось, но тебе надо добраться до князя или хотя бы до княжеского тиуна. Он два раза в год объезжает эти края, собирает полюдье.

- Мне надо раньше! - воскликнул я в испуге.

Тверд некоторое время размышлял.

- Добро, - сказал он. - Я отведу тебя к тиуну. Закисаю я в этой деревне! Ничего здесь не случается. А так хоть городище увижу.

После завтрака Тверд снова набросил на плечи волчью шкуру. В этом был свой шик, спесь особого рода. Его руки были свободными, но спину укрывал маленький щит, из-за плеча высовывались короткий лук и колчан со стрелами. На широком поясе висел меч-акинак.

Не задерживаясь, мы тронулись в путь. Тверд выглядел красивым и мужественным, шагал легко, зорко посматривал по сторонам. Я еле поспевал, хотя на мне ничего, кроме комбинезона и кроссовок. Но я не воин, выросший в походах, я волхв другого племени, где другие нравы, другие обычаи, и где вовсе нет лесов.

Мы были довольно далеко от села, когда раздался лихой свист. Тверд тут же бросился к толстенному дереву, мгновенно оказался спиной к стволу, прикрыв живот щитом и выставив перед собой острие меча.

Из чащи вынырнули двое угрюмых молодцов. Я растерянно оглянулся, но и там, отрезая путь к отступлению, встало двое мужиков, держа в руках боевые топоры, с оттянутыми в стороны лезвиями.

- Кидай оружие, - скомандовал первый, самый здоровенный из четверки. - Я Громобой, понятно?

Тверд метнул взгляд на меня, но меч не выпустил, только еще сильнее согнулся, укрываясь щитом.

- Юрай, - сказал он коротко, - это людоловы. Иди в полон, тогда уцелеешь. Продадут в рабство, а там все в руках богов. Могут и не принести в жертву.

- А ты? - спросил я.

- Не для того я уцелел под Царьградом, Карфагеном, при Гавгамелах, чтобы меня вязала эта мразь!

Громобой, выслушав наши переговоры, засмеялся, указал на нас тем двум, что стояли сзади... Разбойники, откровенно посмеиваясь, пошли вперед. Я был безоружен, растерян, и они, сунув мечи в ножны, достали веревки.

Я стоял, ожидая, когда их руки ко мне прикоснутся. Только за мою короткую жизнь способы нападения и защиты совершенствовались много раз. Сперва от пленного требовали поднять руки, этого было достаточно. Потом на горьком опыте научились поворачивать их спиной, через десяток лет пришла новая команда: "Руки на голову!", а еще через некоторое время стали в той же позе сажать на корточки.. Но и тогда оставался шанс извернуться и напасть на охранника...

Я считал всегда, что мои самые отвратительные годы прошли в армии. Я ненавидел муштру, изматывающие тренировки, всякий раз боялся прыгать с парашютом в ночь... Прошло полста лет после войны, все говорят о мире, мне никогда не приходилось никого бить в лицо, я всю жизнь буду физиком-теоретиком...

Я истошно завизжал, прием первый - ошеломление, мои руки ударили как бы помимо моей воли. Оба упали как подрубленные, а я, выхватив у первого меч, с силой ударил его плашмя по голове. На втором разбойнике меч соскользнул с кудрявой головы и вонзился в плечо. Мое сердце болезненно сжалось, я выпустил рукоять и поспешно отошел в сторону.

Тверд только-только сам сделал первый шаг навстречу Громобою. Второй разбойник широко раскрыл рот, видя своих товарищей неподвижными на траве. Потом он с воплем, не слушая вожака, бросился на меня, поднимая меч.

Фехтовать я не умел. Мне показывали в армии только основные приемы с винтовкой, саперной лопатой, так что меч мне помог бы мало. Я шагнул вперед, пропустил удар мечом справа, мои руки сами схватили противника, тело само изогнулось, и этот здоровый парень упал на траву с неестественно вывернутой шеей.

Я подобрал меч, тяжело побрел через поляну к сражающимся Тверду и Громобою. Мое сердце бешено колотилось, я дышал надсадно. Я не дрался даже в детстве, физических нагрузок избегал, и сейчас сердце выпрыгивало из груди.

Тверд и Громобой едва успели обменяться двумя ударами. Оба двигались невыносимо медленно, замысел каждого был виден за версту. Оба дрались так, как дерутся актеры в кино, один спортсмен-фехтовальщик мог бы драться против сотни таких бойцов.

Тверд бросил мне весело:

- Ты великий боец, Юрай!.. Сейчас сомну эту гадину к праотцам, вымоем руки...

За время его речи Громобой мог бы срубить его десять раз, но только сопел и бросал угрюмые взгляды на меня. Вид у него был обреченный, но он держался так, как должен держаться мужчина этого мира.

- Прекращайте, - сказал я с отвращением. - Прекращайте эту нелепость...

- Сейчас, - ответил Тверд.

Он ринулся вперед, как бык. Страшно загремело железо. С минуту они стояли, упершись щитами, старались столкнуть противника с места, потом разом отступили, и снова застучали мечи. Оба крякали при каждом ударе, широко размахивались, двигались тяжело, основательно.

Я старался не оглядываться на троих. Я никого не убил, они только притворялись мертвыми, но я все равно твердил себе, что там лежат куклы, макеты. Пусть инструктора сто раз вколачивали в мою голову, что убивать и совершать убийства - это не одно и то же, но родители с детства учили, что зверя из себя нельзя выпускать даже для самозащиты, что лучше быть жертвой, чем палачом, что зверя нужно загонять вглубь, пока через уйму лет и поколений не истончится совсем, не растворится без остатка...

- Бросайте оружие, - обратился я к Громобою. - С двумя вам не справиться.

Внезапно он ринулся с поднятым мечом на меня. Я едва успел отскочить в сторону. Громобой запнулся, рухнул лицом в траву. Тут же он с проклятиями вскочил, глаза его были налиты кровью, он сделал быстрый шаг ко мне... и осел на колени. В левом плече торчала стрела. Она ушла глубоко, и даже я понял, что сердце она нашла...

Тверд опустил лук, сказал мрачно:

- Погань. Чем живут, изгои, а? Своих же продают в рабство... Этот Громобой был когда-то в нашей деревне крепким охотником.

Громобой грузно сидел в траве, неумело зажимая ладонью рану. Кровь струилась между пальцами. Рубашка на груди покраснела и обвисла.

Тверд сказал:

- Прикончи его.

- Ты что? - ответил я. - Оставь. Пойдем отсюда.

- Это же людоловы, - удивился Тверд. - Нет хуже пакости!

- Эти свое уже получили. Пойдем отсюда!

Тверд покачал головой, но пошел за мной. На развилке я остановился, Тверд пошел вперед, зная или угадывая направление. Так мы прошли с полкилометра, как вдруг Тверд хлопнул себя по лбу:

- А мечи забыли! Упырь меня возьми, тебе не помешает в дороге... Жди меня здесь!

Он пропал за деревьями. Двигался он по-охотничьи бесшумно, я не смог бы успеть за ним, если бы даже хотел. Похоже, что не только меч заставил его вернуться, но и карманы побежденных разбойников.

Вернулся он довольно скоро. В руке держал меч, в котором я узнал оружие Громобоя. Хороший клинок, удобная рукоять. Драгоценные камни на эфесе. Видимо, драгоценные - у меня их в жизни не было, а витрины ювелирные я не рассматривал.

- Путешествуй с этим, - сказал Тверд. - Пригодится.

- Спасибо, - сказал я. - Только ножен у меня нет, а нести в руке тяжело...

- Приладим, - пообещал он рассеянно. - Только не знаю, где. Души храбрых попадают в дружину Перуна, а куда попадают эти? Еще говорят о переселении душ. Трусливые и подлые, мол, возрождаются в червях, в нечисти. Если проживут хорошо, то могут возродиться людьми. Если же и людьми еще раз проживут достойно, то останется возможность попасть в небесную дружину Перуна..

Я спохватился:

- Ты... ты зарезал их?

Он подтолкнул меня, сказал участливо:

- Если обеты волхва не позволяют проливать кровь, то я таких обетов не давал. Для чего же рождаются мужчины, как не для драк, подвигов, гибели в бою? Позор для мужчины умирать в постели!

У меня в глазах потемнело от боли и унижения. Недосмотрел, теперь четверо убиты. Да, разбойники, но тоже люди! Теперь эти человеческие ростки срублены мечом Тверда. Не хитри, эти жизни отняты твоей рукой, твоим равнодушием, твоей озабоченностью о себе любимом.

- Ты расстроен? - слышался рядом участливый голос Тверда. - Вот уж не кровь воина в тебе... Но что за племя, где даже волхвы умеют так сражаться? Ведь без магии, дрался по-воински, я видел... Или ты был великим воином? У нас старые рубаки уходят иногда в капища. От слабости, видать. Хотя они говорят мудрено, что как раз от великой силы идут... Никогда их не понимал. Но ты еще молод... Что гложет тебя, Юрай?

- Все-таки уходят, - проговорил я блекло. - Все-таки есть люди.

- Разве то люди? - хмыкнул Тверд. - То обломки. Мужчина рождается для войн и славной гибели! Разве не об этом лучшие песни?

- Самые лучшие не об этом, - ответил я коротко. - Но таких песен немного даже у нас.

- А где ваше племя?

Я развел руками:

- Трудно сказать...

Его глаза были острыми:

- Зрю, не врешь... В самом деле трудно. Очень далеко?

- Даже представить не сможешь, - ответил я честно.

Он некоторое время шел молча, двигал бровями, хмыкал. Сказал раздумчиво:

- Видать, где-то за Рипейскими горами... В стране гипербореев, где никто не бывал. Или в краю грифов, песиголовцев, полканов... Говорят, там муравьи размером с моего кобеля носят из нор вместо песка куски золота..

Я молчал, сохраняя дыхание. Мы углубились в лес, и он становился все дремучее и страшнее.

К вечеру мы вышли к деревне, которую можно было назвать уже селом. Хотя, если память мне не изменяет, тогда еще не знали таких слов, как "деревня" или "село", любое малое поселение называлось весью, а крупное, огороженное частоколом - городищем.

Домов здесь больше, чем в веси Тверда, а главное же - на самом высоком месте виднелось несколько идолов, а в центре поднимается четырехгранный каменный столб. Ближайший к капищу дом выше других, сложен из толстенных бревен. На крыше вращается жестяной петушок, виднеется что-то напоминающее параболическую антенну.

У дороги в село вросла в землю приземистая сторожка. Завидя нас, оттуда вышел рослый красномордый парень. Он был в расстегнутой до пояса вышитой рубашке, на веревочном поясе болтался тяжелый меч. Меч явно мешал, но парень таскал его гордо, передвинув чуть ли не на живот.

- Кто такие и откель? - крикнул он зычно.

Окно в сторожке распахнулось, оттуда высунулся арбалет. Я сперва удивился, потом вспомнил, что на Руси они издавна, только звались самострелами. Тверд покосился на окно, ответил с достоинством:

- Люди из племени полян.

- Зачем?

- Желательно увидеть тиуна.

Мордастый засмеялся, с интересом оглядел нас. Его глаза остановились на мне:

- Чего захотели? Самого тиуна! А по какому делу?

Тверд нахмурился, сказал громко, чтобы его расслышали и в сторожке:

- По важному делу. Со мной волхв из дальних стран. У него есть вести, которые надлежит знать только князю. Кто задерживает его, вредит князю.

Мордастый скривился, но голос его потерял раскатистость:

- По важному делу? Многие так говорят. Пеняйте на себя, если что не так... С тебя шкуру сдерем живьем, я сам это охоче сделаю, а как твоего волхва богам посвятят, лучше и не думать...

Арбалет в окне исчез. На пороге появился второй страж. Он был в кольчуге, выглядел более бывалым, видавшим виды.

- Князь на полюдье, - сказал он негромко, - но у старосты сейчас гостюет тиун. Вряд ли попадете к князю, минуя тиуна. Мелкая птаха... Во-о-он дом старосты. Никуда не сворачивайте. Свернете - пеняйте на себя.

Мордастый уже шел к сторожке, повернувшись к нам спиной. Волхвы из дальних стран его не интересовали. Может быть, и стран больше никаких нету, только кощюнники много врут, чтобы заработать на пропитание...

Мы пошли к селу уже не по тропке, а утоптанной дороге. Тверд выглядел озабоченным, и я держался к нему поближе, буквально копируя его движения. Меньше всего я хотел бы потревожить чьи-то религиозные чувства или нарушить местные обычаи.

Уже входя в село, я спросил осторожно:

- А если бы свернуть немного с дороги? Отдохнуть в поле?

Тверд насмешливо выпятил губу, сказал покровительственно:

- Как в тебе видать чужака... Там самострелы.

- Зачем? - не понял я.

- От зверей, от лихих людей, - ответил Тверд равнодушно. - Целые стада диких свиней приходят ночами на поля. Если не бить, все изроют.

Дом старосты был самым добротным, как и полагалось старосте. Стоял он в глубине двора, а мы остановились перед массивными воротами. Тверд сразу начал колотить в дубовые створки ногой. Во дворе забрехал пес, не скоро послышались тяжелые шаги. В воротах открылась крохотная калитка, вылез огромный молодой мужик. Явно сын старосты, уж очень похож на сына старосты. У старосты должны быть как раз такие сыны. Да не один. А хотя бы с полдюжины. От трех-пяти жен. Не все знают, что наши предки брали столько жен, сколько могли... гм... и прокормить тоже.

- Чего надо? - проревел он.

- Тиуна, - ответил Тверд.

Сын старосты пропустил нас через калитку, шагнул следом. Мне не нравилось чувствовать за спиной так близко нависшую гору мяса и мускулов, но во дворе я скоро забыл о провожатом.

Мимо пронесся, развевая хвост по ветру, вороной жеребец. На спине еле держался мальчонка. Жеребец несся по кругу, красиво разбрасывая ноги в стороны. Направлял его чернобородый лохматый мужик с проседью на висках. Был он огромен, массивен, на таких коротких и толстых ногах, что еще больше, чем его сыновья, напоминал медведя, вставшего на дыбы. Рубашка была распахнута до пояса, могучая грудь сплошь заросла, как звериной шерстью, густыми черными волосами.

Третий сын старосты чинил коновязь, с легкостью ворочая в яме, как соломинку, громадный столб.

Мы постояли в сторонке, наблюдая, как староста приучает к коню своего младшего. Малыш устал, но слабости не выказывал. Мужчина должен быть сильным, ибо что слабый заслуживает кроме презрения? Староста сына не щадил, ибо сын должен идти дальше своего отца. От вида старосты берет страх, от взгляда сына должны приходить в ужас. В доме живут богатыри и герои!

Когда ребенок уже почти терял сознание, отец неохотно остановил жеребца. С крыльца птицей слетела крупная женщина, сняла мальчишку с коня и быстро унесла в дом, шепча ласковые слова.

Староста повернулся к нам:

- Чего надо?

Тверд коротко рассказал нашу историю. Староста запустил пятерню в расстегнутую рубаху, с треском почесал крепкими ногтями. От него несло крепким лошадиным потом.

- Тиун почивать изволит, - сообщил он наконец. - Ждите вон там на колодце у ворот. Проснется, скажу о вас. Изволит выслушать - ваше счастье. Нет - затравлю собаками.

Голос его был густой, спокойный. Даже равнодушный, ведь это так естественно, что докучливых посетителей надо травить собаками.

Он ушел, а мы, усевшись на колоде, нет-нет да и посматривали на дюжих кобелей. Целая свора бесновалась в запертом сарайчике... Даже не лают, рычат, обнажая желтые клыки. Никто не станет отбивать, если насядут. А что выпускали на людей, видно и по собакам, и по старосте.

- Береги горло, - прошептал Тверд. - Старайся не упасть, когда псы прыгнут на плечи. Упадешь - хана.

- А ты?

- Меня уже травили собаками, - ответил он хрипло.

Я искоса посматривал на озлобленный собак. С ними я не мог драться, даже работая с макетами. Для меня, горожанина 90-х, каждая собака - друг человека. Это старые люди все еще содрогаются при словах "немецкая овчарка", но я вырос в другом мире.

Ждали мы долго. Солнце уже зашло, тиун мог почивать и до утра, если он не поздняя пташка... По двору ходили стражи, широко загребая ногами, расставив толстые мускулистые руки. Разговаривали и ржали чересчур громко, показывая не только зубы, но и десны. Шрамы обезображивали почти каждого. Впрочем, здесь наверняка считают, что шрамы украшают, как и нарочито грубоватые манеры, гогот вместо смеха, наглые взгляды, которыми окидывают каждого незнакомого... Здесь это признаки мужества, здесь настоящие мужчины. А лучшие из настоящих мужчин, естественно, носят мечи и служат воинами.

Тиун вышел, когда начало смеркаться. Это был дородный мужчина, холеный и величавый. На груди у него висела серебряная гривна. На нем сверкало украшениями дорогое платье, однако и у тиуна на поясе висел меч. Короткий, легкий, с узким лезвием, но все же меч, не кинжал.

- Ко мне? - спросил он.

Мы встали, Тверд заговорил:

- Мудрый тиун великого и достославного князя Святохолма! Я бывший десятник войска Салтовского. Ныне живу охотой и жду зова воевод на ратный труд. В нашу деревню явился этот волхв из чужих земель, и я, радея о племени нашем, тут же повел его к тебе.

Тиун перевел взгляд на меня:

- Ты волхв?

В его голосе было явное недоверие. Я ответил уклончиво:

- У каждого народа мы называемся иначе: жрецы, священники, шаманы, ведуны, муллы... Все мы отличаемся друг от друга. У нас вместо касты волхвов есть мы, естествоиспытатели.

Тиун слушал рассеянно. Его пальцы перебирали золотую цепь на поясе.

- Говоришь складно, - обронил он. - Откуда прибыл?

- Очень издалека, - ответил я медленно. - Я даже не знаю, в какой стороне наша страна. Мы пробовали новое заклинание, если пользоваться вашими терминами, и вот оно забросило меня сюда... Я прошу доставить меня к вашим верховным волхвам. Вдруг им удастся отправить меня назад? Сам не могу, я младший волхв, больших тайн я не ведаю.

Глаза тиуна заблестели интересом:

- Уж не выпал ли ты из тучи, что пронеслась вчера? Гремело, град пошел вдруг, никто ни ждал...

- Нет, - ответил я поспешно, предвосхищая обвинение в ущербе посевам, - заклинания наших волхвов никому не вредят.

Взгляд тиуна стал презрительным... Такими словами я не прибавил себе уважения. В этом мире со слабыми не считаются.

- Ждите, - велел он отрывисто. - Поразмыслю, решу.

Мы снова вернулись к колодцу. Отсюда был виден и задний двор, куда в это время гридни выносили широкие лавки... Я решил, что готовится вечерняя пирушка, но тут пришли мужики, легли на лавки, а гридни принялись деловито стегать их батогами. Те из мужиков, которым не хватило лавок, терпеливо ждали очереди. Все шло так обыденно, что я некоторое время следил за происходящим, не осознав всего ужаса и нелепости происходящего. Мужики лежали покорно, задрав рубахи и свесив головы. Некоторые даже острили, переговаривались с друзьями и экзекуторами, но я слышал только резкий свист батогов. Кожа лопалась под ударами, во все стороны летели пурпурные капли. У ближайшего ко мне мужика спина уже превратилась в ярко-красное месиво, кровь текла на лавку и капала на землю, но гридни так же деловито продолжали работу, останавливаясь только на миг, чтобы смахнуть пот со лба.

Когда порка закончилась, только один слез с лавки бодро. Остальные шатались, поддерживали друг друга, натужно шутили. Один встать не смог, его спихнули на землю. Лавки не убирали, мужики уходили со двора гурьбой, завязав очкурами портки, рубахи не одевали. За воротами их уже ждали причитающие бабы. Мужики вышли к ним, расправляя плечи, им-де нипочем.

Я чувствовал холод во всем теле. Сердце словно бы вовсе перестало биться. А Тверд только покосился, отвернулся равнодушно. Он успевал с недоимками. Или с бывшего десятника войска Салтовского налогов не брали.

Рано утром с подорожной грамотой от тиуна мы двинулись на главную дорогу. Тропинка шла через лес, но вскоре вывела на широкий тракт, почти прямой, вытоптанный и выбитый множеством ног и колесами телег.

В какой-то миг мне послышался странный звук, от которого кровь бросилась в голову. Механический звук, напоминавший прежде всего о детстве, потому что я жил вблизи Южного вокзала, к голосам паровозных гудков привык с пеленок. Потом их стало меньше, а теперь там носятся быстрые электровозы...

Через час мы вышли на просеку. Посреди просеки тянулась невысокая насыпь, поверх которой было уложено железнодорожное полотно. По краям насыпи, как и положено, тянулись глубокие канавы для отвода воды во время дождей.

Не веря глазам, я опередил Тверда, взбежал по насыпи. Настоящие шпалы, старые и промасленные, рельсы прижаты накладками, те прибиты гостовскими костылями. Рельсы тоже привычной формы. Похоже, ширина колеи тоже уложится в наш ГОСТ!

- Нам влево, - сказал Тверд буднично, догоняя меня ровным шагом. Там корчма, где собирается народ. Там же останавливается потяг.

- Ты знал об этой дороге? - спросил я потрясенно.

Он удивился:

- А кто не знает? На войну с хазарами как ехать? Пехом месяц топать! А тут раз-два и целое войско перебрасывается из воеводства в воеводство! По этой дороге ехал на войну с печенегами, с аварами... Потом от ушкуйников боронил, норовили рельсы растащить... По этой же линии возвращался, когда кончилась великая война с Карфагеном...

- Вы воевали с Карфагеном? - удивился я.

Тверд засмеялся, показал желтые крепкие зубы:

- Мы?.. Киевская держава от Карфагена далековато, нам делить нечего. Но вот у Рима руки загребущие, а мы - союзники... Нет-нет, настоящие союзники, не данники. Рим покоренных зовет друзьями и союзниками, чтобы тем не так позорно было, но мы истребили в наших лесах с десяток римских легионов, а Рим сильных уважает. Впрочем, кто не уважает крепкий кулак?

Просека была прямая, как стрела. Похоже, римские инженеры поработали. Или местные умельцы по римским чертежам. Немножко чужим веет от железной дороги: наши розмыслы, так в старину звали инженеров, построили бы более красочную. Наша дорога взбегала бы на холмы, ныряла в низины, петляла по красивым местам... Здесь же холодный расчет гаек и железа, холмы срыты, дорога спрямлена для экономии времени и топлива!

Рельсы привели к станции. Это было деревянное строение. Перрона нет, но на утоптанной земле множество широких лавок, на которых сидят и лежат люди. Под навесом тоже стояли лавки. Здесь чище, лавки с резными спинками. Чуть дальше виднелась харчевня, тоже разделенная на две, даже на три части. В самой просторной части толпились люди, оттуда несло брагой, перепревшей кашей, во втором отделении шумно пировали заморскими винами княжьи дружинники, за отдельным столом чинно веселились хмельным медом купцы. Третье отделение оставалось пустым. Кто там смеет находится, я спросить не решился.

Мы с Твердом сели на горку шпал. Тверд развязал узелок, сунул мне ломоть ржаного хлеба и кусок жареного мяса. В молчании мы подкрепили силы. Я посматривал по сторонам, запечатлевая в памяти особенности одежды, поведения, обрывки разговоров. Пожалуй, я поспешил, решив, что меня забросили на тысячи лет назад.

Перекрывая все звуки, донесся оглушительный свисток приближающегося поезда. Вскоре он вынырнул из-за деревьев, и я чуть не ахнул, увидев огромный мощный паровоз. Не толстячка моего детства, а паровоз сегодняшнего дня, каким он был бы, если бы не уступил дорогу электровозам... Вагоны отличались меньше, разве что бросалось в глаза разделение на четыре группы: шикарный вагон, три чуть попроще, пять обычных, остальные те, которые у нас называли "телятниками". Во время войны, когда вагонов не хватало, в таких отправляли на фронт солдат.

Когда поезд, называемый здесь потягом, остановился, первыми со ступеней спрыгнули, гремя доспехами, крепкие воины с мечами наголо. Народ галдел, рвался в вагоны, но с бравыми проводниками держался почтительно.

Мы заспешили к своему вагону. Стоянка, предупредил Тверд, очень короткая. Из вагонов уже выбирались пассажиры, тащили вещи. Возле каждого вагона напряженно бдило двое проводников - одни с мечом наголо, второй взимал плату.

Наш вагон оказался "телятником". Подорожная, объяснил Тверд, не высокого ранга, только и того, что дает бесплатный проезд, прокорм по низшему разряду и две постели на чердаке.

Проводник хмуро повертел подорожную, спросил подозрительно:

- По какому делу?

- По важному, - огрызнулся Тверд, теряя терпение, настолько часто нам задавали этот вопрос.

- Гм... ладно. Вагоны полны ратниками. Солдатня, чего с них возьмешь... Едут на войну, не все вернутся. Потому куражатся, никого не страшатся. По дороге разносят все на станциях... На прошлой станции растащили винный склад, теперь немного угомонились. Надолго ли?

Тверд просветлел, засуетился:

- Так что же мы стоим?.. Это же хорошо, что ратники! Я соскучился, давно не общался с настоящими парнями. И вино, надеюсь, не все вылакали.

Он нетерпеливо подсадил меня в вагон, быстро вскарабкался следом. В вагоне когда-то были деревянные нары, но настоящие парни половину разнесли в щепу. Им явно потребовалось свободное пространство. Вряд ли для диспутов о защите окружающей среды. Несмотря на раскрытые двери, в вагоне стоял спертый запах вина, браги, немытых тел. Ратники лежали на нарах, но большинство расположилось на полу. Лежали и сидели, кто-то вяло играл сам с собой в кости, почти все были в стельку пьяными.

- Мой мир, - сказал Тверд довольно. - Настоящие парни!

Я потихоньку выбрал свободное местечко под стеной. Тверд обратился к ратнику, что играл с собой в кости:

- Куда направляетесь, дружище?

Тот поднял воспаленные глаза, оглядел Тверда, сплюнул ему под ноги:

- Сыграем?

- В другой раз, - ответил Тверд, не смущаясь недружественным приемом или просто не замечал такой мелочи. - До Киева доедем вместе?

Лицо ратника скривилось, то ли от мук похмелья, то ли от пренебрежения разговором с простым смердом, не имеющим чести воевать и быть убитым, каким сейчас выглядел Тверд.

- Это военная тайна... А вдруг, ты лазутчик? Ждешь, когда проговорюсь, что прем на войну со стратигом Исхолом, что нас полворона, а на вооружении, не считая мечей и копий, триста автоматов, двенадцать пулеметов и две шестиствольные ракетные установки?

Я подпрыгнул, а ратник уже ржал во всю глотку, довольный бородатой остротой.

Мои глаза привыкли к полумраку. В темном углу вагона проступили очертания двух легких ракетных установок, какие создал генерал Засядько в 1815 году. Они несли боевые и зажигательные ракеты на три версты, и были приняты на вооружение русской армии, с успехом применялись в русско-турецкой войне 1828-1829 гг., генералом Ермоловым на Кавказе... Их потеснило только появление нарезного оружия, и то ненадолго. Там же в углу блестели медными боками длинные снаряды. Цилиндры, тщательно выточенные шесты для стабилизации полета... В какой год я попал?

Вагон дернулся, мимо раскрытой двери поплыла станция. Паровоз загудел, набирая скорость. В вагон ворвался свежий воздух, и, чем скорее несся поезд, тем быстрее выветривался застоявшийся запах грязи и нечистот.

Я подошел к раскрытой двери, облокотился на перекладину. Толстый брус отполирован множеством рук: локтей, ладоней, я долго стоял так, глядя на проносившиеся мимо островки деревьев, поля, далекие деревни, мелкие речушки...

Тверд перебудил многих, отыскивая однополчан, из его угла слышался гогот, звучные шлепки по спинам. Что не любил я в армии, так это нарочитую, просто показную, грубость. Даже закомплексованные интели, к которым я относил себя, в армии стыдливо прятали врожденную и плюс приобретенную интеллигентность, начинали искусственно смеяться грубым шуткам, сквернословили, о женщинах начинали говорить так, как раньше никогда бы себе не позволили даже в мыслях. Может быть, готовясь к таким недобрым делам, как убийство себе подобных, иначе нельзя, но хотелось бы, чтобы даже в таких вынужденных делах было подостойнее и попристойнее.

В вагоне висела ругань, иногда вспыхивали потасовки. Не всегда спор решали кулаки. Когда есть оружие, всегда хочется его использовать. Возле огнестрельного оружия ели и спали сотники, но острые мечи имелись у каждого. Здесь любой умел пользоваться разящей сталью, и у всякого меча рукоять удобно подогнана по ладони хозяина.

Иногда двобойцев успевали разнять, иногда не успевали. В вагоне слишком тесно, скученность повышает раздражительность, а здесь ехали настоящие мужчины, которые лучше работают острыми мечами, чем языком... Шла естественная убыль, а жалование отцы-командиры наверняка получили вперед на каждого, зато выплачивать научились у римлян после битвы...

Поезд двигался все-таки медленно, подолгу стоял на разъездах, ожидая встречного. На станциях мы вместе с ратниками выбегали за кипятком, иногда успевали перекусить в корчме, прежде, чем ее разнесут разгулявшиеся парни, дважды купались в озерцах.

Однажды поезд остановился возле небольшого поля. Прошел слух, что здесь живут упрямые радимичи. Те самые, что отказались платить дань князю.

Ратники с гиком вытоптали пшеничное поле, срубили яблони, десятка два тут же рысью поспешили в лесок, за которым, по слухам, скрывалась деревушка. Воевода дал потешиться на поле, потом вместе с сотниками пинками и ударами мечей плашмя загоняли гуляк по вагонам. Все было готово к отправлению, наконец из леса вынырнул отряд налетчиков. Они гнали коров, коз, тащили в мешках поросят, гусей, несли связки отчаянно кудахтающих кур. У многих свисали окровавленные мечи, в глаза бросались красные пятна на одежде. Двое сильно хромали, голова вожака была обвязана окровавленной тряпкой.

Чем дальше к югу, тем станции становились просторнее. В вагонах среднего класса народ успевал смениться несколько раз, в телятниках же все чаще вспыхивали короткие жестокие драки.

У раскрытых дверей всегда кто-нибудь торчал, наблюдая за проносящимися станциями. Тверд еще не мог вдоволь наобщаться с настоящими мужчинами, я чаще сидел у двери, свесив ноги из вагона. Однажды меня разбудил веселый вопль:

- Киев! Вижу Киев!

Все бросились к дверям. Если бы не брус, половина народу вывалилась бы, стремясь поскорее увидеть столицу Киевской империи. Паровоз дал три длинных гудка.

Далеко-далеко блестели золотом крыши дворцов. Киев располагался на семи холмах, но за пару тысячелетий разросся так, что теперь там остался только старый центр, а каждое последующее столетие наращивало новое кольцо зданий. Правда, архитектура, судя по всему, здесь не менялась, просто в центре сосредоточилась правящая знать, и вокруг сказочно прекрасного княжеского дворца высились здания одно другого краше...

На крутом берегу над Днепром возвышался над миром колоссальнейший каменный столб. Целая гора, обтесанная в один-единственный обелиск, на вершине которого свирепо смотрело на подъезжающий поезд огромное яростное лицо. Перун, самый молодой из славянских богов, покровитель воинов, истребитель врагов, бог настоящих мужчин!

Я невольно передернул плечами. Показалось, что нещадное лицо бога повернулось ко мне. Высечено грубо, словно двумя-тремя ударами топора. Нашлись мастера ювелирной работы - вон какая резьба на стенах дворцов! но разве бог войны и настоящих мужчин позволит себе изнеженность затейливой работы?

Поезд споро катил через пригород. Дома здесь поднимались простые, скорее похожие на казармы, хотя гордо крышами задевали тучи. Улицы тоже бедные, проложенные с минимумом индустриальных затрат...

Потом замелькали дома пониже, зато кирпичные, толстостенные, выстроенные с выдумкой, каждый дом иначе, чем соседний. Зелени больше, в нижних этажах - лавки, прачечные, магазины.

Центр ошеломлял. Дворец за дворцом! Здания располагались в глубине дворов, но из поезда, проносящегося по насыпи, я успевал схватить глазом белоснежные колонны, мраморные ступени, богато отделанные цветными изразцами стены. Били фонтаны, на деревьях сидели павлины, попугаи, фазаны... Несколько раз я замечал дворцы из дерева. Явно особый дикарский шик, такое чудо из дерева обойдется дороже ансамбля из белого мрамора.

Поезд остановился опять же в пригороде, краем задев "чистую" часть города. Перрон оказался по обе стороны, и ратники, не дожидаясь полной остановки, спрыгивали на ходу, бежали к харчевне, у входа которой уже стояли крепкие угрюмые молодцы с автоматами наизготовку. Власти знали, чего ждать от едущих на войну, и недвусмысленно дали понять, что порядок поддержать сумеют.

Вдоль вагонов пробежал старшой, крича во всю глотку:

- Стоим полчаса! Нужные места в правом здании, харчевня в левом, базар прямо через улицу!

Тверд весело оскалился мне, потряс кулаками:

- Слава!.. Ни разу еще не был в Киеве. Все проездом да проездом... Спасибо тебе, Юрай!

- За что?

- Благодаря тебе я здесь. Будет что рассказать дома...

Дежурный по вокзалу указал дорогу к княжескому дворцу, и мы оба с трепетом вступили в город.

Военный патруль дважды проверял нашу подорожную грамоту. Проверяли профессионально: один читал, другой держал нас на прицеле. Ходили по двое, на широких поясах позвякивали короткие мечи, но один из стражей всегда держал в открытой кобуре пистолет знакомой модификации, который в считанные секунды легко раздернуть в ручной пулемет.

Княжеский дворец высился в самом центре города. Массивный, сложенный из циклопических глыб, мрачный, он давил, от него веяло ощущением недоброй силы. Как и другие дворцы, он тоже находился в глубине сада, а сад и обширный двор были обнесены высоченным металлическим забором в три-четыре человеческих роста.

Улица показалась непривычно тихой, пустынной. Ни магазинов, ни лавочек, почти нет прохожих. Возле главных ворот княжеских владений взад-вперед дружно топают парами гридни. Парни на подбор, рослые, как сказочные богатыри, молодцеватые, закованные в блестящие доспехи. На шлемах желто-голубые еловцы, высокие забрала, панцири сверкают так, что глазам больно. Декорация декорацией, но я сам одевал пуленепробиваемые жилеты, а наш инструктор лишнего патрона не давал взять..

Нас встретили цепкими, оценивающими взглядами. Краем глаза я заметил, что во дворе на ступеньках дворца сидят еще пятеро крепких ребят, любовно держа в руках боевые топоры. Видимо, настоящие мужчины без холодного оружия здесь никуда. Оно украшение, гордость, хобби, атрибут мужества. Впрочем, даже в моем мире, который вроде бы малость поумнее, разве не ходят вполне взрослые, зачастую уже седые с кортиками, парни в беретах - с финскими ножами в чехлах, а дети гор - с гигантскими кинжалами?

- К кому? - спросил один из настоящих парней.

У Тверда, по-видимому, уже язык заболел отвечать на этот вопрос. Он протянул грамоту. Гридень быстро пробежал ее глазами, отступил на шаг. Второй страж быстро ощупал наши карманы, одежду, не пропустив ни одной складки, ни одного шва.

- Можете идти, - сказал он коротко.

Первый отпер незаметную калитку в воротах. Пока мы шли через двор, стража на ступеньках с интересом наблюдала за нами. Когда до них оставалось несколько шагов, один бросил отчетливо:

- Стоять на месте!

Двое поднялись, подошли вразвалку, растопыря руки, словно бугры мускулов не давали им прижаться к бокам. Впрочем, этим в самом деле мешали. Один ловко выдернул меч из ножен Тверда:

- Эту кочергу получишь, когда пойдешь обратно!

Второй хохотнул, сказал многозначительно:

- Если вернешься...

Он провел нас в просторный вестибюль здания. Там было прохладно, на лавке под стеной сидело в небрежных позах еще пятеро настоящих парней. Все в полном боевом, только забрала подняты. Вооружены длинными мечами, кроме того двое из них с копьями, трое с арбалетами.

Наш страж звякнул мечом, с лавки поднялись сразу трое. Они повели нас вверх по лестнице. На каждом этаже нас встречали стражи выше ростом и шире в плечах и всякий раз свирепее на вид.

Тверд пробормотал вполголоса:

- Князь живет на верхотуре?

- Наверное, - предположил я. - В пентхаузе. Так удобнее, модно, респектабельно.

- И всякий раз карабкается на крышу?

- Тут лифт, - сказал я, указывая на зарешеченную шахту. - Это нам не по чину, да чтобы лифт не портили. Или по ритуалу.

- Ну даешь! - усомнился Тверд. - Слов таких отродясь не слыхивал. Что такое лифт?

Страж молча поднял кулак ему под нос, и Тверд сразу понял, что такое лифт и многое другое. Мы поднялись на пятый этаж. Широкий коридор был заставлен огромными статуями воинов, героев, и через каждые три шага под стеной стояли, как изваяния, самые огромные воины, каких мне когда-либо приходилось видеть.

Нас обыскали еще раз и велели ждать. Напротив скамьи, где мы сидели, была огромная дверь, покрытая украшениями из золота. За дверью было тихо, но стража здесь держалась в полной боевой.

Мы сидели молча. Тверд тоже знал, что стены имеют уши, даже лицо у него стало торжественное. Впрочем, похоже, что он в самом деле благоговел в княжеских покоях.

Неожиданно дверь распахнулась. Огромного роста воин в кольчуге, при мече, но без шлема, вырос на пороге:

- Заходите!

Мы вошли, дверь за нами неслышно захлопнулась. Страж в кольчуге остался в коридоре. В огромном зале, богатом и увешанном картинами, беседовали у камина в низких креслах двое мужчин. Черноволосый, крепкоплечий, с ястребиным лицом и злыми глазами - несомненно князь, - ибо второй сидит в белом балахоне, длинные седые волосы перехвачены обручем, сандалии надеты на босу ногу. Ясно, как день - волхв! У служителей культа много общих признаков.

Они прервали разговор, повернули к нам лица. Князь поинтересовался, не вставая:

- Что привело ко мне?

Грамоту он, не читая, передал волхву. Тот изучал ее долго, время от времени бросал на меня острые взгляды. Возвращая бумагу князю, спросил меня неожиданно:

- Чем докажешь, что прибыл издалека?

Я ответил с некоторым затруднением. Вещественных доказательств у меня не было, а комбинезон из синтетики, судя по всему, тут умели делать тоже.

- Спрашивайте. Если я чужак, то знаю о дальних странах больше, чем ваши жители.

Князь хмыкнул:

- Но как проверить твои басни?

- Есть знания, - ответил я, - которые простому народу неизвестны. Неведомы, то есть. Тайные, оккультные, эзотерические... Известные только посвященным. А в нашем мире они могут быть не тайными.

- Ты волхв?

- Не совсем. Но близок к этой профессии.

Волхв сказал медленно, не спуская с меня пристального взгляда:

- Ответь, в какую пещеру солнце закатывается на ночь?

Я ответил очень осторожно:

- Прости, великий мудрец, если я задену религиозные чувства. Чужаки могут нарушить какой-то запрет нечаянно!.. У нас даже дети знают, что Солнце - ближайшая к нам звезда, вокруг нее носятся планеты. Одна из них Земля. Она во много раз меньше Солнца.

Волхв, не удивившись, спросил спокойно:

- А сколько верст от Солнца до Земли?

Я перевел дух, голова еще цела, в затруднении развел руками:

- Прости, мудрый... Я был нерадивым учеником. Только и помню, что свет от Солнца идет к Земле восемь минут. Правда, можно высчитать! Свет проходит в секунду триста тысяч километров...

- Точно? - переспросил волхв.

Я спохватился, учуяв ловушку:

- Прости, круглые цифры всегда врут. На самом деле, 299769 плюс-минус четыре километра в секунду...

- Что такое километр?

- Это... гм... наша верста. Она поменьше, но мы, если хочешь можем сейчас сравнить и высчитать...

Тверд смотрел на меня, выпучив глаза. Князь заинтересовался разговором, хотя явно для него он всего лишь помесь тарабарщины с тайными знаниями, привилегией избранных. Волхв бросил на него взгляд искоса, умолк на миг, затем сказал мне медленно:

- Мы побеседуем позже. Отдыхай со спутником, а вечером я тебя призову. Побеседуем... А твоего друга можно оставить при княжьей дружине. Он поступил мудро, что тут же привез тебя перед светлы очи князя.

Мы отступили на шаг. Тверд польщено оглянулся, рот его расплывался до ушей. Я ощутил мурашки страха по всему телу. К Тверду настолько привык, что без него сразу почувствовал себя слабым и беспомощным.

- Нельзя ли Тверда оставить пока со мной? Он уже выручал меня, знает местные обычаи.

Волхв недовольно нахмурился, но князь рассмеялся:

- Ты в чьем войске служил, десятник? В Салтовском? Да, не все из молодежи знают, что в битве с ханом Кучугуром только салтовцы не разбежались и тем самым спасли меня от позора... От салтовцев осталась меньше трети, но победу они вырвали!

Тверд помрачнел, голос его стал глуше:

- Много наших полегло. Даже славный воевода Звенко погиб.

- Он был моим другом, - кивнул князь. Его голос тоже стал печальным. - В том ваша честь, смерды, что без воеводы, без лучших людей вы устояли, не разбежались, как овцы, а одолели врага!.. Оставайся пока при чужестранце. Потом возьму тебя к себе. Сразу старшим дружинником! Мне нужны надежные люди.

Отворилась дверь, на пороге возник все тот же настоящий парень в кольчуге. Мы вышли, Тверд сиял. Пока нас вели по коридорам в нашу комнату, он даже мурлыкал военную песенку о славных казаках, о походах, о верном конике и остром мече. Наконец-то вырвался из своего медвежьего угла! Старший дружинник - это маленький феодал. У него свой джура, т.е. оруженосец, знатные доспехи, мечи и стрелы из лучшей стали, солидное жалование на прокорм, своя челядь. Это уже положение!

Поздно вечером я снова предстал пред светлы очи волхва. Хотя нет, это у князя светлы очи, а у волхва - мудры. У этого тоже были бы мудры, если бы не оказались так хитры.

- Начнем сначала, - сказал он, велев мне сесть напротив. - Или ты волхв высших посвящений, или же... что дико и нелепо... в твоем племени знания не держат в великой тайне!

- Не держат, - подтвердил я. - Да и как утаишь?

Волхв презрительно усмехнулся:

- Будто кто-то рвется к знаниям! Рвутся к благам, которые они дают. Но знания могут быть опасными, если попадают в руки дураков или злодеев. Знания легко держать в тайне! Труднее держать в тайне сплетни, слухи... Во всяком случае, мне уже ясно, что ты чужак. Теперь надо вытрясти из тебя сведения о тех странах.

Я ответил, взвешивая слова, потому что мне очень не понравилась зловещая нотка в его голосе:

- Мы сохраним время, если я буду знать о вашем мире немного больше. Что именно вам неизвестно?

Волхв несколько мгновений изучал мое лицо. Потом его губы дрогнули в жесткой усмешке:

- Если ты лазутчик, все равно нам таиться поздно. Ты уже узнал все, что тебя интересовало. Так что слушай.

Рассказчиком волхв был великолепным. Говорил образно, эффектно. Он был великим, верховным волхвом, так что выступать умел и перед массами, и перед отдельными личностями. Дважды нам приносили охлажденный сок клюквы с медом. Когда подкрались сумерки, зажгли цветные свечи с полено толщиной, хотя я краем глаза заметил под потолком прозаические электролампочки.

Вдыхая аромат воска, благовоний, я потрясенно слушал о мире, который практически ничем не отличался от нашего! Здесь тоже есть огромные города, метро, автомагистрали, трансконтинентальные железные дороги, а моря и океаны бороздят танкеры, лайнеры, китобойные флотилии. Правда, киты и дельфины под защитой закона, но малый отстрел идет... В воздухе снуют самолеты. Более того, уже существуют поселения ссыльных рабов на Венере, Марсе и Меркурии! Месяц тому назад отправлена первая межзвездная экспедиция!!!

- Я едва могу говорить, - признался я. - Это чудо... У нас мир почти таков же, но все же я из другой страны. Вы можете произвести анализ моего языка, одежды, я готов спеть песни, которые у вас не слыхивали... Не мог же я сам их сочинить? Прочту наизусть много стихов. Даже рад, что в школе заставляли учить наизусть. Вспомню музыку, я не могу быть еще и гениальным композитором. Расскажу о различных философских учениях...

- Эти пустяки оставим на потом, - отмахнулся волхв небрежно. - Нас интересует совсем другое. Неужели ты настолько наивен?

Я потерял счет времени, сколько провел в камере пыток. Связанного, меня повесили за руки на крюк, вливали в рот ядовитые настои трав. Язык развязывался, в полубреду я отвечал на вопросы, рассказывал, объяснял, снова отвечал... Возле меня неотложно дежурили три волхва. Звукозаписывающая аппаратура фиксировала каждое слово, а волхвы всматривались в мое лицо, в глаза, анализировали движение мышц, подергивание кожи. Я был опутан датчиками, на экране ЭВМ бешено дергались ломанные линии, но волхвы, судя по всему, в них разбирались.

Мое словоблудие оказалось недостаточным. К тому же сочли, как выяснилось потом, что поставлен гипноблок, и мой ранг лазутчика сразу повысился. Жрецы-техники ушли, взамен явился, как я решил, настоящий палач. Привязав к столбу, меня снова накачивали ядами. Теперь химическими. Дикая боль выворачивала внутренности, разбухшее сердце стояло в горле... Но дозы были подобраны так, что сознание я почти не терял. Что я кричал, что говорил - не помню. Знаю зато твердо: хотел бы что-то утаить, не вырвали бы. Сам открыл в себе упрямство интеллигента, которое не сломить примитивной физической болью.

Без пыток прошел только один день. Я решил, что пришел конец пыткам, но только теперь попал к настоящему мастеру заплечных дел. Меня отволокли в другую комнату, где я увидел дыбу, "испанские сапоги", горн с раскаленными железными прутьями...

Когда я висел на дыбе, явился неожиданно верховный волхв. Младшие суетливо посадили его в кресло. Волхв движением бровей услал их прочь, оставив палача, тупое животное, которое вряд ли вообще могло говорить.

- Что скажешь теперь? - спросил волхв мирно.

Я боролся с темнотой, которая гасила сознание. Мой голос упал до шепота:

- Оказывается, ты редкостный дурак... Не знать таких вещей!

- Чего я не знаю? - заинтересованно оживился он.

- Самого главного... Или у вас этого нет? Это вон его, палача, пытками можно заставить признаться даже в том, чего он не понимает... Твои пыточные приемы рассчитаны на животных, а я человек... Или тебе еще не встречались люди? Или тут все ломаются перед болью? Или у вас, животных, ничего нет дороже, кроме тела? Дурак ты, а еще волхв! Не понимаешь... Не по разуму... Нет, разум тут ни при чем... Тебе не понять... ты сам всего лишь животное... пусть разумное, но животное...

Последние слова я едва шептал. Чернота сомкнулась над моей головой.

Когда мне удалось разомкнуть воспаленные веки, я обнаружил себя в чистой белой комнате. Я лежал в просторной мягкой постели, на мне было легкое одеяло из пуха. В воздухе сильно пахло травами. Я чувствовал себя слабым, но боли не было. Справа на придвинутом столе играла в солнечных лучах хрустальная ваза, доверху наполненная отборным виноградом. На столе громоздились сочные груши, яблоки, персики.

Рядом со мной, не шевелясь, лежала девушка. Молоденькая, миловидная, хорошо сложенная. Видя, что я обнаружил ее, приподнялась с готовностью:

- Что изволишь, господин мой?

- Оденься, - велел я шепотом, потому что гортань почти не повиновалась. - Ты кто?

- Твоя рабыня, господин.

- Как зовут?

- Илона, господин.

- Илона, меня зовут Юраем. Господином не зови, я не господин тебе. Если это в моей власти, отпускаю тебя на волю. Если нет, будь рядом, но рабыней себя не чувствуй. В моей стране рабов нет.

Она растерянно раскрыла рот:

- Неужели ты из такой бедной страны, госпо... прости, Юрай?

- Моя страна в сто миллиардов раз... Хотя, это не измерить... Мы богаче, теперь я понимаю, насколько богаче. Тебя зачем прислали?

- Я должна помочь тебе обрести силу, - ответила она не очень уверенно.

- Я ее не терял, - прошептал я, чувствуя страшную слабость и головокружение. - Я не терял. Зачем я понадобился?

Она наконец выбралась из постели, пошуршала одеждой. Когда я, преодолев головокружение, открыл глаза, Илона, уже одетая стояла возле моего ложа. В ее протянутых ладонях были гроздья винограда:

- Это восстанавливает силы, госпо... Прости, Юрай. Силы, которые ты не терял. А тебя лечат, чтобы отправить в Рим. Верховный волхв сказал, что у тебя стоит сверхмощный гипноблок. Здесь его не сумели вскрыть, зато в Риме настоящие мастера...

Ее щебечущий голос еще звенел в моих ушах, но черное забытье уже затопило мозг. Свет померк.

Выкарабкивался я несколько дней. Все время я был под обезболивающими... Точнее, это было даже не обезболивающее, а более опасное, потому что вместо боли я чувствовал удовольствие, когда мне вправляли суставы на руках и ногах, когда отдирали при перевязке пересохшие бинты.

Часто бывал у моей постели расстроенный Тверд. Я был растроган, видя как он сокрушается. Кто я ему? Да и привык он к жестокости своего мира, к пренебрежению человеком. А все-таки навещает, что-то приносит. Рассказывает воинские истории с жуткими подробностями, в наивной попытке развлечь.

Когда я немного окреп, вместе с Твердом и Илоной меня отвезли на вокзал. На обществе Тверда я настоял, угрожая в противном случае остановить себе сердце. Верховный волхв согласился, скрипя зубами. Я доказал свою крепость, а такой, как они поняли, в самом деле может заставить себя умереть по своей воле.

На этот раз мы ехали в княжеском. Половина вагона была в нашем распоряжении, а стража располагалась в крайних купе с обеих сторон вагон. Тверд откровенно радовался, предвкушая рассказы о необычной поездке, о роскоши княжьего вагона, Илона присматривалась ко мне, не в состоянии понять своей роли. Мне было не до того, чтобы читать лекции о равенстве. Надо объяснять с нуля, а я еще не придумал, как спасти свою шкуру. Духовное раскрепощение Илоны подождет, ей пока неплохо. Главное придумать, как миновать застенки Рима.

Мне из вагона выходить запретили даже со стражей. Правда, ехали мы в самом деле по-княжески. В вагон доставляли лучшие фрукты, лучшую дичь, несли лукошки, доверху заполненные земляникой, черникой, брусникой, подносили жареных голубей, тетерок, глухарей, рябчиков, тащили только что пойманную севрюгу, стерлядь...

Тверд и Илона выскакивали на каждой станции размяться на перроне. Они все больше сдруживались. Илона держались поближе к Тверду, а у меня, когда я видел их вместе, щемило сердце от жалости и недоброго предчувствия.

Поезд мчался через ночь, через день, а я почти не отходил от окна. Боль меня не отпускала, но это была другая боль. Из окна я часто видел просторные виселицы, поставленные на самых видных местах. Петель было много, они почти никогда не пустовали Чувствовалось в таком отношении к преступникам какая-то гордость. Словно бы, чем больше повешенных, тем крепче и чище княжество, тем жестче - а значит, лучше! - законы, тем безопаснее законо... княжепослушным гражданам.

Что за странный выверт в этом мире? Колоссальнейшее развитие науки и техники - планетные колонии, экспедиции к звездам, о чем мы только мечтаем! - и гнусное рабство. Что тут произошло?

Однажды Илона вскрикнула, указала пальчиком на окно. Мы проезжали через небольшое селеньице. На площади перед приземистым зданием торчали отрубленные головы на длинных острых кольях. По обе стороны здания на заостренных столбах были насажены люди со связанными руками.

- Пересекли земли савиров, - определил Тверд тоном знатока. Варвары!.. Чего с них взять. У нас честнее: голову на плаху, всего один удар... А на колья - нет. Разве что во время войны, когда все можно...

- Но зачем даже во время войны? - вскрикнула Илона.

Тверд снисходительно погладил ее по длинным волосам. Спохватившись, отдернул ладонь, глядя на меня виновато.

- На войне все можно, - ответил он, ухмыляясь. - Война - это пир для мужчин! Полная свобода! Свобода от всего. Некоторые шуткари такое вытворяют со своими полонянками, обхохочешься. И во сне не привидится!

Илона с негодованием отвернулась. Тверд развел руками, посмотрел на меня. Я постучал пальцем по лбу. Тверд с удивлением поднял брови. Видимо, у них этого жеста не было. Или он больше уповал на мощь рук, чем на какие-то мозги.

Чем дальше к югу, тем больше становилось кольев с отрубленными головами. У некоторых в зубах торчали курительные трубки. Я вспомнил, что в моем мире тоже шла борьба с курением: в допетровской России били кнутом и ссылали в Сибирь, в Турции рубили головы и насаживали с курительной трубкой на кол...

Однажды Тверд позвал взглянуть на новое зрелище. Вдали на холме виднелся деревянный крест. Мне показалось, что на нем распят человек.

- Римские владения еще далеко, - сказал Тверд угрюмо, - но римская мода уже и сюда пролезла. Обезьянничают, подражают. А по-моему, распинать - подлое дело. Рубить голову - другое. Или уж, на худой конец, посадить на кол. Все же как-то по-нашенски.

Крест с казненными остался далеко позади, но у меня он еще долго стоял перед глазами, хотя я плотно стискивал веки.

Поезд мчался, останавливаясь только на больших станциях. Кресты встречались все чаще, наконец полностью вытеснили колья. Мы въехали во владения Рима. До самого Рима еще далеко, но здесь жили покоренные народы, здесь стояли римские гарнизоны, здесь велось знаменитое римское судопроизводство.

Наконец кресты сменились сооружениями из двух столбов в виде буквы "Т", с которых свисали прибитые за раскинутые руки длинными гвоздями люди. Иногда висело уже то, что оставалось от человека. На перекладинах сидели толстые разжиревшие вороны. Здесь начиналась собственно Римская империя, населенная чистокровными квиритами - гражданами Рима. А также ее рабами.

Илона отвернулась, теперь она старалась сидеть к окну спиной. Когда она пошла готовить брусничный отвар, Тверд сказал негромко и задумчиво:

- Хорошая девка... Даже удивительно, что такая хорошая.

- Почему? - не понял я.

- Она же родилась рабыней, - объяснил он. - Воли отроду не видела! Вот и чудно, что в ней проклюнулось это... как его...

Он в затруднении пошевелил пальцами, не в силах подобрать название расплывчатыми понятиями, которые так и не стали употребительными, не вошли в ежедневную речь.

А разве я не плавал в таких понятиях? Еще в школе нам стали давать больше математики за счет литературы, нас пытались воспитывать, как мы острили, не историей и литературой, а химией и математикой. Я своим образованием доволен, кто из горбатых замечает свой горб среди толпы горбунов? Но при общении со старыми интелями чувствуешь себя неловко... У этих монстров есть основательность, надежность, которой у нас нет, птенцов модернизированной системы обучения.

- А почему проклюнулось? - спросил я.

- Догадываюсь, - ответил он угрюмо.

- Вот так-то... Достаточно рабу побыть рядом со свободными...

- Не всякому. - ответил он, поморщившись. - Хватает холопьев, что сами уйдут в рабы, только бы самим не надо за жизнь биться.

- Хватает, - ответил я нехотя, ибо вспомнил угодничающую дрянь своего мира.

А Тверд наблюдал из окна за плотно заселенной Римской империей, раздувался от гордости, рассказывая, как киевляне истребили лучшие римские армии. Рим - чудовищно силен, здесь еле-еле избежали поражения. Слава Перуну, родные леса помогли! А потом, пока Рим не опомнился, из темных северных лесов вышли несметные войска киевлян, киян, как они себя называют, вторглись в пределы римских владений... А потом еще трижды Киевское государство посылало новые войска, разоряло, захватывало, жгло, отбирало ихние земли все больше и больше. Так что договор о дружбе - не фикция. К тому же он нам выгоден. Римляне - народ инженеров, строителей, топографов, юристов, после заключения мира они повалили в киевские земли, начали строить знаменитые римские дороги, составлять законы на основе местных обычаев, а Киев посылал в ответ мед, воск, пеньку, а когда провели железную дорогу - нефть, уголь, железную руду. Несколько раз отправлял по просьбе Рима войска на усмирение Карфагена, Нубии, Персии...

В Риме много ученых из Киевской державы. Возможностей там больше, утечка мозгов идет вовсю. В Киеве есть своя академия наук, для нее закуплено лучшее оборудование, подарены десятки тысяч рабов и множество земель. Однако местные, ратуя за развитие собственной науки, все же стремятся в Рим: пока что дела там поставлены лучше.

Тверд с удовольствием рассказал, что в Киевской державе даже существовала смертная казнь за ношение римских доспехов, римской одежды, за римские духи. Дружба дружбой, а свой язык не должен забываться восторженными дураками. Когда в Киев хлынули книги, одежда, доспехи - все с надписями на латинском, то дети зачастую узнавали латиницу раньше, чем свои исконные черты и резы... Потом смертную казнь за низкопоклонство заменили битьем кнутом на площади, теперь же только выставляют обнаженными у позорного столба.

Дважды при въезде в Рим поезд останавливали на досмотр. Бравые центурионы, гремя мечами, быстро и умело переворошили багаж пассажиров. На перроне сновали овчарки. Я решил, что вынюхивают контрабандные наркотики, но Тверд пояснил, презрительно усмехаясь, что в гнилом Риме вся эта гадость разрешена законом. Рим могуч, но постепенно его место занимает Киев. Наш народ здоровее, наши боги воинственнее, мы любим воевать и презираем наслаждения!

Еще через полчаса поезд подкатил к вокзалу. До остановки мы не отходили от окон. Даже меня потрясла красота и великолепие дворцов. Я, коренной москвич, никогда не видел в моей Москве таких дворцов. Не было их и в древнем Киеве, "матери городов русских". Дворцы, храмы дома увеселения - они вздымались все выше и становились все краше по мере того, как поезд приближался к центру города.

Мы еще всматривались в приближающийся вокзал, когда двери нашего гигантского купе распахнулись. Высокий офицер, командир целого отряда центурионов, сказал вежливо, но очень твердо:

- Мы прибыли. Прошу не оказывать сопротивления, мне не хотелось бы вас связывать.

Честно говоря, я даже вспотел от волнения. Латинский язык - мертвый язык науки и медицины. Я не был уверен, что пойму обыкновенных римлян. К счастью, латинский язык - не английский с его кошмарами чтения. Здесь без фокусов.

- Мы не будем оказывать сопротивления, - ответил я, медленно подбирая слова на латинском. - Мы уже далеко от родины.

Офицер выслушал, кивнул. Он понял мою речь, произношению не удивился. Какой варвар, даже просвещенный, говорит без ужасного акцента?

Тверд хмыкнул, пошел к выходу, гордо вскинув голову. Я пропустил Илону вперед, чтобы она держалась между нами. Сзади загремели панцири, стражи следовали тесной группкой.

На перроне нас оглушил гам, крики. Разношерстный народ двигался во всех направлениях, наши центурионы прокладывали дорогу зуботычинами, колотили встречных рукоятями мечей. Нас держали в плотном кольце. Тверд весело оскалился. Бедняга был немножко рад, что хоть на это время подпадает под статус заключенного, становится со мной на одну доску.

Еще выходя из здания вокзала, мы все трое удивились множеству праздношатающегося люда. Тверд знал понаслышке о плебсе с его девизом: "Хлеба и зрелищ!", теперь увидел. Среди богато одетых людей странно выглядели иные с широкими медными ошейниками, на которых замысловатыми буквами выгравировано имя и адрес. Некоторые носили золотые ошейники. Сперва я решил, что это дань моде, потом вспомнил, что некоторые рабы становились миллионерами, заводили собственных рабов, и что рабы рабов назывались метеками.

Когда мы вышли на городскую площадь, офицер начал торопить, часто поглядывая на часы, вделанные в стены высотных домов. Было жарко, от быстрой ходьбы даже взмокли. Член муниципалитета, сопровождающий отряд центурионов, расстегнул рубашку, и мы увидели добротный ошейник с затейливыми буквами. Ошейник был сделан любовно, вручную. Имя оказалось длинное, с предименем С. Рубашку сопровождающий носил без воротника, чтобы все видели и завидовали, какому знатному человеку он принадлежит.

Наконец офицер, который уже не мог заставить нас двигаться быстрее, взмолился:

- Друзья! Если поспешим, успеем к началу. Сейчас начнется финальный матч на кубок! "Медведь" и "Сокол"!

Центурионы охнули, инстинктивно рванулись вперед. Задние налетели на нас. Тверд первым сообразил, лицо его просияло:

- Это сегодня? Я в этом проклятом поезде счет дням потерял. Целую неделю выходит, ехали?

Он уже почти бежал, обгоняя центурионов. Я невольно прибавил шагу, Илона догнала Тверда. Офицер заторопился, бешено жестикулируя:

- Нам еще повезло, могли бы вообще не успеть! На дороге орудуют кочевники, разбирают рельсы... А мы должны были дожидаться...

- Но мы успели! - отозвался Тверд.

Он уже мчался бегом вместе с самыми нетерпеливыми. Они оторвались от нас на добрую сотню метров. Не понять было, кто из них пленник, кто страж. Все мчались, охваченные единым благородным порывом.

Мы с Илоной поспешили вслед. Офицер бежал рядом со мной, держа обнаженный меч наголо. Мне он не доверял, а за Тверда явно не беспокоился. Рыбак рыбака чует за версту. Здесь - за римскую милю.

Через несколько минут мы выбежали на площадь, на краю которой стояло огромное здание, сложенное из серых каменных глыб. Массивные ворота были украшены барельефом "Кронос пожирает детей..." На второй половине ворот возмужавший Юпитер красочно лишал Кроноса его детородной силы, утверждая тем самым право человека на бессмертие, на право именоваться богами в отличие от титанов Крона и вообще племени титанов.

Бегом мы промчались через площадь. Центурионы в воротах выставили угрожающе копья:

- Пароль?

- "Медведь" и "Сокол"! - выпалил запыхавшийся офицер. - Тьфу, пароль "Помпея". Скорее открывай, игра начинается!

Страж с завистью окинул нас взглядом, взял жетоны, которые протянул офицер, сунул в щель опознавателя. Замигали огоньки, ЭВМ медленно переваривала данные.

- К кому? - поинтересовался страж.

- "Медведь"... Тьфу, к Верховному жрецу института Кроноса. Быстрее, мы сперва заскочим в дежурку, там у вас телевизор!

- Везет же людям, - пробормотал стражник. - А тут стой, как проклятый.

- Ладно-ладно! Вас сейчас двое, а должно стоять шестеро. Где остальные?

Страж больше спрашивать ничего не стал, поспешно дернул за рычаг. Ворота начали бесшумно раздвигаться. Офицер, не выдержав, первым кинулся вперед, почти забыв про нас. У меня появился шанс убежать, но куда я денусь в чужом мире?

Догнав офицера, я сказал осторожно:

- Зачем институт Кроноса? Меня бы лучше к Зевсовикам... э... юпитерианцам. Проблема не столько временная, сколько пространственная.

Офицер даже не отмахнулся. Он едва не сорвал дверь, врываясь в первую же комнату на нижнем этаже здания. Там было полно народу, Тверд с нашими центурионами уже протиснулся поближе к телевизору. Телевизор оказался огромным, цветным. Воздух в комнате был спертый, насыщенный тяжелым запахом пота. На цветном экране мечутся человеческие фигуры. Телевизор орал так, что дрожали стекла в окнах, но центурионы тоже орали в азарте, лупили себя по коленям, друзей по спинам, громко давали ЦУ тем, кто мечется по арене.

Передача велась из цирка. Игра уже длилась минут пять, на золотистом песке двое лежали неподвижно, а третий, с залитым кровью лицом, пытался отползти к бортику, но, ослепленный, тыкался головой в ноги гладиаторов. Кровь брызгала на панцири, быстро впитывалась в песок, оставляя красные пятна. Команда в золотистых доспехах теснила иссиня-черных, но те встали в круг, атаку отбивали хладнокровно. У каждого гладиатора на спине было написано крупными буквами имя и номер.

Кое-где бой шел еще копьями, но большинство уже рубилось мечами. Гремела барабанная дробь марша, который показался мне чуточку знакомым. Арену заливали яркие лучи прожекторов. Камера на миг показала одного из техников, что двигал прожектором, виртуозно меняя светофильтры, а его помощники колдовали над пультом, усиливая и придавая тембровую окраску смертельным хрипам, доносящимся с арены.

Ряды зрителей располагались высоко. В первом ряду мелькали возбужденные женские лица, блестящие детские глазенки, тут же вторая камера показала двух могучих бойцов, что, отбросив щиты, яростно рубились мечами. У одного слетел от страшного удара шлем с изображением медведя, и противник обрадовано усилил натиск, его меч обрушивался со всех сторон, высекая искры, публика ревела от восторга, но вдруг отступающий неожиданно сделал неуловимый шаг в сторону, меч блеснул и... исчез, с такой скоростью был нанесен удар. Гладиатор из команды "Сокола" даже не успел схватиться за разрубленное плечо.

Публика взревела от восторга. Легионеры орали, топали. Не в пример зрителям в цирке, здесь больше болели за "Сокол", на чьих щитах сидел огромный сокол с гордо вздернутыми крыльями, стилизованный настолько, что я принял его за толстый трезубец.

Когда гонг ударил на перерыв, "Медведей" осталось пятеро. "Соколы" держались по-прежнему в обороне, но их уцелело семеро. Трое были ранены, уцелевшие зажимали им раны ладонями, стремясь сохранить боеспособность игроков своей команды до начала второго тайма. Или периода. Раны, судя по всему, перевязывать считалось немужественно или незрелищно.

В перерыве между рядами публики сновали быстрые обнаженные рабыни, подавая мороженое, ситро, программки.

Прозвучал гонг. "Соколы" неожиданно изменили тактику, разом перейдя от обороны к атаке. Их раненые шатались от потери крови, руки едва держали оружие. "Медведи" не смогли защититься, когда "Соколы" ударили одновременно, целя в головы, грудь, ноги... В комнате раздался вопль, центурионы вскакивали на ноги, орали. Кричал Тверд, вопил офицер нашего конвоя.

Несмотря на ужас, на потрясение, когда комната шатается перед глазами, я не отрывался от экрана и вдруг ощутил, что боль за гладиаторов вообще незаметно переношу на бойцов в иссиня-черных доспехах. Сражаются мужественнее, победу заслужили они, они лучше во всем...

Я закрыл глаза, помотал головой. От стыда пылало лицо. Как легко нас зацепить на крючок! Даже я, интеллигент из интеллигентов, гуманитарий, знаток театра и музыки, уже сжимаю кулаки и "болею", так называется этот позор человеческой психики, "болею" за одних, желаю поражения другим...

Тверд выкрикивал, размахивал кулаками. Илона смотрела не на экран, а с нежностью на раскрасневшееся лицо десятника Салтовского полка. События на арене ее не трогали, а потоки крови она уже видела, это ее мир.

Как из другого мира услышал радостный вопль Тверда:

- Молодцы "Соколики"! Выиграли! Всухую засадили, три - ноль!

Выиграли, мелькнуло горькое. Встанут, раскланяются на аплодисменты... Впрочем, даже у нас бездумно говорят: выиграли сражение, выиграли Сталинградскую битву, выиграли войну... Не эти ли меднолобые, которых предостаточно в нашем мире, внедрили такие чудовищные, противоестественные словосочетания? Тем самым "выиграли" важное очко у единственно серьезных противников - гуманитариев...

Офицер конвоя сердито плюнул на пол, растер сапогом. Его глаза люто сверлили ликующего Тверда.

- Встать! - заорал он на нас. - Там ждут... с топорами, а они тут прохлаждаются!

Центурионы пинками подняли нас на ноги. Большинство сдержанно улыбалось, только один-два, подобно офицеру, были мрачнее грозовых туч. Мы поднялись на второй этаж и поспешили по коридору в сопровождении лязгающего железа.

Двери попадались часто, офицер время от времени дергал за ручки, чертыхался, свирепо гнал нас дальше.

Мы дошли до конца коридора, никого не встретив. Последняя дверь оказалась распахнутой настежь, за ней просматривался просторный машинный зал. Каждая из стен - огромная ЭВМ с экранами, сигнальными лампочками. На экранах пляшут цветные кривые, на двух из них в бешеном темпе сменяется математическая символика, на одном медленно проплывают видовые картинки... Меня осыпало морозом: чужая планета! Настоящая передача с места...

В центре зала подковообразный пульт управления, за которым помещалось, судя по сидениям, пятеро. Сейчас там находились трое мужчин. Мне в глаза сразу бросились ошейники. Два медных, один серебряный.

Офицер, громко топая, подошел к пульту, опустил тяжелую ладонь на плечо человеку с серебряным ошейником:

- Эй, головастики! Нам нужна лаборатория параллельных миров. У нас есть такая хреновина?

Человек вздрогнул от прикосновения, пугливо обернулся. Лицо его было измученным, а в глазах застыла обреченность.

- Храбрый центурион, - ответил он подавленным голосом, - ты уже в лаборатории. Нам сообщили... Только не называй ее так, иначе гнев всемогущего Юпитера поразит тебя, хотя ты великий герой, судя по голосу и осанке.

Я уловил скрытую издевку, офицер же приосанился.

- Как же она зовется? - спросил он громко.

- Пока никак, наша лаборатория еще комплектуется... Но все подвластно Юпитеру, это аксиома. Потому возможные миры на всякий случай называй тоже юпитеровыми. Так сказать, во избежание.

- Возможные, - вмешался я, выступая вперед. - Вы еще не достигли их?

Человек с серебряным ошейником смерил меня взглядом. В его глазах появилось сочувствие. Голос несколько потеплел, хотя насмешки не поубавилось:

- Разве в Киеве достигли? Ведь ты судя по грубой речи, родом из Киевской державы? Гиперборей?

Я, наверное, сильно изменился в лице, если Тверд участливо подхватил меня под локоть. Все трое ученых-рабов, теперь с интересом рассматривали меня.

- Мы достигли... - ответил я упавшим голосом. - Я прибыл из параллельного мира, или как вы говорите, из возможного. Только это оказалась не лучшая возможность.

Человек в серебряном ошейнике вскочил. Его глаза изучали мое лицо, быстро пробежали по комбинезону, кроссовкам, затем наши взгляды встретились.

- Офицер, - сказал он отрывисто, - доставьте этого человека к Главному Жрецу. Он один? Эти не с ним? Слава Юпитеру, а то я подумал уже о вторжении... Поторопитесь! Возможно, вас ожидает повышение!

Через пару минут я уже был на самом верху здания. Тверда с Илоной оставили обедать с младшими жрецами. Но Тверд предпочел компанию легионеров. С ними можно было обсудить, как он сказал мне, шансы "Медведей" на реванш в следующем сезоне. Команда сильная, из престижных соображений ей помогут. Усилят бойцами из других гладиаторских школ. Правда, "Сокол" тоже сопли жевать не будет, обязательно явится с сюрпризом...

Я в кольце легионеров ожидал Главного Жреца. Его кабинет был заперт, страж объяснил угрюмо, что Главный вот-вот прибудет, уже сообщили по видео. В углу - бар, если мы желаем...

Не успел он договорить, как легионеры оказались в нужном углу. Офицер остался возле меня, раздираемый завистью и сомнениями. Легионеры, отталкивая друг друга, с хохотом вытаскивали бутылки. Им не часто приходилось сопровождать пришельцев из других миров, когда еще здесь побывают в другой раз!

Главный Жрец вошел крупными шагами. Легкая накидка не скрывала его широкой выпуклой груди. Плечи у Главного оказались такой ширины, что стоя перед ним, нужно было поворачивать голову из стороны в сторону, чтобы их увидеть. Высокого роста, на щеке два косых шрама, словно следы сабельных ударов. Глаза ярко-синие, проникающие собеседнику в мозг. Он был красив настоящей мужской красотой, и явно знал это.

- Пришелец из параллельного мира - спросил он густым благородным голосом, делая приветственный жест. - Мне сообщили, но это невероятно!

Руки его были довольно длинными, жилистыми. Правая рука чуть толще, такие бывают у легионеров-профессионалов от многочасовых упражнений с тяжелым мечом. Но взгляд был острый, оценивающий.

- Пройдем в кабинет, - предложил он. Офицер дернулся было за нами, но Главный остановил его: - В этом необходимости нет. Отдыхайте внизу.

- Но этот человек может быть опасен... - начал офицер.

В голосе Главного зазвучал металл:

- Вот и отдохните в безопасности! А мы здесь справимся сами!

Страж распахнул дверь перед Главным, пропустил меня следом. Дверь за нами закрылась. Главный быстро прошел через кабинет к столу, бросил несколько отрывистых слов в микрофон. Я стоял у двери, рассматривая кабинет. Справа от стола - массивная ЭВМ с дисплеем, слева на столике интерком, переносной пульт управления. На стенах большие телеэкраны. За спиной Главного в нише гигантская статуя Юпитера. Выполнена настолько художественно, без навязывания идеи господства Юпитера над миром, что даже я перенес бы ее в свой кабинет.

Приоткрылась дверь, в кабинет неслышно скользнули два младших жреца. Присев на корточки, они достали диктофоны, один направил не меня видеокамеру.

- Итак, - сказал Главный, - на чем основывается твое утверждение, что ты прибыл из параллельного мира? Садись, рассказывай.

Я сел так, чтобы жрецу было удобнее снимать, чтобы движения губ на пленке совпадали с произнесенными словами. Главный внимательно слушал, я видел за его бесстрастными глазами четко работающий мозг, потому в детали не вдавался, рассказывая о главном, основном. Иногда Главный прерывал вопросами, я отвечал быстро, потому что все вопросы касались технических подробностей, а здесь все ответы простые, легкие... К счастью, Главный, подобно своему коллеге, Верховному Жрецу Киевской державы, совершенно не интересовался общественным строем моего мира, нашей философией, этикой, иначе мы застряли бы на первом шаге. Но дважды два везде равняется четырем, железная руда плавится при той же температуре, число пи имеет в этом мире ту же величину...

Постепенно Главный растерял невозмутимость. Лицо его побагровело, не сразу вернулось в норму.

- Я верю, - сказал он. Голос его чуть дрогнул, но в следующий миг он уже обрел свой обычный тон. - Удивительно, что отыскался мир, где Юпитер еще не установил свою власть! Видимо, наш прародитель в благородной рассеянности проглядел его среди многочисленных миров!..

- Вы достигли других миров? - спросил я.

- Только в линейном пространстве, - объяснил Главный. - Планеты, согреваемые нашим Фебом, их мелкие спутники... Пробуем дотянуться до ближайшего звездного острова. Но в параллельных мирах у нас никто не бывал. О них даже не думали! Полагали, абстракция, игра ума... Впрочем, теперь срочно начнем исправлять положение.

Он перевел взгляд на жрецов, один тут же вскочил:

- Прикажешь отправить заказ на аппаратуру, Великий?

Главный кивнул. Голос его был ровен, каждое слово падало, как тяжелый молот на наковальню?

- Немедленно. С грифом "Императорский заказ". За малейшую задержку казнь на кресте. За умышленную отсрочку - сдирать кожу с живого. Эксперименты начнем сразу же, когда прибудет оборудование. Сейчас - всех на подготовку места!

Я спросил осторожно, не давая разрастись надежде:

- Вы полагаете... Вы начнете пробивать Дверь?

Главный усмехнулся, но глаза его оставались колючими:

- Вы еще не высадились даже на Марсе!.. А мы уже основали там две колонии рабов-каторжников. И к звездам подбираемся. Дорогу в параллельные миры вы открыли раньше вас по чистой случайности. Это отставание мы ликвидируем в считанные недели!

Оборудование начало поступать к концу дня. Я был потрясен эффективностью императорской власти. Противоречить никто не смел, увязывать и согласовывать не приходилось, уже на второй день в храм Кроноса нагнали массу жрецов разных специальностей. Никто не возражал, не роптал, не ссылался на оставленную работу. Когда приходит пора государственной необходимости, кто говорит о своих правах? Впрочем, я уже видел права в этом мире.

Офицер с легионерами сторожил ходы-выходы, а за мной ходили два жреца, записывали каждое слово, каждый жест, взгляд. С помощью мощной ЭВМ жрецы-аналитики из касты авгуров расшифровывали, толковали.

В каждом зале теперь царила суета. Людей толпилось множество, словно здесь был не храм науки, а овощная база, куда прислали физиков-теоретиков. Время от времени кого-то уволакивали центурионы, на заднем дворе деловито пороли, заколачивали в колодки. Все происходило быстро, отлажено, даже рутинно.

Подготовку к эксперименту взял под личный контроль сам император Прокл, по слухам. Теперь в институте постоянно мелькали преторианцы, по коридорам проплывали, шурша шелковыми занавесками, носилки высокопоставленных лиц, сенаторов, консулов, императорских фавориток. Однако вся полнота власти и полная ответственность лежала на Главном Жреце. Столкнувшись с ним в коридоре, я сказал потрясенно:

- Как вам все удается... Теперь верю, что в ближайшие месяцы вы откроете дверь в мой мир!

Главный посмотрел снисходительно, слабая улыбка промелькнула на его сильно похудевшем лице:

- В ближайшие месяцы? Через пятнадцать дней мир отмечает день рождения нашего августейшего императора! Вся империя в этот знаменательный день рапортует о достижениях. А мы должны, просто обязаны совершить прорыв в честь этой даты!

Он говорил громко, четко произнося слова. Я тоже ответил четко и отчетливо:

- Но не рискованно ли? Через полгода все бы прошло более благополучно, а так могут быть неполадки, аварии.

Главный снисходительно хлопнул меня по плечу, одновременно отстраняя с дороги:

- Тебе о чем беспокоиться? В нашем мире технология совершеннее вашей. К тому же мы отправим двух испытанных героев! Потом перебросим армию! Все миры должны ощутить могучую руку императора Прокла! А тебе обеспечено сытое существование от императорских щедрот. Живи и радуйся. Когда-нибудь тоже можем переправить обратно, хотя вряд ли у тебя самого возникнет такое странное желание.

- Благодарю за милость, - прошептал я ему в спину омертвевшими губами. - Я это учту.

К концу второй недели основная часть аппаратуры была смонтирована. Они спешили получить результаты, потому совершенно не разрабатывали теоретическую базу, оставив "это" на потом, а я не стал указывать, что это только часть необходимой аппаратуры. Она сработает лишь в том случае, если на "той" стороне будет ждать мощнейший приемник. Обязательно включенный!

Все равно скорость работы потрясала и даже тревожила. У нас ушли бы годы. Даже с готовой аппаратурой еще долго выдерживали бы натиск комиссий, убеждая, оправдываясь, уточняя, согласовывая... Куда проще здесь. Дан приказ - выполняй!

На следующий день империя готовилась ликовать по случаю дня рождения императора. В институте уже украшали лентами его статуи, готовили жертвенные столы. Император был приравнен к живому богу, ему полагаются жертвы не меньшие, чем самому Юпитеру, его предку. Я отправился проведать Тверда, место которого было на нижнем этаже вместе с охраной и младшими жрецами.

Тверд жил на положении младшего жреца. Правда, ночевал он не в институтской казарме, а снял квартиру в городе, где поселил Илону. Он бы вовсе не заглядывал в храм Кроноса, но здесь ему выдавали каждый день по золотому на прокорм, и Тверд, хоть и с проклятиями, но появлялся.

- Мне нужен славянин, с которым я прибыл, - объяснил я обоим сопровождающим.

Меня постоянно сопровождали два младших жреца. Когда-то они были легионерами, об этом сами рассказывали с гордостью, служили в особых десантных отрядах, которым запрещено брать пленных, теперь прошли переподготовку и занимали промежуточное положение между техниками и вышибалами.

- Мне нужен Тверд, - повторил я тому, который казался поразвитее. Его звали Агапом. - Если его здесь нет, придется поискать на квартире... Кто знает, где он живет?

Второй жрец, Петроний, рослый, светлоглазый детина похожий больше на викинга, захохотал:

- В это время твой Тверд уже сидит в третьей таверне! Он настоящий парень. Вчера разнес двери одного заведения, куда его пытались не пустить... Как он их отделал! Одного прямо в морг уволокли. И все законно: его спровоцировали.

Они довольно заржали. Я сказал решительно:

- Что делать. Придется искать в тавернах. Я давно не видывал друга.

Агап усмехнулся:

- Наше дело сопровождать тебя. Ограничивать приказа не было. Только потом не скажи, что это мы тебя потащили по скверным местам!

В первой таверне Тверда не оказалось, но нам сообщили услужливо, что гиперборей был тут, выпил кувшин пива, разбил нос сармату и сломал руку раба хозяина, после чего заплатил ущерб и ушел без помех. Во второй таверне объяснили, что Тверд был совсем недавно. Здесь он выпил кувшин вина, съел бараний бок с кашей, подрался с центурионами - вон там замывают кровь - и ушел, никем не задержанный.

Мои жрецы радостно ржали. Тверд им нравился все больше. А я смотрел на этих бородатых мужчин, и сердце сжималось. Я их понимал, более того видел свое отражение. В детстве не мог понять, почему после победы не перебили всех немцев, почему не нападали на страны, которые меньше нас, почему не пошлем Красную Армию освобождать негров... В том возрасте я отвергал симфонии и одобрял марши, я бы тогда выпускал книжки только про шпионов и войну, я бы снес все театры и заменил их стадионами, где играли бы в хоккей, футбол, дрались бы боксеры, самбисты, дзюдоисты, каратэки. Я не знал о гладиаторских боях, но если бы знал? Милое жестокое детство, выбирающее кратчайшую прямую. Дать обидчику в морду! Сокрушить! Прыгнуть выше всех, выжать самую тяжелую штангу! Вперед, к звездам! Мы самые сильные, значит - мы и самые умные, и во всем самые лучшие...

Римляне остались взрослыми детьми. Скорострельные пулеметы еще не говорят о взрослости их создателей. Дети дошкольного возраста иной раз лучше нас с вами разбираются в технике, блещут в математике, делают опыты по химии, но все равно это еще не люди, а только личинки людей. Имаго станут не раньше, чем пройдут через сложнейшую, мучительную раздвоенность души, через понимание Достоевского, через бог знает какие сложности, которым не сразу отыщешь название, но без которых нет взросления, нет человека. И никакой технический прогресс еще не говорит о прогрессе вообще...

Тверда мы отыскали в шестой по счету таверне. Здесь в низком помещении за широкими столами насыщались крепкие мужчины. Одни были в легких доспехах, на поясах болтались акинаки и лазерные пистолеты, другие носили экзотические одежды. На поясах у каждого висело оружие, назначение которого с первого взгляда я понять не сумел. Хотя не сомневался, что это оружие. Здесь собирались настоящие парни, а без оружия их, похоже, не пускают даже в туалет.

Офицеры пировали во втором зале. Здесь чуть почище, народ покрепче, но могучая фигура гиперборея выделялась даже здесь. Тверд как раз шел от стойки, держа в каждой руке по грозди кружек с пивом. За столом, куда он направлялся, шумно веселились могучего сложения светловолосые мужчины. Все крепко сложенные, примерно одного возраста. Судя по внешнему виду германские наемники. На столе ни одной амфоры с вином, зато от кружек с пивом не видно крышки стола.

Тверд расплылся в улыбке, широко развел руки, словно пытаясь обнять меня, не выпуская кружек.

- Юрай, дорогой! Рад тебя видеть. Эти двое с тобой?

- Со мной, - вздохнул я.

Тверд понимающе кивнул. Германцы негромко переговариваясь, с интересом присматривались ко мне. Тверд поставил кружки на стол, что-то сказал собутыльникам. Двое рассмеялись, поднялись, уступая мне место. Агапа и Петрония долго уговаривать не пришлось, оба позволили увести себя к другому столу, где тут же заказали большой кувшин вина. Впрочем сели так, чтобы отрезать мне дорогу и к выходу, и к задней двери через кухню.

- Как твои дела? - поинтересовался Тверд, усаживаясь рядом. - Есть возможность вернуться на родину?

- Хороший вопрос, - ответил я искренне. - Я рад, что спросил именно об этом.

- А что я мог спросить еще? - удивился Тверд

- Стал бы допытываться, какое мне отвалили жалование, в каких апартаментах живу, сколько рабов и рабынь дали в услужение, какие льготы причитаются...

Тверд отмахнулся:

- Это все для ненастоящих людей. А ты - настоящий. И племя твое близкое нам, чую. Значит, для тебя благополучие родины важнее.

Германцы рядом весело спорили, орали песни. Нас никто не слушал, а микрофоны не ставят в подобных заведениях, рыбешка здесь мельче крючка.

- Если я стоящий человек, - сказал я, - то лишь потому, что родом из стоящего племени. Поверь, в моем племени большинство куда лучше меня...

Тверд довольно крякнул, залпом осушил половину кружки.

- Достойно говоришь! Пей, пиво здесь варят здорово. Эту корчму держит немец.

Я пригубил пиво. Оно напоминало перебродившие щи.

- Римляне вовсе не собираются отправлять меня обратно, - сказал я, понижая голос. - Я им открыл путь, а они тут же подготовили десантников! По их следам двинут армию!

Тверд спросил, сразу посерьезнев:

- Твой мир слаб? Отбиться не сумеете?

- Мы давно не воюем, - ответил я неохотно, понимая, что таким заявлением унижаю племя людей в глазах настоящего парня Тверда. - Мы взрослые, мы воюем доводами, идеями... Конечно же, мы справимся, в конечном счете. Но много людей все-таки погибнет! А нельзя, чтобы погибали даже красиво, по-геройски...

Я лепетал жалкие слова, у Тверда глаза становились недоверчивыми. Мой голос был слаб еще и потому, что меня не покидало нелепейшее беспокойство. Я боялся вторжения. Лазерные автоматы - не главное, но вот идеи... Да, бесчеловечность этого строя видна, но только человеку, а наш мир заполнен все же недочеловеками. Хоть они этого не знают, гордо именуют себя гомо сапиенсами. Но ведь гомо сапиенс - это еще не человек, а всего лишь "разумный". А разумный в нашем мире тот, кто умеет ковать мечи, пулеметы, атомные бомбы... Или, как говорят, не тот, кто изучает философию Достоевского, а кто изучает автомат Калашникова... Это нам только кажется, что симпатий к рабовладельческому строю быть не может! Никогда. Ни за что. Ни за какие пряники... Однако здесь уже основали города на Марсе, Венере, Ганимеде, в поясе астероидов... Пусть из ссыльных рабов, но все же колонии существуют! Здесь запустили межзвездную экспедицию. Здесь приказы выполняются мгновенно. Здесь правит железная рука, что так любезно простому человеку...

А еще неизвестно, где в моем мире вынырнут оба десантника! На Земле есть режимы, которые ухватятся за идею вот так же решить все проблемы, все сложности, одеть медные ошейники на интеллигенцию, плебс купить хлебом, зрелищами, победами в спорте, обогнать другие страны в гонке к звездам...

- Я должен успеть раньше их, - закончил я совсем жалко.

Тверд осушил тем временем четвертую кружку, лицо его покраснело, чуть оплыло...

- Я бы помог тебе, Юрай, - ответил он просто. - Даже, если бы с меня за это содрали шкуру. Интересы племени должны быть выше личных. Но что ты можешь? Я не люблю римляшек, слишком задирают нос, но они смелые и умелые солдаты. И хорошие хозяева. Что можно придумать, чего они бы не предусмотрели?

- Пока не знаю, - признался я. - Но они не все знают. Как не знали о моем мире вовсе. Я лучше умру, чем останусь купаться в золоте.

- А мы здесь уже мертвые, - сказал Тверд очень трезвым голосом. Разве здесь живут? Жрут, паруются, гадят да спят. Одна гадость... А мой мир светлый, цветом украшенный, радостный. Боги улыбаются, когда смотрят на славянский мир. Я тоже не хочу оставаться в этом мире живых мертвецов. Но что мы можем сделать?

- Можем погибнуть при попытке к бегству, - сказал я. Тверд помрачнел, и я поспешно поправился: - Погибнуть с оружием в руках, прорываясь на родину!

Лицо Тверда просветлело.

На следующее утро в храм Кроноса прибыли два десантника. В первый момент мне стало чуть ли не смешно. Собираются забросить этих громил, у которых лба не видно, зато кулаки размером с детские головки. Да их раскусит любой ребенок!

Затем волна смертельного холода пробежала по телу. Конечно, раскусит. Но у нас по всему миру, благодаря свободе печати и телевидения, узнают также о городах на Марсе, о прыжках в высоту на три метра, о толчке штанги весом в полтонны... Несерьезно? Но так ли уж крепко стоит на обеих ногах наша система ценностей? В моем мире многие ли знают о работах великолепнейшего ученого, немало вложившего в развитие нашей цивилизации, академика Блохина, часто ли видим его портреты? А вот футболиста с такой фамилией знает каждый. Посмеиваемся, что в старину знали титулы каждого князька, барона, графа, а незамеченными жили Авиценна, Ломоносов, Кулибин, но разве не заняли места царственных баронов спортсмены, киноактеры, бравые десантники? Кого видим на телеэкранах ежедневно? Детишки играют не в творцов, а в разрушителей, гоняясь друг за другом с тщательно сработанными на заводах автоматами. Нет, этих супердесантников в наш мир пускать не следует. У них остается шанс навредить гораздо больше, чем Главный Жрец предполагает.

- Перед отправкой, - заявил я Главному озабоченно, - очень важна четко фиксированная поза.

- Какая? - насторожился Главный. - Об этом ты не говорил.

- Я не мог оговорить все, иначе рассказ длился бы годы. Но верная поза необходима. Иначе все пойдет вразнос. Будет взрыв, здесь все разнесет в пыль. Воронка образуется больше, чем занимает весь Рим с его пригородами.

- Что за поза? - потребовал Главный.

Я попытался показать. Главный терпеливо следил за моими движениями, затем нетерпеливо прервал:

- Покажешь в кресле. Перед самой отправкой.

Я смутно почувствовал, что хитрость слишком проста. Здесь примут меры, чтобы в нужный момент я не прорвался к креслу отправки. Хотя и уверены, что я предпочту остаться в их мире на привилегированном положении с радостью.

За несколько часов до запуска один из младших жрецов подбежал к Главному, упал на колени:

- Великий! Подключаем главную установку. Прикажешь опробовать?

Главный мельком посмотрел на часы:

- В сроки укладываемся, даже опережаем. Принесите жертву, затем подключайте к сети. Для начала дайте половинную нагрузку.

Жрец подхватился с коленей, поклонился:

- За жертвой послать в казармы?

Главный досадливо отмахнулся:

- Это далеко...

Взгляд его упал на нас. Ко мне только что подошел Тверд, возле него держалась робко улыбающаяся Илона. Она выглядела милой, как и всегда, глаза ее сияли, лучились радостью... Я мысленно поздравил Тверда.

- Возьми этого варвара, - сказал Главный, указывая на меня. Тут же спохватился, - хотя нет, он еще понадобится... Совсем заработался! Возьмите женщину. Самый лучший материал для жертвы.

От стены к нам метнулись два центуриона, мигом ухватили Илону. Мы не успели шелохнуться, как они, приподняв ее над полом, почти бегом понесли к выходу. Я стоял ошеломленный, потрясенный, я еще не верил... Потом услышал свой крик, меня бросило вперед, мелькнуло перекошенное страхом лицо центуриона, я услышал страшный хруст костей, в моей руке появился меч. Со всех сторон набежали широкогрудые, меднолатые, но мною руководила неуправляемая сила, я снес центуриона с пути, Илона была рядом, мы пробежали вниз по лестнице. Нам загораживали путь, но в моих руках было уже два меча. Илону пытались оттащить в сторону, но страшная сила все еще не выпускала меня из своей власти, и центурионы разлетались, как кегли.

Откуда-то донесся боевой клич. Волчья шкура Тверда мелькнула рядом. В его руках сверкал как молния, боевой топор с широким лезвием.

Мы вырвались из храма и, раздавая удары направо и налево, пронеслись через двор к воротам. Центурионов становилось все больше и больше, голос Тверда слабел. На выходе нас ожидала целая толпа меднолатых. Тверд вдруг превратился в берсерка, вместо меня яростно рубился какой-то мой далекий предок, и мы прорвались на улицу, оставив в воротах кровавое месиво.

По улице мы бежали, держа Илону посередине. У нее текла кровь по лицу, глаза были огромные, как блюдца. Она с ужасом смотрела на Тверда. Я услышал ее слабый вскрик: "Тверд, не надо!.. Богам так угодно, не перечь им..." Она боялась за него. На Тверда было страшно смотреть.

Вдруг я начал приходить в себя, меня затошнило от крови на руках. Пальцы, сжимающие меч, ослабели. Дух берсерка быстро покидал меня, оставляя в страхе и безнадежности. Впереди на пересечении с главной улицей уже замерла тройная цепь центурионов. Первый ряд держал копья, второй был с мечами, а третий ряд держал на изготовку автоматы с лазерным прицелом. Я видел их побелевшие лица. Железные легионеры боялись нас.

- Прорвемся, - прохрипел Тверд. Его грудь бурно вздымалась, по лицу бежали ручьи пота. - Мы их, как снопов, наклали!.. Славный был пир!.. Дивлюсь тебе, Юрай...

- Попробуем, - ответил я, переводя дыхание.

И тут сверху обрушилась металлическая сеть. Тверд бешено рванулся, центурионы тут же бросились вперед. Он невольно запутал и меня, когда я почти сбрасывал сеть. Меня свалили, набросились сверху, свирепо били ногами, одновременно закручивая меня и Тверда в прочные металлические нити. Наконец кто-то угодил сапогом мне в затылок, я рухнул в черноту.

Надо мной сияло чистое синее небо. Я лежал в луже воды на каменной плите, мокрый комбинезон облепил мне тело. Рядом стоял центурион, он методично поливал меня водой из кувшина.

Я дернулся, но встать не смог. Руки накрепко связаны за спиной, тело болит так, словно переломаны все кости. Краем глаза вижу ступени храма Кроноса. Значит, меня перетащили, пока оставался без сознания.

У стены храма сидел крепко связанный Тверд. Голова его была окровавлена, рубашка изодрана и тоже в крови. Встретившись со мной взглядом, он раздвинул губы в жесткой усмешке, похожей на оскал:

- Мы им показали, как дерутся гипербореи! На этот раз я от тебя не отстал... Всю улицу устлали преторианцами, а это императорская гвардия! Там проходил караван киевских купцов - они покидали как раз город, расскажут о нас, песни споют...

По ступенькам быстро спускался Главный. Лицо его было чернее грозовой тучи.

- Ты называешь себя волхвом? - спросил он непривычно визгливым голосом. - Ладно, проверим позже, на кого работаешь. Но все же ты дурак, что выдал себя ни с того, ни с сего.

- Вы убьете ее? - спросил я хрипло.

Он отмахнулся:

- Жертва уже принесена. Разве это убийство? Убивают людей, а рабыня не человек. Ее кровью уже вымазали установку, чтобы боги послали удачу. А мясо сожгут или бросят свиньям - какая разница?.. Это вы двое были... свободными. Но вы убили квиритов, и вас не защитят даже ваши варварские князьки! Свидетелей много! Мы вольны казнить вас, это подтвердит даже могущественный Киев...

Тверд собрался с силами, поднялся. Мы встали плечо к плечу. Он хмурился, глаза его были тоскливыми. Встретил чистую, как звездочка, девушку и тут же потерял. Я потряхивал головой, чтобы кровь с рассеченного лба не попадала в глаза. Тверд утешил мрачновато:

- Брось! Настоящих мужчин раны только украшают.

Главный хлопнул в ладоши. Нас схватили, растащили в стороны. Я умело лягался, одному ухитрился перебить ногу, второму вышиб коленом передние зубы, но меня все же подтащили к наковальне, холодный обруч сомкнулся на шее. Несколько раз ударил молот, затем руки, державшие меня, разжались.

Я поднялся, ощущая унизительную тяжесть. Ошейник раба! Сквозь красный туман в глазах увидел схватку Тверда, слышал яростную его ругань, угрозы, проклятия.

Когда отпустили Тверда, Главный сказал с мрачным удовлетворением:

- Теперь вы - имущество храма. После запуска займемся вами, а пока продолжим работу.

Легионеры окружили Тверда и, похлопывая по плечам, повели в нижние помещения Храма. На ходу ему разрезали веревки на руках. Этот гиперборей был одним из них, это воин, искатель приключений, гуляка, и он скор на драку. Он, конечно же, тут же смирится с превратностями судьбы. Еще повезло! Мог бы сейчас корчиться в пыли с распоротым животом, как другие!

Меня подхватили под локти два широкоплечих жреца. Оба новые, смотрят испуганно, оба вспотели. Я не стал спрашивать, куда делись прежние.

Последние два часа меня держали в соседнем зале. Рядом кипела бешеная работа по монтажу передаточного блока. Со мной снова советовались, словно ничего особенного не случилось. И я снова давал советы, как и что собрать, куда поставить. Они проверяли, естественно, но уже в процессе работы, так что мои подсказки монтаж все же ускоряли. Детектор лжи, а меня прогоняли на нем многократно, давал стопроцентную гарантию, что я говорю правду. Я и говорил правду, только правду. Умалчивая только о том, чего не спрашивали, а чтобы спрашивать, нужно знать, о чем спрашивать.

Установку для преодоления Барьера начали собирать сразу же, едва услышали о ней. Детектор лжи подтвердил мою искренность, когда я сообщил, что для взятия Барьера нужна мощь одной электростанции. Так оно и было, ибо на той стороне - установка Кременева. Я смолчал, а меня не спросили, что будет, если там установку выключат. После откровенности Главного, что вместо меня отправят супердесантников, а потом целую армию, мне ничего больше не оставалось, как предупредить Тверда, чтобы за час до запуска покинул город. Я трус, я цепляюсь за жизнь, но моим родителям удалось втемяшить в меня зачатки понятия о долге, гражданственности. Ненавижу высокопарные слова, но когда на одной чаше весов моя драгоценнейшая жизнь, а на другой - армия головорезов, изготовившаяся к прыжку в мой мир...

Заминка с ускоренной сборкой случилась только на последнем этапе. Привезли не те кабели, что заказывал Главный. Спешно послали на завод за нужными. Сенаторы и знатные роптали. Чтобы их удовлетворить, виновных вывели на задний двор, весь отделанный каменными плитами красного гранита. У глухой стены стоял толстый деревянный чурбан, из него целился рукоятью в небо огромный мясницкий топор. Вдоль стены прямо от плахи шел, постепенно наклоняясь, широкий каменный желоб.

Виновных по одному подводили к колоде, палач деловито рубил головы и бросал в желоб, чтобы стекала кровь. Все продумано, никаких эксцессов не случилось.

Ныли руки, все еще скрученные за спиной. Два жреца держали меня за пояс, стерегли каждое движение.

Голова горела, словно туда набили горячих углей. А если загадки нет? Почему обязательно произошло что-то ужасное, если при таком уровне техники здесь все еще рабство? Привычно связываю развитой общественный строй и высокие технические знания, а ведь эти величины существуют сами по себе. Высшую математику и геометрию знали еще в древнем Египте. Трудами Архимеда, Эвклида, Пифагора пользуемся и сейчас, автоматы для продажи воды были в Александрии, паровую турбину изобрел Хирон... В моем мире многое пришлось открывать заново, здесь же шло без тысячелетнего перерыва, без христианского изуверства, без умерщвления плоти, темных ночей инквизиции... Здесь мир цельных людей!

Дверь с грохотом распахнулась, на пороге возник преторианский гвардеец в позолоченных латах. На поясе рядом с мечом висел лазерный пистолет. Из раскрытой двери доносились бравурные звуки духового оркестра. Снова мне показалось, что я узнаю знакомые мелодии.

- Варвара в зал! - распорядился он зычно, любуясь собой.

Я замешкался, в тот же миг мускулистые руки моих жрецов-десантников сдернули меня со скамьи. Почти бегом протащили в главный зал, а по дороге мы все трое замедлили шаг, ослепленные.

Гремели духовые оркестры, зал залит ярким праздничным светом. Установку расположили в центре зала, а под стенами в два ряда поставили кресла, где сейчас, блестя золотом, начищенными доспехами, парадными мечами с бриллиантами на рукоятях, сидела знать. Много крикливо одетых женщин, драгоценностей на них больше, чем одежды.

Главный придирчиво осматривал установку. Жрецы суетились, отвечали полушепотом на его вопросы, пугливо оглядываясь на высоких гостей.

Увидев меня, Главный распорядился жестко:

- Показывай положение для запуска. Горе тебе, если что-то случится с нашими разведчиками! Жизнь всего варварского мира не стоит ногтя квирита Римской империи!

Его слова были встречены аплодисментами и криками "Браво!". Высокие гости еще не знали, что я повредил квиритам не только ногти, а Главный не стал омрачать зрелище.

Мне развязали руки, и я под жужжание видеокамер шагнул к установке. Одеревеневшие руки мучительно ныли, я едва мог шевельнуть пальцами. Напустив на себя безразличный вид, я внимательно изучал показания приборов. Почему-то все на нуле...

Я бросил взгляд на табло. Сердце мое окунулось в ледяную воду. Установка отключена! Главный выбрал простейший путь обезопасить себя от риска.

- Начинай! - потребовал он.

- Нужно принять положение эмбриона в утробе, - начал я потухшим голосом. - Руки согнуть в локтях, полусжатые кулаки поднести к лицу...

Видеокамеры фиксировали каждое мое движение. Чуткие микрофоны улавливали оттенки интонации, в ЭВМ шли полные данные о моем состоянии. Я сидел на обесточенном кресле, шанса на побег не осталось. Рядом стояли два десантника, уже одетые в комбинезоны, такие же кроссовки. Скопировали даже пятно на заднике! Оба героя внимательно всматривались в мои жесты.

- Пальцы повернуть ногтями к лицу, держать на уровне рта... продолжал я механически.

Вдруг среди напряженно слушающих гостей я заметил медленно продвигающуюся вперед фигуру. Человек появился из прохода, где толпился менее знатный люд: сотрудники Храма, местная стража, техники... Когда он начал скользить вдоль стены за спинами почетных гостей, я узнал Тверда. Он был уже в чистом, его голову закрывал шлем, укрывая окровавленную повязку.

Его заметили. К нему подошел центурион, сказал что-то. Тверд покачал головой. Центурион схватил его за руку. Тут же появился второй, вдвоем они потащили Тверда назад к двери.

Внезапно раздался металлический звон. Тверд прыгнул через упавших центурионов, которых ударил лбами, гигантскими прыжками ринулся через зал. Тут же без промедления взвизгнули оперенные стрелы, в спине Тверда выросло сразу три длинные стрелы.

Тверд пошатнулся, но еще два шага, и он оказался у дальнего щита. Отшвырнув жрецов, он ухватился за украшенный золотом огромный рубильник.

- Прощай, дружище! - донесся его голос, в котором слышался предсмертный хрип. - Предупреди в светлом мире...

Свистнули новые стрелы. Тверд стал похож на утыканного иглами ежа. Он был уже мертв, но рука его потянула рубильник вниз до упора. Зал ослепили вспышки, стреляли из бластеров. В спине Тверда возникли огромные обугленные дыры, но он все еще стоял, широко расставив ноги, загораживая пульт.

Я поспешно вдавил кнопку. Мелькнуло перекошенное лицо Главного. Математический гений в последний миг многое понял, он мчался к выходу. Меня уже выдирали из кресла крепкие руки, а ближайший преторианец выхватил бластер и выстрелил мне прямо в лицо...

Яркая вспышка ослепила, боль пронзила тело. Я еще видел полупрозрачные силуэты, видел, как Тверд исчез под грудой центурионов...

Я выпал среди зала. Не удержавшись, упал на четвереньки, и меня вторично подхватили сильные мускулистые руки.

- Через пятнадцать секунд! - раздался над ухом ликующий вопль, я не сразу узнал могучий глас Кременева. - Я же говорил, техника решает все!

Разом оборвался слитный гул силовых установок. В зале стало умиротворяюще тихо, но я успел увидеть сквозь завесу меж мирами, как страшный взрыв разносит набитый легионерами храм Кроноса, стирает с лица земли огромный город, выжигая воронку побольше аризонского каньона...

Меня окружили радостные, немного испуганные лица. Спустился Лютиков с халатом, который он старался набросить мне на плечи, хотя мой комбинезон был еще почти цел. Я машинально коснулся пальцами медного ошейника, пальцы наткнулись на выпуклые буквы.

- Он принес вещественные доказательства! - гремел над ухом трубный голос Кременева. Его могучие руки радостно сжимали мне плечи. - Это успех!.. Почему кровь? Стукнулся о дверь? Ничего, шрамы украшают настоящих мужчин!.. Теперь мы поедем, мы помчимся по прямой дороге прогресса без всяких задержек со стороны сопливых слюнтяев-гуманитариев!.. Нас ничто не остановит - ни на море, ни на суше!.. Ур-рра!!!

Он пустился в пляс. Стелла оглянулась на шефа, сказала восхищенно:

- Господи, он совсем не повзрослел! Дожил до седых волос, а совсем мальчишка!

Голос мой оставался хриплым от боли горшей, чем физическая боль:

- Да. Не повзрослел.