/ Language: Русский / Genre:sf,

Главный Бой Княжеский Пир 2

Юрий Никитин


Никитин Юрий

Главный бой (Княжеский пир - 2)

Юрий Никитин

Главный бой

(Цикл "Княжеский пир", #2)

Предисловие

В мире три вершины легендаристики. Двор короля Артура, монастырь Шао-Линь и двор князя Владимира. Двор Короля Артура прославился рыцарями "Круглого стола", монастырь странствующими монахами-бойцами, а князь, оставшийся в былинах как Красно Солнышко, известен пирами, на которые сходились семьдесят "сильномогучих богатырей" и сотни богатырей попроще.

Но если о короле Артуре выходили и выходят постоянно романы, фильмы, комиксы, а монастырь растиражирован в полусотне фильмов, то киевскому двору не повезло. О нем писали и пели в древние времена, однако... современный читатель России лучше знаком с циклом о короле Артуре, с легкостью опишет внешность орков, троллей, эльфов, гномов, но тупо смолчит, когда спросят о лешем или песиглавце.

Клич я бросил в 1996-м, в первом издании "Княжеского пира", но никто из пишущих не откликнулся, что и понятно, однако пару лет спустя несколько молодых талантливых ребят, чьи сердца "для чести живы...", взялись за перо, то бишь сели за клаву компа. И надо сказать, получилось!

Первые два романа, Дмитрия Янковского (Севастополь) и Евгения Адеева (Москва), уже вышли, на подходе Александр Нуждаев, а дальше выступают из тумана фигуры новых воинов.

А теперь вкратце правила для авторов, буде кто восхочет принять участие.

1. К участию допускаются все и маститые, и начинающие, без ограничения по полу, возрасту, национальности, политическим и религиозным убеждениям, кривизне ног и форме ушей.

2. Пожалуй, самое важное правило: не навреди другим авторам, не навреди самой серии.

3. Участник проекта должен написать роман объемом не менее 110 тысяч слов. Больше пожалуйста, меньше нет. Примите как данное. Если нужны по-дробные объяснения, см. пункт последний. Романом называется произведение в малограмотной европей-ской традиции, то есть без разделения на повесть и собственно роман.

4. Исходной точкой повествования является двор князя Владимира до принятия христианства. Двор представлен в былинной традиции с богатырями и прочими сказочными персонажами.

5. Исходным миром является тот, что описан в романе "Княжеский пир". Это не означает, что действие должно происходить только при дворе, достаточно завязки или другого соприкосновения.

6. Рекомендовано включение в виде эпизодических лиц героев других романов цикла. Допустимо использование в качестве главных героев эпизодических героев Никитина (без его согласия) и других авторов (по согласованию кроме тех случаев, когда автор объявляет своих героев в общее пользование). В любом случае недопустимо убивать или калечить чужих героев и, само собой, унижать их достоинство.

7. Настоятельно рекомендуется предварительно прочесть книги предыдущих авторов (основоположника серии обязательно!), дабы избегнуть досадных недоразумений. Ведь там уже дана внешность основных героев, декорации теремов, с какой стороны терема крыльцо, а с какой коновязь и пр.

8. Образы героические.

9. Сюжеты героические.

10. В отношении серии действует правило богов: ведь писатели тоже творцы. Даже с прописной Творцы. То есть сделанное одним богом другой бог отменить не вправе. Если, к примеру, Афина ослепила Тересия, то сочувствующий ему Аполлон не волен вернуть зрение, зато в его воле было наделить даром прорицания и ясновидения.

11. Действие так же происходит в пределах Киев-ской Руси (за очень редким исключением переносясь, в случае необходимости, в тридевятые страны), при этом "заграница" в русской сказочно-былинной традиции. Доля "чужеземья" определена в 5 процентов. Здесь, помню, был вопль со стороны жулья: хотелось больше. А в идеале чтоб вообще русским духом и не пахло. Как же, о западных или восточных землях им писать куда приятнее! Патриоты, мать их... Кстати, что-то я не читал романов о короле Артуре, где его рыцари шастают хотя бы по Европе, не говоря уже о Японии, Руси, Атлантиде...

12. А это правило не относится к самой серии, но из-за ряда случаев стоит напомнить: первым и самым строгим редактором себе должен быть сам автор. Никакие веские причины не являются оправданием, чтобы принести рукопись невычитанную, невычищенную, сырую. Редактор не будет переписывать чужую рукопись, а автор не сможет бегать за каждым купившим его книгу и объяснять, что вот этот момент нужно понимать вот так-то, а здесь нужно представить себе вот это. Роман должен быть готовым к печати!

13. Не знаю, надо ли это писать, но все-таки роман должен быть написан еще и добротно. Конечно, уже слышу возражение: как, по заказу да еще и хорошо? Много хотите... Да, вы правы. Хотим много.

14. Роман должен быть написан "специально в серию", а не адаптирован из чего-то, что в других издательствах поперли в шею... То есть обязательны все реалии серии, а герой обязательно должен побывать при дворе князя Владимира, встретиться с другими героями, в том числе и героями других авторов.

15. В доме повешенного не говорят о веревке, то есть запрещена любая пропаганда христианства, как и контр-пропаганда. Только славянский красочный языческий мир, его обычаи. Никаких христианских проповедников, миссионеров. Как и других религий, понятно.

16. Недопустимо использование явно чужеродных сказочных элементов, не встречающихся в русских сказках и былинах, троллей, баньши и т. д.

17. Запрещена откровенная эротика (порнография), как чуждая тому суровому миру (или нашему представлению о нем).

18. Запрещены снижение образов, пародирование. Среди недоумков это все еще кажется особым шиком: изобразить Суворова придурком, Авдотью Рязаночку шлюхой, рассказать, что Чайковский и Достоевский были геями и т.д. То есть снизить их до своего уровня и своего окружения. Как бы сравняться с ними, и тем самым самому стать таким же великим. Увы, это наш характер: самим карабкаться трудно, проще других к себе в грязь...

19. Запрещено брать в качестве основных героев главных героев других авторов. Что понятно, верно? Ведь автор, может, сам в этот момент сочетает его узами священного брака, а у вас вдруг да заметят с другой женщиной. А обмен второстепенными героями или заимствование как раз приветствуется. Многие авторы делают эти перекрестные ссылки друг на друга, в эпизодах используя чужих героев. Тем самым серия скрепляется дополнительно. Разумеется, все это с уведомлением и согласованием друг с другом.

20. Естественно, запрещено убивать, калечить или как-то менять характеры героев других авторов. Кроме понятного авторского права, важна целесообразность: могут возникать нелепицы и несостыковки.

21. Для некоторой корректировки рекомендуется почаще вспоминать блестящий двор короля Артура с его рыцарями "Круглого стола", а также монастырь Шао-Линь. Двор князя Владимира это третья точка легендаристики на мировой карте. И большинство из того, что недопустимо при дворе короля Артура или в монастыре Шао-Линь, так же недопустимо и при дворе князя Владимира.

22. Возможно, кто-то сумеет найти лазейку в этих правилах. У нас страна такая! Боролись втихую с советской властью, боремся с налогами, так что подобная борьба с запретами и ограничениями уже в крови. С любыми нужными и ненужными. Формально роман может соответствовать перечисленным пунктам, но всего не предусмотришь! это может быть такое...

Что ж, правила здесь для того, чтобы помочь. Найденная лазейка протолкнуть в печать роман не поможет.

1001-е, последнее. При малейших неясностях проще всего посоветоваться с остальными авторами. Их адреса и емэйлы на http:nikitin.wm.ru. Да и сами не вылезают из корчмы, что там же на сайте, из-за чего многие в персонажах. Там же ведется постоянная дискуссия и обмен мнениями по "Княжескому пиру". Так что добро пожаловать, там объяснят все, дадут любую консультацию, настучат по голове, вытрут нос, похлопают по плечу, снова по голове...

Примечание: не принимаются ссылки на первую книгу "Княжеского пира", которая и дала название серии. Мол, а вот у Никитина тоже!.. Эта книга вышла в 1996-м, когда серия только начала выступать из тумана. Правила, которые позволят держать серию цельной, оформлялись позже. Да и вообще, следующее издание во избежание этих вопросов придется привести в соответствие с современными требованиями. Это проще, чем объяснять снова и снова.

Итак, добро пожаловать на пир.

Юрий Никитин

Глава 1

Сильные мужские голоса грянули походную песню. В окна Золотой Палаты врывались трепещущие солнечные лучи, странно переплетаясь с багровым огнем факелов. Густой возбуждающий запах смолы, жареного мяса, кислого вина за длинными столами шумно пировали, поднимались с кубками и кричали сорванными охрипшими голосами здравицы крупные мужчины. У многих лица и обнаженные руки были в шрамах, голоса звучали сильно и уверенно, а когда грянули песнь, на столе зазвенела посуда.

Слуги не успевали менять залитые дорогим вином скатерти. Массивные столы гнулись под тяжестью золотой посуды: с того дня, как дружина возроптала, что ест простыми ложками из серебра, князь поспешно заменил все серебро золотом. Слуги пыхтели, красные и потные, бегом разносили блюда с жареными лебедями, олениной, запеченной в соке ежевики медвежатиной, расставляли кувшины с вином, а самым знатным подливали в золотые кубки густое темно-красное вино.

Воздух был жаркий, густой, пропитанный запахами жареного мяса, лесной смолы, воска, крепким муж-ским потом героев, богатырей и воевод Киевской Руси.

В разгар пира в широком дверном проеме возник чистый серебристый свет. Доспехи неизвестного сверкали ясно, а едва он сделал шаг, железо вспыхнуло как жар. Заходящее солнце подсветило со спины, металл на плечах загорелся пурпуром, словно в горне кузнеца. Блещущий шлем на сгибе локтя правой руки тоже сыпал искрами, густые волосы как расплавленное золото тяжело опускались на плечи. Разнесенные в стороны рамена едва не застряли в проходе, а выпуклые мышцы груди больше походили на сглаженные морскими волнами каменные плиты, чем на грудь человека, даже богатыря.

Он сурово и пристально оглядывал зал синими как небо глазами. Чисто выбритая нижняя челюсть вызывающе выступала вперед. Подбородок тяжелый, массивный, слегка раздвоенный, но даже ямочка похожа на след от удара топора. Да и все лицо вырублено тяжелым рубилом каменотеса: резкое, угловатое, словно из обломков скалы. Высокие скулы гордо вздернуты, а синие глаза смотрят прицельно, как орел на стадо куропаток.

Да, он смотрел ровно и спокойно, но даже в неподвижности чувствовалась тугая, грохочущая мощь горной лавины. Голоса в пиршественной палате начали умолкать.

Кто-то завопил радостно:

Добрыня! Сам Добрыня!

По всей палате разговоры затихали, поднимались головы. Витязь в сверкающих доспехах сделал шаг, слегка повернулся. Багровый свет пал на его мужественное лицо. Стало заметно, что не молод, далеко не молод, но полон звериной силы, что дается иным щедро и остается до по-следних дней жизни. И по тому, как стоит, видно, что и здесь непроизвольно готов отбиваться как спереди, так и с боков, отражать удары сверху, а буде кто выпрыгнет из подпола, пинком отправит обратно с проломленной головой.

И только теперь все увидели побитые пластины на плечах, посеченный шлем, погнутости на колонтарной пластине, вмятины на укрывшем широкую грудь железе. Витязь вскинул руку, заприметив обращенные к нему взгляды, улыбнулся, и словно молния сверкнула на темном от солнца лице: белые как сахар зубы, крупные и ровные, как вспышка осветили палату.

За столом поднялась огромная фигура в простой белой рубашке. На Добрыню взглянула страшная медвежья морда. Белоян, верховный волхв, приняв себе медвежью морду, дабы заниматься только ведовством, не отвлекаясь на баб, как был богатырем среди людей, так и медведем стал таким, что лесные братья показались бы рядом медвежатами.

Он высился над пирующими, широкий, массивный, тяжелый, как скала. Оглядел из-под выступающих надбровных дуг, похожих на каменные плиты, в палате разговоры сразу начали стихать, проговорил сильным голосом, в котором ясно слышался медвежий рев:

Убрать кружки!.. Убрать чаши! Убрать кубки!.. Наполнить чары. С дальних и опасных кордонов вернулся благородный витязь Добрыня, который никогда не пятнал чести и воинской славы. Так восславим же!

Слуги, как торопливые мыши, сновали по палате. Узкогорлые кубки сменили широкими золотыми чарами, тут же наполнили вином. Белоян проследил, чтобы налили всем, ловко подхватил свою чару, слегка плеснул вином на грудь, жертва родителям-богам, крикнул могуче:

Гей-но!

Сотня могучих мужских голосов грянула с такой силой, что терем затрясло, а с дальних деревьев с криком снялась стая галок.

Гей-но, наполним полные чары!

Чтоб через венцы лилося,

Чтоб наша доля нас не чуралась,

Чтоб краше в мире жилося!

Суровая древняя песня-заклинание, пришедшая, как говорили волхвы, от Первых, что сами были богами, гремела мощно, колдовски. Добрыня ощутил знакомый озноб, по коже всегда пробегали эти невидимые мурашки, и всякий раз в тело вливалась добавочная мощь, и он чувствовал, что снова готов нестись на лихом коне, рубить день и ночь, прыгать с высоких башен, и алою кровью своею...

Во главе стола на той стороне палаты стоял с поднятой чарой великий князь. Губы шевелились, но далеко, голоса Добрыня не слышал, хотя в разгар битвы князь мог перекричать сто тысяч ржущих коней. В простой белой рубашке с расстегнутым воротом, видна черная, как у зверя, волосатая грудь, небрежная улыбка на хищном лице, что в любой миг может превратиться в звериный оскал.

Когда он в нетерпении переступил с ноги на ногу, по чисто выбритому черепу побежали багровые, как при пожаре, сполохи. Черный чуб по-змеиному скользнул за ухо, тонкий конец заколыхался над плечом. В мочке левого уха зло блеснула золотая серьга с крупным багровым рубином, похожим на горящий уголек.

Он пел, но в то же время наблюдал с холодным любопытством. Добрыня уловил напряжение князя. Рядом с Владимиром обычно шумно пируют богатыри, возвышенные до ранга воевод, но сейчас и они застыли, смотрят кто с восторгом, кто с плохо скрытым недоброжелательством.

А Владимир в самом деле, услышав заздравную песнь героям, ощутил, как по телу пробежала дрожь, вытряхивая дурманящий хмель. Песня закончилась мощным выкриком, Добрыня уже двигается в его сторону между столами, отвечает на приветствия, широко и дружелюбно улыбается, витязь от пят до кончиков ушей. Почти вполовину старше, мелькнуло с некоторым раздраженным удивлением. Ну, пусть не вдвое, но все же он был мальчишкой, когда Добрыню уже приняли в дружинники. А потом их судьба и дальше была похожа: он сын рабыни Малуши, а Добрыня брат той же Малуши, значит дядя по матери. Правда, потом, когда стал великим князем, чувство глубокой приязни к Добрыне, который учил его воинским наукам и защищал от детей боярских, боролось с постоянно подогреваемым боярами подозрением: древлянский выкормыш мечтает отомстить за своего плененного княгиней Ольгой отца Мала. Спит и грезит, как восстановить царство древлянское, где княжеская корона принадлежит ему...

Добрыня, сказал он, вставая и распахивая руки. Добрыня!

Они обнялись, оба с некоторой настороженностью: каждому наговаривают на другого, оба пока держатся, но кто знает, когда яд начнет действовать на другого, в себе-то каждый уверен.

Владимир, ответил Добрыня, смотря князю прямо в глаза. Что-нибудь изменилось?

Владимир усмехнулся краешком рта. Лицо неприятно искривилось, но взгляд выдержал, хотя на мгновение в глубине глаз дрогнуло. На чисто выбритой коже Добрыни, темной от нещадного солнца дальних застав, белеют черточки старых шрамов, но вот добавился свежий: левая бровь разделена белым шрамом, а еще багровый след чужого железа на скуле...

Только фалернское кончилось, насмешливо сообщил князь. Но ты, как помню, не любитель хмельного.

Да, ответил Добрыня замедленно, он все еще смотрел князю в глаза, мне ключевая вода больше по нраву.

Я знаю, сказал Владимир с принужденным смехом. Хотя и в винах разбираешься, как ромейский поставщик императорского дворца!

Что делать, ответил Добрыня, мне приходилось бывать с красной ложью в Царьграде.

Владимир взглянул остро, выискивая намек на сложные дипломатические задания, которые тот успешно выполнял в столице столиц, но лицо Добрыни было неподвижно, сказал и сказал, хотя в глазах заметна странная тревога...

Ладно, сказал Владимир примирительно, сядь, попируй малость... А то скажут, что гнушаешься князем. Здесь кто только не смотрит, где что не так лежит! И от ромеев лазутчики, и от готов, и вообще всякие разные. Известно же, что кто сегодня не пьет, тот завтра родину продаст...

Добрыня с некоторой напряженностью опустился на стул с высокой резной спинкой. По всей палате возобновился шум и гам, громче зазвенела посуда, застучали но-жи и ложки, замелькали руки с сочными ломтями горячего мяса, пошли с подносов на стол расписные кувшины.

Перед витязем поставили золотой кубок, украшенный изумрудами. Сам Владимир, выказывая особое расположение, наполнил доверху красным как пожар вином, терпким даже по запаху. Добрыня внимательно рассматривал пирующих. Знакомых лиц мало. Самые именитые герои, судя по всему, на дальних заставах богатырских...

Но и здесь хватает тех, о силе которых с восторгом и завистью рассказывают по вечерам. Он увидел и страшного в рукопашном бою Зарея Красного; и великана Кышатича, который берет на плечи коня с дружинником в полном вооружении и так бежит наравне с быстроногим княжеским скороходом; коварного хана Улана, который сегодня с князем, а завтра с такими же честными глазами бьется супротив его дружины, и всегда прав: князь-де нарушил такой-то договор; славного витязя Слегу Загорного, знатного великими победами над темным народом гелонов; старейшего из богатырей Корневича, который изгонял за море первых варягов, потом изгонял Рюрика, затем сам же и приглашал его после долгой смуты; воеводу над всей легкой конницей Сухмата; могучего Микулу; и совсем редкого гостя на княжеском пиру Велигоя Волчий Дух...

Напротив Добрыни хлестал дорогое вино, как простой кумыс, огромный детина с раскосыми глазами и высокими скулами. Черные как смоль и прямые, будто конская грива, волосы, толстые, как кабанья щетина, падают на широченные плечи. Тяжелые веки поднимаются изредка, и тогда глаза блистают остро и злобно. Дюсен, единственный сын заклятого врага Киевской Руси хана Жужубуна, был взят в заложники с малых лет, вырос и возмужал при киевском дворе, но часто говорит во хмелю, что мечтает вырваться из города и вернуться в родные степи, откуда страшно отомстит Киеву.

Но не видать побратимов Михайла Потыка и Ильи Муромца, только Алеша Попович вон по ту сторону стола, нет Залешанина, о котором ходят слухи, что только у него на поясе нож из небесного железа, что, как лист лопуха, прорежет княжескую кольчугу, не видать огромного вятичского витязя Валуна, который в полном вооружении и с тяжелым топором в руках перепрыгивает через трех оседланных коней. Пусто место грохочущего смехом Шерстобита, который в западных землях на турнире выбил из седла двенадцать рыцарей, не сменив коня и не поломав копья, которое ему подарил однажды сам великий князь. Зато на месте погибшего старого гиганта Корнедуба скромно сидит и почтительно слушает старших молодой и отважный Ратьгой, уже успевший показать и силу, и сноровку, и воинскую выучку.

Сквозь стук кубков и веселые крики он услышал вблизи звонкий, задорный голос:

...А за ними живут рароги из рода радегастов, что значит сыны моря. Нет рарогам равных в набегах на берега, силы они небывалой! Один такой удалец бросается на целое войско, ревет и крушит все подряд, а когда нет врага, от ярости грызет края щита. Если проткнуть насквозь хоть десятью копьями, все одно бросается на врага, бьет и крушит, убивает людей как кур, ведь каждый рарог силы немереной... а когда падает и умирает, то не от ран, а от изнеможения...

Добрыня увидел, что многие, слушающие Алешу Поповича, поглядывают в его сторону. Кивнул, добавил ровным мерным голосом:

Да, крепкие воины. Жаль, коней боятся, никто ни в жисть верхом не сядет. Да и никогда еще рароги, как и всякие там мурманы, не бились корабль на корабль в открытом море. Всегда, повстречавшись, плывут оба к мелководью, а там уже выпрыгивают и, по колено в воде, кидаются друг на друга. Так что наши ушкуйники всегда берут верх, если встречают вдали от берега...

Алеша нахмурился: только что слушали с раскрытыми ртами, а теперь все внимание Добрыне, повысил голос:

А еще мы прошли через земли бодричей вот уж скажу, вояки знатные! Все, как один, будто капли воды: знать, от одного отца, а еще говорят от брата с сестрой, огромные и плечистые, к лесу привычные. Когда бодрич идет по лесу, трава под ним не гнется, но медведя убивает кулаком, лешего рвет пополам. Ни один враг не смеет зайти к ним в лес, сразу смерть находит...

Крепкие воины, добавил Добрыня. Непобедимые, неуязвимые. Силу от своих вековых дубов получают! Но как только выйдут из леса, их даже петух бьет. А что такое подсечное земледелие, знаете? То-то и оно. Жгут леса, наступают пашнями. Эти герои уходят в леса все глубже... Точнее, отступают.

Алеша нахмурился, улыбка стала уязвленной, повысил голос и заговорил в сторону слушающих его с открытыми ртами:

А еще я трижды встречал удивительный народ урюпинцев...

Кто-то переспросил недоверчиво:

Трижды за этот раз?

То-то и оно, поклялся Алеша. Конь у меня знаете какой? Скачем выше леса стоячего, ниже облака ходячего! Сегодня я в снегах бьюсь с удивительными снежными людьми, а завтра уже сражаю чудо-юдо лева в жарких песках под деревьями, где листья веником! Но всякий раз встречал урюпинцев. Ахал, а они так невинно: так мы ж кочующее племя... Едем себе потихоньку, землю для проживания выбираем. Ничего себе "потихоньку", говорю, а как же тогда, если понесетесь вскачь? А мы не спешим, отвечают...

Добрыня улыбнулся:

Богами сказано, что та земля, где они остановятся, будет счастливой. Вот и выбирают уже несколько тысяч лет.

Тыщи лет? ахнул кто-то. Это ж сколько?

Спроси у Белояна, отмахнулся Добрыня.

А еще я встретил по дороге к Жар-птице, повысил голос Алеша, дивные народы песиголовцев, меклегов, аримаспов, лютичей... Вообще скажу, что никто из живущих на белом свете не сравнится с лютичами в стрельбе из лука. Разве что аримаспы? Но те вообще не люди, а из людей никто не может бить птицу за двести шагов...

Богатыри загалдели, как гуси на базаре. Один сказал глубокомысленно:

Коневич может. Да и ты тоже с луком в руках родился.

Добрыня подтвердил:

Попович сможет. Он бьет за двести шагов перепелку без промаха. Правда, у аримаспов всяк бьет на двести шагов птицу в полете, а Лешак один из всей дружины! А лучшие из аримаспов так и вовсе... Может, они и на тыщу шагов стрелой достанут? Никто не ведает.

Коневич ведает, снова сказал тот же богатырь. Он с аримаспами год прожил!

Его сосед недовольно возразил:

Ну, про Коневича говорить не след. Он сам, может быть, не человек.

Не человек?

Ну, не совсем человек. А у нас про людев речь, морда ты неумытая!

Ах, это у меня неумытая?!

Добрыня поставил кубок, князь не смотрит в его сторону, все галдят, и каждый старается перекричать другого, как можно незаметнее поднялся и вышел из палаты. За дверью ощутил толчок, на пол с дребезгом посыпалась посуда. Жареные гуси раскатились по выскобленным добела половицам. Ополоумевший от спешки слуга быстро подобрал жаркое, уложил в прежнем порядке и метнулся в палату.

Со второго поверха необъятный княжий двор как на ладони. Народу всегда как муравьев на дохлой жабе. Столы под открытым небом, смачно парует жареное мясо, желтеет мед, слуги то и дело подкатывают бочки с пивом. Ближе к воротам исполинский дуб укрывает тенью половину двора, смотреть боязно на ствол в пять обхватов, весь в трещинах, наплывах и наростах, а узловатые ветви переплелись как надежная крыша. Этот дуб, по преданию, посадил сам Вандал, дед или прадед Славена, от которого и пошел род славов. Славы, самый неуживчивый народ на свете, постоянно разбредались по окрестным землям, везде основывая свои племена. Иные стали зваться по местам, где жили: древляне, поляне, дряговичи, другие по именам их прародителей: от Вятко пошли вятичи, от Радима радимичи, но еще больше тех, которые непонятно почему так зовутся, и стало уже славянских племен как капель в море, песчинок в реке, и с каждым днем они все множатся.

Если княжеский пир одновременно и военный совет, то пир на подворье тоже не просто пьянка. Степенно обсуждаются нравы соседей, договариваются породниться семьями, торгуются, уговариваются вместе собраться в набег на соседей. Из раскрытых поварен валят клубы пара, несет запахами жареного мяса и рыбы. Все смешивается с ароматами горящего железа в кузнице трудятся день и ночь, подковывая коней, выправляя сбрую, перековывая мечи и оттягивая концы плотницких топоров, что делает их боевыми.

Три огромных котла выставлены на двор, там же на исполинских вертелах поворачиваются над жаркими углями туши молодых быков. Между столами оставлено место для тех, кому не терпится подраться, такой же утоптанный ток издавна отведен и перед теремом, чтобы и князь с его богатырями мог поглядеть сверху на силу и удаль простого люда, и если кому повезет, попадет в княжью дружину.

Глава 2

Он вздрогнул, по спине пробежали мурашки. Чувство опасности стало таким сильным, что рука невольно метнулась к ножу на поясе. Огляделся, но вокруг пусто, только со двора доносилась пьяная песня, а из Золотой Палаты стал слышнее гул голосов.

Прямо из стены выступила огромная фигура с медвежьей головой, но телом массивного дородного воеводы. На человеке слегка колыхалось белое одеяние, а маленькие глазки смотрели пристально.

Вижу, проговорил он настолько тяжелым густым голосом, что скорее ревом, шкурой меня почуял...

Почуял, буркнул Добрыня. Будь здоров, Белоян. Только в другой раз не подкрадывайся как тать. Зарублю.

Верховный волхв поманил за собой. В коридоре огляделся, внезапно толкнул неприметную дверь. Добрыня поспешно шагнул за ним через порог. Дверь захлопнулась, тяжелая, без зазоров. Далекие крики гуляк отрезало как ножом.

Маленькая комнатка, узкое окошко, стол и две широкие дубовые лавки. Белоян кивнул, сел напротив. Острые медвежьи глаза смотрели цепко, в них горели недобрые огоньки.

Говори, потребовал он.

О чем?

Добрыня сел, спина прямая, лицо надменное, а челюсть выдвинул так, что даже у волхва, несмотря на миролюбие, зачесался кулак от жажды двинуть в зубы. Он остался стоять, но Добрыня и сидя ухитрялся смотреть сверху вниз, высокомерно и покровительственно.

Белоян покачал головой:

Ты можешь сколько угодно рассказывать, что устал в дороге. Но я вижу в твоих глазах печаль и тревогу. Что-то случилось?

Да так... Ничего серьезного.

Говори!

Белоян, ответил Добрыня с неудовольствием, это мелочь... Не настолько уж я и встревожился. Просто на днях явился мне один черт... Или демон, хотя сам он назвался богом. Сказал, что из старых богов, которых мы позабыли. И что терпение его лопнуло. Требует жертв и признания своей власти.

Говорил он легко, беспечно, улыбался красиво и мужественно, но Белоян следил за лицом богатыря, хмурился.

Что он восхотел?

Всего лишь коня в жертву.

Твоего?

Добрыня покачал головой:

Я тоже его спросил. Он сказал, что ему все равно, чей конь, лишь бы конь был боевым, а не рабочей лошадью, что таскает плуг.

Наступило молчание, Белоян спросил после паузы:

Жертва не велика. Почему ты отказался?

Уже знаешь, что отказался?

Достаточно знать тебя.

Добрыня откинулся к стене. Широкая спина уперлась в толстые надежные бревна. Красивое мужественное лицо напряглось, под кожей вздулись рифленые желваки.

А что бы ответил ты?

Белоян развел руками:

Ну, я другое дело. Я волхв...

А я, ответил Добрыня надменно, человек. И не могу склонять голову перед... Он запнулся.

Белоян спросил с нажимом:

Перед кем?.. Или чем?

Я могу, ответил Добрыня тише, склонять голову перед справедливостью, перед чужой правдой. Но не склонюсь перед силой! Этот бог... кто бы ни был, не попросил меня принести ему жертву. Я знаю, боги без жертв чахнут и мрут. Он потребовал! Он снова умолк.

Белоян спросил быстро:

Ну-ну! Самое важное!

Он сказал, выдавил Добрыня с неохотой, что если я не принесу ему эту жертву, то через двенадцать дней в моем доме будет пожар. Он умолк.

Белоян неотрывно смотрел в темное, как грозовое небо, лицо витязя.

Ну, пожаром тебя не испугать. Что сказал еще?

Что в огне погибнет мой отец.

Белоян после паузы спросил осторожно:

Это когда было?

Десять дней тому.

Значит, через два дня?

Добрыня сказал угрюмо:

Думаю, послезавтра. Но вряд ли наши боги допустят, чтобы появился какой-то чужак, начал требовать себе жертвенники, капища.

Белоян после паузы проговорил, морщась:

Наши боги... знаешь ли, чересчур терпимы. Им бы поесть да поспать. А просыпаются, когда враг уж совсем на горле. Счастье еще, что силы неимоверной!.. Но и беда. При такой силище слишком благодушны. Уверились, что никто одолеть не сумеет. Вот и проводят время в пирах да веселии, как наш князь.

Добрыня нахмурился:

Владимира не замай. Сам знаешь, для него это не пиры.

Знаю, согласился Белоян, так, к слову... Его имя только ленивый не треплет. Знаешь, ты хоть и отверг того бога, но на всякий случай за домом проследи. В Киеве что ни день, то пожар! В такую жару да сушь от малой лучинки весь город сгорит!.. Как уже не раз сгорал. Дотла сгорал. Какой он с виду?

По быстрому ответу Белоян понял, что облик чужого бога все еще стоит перед глазами отважного витязя.

Похож на большую толстую ящерицу, однако ростом с барана, покрыт каменной чешуей. На спине гребень, как у стерляди. Вид такой, словно в земле пролежал века... Зеленый, мох по всему телу... Ростом, как уже сказал, мне по пряжку пояса. Но в плечах широк... С виду не так уж и силен... Прости, я о своем! Морда широка, но это ж ящерица... Но что дивно, на плечах шкура тарпана. Я таких не видел!

Белоян поморщился:

Подробнее.

Чересчур простенько для бога. Как если бы срезал сам. Еще на нем простой ремень. Из невыделанной кожи!

Медвежья морда казалась неподвижной, но Добрыня видел, как под мохнатой кожей ходят широкие бугры мышц, а на широком лбу пытаются собраться морщинки. Когда Добрыня умолк, Белоян проронил тяжело:

Что из невыделанной понятно... Это только кажется, что мы родились со всем умением на свете. А бо-ги не люди, к новому привыкают медленнее. Может быть, у него самый первый на свете пояс? Потому и простой, что бог из древних, потому и в шкуре дикого коня... Но осталась ли в нем хоть капля мощи? Вряд ли...

Добрыня оживился, перевел дух, даже лицо порозовело. Сказал уже громче:

Вот и я сразу подумал. Перуну по всей Старой Руси, Новой и двум окраинным жертвы возносят, а теперь еще и в Киевской Руси столбы поставили, молодых телят и пленников режут! Кто с ним сравнится по мощи? Разве что Велес, ему еще и молодых девок топят по весне, а осенью младенцев закапывают, чтобы урожай дал... Я так понимаю, что бог, которому не дают жертв, разве что может?

Правильно понимаешь, одобрил Белоян. Правильно.

Просто пугает, верно?

Просто пугает, повторил Белоян.

Пожаром неведомый бог пригрозил на послезавтра, но уже с ночи напротив дома Добрыни начали прогуливаться крепкие мужики. Добрыня узнал гридней из личной охраны князя. Белоян придерживается старой мудрости: на бога надейся, но к берегу греби. Пугает или нет чужой бог, но на всякий случай пусть погуляют парни на людной улице. Пусть даже на день раньше. На случай, если Добрыня дни перепутал, чужой бог ошибся в днях или вообще... так, на всякий случай.

Милена, все такая же добрая и ласковая, не возгордившаяся, что ее муж самый знатный витязь на всей Руси, за его отсутствие малость раздобрела, но лицом оставалась такая же светлая, глаза ясные, а голос звучал приветливо.

Сейчас она быстро собрала на стол, поклонилась свекру, стукнула по лбу ложкой племянника, маленького Бора, что норовил первым зачерпнуть горячей разваристой каши.

Когда-то семья была побольше, но мать Добрыни прибрали боги, как и двух детей, что померли во младенчестве, так что за огромный стол сейчас усаживались вчетвером. Сам глава рода Мал, его единственный сын Добрыня, невестка Милена и маленький Бор, сын рано умершей сестры Милены, его звали просто Борькой.

После короткого благодарственного слова богам обед проходил в молчании. Слышался только стук ложек, довольно покряхтывал отец, каша удалась, по всей комнате шли волны мясного духа и разваристой гречневой каши. Когда-то князь крупного племени древлян, а по меркам западных земель король, Мал много воевал, ходил в походы, огнем и кровью объединил три десятка племен в единое целое, но потерпел поражение в схватке с Киевом, где утвердились пришельцы с севера. Был схвачен, увезен в полон. Казнить княгиня Ольга не решилась: у древлян тут же появится новый князь, все начинай сначала, а так законный князь древлян у нее под замком. Двух детей, Малушу и Добрыню, держала в Киеве под надзором. Малушу выдала замуж за сына Святослава, расчет прост: ее внуки уже и по древлянским законам могут претендовать на власть над все еще непокорными племенами. Добрыню держала вместе с челядью, где он вскоре начал выделяться силой и удалью, стал отроком. Его взяли в младшие дружинники, а через год уже перешел в старшие богатыри.

Мал, сломленный растущей мощью Киева, переживал поражение болезненно, но затем как-то охляп, затих, в его глазах уже не было прежнего огня. Все еще громадный, похожий больше на скалу, чем на человека, за последние годы плена оброс лишней плотью, двигался медленно. Грохочущий голос стал тише, а длинные седые волосы, пышно падавшие на спину и плечи, заметно поредели и теперь едва ли защитили бы от ударов сабли. Да и стали тоньше, почти человеческие, а раньше были как у кабана щетина! Конский волос и то тоньше. Теперь Мал чаще проводил время в беседах с волхвами о небесных знамениях, чем вспоминал победные сражения с такими же лесными племенами.

Добрыня с детства видел красочный мир Киева, вырос на берегу великой реки, постоянно зрел иноземных купцов, заморских гостей, слышал чужую речь. Ему давали подержать драгоценные мечи, узорные ткани, а когда однажды взяли как отрока в дальнюю поездку за данью в одно из лесных племен, со страхом и удивлением, что перешли в горечь, увидел, что на самом деле мир его отца и дедов маловат и скуден.

Святославу часто нашептывали на молодого богатыря: мол, волчонок отомстит за пленение родителей и разор царства, которое его царство, но Святослав отмахивался: не дурак Добрыня, хоть и силен. Здесь он уже получил больше своим умом и отвагой, чем если бы сидел лесным царьком в глуши...

Пленного князя Мала насильно окрестили, греческий священник при княгине Ольге нарек его Никитой и долго внушал, что отныне он раб не только великой княгини, но и божий, и что сам бог велит во всем повиноваться своим господам, не перечить, а буде те врежут по правой щеке, тут же подставлять левую. Мал хмуро молчал, он знал, что княгиня Ольга, приняв чужую веру, должна именоваться Еленой, так ее переназвали чужаки в черных одеяниях, но и другие ее зовут по-прежнему Ольгой, и сама себя так кличет. А левую щеку никому не подставит.

Милена собрала пустые миски. Добрыня указал глазами на Бора, она тут же ухватила мальчонку за руку:

Пойдем со мной, поможешь мыть посуду.

Не хочу... Я посижу послушаю!

Борька, не упрямься, сказала она строже. Это же так интересно!

Что? удивился малыш. Мыть посуду?

Миски были грязные, объяснила она, а начинают блестеть!

Мужчины посуду не моют, ответил он гордо.

Расти быстрее, засмеялась Милена, вот и станешь мужчиной. А пока годишься только мыть посуду. Пойдем, не упрямься.

Когда за ними захлопнулась дверь, Добрыня повернулся к отцу. В горле стоял ком, он все сглатывал, но тот лишь опустился ниже, передавил дыхание, остался распирать болезненно грудь.

Отец, сказал он тихо, мне надо совет с тобой держать. Как скажешь, так и поступим.

Мал сцепил пальцы, столешница дрогнула под тяжестью его огромных жилистых рук. Глаза прятались под тяжелыми, набрякшими, как тучи, веками. Добрыня вслед за отцом положил руки на стол, застыл.

Говори, пророкотал Мал. Что бы ни случилось, ты мой сын.

Отец, повторил Добрыня. Двенадцать дней тому мне явился древний демон. Не наш и не славянский. Белоян сказал, что и не росский. Вообще каких-то неведомых народов, чьи кости выкапываем, когда роем колодцы. Он потребовал в жертву коня. И пригрозил, что если откажусь, то у меня сгорит дом, а в пожаре погибнешь ты.

Мал молчал, ждал. Добрыня тоже молчал, в комнате застыла тяжелая, напряженная тишина. Наконец Мал проговорил неспешным рокочущим голосом, далеким от старческого:

Я не понял, о каком совете речь?

Отец...

Он смешался, внезапно ощутив, что из непонятной трусости переложил тяжесть решения на отцовские плечи. Начал подыскивать слова, сейчас бы попятиться, однако Мал уже сжал и разжал огромные кулаки со старчески вздутыми суставами, пророкотал неспешно:

Что за молодежь пошла? Вот в наше время... Сын мой, разве мы когда торговали честью? Ты и сейчас служишь не князю, а земле нашей. Если суждено погибнуть в огне, то так тому и быть. Конечно, лучше бы от меча... Но и то хорошо, что не в постели. Пусть в постели мрут бабы. Я ответил тебе, сын мой?

Добрыня обошел стол, обнял отца. Совсем недавно ему чудилось в таких случаях, что обнимает разогретую на солнце скалу, руки коротки обхватить отцовские плечи, но теперь то ли руки вытянулись, то ли отцовские плечи усохли, прижал отцовскую голову к груди.

За окном простучали копыта, звонко пропел петух. Слышно было, как проехала телега с несмазанными колесами. Мал отодвинул сына-богатыря, хлопнул по плечам:

У героев, сын мой, иные дороги, чем у пахарей.

Знаю, отец... Но это когда своя жизнь на кону!

Да, кивнул отец, чужой распоряжаться труднее. Если не сам дрянь, конечно.

Ни в жизнь не стал бы князем, вырвалось у Добрыни. Даже воеводой не хочу! Сколько посылал на смерть, а не привыкну...

За полночь лег в теплую постель, уже согретую Миленой, обнял ее мягкое тело, но мысли блуждали далеко, а взор шарил по потолочным балкам. Она посопела рядом, ее голова умостилась у него на плече. Пальцы ласково пощекотали ему живот, вскоре он услышал ее тихое сопение. Набегавшись за день, она заснула как ребенок, тихо и счастливо.

Он не стал высвобождать руку, так и лежал, пока, на-конец, веки не стали тяжелее свинцовых глыб, а вместо закопченных бревен увидел небо и скачущих там коней.

Глава 3

На заставах привык ночевать у костра, спать на голой земле, на камнях, на песке, на дереве, на снегу, а когда попадал в этот огромный двухповерховый домище, раскинувшийся крыльями на полдвора, морщился в недоумении: неужто это принадлежит ему?

Уже не раб, а знатный боярин, а боярину и терем боярский. Сегодня с утра долго и с недоумением бродил по многочисленным светлицам, горницам, палатам, опускался в глубокие подвалы, где рядами висят копченые туши, окорока, связки колбас. Зашел и в винный подвал: бочки с вином до самого потолка, нигде ни факела, ни светильника, кроме того, что в руке. Когда поднялся в светлицу жены, сурово велел загасить купленные за большие деньги у ромеев нежно пахнущие свечи.

День яснее не бывает, сказал он сурово, куда твоим свечам супротив солнышка!

Да я так, ответила жена виновато. Пахнут больно сладко.

Погаси, велел он.

Как велишь, сказала она испуганно.

И не зажигай сегодня вовсе. Поняла? Завтра можно, сегодня нельзя. Пройди по терему, проверь еще. Чтоб ни факела, ни светильника. Увидишь у кого кремень и кресало отбери!

Да-да, согласилась она поспешно, день ясный, солнце во все окна... И так глазам больно! Неча зря транжирить.

Вот-вот. Скажи, если надо, насчет бережливости.

Как скажешь!

Двор он осмотрел тщательнее, чем по дороге на заставу осматривал подозрительные овраги и балки. В кузнице велел загасить горн, а повара и стряпух отправил в село проведать престарелых родителей.

К вечеру, когда солнце опускалось к виднокраю, ноги подкашивались, словно он трое суток бежал без воды и еды в полном доспехе, с мечом и щитом. Тягостное ощущение заставляло вздрагивать, с огромным трудом держал спину прямой, а плечи гордо развернутыми. Огромный багровый диск сползает по красному небосклону, как яичный желток по раскаленной сковороде, ветерок утих, наступает вечер...

Терем и весь двор, как в болото, погрузились в тянущую тишину, а тут неуместно громко по ту сторону забора послышался звонкий перестук копыт. Чей-то конь промчался в сторону ворот. Послышался требовательный стук. Добрыня открыл сам, во двор въехал, гордо подбоченясь, на высоком тонконогом коне Векша, молодой и верткий гридень князя, услужливый и подловатый.

Конь встал на дыбки, послушный, чуткий, звонко заржал. Копыта красиво потоптали воздух, а гридень бросил свысока:

Что-то не торопишься перед княжеским человеком открывать ворота, Добрыня!

За воротами не видно, буркнул Добрыня.

Чуять должен, сказал Векша еще громче. Голос стал угрожающим. Перед князем что-то скрываешь?

Ты пока еще не князь, отрезал Добрыня недружелюбно. Что надобно?

Князь Владимир изволит... сказал гридень значительно. А ежели великий князь изволит, то что ты супротив?.. Так, не человек даже...

На крыше аист поджал ногу, застыл, разогретый за жаркий день, теперь уже спит в тишине. Оранжевая солома на крыше хлева блестит, как расплавленное червоное золото, глазам смотреть больно. В окне терема на миг мелькнуло цветное платье жены. Во дворе все тихо, труба не дымится, все заснуло до утра.

Так что же изволит князь?

Великий князь, сказал Векша угрожающе.

Что изволит великий князь? спросил Добрыня.

Вот так-то лучше, сказал Векша снисходительно. Кто сегодня умаляет княжеское имя, завтра Русь продаст!

Добрыня стиснул зубы. Это не застава богатырская, а Киев, где всякая дрянь не только выживает, но и пристраивается. Всяк падок на лесть, а князь тоже человек. Подхалимы оттирают защитников земли сперва от княжеского стола, потом и с подворья.

Ну-ну, сказал он сдавленно, ты тоже забыл, с кем разговариваешь, тварь.

Векша дернулся, конь под ним раньше ощутил злость огромного человека, пугливо попятился. Белесые шрамы на лице сурового хозяина терема сперва побелели, а потом стали страшно багровыми, вздулись, как растолстевшие сороконожки. Векша спохватился, не всяк склоняется перед княжеским гриднем! Иной сразу на дыбки, таких имя князя не пугает, прут на рожон, их не понять, от таких надо подальше...

Ну, сказал он поспешно, князь не сказал...

Рука Добрыни метнулась вперед, словно стрела, что сорвалась с тетивы. Ногу Векши дернуло, он ощутил, что летит по воздуху. В спину грохнуло, в хребет больно ударила твердая как камень земля. В следующее мгновение огромная и крепкая, как ствол дуба, рука воздела Векшу. Расширенные глаза гридня оказались на уровне лица богатыря. Но Добрыня на земле, даже ноги расставил в стойке кулачного бойца, а подошвы гридня скребли по воздуху.

Гм, сказал Добрыня со зловещим спокойствием, удавить тебя, что ли?..

Добрыня... прохрипел полузадушенный Векша. Я княжеский гридень!

Ага, значит, гридень... сказал Добрыня задум-чиво. За смерда полгривны виры... за гридня гривна, а за княжеского полторы... Плевать, не в деньгах счастье, верно? У меня эти гривны складывать некуда. Подвал завален, надо тратить!

Векша завизжал. Сильные пальцы стянули кольчугу на груди в ком, все тело сжало, как лягушку в мешке. Глаза Добрыни вперились в его лицо с такой силой, что у Векши из обеих ноздрей потекли тонкие красные струйки. Он заплакал, с ужасом ощутив, что хотя за спиной блистает имя грозного князя, но все же его, княжеского гридня, можно удавить как червяка, заплатить за такое удавление небольшую виру и забыть...

Добрыня повел носом, с удивлением взглянул на землю. Из сапог вестника текла желтая вонючая струйка. Векша плакал навзрыд, маленький и жалкий. В следующее мгновение он полетел в эту лужу, а Добрыня мощно и страшно свистнул.

С грохотом, будто под ударом тарана, распахнулись ворота конюшни. Из темноты в полумрак двора выметнулся огромный белый жеребец. Роскошная грива развевалась по ветру, хвост стелился следом широкий и длинный. Глаза горели дикие, кровавые, а когда открыл пасть, мелькнули огромные и совсем не по-лошадиному острые зубы.

Мразь...

Векша видел, как могучий витязь легко метнул огромное тело на конскую спину. Жеребец заржал так, что затряслась земля, а с деревьев посыпались листья. Вжавшись в дурно пахнущую землю, гридень всхлипывал, его трясло. Снова он ощутил себя маленьким и жалким, как когда-то в детстве. И снова услышал ненавистный голос отца тот говорил, что надо самому быть сильным, а не становиться у сильных шутом и слугой.

Горбик багрового диска исчез за темным краем земли. Недобрые сумерки пали на улицы города. Добрыня несся вдоль домов, однако летняя ночь наступает стремительно, и когда впереди показался княжеский терем, над ним уже колыхалось темное звездное небо.

Бросив поводья мальчишке, почти бегом поднялся на крыльцо. Стражи узнали, отступили от входа. Один даже открыл перед богатырем дверь, и когда Добрыня взбегал по лестнице на второй поверх, он чувствовал на спине восторженный взгляд стража и не забывал держать спину прямой, а плечи развернутыми.

В просторной светлице спиной к нему стоял высокий, узкий в бедрах человек. Гладко выбритый череп отливал синевой, а иссиня-черный чуб, похожий на толстую змею, свисал до плеча, касаясь темно-красного плеча. На скрип половиц обернулся, на Добрыню взглянули темные впадины, похожие на пещеры. Глаза прятались глубоко, лицо казалось вырезанным из серого камня, но Добрыне почудилась глубоко упрятанная вечная тоска.

Как семья? спросил князь. Как отец?

Спасибо, княже, ответил Добрыня угрюмо. И жена здорова, и отец крепок. И твоим всем женам желаю такого же здоровья... Что-то стряслось?

Князь усмехнулся:

Да ничего особенного. Просто на тебя наговаривать начали... особенно упорно. Не чтишь меня, неволю ощутил, удельным князем стать вознамерился. Даже ромеям готов меня продать. Интересно мне, что за этим кроется? Кому ты так насолил? Самые разные люди говорят!.. Вроде бы совсем друг с другом не связанные. Да ты сядь, в ногах правды нет.

Но сам не сел, прохаживался в задумчивости по горнице. В трепещущем свете факелов лицо выглядело еще резче, злее, а складки стали глубже. Добрыня не чувствовал неловкости, что расселся в присутствии князя, на Руси пока что не такие строгие правила, как в старых королевствах Востока или Запада, к тому же постарше князя, ходил в его наставниках.

Не знаю, ответил он.

Исчерпывающий ответ, усмехнулся князь. А какие предположения?

Ты князь, уклонился Добрыня. С дальней заставы богатырской дела княжества смотрятся как-то иначе.

А как? спросил Владимир. Как? Добрыня, ты что-то таишь. Ты ведь старший дружинник! А это выше, чем бояре. Старшие дружинники это мои друзья. Они водят войска, когда ведем войны. Им я доверяю управлять землями, когда отбываю на кордоны. Им, а не знатным боярам. Но у тебя что-то завелось тайное... Что на окна-то глядишь?

Добрыня вздрогнул, князь посматривает подозрительно. Все помнили, как совсем недавно прямо в окна лезли нанятые убийцы. А предавали совсем близкие люди.

Да так, ответил он неопределенно. Жду полночи.

Зачем?

Что-то мне полночь больно нравится.

Владимир смотрел исподлобья, в черных глазах росла подозрительность.

Петухи еще не кричали... Или тебе нужна не просто ночь, а полная луна?

Добрыня буркнул:

Зачем?

Тебя в древлянской земле называли Добрыней Лунным, ответил Владимир с усмешкой. Да и тут иногда...

Их взгляды встретились. Оба знали, о чем речь. Юная красавица Белокорка, жена Мала, однажды понесла свою годовалую дочь Малушу в корзинке к лесному озеру, искупать, заодно самой поплавать в чистой спокойной воде. Было это вечером, когда солнце уже зашло, на небе вечерняя заря, а в медленно темнеющем небе уже проступает пока еще бледный диск или серпик месяца...

В городище заметили, как вдруг налился светом месяц, но только Белокорка знала, что случилось. Когда сняла одежды и нагая вошла в тихую воду, с неба упал ясный луч. Свет был настолько ярок, что просвечивал воду до самого дна. Она видела корни болотных растений, дивных безглазых червей в бездне, что подняли головы и смотрели на ее белое тело.

Устрашившись, она поскорее выбралась на берег. Но там ощутила такое томление, что легла на мягкую траву, раскинулась в неге, чувствуя, как по всему телу ходят прохладные пальцы, как некто незримый трогает ее за грудь, подминает, берет грубо, горячо... Когда она наконец встала, уже чувствовала, что понесла от неведомого, явившегося в лунном луче. Малуша мирно спала в корзинке, улыбалась во сне. Белокорка чувствовала себя настолько странно, что ухватила корзинку и поспешно вернулась в городище, так и не помыв дочку. С того дня брюхо ее начало расти.

На седьмом месяце она как-то пошла в лес, где князь Мал указывал, где строить первые засеки супротив киевских насильников. То ли злой умысел, то ли случайность, но столетняя сосна обрушилась на Мала. Белокорка подбежала первой, увидела перекошенное лицо мужа. Его вбило по колени в землю, он хрипел, держался изо всех сил, дерево вот-вот сломает ему спину, и Белокорка поспешно подставила плечо, приподняла тяжелый ствол.

Когда подбежали плотники, она уже лежала на земле, а Мал с безумными глазами стоял перед ней на коленях, умолял не умирать, обещал богам любые жертвы. Белокорка выжила, но родила прямо тут же, в лесу. Сам Мал в присутствии десятка мужиков принял роды, отнес недоношенного ребенка в городище.

Никто не думал, что ребенок выживет. У Белокорки молока не было, сама металась в горячке, ребенка поили молоком диких лосей, волчиц, даже медведиц, благо их всегда куча на цепи. Рос не по годам быстро, однако, в отличие от других детей, не любил шумные игры, а в светлые ночи часто выходил во двор и сидел на крылечке. Его недетски серьезное личико бывало обращено к месяцу.

Когда ему исполнилось семь лет, кто-то из взрослых мужиков обозвал его недоноском. Мальчишка молча ухватил обидчика, все увидели, как от усилий покраснели оба. Затем хрустнули кости, изо рта мужика плеснула кровь. Добрыня отпустил обидчика, тот рухнул с переломанными костями. На Добрыню все уставились со страхом и великим почтением. А старый мудрый волхв пробормотал: "Дурни вы все, радоваться надо, а не зубы скалить! А если бы родился доношенным? Все бы здесь разнес..."

Тебя тоже называют, ответил Добрыня сумрачно. Только по-разному... Еще как по-разному!

Далеко в ночи вроде бы озарилось багровым. Свет едва был отличим от ночи, но сердце у Добрыни едва не выпрыгнуло. Он не помнил, как вскрикнул тонким срывающимся голосом:

Пожар?.. В той стороне мой дом!

Затем все словно бы застыло, он один двигался среди остановившегося мира, несся через палату, успевая заметить и застывших с поднятыми кубками гостей, и красные рожи бояр, и веселых стражей в коридорах...

Дверь распахнулась в прогретый за день ночной воздух. Загрохотала земля под его сапогами, возле ворот сбоку выбежал младой отрок, держа в поводу коня. Добрыня бездумно толкнулся от земли, взлетел и плюхнулся на конскую спину, мелькнули ворота, дальше ветер засвистал в ушах, а улица понеслась навстречу.

Ночь стала совсем черная, как угольная яма, а впереди на багровой площади, залитой злым светом пролитой крови, страшно полыхал, как огромный стог сухого сена, терем. Стены из толстых бревен еще держались, но из окон и даже из-под крыши с диким воем, свистом, треском вырывался широкий оранжевый огонь.

Вокруг терема носились всполошенно люди. От колодца уже выстроилась цепочка мужиков, передавали ведра, набегали и, отворачивая от огня лица, с размаху плескали холодную воду на стены, на горящее крыльцо. Причитали бабы.

Добрыня едва не ринулся прямо на коне в дом, но сбоку раздался знакомый крик. С растрепанными волосами к нему неслась Милена:

Добрыня!.. Добрынюшка!.. Горе-то какое!

Отец?! крикнул он, сердце сжало болью, а в горле встал ком. Что с отцом?

Она ударилась с разбегу о коня, ее руки ухватили его за сапог. Он чувствовал, как дрожит все ее тело, а голос прерывается от плача:

Отец... Ты бы хоть о Борьке спросил!

Что с ним? повторил он, глядя поверх ее головы.

Ему обожгло руку до локтя!.. Сейчас бабка мажет гусиным жиром, отец вынес из горящего дома...

Он переспросил сдавленным голосом:

Отец?

Она всхлипнула, все прижималась к его сапогу, растерянная и ищущая защиты. Дыхание остановилось в груди Добрыни: расталкивая зевак и сердобольных, вышел огромный темный старик, ведя перед собой хнычущего Борьку. Не сразу узнал в этом освещенном багровым заревом человеке отца одежда обгорела, а серебряные волосы в саже и копоти. Теперь Мал походил на вожака лесных разбойников, даже двигался без уже привычной старческой осторожности и заметных усилий.

Отец, выдохнул Добрыня. Гора рухнула с его плеч, он чувствовал подступающие слезы облегчения. Как хорошо...

Милена повернулась к мальцу, что заменял им сына, обхватила с негромким плачем. Тот стоял как маленький дубок, смотрел на огромного витязя исподлобья. Мал кивнул на бушующий огонь:

Не знаю, как получилось... Печи не топили. Разве кто-то из слуг с лучиной баловался? Но я помнил твои слова!.. Как только занялось, не стал гасить, сразу за Борьку, а тут и княжеские люди набежали как муравьи... Меня прямо на руках вынесли!

Белоян, понял Добрыня. По его приказу. Он отшатнулся, в лицо полыхнуло жаром из окон с жутким треском вырвались такие ревущие столбы огня, что в народе послышались крики: не бочки ли с кипящим маслом взрываются внутри, а то и греческий огонь, который в Киев привезла еще княгиня Ольга.

Милана всхлипывала, потом заголосила:

Да что же это делается?.. Там же столько добра пропадает!.. Там же...

Мал сурово цыкнул:

Умолкни! Зато мы все целы.

Мы-то целы, заголосила она еще громче, а там у меня пять сундуков с белоснежным полотном!.. И Добрыне я рубаху вышивала петухами...

Мал отвернулся, с сыном смотрели на страшный костер, в котором огромный терем полыхал, как простая поленница дров. С правой стороны пламя удалось сбить, там плескали воду уже из двух колодцев. Даже к третьему дальнему выстроилась цепочка из набежавшего люда, особенно из соседских домов. Эти уже суетились с баграми, готовые растаскивать по бревнышку, дабы сохранить свои.

Отстроим, сказал Добрыня, на душе у него стало светло. Даже если сгорит дотла, дня за три еще краше построим!

Цепкие пальцы Мала ухватили пробегавшего мимо дружинника с такой силой, что тот едва не упал на спину.

Эй, эй! Это тебе я поручал вынести мой сундучок с книгами?.. Где ты поставил? Не сопрут?

А к Добрыне подскакал на маленькой печенежской лошаденке отрок, прокричал, запыхавшись:

Добрыня!.. Там князь на той стороне привел воев! Тебя ищет!

Добрыня хлестнул коня, успел увидеть, как отец лается с дружинником, толпа раздалась, он по широкому, освещенному красным кругу обогнул горящий терем. С той стороны, вытаптывая огород и цветник, суетились люди в блестящих кольчугах и с железными шлемами на головах.

На глазах остолбеневшего Добрыни из окна прямо через стену красного огня выпал человек, перекувыркнулся в воздухе и встал на подошвы, только присел до земли. К груди прижимал шкатулку. К нему набежали воины и, отворачивая лица от огня, под руки бегом вывели на место, где можно было дышать.

Добрыня ахнул, узнав князя. Владимир, весь покрытый копотью, с обожженным лицом, но улыбающийся, протянул шкатулку:

На! Тут твои камешки.

Добрыня взял из княжеской руки ларец, едва не выронил с руганью, металл раскалился и жег пальцы. Владимир захохотал, дружно заржали его дружинники.

Добрыня сказал, сердясь:

Какого черта? Князю рисковать из-за камней?

Владимир ответил насмешливо:

А чтоб не просил на новый терем. У тебя ж в этой шкатулке на три таких терема.

Ну и шпионы у тебя, княже, ответил Добрыня с упреком. Добро бы за ромеями так, а то за своими!

За своими тоже нужен глаз да глаз, возразил Владимир уже серьезно.

Морщась, он снял шлем. По закопченному лицу текли струйки пота, прокладывая дорожки. Привычно черные мохнатые брови обгорели, отчего лицо великого князя показалось совсем юным.

Глава 4

От главного входа донеслись крики. Чувствуя неладное, Добрыня повернул коня. За спиной выругался быстроглазый князь, отчего мороз прошел по спине. Он погнал коня, а сзади загрохотали копыта множества коней.

На крыльцо бросались люди, плескали воду из ведер и бадей, отскакивали. На одном загорелась одежда. Его повалили и вываляли в грязных лужах. Милена выла в голос и бросалась в дом, ее удерживали силой.

Добрыня заорал еще издали:

Что случилось еще?

Милена прокричала сквозь слезы:

Твой отец!.. Он...

Он вскрикнул в страхе:

Что с ним?

Забыл свои проклятые книги!..

Добрыня спрыгнул с коня. Не помня себя, метнулся к пылающему крыльцу. Его ухватили за руки, он попробовал расшвырять державших, но с князем прибыли сильнейшие богатыри. Добрыня сумел протащить их почти до крыльца, жар опалил лицо и накалил кольчугу...

Страшно загрохотало. Тугая струя жара ударила как могучая океанская волна. Их отшвырнуло, оглушенных и ослепленных. Добрыня сквозь багровый огонь увидел, как обрушилась вовнутрь терема крыша. Тяжелые бревна, рассыпая искры, исчезали в стене огня, в ответ взметнулось пламя еще яростнее, победнее. Земля вздрогнула от удара.

Добрыня упал на колени, закрыл лицо ладонями. Плечи тряслись, горький ком распирал сердце, грозил разорвать грудь.

Отец... Отец!

Смутно слышал, как застучали копыта, тяжелая ладонь упала на плечо. Негромкий голос Владимира произнес:

Что там было? Из-за чего он так?

Плечи Добрыни тряслись, ответить не мог, из-за спины прозвучал плачущий голос Милены:

Да все книги, будь они неладны!.. Глаза бы выдрала тому, кто на старости лет дал ему грамоту!

Голос князя было полон участия:

Книги книгам рознь. За иные стоит и в огонь... Добрыня, мы все с тобой. Твой отец был великим человеком. Сам знаешь, он давно уже не был пленником, как бы враги ни стравливали нас. Он все понял... и тоже строил Новую Русь. А сейчас ушел... красиво! Прямо в огонь, из которого мы все вышли. Вставай! Твой отец это славное прошлое. А мы должны думать о дне завтрашнем.

Добрыня поднял бледное лицо, на щеках блестели слезы. Князь смотрел с глубоким участием. На молодом лице глаза были грустные и не по возрасту всепонимающие.

Ты тоже думаешь, спросил Добрыня с надеждой, что он сам... сам так захотел?

Знаю, ответил Владимир твердо. Мужчина всегда страшится умереть в постели, а твой отец был... образцом для мужчин. Не знаю, что за книги он читал, но от падающего бревна не стал увертываться... даже если и смог бы. Какую еще краду может пожелать по себе воин?

Терем полыхал, бревна трещали и раскалывались по всей длине. Огненные фонтаны били в небо, достигая звезд. Небо стало страшно и весело багровым, звезды померкли. Красное зарево освещало окрестные дома. Люди облепили крыши, как муравьи головку сыра, им подавали ведра с водой, там поливали, баграми спихивали занесенные ветром горящие щепки.

Тогда пусть догорит, проговорил Добрыня, в горле стоял ком из горьких слез. Пусть это будет воинской крадой!

Владимир зычно крикнул:

Отозвать людей! Следить, чтобы не перекинулось к соседям!

Остатки терема растащили, нетронутыми оставались только подвалы. Топоры начали стучать уже с ночи по княжескому распоряжению плотники были переброшены с ремонта городской стены на восстановление терема именитого витязя. В багровом свете костров подвозили огромные толстые бревна, пахло сосновой стружкой. Стены росли медленно, но неуклонно. Десятки плотников работали и ночами.

Подошел грузный воевода, Добрыня по тяжелым шагам узнал Волчьего Хвоста. Тот посопел сочувствующе, предложил:

Давай пока в мой терем!.. Там хоромы заблудиться можно. И не знаю, зачем мне такие?.. Говорят, положено.

Да положено, положено, отмахнулся Добрыня. Ты ж боярин.

Или поместье в Родне возьми, сказал Волчий Хвост. Я там всего два раза побывал!.. Не все у ромеев надо перенимать, как смекаешь?

Не все, согласился Добрыня. Спасибо, Волчара. Терем сгорел, но все пристройки уцелели. С недельку поживем, а за это время целый город поднять можно.

Можно, согласился Волчий Хвост. Тем наши города и хороши...

Чем? Что сгорают дотла?

Что заново выстроить легче, возразил Волчий Хвост. Как та птица... как ее... что из пепла!.. Всякий раз можно строить иначе, лучше, шире, выше. Не то что ромейские города зажаты в эти каменные стены, как устрица створками...

Добрыня кивал, умелый воевода все сворачивает на воинские тонкости, старается отвлечь от горьких дум, а мужчин проще всего отвлечь рассказами о необыкновенных мечах, каленых стрелах и быстрых как ветер конях. Да еще о строении крепостей, если мужчина не простой воин.

Я пойду, сказал он. Ты уж извини.

По делу аль как?

Аль как. Просто по бережку реки. Подумаю.

Не попади русалкам в руки, предостерег воевода. В такие ночи они особенно...

Да нет, просто подумать надо.

О чем?

О жизни.

Свод выгнулся гигантской черной, как угольная яма, чашей. Звезд мало, тусклые и блеклые. Под ногами похрустывало, будто все еще шел по уголькам от терема.

Милена осталась обживать пристройки, суетливо указывала плотникам, где рубить и как вообще пользоваться топорами, Волчий Хвост взобрался на коня, послышался стук копыт удаляющегося коня, а он шел куда глаза глядят, перед глазами расплывалось, а в груди пекло, словно Людота всадил раскаленную полосу для меча. До этого дня про отца почти не помнил, но теперь внезапно ощутил тянущую пустоту, словно из души вырвали нечто важное.

Богатые терема остались далеко за спиной, мимо шли добротные дома кожевников, плотников, горшечников, мукомолов и пекарей, оружейников, наконец, потянулись мазанки и наспех вырытые землянки. Прохладный ночной воздух стал влажным, а звездное небо появилось внизу, только эти звезды подрагивали и качались на волнах темного, как деготь, Днепра. А потом из-за тучки выплыл блистающий полный месяц, яркий, загадочный. Сердце стукнуло чаще, взволнованнее. Он сразу вспомнил, что он не просто Добрыня, а Добрыня Лунный.

До берега оставалось с десяток шагов. Впереди, прямо в том месте, где он должен был пройти, в темной земле появился гнилостно лиловый свет. Он разрастался, словно из глубин темной воды к поверхности поднимался пузырь затхлого воздуха. Застыв, Добрыня увидел, как подземный огонь прорвал землю, не затронув поверхности, встал короной, а в середке, окруженной зубцами синюшного огня, разогнулся гигантский богомол, в рост человека, жуткий, с огромными зазубренными лапами. Зеленые надкрылья казались темно-зелеными, почти черными, а шипы на лапах, боках и голове блестели, как заточенные лезвия коротких ножей.

Треугольная голова с торчащими усиками, похожими на обрубки стальных прутьев, на фоне черного звездного неба казалась самой смертью. В огромных фасеточных глазах Добрыня увидел себя, крохотного, перевернутого, раздробленного на сотни измельченных жалких человечков. Он стиснул губы, страшась, что задрожат. Богомолов с детства боялся и ненавидел, что-то в них страшное и неправильное, в то время как у похожих на них кузнечиков все ладно...

Пасть богомола распахнулась, нечеловеческий голос проскрежетал, словно внутри покрытого хитином тела терлись и крошились камни:

Ты не послушал... Потерял отца... Моя воля... Моя сила...

Добрыня произнес с дрожью в голосе:

Ты... это ты? В прошлый раз я говорил с... большой ящерицей.

Богомол проскрипел:

Мы вольны... в любых личинах. И еще... Даже будь у тебя конь-Ветер, догоню быстрее, чем ты конным бредущего старика... Куда бы ни... ни скрылся...

Добрыня сделал судорожный вздох. Губы и даже колени начали подрагивать. Но темно, никто из людей не зрит, что неустрашимого Добрыню трясет как лист на ветру.

Понял, сказал он как можно ровнее, хотя голос тоже дрожал. Если брошу коня на жертвенный камень хорошего коня!.. отца вернешь?

Он задержал дыхание. Звезды исчезали за головой богомола то справа, то слева. Добрыня знал эту привычку хищников покачиваться из стороны в сторону, так они точнее определяют расстояние для прыжка.

Богомол проскрежетал что-то, Добрыня с трудом различил слова:

Нет... нет...

Табун коней?.. Чистокровных арабских скакунов!

Огромная пасть задвигалась, слова вылетали изломанные, сухие, как камешки под ударами тяжелого молота камнетеса.

Даже боги не могут сделанное... несделанным. Но скажу другое... Если не... жертвы коня... через неделю умрет твоя жена.

Из-под ног отвратительных голенастых ног выплеснулись зубцы гнилостного лилового пламени. Жесткие надкрылья слегка приподнялись, словно богомол готовился взлететь. Выпуклые фасеточные глаза вспыхнули красным. От язычков огня повеяло нестерпимым жаром.

Добрыня отшатнулся, прикрыл глаза ладонью. В призрачном свете успел увидеть кости и суставы, просвечивающие сквозь розовую плоть. Тут же огонь померк. Когда он опустил ладонь, на том месте, где только что полыхало пламя, угольно чернела земля. Он присел на корточки, потрогал землю. Кончики пальцев ощутили холод и сырость. А металлический щиток на груди оставался таким же холодным, как и до встречи с чужим богом.

За неделю он исхудал так, что встревоженный Владимир прислал лекаря. Тяжелые доспехи звякали на богатыре как на скелете. Кожа на лице обтянула череп плотно, острые скулы едва не прорываются, раздвоенный подбородок стал страшен, а глаза втянулись под тяжелые выступы, откуда сверкали то рассерженно, то угасали вовсе.

Белоян допытывался о причине хвори, пробовал лечить, думая, что все дело в муках совести по погибшему отцу. Добрыня рассерженно рычал, отмалчивался, а то и вовсе падал на ложе и отворачивался к стене.

Он сам привык идти на смерть, не раз посылал других, но то воины, сами выбрали дорогу, которая ведет как к славе и богатству, так и к смерти, а могли бы мирно пахать землицу... но за всю свою жизнь никогда не убивал женщин и не содействовал их убиению! Даже на злодеек рука не поднималась. А сейчас его поставили перед мучительным выбором. Имеет ли он право распоряжаться чужими жизнями?.. Да еще не ради спасения, скажем, Отечества, а вот ради... ради чего?

В дальних скитаниях... да что там в скитаниях, даже на Руси приходилось слыхивать, как чужие уговаривают принять новую веру, ибо с нею жить легче: стыд не дым, глаза не выест, поклонись спина не переломится, с сильным не борись... Да, эта вера для слабых, с нею жить и выживать легче, но разве он не слаб перед бессмертными?

Было страшно и жутко от осознания безнадежности, ибо внутри нечто огромное твердило, что да, он не слаб даже перед богом, все равно не поклонится, это у слабых спины как веревки, а сильные принимают удары на себя. Слабые есть в любом племени и любом народе, их большинство, но любой народ обречен, если в нем начинают кланяться даже сильные, если гордость уступает смирению и покорности...

Милена умерла во сне. Утром ее обнаружили застывшей, лицо спокойное, глаза закрыты. Белоян определил, что поела не тех грибов, в это время в лесах погани, как никогда. Владимир прислал гонца со словами жалости, Милена была настоящей женой: ласковой, приветливой, работящей, никто не слыхивал от нее дурного слова, все ее любили, и всех опечалила смерть хорошего человека, в то время как всякая мразь шастает взад-вперед, и никакая мара ее не берет.

Добрыня скрежетал зубами, ярился, но в глубине души испытывал страшное и стыдное облегчение. Все уже свершилось, не передумать. Милену наверняка взяли на небеса, а у него вместо страшного бремени выбора останется только тягостное чувство вины.

После недельного заточения он впервые вышел во двор. Даже проводил повозку с гробом до кладбища. Милену захоронили по обычаю полян: в деревянной домовине, чистой одежде, на глаза положили серебряные монеты, дабы заплатила за перевоз. В правую руку дали прялку: Мокошь любит, когда женщина является со своей, не одалживается.

Его утешали, хлопали по плечам, а когда все деликатно оставили его у могилки одного, он долго стоял бездумно, опустошенный, как дупло старого дуба, из которого выгребли и пчелиный мед, и орехи, запасенные белками, потом сел, уронил голову.

Деревья тихо и сочувствующе шелестели, опускали зеленые ветви, касались непокрытой головы, плеч. Под сапогами шелестела мягкая трава. Кладбище настолько заросло травой, кустами и деревьями, что зеленые холмики уже через год-другой прячутся в зелени.

Багровое солнце медленно опустилось за верхушки деревьев, на мир легли сумерки. В темнеющем небе за-жглись звезды, а половинка месяца, как утлая лодочка, начала торопливо пробираться до спасительного края земли. Темные волны облаков захлестывают, топят, но упрямый човник борется, выныривает, пробирается...

Земля под ногами едва слышно дрогнула. Донесся далекий подземный шорох. В трех шагах почва покраснела, словно туда вылили ведро крови. Трава разом исчезла, а земля зашевелилась, поднялась холмиком, будто огромный крот выбирался наверх. Темно-красные комья сырой земли сыпались по склонам. Вершинка взлетела вверх. Добрыня напрягся, чтобы не вскрикнуть, не уронить честь, не потерять лицо...

Из холма поднялось гигантское гибкое тело. Толщиной почти в его бедро, голова как пивной котел, чешуйки размером в ладонь, тускло блестят, переливаются в лунном свете. Вытянутый вперед змеиный череп покрыт костяными щитками, словно пластинами стального доспеха.

С чмоканьем распахнулась исполинская пасть. Он сти-снул зубы, чтобы не выдать себя вскриком. Даже с простой змеей таких размеров не совладать и дружине, но это не простая, не простая, а буде выползет, это ж на версту...

Немигающие глаза, покрытые кожистой пленкой, взглянули с такой нечеловеческой злобой, что руки и ноги превратились в сосульки, а сердце затрепыхалось, как будто в него уже вцепились страшные зубы.

Добрыне почудилось, что от страшного шипящего голоса дрогнули земля, мир и даже звезды.

Смертный!.. Ты посмел... У тебя было время понять мою мощь. Ты слишком туп. Теперь умрешь... ты!

Змеиное тело раскачивалось точно так же, как в прошлый раз массивное тело богомола. Только вместо огромных страшных глаз насекомого сейчас его пронизывал взгляд пресмыкающегося, древнего, ползающего, жуткого.

Добрыня с трудом вытолкнул через перехваченное страхом горло нужные слова:

Мужчина всегда готов к гибели.

Змея раскачивалась все сильнее и сильнее. Мир колыхнулся, Добрыня с трудом оторвал взор, к горлу подступила тошнота. Чтобы не встречаться с колдовскими глазами, он как можно высокомернее окинул змею взглядом с головы до хвоста, сумел даже презрительно поморщиться.

Змеиный голос прошипел яростно:

Мне не гибель твоя нужна... Жертва!.. Ты принесешь... Принесешь! Я даю тебе две недели. Но если нет... умрешь ты сам!.. Умрешь страшно и позорно! Даже боги не могут отказаться от слова. Я... убью. Куда бы ни уехал, куда бы отныне ни пытался скрыться, через две недели приду... Умрешь не так красиво, как твой отец, не так мирно, как твоя жена!.. Твоя смерть будет страшной и гадкой.

Из холмика пошел черный дым. Змея перестала раскачиваться, дым окутал ее, но Добрыня и через огненную стену видел страшные горящие глаза. Во рту пересохло, а жесткий распухший язык царапнул высохшие десны.

Я не опозорил ни свое имя, ответил он хрипло, ни свой меч, защищая кордоны. Так опозорюсь ли, спасая всего лишь жизнь? Нет, от меня ты не дождешься жертвы!

В дыму загрохотало, земля снова дрогнула, деревья тревожно зашумели. Когда черный дым втянулся в глубины, воздух еще оставался горячим, а под ногами спеклась корка, похожая на обожженную глину.

Глава 5

Белоян подпрыгнул как заяц, когда увидел Добрыню. Серая шерсть на широкой медвежьей морде на миг стала белой, а пасть открылась и тут же с щелкающим звуком захлопнулась. В его комнате стоял сильный аромат жженых трав, что странно смешивался с запахом немытого медвежьего тела. На столе горели свечи, уже не заморские, местные бабы наловчились делать свои, а между свечами жутко скалил зубы человеческий череп.

Я уже знаю о Милене, проговорил Белоян сипло. Но... это не все?

Не все, ответил Добрыня. Почему не спишь?

Верховный волхв сам выглядел не лучше: шерсть клочьями, морда вытянулась, а воспаленные глаза гноятся, как при болезни.

Да так... ответил Белоян неопределенно. Что-то тревожное подкрадывается, а не пойму что... Да и ночи летом с воробьиный нос. Добрыня, к тебе являлся... этот?

Добрыня кивнул. Белоян долго всматривался, кивнул:

Я вижу, ты даже рад. Что он сказал?

Через две недели мой черед.

В тусклых медвежьих глазах блеснул огонек. После паузы верховный волхв промолвил:

Понятно. Мол, придет конец терзаниям, что из-за тебя погибли отец и жена...

Разве не так? Это я обрек их на смерть.

Ладно, я не о том... Что собираешься делать?

Добрыня пожал плечами:

Что делал всегда. Я всю жизнь сражался с чудищами, идолищами, Змеями, степными удальцами, мечом ограждал кордоны Руси... так что же, на склоне лет вдруг да сдамся? Когда на чаше весов такая малость.

Белоян смотрел испытующе.

Да, ты крепок...

Только уеду, признался Добрыня. На миру и смерть красна, но этот рек, что умру страшно и позорно. А позорно и есть позорно. Пусть никто не узрит.

Пойдем к князю, сказал Белоян.

Зачем? Пусть спит. Уже полночь.

Не спит, сказал Белоян. Он хоть и не волхв, а тоже что-то чует... Да и кому, как не князю, знать, что из пределов уезжает сильнейший из богатырей?

Владимир снял со стены меч в простых ножнах. По рукояти Добрыня узнал тот самый, который Людота выковал из небесного железа. Теперь в рукояти блистали драгоценные камни, вделанные так искусно, что никак не смогли бы помешать самому лютому бою.

Возьми, сказал Владимир. В неведомых землях... что не встретишь? Будет лучше, если под рукой меч понадежнее.

Добрыня непроизвольно взял меч. От кончиков пальцев в тело стрельнула диковатая радость. Он сразу ощутил себя отдохнувшим и сильным. По рукояти пробежала синеватая искра, юркнула в щель между железом и ножнами. Там едва слышно потрескивает, будто крохотные молнии трутся спинами.

Владимир поглядывал с некоторой ревностью, это лучший меч на Руси, а Добрыня взвесил его на руках, протянул обратно:

Я же сказал, на смерть еду. Не стану ждать, когда пройдут две недели. Смерть обещана гадкая и страшная. А так сразу за пределами Руси влезу в первую же драку... ну и... Так что плакал твой меч, княже.

Белоян кивнул:

Да, княже, этот меч достанется, скорее всего, каким-нибудь лесным разбойникам.

Владимир явно заколебался, даже чуть не потянулся за драгоценным оружием, затем с усилием растянул губы в невеселой усмешке:

Возьми. Если не дам, будут говорить, что на смерть отправил безоружным.

Тогда скажут еще гаже, громыхнул Белоян.

Что?

А то, сказал Белоян хладнокровно, вот как он, мол, рад был спровадить опасного соперника!

Добрыня поморщился:

Это я-то соперник?

Ну, поговорить у нас любят, буркнул Владимир с недоброй улыбкой. Не то, так другое, а гадость какую-нибудь в спину скажут. Возьми! Если я теряю тебя что при такой утрате... лишиться полоски железа?

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом распахнули руки. Белоян отодвинулся. Богатыри крепко обнялись, но не хлопали друг друга по спине и плечам, а застыли на время в скорби и печали.

Но когда выехали на улицу, Добрыня снял перевязь с княжеским мечом, бережно поцеловал лезвие и уже в ножнах протянул княжескому гридню:

Все. Дальше меня провожать не надо.

Гридень, толстый и преданный малый, испуганно отшатнулся, оглянулся на терем. В одном из окон горит свет, мелькнула тень.

Как велишь, Добрыня. Но меч...

Отнеси князю.

Как скажешь, Добрыня, повторил гридень. Но теперь это твой меч...

Он нужнее Киеву, отрезал Добрыня. Пусть отдаст, к примеру, Алеше Поповичу.

Гридень покачал головой:

Кроме тебя, такой меч князь никому не даст. К тому же Лешак вчера тоже умчался из Киева. Что-то срочное на дальней заставе!

Добрыня нахмурился. Тревожное почудилось, еще когда в Золотой Палате не узрел ни единого из семидесяти сильнейших богатырей, прозванных в народе сильномогучими. Мелькнул только Лешак, поповский сын, но вот унесло и его... Однако мимолетная мысль исчезла так же быстро, как и родилась.

Всю жизнь он посвятил защите родных земель. И сделал немало... Но оставшиеся две недели потратит только на себя.

Небо блистало утренним холодом, похожее на громадную льдину. На востоке из-за края земли поднималась алая заря, а с запада пронеслась странная звезда с двумя хвостами.

Застывшие за ночь створки городских врат надсадно заскрипели. Распахнулся простор, за спиной остались запахи сыромятных кож, горящего железа, хлеба, а впереди лишь широкий Днепр, а за ним бескрайняя степь...

Стражи ворот хмуро смотрели, как огромный белый жеребец гордо и надменно ступил за черту города. Витязь держался в седле с такой же надменностью, смотрел вперед с упрямо выдвинутой нижней челюстью, суровый, по сторонам даже не повел глазом. Надвинутый по брови, блестит конический шлем, кольчужная сетка падает на широкие плечи. Его знаменитый длинный меч настолько длинен, что не пристроишь у бедра, как носят печенеги и славяне, а на широкой кожаной перевязи торчит по обычаю людей северного моря из-за спины.

Секиру и лук пристроил справа у седла, небольшой круглый щит слева, выкованный из цельного куска железа, закаленный так, что даже прямой удар топора не оставит царапины, но и без хрупкости, когда может рассыпаться только потому, что небрежно бросишь наземь.

Он чувствовал в теле гремящую мощь, а под коленями перекатывались тугие мышцы коня, которого еще жеребенком сумел добыть в дивных странах. Если Снежка накормить отборным зерном, он мог мчаться выше леса стоячего, ниже облака ходячего, но только редкий человек усидит на таком богатырском коне!

Далеко на севере, почти по самому виднокраю тянулась темная полоска леса, а здесь степь стелилась без конца и края. У него было чувство, что вот так мир будет мчаться навстречу все отведенные ему две недели, дорога будет бросаться под копыта коня и пропадать как марево...

Под копытами гремела сухая земля, над головой вы-гнулось синее небо. Он мчался один в этом бескрайнем мире, ничьи глаза не смотрят, как он сидит, что делает, но он по-прежнему держался в седле красиво и надменно, как все эти горькие и трудные годы, словно за ним наблюдают тысячи глаз.

Когда-то раб, пинаемый любым презренным челядином, он питался объедками со стола дворовой черни, бегал полуголый, в обносках, все же силой и умом добился того, что теперь перед ним склоняют головы даже самые знатные бояре. Он сражал сильнейших ворогов Руси, вызволял полон, улещивал базилевса, бывал принят германским императором и пивал с ним вино, пригонял из дальних стран диковинных коней, добывал Жар-птицу, находил меч-кладенец, истреблял Змеев, побивал смоков и яжей, но мало кто знает, что в глубинах души он оставался все тем же испуганным подростком, которого схватили в горящем Искоростене и бросили под ноги злой надменной женщине в богатом наряде.

Он был раб, с ним держались высокомерно, в ответ он научился держать нижнюю челюсть воинственно выдвинутой вперед: что ж, давайте сразимся, и обидчик обычно отступал. Но не со всеми можно подраться старые бояре в драку не вступят, приходилось учиться смотреть в их сторону таким же мутным презрительным взором, научиться надменно цедить слова, ронять их словно бы нехотя, подчеркивая каждым движением, что это он оказывает им честь, общаясь с ними, а не они ему...

И вот когда добился всего, чего может желать человек: огромного богатства, бескрайних владений, боярства, дружбы великого князя... потерял все разом, и страшно. Но нужно и здесь держаться изо всех сил, не выказать ни страха, ни растерянности. Вся Русь уже знает великого героя Добрыню. О нем поют песни, рассказывают кощуны. О нем мечтают молодые девушки, а парни стремятся быть хоть в чем-то на него похожими.

Так что и свой смертный час надобно встретить красиво. Гордо. А если суждено умереть смертью гадкой, то пусть никто не узрит, а в народе что-нибудь да придумают красивое и достойное, какой была вся его жизнь!

...Но уже к полудню в бескрайней дали, почти на стыке неба с землей заклубилась пыль. Облачко было желтым, пронизанным солнечными лучами, но почти сразу в нем заблистали металлические искорки.

Добрыня слегка придержал разгоряченного коня. Пыльное облако росло, над ним мелькали черные точки. Не стая ворон, как показалось вначале, а комья твердой земли, выбитые огромными копытами с чудовищной силой!

Наконец из желтого облака вычленился всадник. Добрыня поправил меч, топор, проверил, как закреплен щит. Прямо на него, совсем не собираясь уклониться от встречи с вооруженным человеком, несся на рослом черном жеребце огромный воин с непокрытой головой, но в тяжелом доспехе и с широким топором в седле справа от седла. Слева покачивается круглый щит. Черные как смоль волосы треплет ветром, они развеваются, такие же длинные, как и конская грива.

Не доезжая один до другого, осадили коней, пожирая друг друга яростными взглядами. Добрыня чувствовал, что это оскорбление: встретить кого-то, кто почти такого же роста, а то и не уступает, сволочь, да еще на лошади, готовой подраться с его благородным конем!

Молча он достал из-за спины шлем, надел и опустил забрало. Воин проделал то же самое едва ли не раньше, копируя его как отражение в блестящем лезвии меча. Волосы скрылись, шлем оказался полным, даже щеки и подбородок закрыл, оставив прорези для глаз. Добрыне почудилось, что глаза чужака вспыхнули желтым, как у дикого зверя.

Можешь сказать свое имя, бросил Добрыня небрежно, я передам встречным, чтобы такого больше дома не ждали.

Всадник презрительно фыркнул. Голос из-под шлема прозвучал гнусаво:

Это тебе остаться воронью на расклевание.

Как хочешь, ответил Добрыня холодно. Он потащил из-за спины меч, поцеловал лезвие. Этот меч напьется твоей крови. Если бы ты говорил вежественно, я бы закопал твои останки... может быть.

Снежок двинулся боком, сам выбирая для любимого седока удобную позицию для удара. Чужак быстро протянул руку за спину, в его ладони оказалась зажата рукоять меча едва ли короче, чем у Добрыни. И был тот меч слегка загнут на конце, и хотя заточен только с одной стороны, но показался Добрыне коварным и опасным.

Не говоря ни слова больше, они разъехались на дальние концы поляны, развернулись разом. Добрыня тут же пустил коня в галоп. Всадник на черном коне мчится во весь опор, разрастается, становится огромным, как гора. На миг по телу прошла дрожь, но напомнил себе, что сам он силен, опасен и быстр и что врагу сейчас кажется тоже огромным, как гора, и страшным, как разъяренный лев.

Меч его слегка колыхался в поднятой руке, удар будет сверху наискось, конь послушно берет чуть влево, надо пройти стремя в стремя, меч ударит чужака в шлем над ухом, рассечет любой булат, лоб, скулу, челюсть. Кони пронесутся в разные стороны, и меч, чтобы освободиться, сорвет с седла это разрубленное по пояс тело...

Раздался грохот, от которого на версту вокруг испуганно вскочили звери и птицы, в норах проснулись подземные обитатели, а в небе всполошенно закричала стая гусей и поспешно поднялась выше.

Щит затрясся, как конь, при ударе грома над головой. Руку тряхнуло, от кисти в плечо прошла дрожь. Свой удар Добрыня нанес сокрушающе, второй не надобен, но всадник пронесся мимо, даже не пошатнулся, только щит на месте не удержал, отдернул чуть, ослабляя силу удара.

Проскакав по инерции несколько саженей, они развернули коней. Добрыня видел в прорези шлема пылающие ненавистью глаза чужака. Уже медленнее они пустили коней навстречу один другому.

Ты хорош, прорычал чужак. Но не достаточно... чтобы... долго.

Не хвались... на рать, выдохнул Добрыня, а хвались... с рати!

Некоторое время кружили, наносили проверяющие удары. Добрыня наконец решил, что уже оценил противника верно, начал бить сильно, прицельно, не забывая о защите. Враг тоже остановил коня, заметно было, как напрягся, а щит в руке Добрыни затрясло от тяжелых ударов.

Они дрались долго, Добрыня чувствовал, что каждый удар этого круглоглазого сокрушающ для простого воина. Щиты трещали, от них с тонким визгом отлетали мелкие осколки. Кони хрипели, кружили, нервно перебирая ногами. Крупы покрылись мылом, а с удил свисали желтые клочья пены. Добрыня чувствовал, как устал его верный конь, как уже двигается неверно, в этот момент раздался ненавистный голос чужака:

Эй!.. Не сойти ли нам с коней?

С какой стати? прохрипел Добрыня. Сражайся, трус!

Как хочешь, ответил богатырь. Добрыня видел пылающие злобой глаза, хотя чужак дышал тяжело, с хрипами. Просто победитель может забрать двух целых коней... а не замученных, а то и раненых кляч...

Принимаю! крикнул Добрыня.

Они разом подали коней назад. Когда он спрыгнул, колени подогнулись, едва не упал, а разогнулся с таким усилием, что если бы не держался за седло...

Конь, все еще на дрожащих ногах, поспешно отступил. Чужак уже стоял с мечом в правой, левой прикрывал щитом грудь. Сверкающие в прорези шлема глаза неотрывно следили за Добрыней.

Пора завершать бой, сказал Добрыня.

Он отшвырнул меч, дотянулся до седла и вытащил из петли секиру. Широкое лезвие носило следы ударов, видны зазубрины, чуть изогнутая рукоять из старого дуба, почерневшая от впитавшейся крови и частой хватки крепких ладоней.

Чужак кивнул, тоже поменял меч на секиру, шлепком отогнал коня. Его секира выглядела еще страшнее, широкая и с оттянутыми назад концами, а на обухе хищно загибается клюв крюка, которым так хорошо пробивать самые прочные шлемы и сволакивать их с голов, выламывая заодно и кости черепа.

По круговым движениям чужого топора Добрыня понял, что имеет дело с опытным и страшным противником. Похоже, он одинаково успешно владеет мечом и топором. Они медленно двигались по кругу, нанося тяжелые удары уже в полную силу. Чужак подставлял щит навстречу каждому удару, но едва секира Добрыни касалась щита, чуть отдергивал назад и ставил слегка под углом, отчего самые страшные удары не могли просечь щит. Да что там просечь со злостью и недоумением Добрыня не мог рассмотреть даже царапин от своей секиры!

Он попытался наносить удары точнее, неожиданнее, но секира не меч, чужак успевал умело гасить их щитом. Богатырские удары теряли силу, уходя как в песок, а чужак злобно скалил зубы. Добрыня это чувствовал по сиплому дыханию, что едва не раздувало шлем, даже по движениям руки с топором.

Солнце зависло над виднокраем, тот прогнулся, и огромный багровый шар медленно пошел в подземный мир. Длинные тени пробежали по степи, земля потемнела. Наконец красный ободок исчез, только темно-багровое небо с подсвеченными снизу облаками указывало на место, где скрылось солнце.

Что-то... прохрипел Добрыня, тебя ведет... паря... Вот тут тебя и заклюет... воронье... Ы-ы-ых!

Секира обрушилась на щит, чужак пытался его отдернуть или поставить под углом, но не успел, щит бросило обратно. Добрыня со злой радостью увидел, как со звоном выщербился металлический край размером с ладонь. Чужак пошатнулся, но устоял, неверными движениями вскинул топор.

Все равно... прохрипел он, завалю... Не таких... колол... на бойне...

Хрен тебе в сумку, выдохнул Добрыня. Сердце колотилось о ребра так, что едва дышал, сквозь мутную пелену в глазах видел только расплывающийся силуэт врага. Это я завалю...

Чужак сделал шаг, его раскачивало из стороны в сторону, но выщербленным щитом умело закрывал себя слева, а топор покачивался в ладони, как голова большой ядовитой змеи, что нацеливается на жертву.

Тебе... просипело из шлема, просто... повезло... Я бы тебя уже давно...

Повезло?

Я двое суток... не слезал с коня...

Добрыня не рискнул взглянуть в сторону коней, чужак может шарахнуть в затылок, но помнил, что черный жеребец еще в самом начале показался измож-денным.

Черт бы тебя побрал, сказал он люто. Так какого же черта?.. Ляг, поспи. Я посторожу, чтобы никто тебя не потревожил, ублюдок!

Да, прохрипело из-под шлема, ты посторожишь...

Посторожу, посторожу, ответил Добрыня саркастически. Вовек не проснешься!

Сквозь мутную пелену он видел, как чужак выронил щит, затем из потной ладони выскользнуло древко топора. Его раскачивало, затем колени подломились, он рухнул ими на землю, руки поднялись и с трудом содрали шлем с распухшей головы.

Добрыня торопливо снял шлем, как выскочил из жарко натопленной бани, смахнул горстью струи мутного соленого пота. Чужак рухнул навзничь. Черные волосы прилипли к голове, лицо было мокрым, глаза в самом деле как уголья даже веки распухли.

Он уже спал, бесстыдно раскрыв рот, хотя могут залезть жабы и вывести жабенят, после чего человек мрет в жутких мучениях, а из этих жаб потом вырастают смоки и яжи.

Черт бы тебя побрал, выдавил Добрыня. Он чувствовал в теле такую тяжесть, что едва мог шевелить губами. Не мог смолчать... Да и меня бес за язык дернул...

Тело кричало от боли. С трудом поднялся, ноги как две дубовые колоды, глазом наметил сухие ветки, заставил себя потащиться, собрал в охапку, едва не падая за каждой веточкой.

Искорки от ударов огнива падали жалкие, дохленькие. Костер долго не желал заниматься. Трижды попал по пальцам, неслыханно для бывалого воина, а когда первый язычок пламени ухватился за тонкую стружку бересты, он едва не всхлипнул от радости.

Глава 6

Чужак зашевелился, зевнул, не просыпаясь. По лицу пробежала быстрая тень. Он разом распахнул круглые, как у птицы глаза, сел, уставившись в Добрыню. Расширенные со сна зрачки несколько мгновений изучали лицо русского витязя. Ноздри непроизвольно дернулись. Костер уже прогорел, по обе стороны багровой россыпи мелких углей стояли рогульки, на ореховом пруте со снятой корой жарилась освежеваная тушка. Заяц, судя по белому, как у курицы, мясу, попался под стрелу молодой, сочный, толстый. Видно, как блестящие капельки срываются с тушки, в ответ снизу зло шипит, плюется быстрыми синими струйками.

Ого, прорычал чужак. Ты это чего?

А что б не говорил, что плохо спал да мало ел, отрезал Добрыня. Ешь быстрее! Мне ехать дальше.

Он встал, пошел к своей секире. Пока чужак торопливо рвал на части зайца и засовывал в пасть, широкую, как жерло печки, Добрыня несколько раз с силой провел камнем по лезвию, сглаживая зазубрины. Звук был отвратительный, зато не слышно, как отвратительно чавкает чужак.

Когда он неспешно надел шлем и взял в обе руки секиру, ощутил, как в усталое тело возвращается былая мощь. От костра гремело, чужак поспешно вытирал жирные ладони травой, чтобы древко топора не скользило, суетливо напяливал шлем, крикнул наконец:

Я готов!

Начнем, предложил Добрыня.

Он подхватил щит, пошел упругим шагом, которым легко как стремительно скакнуть вперед, так и отпрыгнуть назад или в сторону.

Как звать тебя? прокричал чужак.

Скажешь в аду, что тебя отправил туда Добрыня!

Он нанес удар, тут же ударил краем щита, без передышки пошел грохать тяжелой секирой.

У чужака был еще прием, который применял не часто, но первый раз Добрыня едва не лишился головы. С тех пор постоянно был настороже, страшился наносить удары в полную силу: в тот момент, когда Добрыня наносил удар, чужак не подставлял щит, а молниеносно поворачивался на пятке, оказываясь сбоку. Эти моменты были самые опасные, однажды Добрыня почти потерял равновесие, едва-едва не упал, тогда чужаку пришлось бы всего лишь добить дурака.

К счастью, забыт счет поединкам, выработалось чутье опасности, даже при самом сильном замахе богатырском расставлял ноги пошире и удерживал тяжесть на одной или другой ноге.

Однако рука, которой удерживал щит, совсем онемела от страшных ударов. Противник оказался сильнее, чем он думал, к тому же ловок и быстр, и если не сбить с ног удачным ударом или приемом, то бой затянется, а так всякое может случиться.

В прорези шлема видел сверкающие глаза. Доносилось глухое дыхание. Не владея таким искусным приемом, как поворот на пятке, Добрыня умело пользовался щитом, а когда в широком замахе заносил секиру для особо тяжелого удара, не открывал грудь и голову для чужого топора.

Он потерял счет победам, сражениям и поединкам, видел богатырей и сильнее, чем он сам, но всякий раз одерживал победы, ибо что такое сила в сравнении с воинским умением, воинской жилкой, воинской страстью к победе? Есть и на Руси богатыри, которые одним пальцем могут его пригнуть к земле: Микула Селянинович, старый Вольга, Збых, Горыня, Вырвидуб, Самсон, не говоря уже о Святогоре или Михайле Потыке, но те либо вообще не берут в руки оружия, либо не покидают своих мест. Но этот чужак был и силен, и, что главнее, рожден для боев, для схваток. Человек побеждает огромного быка, потому что тот все же по природе своей не боец, но не всякий одолеет даже малого волка, ибо волк нацелен на бой, он хищный зверь всегда, а бык только если разъярить...

Чужак был волком, сильным как бык и гибким как пардус.

Чувствуя, что силы уходят, как вода в песок, Добрыня начал беречь их, прижал щит, двигался мало, не наступал и не пятился, выжидал удобного случая для страшного и быстрого удара, чтобы разом закончить затянувшийся бой, но еще больше показывал всем видом, что уже нащупал такое уязвимое место в обороне врага и вот-вот ударит, уже изготавливается...

Чужак в самом деле ощутил неладное, Добрыня заметил, как движения стали чуть скованнее, топор двигается не по такой широкой дуге, отчего удары сразу стали слабее, щит тоже прижат к туловищу...

Красный распухший шар солнца коснулся темного как уголь края земли. Они дрались на кровавом закате, багровые лучи зловеще играли на металле доспехов, и те казались залитыми кровью.

В небе пронеслась, шурша крыльями, стая мелких птах. Их пронзительный крик был единственным, что нарушило страшную тишину, прерываемую только частыми ударами железа по железу да хриплым дыханием.

Он все чаще промахивался. Чужак под его ударами стоял как скала, а потом Добрыня без страха, но с облегченностью понял, что вот и настал тот день, который предрекал демон. Но только он не считает, что смерть в поединке ужасна и отвратительна...

Должен был последовать страшный, сокрушающий удар топором, от которого разлетится шлем вместе с головой, но все три мутных силуэта на месте чужака раскачивались на месте. Прогремел мощный голос:

Да буду я проклят... если победа моя не будет честной!

Сражайся, трус... прохрипел Добрыня.

Чужак отступил на шаг, топор опустился, затем с размаху ушел в землю до середины обуха. Чужак показал растопыренные пальцы:

Передышка!

Оп-пять? прохрипел Добрыня.

Чужак сказал зло:

Ты, презренный, хочешь украсть у меня заслуженную победу?.. Какая честь сразить не спавшего ночь да еще подстрелившего для меня зайца? Ты, поди, еще и сон мой охранял, чтобы я отдохнул как следует? Комаров гонял? Дабы на тебя честь и слава, а мне стыд и поношение?

Секира выскользнула из пальцев Добрыни. Последнее, что он помнил, это небо, что встало на ребро, вздыбившаяся земля, залитое кровью и потом лицо чужака.

В усталое тело от земли, из воздуха вливалась мощь. Он чувствовал, что уже способен поднять коня и бежать с ним версту, но лучше бы этот конь был не его жеребцом, да чтоб без седла и седельных мешков...

Потянулся, суставы затрещали. Еще не открывая глаз, ощутил сладкий запах костра, жареного мяса, по аромату определил птичье, поспешно сел, разлепляя сонные глаза.

Костер догорал на том же месте. На прутьях истекали ароматным соком две крупные птичьи туши, он сразу узнал молодых гусей, уже нагулявших жирок, но не успевших перетопить в тугие мышцы и жилы.

Чужой богатырь полулежал с другой стороны костра. Глаза покраснели от бессонницы, на щеку прилипли хлопья пепла. Он бесцельно тыкал в догорающие угли прутиком, не столько для дела, а чтобы, как догадался Добрыня, не дать себе заснуть.

Ешь, буркнул он хрипло, и набирайся сил. Нет славы забить усталого да голодного. А я способен с тобой справиться и с таким. Нажратым.

Спасибо, ответил Добрыня. И хотя он помнил, что о нем идет слава как о самом вежественом, не зря же именно его посылали с самыми сложными поручениями к чужим кесарям, но сейчас так хотелось сказать что-нибудь в духе воеводы Волчьего Хвоста, чтобы зубы заломило как от ледяной воды. Так звать того дурня, чьего коня я возьму в заводные? Доспехи, пожалуй, снимать не буду, посечены моей секирой знатно...

Он разрывал гуся, обжигая пальцы о горячее мясо, жадно вонзал зубы в брызгающее соком белое мясо.

Богатырь сказал с презрением:

Меня зовут Батордз! Ты со страхом будешь повторять это имя, когда тебя поволокут твои гнусные демоны в нашу преисподнюю!

Он резко встал, не желая общаться с врагом. Добрыня видел, как этот богатырь, которого звали так странно, сел на седельный мешок и принялся водить камнем по лезвию секиры. Звук получался негромкий, но страшноватый, от него холодела кровь и шевелились волосы на загривке.

От горячего мяса тепло разливалось по всему телу. Мощь нарастала, руки перестали чувствовать усталость. Мелкие косточки трещали на крепких зубах, сладкий сок брызгал на язык и нёбо.

Грохот от ударов железа по железу сотрясал степь на несколько верст. Звери, надрожавшись за двое суток, покидали норы и уводили детенышей на новые места. Птицы перестали высиживать птенцов. Даже змеи и ящерицы уползали от страшного места, где два закованных в железо гиганта утаптывают землю до плотности камня.

Место, где шел бой, постепенно опускалось, вбитое их тяжелыми шагами. Они дрались в широком котловане, а края все повышались. Солнце вышло из-за края, мучительно долго жгло головы и плечи с зенита, затем медленно ушло на другую сторону, а яму закрыло тенью. Небо из синего стало алым, багровым, наконец, на нем проступили первые звезды.

Они все еще держались на ногах, но секира и топор выскальзывали из вспотевших пальцев. Добрыня видел только двигающиеся силуэты, и даже подними секиру, не знал бы, по какому нанести удар.

К черту... прохрипел Батордз. Отдохнем ночь... утром продолжим!

Отдохнем, услышал Добрыня свой сиплый голос. Но утром не продолжим, а... закончим!

Утро было бледное, хмурое. Костер погас, от земли тянуло сыростью. Добрыня замерз, зубы стучали, тело сотрясала стыдная для мужчины дрожь. Приходилось спать и на снегу, но сейчас измученное тело, все в кровоподтеках, с побитыми мышцами и порванными жилами, отказывается давать тепло из своих глубин, спешно заращивает раны и все не может зарастить...

Рядом послышался стон. Чужак скорчился, исхудавший, правую сторону лица закрыло синюшным цветом. Глаза не видно под вздувшимся кровоподтеком. Бровь разбита, запеклась кровь, а на вязаной рубашке в двух местах коричневая корка, где секира все-таки просекла доспехи.

Он едва не вскрикнул, поворачивая голову. В шею словно кинжал воткнули, позвонки скрипят и задевают один за другой. Его доспехи лежат бесформенной кучей, побитые и посеченные так, что теперь разве что кузнецу на подковы. Засохшая кровь на правом плече, рука не слушается, как чужая, колет в боку, там разрез, но ранка легкая. Уже затянулась. Если не делать резких движений, то не откроется...

Он стиснул зубы, дотянулся до веточек, бросил на то место, где оставалась кучка серого пепла. Хлопья взлетели, он попробовал раздуть, стоя на четвереньках, но не мог согнуться от боли в пояснице. Лег на бок, подул, угольки слегка покраснели, но пришлось дуть изо всех сил, прежде чем затрепетал первый огонек.

Он поспешно подбросил хвороста, обернулся, ощутив пристальный взгляд. Чужак, привстав на локте, молча наблюдал. Один глаз закрылся, осталась узкая щель, зато второй смотрит с упорством, способным продырявить даже металл доспехов.

А, произнес Добрыня с наибольшим холодом, который мог подпустить в голос, очнулся?.. Ну, бери свою железку. На этот раз бой долго не затянется.

Чужак кивнул, начал подниматься. Добрыня видел, как напряглось его лицо, заиграли желваки, а в единственно живом глазу отразилась боль. Все же встал, сделал два неверных шага к топору.

Собрав все силы, стараясь не вскрикнуть, Добрыня переборол боль и ломоту, отступил к секире, наклонился и взял за рукоять. Холодная, мокрая от росы, она упорно выскальзывала из пальцев. Он взял ее обеими руками и повернулся к противнику.

Тот уже стоял в боевой стойке, топор держал в обеих руках. Добрыня надменно поинтересовался:

Я долго буду ждать, пока наденешь доспехи?

Они мне не понадобятся, ответил Батордз. Тебя раскачивает как тростник на ветру.

Я не знаю, что такое тростник, ответил Добрыня, но ты и без ветра как камыш в бурю. Что ж, умрешь без доспехов.

Он сделал шаг, начал поднимать секиру. Древко все пыталось выскользнуть, он стиснул зубы и напомнил себе, что чужак без щита и доспехов, в простой вязаной рубашке. Один удар... даже не молодецкий, не богатырский, а просто один удар зазубренной секиры закончит этот самый страшный и долгий поединок за всю его жизнь.

Секира, тяжелая, как железная гора, приподнялась до пояса. Руки тряслись, мышцы кричали от боли, суставы трещали. Затихшая за ночь боль с готовностью вонзилась во все ушибленные и раненые места. Сквозь стиснутые зубы вырвался тихий стон, и, чтобы прикрыть его, он издал хриплый рык, злой и свирепый.

Чужак с перекошенным лицом стоял напротив в двух шагах и тоже пытался вскинуть огромный топор, покрытый крупными каплями росы. Он был похож на вставшего из могилы, такой же ослабевший, дрожащий от усилий удержаться на ногах.

Взревев, Добрыня бросил вперед свое тело. Чужак успел растопырить руки, роняя топор. Они тяжело рухнули на землю, перекатились и, расцепив руки, остались как два извалянных в грязи бревна, не в силах подняться и даже шевельнуть хотя бы пальцем.

Наверху выгнулся быстро голубеющий свод. Облачка плыли медленно, белые, как овечки. На востоке вспыхнуло красным и оранжевым. Темный край земли заискрился, оттуда пошло бьющее высоко по своду сияние. После томительного ожидания высунулся искрящийся, как раскаленная заготовка меча, краешек солнца.

Чужак прошипел сипло:

Клянусь этим высоким небом... я еще не встречал более достойного противника...

Если честно, прошептал Добрыня, мне тоже такое дерьмо не попадалось...

Но, клянусь этим небом, я все-таки тебя одолею.

Сопли утри, посоветовал Добрыня вяло.

Он не чувствовал в своем голосе вражды или ненависти. И не потому, что смертельно измучен, а просто чистое синее небо, уже стрекочут кузнечики, где-то зачирикала птаха, воздух на ночь очистился, наполнился пронзительной свежестью, а вдохни глубже режет как нож. Или же это впиваются в измученную плоть при каждом вздохе сломанные ребра.

Я вобью тебя в землю по уши, продолжал Батордз.

Умойся.

Я разорву тебя в клочья...

Онучи замотай.

Я затопчу тебя как муравья...

Давай-давай... Кто воевать не умеет, тот языком горазд. Ты не Фарлаф, случаем?

Батордз с трудом повернул в его сторону голову:

Кто такой Фарлаф?

Есть у нас в Киеве один... В поле его не видать, но за столом у князя нет ему равных по силе и отваге!

Батордз подумал, поинтересовался:

Киев это что?

Столица мира, пояснил Добрыня. А все остальное деревни в лесах да пустынях. Даже царьграды всякие. И богатыри в нашем Киеве самые лучшие.

Он чувствовал на себе устремленный взгляд Батордза. После паузы тот поинтересовался:

Ты там первый?

По силе? Нет, конечно. Ты бы видел Селяниновича или, скажем, Святогора!

Батордз подумал, произнес негромко:

Твои слова делают тебе честь. Я счастлив, что мне пришлось скрестить оружие с таким доблестным воином. Кто бы ни был тот Селянинович, я не поверю, что он равен тебе в воинской хватке, умении владеть оружием, доблести и благородстве! Разве не так?

Добрыня нехотя вымолвил:

Просто Селянинович не берется за оружие.

Батордз кивнул:

Я так и думал. В моем краю тоже иной простолюдин посильнее доблестного воина. Ну и что? Защищаем их мы, а не они нас.

Они нас кормят.

Батордз, стиснул зубы, чтобы не застонать, потянулся и лишь потом, выпустив воздух, произнес высокомерно:

Все-таки я почти рад, что не убил тебя. Хотя, конечно, мог бы.

Добрыня ощутил, как внутри все сразу ощетинилось. На язык всползли злые и горячие слова, что это он мог бы легко прибить как бог черепаху, но то ли от усталости, то ли вспомнил, что ему отведено всего две недели, из которых трое суток уже истратил глупо и по-дурацки... перевел дыхание и пробормотал:

Да, я тоже рад.

Батордз помолчал, посопел, явно озадаченный, не ожидал такого ответа, потом голос его стал тише:

Ну, вообще-то это ты мог меня сразить... У тебя таких моментов было больше...

Да ладно, буркнул Добрыня. Оба хороши.

Батордз опять помолчал, а когда заговорил, металл испарился из голоса, как иней под жарким солнцем.

Я все стрелы истратил, пока двух гусей подстрелил. У тебя остались?

Добрыня не стал говорить, что и он на зайца извел три стрелы, но косой оказался редкостным дурнем, продолжал грызть кору, на чем и попался, ответил с достоинством:

Полон колчан!

Я слышу... гогочут с севера...

Пользуйся, разрешил Добрыня. Я сегодня что-то совсем добрый.

Батордз высыпал стрелы на утоптанную как камень землю, перевернулся на спину и натянул лук. Теперь и Добрыня увидел косяк гусей. Батордз оттянул тетиву до уха, быстро подвигал из стороны в сторону острым комочком металла. Стрела сорвалась как короткая злая молния. Добрыня видел, как высоко в небе задний гусь вздрогнул, нелепо забил крылами, пошел винтом вниз. Батордз торопливо схватил вторую стрелу, наложил на тетиву, выстрелил почти не целясь.

Добрыня проследил, как стрела догнала следующего, теперь задним оказался он, клюнула в брюхо. Брызнули перья, гусь заорал истошно, задергался, начал лупить крыльями, но его понесло по кругу вниз.

Сколько же у него было стрел, подумал Добрыня. Если в прошлый раз сбил двух гусей, то вряд ли стрел потратил больше.

Много народу за тобой гналось? поинтересовался он.

Батордз сразу насторожился:

Откуда знаешь?

Первый гусь шлепнулся оземь как полено, подпрыгнул и распластался. Второй бился в воздухе, растопыривал крылья, его относило ветром, как большой кусок холста.

Да так... ответил Добрыня злорадно. Больно заморенный был. А стрелять умеешь на скаку, оборотясь назад?

Ну, умею, прорычал Батордз с угрозой. И что?

Две стрелы оставил, похвалил Добрыня. Молодец!

Откуда знаешь? повторил Батордз.

Не отвечая, Добрыня с трудом поднялся, подобрал гуся, тяжелого, как корова, поколебался, но взгляд уже вычленил место, где рухнул второй, в том месте как раз затрепетала трава, мелькнуло рыжее. Добрыня заорал, пугая лису, прибавил шаг.

Вскоре костер уже полыхал вовсю, а они молча торопливо разделывали добычу. Добрыня зашвырнул внутренности за кусты, пусть бедный лисенок хоть что-то получит за отвагу и терпение.

Батордз ел быстро, но не забывал про вежество, шумно подхватывал длинным языком струи оранжево-прозрачного сока, что вытекал из молодого мяса и забивал ноздри одуряющим запахом, с треском разгрызал косточки и поглядывал по сторонам, из чего Добрыня понял, что Батордз жил в западных странах. Только там люди и собаки спят в одних помещениях, чистоты не знают и чуть ли не с одного стола едят...

Насытившись, Батордз икнул, вежливо прикрыл пасть широкой ладонью. Добрыня с треском размалывал крепкими зубами кости, наслаждался сладким соком. Батордз огляделся по сторонам:

Красивое место... А лес просто волшебный. Тут на каждой ветке что-то сидит... Как зовется?

Сетунь, буркнул Добрыня. А что?

Да так... Запомню место. Самая необычная моя схватка.

Поляна вся была изрыта и перепахана тяжелыми сапогами. Целые пласты земли вздыбились, как гребни Змеев, а в тех местах, где тяжелые богатыри падали, там земля была утоптана до плотности камня, словно по ней били падающими с неба скалами, затем тут же ее взрывали железными локтями, коленями, а то и мечами, когда промахивались.

Зато дальше лес огромный, величавый, с толстыми стволами в коричневых наплывах, с узловатыми ветвями, высокими сочными кронами. На толстых, как столетние дубы, березах чернеют наплывы лечебной чаги, в ветвях возятся лесные зверьки...

Сетунь, повторил Добрыня значительно. Да зовется отныне это место Сетуньским станом! Да проводятся тут схватки молодых витязей, да бьются доблестно и честно!

Да, согласился Батордз. Это надо делать в красивом месте.

Добрыня ухмыльнулся:

И чтобы был пример.

Батордз критически оглядел его обезображенное ли-цо, заплывший глаз, рассеченную скулу, кровоподтеки. Киевский герой едва двигал челюстью, каждый кусок проглатывал с таким трудом, словно тащил на гору телегу.

На себя посмотри, посоветовал Добрыня злорадно.

Глава 7

Расстались, как и встретились. Батордз взобрался в седло, его конь жалкой трусцой пустился дальше на север. Добрыня пустил Снежка в ту сторону, в какую тот смотрел. Лес расступился, деревья долго шли по сторонам такие же массивные, могучие, рослые. Он погрузился в думы, а когда очнулся от нехорошего предчувствия, вокруг мир уже измельчал, даже кусты прижались к земле, а травы исчезли, уступив место грязно-серому мху.

За тощими деревьями открылась огромная поляна. Над ней висели клочья сырого неопрятного тумана. Конь пошел осторожнее, словно нащупывал дорогу. Мшистые кочки не проваливались, даже не раскачивались, как бывает, когда ступаешь по едва заросшему болоту. В траве пугливо перекликивались невидимые кузнечики, хрипло и тоскующе подала голос неведомая птица. Холодок страха прополз по спине, но конь, чуя решимость хозяина, все так же ломился грудью сквозь кусты.

Туман то поднимался слегка, и тогда открывалась взору ржавая земля с пучками жесткой травы, что растет на болотах, то сгущался. Конь испуганно прижимал уши, двигался осторожно, словно боясь удариться о дерево. Иногда в разрывах тумана Добрыня видел темную воду.

Избушка выступила сперва как огромный выворотень, неопрятный, лохматый, потом глаз вычленил на крыше пучки трав, кореньев, из-за чего избушка показалась страшной и загадочной. Туман нехотя, словно по наказу хозяина, рассеялся. Проступили почерневшие стены из неошкуренных бревен, забор, колода с водой для свиней, хотя какие свиньи уцелеют в лесу, где волки и медведи?

Посреди двора лежал, медленно погружаясь в сырую землю, похожий на барана массивный камень. Земля вокруг осела, утоптанная до плотности этого же камня. Добрыня словно воочию увидел немолодого грузного мужика, что взбирается в седло, как все немо-лодые люди, с этого камня, которые так и зовут на Руси седальными.

Из дома вышла старая женщина с добрым усталым лицом. Ее дряблая рука с таким усилием пошла к глазам, что Добрыня почти услышал скрип старческих суставов, вздутых болезнями на гнилом болоте.

Каким ветром занесло, добрый молодец?

Голос ее был дребезжащий, но со следами былой красоты. Добрыня собрался с силами, ответил почтительно:

Попутным. Позволь в твоем доме... испить во-дицы?

Изволь, ответила старуха. Сойди с коня, пусть отдохнет. Да и ему найдется мера отборного овса.

В голове стоял шум, грохотали камни. Страшась свалиться как куль, он с третьей попытки перенес ногу через седло, сполз по горячему потному боку на землю. Ватные ноги не держали, поспешно оперся о плотную тушу Снежка. В глазах красный туман, из которого то выступает, то исчезает доброе старушечье лицо.

Конь облегченно вздохнул, когда Добрыня кое-как повернулся и попробовал распустить подпругу. Как из другого мира прозвучал участливый голос:

Сильно же тебе досталось, богатырь... Полон выручал аль землю боронил?

Он стиснул зубы, превозмогая дурноту. По телу прошла дрожь, но удержался, не рухнул. Проползла вялая злая мысль, что за полон или за землю так не бьются, есть ценности выше, но женщинам их не понять, дуры.

Сбоку что-то толкалось, с грохотом упало на землю тяжелое, как сундук, седло. Конь радостно фыркнул, пошлепал копытами по влажной земле куда-то вдаль, а Добрыня запоздало сообразил, что старуха помогла расседлать коня.

Спасибо, бабушка, прошептал он. Водицы...

Присядь вот сюда, кашатик...

Он сел, чувствуя, что никакая сила теперь не оторвет его отяжелевшее тело от этого седального камня. Старуха все еще двигалась в красном тумане, который то сгущался, то становился реже.

Когда она вернулась, медленная как черепаха, Добрыня едва удержал в обеих руках ковшик, но пил и пил, и каким-то образом в глазах чуть прояснилось. Земля перестала качаться, как палуба корабля, а старуха теперь выглядела обыкновенной старухой: лицо темное и морщинистое, как печеное яблоко, беззубый рот собран в жемок, одета в кучу тряпок, на ногах, однако, не лапти, а добротные кожаные сапоги, что и понятно: какие лапти среди этого болота...

Добро пожаловать в жилье, сказала старуха нараспев.

Бла... благодар... ствую...

Слова давались с трудом. Старуха даже попыталась поддержать его под руку. Добрыня отстранился, едва не упал. Тяжелые подошвы едва отрывались от земли. Ноги внесли в темные сени, где с головы до ног сразу окутали плотные запахи лечебных и колдовских трав, аромат березовой коры и перебродившего сока.

От широкой печи шел сухой жар. Чугунная заслонка побагровела, в середине проступило красное разогретое пятно. Старуха ухватом поддела крючок, заслонка распахнулась, Добрыня закрылся ладонью, успев увидеть раскаленное жерло, где только младенцев живьем запекать. В руках старухи мелькнул ухват. Пятясь, она с натугой вытащила, захватив рожками, чугунок.

По комнате потек густой запах гречневой каши. Стол едва не рассыпался, когда бабка грохнула на середку чугунный горшок. Заслонка уже прихлопнулась под своей тяжестью, старуха только набросила ухватом щеколду, поставила в угол и повернулась к Добрыне:

Ну что же ты, добрый молодец? За стол! Налегай на кашу, пока не застыла.

Добрыня огляделся:

А где бы, хозяюшка, руки помыть?

Старуха несказанно удивилась:

А что это за ритуал такой?

Да пыль на руках, пояснил Добрыня. Грязь, за коня брался, с каликой по дороге здоровался, сопли сиротке вытирал, юрода по голове погладил...

А-а-а-а, протянула старуха, то-то гляжу, ты весь не такой. Ну, не как люди. Не аримасп, случаем?

Случаем, нет, заверил Добрыня.

То и гляжу: ни баньку не потребовал, ни старой хрычовкой не обозвал... Нет у меня кадки с водой, зато болотце близко. Ежели твои боги велят перед едой руки мыть, то вон туда пройдешь, там водица по-чище...

Под сапогами по дороге к чистой водице начало прогибаться, шел как по тонкому льду. В одном месте толстый мох прорвало, на сапоги брызнула струйка затхлой воды. Впереди блеснуло пятнышко открытой воды, размером с тазик. Едва Добрыня присел, как ощутил пристальный взгляд. Всмотревшись, увидел размытые очертания полурыбы-получеловека, голова как у сома, блестит, глаза выпученные.

Едва протянул руки, намереваясь зачерпнуть горсточкой, как существо зашевелилось, метнулось навстречу. Добрыня едва успел отдернуть пальцы, а из воды высунулась бледная, как у утопленника, рука. Ногти блестят, как крупная чешуя, между пальцами дрожит туго натянутая перепонка.

Озлившись за испуг, Добрыня цапнул за бледную кисть, потащил водяного наружу. Тот от неожиданности высунулся чуть ли не до пояса, но опомнился и начал упорно тащить человека к себе в омут. Долго пыхтели, тужились, затем Добрыня ощутил, что крепкий покров мха начинает подаваться, вот-вот он весь ухнет в эту гниль, а там ждет то, что приготовил проклятый демон...

Ах, ты так?

Водяной с торжеством тащил в болото. Задержав дыхание, Добрыня подставил колено, ударил, послышался мокрый хруст, водяной взвыл совсем не рыбьим голосом, забарахтался. Добрыня переступил в сторону, но и там мох раздвигался, с сожалением разжал пальцы. Мокрое тело с шумом плюхнулось, подняв столб вонючих брызг, ушло на темное дно.

Старуха с сомнением оглядела вернувшегося бога-тыря:

Это помыл руки?.. Чудные теперь ритуалы.

Добрыня снял с головы клок тины, брезгливо сбросил с плеча плеть водяной травы, буркнул:

Зато каша как раз остыла.

Пахло от него гадостно, а когда сломал руку водяному, брызнуло не то затхлой кровью, не то еще чем-то мерзким. Он сам чувствовал, какой от него смрад, и успел подумать с раскаянием, что не все обычаи Востока надо тащить на родные земли. В тамошних знойных песках нет таких вот мерзких тварей, которым ни руки не сломи, ни в болото плюнь.

С сердитости зачерпнул каши из глубины горшка, бросил в рот, обманувшись затвердевшей корочкой, но внутри каша еще как лава в недрах земли, застыл с раскрытым ртом, сам весь красный, как заходящее солнце, не решаясь выплюнуть, зато с обгоревшими языком и гортанью.

Кто ты есть, добрый молодец, сказала старуха нараспев, по делу тикаешь аль от дела лытаешь?

Добрыня с трудом проглотил, чувствуя, как по горлу медленно опустился, сжигая все на своем пути, раскаленный ком металла, просипел сдавленно:

Лучше ты... расскажи... мать... твою...

Да что я? откликнулась старуха охотно. Да ты ешь, ешь!.. Живу здесь одна с невесткой... Она сейчас на охоту пошла, слава богам! Зверь, а не женщина. Пока мой сын был жив, как-то держал ее в руках... а теперь...

Она пригорюнилась. Добрыня посидел с открытым ртом, чувствуя, как из раскрытого рта плещет пламя, словно из пасти крылатого Змея. Наконец выдавил сипло:

А... что... те... перь?

Теперь терплю...

Обижает?

Это слово ему далось целиком, хотя и исцарапало горло. Старуха выдавила с неохотой:

Не то слово. Если бы хоть не била! А так...

Только сейчас он заметил старые кровоподтеки. На темной морщинистой коже проступали слабо, но теперь рассмотрел на лице, руках, да и перекашивается бабка на один бок не просто ради того, чтобы передразнить.

Ладно, сказал он сипло, придет с охоты, я с ней поговорю.

Она испугалась:

Нет-нет! Она ж совсем дикая! Ты ж видишь, где живем? Тебя не послушает, а мне вовсе житья не будет.

Поглядим.

Ты ешь, ешь, кашатик. Забудь о моих горестях.

Он ел молча, но брови сшиблись на переносице. Горячая каша опускалась по горлу все еще торопливо, тут же давала соки в измученное тело. Он с ужасом подумал, что его ждет завтра, когда тело за ночь застынет, станет отзываться болью на каждое шевеление...

После обеда он вышел на крыльцо. Хотел сесть на ступеньку, но не был уверен, что сумеет потом встать без бабкиной помощи. С трудом передвигая ноги, вышел на середку двора.

Из тумана вышла девушка в безрукавке. Солнце уже опускалось к верхушкам деревьев, багровые лучи осыпали ее червонным золотом. На ее узком поясе болтались три толстых зайца, но Добрыня засмотрелся на спокойное лицо, безмятежное настолько, словно только тело двигается к избушке, а душа все еще носится за зверьми по лесу.

Русые волосы, коса толщиной в его руку падает до поясницы. Ясные серые глаза, высокие скулы и несколько тяжеловатая нижняя челюсть, к тому же, как и у него, вызывающе выдвинута вперед, что больше пристало мужчине. Женщине же надлежит быть с подбородком скошенным назад, глазами, потупленными долу, на щеках милые ямочки, да и шаг чтоб не столь размашист...

Она на ходу отцепила зайцев. Добрыня проследил, как она швырнула их на крыльцо. Ее глаза не оставляли сурового лица витязя.

У нас гость?..

Да-да, льстиво заговорила старуха, у нас дорогой гость, доченька! Доблестный богатырь из-за леса...

Добро пожаловать, сказала девушка. Гость в дом бог в дом. Меня зовут Леся, по-батюшке Микулишна. Сейчас сготовлю зайцев...

Я уже пообедал, прервал Добрыня властно, как надлежит разговаривать с женщиной. Твоя мать накормила досыта. Кстати, мать, ты пойди погляди, как там мой конь. Овес у вас какой-то больно чудной. Не захворает ли мой Снежок?

Старуха поспешно убралась. Леся чему-то улыбнулась, бросив ей в спину короткий взгляд. Добрыне он показался брошенным вдогонку ножом.

Он сел на колоду, кивком разрешил сесть поблизости. Она послушно опустилась на седальный камень, учтиво держа колени вместе, ссутулилась, отчего ее груди не спрятались, а выдвинулись острыми вершинками. Круглые плечи блестели, чистые и коричневые от солнца. На коленях белели следы царапин, на правом темнела короста засохшей крови.

Я приехал из Киева, сказал он строго, где привыкли чтить старших. Побывал в других землях, везде чтят старших! Даже в самых дальних заморских странах пришлось побывать. Князь посылал с красной ложью в Царьград, насквозь прогнивший мир, но и там все еще чтят старших... или хотя бы делают вид, что чтят! Всюду и везде караемы те, кто не чтит. Если ты меня правильно поняла...

Она кивнула, не поднимая глаз. Голос ее был смиренным:

Я поняла.

Никто не смеет перечить старшим, повторил он властно. А эта женщина тебе в матери годится!

Леся несмело улыбнулась:

Не годится, а лезет в матери. Угораздило же отца выдать меня за Лесобоя! Мы и пожить-то не успели, как его деревом задавило. А эта ведьма тут же принялась мною помыкать...

Он вспылил, начал приподниматься, но вдруг его взгляд упал на ее руку. В рассеянности, опираясь о глыбу седального камня, она водила по ней пальцем. С легким щелчком отлетали чешуйки гранита, похожие на елочные, а за пальцем осталась ровная дорожка, словно по нему с силой вели, нажимая изо всех сил, раскаленным зубилом.

Ноги стали ватными, он снова плюхнулся на колоду. Сердце колотилось учащенно, а глаза застыли. Леся рассеянно стряхнула с пальца пыль, застенчиво улыбнулась. Взор ее был чист и светел.

Да что у нее за сила, мелькнула у него суматошная мысль. Как, она сказала, по батюшке? Микулишна, Микулишна... Что-то знакомое... А если эта Леся дочь Микулы Селяниновича? Если в ней хоть частичка его нечеловеческой мощи? Вот был бы позор на всю Русь, если бы отняла плеть да его самого...

Из внезапно перехваченного горла он выдавил сипло:

Ну, это ваши дела. У меня своих выше крыши.

Она вежливо наклонила голову, солнце играло в русых волосах.

Золотые слова, витязь.

Ну?

Ты сам рек, добавила она, что тебя посылали даже в дальние страны. А дурака не пошлют.

Еще и изгаляется, мелькнуло униженное. Явно же поняла, что собирался дать ей трепку. Или не поняла? Все-таки женщина, а они все дуры набитые.

Искоса взглянул в ее безмятежное лицо. На полных губах играла улыбка, но серые глаза были чистые и наивные. Она проследила, как он поднялся, сказала внезапно:

А как ты думаешь выбраться?

Он буркнул, стараясь не встречаться с нею взглядом:

Как и приехал.

Да? сказала она мирно, но у него по спине пробежал холодок. Ну, попробуй, попробуй.

А что? поинтересовался он все еще враждебно.

Сюда много путников попадало. Но выбраться... пока ни один не выбрался. Эта женщина... моя свекровь... она слишком хорошо ладит с лесной нечистью. Ты заприметил ее синяки, по глазам вижу! Но невдомек, что пальцы то отпечатались не человечьи...

Она умолкла на полуслове, проследив за его взглядом. Далекий лес исчез, только верхушки странно зеленеют над облачно-серым полем. Туман поднялся, и сколько Добрыня ни оглядывался, со всех сторон сейчас медленно приближались высокие серые волны. Впереди двигались разлохмаченные клочья, за ними наступало стадо плотно притиснутых одно к другому облаков, а дальше ощущалась настоящая стена, серая и плотная, как гранит.

Не люблю, признался он. Не люблю, когда так подкрадываются!

Девушка кивнула:

Ты прав больше, чем думаешь. Вместе с туманом в самом деле подкрадываются разные... Не думаю, что сможешь отбиваться... долго.

Вот оно, мелькнуло в голове. Вот та мерзкая смерть, что напророчена демоном.

Он опустил ладонь на рукоять меча:

Сколько смогу. А отсюда нельзя удрать? Пока старуха не вернулась?

А это она возвращается, пояснила Леся. И с приятелями. Мне удалось как-то украсть у одного из старухиных... нечеловеков нечто. Но куда мне бежать? Если же отдам тебе, то мне уже не выбраться.

Туман приближался, Добрыня услышал странное хлюпанье. Напрягая глаза, увидел, как сама земля под второй волной тумана прогибается, наверх выступает гнилая желтая жижа. Если подойдет сюда, он окажется по колено в болотной воде. Хорошо, если только по колено.

Выберемся вместе, предложил он торопливо.

А потом? спросила она печально. Это вам, мужчинам, перо в... и вольный полет! А женщина одна из дому выйти не смеет: не принято. Нехорошо. Не по-женски. Вот если бы ты меня взял с собой...

Он ответил излишне резко, краем глаза следя за наступающей волной:

Да ты знаешь, зачем я еду?

Да какая мне разница? Здесь тошнее смерти. Если возьмешь, я не буду тебе обузой.

Со мной опасно, произнес он угрюмо.

Ты думаешь, заживо гнить лучше?

Глава 8

Из глубины серой стены услышал шелест, словно гигантский рак неспешно полз в его сторону, шурша костяным панцирем. Болото чавкало под невидимыми лапами все громче. По хлюпанью определил, что в стене тумана прячется множество нежити, слышно, как лязгают зубы, когти, скрипят суставы.

Нахмурившись, потащил меч из ножен, встал в бойцовскую стойку, голову повернул в сторону опасности. Сам ощутил, что лицо стало красивым и суровым, нижняя челюсть выпятилась еще дальше. А когда заговорил, голос прозвучал как удар меча по наковальне:

Недостойно витязя!

Что?

Пользоваться женскими слабостями.

Из тумана протянулась в его сторону длинная лапа. Добрыня сделал два быстрых шага навстречу. Коротко блеснуло лезвие. Звук был такой, словно отрубил тонкую ветвь. Отрубленная кисть упала на землю, а Добрыня так же быстро отступил, огляделся по сторонам:

Так, эту гадость рубить не трудно.

При чем тут женские слабости? спросила Леся печально.

А что же?

Ты можешь меня спасти! А ты бросаешь.

Он остановился в затруднении с поднятым мечом. Конечно, ей здесь ничего не грозит, уже прижилась, но с другой стороны, что за жизнь в таком лесу? К тому же, самое главное, ему осталось одиннадцать дней. А потом она... да и он будут свободны. А она наверняка намного раньше.

Мокрое липкое нечто выметнулось из тумана. Меч встретил чудовище в прыжке, руки слегка тряхнуло. Две половинки зеленого и перепончатого рухнули справа и слева. Тут же его избитое тело само сделало полуоборот, чмокающий удар, взлетели и кувыркнулись когтистые лапы. Слизь брызнула на руки. Рукоять начала скользить в ладонях, а на губах ощутился гадостный привкус гниющего мяса.

Сог... ла... сен! прохрипел он. Беру с собой!.. Но... с условием!

Согласна на любое, ответила она чересчур поспешно.

Я оставлю тебя в первой же веси!

Согласна, ответила она упавшим голосом.

Тогда, крикнул Добрыня, где мой конь?

Оглушительный свист ударил по ушам как дубиной. Из тумана вылетел ком грязи с тиной, шлепнулся в лоб, грязь потекла в глаза. Ослепленный, чувствуя на губах вкус гнили, он отчаянно размахивал мечом во все стороны, стараясь по чавкающим шагам определить, где враг.

В сторонке раздалось конское ржание. Снежок хоть и усомнился, но прибежал на разбойничий свист молодой вдовы. Добрыня ощутил на поясе сзади сильные руки. Женский голос прокричал в ухо:

Хватайся за седло!

Когти и клыки вцеплялись уже со всех сторон. До-спехи заскрежетали, он чувствовал, как острые зубы дернули за край кольчуги, едва не свалив с ног. Острой болью кольнуло в бок, шею. Он сунул меч в ножны, обеими руками вцепился в седло. Ноги поволоклись по грязи, загребая тину и ряску. За плечи держали крепко, хватали за сапоги, за ноги. В ушах стоял крик, шум, плеск, потом в глазах вспыхнул болезненно яркий свет. Как будто издали услышал свой вопль. Свет тут же сменился чернотой, где страшно заблистали фи-олетовые звезды.

Прямо в ухо прокричал женский голос:

Да хоть лягни же...

Все еще вслепую, он схватил скользкое, с мерзким запахом, задавил, еще хватал и ломал кости, пока в глазах не прояснилось. Он держал под мышкой зеленую, облепленную ряской голову. Мелкие, как у рыбы, зубы вцепились в кольчугу. В двух шагах Леся, залепленная зеленой ряской, удерживала под уздцы испуганного коня, смотрела, как показалось Добрыне, со страхом и отчаянием.

Он сдавил, услышал влажный хруст, отпустил переставшее трепыхаться тело. Кольчуга от самого ворота забрызгана зеленой слизью, на сапогах налипла тяжелая, смердящая грязь, по лицу и шее ползет мерзкая жижа, срывается тяжелыми липкими каплями.

Изогнутая стена тумана вздымалась, плотная и жутковатая, уже в десятке шагов. Добрыня с облегчением понял, что они каким-то образом очутились по эту сторону. Двух-трех болотных тварей, что успели ухватиться мертвой хваткой, вынес на себе, вон растекаются слизью, как огромные жирные жабы.

Леся сказала с бледной улыбкой:

Нам бы поспешить...

А что, погоня? спросил он хрипло.

Пока нет...

Понял, ответил он. Я не хочу окончить дни в болоте.

Только он сам понимал подтекст своих горьких слов, но Леся бегом подвела коня, даже вроде бы пыталась подсадить. Добрыня нахмурился, за это оскорбление надо убивать на месте, сам с усилием взобрался в седло, протянул ей руку. Ее пальцы были мягкие, теплые, но он ощутил настоящую крепость в тонкой кисти.

Конь пошел в галоп, деревья мелькали, как летящие навстречу птицы. Постепенно земля загремела под копытами, затем стук стал таким сухим, словно мчались по камню. Справа и слева замелькали сосны, что терпеть не могут болот.

Добрыня остановил коня:

Ну, здесь болотные твари не достанут?

Нет, ответила она. Но меня страшит другое.

Что?

Что за всю жизнь не отмоюсь.

Пока неслись через лес, болотная грязь не просто высохла, а въелась, прикипела. Даже у ручья не сразу смыли, пришлось долго размачивать, отдирать налипшую, как прочный рыбий клей, слизь и кровь. Между кольцами кольчуги застряли не то лохмотья плоти, не то клочья внутренностей, липкие, как живица, воняющие мерзостно.

Леся бледно улыбалась. Золотистые волосы Добрыни слиплись и торчали страшными космами. Зеленая слизь окрасила их в странный цвет, болотные твари приняли бы за своего.

Если кривичи не ушли, проговорила Леся, то вниз по реке наткнемся на их селение... А чуть ниже у них городок. Купим коня.

Добрыня покачал головой:

Зачем? Я привык обходиться без засводного.

А я? произнесла она совсем тихо.

Что ты?

Как поеду я?.. Если за твоей спиной, то... ладно.

Он нахмурился:

Что-то я не понял. Мы договорились, что оставим тебя там же в веси.

Она ответила погасшим голосом:

Зачем?

Не женское дело, ответил он строго, незамужней женщине находиться в лесу... да и вообще, с посторонним мужчиной.

Она слабо усмехнулась:

Не совсем женское было и медведя рогатиной... Но никто меня не осудил! А я не одного медведя добыла, когда отцу на лечение понадобилось медвежьего жира.

Он поморщился:

Здесь медведи не понадобятся.

Вот и хорошо, согласилась она просто. У тебя в мешке ничего нет? Ну, так я собрала нам на дорогу.

Он остолбенело смотрел, как она сняла с седла узелок, развязала, расстелила на траве. На маленькой скатерке расположились тонко нарезанные ломти холодного мяса, головка сыра, краюха хлеба, комок серой соли.

Когда же ты... Или настолько была уверена, что возьму с собой?

Ну не последний же ты дурак, удивилась она. Садись, отведай.

Все-таки последний дурак, сказал он себе мрачно. Ладно, через одиннадцать дней перестанет делать глупости.

Перекусив, он ощутил, что сила быстро вливается в его избитое, но все еще могучее тело. Каждая жилка молила об отдыхе, однако какой витязь выкажет слабость перед женщиной, и Добрыня, надменно выпятив нижнюю челюсть, с трудом разогнул ноющую спину.

В путь.

Уже? удивилась Леся. Мне показалось...

Он не стал спрашивать, что могло показаться молодой вдове, молча оседлал коня. Леся покорно смотрела, как он, отвернувшись, чтобы женщина не видела его перекошенного от усилий лица, ухватился за луку, одним усилием воздел себя в седло. Потом его широкая длань опустилась к ней. Леся ухватилась обеими руками, Добрыня дернул, и девушка оказалась за его спиной.

Снежок покорно вздохнул, Добрыня легонько толкнул под бока. Конь вздохнул снова, но деревья уже тронулись и поплыли навстречу. Лес постепенно крупнел, жалкие покореженные стволы неспешно сменялись высокими, толстыми, со здоровой корой и свежими зелеными листьями.

Выехали к реке, а в излучине наткнулись на малую весь. Местные жители встретили Добрыню настороженно, киян не любили, но, когда Добрыня объявил, что купит коня и за ценой не постоит, ему привели на выбор едва ли не все живое, что могло двигаться. Леся выбрала смирную кобылу. Добрыня одобрительно отметил широкую грудь и сухие бабки невзрачной с виду коняги, Леся толк знает, расплатился, и дальше вдоль реки поехали уже вдвоем.

Почти сразу на околице Снежок фыркнул, но Добрыня уже и сам увидел впереди троих всадников. Едут навстречу, еще три коня двигаются сзади, доверху нагруженные тюками и седельными мешками. Первым ехал рослый, обнаженный по пояс, могучего сложения воин, еще молодой, но уже в шрамах, боевых отметинах. Зоркий глаз Добрыни заметил три-четыре шрамика в виде звездочек, такие остаются от выдернутых с мясом стрел.

На запястьях и предплечьях молодого богатыря тускло поблескивали широкие металлические браслеты. Для кого просто украшение, а умелец знает, как ловить на них удары мечей. В таких браслетах особые щели-ловушки для лезвий... Через широкую выпуклую грудь идет перевязь, а из-за бугристого от мышц плеча вы-глядывает рукоять огромного меча.

Следом за богатырем ехала на грациозной игровой лошади молодая и очень красивая девушка. Одета в одни ремешки, Леся сразу гневно засопела. Замыкал их отряд мерно ступающий темный лохматый конь, угрюмый, как ночь. На нем сидел непомерно короткий человек с раздутым туловищем и кривыми ногами. Добрыня с удивлением признал подземного рудокопа, такого редкого в этих краях.

Это не кривичи, сказала Леся.

И этот... коротконогий, не кривич? спросил Добрыня.

И коротконогий не кривич, ответила Леся, не замечая насмешки. У кривичей глаза кривые, но не ноги.

Богатырь подъехал ближе, Добрыня разглядел по лицу, что не так уже и молод, просто постоянная жизнь в седле и с мечом в руке не дала нарастить дурное мясо, а мышцы сохранились и даже стянулись в узлы потуже.

Приветствую! сказал Добрыня громко. Он вскинул ладонь, подержал в гордом жесте. Откуда путь держишь, герой?

Богатырь засмеялся. Это был смех сильного зрелого мужа, много повидавшего, много терявшегося, но который не потерял надежды еще найти.

Приветствую и тебя, герой. Мне проще сказать, куда еду!

Куда? поинтересовался Добрыня.

Я ищу себе королевство. Ну, которое мог бы подгрести под себя... Ха-ха!.. Пора остановиться...

Добрыня удивился:

Здесь?.. Похоже, ты опоздал.

Богатырь вскинул брови:

Почему?

Здесь земли уже поделены... Почти поделены. С запада пришел Рюрик, основал свое королевство, с юга хан Аспарух, покорил пару племен и тоже основал царство, с востока пришли угры, им дали место на равнине... Гм, пришли еще Радим и Вятко, тоже создали свои племена, грозят превратить в королевства... Разве в лесах севернее отсюда остались места. Можешь основывать свое королевство. Если с этой красавицей, то от вас пойдет сильный и красивый народ!

Леся громко фыркнула. Богатырь широко и открыто улыбнулся:

Спасибо за лестные слова. Но нет, этот путь чересчур медленный. Не для меня! Это для простого люда... Эти Радим и Вятко простолюдины? Я с моим длинным мечом хочу завоевать себе королевство готовенькое!

Добрыня кивнул угрюмо:

Да, конечно. Чтоб не трудясь... Но у Рюрика была еще и дружина. А что ты можешь сам?

Богатырь оглядел его оценивающе. Улыбка стала шире.

А ты можешь оценить?

Еще как, ответил Добрыня. К тому же я как раз защитник рубежей... уже нашего королевства!

Он вытащил меч, богатырь вытащил свой. Пустили коней по кругу, присматриваясь и примериваясь. Богатырь держался на коне свободно, в движениях чувствовалась сила и ловкость, а мечом двигал легко, без напряжения. Мускулы играли и перекатывались под темной от солнца кожей. Многочисленные шрамы выделялись как узоры странной татуировки.

Его спутница и рудокоп высокомерно наблюдали за схваткой. Кобыла Леси приблизилась, обнюхивалась с лошадкой красавицы. Леся зло дернула повод, едва не оторвала кобыле голову. Та всхрапнула и повернула голову, чтобы обнюхиваться с конем рудокопа.

Мечи заблистали на солнце. Добрыня нанес пробный удар, воин легко парировал, в свою очередь ударил красиво и сильно наискось. Железо зазвенело звонко и страшно. Добрыня чувствовал, как от кисти по всей руке пробежала дрожь и растаяла в теле. Он угрюмо присматривался к противнику, оценил длину рук, мощь ударов. Слабые места отыскивать не стал: достаточно и того, что голый как дурак перед бабой и уродом красуется, а тут тебе не ярмарка...

Он пошел на опасный прием, раскрывшись, меч противника блеснул у самых глаз, острое лезвие с силой ударило в грудь. Его тряхнуло, на солнце блес-нули булатные пластинки, разлетелись, как холодные осколки льда под ударом молота. Однако и его меч провел точно такую же полосу по груди заморского противника.

Оба отпрянули, тяжело переводя дыхание. С груди Добрыни исчезли три булатные пластины, спасла кольчуга. Зато от его меча на груди воина пролегла длинная борозда, откуда сейчас бурно плеснула кровь. Судя по широкой струе, рана глубокая и опасная.

Добрыня поднял коня на дыбы, вскинул окровавленный меч:

Слава!..

Воин, не веря глазам своим, ухватил ладонью за края раны, словно пытался свести их, срастить, остановить кровь. Лицо его посерело.

Ты... кто ты?

Бдитель кордонов земель наших, ответил Добрыня высокомерно. Возвращайся, герой. Здесь тебе искать нечего. Мы эти земли уже заняли, отдавать не собираемся.

Воин поднял голову. В глазах было бешенство. Из горла вырвался звериный рык:

Я не отступлю!.. Здесь будет мое королевство!

Здесь будет твоя могила, прорычал Добрыня.

Воин с лютым криком поднял коня на дыбы. Его меч взвился как твердая молния, Добрыня поспешно закрылся щитом, подставив наискось, смягчая удар, но и без того руку тряхнуло так, что онемела по плечо. Правой же рукой он ткнул мечом вперед, словно сулицей. Острие коснулось живота героя, уперлось в твердые, как дерево, мышцы. Если бы на чужаке была еще и кольчуга, хоть плохонькая, Добрыня рисковал бы сам, но так острое как бритва лезвие пропороло плоть, погрузилось почти на ладонь.

Добрыня поспешно выдернул дымящийся от крови меч, заставил коня попятиться. Воин вскрикнул с такой мощью, словно бы закричала сразу сотня человек. Конь Добрыни даже присел, но Добрыня хладнокровно заставил его отступить еще на пару шагов.

Трус! вскричал воин. Остановись и сражайся!

А кто бежит? удивился Добрыня. Не туда забрел, парниша. В каких краях сходило голым воевать-то? Небось с тараканами?.. Или люди аки тараканы?

Воин зажимал раны на животе. Лицо перекосилось, рот дергался. Похоже, меч порвал в его теле важные жилы, ибо он захрипел, начал раскачиваться в седле. Женщина и рудокоп решились подъехать. Рудокоп подставил широкое плечо. Воин с усилием оперся, залитая кровью ладонь скользила, он едва не падал. Женщина поспешно придержала с другой стороны.

Добрыня вложил меч в ножны. На сраженного смотрел без злобы, а его спутникам сказал деловито:

Когда зароете этого... короля, возьмите коня и пожитки... Это, конечно, не королевство, но отсюда уходят стриженными, ребята.

Женщина, которая не стала королевой, и рудокоп, которому явно светило стать управителем королевства, медленно снимали умирающего воина с седла. Добрыня пустил коня шагом, дабы не подумали, что их побаивается, но голову отворачивал, не любил смотреть на мертвяков.

Глава 9

Сзади прогремела частая дробь копыт. Леся догнала, протянула руку. На ладони блестели три смятые страшными ударами, искореженные пластинки из булата.

Возьми. Если будешь так часто драться, то сам пойдешь голым. Ну, как этот...

Добрыня двинул плечами. Голос прогремел сурово, только сам он уловил в нем горечь и скрытый смысл:

На мою жизнь хватит.

Уверен? спросила Леся с сомнением.

Да.

Ну, как скажешь.

Да и нет здесь горна, добавил он, смягчая резкость, чтобы раскалить, расклепать, согнуть, снова склепать...

Леся, поколебавшись, спрятала пластины в дорожную сумку, одну повертела в руке. В серых чистых глазах была задумчивость, губы слегка дрогнули.

Ну... на ближайшем привале... я попробую.

Ее пальцы проглаживали булатную пластину, словно та была из сырой глины. Когда стала ровной и красиво выгнутой, тоже отправила вслед за другими, а серые внимательные глаза прошлись взглядом по широкой груди Добрыни.

Добрыня ощутил, что против воли поглядывает на ее сильную, развитую фигуру. Конь несется под Лесей как ветер, но она в седле держится ровно, как свеча, навстречу ветру смотрит открыто, в конскую гриву лицо не прячет. Волосы убрала, стянула ремешком, но он невольно представил, как ветер растреплет роскошную косу и они водопадом будут струиться следом.

Она перехватила его взгляд. Ему показалось, что щеки молодой вдовы чуть порозовели. Скрывая непонятно откуда возникшую неловкость, он перевел коня на шаг, пусть отдохнет, кивнул на лук за ее плечами:

Не могу признать, что за дерево...

Не знаю, ответила она смущенно. Мне отец подарил.

Микула? удивился он. Вот уж не подумал бы...

Да нет, поправилась она торопливо. Он никогда не был воином. По крайней мере, не рассказывал. А ему лук в молодости подарил не то Святогор, не то кто-то из велетов... У меня даже три стрелы сохранилось! Правда, их берегу. А пользуюсь теми, что сама делаю.

Он повертел лук в руке. Дерево темное, необычайно плотное, тяжелое. Как если бы сырой ком железа с овцу размером ковать и ковать, пока не станет с курицу. Дерево не куют, но есть, наверное, такие породы, перед которыми и дуб столь рыхлый, как сосна перед дубом.

А тетива из чего?

Двойная из задних ног тура, ответила она.

Он прикусил язык, когда увидел, какие рукавички она натягивает на руки. Тетива из двойной турьей жилы прошибет насквозь любую кожу из простой бычьей шкуры. Но эти... Наверное, тоже достались от отца. А тому от неведомых велетов, что били зверей дивных, чьи непомерные кости порой выпахивают из земли.

А Леся, перехватив его взгляд, сказала убежденно:

Святогор рассказывал бате, что раньше люди были о-го-го какие здоровые! Даже богов били как зайцев... А сами боги ходили по земле, силой мерились. Как с другими богами, так и с людьми. И не всякий раз можно было угадать, кто бог, а кто человек. Вот такие люди в старину были сильные...

Враки, отмахнулся Добрыня. Скорее боги мелкие.

Леся поморщилась, но спорить с витязем не рискнула, и то счастье, что отвечает хоть сквозь зубы, заговорила с жаром:

А потом Род повелел богам драться только с богами! А человека бог мог только... ну, к примеру, уговаривать прыгнуть... в пропасть, обещая крылья... или же как-то... к слепоте или разору! Но другой бог, хоть и не волен отменить сделанное первым богом, в его воле слепого сделать ясновидящим, разоренного могучим и красивым, а летящего в пропасть по его указке подхватит орел или другая птица...

Она не поняла, почему от ее беззаботного голоса, ясного и чистого, витязь потемнел, соболиные брови сдвинулись, даже чуть сгорбился вроде...

А Добрыня, стараясь остаться наедине со своей долей, начал понукать коня. Земля снова загремела под копытами. Некоторое время мчался один, одинокий и считающий дни, потом сзади стучали копыта легкой лошадки, сбоку снова замаячил силуэт стройной женщины с русой косой.

А Леся поймала себя на том, что снова украдкой посматривает на сурового витязя. Она всегда съеживалась, будто ее били, когда от друзей отца слышала одобрительное: "Девка у тебя, Микула, удалась на славу! Рослая, здоровая, такая любой пень из земли выдерет, а буде конь завязнет, то на плечи возьмет и домой отнесет..." А ей хотелось быть маленькой и слабенькой, рядом с которой каждый мозгляк чувствует себя настоящим мужчиной, гордо расправляет плечи. Маленьких да слабеньких женщин всяк любит и жалеет.

Как ей хотелось быть похожей на тех беспечных румянощеких хохотушек, что всегда у парней нарасхват, у которых на щеках милые ямочки, а голоса звучат весело и зовуще! Увы, на ее щеках ни единой веснушки, а глаза без женской лукавинки, смотрят прямо и ясно, что мужчинам совсем не нравится. Им надо, чтобы очи долу, а она всякий раз забывает...

Тем более забывает сейчас, когда рядом с таким огромным и властным героем в самом деле и мелковата, и почти послушна!

Запад покраснел, солнце перешло на его половину неба. Облака стали пурпурными. Дальний лес темнел, от него под ноги коням потянулись длинные острые тени. Впадины и рытвина заполнились красноватой тьмой, ветерок затих, воздух стоял неподвижный и теплый, как только что сдоенное молоко.

По бокам земля начала бугриться, пошла холмами. Кони стучали копытами сперва по распадку, а когда пошел орешник, на ходу хватали пастями сочные молодые листья. Леся украдкой посматривала на богатыря. Его заостренное лицо с высокими скулами и упрямо выдвинутым вперед подбородком казалось спокойным, как весь этот мир, но в больших серых глазах иногда проскальзывала странная обреченность, которой Леся не могла понять.

Озеро, внезапно сказал Добрыня. Очень кстати.

Привал?

Искупаемся заодно, добавил Добрыня.

Кони пошли быстрее, дорога понижалась. Холм повернулся, за ним раскинулось широкое озеро с такой ровной поверхностью, что оно казалось куском слюды. Тишину нарушал только стук копыт, фырканье, треск веточек.

Добрыня расседлал коней, вытер пот и сразу же с остервенением принялся сволакивать доспехи. От него пошли волны крепкого мужского пота. Когда стянул через голову вязаную рубашку и швырнул на траву, все тело блестело, словно он уже вынырнул из глубин озера.

Я быстро! крикнул он.

Леся видела, как витязь прыгнул с берега, красиво, как лезвие меча, вошел в воду. Исчез он так надолго, что у нее едва сердце не остановилось. Почти на самой середине озера вода поднялась столбом, мелькнуло белое, не тронутое солнцем, тело, но с темными лицом и руками.

Донесся его зычный голос, плотное тело обрушилось обратно в озеро. Когда он вынырнул, то пошел резать воду саженками. Вода за ним бурлила, словно тащили огромное бревно. Лесе почудилось, что в глубине замелькали неясные тени, устремились вдогонку.

Вдобавок он снова нырнул и пошел как лягушка под водой, точно так же раздвигая воду руками и ногами. Леся видела сквозь чистую воду его струящийся силуэт, за ним в самом деле плывут водяные девы, Добрыня их не замечает, но они все ближе, волосы у них зеленые, как болотная трава, а тела по-рыбьи белые, бесстыжие...

Он вынырнул с шумом возле самого берега. Воздух ворвался в его раздувающуюся грудь легкий и чистый. Леся услышала громкий смех. Крупное тело, сплошь в тугих валиках мускулов, толстых жилах, тоже стало резким и рельефным, освободившись от пота, пыли, слюней и крови, как своей, так и всяких встречных искателей королевств.

Добрыня вышел, натянул портки, оставив рубашку, направился к Лесе, что все еще стыдливо отводила взгляд. Легкий ветерок от озера подул на его мокрое тело. Плечи передернулись, мускулы напряглись. Добрыня сам чувствовал, что похож на древнюю статую, какие иногда встречаются в ромейских городах.

У нее на коленях лежала его кольчуга. Быстрые пальцы девушки сновали как муравьи. Поскрипывали железные кольца, тихим звоном отзывались нагрудные пластины. Леся наконец вскинула голову. В серых глазах было странное выражение, но на губах проступила неуверенная улыбка.

Кажется, получилось, сказала она робко. Не так красиво, понятно, как сделал бы Людота, но держатся крепко.

Добрыня, не веря глазам, взял кольчугу, растянул за короткие рукава. Все пластины на месте! Не сказать даже, какие были сорваны, а которые не затронуты мечом искателя королевств.

Здорово, сказал он пораженно. Это просто... я даже не знаю... Как тебе удалось?

Она усмехнулась:

Кто к белошвейной работе приучен...

Он оглядел ее с головы до ног:

Потому ты и купаться не пошла?

Да как-то, ответила она несмело, не приучены мы... Я из полян, а у нас девки с мужчинами вместе не купаются.

Брось, сказал он великодушно. Озеро велико. Вон, видишь, какие кусты? Ты раздеваешься с одной стороны, я с другой. А поплавать можем вместе.

Она отвела взгляд в сторону:

Ну, в другой раз как-нибудь. Я тут испекла малость рябчиков...

У костра в самом деле на воткнутых в землю прутиках коричневели в пахучей корочке плотные комочки. Добрыня ощутил, как во рту скапливается слюна. Подумал смущенно, что долго плавал, если девка успела и кольчугу ему поправить, и рябчиков набить, ощипать и даже зажарить... Проворная. Кому-то здорово повезет.

Спасибо, сказал он. Рябчики тоже еда. Просто княжеская! Королевская...

А ты и королей зрел?

И королей, отмахнулся он, и базилевсов, в других странах зовомых императорами. Шахов... это такие же ханы, только побольше. Раджей, каганов и каганчиков... Это все одно и то же. Просто князья, только зовомые по-разному. В Европе полно королей, у которых земли меньше, чем в моем поместье, а людей меньше, чем у меня в одном дворе, зато короли!..

Она с удивлением смотрела, как он, поставив на глыбу камня блестящий шлем, вытащил нож и начал сбривать отросшую щетину. Кожа скрипела, хотя Леся не сомневалась, что нож острее бритвы: Добрыня из тех мужчин, что не лягут спать, не наточив оружие, не починив седло, не накормив коня.

Зачем? сказала она жалостливо. Мой отец вовсе не скоблит рожу. А ты богатырь, другого такого не найти.

Твой отец простолюдин, обронил Добрыня холодновато. Вам дозволено не очень-то отличаться от дикого зверья.

А ты? спросила она уязвленно.

А я обязан бриться, мыться, ответил Добрыня, морщась. Он перекосил лицо, другой рукой натянул кожу. Лезвие скребло кожу с таким скрипом, словно по каменному полу тащили целую скалу.

Бедный, сказала Леся жалостливо. Давай я...

Добрыня отстранился:

Нет. Я никому не позволяю подносить острое лезвие к моему горлу.

Она удивленно вскинула брови, а он подумал запоздало, что вообще-то глупо вот так, когда осталось всего одиннадцать... или десять дней... но Леся уже встала, пошла проверить коней, а он доскоблил кожу, чувствуя, как та горит, словно ошпаренная кипятком.

Пламя костра становилось ярче. Мир за пределами освещенного круга темнел, пока не налился угольной чернотой, а над головой выгнулся усыпанный звездами роскошнейший шатер. Высоко под куполом мелькали неясные тени. Летучие мыши хватали жуков, хрустели на лету маленькими сильными челюстями, беззвучно пролетел огромный филин.

Пламя медленно опускалось, а толстые поленья медленно распадались на крупные, светящиеся изнутри багровые уголья.

Пора спать, сказал он наконец. Вот и еще один день долой...

И хотя слова самые обычные, она слышала такое сотни раз, но лицо героя показалось темнее грозовой тучи. А голос прозвучал так, будто шел из глубокой могилы.

Но в следующее мгновение Добрыня тряхнул головой. Белые ровные зубы блеснули в беспечной усмешке. Леся исподлобья с недоумением наблюдала, как он ушел в темноту, где, судя по шороху, небрежно швырнул на землю конскую попону. Через мгновение донесся шум от падения тяжелого тела, шорохи устраивается поудобнее, затем тишина.

Леся вздохнула. Что ушел в темноту, понятно: кто бы ни подкрался к костру, его не увидит, а он успеет либо напасть с мечом, либо убежать, но вот что даже не попытался подгрести ее под себя...

Молодая вдова зябко повела плечами. Жар затаился в теле глубоко, а ночь холодная, страшноватая и всегда враждебная. А когда женщина одна, она страшится даже мыши.

Глава 10

Яркое слепящее солнце выжимало слезы. Жаркий золотой песок под ногами плавился от зноя, нещадно бил острыми лучами снизу, попадая между приспущенных век. Узун ехал с красными слезящимися глазами, а старый Ковыль вовсе зажмурился. Здесь, в испепеляющей стране песков, люди должны рождаться с прищуренными глазами, но, к удивлению степняков, они всюду встречали красивых стройных людей с крупными живыми глазами, веселыми и смеющимися, совсем не воспаленными.

Вот и сейчас навстречу на ослике едет бодрый загорелый мужчина в цветном халате и с повязкой на голове. Черные как смоль брови высоко вздернуты, крупные и круглые, как у орла, глаза безбоязненно смотрят на сверкающий песок, грозно блистающее небо, по-южному слепящее солнце. За ним двигается вереница верблюдов, с боков свисают тюки, сундуки, узлы. Верблюды шагают степенно, сытые и холеные, шерсть блестит, упряжь богатая, на лбу венчики из ярких перьев.

Ковыль первым съехал на обочину, за ним Узун. Пережидали долго, а верблюды шли и шли. От каравана веяло богатством и уверенностью. В самом конце показались всадники, неслись во весь опор, но коней не погоняли, те сами скакали весело и азартно, полные силы и молодости.

Когда всадники, явно охрана каравана, промчались вперед, Ковыль с восхищением поглядел вослед, задрал голову и прокричал одному из караванщиков:

Скажи, почтенный, чей это караван?

Человек, что сидел на верблюде, раздвинул губы в доброжелательной усмешке:

Нравится?.. Этот караван принадлежит самому королю Отроку. Великая честь служить этому мудрому и справедливому королю!

Он проехал мимо, а Ковыль крикнул другому, тот ехал в сторонке на бодром веселом ишачке:

Наверное, ваш король владеет всеми богатствами этой земли?

Человек весело засмеялся:

Ну уж нет! В наших краях немало людей богаче нашего короля. Но и они славят его мудрость и отвагу, ибо с приходом короля Отрока он тогда еще был не королем, а ханом! прекратились распри в наших землях, воцарился мир, а по дорогам стало безопасно ездить купцам и мирным людям!

Ковыль долго смотрел ему вслед, прошептал своему спутнику:

Один этот караван стоит больше всех наших стад, всех наших сокровищ... Но явно же это не все, чем владеет Отрок. Но сколь же тогда велики богатства его подданных?

Узун молчал, но лицо его, покрытое маской из пота и пыли, помрачнело еще больше. Они, в их изношенных халатах, не выдерживают сравнения даже с самыми бедными из слуг этого каравана. Когда-то он отдал за своего коня половину состояния, но, когда они с благородным Ковылем вступили в пределы Шахеманского царства, у него язык едва не присох к гортани. Здесь у каждого простолюдина в повозке конь выше и статнее, а когда мимо ехали воины, они оба поспешно сходили на обочину и низко кланялись, уверенные, что едут правители страны.

Продолжим путь, сказал он наконец.

Продолжим, убито согласился Ковыль.

За караваном осталось медленно опадающее облако желтой прокаленной пыли. Она накапливалась в складках халатов, набивалась в потертости, иссушала тела и вызывала невыносимый зуд. Впрочем, изможденные тела почти не чувствовали ни зуда, ни жара, только безмерную усталость. А кони под ними шатались, шли на подгибающихся ногах.

Вижу блеск!.. вскрикнул Ковыль. Но то ли облако горит над горизонтом, то ли...

Я тоже вижу, сказал Узун.

А Ковыль, всмотревшись, сказал потрясенно:

Это не облако. Это стены из белого камня немыслимой чистоты!

Впереди город? спросил Узун, который устал удивляться диковинкам этого царства.

Если это не врата в небесное царство...

Узун поднял измученного коня на дыбы:

Тогда вперед! Так или иначе, но скоро все ре-шится.

И мы отдохнем, добавил Ковыль.

Голос его прозвучал мрачно, словно он имел в виду совсем не тот отдых, после которого просыпаются.

Стена из белого камня закрыла полмира. Они приблизились к огромным вратам, Ковыль суетливо перебирал серебряные монеты. За вход в такой сказочный город могут потребовать и чистое золото, однако стражей у ворот не оказалось вовсе.

Ошеломленные, они вступили в этот неслыханно огромный город, в котором поместилось бы все население их Степи.

По улицам развозили с веселыми воплями на лошадях и мулах огромные бурдюки, продавали вино, наливая в подставленные чаши и кувшины. Ковыль и Узун двигались мимо многочисленных лавок, где чуть ли не даром продавали горы душистой халвы, самых разных сладостей.

В восточной части базара торговали удивительными конями: высокими и широкогрудыми, но тонконогими, с огненными глазами, под шелковой кожей проступают сухие мышцы. Чутье подсказало обоим степнякам, что такие кони могут скакать без устали вдвое быстрее и дольше их выносливых лошадок. Эти кони были благородного коричневого цвета, красивые и гордые, а собственные лошадки мышиного цвета сразу потускнели и показались просто мулами.

Часть базара отдана торговцам странными птицами, из которых Ковыль признал только петухов, но и те непривычно крупные и мускулистые. На лапах кожаные перчатки с железными когтями, словно таких петухов разводят как боевых собак, а не за то, что без их хвалы восходящему солнцу может не наступить рассвет...

Особенно потрясло, что прямо на прилавках лежали драгоценные жемчужины, крупные алмазы, сапфиры, рубины, прочие редкие и ценные камни, а также удивительные куски камня цвета чистейшего меда, доставленные с самых северных морей, где люди не живут, деревья лопаются от холода, а птицы падают замертво.

Торговец, завидев двух степняков, бодро воззвал:

О, сыны степей! Покупайте этот камень, он принесет счастье! Видите, в нем волшебством древних магов заключен в самую середину муравей, как символ достатка и трудолюбия?.. Ни один из нынешних магов не в состоянии это повторить. Это могущественный камень...

Ковыль приосанился, а Узун, подозревая насмешку, спросил хмуро:

Этого камня хватает в наших степях. А есть ли у тебя настоящий черный жемчуг, который находят в желудках черных кобылиц?

Торговец запнулся, вытаращил глаза, наконец сказал неуверенно:

Разве такой... бывает?

Я трижды находил в своих конях, сообщил Узун мрачно. Но мой сосед, проклятый хан Узурлак, находил чаще!.. Так что в следующий раз я захвачу целый мешок, привезу, если дашь хорошую цену.

Дам! пообещал торговец. Договоримся!

Ковылю стало стыдно, поспешно утащил друга, но со стороны выглядело, словно он нашел покупателя получше. Узун, все же потрясенный до глубины души, вежливо остановил одного богато одетого человека, поклонился:

Скажи, уважаемый, да будут твои года долгими, а кобылицы плодовитыми... К какому великому празднику вы готовитесь?

А Ковыль добавил простодушно:

Или же ваш великий праздник уже начался?

Богатый человек ответил с удивлением:

Какой праздник?.. Никакого праздника... Что за праздник, когда работаю с утра до вечера, а потом едва успеваю посидеть с соседями за чашкой хорошего вина, как снова ночь, затем утро и... опять в лес рубить дрова?

И удалился, рассерженный, подозревающий, что над ним шутят. Ковыль и Узун остолбенело смотрели в широкую удаляющуюся спину в богатом халате, их хану разве что под стать. Этот дровосек, выходит, каждый вечер сидит с соседями и за неспешной беседой попивает настоящее вино? Не кумыс? А спать ложится без обнаженной сабли у изголовья?

Когда с великим трудом выбрались с базара, думали, никогда не кончится, то увидели, что вино продают и прямо из огромных бочек, установленных на всех перекрестках города. На маленьких площадях жонглировали острыми ножами пестро одетые фокусники, танцевала почти нагая девушка.

Они принимали за царский дворец каждый богатый дом, а к самому дворцу добрались только к вечеру. Ноги подкашивались, во рту пересохло. Стража беззлобно посмеялась над двумя дикими людьми из степей, а кто-то, сжалившись, бросил им мелкую монетку.

Но Узун был упорен, он не уходил и всем объяснял, что прибыли из родных мест их правителя, что он будет рад их видеть, что они с ним родня, что степняки родни никогда не стыдятся...

Мудрый Ковыль быстро понял, что все бесполезно, уговаривал упрямого Узуна, тот наконец сдался и отступил, но в этот момент проходил какой-то знатный человек. Он выслушал, посмеялся еще громче стражи, сказал, что правителю будет забавно увидеть таких существ, и по его знаку их пропустили через врата дворца.

Оказалось, что это еще не сам дворец, а двор перед дворцом. Узун и Ковыль едва передвигали ноги, от потрясения кружились головы, а во рту стало сухо. Двор огромен, вымощен мраморными плитами. Всюду розы, бьют фонтаны, порхают яркие птицы и поют сладкими голосами. По ту сторону двора гостеприимно распахнул врата сам дворец. По ступеням сходят и поднимаются празднично одетые люди, на бедных степняков в их серых халатах посматривали как на диковинных, но безобидных зверей.

Их провели в огромный зал, а затем через этот зал в другой, еще краше, а потом в третий. И так вели через сорок залов, даже Узун побледнел, глаза расширились, он готов был впасть в беспамятство.

Наконец их поставили перед последней дверью, объ-яснили, как кланяться. Створки пошли в стороны. Из зала навстречу ударило такое сияние, что степняки отшатнулись и прикрыли глаза. Открывшийся перед ними зал был огромен, как степь, далекие стены искрились искусно сделанными изразцами: зелеными, розовыми, синими, расписанные диковинными узорами.

Под стенами сидят на роскошных диванах седобородые старцы в дорогих халатах, величественные и с лицами, исполненными достоинства и мудрости. До ушей степняков донесся ровный шум голосов, неторопливых и осторожных.

Широкая дорожка толстого ковра, расшитого цветами, повела через огромный зал вдаль, а там под бесконечно далекой стеной возвышался трон с высокой спинкой, на котором сидел красноголовый орел. Справа и слева от трона застыли в почтительных позах знатные мужи этого королевства, а на самом троне в небрежной позе сидел еще крепкий человек в богатой одежде. Лоб его избороздили морщины, лицо темное от солнца и ветра, глаза слегка сощурены, словно все еще всматривается в тонкую линию между небом и землей. Однако взгляд остер, как у степного орла, что из-за облаков различает как прошмыгнувшую по земле ничтожную мышь, так и муравья.

Степняки шли по ковру, утопая по щиколотку. Сопровождающий их вельможа прошептал на ухо настойчиво:

Падайте ниц! Падайте ниц!

Ковыль заколебался, но Узун сделал еще два шага вперед. Стражи за спиной трона насторожились. Узун слегка склонил голову и сказал:

Люди бедной Степи приветствуют могущественного правителя.

Властелин наклонился, подался вперед, всматриваясь в изнуренные лица степных людей. На смуглом лице проступило изумление. Он слегка привстал, словно собирался шагнуть к странным гостям:

Быть того не может!.. Кипчаки?

Да, господин, ответил Узун. Из рода Степного Беркута, а этот вот седобородый батыр последний из некогда славного рода Серой Ящерицы.

К изумлению присутствующих, правитель встал и резво сбежал по ступенькам, покинув трон. Еще больше изумились, когда он, раскинув руки, обнял одного за другим этих бедных людей, похожих на странствующих дервишей.

Глазам не верю, приговаривал он. Нет, это чудо!.. Как вы сюда добрались? Как меня нашли?

Мудрый Ковыль покосился на замерших придворных, поклонился и сказал с великим почтением:

Слух о славе и богатстве твоего королевства прошел по всем землям. И настолько этот слух был силен, что достиг пределов нашей бескрайней степи.

Седобородые старцы заулыбались, важно кивали, переглядывались, довольные, а король Отрок засмеялся:

Да, пришлось сперва и крови пролить, и усмирять распри, но теперь все уладилось. Землепашец уже не берет в поле с собой саблю, а торговец везет товары без боязни! Никто по дороге не ограбит. Но это все моя нынешняя жизнь... А мне интересно, что творится в Степи. Прошу в мои личные покои. Нам принесут изысканные вина и редкие яства. За неспешной беседой поведаете все новости...

Придворные мудрецы переглядывались со снисходительными улыбками. Какому правителю не льстит встретить старых друзей детства, что так и остались в нищете и бедности, когда можно удивить их дорогими одеждами, роскошными залами, мраморным полом, по которому ступаешь как по окаменевшей поверхности зеркального озера!

В огромных дорогих покоях, которые отвели им под отдых, половину занимал бассейн с кристально чистой водой. Появились улыбающиеся полуголые девы, прекрасные, как небесные существа, веселые и смеющиеся. Со звонким смехом содрали с них, преодолевая сопротивление, одежду, завели голых в воду, что оказалась теплой, как молоко кобылицы, нежной и пахнущей диковинными травами.

Ковыль закрыл глаза, стыдясь того, что с ним делают. Узун, напротив, смотрел во все глаза, а прекрасные девы мыли их и терли скребками, как степных коней, обливали водой и снова терли то жестко, то нежно и сладостно. Когда сами обрызгались, то сбросили остатки своих прозрачных одежд, что все равно ничего не скрывают, и тоже восхитительно нагие полезли в воду. Снова терли, разминали мышцы, гоняли кровь по усталым телам, и вскоре даже старый Ковыль ощутил себя молодым и сильным, со стыдом понял, что желает этих женщин. Они тоже заметили и заливались смехом, дразнились, задевали вроде невзначай. Затем обоих вывели и положили возле воды на разостланные упругие циновки. Тонкие, но сильные девичьи руки снова разминали мышцы спины, прошлись по хребту, перебрав каждый позвонок, и снова даже старый Ковыль ощутил в себе юношескую мощь.

Узун лежал вниз лицом. Ловкие девичьи пальцы перебирали каждую мышцу, встряхивали, заставляли наливаться кровью, просыпаться. Он чувствовал, как юная дева наклоняется над ним, при каждом движении острые груди касаются его спины, и там, где острые соски прочерчивают незримые линии, на коже вспыхивают красные полосы прилившей горячей крови, уже почти закипающей. В теле росло неудержимое желание, но в сердце, напротив, поселилась черная горечь. Нет, их поездка не только глупа, но, хуже всего, безнадежна...

Ковыль рядом пыхтел, позабыв о своей почтенной мудрости, всхрюкивал от удовольствия, глаза полузакрыл. Когда его перевернули лицом вверх и над ним нависло смеющееся девичье лицо с копной заколотых сверху волос, он стиснул зубы и застонал от сладкой муки. Совершенно нагая, юная и свежая, но уже с пышными формами, она с хитрой улыбкой продолжала разминать ему мышцы груди, живота, ее пальцы мучительно медленно опускались все ниже и ниже...

Глава 11

Отрок уже ждал их в своих покоях, которые ошеломили степняков великолепием, хотя оба были уверены, что ничто их больше не удивит. Отрок возлежал на роскошном ложе, красное сукно покрыло три ряда толстых перин, по бокам громоздились бархатные подушечки всех размеров, а пол устлан ковром, в котором ноги утопали, как в толстом мху лесных болот.

Перед ложем раскорячился длинный низкий стол. Истекали сладким соком жареные тушки птиц, блестели тугие виноградные гроздья, а узкогорлые кувшины высились, как минареты в богатом городе.

Велик ты и славен, сказал Ковыль. Пока мы ехали, наслушались о твоей мудрости, справедливости, твоей заботе о жителях страны. Поистине всяк счастлив, что ты явился в их земли!

Отрок отмахнулся, чело на миг омрачилось.

Это сейчас. А когда я прибыл, здесь был такой клубок змей... Уже искусали друг друга, уже дохнут, но ни одна не желает разомкнуть челюсти. Нам терять было нечего, мы сами были на грани издыхания... помнишь, каких нас изгнали?.. Ударили всеми людьми, что у нас оставались. Даже женщины и дети взялись за оружие. Больше половины моих людей полегло, зато на залитой кровью земле воцарился мир. Пусть на страхе, но все же мир. А затем увидели, что я выше всего поставил закон, а уж потом знатность и высокое имя. И когда земледелец начал без страха уходить в поле, когда схваченных разбойников будь это голодный работник или знатный хан одинаково вешали на первом же дереве, тогда заговорили, что мы не зря пришли в их земли, а были посланы их богами. Так что сейчас в самом деле люди впервые за много лет наслаждаются миром. Да и нет особой нужды разбойничать, когда колосья ломятся от тяжести зерна, когда коровы приносят по два теленка, когда куры несутся круглый год, а болезни сытое и довольное королевство обходят стороной!

Степняки кивали, а Ковыль сказал уважительно:

Ты и раньше был мудр. Но только здесь ты смог применить свое умение видеть людей и события.

Узун сказал честно:

Я верю, что эти земли не знали лучшего правителя.

Отрок засмеялся:

Дорогие друзья! Я должен бы засмущаться и сказать что-то вроде: ну что вы, я не самый лучший... Но если честно, мне прочли все старые хроники этих земель! Ну, скажу вам, это только в этих богатых землях можно было выжить при таких правителях. Я не лучший, я просто... просто правитель. Но что мы все обо мне и обо мне?.. Расскажите, что в родных степях творится.

Он откинулся на подушки, черные глаза блестели живо и счастливо. Правая рука привычно ухватила гроздь винограда с такими огромными и лопающимися от сладкого сока ягодами, что Ковыль не удержался, громко сглотнул слюну.

Отрок нетерпеливым жестом повел в сторону стола: все в вашем распоряжении, угощайтесь. Бесцеремонный Узун тут же принялся хватать все подряд и засовывать в пасть, гнусно чавкая и брызгая соком. Ковыль ел степенно, памятуя о возрасте и достоинстве. Но и у него сочные фрукты то сплющивались в корявых пальцах, больше пригодных метать аркан и укрощать коней строптивых, то лопались, как надутые пузыри, оставляя прозрачные капли сока на седой бороде, усах и даже падающих на лоб серебряных волосах.

Степь в огне, сказал Узун медленно, через силу, потому что ощущение безнадежности окаменело и залегло в душе, тяжелое и неподвижное. Сын предыдущего кагана русов... да-да, каган Вольдемар, умело теснит нас по всей великой Степи.

Брови Отрока взлетели.

Он решился пойти в глубь Степи?

Нет, признал Узун, в глубь не идет, но он выстроил гигантский защитный вал, отныне называемый Змеевым Валом...

Змеев Вал был всегда, заметил Отрок. Говорят, их герой Таргитай запряг самого властелина подземного мира и провел борозду по земле, а вывернутая из-под плуга земля и создала эти валы...

Тот вал уже почти размыли ливни и разнесли ветры. Это Владимир, согнав массы полона, велел выкопать Валы. Кто выжил на этих страшных работах, тех велел зарубить там же во рву. Тем самым принося жертву своим жестоким богам. Кроме того, он выдвинул далеко в степь заставы... Это такие вышки, с которых следят за степью денно и нощно. Внизу оседланные кони. Как только показываются наши удальцы, на вышке сразу же огонь, дым! Это замечают с другой вышки... Словом, наши набеги пресекаются, а свои войска он постепенно продвигает. Медленно, осторожно. Он не похож на своего героического отца, но зато уж куда пришел палкой не выгонишь. Ханы, лишившись возможности делать лихие набеги на этих презренных землепашцев, снова начали свары... Опять льется кровь, гибнут в сражениях славные батыры, исчезают в огне древние корни некогда славных родов, а вражда выплескивается на соседей...

А Ковыль, помрачнев, задержал возле губ диковинный сочный персик, откусил, положил обратно, словно потерял вкус:

Как последнюю попытку возродить былое величие Степи... ханы сговорились собраться в Великий Поход.

На Русь? спросил Отрок.

Да.

Но как же заставы богатырские?

Они хороши против малых отрядов. А большое войско все равно не скроешь. Князь Владимир не сумеет собрать достаточно сил, чтобы дать нам отпор. К тому же, как сообщили ромеи, сейчас, как никогда, удачное время! Из Киева уехали почти все великие герои. Защищать город некому.

Отрок с сомнением покачал головой:

На князя Вольдемара это не похоже. Он всегда большую часть богатырей держит при себе.

Здесь постарались ромеи, сказал Узун горячо. Кого посулами, кого жаждой подвигов, кого... кого как-то иначе, нам неведомо, но всех героев удалили из города! Остались только могучие силой Зарей Красный и великан Кышатич, но что двое героев против нашего объединенного войска? Мы возьмем Киев, сожжем дотла, как и все города тех земель! Мужчин убьем, а женщин и детей уведем в полон. Всю Русь превратим в ровное поле, вольную Степь, пастбище для наших коней!

Он говорил все громче, на желтых впалых щеках выступили красные пятна, а глаза загорелись. Ковыль и даже Отрок слушали зачарованно. Ковыль перестал жевать заморские яства.

Возродить величие, повторил Отрок мечтательно. На миг глаза затуманились, сказал проникновен-но: О чем еще так мечтали долгими зимними ночами?... Что ж, честь вам и слава.

Его украшенные драгоценными перстнями пальцы небрежно отщипывали роскошные ягоды, ловко бросали в рот. Пухлые губы двигались, виноградные косточки ухитрялся выплевывать, в то время как Узун глотал даже абрикосовые выбрасывать такие ценности?

Ковыль повозился на месте, было видно, как ему трудно говорить слова, которые и самому теперь кажутся пустыми, как чешуйки от чечевицы.

Отрок... Нас послали старейшины рода. Тебя просят вернуться в родную Степь.

Отрок отшатнулся, виноградина остановилась у губ. Мгновение смотрел вытаращенными глазами, затем виноградина исчезла во рту. Отрок закашлялся, побагровел, глаза полезли на лоб. Узун с готовностью постучал бывшего степняка по спине, виноградина вылетела, как камешек из пращи, покатилась по роскошному ковру.

Ч-ч-что? переспросил Отрок. Что?

Просят вернуться, повторил Ковыль убито.

К-к-кто просит?

Старейшины, повторил Ковыль снова. Самые знатные люди.

Отрок отдышался, но лицо осталось багровым. Грудь вздымалась, как волны моря в прибой.

Старейшины, повторил он. Голос его задрожал от старой ненависти. Это те, которые меня изгнали? Которые требовали казни?

Ковыль и Узун молчали, потупив головы. Ковыль сказал тихо, униженно:

Времена меняются. Теперь они готовы тебя простить... во многом.

Отрок вспыхнул, все ожидали крика, бешеного гнева, но правитель совладал с собой, а голос его прозвучал негромко, только в нем было доверху горечи:

Простить?.. Да еще и не полностью? А знают ли, что не готов их простить я? Что я все помню?.. И позор изгнания, и слова, которые выкрикивали вслед?.. А здесь я настоящий правитель. Которого чтят, которого слушают не из-за его острого меча, а потому что... потому что уважают! Идите и скажите... Нет, не надо говорить ничего из того, что говорил я. Просто расскажите, что видели. Какой город. Каков здесь народ. Какой у меня дворец и какие слуги. Просто расскажите! У меня не будет более сладкой мести.

Ковыль и Узун опустили головы. Ковыль сказал тихо:

Мы все скажем, как ты велишь. Но... Отрок, умоляю тебя! Ты должен вернуться!

Отрок прошипел, лицо нервно дергалось:

Почему? Скажи мне почему, или прикажу казнить тебя!

Ты нужен нам!

Что значит нужен?

Мы все поставили на кон. Если потеряем потеряем все... Владимир разгромит наше войско. И тогда ворвется на наших плечах в нашу Степь!.. Но ты именно тот камешек, о который споткнется князь русов. Ты необходим Степи, а не тому или другому роду! Ты необходим, хан Отрок.

Он процедил сквозь сжатые зубы:

Я давно уже не хан.

Но ты Отрок...

Я король Отрок, ответил он.

Отрок, ради всех родов и племен Степи!

Они отреклись от меня.

Ради наших детей и наших женщин!

Это ваши дети, напомнил он жестко, и ваши женщины.

Но они были и твоими!

Теперь у меня эти дети, сказал он твердо, и эти женщины... мои. Я их взялся растить и защищать.

Ковыль продолжать умолять, в глазах были страх и отчаяние. Лицо Отрока становилось все жестче. Не сводя с них упорного взгляда, он протянул руку к столу. Ковыль и Узун обреченно смотрели, как усеянные драгоценными перстнями пальцы ухватили серебряный колокольчик. С неподвижным лицом, словно в маске, потряс колокольчиком. По залу разлился мелодичный звон.

Из потайных дверей мгновенно ворвались четверо огромных стражей. Лица горели решимостью уничтожить любого, кто посмеет вызвать неудовольствие их обожаемого правителя.

Отрок кивнул в сторону застывших степняков:

Вывести за пределы дворца. Утром выставить за городские врата. Дать по медной монете, как подаем нищим.

Их схватили, ноги оторвались от пола, бегом пронесли к выходу. Ковыль и Узун обреченно болтались в их руках, как старые мешки со свалявшейся шерстью. Внезапно Узун закричал:

Отрок! Ты прав, ты прав!.. Мы уходим. Но позволь тебе... подарок... которого не смогут никакие короли...

Страж пинком распахнул двери, но по знаку Отрока Узуна опустили на землю. Он сунул пальцы за пазуху. Тут же его схватили с двух сторон за кисти обеих рук. Страшась, что всадят кинжалы, он очень медленно вытащил полотняную тряпицу, ветхую, потертую, с желтыми пятнами не то лошажьей мочи, не то в потеках глины.

Прими это... на прощанье. И... прости нас!

Когда за ними захлопнулась дверь, Отрок брезгливо, двумя пальцами, начал разворачивать сверток. Ноздри дрогнули, уловив знакомый, почти позабытый запах. Он откинул последний лоскуток. Застывшие у дверей стражи увидели, как лицо правителя дрогнуло. Это было так, словно по каменной стене пробежала трещина. Затем губы Отрока начали кривиться, словно грозный правитель старался удержаться от слез. Глаза заблестели влагой, покраснели.

Один страж прерывисто вздохнул, страдая за повелителя. Отрок быстро взглянул в их сторону, кивнул, отправил за дверь. Когда створки захлопнулись, он снова уставился на нехитрый подарок, что принес бедный степняк. От горького запаха сладко кружилась голова. В душе тревожно щемило. Он ощутил, что в глазах двоится, губы дрожат. К горлу подступил горячий ком, стало трудно дышать.

Он наклонился, всматриваясь в засохшую веточку полыни. Горький запах бедной выжженной степи, его родины, ударил в голову. В глазах защипало. Он поспешно вскинул голову, но опоздал: горячие, как расплавленная медь, слезы покатились, оставляя на щеках мокрые следы. Всхлипывание встряхнуло грудь.

Он заплакал, трудно и беззвучно, страдальчески кривя рот, как плачут не умеющие плакать мужчины.

Глава 12

Белый конь несся как огромная белая птица, что летит над самой землей. Роскошная грива и длинный хвост трепетали по ветру. Всадник в сверкающих доспехах казался Лесе огромной льдиной, такой же холодный, молчаливый, загадочный. Его синие, как лед, глаза холодно смотрели только вперед, неотрывно держа далекую линию виднокрая.

На небе ни облачка, солнце плавит небосвод, звери и птицы забились в норы и гнезда. Выйдут, когда спадет полуденная жара. Даже беззаботные кузнечики притихли. Копыта гремят как гром, комья сухой земли выбрасывает с такой силой, что однажды сшибло пролетевшую слишком близко мелкую птаху.

Степь рассекали узкие клинья леса, но, когда, соблазнившись прохладой, направляли в ту сторону коней, лесные великаны охотно придвигались, поворачивались... а за ними снова та же выжженная степь, палящее солнце, от которого не укрыться. Пыль хрустела на зубах, серыми комьями вылетала с кашлем. Наконец горло забило так, что уже она не смачивалась слюной, оставалась той же горячей пылью.

Леся чувствовала, как ее лицо покрылось маской из пота и пыли, та высохла, превратившись в твердую корку. Она старалась не поворачиваться к красавцу витязю, да не узрит такую страшилу. А у него даже конь мчится такой же сверкающий, белоснежный, как лебедь. Серебряная грива и хвост трепещут по ветру. Если едкая пыль и набилась в щели доспехов, то незаметно, а богатырь мелких неудобств не замечает. Леся из последних сил терпела зуд, на витязя посматривала с трусливой надеждой. Доспехи на герое горят как жар, даже лицо, обдуваемое встречным ветром, осталось чистым, словно только что вымыто свежей ключевой водой.

Проскочили такую же роскошную рощу. Деревья-великаны обещали густую тень, Леся рассмотрела крохотный ручеек с чистой водой. Все набиралась смелости спросить, куда они так спешат, куда торопятся...

Она вздрогнула под взглядом холодных синих глаз. Белоснежный конь ровно шел бок о бок с ее отчаянно скачущей взмыленной лошаденкой. Сам витязь окинул ее взором с головы до ног, Лесе хотелось съежиться до размеров крохотной черепашки и втянуть голову под панцирь. Тонкие крылья его носа вздрогнули пару раз, глаза вспыхнули, зычный голос прогремел как близкие раскаты грома:

За той рощей речка. Смоем пот.

Леся попыталась вскинуть брови, но в ужасе услышала, как на лбу трещит корочка засохшей грязи.

Ты чуешь воду, как лесной зверь?

Как человек, ответил он зычно.

Снежок весело ржанул, пошел лихим наметом. Кобылка Леси оскорбленно пустилась вдогонку за белоснежным красавцем.

Роща поворачивалась медленно, но, когда приблизились к деревьям, они замелькали как спицы в колесе. Вскоре кони выметнулись на простор, где в двух полетах стрелы заблестела вода.

Речка неширокая, в жаркое время можно перейти, не замочив пояса, но сейчас весело несет воду к неведомым морям, просвечивают мели, а глубокие места казались темными и страшными.

Добрыня чувствовал, как от нетерпения пальцы вздрагивают, когда раздевался, пыли все же набилось в доспехи столько, что все трещит, а соленый пот разъедает тело. Кажется, он едва не взвыл, когда свежий ветерок охватил его взмокшее тело. В реку метнулся с разбегу, ушел на глубину, поплавал, а когда грудь стало раздирать от нехватки воздуха, вынырнул с шумом, заорал:

Ну, ты чего?.. Разденься с той стороны! Я отплыву подальше...

На самом деле отплыть далеко не удалось, противоположный берег прыгнул навстречу, но, когда повернулся, за зелеными кустами уже взлетали белые руки, женская одежда торопливо и неумело падала на песок.

Он лег на спину, проплыл на спине сотню саженей, вернулся. В реке по самую шею уже стояла Леся, торопливо смывала пыль и грязь. Ее округлые плечи блестели под солнцем, как налитые соком спелые яблоки. Волны, набегая, плескали в лицо, она застенчиво улыбалась, отфыркивалась. Сквозь прозрачную воду ее белое тело просвечивало таинственно и загадочно, колыхалось, истончалось в темную глубину.

При его приближении румянец с ее щек залил лоб и подбородок, сполз на шею. Она вся стояла перед ним пылающая, как пион, беспомощная. Его взгляд невольно опустился, где за тонким слоем воды просвечивали два снежно-белых холмика с ярко-красными, словно раскаленными в печи, кончиками.

Не холодно? спросил он натянуто. Голос дрогнул. А то прямо после скачки...

Ничего, ответила она торопливо. Ничего!.. Зато грязь смою. Понимаешь, столько пыли...

Много пыли, согласился он тоже как-то поспешно. Со всей дороги, как же!

Вот и смываю...

Ага...

Надо смыть, говорила она торопливо, большие глаза стали пугливыми и смотрели в сторону. А то такая вся пыльная...

Да-да, согласился он. Эта пыль так въедается, что... Ну, сильно въедается!

Неведомая сила выворачивала ему глазные яблоки, он пытался смотреть мимо ее округлых плеч на берег, где верный Снежок пронесся по отмели, пугая лягушек, о коне надо заботиться, это лучший друг... не считая собаки. Собаки здесь нет, есть эта женщина, но глазные шары выворачивает, они стараются двигаться сами по себе, и тогда он, не в силах с ними бороться, шагнул в сторону и, чувствуя себя донельзя глупо, сказал... потому что молчать как-то страшновато, сказал еще большую глупость, но сказал, а прикусил язык уже потом:

А спина у тебя широкая... Давай потру?

Она ответила с заминкой, голос качался, как тростинка на ветру:

Что?.. А, потри...

Коснулся ее плеча, от кончиков пальцев сразу побежало тепло. Не тепло жар, что наполнил его, как горящими углями, слышно было, как плавятся внутренности. Медленно провел ладонью от плеча к лопатке. Пальцы прямо в воде затрясло крупно, словно поймал и пытался удержать крупного сома. Поспешно зачерпнул восхитительно холодной воды, плеснул ей на спину, из горла вылетело хриплое:

Ближе к берегу... А то в воде...

Он уже прикусил язык, с которого сорвалось такое, но она послушно сделала пару шагов, остановилась по пояс в воде, не поворачиваясь. В поясе оказалась на диво тонкой, то широкая нескладная одежда скрывала стать, а теперь видно, что это с нее бы древним ромеям вытесывать самые лучшие скульптуры из мрамора.

Зачерпнув в обе пригоршни, снова плеснул ей на спину. Почудилось или в самом деле зашипело, взвился легкий пар, словно вода попала на раскаленную плиту. Собственная ладонь показалась ему безобразной клешней, когда попытался потереть ей спину, чистую, белую и такую нежную, что могла прорваться от одного неосторожного взгляда.

Едва не застонав от бессилия, он метнулся к берегу, сорвал пучок травы, мягкой и податливой, пробовал потереть, тоже жестко, нырнул, зачерпнул горсть глины, потер ею, размазывая потеки, и все время чувствовал покалывания в кончиках пальцев и жар в ладонях.

Леся стояла неподвижно. Ему показалось, что она даже не дышит, напряженная и со страхом чего-то ожидающая, а он тер глиной ее плечи, спину, бока, опасаясь пустить пальцы дальше и не позволяя им подхватить потеки глины, что опускались ниже пояса, где пробовали задержаться на крутизне, но бегущая вода смывала, уносила мутные потеки, такая чистая, прозрачная вода... Очень чистая и прозрачная.

На берегу громко фыркнул конь. Добрыня вскинул голову, перед глазами мир двигался, а берега поднимались и опускались.

Снежок!

Белое пятно пронеслось к воде, донесся плеск. Добрыня помотал головой. Из белого пятна образовался Снежок, а берег и негромкие волны обрели резкость. Конь призывно заржал, ударил копытом по мелководью. Брызги взлетели серебристыми жемчужинами.

Что-то случилось! вскрикнул Добрыня.

Да что могло... отозвалась Леся слабым, как у маленькой птицы, голоском. Просто играют...

Нет! вскрикнул Добрыня. Снежок чует человека!

Какого человека?

Он чует кровь... и смерть!

Леся затуманенным взором видела, как он метнулся к берегу, расплескивая воду так, что брызги взлетали чуть не до облаков. Затрещали кусты. Добрыня на ходу подхватил одежду, быстро оделся. На самом деле Снежок конечно же просто заигрывал с кобылкой Леси, иначе бы в руки сперва прыгнул меч, мужчина может сражаться и голым. Зато удалось выскочить из... из этого, что нашло на него в этой холодной северной реке, в чем он тонул и не знал, как выплыть, за что ухватиться.

Однако Снежок заржал снова, отбежал от реки и снова ударил копытом. Добрыня ощутил, как кожа вздулась мелкими пупырышками, словно выскочил из проруби. Теперь и сам услышал далеко-далеко конское ржание, крики и словно бы затихающий металлический лязг.

Руки привычно и бездумно хватали доспехи, щелкал металл, скрипели ремни. Прыгнул в седло, на скаку подхватил прислоненный к березе меч. Снежок понесся как ветер, Добрыня едва успел забросить через голову перевязь, тут же холм повернулся, открылась долина... а высоко в небе кружил орел.

Хищник начал опускаться, однако забил крыльями, поспешно набрал высоту. Но не улетел, пошел осторожными кругами, явно присматриваясь к тому, что внизу за кустарником.

Снежок, повинуясь даже не колену, а мысли, пошел вскачь напрямик, с шумом проломился сквозь зеленые с красными ягодами кусты. По ту сторону лежал навзничь воин в залитой кровью кольчуге. Волосы слиплись от крови, на левой стороне головы страшная рана, из груди и живота торчат обломки стрел.

Добрыня соскочил, меч в руке, оглядывался настороженно, по-звериному чуткий, напружиненный, готовый услышать и хлопок спущенной с тетивы стрелы, и свист стрелы, и конский топот.

Простучали копыта, это примчалась наспех одетая Леся. Не глядя на витязя, спрыгнула на землю возле поверженного. Ее быстрые пальцы пробежали по его лицу.

Он умер... Нет, еще не... несчастный!

Счастливый, проронил Добрыня. Он умер не в постели.

Плечо павшего было рассечено так, что почти отделилось от тела. Кольчуга разрублена в трех местах, откуда уже не течет кровь, только застыли коричневые бугры. Но и в других местах булатные кольца хранят следы частых ударов. Воин дрался долго и упорно, а упал не от ударов, а от потери крови...

Веки сраженного затрепетали. Леся ахнула: как с такими ранами можно еще жить, а мужчина с усилием открыл глаза, серые, белки залиты кровью. Губы слегка шевельнулись:

Кто бы вы ни были... спасите царевну...

Кто ты? спросил Добрыня.

Просто гридень... Нас было двенадцать... Мы сопровождали царевну из... Засада... Все пали как подобает... Царевну похитили...

Добрыня вскочил. На поляне только кровавый след, здесь прополз этот воин, выполнивший долг мужчины до конца. Но вот там истоптано, там брызги крови на кустах. Еще дальше видны торчащие из зелени сапоги: нападавшие спешили, не захоронили ни своих, ни чужих.

Леся всхлипнула. Губы умирающего тронула слабая улыбка.

Спасибо... Но... поспешите.

Взгляд его остановился. Леся всхлипнула громче, дрожащей рукой провела по суровому лицу. Веки опустились, но губы остались изогнутыми в улыбке, с которой он и появится на пороге вирыя.

Добрыня прыгнул в седло:

Поторопись!

Она ахнула:

Мы... мы даже не захороним?

Он просил помощи, отрезал он сухо.

Но...

Он нас простит.

Конь сорвался с места, затрещали кусты. Леся увидела мелькнувший белый как снег хвост, тут же море зелени сомкнулось, и она ощутила себя, как никогда, одинокой.

Не вытирая слез, поспешно взобралась в седло, а орел начал быстро приближаться к тому месту, где они только что выслушали последние слова человека, который умер по-мужски красиво.

Добрыня несся мрачный, как ночная скала, неподвижный, словно врезанный в седло огромный камень. Следы схватки кончились быстро, а новый след отыскался почти сразу. Похитители уходят на двух дюжинах лошадей, еще дюжина в поводу, он даже мог сказать, на каком коне увозят добычу.

Деревья скользили мимо, как клочья зеленого тумана. Стук копыт слышался, как частый стук капель уходящей из него жизни.

Вот они!

Где? переспросила Леся непонимающе.

Добрыня нырнул лицом в конскую гриву, в его опущенной почти к брюху коня руке зловеще заблистала острая полоса железа. Копыта гремели, Леся слышала свое дыхание, потом различила посторонний стук копыт, а чуть погодя впереди в тумане вычленились крупы скачущих коней. Стали видны и спины всадников. Леся видела только задних, поглядывала на Добрыню, но тот стал страшен как сама смерть, зубы оскалил по-волчьи, нижняя челюсть злобно выдвинулась.

Добрыня! прокричала Леся тревожно. Ты же не знаешь, сколько их!

В завываниях ветра донеслось злое:

Не... знаю...

Но ты же... не нападешь...

Почему?

Нельзя же так!.. прокричала она беспомощно.

Льзя!

Всадники начали оглядываться, но их кони шли тем же ровном скоком, рассчитанным на долгое преодоление пути. Ни один не вытащил саблю или меч кто же в здравом уме решится напасть в одиночку на целый отряд.

"Тот, ответил мысленно Добрыня, которому теперь все льзя. Я в здравом уме и твердой памяти, но мне теперь все льзя".

Рукоять меча потеплела в ладони. По телу пробежала ослепляющая волна мощи и ярости. Грудь раздулась, он услышал громовой крик:

Смерть!..

Двоих задних унесло с седел, третьего меч развалил до седла, всяк содрогнется при виде кровавого зрелища, и только тогда остальные схватились за кривые мечи с широкими лезвиями.

А он ударил в их отряд, как могучий сокол бьет стаю жирных уток, неспешно летящих на юг, беспечных и уверенных в своем численном перевесе. Они беспомощно останавливали коней, пытались достать сумасшедшего копьями, мечами, швыряли боевые молоты, а он с диким ревом рубил, крушил и повергал. В теле кипела дикая, звериная радость, вражья кровь разбрызгивалась при каждом ударе, щит сам прыгал навстречу чужой сабле, а то и доставал железным краем противника, кони ржали и вздымались на дыбы, молотили один другого копытами.

Снежок поверг двоих вместе с конями, одного седока придавил конской тушей, второй успел выдернуть ноги из стремян, но не спас голову от лезвия меча. Добрыня хохотал, вертелся в седле и не понял в ослепляющей ярости, почему меч вдруг начал рубить воздух, разбрасывая красные брызги.

Все лежали на земле, разрубленные страшно, словно буйствовал разъяренный мясник. Леся пронеслась мимо, а далеко по дороге к лесу уходил в облаке пыли единственный всадник с переброшенным через луку седла свертком. Добрыня ругнулся, чувствуя, как ослепляющая ярость испаряется, словно дыхание на холодном ветру.

Всадник начал придерживать взмыленного коня, выхватил меч. Леся наложила стрелу. Добрыня заорал, чтобы не смела, шкуру попортит, а Снежок уже шел умело и нацеленно, чтобы подставить врага под сверкающую полосу стали.

То, что Добрыня принял за ковер, внезапно начало барахтаться. Всадник с раздраженной поспешностью спихнул с коня. Ковер развернулся, выкатилась визжащая миниатюрная молодая девушка. Добрыня успел увидеть длинные голые ноги, а еще такие же длинные и черные как ночь волосы.

Леся соскочила наземь. Мужчины сшиблись с грохотом брошенных навстречу одна другой наковален. Кривой меч блистал как молния, бил сверху и наискось. Добрыня спешно укрывался щитом, противник был невероятно силен и быстр, затем в голову плеснула дурная кровь: ему-то чего беречься, заорал люто, так, что кони вздрогнули, привстал на стременах, не думая о защите, и обрушил страшный удар сверху.

Противник закрылся щитом. Женщины видели, как обломки брызнули, разлетелись, словно слюдяные крылья огромных стрекоз. Тяжелая полоса булата прошла через железный шлем, разрубила голову и остановилась, упершись в зубы.

Добрыня дернул на себя. Заскрежетало, меч вышел красный, с налипшей слизью. Разрубленное тело повалилось навзничь. Конь дернулся, чуя на себе теплую кровь хозяина, а сраженный всадник с шумом обрушился на землю.

Леся подняла ковер и, раскинув в могучих руках, подошла к дрожащей девушке:

Бедная...

Та вся вздрагивала, неправдоподобно крупные и темные, как чернослив, глаза со страхом и восторгом взирали на огромную фигуру витязя.

Кто этот герой?..

Добрыня спрыгнул легко, железо даже не звякнуло, словно вросло в тело, как чешуя врастает в тело крупной рыбы. Красавица шагнула навстречу, Леся торопливо двинулась за нею с ковром в растопыренных руках. Не то чтобы холодно, но девка не понимает, что почти голая, эти бесстыжие похитители не дали одеться бедняжке...

Кто бы ни был, сказал Добрыня сильным мужественным голосом, он получил, что заслужил. Кто ты, красна девица?

Она смотрела блестящими, как у молодого олененка, восторженными глазами.

Ох, какой у тебя огромный голос!.. Меня зовут Амира, я единственная дочь царя Белозерья... меня везли к моему жениху. Если бы не ты, меня бы похитил подлый царь Чернолесья!.. Как я счастлива, как счастлива!

Леся подошла, все еще держа цветной ковер:

Царевна, давай-ка укрою тебя.

Она живо отмахнулась:

Да мне не холодно вовсе!

Да я не про холод, пояснила Леся, ты от страха не заметила, что на тебе и одежки-то нету.

Амира с удивлением окинула взглядом свое тело в прозрачной кисее:

Как же нет?

Леся пробормотала:

Рази это одежка?.. Стыдобина перед мужиками в таком виде являться.

Она удивилась еще больше:

А перед кем же еще? Для кого мы и одеваемся... и раздеваемся, как не для мужчин? Доблестный герой, я просто не знаю, как тебя осчастливить, но я очень-очень постараюсь...

Леся фыркнула, молча сняла с седла лук, забросила через плечо колчан со стрелами. В глаза не смотрела, голос был ровным, как мертвая степь зимой:

Солнце садится. Давайте устраиваться на ночь. А я что-нибудь... на ужин.

Добрыня с неудовольствием смотрел, как она исчезла за деревьями. Амира сказала счастливо:

Я чувствую, что ты герой великих доблестей. Мне волхвы нагадали, что я стану женой величайшего из богатырей, о котором поют песни!.. О тебе ведь поют песни?

Поют, буркнул Добрыня. Мало ли о чем поют.

Как мне повезло, что предсказание сбылось! вскрикнула она чистым нежным голосом. Какая я счастливая!.. Ведь когда меня повезли к Куман-беку, моему жениху, я уже начала было думать, что волхвы... ну, ошиблись. А когда налетели люди царя Чернолеса, я успела подумать, что лучше уж Чернолес, чем Куман-бек. Чернолес хоть великий злодей, зато великий воин, а что урод, так в мужчине это не главное... Но когда появился ты герой на белом коне! красивый и блистающий, грозный, как судьба, прекрасный, как... ну я просто не знаю как!

Он расседлал коней, осмотрел все еще вздрагивающего жеребца воина, которого сразил последним, перевернул его самого брезгливо, но меч расколол доспехи, как глиняный кувшин, не поживишься. Да и остальные, которые нашли то, чего он безуспешно ищет для себя... тоже не лучше.

Глава 13

Леся вышла из-за деревьев, ступая неслышно и готовая в любой момент отпрянуть. Посреди поляны горел костер. Царская дочь неумело совала в огонь щепочки. Оранжевый свет падал на ее румяное лицо, она взвизгивала, отпрыгивала, как молодой козленок.

По ту сторону, как глыба мрака, застыла массивная сгорбленная фигура. Странно, даже блики костра не прорывались сквозь нечто темное, окружающее витязя. И хотя огонь светил ему в лицо, Леся видела только сверкающие контуры вокруг тяжелой тьмы, где, как она чувствовала всем сердцем, зреет недоброе.

Только двоих подшибла, сказала она громко. Кто шкурки снимет?

Добрыня вздрогнул, медленно поднял голову. Лицо его за эти два дня похудело, глаза запали, а скулы заострились.

Что? спросил он непонимающе. А, давай, это мужское дело...

Красавица вскинула голову. Неправдоподобно большие глаза со страхом и изумлением всматривались в Лесю. Проговорила дрожащим голоском, похожим на щебет испуганной птички:

И... что теперь?

Леся неспешно отвязывала зайцев от пояса.

Вообще-то тяжелые, нагулянные... Что с тобой, спрашиваешь? Да, пожалуй, возьмем тебя с собой.

Красавица перевела взгляд на Добрыню, затем снова на Лесю:

Вы... берете меня в жены?..

Леся поперхнулась, Добрыня промолчал. Леся ответила с неуверенностью:

Ну, не то чтобы в жены...

Лицо красавицы чуть омрачилось, но, похоже, она не могла долго огорчаться, так как тут же посветлела и прощебетала, как веселая птичка:

В наложницы?.. Вообще-то я могу сладко петь, танцевать, услаждать ваш слух диковинными рассказами! И хотя я еще девственница, но меня многому обучали... Я знаю, что потребуется от женщины, когда ее вот так захватывают в лесу, когда вокруг трупы, все забрызгано кровью, а мужчина дышит тяжело и пожирает тебя безумными глазами...

Леся бросила зайцев Добрыне под ноги. Он вздрогнул, перевел рыбий взгляд на ее застывшее лицо:

Опять зайцы? Я видел там кабанчиков.

Обойдешься, мстительно ответила Леся. Выпотрошить сумеешь? Вряд ли твоя царевна сумеет изжарить даже воробья.

Он вытащил из-за голенища нож, а Леся, пока он ровно надрезал шкурку, быстро отрезала лапки, сняла шкурку и успела насадить куски мяса на прутики. Царская дочь восторженно взвизгивала.

Оранжевое пламя превратилось в красное, за кругом света начала сгущаться тьма. Свет костра проявлял под тончайшей тканью царевны ее нежное девичье тело. Леся хмурилась, ее суровый отец воспитывал иначе, но Добрыня почему-то не замечал ни прелестей царевны, ни вкуса зайчатины.

Взор его был суров и загадочен, каменное лицо неподвижно, а красные блики бессильно метались по нему, падали, не сумев удержаться. Амира неумело грызла заячью лопатку, счастливо повизгивала.

Добрыня ел спокойно, он и в дремучем лесу витязь, знает царьградские и всякие разные обычаи, как что жевать, какой палец в какую сторону топырить, но кости в благородной рассеянности метал через плечо в кусты, где тут же их подхватывал, судя по шуршанию, мелкий лесной зверек.

После ужина он бросил конскую попону за чертой света, слышно было, как опустил голову на седло. Заснул он, судя по всему, сразу. Амира, робкая как зайчик, потихонечку придвинулась к Лесе. Та с неподвижным лицом помешивала прутиком угли. Оранжевый огонек вцепился острыми зубками в веточку, побежал вверх. Леся равнодушно швырнула ее в огонь, попыталась отстраниться, но Амира прижалась, как испуганный ребенок, прошептала трусливым голосом:

Скажи мне, чем я его прогневала?

Леся дернула плечом:

С чего ты взяла?

Но он же... Почему не набросился на меня?.. Не взял меня прямо среди окровавленных трупов и разбитого вдрызг оружия и доспехов? Почему не бросил меня прямо в лужу крови и не насытил свое мужское самолюбие? Почему не взял мою девственность как герой, наслаждаясь моими стонами, видя, как от боли я бью дланями по земле, и от каждого взмаха взлетают брызги еще теплой крови...

Леся брезгливо поежилась. Амира смотрела на нее полными обиды и недоумения глазами. Поблизости в темноте спал мрачный и неподвижный как скала их герой. Леся пробормотала:

А ты сама спроси.

Боюсь, прошептала она еще тише. Господин так суров, а облик его подобен урагану!

А ты пощебечи, посоветовала Леся.

Пощебетать?.. Полагаешь, его развеселит мой звонкий голос, подобно пению волшебных птиц?

Леся скосила глаза на эту невинную красивую дурочку, вздохнула, но не нашлась что сказать.

Рассвет поднимался мучительно медленно. За ночь упала обильная роса. Земля потемнела от влаги, стебли травы усеяло бусинками. Из-за края земли показалось солнце, трава и листья на кустах вспыхнули, как драгоценные жемчужины.

Добрыня проснулся, чувствуя на груди легкое тепло, словно там угнездился на ночь пушистый котенок, разнежился, греет дыханием и мягкой шерсткой. Царская дочь спала, положив голову ему на грудь и обхватив рукой за шею. Ногу забросила ему на живот... да что там ногу, вся залезла, спасаясь от холодной сырой земли.

Скосив глаза, он рассматривал ее чистое нежное лицо, вскинутые в детской обиде тонкие красивые брови, пухлые губы. Чуть приоткрылись, показывая жемчужно-белые ровные зубки. Еще чуть, и как щенок высунула бы смешно язык трубочкой...

Сердце застучало чаще. Горячая кровь, вовсе не рыбья, как считали многие, пошла по телу. Перед глазами замелькали сладостные картинки. Пальцы дрогнули, готовые взять, сгрести, подгрести... но та холодная воля, которую воспитал в себе за годы рабства и... потом поддерживал и развивал, сказала властным металлическим голосом: тот, кому осталось жить не больше недели, имеет ли право кого-то привязывать к себе, внушать надежды?

Вздохнув, он бережно, но как можно бесстрастнее, внешне бестрепетными пальцами приподнял ее голову, сказал холодным рыбьим голосом:

Доброе утро, красавица! Позволь, я встану. Пора коней седлать.

Ее глаза распахнулись, огромные и полные смертельной обиды. Она сразу же несмело улыбнулась, но в глазах метнулся страх, что повелитель сейчас ударит за ее дерзость и, хуже того, разгневается, не допустит ее к себе больше...

Утро, прошептала она, доброе...

Не решаясь что-то еще сказать этому испуганному ребенку, он сдвинул ее на землю и вскочил на ноги одним могучим рывком. По телу пробежала легкая ящерица боли. Он напряг и распустил мышцы. Побитые суставы чуть откликнулись, но умолкли покорно, как умолкла и ноющая боль: даже тяжелые раны мужчина обязан залечивать в седле!

Она смотрела на него снизу вверх глазами, полными обожания. Снова напомнила ему восторженного щенка, что машет хвостиком, даже если хозяин отшвыривает пинком.

Нахмурившись, он взял себя в железные руки, заставил повернуться, двигаясь как бревно, потащился в сторону вздрагивающих кустов. Там фыркало, чесалось, а ветки трещали, будто валялся и дрыгал в воздухе копытами не конь, а боевой слон.

Леся, что вроде бы спала, как та земля, на которой лежала, открыла глаза и разом села, упираясь в землю. Взгляд ее был чистый, незамутненный снами. Враждебность во взгляде быстро сменялась чем-то похожим на жалость. Проводив взглядом широкую спину витязя, плечи держит развернутыми, перевела взор на царскую дочь.

Амира метнулась к ней, прижалась, всхлипывала. Горячие слезы таким ручьем побежали по ее лицу, что рубашка на груди Леси вся промокла, отсырела. И хотя ночью пальцы сжимались от желания ухватить это тонкое горлышко и удавить заразу, сейчас поймала себя на том, что гладит по голове вздрагивающую от рыданий дурочку, что-то говорит, успокаивая.

Он не только женой, говорила Амира, всхлипывая горько, он даже наложницей меня не хочет.

Ну-ну, сказала Леся, в ней боролись облегчение и жалость, ты преувеличиваешь...

Это правда!

Он просто устал.

Я смогла бы умащить его могучее тело целебными мазями, я сохранила флакон! Я могу разогнать кровь по усталым членам искусным массажем. Я могу... заинтересовать мужчину, даже если он будет на смертном одре! Но почему этот герой... Скажи, ты ведь, как его старшая жена, знаешь какие-то его секреты? Особенности? Поделись со мной!.. Я всегда буду тебе верной и послушной...

Леся прижала ее к груди, такую маленькую и хрупкую, какая из нее невеста, она же ребенок, хоть уже и назначенный в жены.

Все образуется, услышала она свои слова. Все образуется.

Что? Что образуется?..

Все, повторила Леся. Горечь была в ее словах, но эту горечь слышала только она сама. Не спеши.

А что с ним?

Просто не спеши.

Добрыня набросил попону на конскую спину. Снежок, хитря, надул брюхо, Добрыня сделал вид, что поверил, затянул ремни, а потом неожиданно ткнул кулаком в толстое пузо. Снежок от неожиданности выпустил воздух, а пальцы Добрыни быстренько дотянули ремни. Седло на месте, теперь взнуздать...

Он ощутил присутствие Амиры раньше, чем под ее легкой ступней согнулась травинка или донесся легкий аромат ее тела. Что-то светлое и нежное коснулось его души, он на миг замер, но все тот же холод в сердце, все та же тающая неделя в душе...

Мой великий господин, донесся сзади робкий голосок, ты позволишь мне, твоей рабе, недостойной быть даже наложницей, что-то сделать для тебя?

Ее напухшие губы дрожали, а в широко распахнутых глазах блестели озера чистейшей небесной влаги. Она смотрела преданно и беспомощно, а он почувствовал себя так, словно ни за что ударил доверившегося ему ребенка.

Да что ты... вырвалось у него, минуя железную волю. Что ты речешь, царская дочь?

Мой господин...

Не называй меня господином, прервал он. Увидев, как она отпрянула, в глазах страх, опять не так поняла, дурочка, сказал торопливо: Да жена ты мне, жена!.. Вот с этого момента и считай себя моей женой. Без всяких обрядов и волхвов.

Прикусил язык, но слово не воробей, а это существо так просияло, что свет озарил всю поляну. Чистые, как лесные озера, глаза взглянули ему прямо в душу. Прижала крохотные кулачки к груди, голосок дрожащий и прерывающийся:

Это правда, мой господин?.. Я боюсь поверить!.. Ты не пошутил?

Злой на себя настолько, что разорвал бы на клочья ляпнувшего такое дурака, он вскочил на коня, не касаясь стремени. Снежка качнуло, сердито фыркнул, переступил с ноги на ногу, удерживая равновесие.

Сама не передумай, бросил он. Вы тут... с Лесей пока посмотрите за костром, я сейчас вернусь. Что-то мне вон та горка не ндравится. Неспроста такое в лесу!

Глава 14

Амира, едва не теряя сознание от счастья, припорхала к костру. Леся сидела сгорбленная, похожая на сердитую ворону. Пальцы ее бесцельно двигали прутиком. Угли послушно переворачивались, оттуда стреляло крохотными багровыми искорками.

Я боюсь поверить, сказала она хмуро, просто боюсь поверить...

Что? прощебетала Амира.

Леся не заметила ее сияющее лицо, глаза ее уставились в багровую россыпь. Брови грозно сошлись на переносице.

С Добрыней что-то происходит.

Ты что-то знаешь? спросила Амира все еще щебечущим голоском.

Леся покосилась на нее недовольно, снова уставилась в багровый мир. Искорки метались, как люди в горящем городе, там рушились кровли, блистало оружие, скакали огненные кони...

Боюсь поверить, повторила Леся. Глупость пришла в голову... да никак не отвяжется.

Что?

Глупость, сердито сказала Леся. Дурость!.. Из леса я, поняла?.. Не ученая, как Добрыня. Чую, а сказать не могу.

Как собака? наивно спросила Амира.

Как собака, согласилась Леся. Как она самая. Он ведет себя так... будто старается поскорее погибнуть. Я сама бы плюнула в глаза тому, кто скажет такое, но... я слышала, что он рассудочен и холоден, опытный воин... мог бы, спасая тебя, биться осмотрительнее, не очертя голову в схватку... Когда ехали к тебе, он перешел мост, доверяясь чутью, а какое чутье у мужчины?.. Я видела, как он съел неведомый гриб на авось, а ведь это тот самый Добрыня, которого великий князь посылал в заморские страны охмурять тамошних королей и дурить их мудрецов! Понимаешь, это тот самый Добрыня, который ничего не делал раньше, чем трижды не проверит своим острым умом! Да нет, это дурь... Померещилось. Забудь, забудь эту дурость.

Амира смотрела с ужасом, большие чистые глаза быстро наполнялись крупными слезами. Она поверила сразу и полностью, ее кулачки были прижаты к груди, удерживая сердечко, что норовило выскочить.

Это из-за женщины, выдохнула она убежденно. Он почему-то решил, что где-то есть красавица... еще красивее нас с тобой!.. И вот сохнет, у него в глазах печаль. Он думает, мы не замечаем!

Под копытами лесная трава сменилась павшей листвой. Толстый слой перепрелых листьев тянулся всего с десяток саженей, потом разом сменился таким же толстым ковром из темно-зеленого мха. Воздух стал влажный, деревья расступились. Каменный холм приплюснуло временем, зияет глубокими трещинами, кавернами, молодые деревца прорастают из щелей, разрушая корнями все еще крепкий камень.

Снежок фыркнул. Добрыня натянул повод. Маги живут только в высоких башнях, напомнил он себе. Их искусство требует долгих лет работы, сосредоточения, чтения старинных книг и записей на окаменевшей глине. Им нужны колбы, реторты, чаны с кипящими отварами. Следовательно, они селятся среди людей. Желательно в больших городах. Зато волшебники любят бродить по дорогам, у них все с собой. Им не нужны города, они не пытаются подмять под себя жителей, как часто делают маги. А вот колдуны обитают в лесных чащах, в пещерах, горах, даже среди болот. Неприметнее всех живут загадочные чародеи: среди людей, мало кто из соседей догадывается, что вот этот с виду простой человек может сдвинуть все их село в далекое море!

Так что это колдун. А если не среди людей, то либо прячется за свои злодеяния, либо замышляет лихое.

Объехал по кругу, вот и пещера, зияет неопрятным входом, края острые. Либо живущий там поселился сегодня, либо плевать, что всякий раз рвет одежду о края. Но судя по животному запаху тепла, человек там живет давно. Можно сказать, не один год. А то и не один десяток.

Пока попасись, шепнул он в оттопыренное ухо Снежка, а я загляну, что там внутри... Если меня убьют, дуй к женщинам...

Снежок брезгливо подергал ухом, фыркнул: как же, дождешься, когда тебя прибьют, но едва Добрыня соскочил, бодро отправился к кустам глодать молодые листья.

Добрыня обнажил меч, у самого входа прислушался. Человеческим теплом несет сильнее, но также и запахом стылой крови, внутренностей зверя, горелыми травами и кореньями.

Эй, есть кто-нибудь?

Эхо вошло в пещеру, пометалось, стукаясь вслепую в стены, вернулось слабое и с отвисшими крыльями. Добрыня крикнул еще и, не дожидаясь отклика, шагнул в полутьму. Кончик меча блестел, как маленькое солнце, затем блеск перешел в лунный, а когда погас совсем, впереди забрезжил совсем другой свет.

Стены разошлись в стороны. Пещера оказалась просторная, стены почти ровные, со стесанными глыбами, пол тоже ровнехонек. На той стороне пещеры громоздятся глыбы, что явно служат колдуну и столом, и ложем.

Одна из глыб зашевелилась, медленно повернулась. На Добрыню взглянули темные как ночь глаза. Человек был неопрятен, длинные волосы падают на плечи и спину, борода до пояса, сам поперек себя шире, весь серый, а когда заговорил, голос прозвучал как будто припорошенный каменной пылью:

Давно никто не тревожил моего уединения...

Мир ширится, ответил Добрыня. Мир сему дому!.. Люди теснят тьму. А кто ты, живущий в такой глуши?

Человек ответил скрипуче:

Я тот, кто здесь живет. А кто ты, смеющий входить без спроса и задавать вопросы хозяину?

Я страж кордонов, ответил Добрыня. Подумал запоздало, что сам далеко забрался от кордонов Руси, добавил: Кордонов человеческих.

Колдун, как теперь рассмотрел Добрыня, сидит на глыбе камня, сам от нее почти неотличимый. Значит, если встанет, то вровень. К тому же намного шире, тяжелее...

Ого, сказал колдун. А кто же тебя назначил?

Он, ответил Добрыня и подвигал мечом. Слабые блики спрыгнули с лезвия и пробежали по серому колдуну.

Ого, повторил колдун. Ты берешься судить, кто прав, а кто виноват в этом мире... Почему? Когда другие молчат, сопят, не высовываются? А ведь не дурнее тебя!

Потому что берусь, ответил Добрыня.

Он шагнул вперед, меч начал подниматься. Колдун сказал удивленно:

Ты что-то чересчур смел...

Я никогда не был трусом.

Но и на рожон не пер, определил колдун. Я людей знаю. А сейчас... Сказано же: не зная броду не суйся в воду. Ты из тех, кто всегда ищет брод. А переправляется не замочив ног. А сейчас не глядя!.. А вдруг яма?

Добрыня неприятно усмехнулся:

Вдруг я знаю то, чего не знаешь ты?

Колдун несколько мгновений изучал его красивое, надменное лицо. Глядя на такое, женщины начинают густо краснеть, а мужчины тихо зеленеют от ревности. А колдун даже в этом безлюдном месте, среди скал и пещер, все равно остается мужчиной.

Похоже на то, согласился он со зловещей неторопливостью. Ты в самом деле знаешь что-то такое... мне неведомое, что придает тебе уверенности. Но только поможет ли?

Добрыня поиграл мечом:

Он поможет. Умри, прячущийся от людей!

Колдун вскочил, избегая меча, поспешно отпрыгнул за глыбы:

За что?

За то, что колдун! отрезал Добрыня.

Запоздало подумал, что лучше бы обвинить в чем-то другом, а то в Киеве иной зовет колдуном любого грамотного, но что сказано, то сказано, а колдун отодвинулся еще дальше, вскрикнул:

Я узнаю все равно твои тайны раньше, чем замахнешься. Все, все твои тайны! Я тоже, в ожидании вот такого меднолобого, кое-что заготовил...

Не хвались... начал Добрыня, но колдун вскричал тонко и пронзительно, взмахнул руками. Из широких рукавов вылетели снопы радужного огня. Между ним и колдуном вспыхнуло бушующее пламя. А из огня на Добрыню взглянула сама Смерть.

Он успел увидеть страшный оскал на бледном лице, а Смерть со зловещей уверенностью шагнула к нему через огонь.

Костер догорал, Леся несколько раз нетерпеливо посматривала в сторону леса. Амира училась подкладывать щепочки в огонь, счастливо смеялась. Леся наконец взяла лук, перебросила колчан со стрелами за спину:

Пойду-ка взгляну. Что-то мне не нравится это... Чую беду.

Амира вскинула голову. На милом детском личике отразилось безмерное удивление.

Разве с нашим господином что-то может случиться? Он ведь так могуч и отважен!

Такие гибнут чаще, ответила Леся. Посиди, я схожу по его следам.

Она была уже за деревьями, когда сзади прошелестели легкие шаги. Царская дочь догнала, лицо ее раскраснелось, в глазах были страх и удивление.

Не оставляй меня одну, вскричала она. Мне страшно!

Там наши кони, утешила Леся. Ты не одинока.

Если бы хоть конь господина!.. У него и конь большой, надежный.

Они прошли совсем немного, потом деревья разошлись в стороны, как девицы в хороводе. Земля пошла вверх, появились сглаженные ветрами камни. Глубокие трещины, слышно стало, как за зеленой стеной орешника шумно жрет молодые веточки огромный белый конь. Как всякий богатырский, он дома не всякое зерно принимал, только отборное, но по дороге хватал траву, ветки, мог даже грызть кору, как гигантский заяц.

Вон вход, сказала Леся.

Мы подождем здесь?

Жди, велела Леся.

А ты?

Я это я, отрезала Леся.

Амира со страхом смотрела, как эта отважная женщина в мужской одежде нырнула в темный ход, некоторое время слышен был стук шагов, потом Амира слышала только треск веток да храп Снежка. Белоснежный жеребец хрумал молодые побеги, только что не причмокивал от удовольствия. Сок брызгал из веточек, волосы на морде слиплись, он стал похож на странное морское чудовище.

Ей стало страшно настолько, что ноги сами опустили ее на пенек. Заплакала тихонько, робко, словно прекрасный витязь мог услышать и рассердиться.

Леся услышала запах крови. Сердце затрепыхалось, ноги понесли быстрее. Впереди раскрылась огромная пещера, а посреди она увидела двух поверженных людей. Навстречу ей бежала, медленно застывая, темно-красная струя. Дальше она раздваивалась, но Леся смот-рела только на раскинувшего руки, лежащего вниз лицом человека в сверкающих доспехах. Кровь из жуткой раны между лопаток текла медленно, а второй человек, со страшно разрубленной головой, был еще теплым и, как показалось Лесе, скреб камень в предсмертной судороге. Нет, застыл...

Опустилась на колени. Сердце дрогнуло и остановилось. Поверх кольчуги сраженного нашиты булатные пластины, вот знакомая вмятина. Эту железку она сама выравнивала, прикрепляла...

Тяжелое тело сопротивлялось, льнуло к полу, не желая показывать лицо. Леся с усилием перевернула, холод от сердца пошел вниз, остро охватил внутренности. В предсмертной муке забилась какая-то жилка, застыла...

Синие застывшие глаза смотрят невидяще. Лицо искажено в предсмертном усилии. Подбородок выдвинут надменно и гордо, витязь не ждет и не желает над собой плача, рыданий. В груди рана, страшный удар пронзил его насквозь.

Не дыша, не чувствуя в себе жизни, она тупо опустилась на камень и застыла, сама окаменев, застыв. Без дум, без мыслей, без жизни.

Глава 15

Робкие пальцы коснулись плеча, провели по щеке. Леся вздрогнула. Рядом тихо дрожала испуганная Амира. Из прекрасных глаз катились слезы, мокрое лицо блестело.

Я не могла там одна! сказала она торопливо. Страшно! Леся, скажи, что все это неправда!.. Что мне почудилось! Что это просто дурной сон! Что наваждение вот-вот уйдет...

Дрожь прокатилась по телу Леси. Сердце откликнулось острой болью, что перешла в тупую, ноющую, полную тоски и страшной потери.

Прекрасные сны, прошептала она, тоже заканчиваются...

Внезапный спазм перехватил ей горло. Она всхлипнула неожиданно даже для себя. Амира обхватила ее за плечи, Леся подгребла ее ближе, заплакали тихо и безнадежно.

Так и сидели долго и брошенно в большом и чужом мире. Наконец Леся сказала мертвым голосом:

Мы не оставим его здесь.

Мокрый жалкий комок, совсем недавно бывший царской дочерью, все еще сотрясало от рыданий. Леся с великим трудом заставила себя встать, ноги отказывались нести к сраженному, словно так он... еще жив. Ей приходилось поднимать дубы в три обхвата, она сама не знала, какая тяжесть ей не по плечу, но сейчас приподняла с таким трудом, что у нее затрещала спина, словно взвалила и понесла горный хребет.

Солнечный свет ударил по глазам. Мир расплывался, словно смотрела сквозь бычий пузырь, по которому барабанил дождь. Тяжесть вдавливала в землю. Задержав дыхание, она наклонилась, мертвое тело нехотя сползло с плеча, но тяжесть не отпустила, Леся разогнулась с огромным трудом, она вся словно налилась холодным свинцом, а сердце застыло в ледышке. На плечах по-прежнему невидимый горный хребет, давит, гнетет, от его тяжести болит сердце, трещат кости, лопаются жилы, а слезы бегут и бегут жаркими жгучими струйками.

Богатырь лежал на спине, широко раскинув руки. Шлем от толчка скатился, русые волосы пали на зеленую траву. Леся бережно провела ладонью по искаженному гримасой лицу. Синева глаз исчезла под опустившимися веками, и словно бы мир померк, на поляну пали недобрые сумерки.

Амира упала на колени. Кулачки все еще оставались у груди, отчаянный взгляд заплаканных глаз не от-рывался от сурового лица. Наконец-то расслабилось, стало спокойнее, хотя нижняя челюсть оставалась воинственно выдвинутой, а у губ застыли жесткие складки.

Леся вздрогнула, ибо блеск доспехов внезапно сменился матовым. Пробежали багровые искорки, словно железо поместили в невидимый огонь. Тело вздрогнуло, Леся услышала треск, шипение, по доспехам пробежал короткий синий огонь. Пахнуло жаром, но не успела отшатнуться, как огонь погас, а тело исчезло с ним вместе.

На земле остался отпечаток тяжелого тела. Примятая трава робко и недоверчиво поднималась. Амира ахнула, глаза распахнулись как два чистых озера:

Он исчез?.. Он исчез!

Да, ответила Леся мертвым голосом.

Он уже в вирыи?

Или на дороге к нему...

Амира вскинула голову. Пышные волосы красивой черной волной закрыли спину. Глаза ее отыскивали среди пышных облаков блистающий след. Леся услышала радостный вскрик:

Я вижу!.. Вижу!

В синеве блеснуло, словно солнечный луч на миг скользнул по выпуклому железу. А царская дочь, вы-прямившись, бледная как смерть, обвела отчаянным взглядом мир. Леся увидела, как она слегка вздрогнула, когда заметила в сторонке завал из сухих сосен. Прошлым летом сильный ветер повалил полдюжины толстых стволов вершинками к югу, а затем коварно зашел сбоку и свалил крест-накрест те, что устояли перед первым напором. Сейчас даже пересохшая кора пообвалилась, голые стволы бесстыдно смотрят белыми боками.

Вот оно, прошептала Амира. Вот оно... мое предначертание!

Леся насторожилась:

Ты о чем, дурочка?

Амира повернулась всем телом, внезапно повзрослевшая, без тени улыбки на лице, глаза огромные, серьезные.

Ты поможешь мне собрать хворост? Или надрать бересты?

Что ты задумала?

Я просто выполню свой долг, ответила она с достоинством.

Леся наблюдала из-под приспущенных век, как царская дочь неумело обдирает тонкими ручонками бересту, таскает хворост, затыкает его между стволами. Вздохнув, Леся пошла в чащу и принесла огромную вязанку, что поместилась бы не на всякой селянской телеге.

Амира сказала просто:

Спасибо. Мне всегда хотелось, чтоб у меня была старшая сестра, такая же сильная, мудрая и все умеющая, как ты.

Дурочка, повторила Леся. Опомнись, не глупи.

Мне так жалко тебя терять, ответила Амира.

Леся стояла в сторонке, пока она раскладывала хворост, потом долго и неумело била кресалом по огниву. Покачала головой, когда Амира оглянулась в ее сторону, в глазах просьба о помощи.

Огонек вспыхнул, когда руки царской дочери уже едва двигались от усталости. Оранжевые язычки вце-пились в бересту. Пламя побежало красное, чадящее, с черным дымом, пошло расщелкивать сухие ветки. Береста прогорела вся, дымок превратился в легкий синеватый, почти прозрачный. Вскоре хворост полыхал вовсю, костер получился гигантский, и сквозь пламя было видно, как наконец-то занялись сосновые стволы.

Прощай, сказала Амира.

Она протянула тонкие руки, Леся прижала ее к груди, чувствуя, как дрожит сама, а это тоненькое существо удивительно спокойно, даже отпихивается, уже с нетерпением оглядывается на стену ревущего пла-мени.

Надо ли тебе? спросила Леся с печалью.

Он назвал меня своей женой! объяснила она с гордостью. Но что я за жена, если не последую за мужем?

Леся ощутила, как горячие губы этого чистого ребенка прижались к ее щеке. Всего мгновение длилось их объятие, затем Амира легонько отпихнулась. Черные волосы красиво взметнулись, Леся с протянутыми вслед руками смотрела беспомощно, как царская дочь легко и грациозно понеслась к ревущей стене огня, прыгнула, взлетев как птица...

Лесе показалось, что раздался крик страха и боли, но свирепое пламя расщелкивало целые стволы, гу-дело с лютым торжеством, огненный столб упирался в синее небо и поджигал облака. На деревьях, окруживших поляну, жухли и скручивались трубочками листья, опадали желтые и сухие, как клочья змеиной шкуры.

Опустошенная, она опустилась прямо на землю. Слезы хлынули ручьем. Ее затрясло, плакала навзрыд, громко, с противными всхлипываниями. Плач на людях пристоен только для благородных, а простолюдинам плач не свойствен, потому научилась плакать в одиночестве, в лесной чаще, как вот сейчас...

Уже не слышала, как фыркал и шумно чесался Снежок. Зазвенели стремена, а копыта застучали, ровный цокот пошел в ее сторону. Потом она услышала сопение и храп над головой. Снежок фыркал и шумно обнюхивал ей волосы, попробовал подергать, больно прикусив ухо.

Она наконец подняла заплаканное лицо. На огромном белом коне высился черный как ночь всадник. На темном лице светились только глаза, красные как угли. Она отшатнулась так, что опрокинулась на спину. Всадник протянул руку с указующим перстом:

Что за пожарище?

Голос прогремел суровый, слегка раздраженный. Леся, не дыша, с ужасом смотрела снизу вверх в лицо нависшего над нею гиганта. Сердце застучало часточасто, дыхание пошло с хрипами, а губы едва выда-вили:

Добрыня... ты?

А кто еще? прорычал он злобно. А где это... царское чадо?.. Что тут пахнет паленым?..

Добрыня, похолодев, смотрел в это страшное лицо, злое, искаженное яростью, с горящими глазами. Он всегда считал, что это старикам Смерть является в личине старухи, а воинам вот таким свирепым, нещадным, высоким и широким в плечах надменным воином в сверкающих доспехах!

Из-под надвинутого на брови шлема пронзительно взглянули настолько синие глаза, что Добрыня снова отшатнулся. Воин смотрел вызывающе, нижняя челюсть выдвинулась вперед. Массивный раздвоенный подбородок выглядел настолько несокрушимым и мужественным, что Добрыня тут же с гневом и отчаянием представил, как сокрушит могучим ударом, сломает челюсть, выбьет зубы... ого, какие белые и ровные!

Воин с неприятной усмешкой взвесил на руках длинный меч. Добрыня засмотрелся на синеватое лезвие, где, как блистающие муравьи, пробежали искорки. Разве есть на свете второй такой же меч...

Колдун захохотал:

Ты бы видел свою рожу!.. На меч рот растопырил! А то, что это ты сам... Ха-ха!.. С самим собой придется биться, дурак... Это и есть твоя Смерть, дурак...

Воин ухмыльнулся, а Добрыня задрожал и отступил на шаг. Страх пронзил от макушки до пят. Колдун создал двойника, с тем же оружием и в точно таких же доспехах. Хуже того, равного ему по силе, знающего его уловки, тайные удары, боевые приемы!

Сволочь ты, прохрипел он перехваченным горлом.

Колдун крикнул:

Я сволочь, а ты мертвец!.. Мое умение ограничено двойниками, я не могу добавить силы или оружия... но зачем? Зато двойник не соблюдает твоих дурацких правил: не бить лежачего, не бить в спину... Ха-ха!

Двойнику надоело слушать, он поднял меч. Добрыня отступил еще, как-то не мог поднять руку на самого себя, но через пару шагов ощутил близость стены. Прижатому нет маневра, он наконец-то ступил вбок, его собственный меч поднялся навстречу.

Мечи столкнулись со страшным лязгом. Искры вы-рвались яркие, длинные, шипящие. Руки тряхнуло болью, рукоять едва не выскользнула из занемевших пальцев. Боль стегнула до самого плеча, потянув жилы.

Двойник нагло ухмыльнулся, а Добрыня жалко парировал удары, суетливо качался вдоль стены вправо-влево, двойник явно вдвое мощнее, свиреп и нагл, да неужто и он таков... или был таким...

Его сотрясало страшными ударами. Двойник бил как по наковальне. После каждого болезненного удара со звоном срывало булатные полосы. Меч чужака задел бок, где пластин уже не осталось, слышно было, как хрустнули ребра. Кольчуга выдержала, но острая боль пронзила, словно раскаленное шило.

В отчаянии он пытался двигаться вдоль стены. Двойник с горящими от наслаждения глазами стерег каждое шевеление, перехватывал. Его движения были точнее и увереннее. Добрыня только парировал удары, но всякий раз чужой меч удавалось остановить все ближе и ближе к себе. Последние два удара лишь смягчил, тяжелая полоса железа достала по голове с такой силой, что в ушах зазвенело.

Да все равно ведь умирать, мелькнула ослепляющая мысль. Так какого же...

С хриплым криком он шагнул вперед, за рукоять взялся двумя руками. Голова и плечи остались без защиты. Глаза двойника вспыхнули свирепой радостью. Страшный меч взлетел обрекающе. Добрыня ударил острием изо всех сил, голову тряхнуло, страшный удар отбросил его к стене.

Меч вырвало из ослабевших пальцев. Бездыханный, обезоруженный, он прижался к холодному камню, чувствуя смертоносный холод спиной и затылком. Сорванный с головы шлем со звоном укатился под ноги колдуна.

Меч в руках двойника был занесен для последнего удара. Однако меч вывалился из чужих рук, а сам двойник тупо уставился на торчащий из его живота меч Добрыни. Тот погрузился до половины, Добрыня был уверен, что, если двойник повернется, из спины будет торчать красное от крови лезвие.

Шлем докатился до ног колдуна, замер, но звон продолжался, как и боль в черепе. По щеке текло теплое и липкое. Хрипло взвывал ветер, не сразу Добрыня понял, что это буря в его легких.

Двойник упал на колени, его раскачивало, наконец завалился на бок. Добрыня с усилием оттолкнулся от стены. Ноги дрожали, подгибались. Он ухватился за рукоять меча, уперся ногой, потащил на себя. Меч освобождался с металлическим скрипом.

Колдун отступил, прижался к стене. Лицо стало восково-желтым, синие губы затряслись.

Но... как ты... сумел...

Больше наготове нет заклинаний? прохрипел Добрыня.

Он с усилием поднимал меч. Даже могучие чародеи не в состоянии тут же наколдовать что-то новое, а лишнего времени у этого колдуна не будет.

В чем я был... не прав? пролепетал колдун. Я ведь создал точно такого же...

Нет, ответил Добрыня хрипло. Колдун раскрыл в удивлении рот. Добрыня выдохнул: Я не тот, который был даже минуту назад...

Колдун смотрел, нижняя челюсть медленно опускалась. А Добрыня не мог объяснить, что до встречи с демоном он был одним человеком, после смерти отца другим, а выехал из Киева третьим. А по дороге все еще меняется, меняется, меняется... В последний раз изменился, увидев себя в этом надменном, с выпяченной вперед челюстью... Так что дрался не с двойником, а с тем, каким был до этого...

Но ты меня не убьешь... пролепетал колдун жалко. Я... я знание!.. Я знаю великие тайны...

Не знание делает человека, отрезал Добрыня, человеком!

Колдун отшатнулся, но булат рассек наискось грудь, живот и выскочил, как раскаленная докрасна в горне полоса. Кровь брызнула на стены, а на пол рухнули половинки туловища.

Дур-рак, прошептал Добрыня. Горячее, как из раскаленной печи, дыхание вырывалось со свистом. Губы пересохли и царапались. И все дураки... Не понять... что я и так всю жизнь бился с самим собой! И не всегда... проигрывал... Еще как... не всегда!

На подгибающихся ногах он с упорством пошел в глубь пещеры. Сундуки с золотыми монетами, разные сокровища и прочие важные вещи для человека, которому еще жить и жить...

А в дальнем углу пещеры, как и ожидал, виден блестящий, как отполированный, выступ. Под его пальцами он показался чуть теплее, чем соседние камни. Надавил, камень дрогнул, с легким скрипом в стене возникла щель, раздвинулась.

В глубине открылся широкий проход по наклонной вглубь. Шагнул, за спиной заскрипело снова. Оглянувшись, успел увидеть, как стена сдвинулась, закрыв выход так, что не осталось даже трещины.

Глава 16

Лодка ткнулась в песчаный берег. Тарильд прыгнул через борт, глаза не отрывались от сказочного града на высоких холмах. Сердце стучало часто-часто, в груди защемило. Так вот он каков, град его отцов, славный Киев!

В отличие от массивных высоких стен из тяжелых глыб камня, стены Киева целиком из дерева. Даже главная стена, ограждающая город от врага, тоже из огромных бревен, торчащих прямо из земли, заостренных вверху. Правда, сторожевые башни одна за другой, а сама стена нередко в два ряда. Между ними деревянный настил с запасом камней, но все равно видно, что это молодой город, постоянно обновляющийся, жадно раздвигающий пределы, бурный и свежий, как молодая зелень...

На причале массы народу. Все галдят, как на восточном базаре, толкаются, норовят первыми протиснуться к парому, что есть всего лишь огромный, грубо сколоченный плот на десяток телег с лошадьми. Никто не следит за порядком, не раздает зуботычины простолюдинам, не кланяется угодливо знатным. Хотя в этом молодом народе еще и не должно быть четкой грани между знатью и черным людом...

Размышляя, он пробирался по улицам, жадно глазел по сторонам. Отец столько раз рисовал ему прутиком на песке город, что он помнил все до мелочей. Когда приблизился к заветному повороту, на миг охватил страх: а сохранился ли старый дом отца, когда тут чуть ли не каждый десятый дом перебирают по бревнышку прямо сейчас?

Огромный добротный терем высится в глубине двора. Путь к нему отрезает высокий забор, над широкими вратами широкий навес, дабы путник мог укрыться от дождя. Все на том же месте, что и указано на рисунке отца. Если и перебирали, заменяя подгнившие бревна новыми, то форму терема сохранили в точности.

Он с волнением остановился перед вратами. С той стороны ржут кони, доносятся сильные хриплые голоса мужчин. Наконец, решившись, постучал. Вышел немолодой хмурый гридень, оглядел с головы до ног, буркнул: "Чё надо?" выслушал, неспешно удалился. Очень нескоро вернулся, кивком велел зайти во двор. На той стороне просторного, как поле для схваток, двора на крыльцо вышла старая женщина. Лицо злое, в глазах непонятный страх. Руки беспрестанно мяли грязный передник, то ли вытирала пальцы, то ли не могла усидеть без работы.

Тарильд поклонился, сказал счастливо:

Здравствуйте!.. Меня зовут Тарильд, я ваш племянник.

Старуха подозрительно оглядела его с головы до ног. Бесцветные губы подобрались в жемок.

Кто-кто?

Тарильд, повторил он все так же радостно. Это было давно, но вы должны помнить!.. Мой отец, брат вашего мужа, уехал двадцать лет тому в дальние страны. Но он не погиб, а, напротив, женился, был счастлив, у него появились я и еще шесть сынов... Я старший. Два месяца назад мой отец скончался, но перед смертью просил отвезти его прах на родину и захоронить. Вот я и прибыл...

Старуха презрительно скривила губы:

Много всяких ходют... От старого Кизлюка кое-что осталось, почему не поживиться? Если ты в самом деле его сын... то откуда это видно?

Тарильд сказал счастливо:

Мой отец все предусмотрел!.. Он дал мне пергамент, где рукой вашего почтенного мужа все написано!

Старуха все еще подозрительно всматривалась в него старческими подслеповатыми глазами:

Да? И что же это за... пергамент?

Тарильд торопливо вытащил из-за пазухи завернутый в чистую тряпицу тонкий листок. Старуха приняла так же недоверчиво, всмотрелась, то поднося к носу, то отодвигая на расстояние вытянутой руки. Глаза ее не двигались, Тарильд заподозрил, что она читать не умеет вовсе, но не показывает виду.

Стой здесь, буркнула она. Я пойду покажу мужу. Он свою руку узнает.

Я подожду, почтительно ответил Тарильд.

Старуха уже с порога обернулась:

Да не воруй тут!.. Ходют всякие...

Тарильд переминался с ноги на ногу, довольный и счастливый. Терем мощно раскинул пристройки, от толстых бревен веяло надежностью и покоем.

Он ждал до вечера, не решаясь войти. Хотелось есть, во рту пересохло от жажды. Не зная, что делать, ходил по двору взад-вперед вдоль высокого забора, подойти и заглянуть с крыльца в терем не смел. Наконец калитка заскрипела, с улицы вошел крупный немолодой мужчина. Седые волосы красиво опускались на плечи, а белые как снег усы ниспадали на грудь.

Эй, парень, сказал он предостерегающе, что-то я тебя не знаю. Чего крутишься в моем дворе? Что-то спереть наметился?

Тарильд воскликнул с облегчением:

Вы, наверное, мой дядя?.. Меня зовут Тарильд, я приехал из тридевятого царства...

Мужчина всматривался с недоверием, но без враждебности.

Да?.. Вообще-то малость похож... Ну а чё тут стоишь? Заходи в дом.

Но ваша жена... она велела подождать.

Чего?

Она взяла тот пергамент, на котором вы своей рукой написали...

Зачем? удивился мужчина.

Чтобы сверить... У вас должен быть такой же точно.

Это правильно, одобрил мужчина, мудро. Сам знаешь, время было лихое... Мой старший брат, а твой, стало быть, отец уехал, оставив мне все свое добро. А я написал, что сберегу, и если он или его дети вернутся, то все получат в сохранности. Пойдем в дом!

Счастливый Тарильд прошел с ним через двор, а когда поднялись на крыльцо, Кизлюк-младший заорал весело:

Эй, жена!.. Спускайся в палату. Пировать будем!.. Наш племянник вернулся!

Когда они были уже в палате, огромной и богато обставленной, вошла та старуха, которой Тарильд отдал пергамент. Она была все в той же неопрятной одежде, на Тарильда уставилась подозрительно:

Племянник?.. Ну, сейчас всякие ходют... У нас вон какое богатство!.. Пронюхал, что и денежки водятся... Если племянник, то у него должна быть запись, твоей рукой начертанная...

Тарильд воскликнул в радостном нетерпении:

Так она ж есть!.. Скорее посмотрите!

Куда? удивилась старуха.

В тот пергамент, который я вам дал!

Мне? изумилась старуха. Да я тебя первый раз вижу! Старый, ты кого привел? Это же разбойник, по роже видно!.. Обхитрить задумал, а не получится зарежет. Гони его, пока он нож не выхватил!

Старик закряхтел, повернулся к Тарильду:

Э... э... хоть ты малость и похож на моего брата, но все же... э... Ты в самом деле отдал ей бумагу?

Ну конечно же! закричал Тарильд в отчаянии. Правда!

Старик повернулся к жене:

Он говорит, что отдал. Ладно, брось шутить. Отдай ту запись.

Женщина закричала визгливым голосом:

Да ты рехнулся? Если бы это в самом деле был мой племянник, разве я не прижала бы его к своему сердцу? Что мне с его клочка телячьей кожи? А это разбойник, убивец!.. Он всех нас зарежет!

Старик в растерянности развел руками. Старуха внезапно как коршун бросилась на Тарильда. Оказывается, все это время прятала за спиной тяжеленную скалку, Тарильд не успел опомниться, как голова загудела от тяжелого удара. Он пытался объясниться, оправдаться, но злобная старуха била с неожиданной силой. Он отступал, пятился к дверям, а когда повернулся и хотел выскочить, она нанесла такой удар по затылку, что он вылетел с крыльца, как выброшенный могучим пинком нашкодивший щенок, упал и растянулся на твердой земле.

Сквозь грохот в голове слышал визгливый крик, обвинения. Перед глазами было темно. Сильные руки грубо ухватили за плечи, его проволокли через двор, потом он летел как птица, снова ударился о твердое. Слышно было, как захлопнулись ворота, глухо бухнул задвигаемый в петли тяжелый брус.

Он почувствовал, что задыхается от рыданий. Слезы смешивались с кровью, он беззвучно рыдал, уткнувшись лицом в землю. Слышались голоса, шаги, мимо проходили люди, он видел только сапоги и лапти, его опасливо обходили по широкой дуге.

Наконец над головой прогремел могучий голос:

Э, парень... негоже мужчине захлебываться в соплях и слезах. Что хоть случилось?

Перед ним стоял здоровенный огненно-рыжий мужчина поперек себя шире, брюхо свисает поверх ремня, грива рыжих волос на плечах, длинные усы опускаются на широченную грудь. Он стоял над Тарильдом, засунув большие пальцы рук за ремень, тоже широкий и покрытый булатными пластинами, рассматривал распростертого парня с брезгливым сожалением. Кисти его рук, как заметил внезапно Тарильд, почти втрое шире, чем у обычного человека, а ноги колонны, на которых можно поднять весь терем.

Меня зовут Тарильд, доблестный богатырь, пролепетал Тарильд.

По глазам рыжего понял, что угадал, тот не из простых, те пугливо обходят обоих, и, привстав, торопливо рассказал, что с ним случилось, как своими руками отдал единственное, чем мог доказать свою правоту, а теперь хоть в реку головой...

Богатырь хмыкнул:

Да... попался ты, парнишка. Вставай, вставай! Ишь, разлежался. Меня зовут Фарлаф. Я известен во многих странах своими великими подвигами и мудростью, но я бы не взялся так вот с ходу тебе чем-то помочь. Давай зайдем к нашему князю. В свое время я много ему передал как воинского умения, так и великой мудрости, а ученик он оказался не самый тупой...

К князю? удивился Тарильд. Я не осмелюсь беспокоить князя по такому пустяковому личному делу!

Ничего, успокоил Фарлаф. Он от этого не поглупеет... хоть на часок отвлечется от беспробудного пьянства.

Пьян... Ваш князь пьет?

Великий князь! усмехнулся Фарлаф. Пьет как конь после долгой скачки. Тут даже я не могу угнаться, а это, сам посуди, надо уметь...

Он хлопнул его по плечу, Тарильд едва не ушел в землю, как гвоздь в мягкую глину, рука богатыря как бревно. Та же рука повлекла за собой, Тарильд едва перебирал ногами, по обе стороны замелькали дома, терема, затем огромные врата, одетые в дорогие доспехи воины, один другого выше и массивнее.

Когда он опомнился, рыжий богатырь уже втаскивал в богатые покои. Посреди зала огромный стол, потрясенный Тарильд увидел целую крохотную страну с реками, горами, лесами и степями. Города заметны как колечки из бревен, а сами бревна на этой удивительной игрушке заменяли коротко подстриженные стебельки пшеницы.

Высокий человек, склонившись над рельефной картой, всматривался сверху, как бог над крохотным миром. Руки широко расставлены в стороны. Он нависал, взгляд темных глаз блуждал между рек и гор. Чисто выбритая голова блестела, а длинный черный клок волос, небрежно заброшенный за ухо, свисал, как ядовитая змея.

При стуке дверей он выпрямился, поморщился. Пронизывающие глаза уперлись в Тарильда с такой силой, что он ощутил в груди сильнейшее жжение. Лицо странного человека было необычное, острое, как лезвие боевого топора, хищное, как у большой опасной птицы, как бы летящее вперед. Тарильд ощутил трепет, в человеке кипело страшное нетерпение, смысл которого был непонятен. Он ощутил себя маленьким и ничтожным и возжалел, что бесцеремонный богатырь приволок его к такому человеку.

Вот, княже, возгласил Фарлаф. Послушай его историю. Может быть, сделаешь что-нибудь. Я бы сам в два счета решил его дело, мне это раз плюнуть, но ты ж сам такие штуки любишь!..

Князь а это явно был князь вперил в несчастного Тарильда сверкающий яростью взор:

Что это за червяк? Зачем ты его приволок?

Говори, толкнул Тарильда грубый Фарлаф.

Заикаясь, едва не теряя сознание от страха, Тарильд проблеял все, что случилось с его отцом здесь, на родине, потом на чужбине, и, наконец, как он прибыл с драгоценным пергаментом и что из этого вышло. Он чувствовал, что говорит скомканно, путается, в конце концов сбился и умолк, чувствуя свое полнейшее ничтожество.

Владимир зло взглянул на Фарлафа:

И ты из-за этого... тьфу!.. этого меня оторвал от карты?.. Эй, стража!

В палату ворвались двое дюжих воинов. Тарильд не успел вспикнуть, как сильные пальцы сгребли его, как мышь, подняли в воздух и бегом утащили из палаты. Последнее, что он слышал, был злой голос великого князя:

В пыточный подвал его! Когда за ним захлопнулась дверь, буркнул еще раздраженнее: Быстро сюда этих... как его... родственников!

Кизлюки, муж и жена, были доставлены с такой скоростью, словно их перенесли по воздуху. На старухе был фартук, а у старика руки в золе, возился с печью.

Владимир сказал, морщась:

Мне доставили чужака... он заявил, что ваш племянник. Сейчас в пыточном подвале. Наши умельцы сумеют развязать язык.

Старик низко кланялся, что-то бормотал, а старуха сказала льстиво:

Конечно же великий князь узнает правду! От него ничто не скроется!

Она толкнула старика в бок, тот подтвердил жалким голосом:

Да-да... Хотя не знаю, надо ли так жестоко... Пусть бы шел своей дорогой...

Молчи, дурень, сказала старуха. Великий князь в своей княжеской мудрости...

Дверь слегка приотворилась, гридень просунул голову:

Княже!.. Он без памяти. Его эта женщина так стукнула... ха-ха!.. по голове, что проломила какую-то важную кость. Только наш Свирепыч легонечко потрогал его в том же месте, как кровь хлынула такой струей, что не останавливается...

Князь брезгливо отмахнулся:

Продолжайте! Он не наших земель.

Гридень пожал плечами: мол, его дело сказать, исчез, а старуха ободренно закончила:

Великий князь в неизреченной мудрости знает, что делает. Если сказал продолжать вызнавать под пыткой, так и надо вызнавать!.. Пусть признается, что вор и убивец!

Князь повернулся к Фарлафу:

Раз ты уже торчишь здесь, крикни там, чтобы принесли холодного вина. А ты, старик, что молчишь? Нечего сказать в защиту этого вора?

Старик, к которому был обращен вопрос, вздрогнул, проблеял жалобно:

Княже... прости меня великодушно, но, когда является человек и говорит, что он мой племянник, я готов поверить... Но он говорит, что отдал запись жене, а она говорит, что не брала. Посуди сам, кому мне верить? Жене, с которой прожил тридцать лет, или парню, которого вижу первый раз в жизни?

В дверь стукнули, вбежал запыхавшийся гридень, уже другой, помоложе, крикнул с порога:

Прости, княже, что отрываю по мелочам... но этот хиляк помер!

Князь свирепо рыкнул:

Что за олухи! Я вас самих в прорубе сгною! Я же велел только дознаться под пыткой, в самом ли деле он вор, а вы... Уничтожу!!!

Гридень, бледный как смерть, пал на колени:

Княже! Не милости прошу, выслушай!.. Он умер не от дознания, а от раны, что была... была раньше. Он успел сказать, что от этой женщины...

Владимир зло хохотнул:

Старая женщина убила такого здоровенного парня? Не поверю!.. Или это вы сделали?

Старуха отшатнулась:

Нет-нет!

Владимир отмахнулся:

Ну, нет так и нет. Хотя если бы это вы его убили, то вам отошла бы вся доля его имущества. Как здешняя, так и та, что где-то за морями... Вы старшие, а он младший. Старший волен распоряжаться жизнями младших в родне... Вообще-то теперь уже нельзя, пора жить по-людски, но пока что смерть младшего от руки старшего на Руси допустима, за нее надо только маленькую виру... в княжескую казну, понятно. Так, одну гривну. Нет, лучше все-таки две. А так, увы, вы убили чужого человека. А у нас закон прост: своих можно дело семейное, а вот чужих нельзя. Если чужих, то... жизнь за жизнь!

Кизлюки переглянулись. Старуха испуганно сказала:

Княже, прости меня, старую... Этот парень в самом деле был нашим родственником.

Владимир, уже с нетерпением оглядываясь на оставленную карту, отмахнулся:

Да ладно теперь... Доказательств как не было у него, так и у вас нет. Эй, стража! Взять ее и повесить на заднем дворе!

Старуха воскликнула победно:

А вот и есть! А вот и есть!

Поспешно запустила руку за пазуху, долго шарила, перебирая узелки, платочки, сушеные лапки лягушек, наконец вытащила в белой тряпице небольшой пакет. Фарлаф принял из ее рук, передал князю. Владимир вытащил пожелтевший листок, темные глаза быстро пробежали по тексту.

Гм... вообще-то верно...

Гридень по его кивку вскочил с колен и пропал, только слышно было, как дробно простучали по коридору подошвы. Владимир все еще всматривался в пергамент, когда дверь снова распахнулась. Запыхавшийся, но улыбающийся до ушей первый гридень втащил в палату испуганного Тарильда. Парень таращил глаза. Владимир брезгливо протянул ему мятый и дурно пахнущий лист пергамента, а Фарлафу кивнул:

Дальше распорядись сам. И убирайтесь отсюда все с вашей мелочевкой к чертовой матери!!!

Рев его был подобен грому. Фарлаф вытолкал Тарильда, а гридень вытащил Кизлюков. Старуха все пыталась упасть князю в ноги, выла в голос, цеплялась за косяк. Гридень с наслаждением хрястнул дверью ей по пальцам, а на лестнице охотно рассказывал, что петлю ей приготовит мягкую, чтобы раз-два и готово, он старость уважает.

Фарлаф хлопнул Тарильда по плечу, у того и второе плечо онемело, рыкнул весело:

Пойдем выпьем? За такое решение стоит!

Как ему удалось? лепетал Тарильд потрясенно. Как ему удалось?

Мой ученик, гордо объяснил Фарлаф. Он лихо подкрутил усы. Как смекаешь, кто его учил мудрости?

А гридень чересчур искренне поддакнул:

Да, эт все Фарлаф!.. Всю мудрость отдал, такой вот он щедрый. Себе ни капельки не оставил!

Тарильд чувствовал, как желудок присох к спине, а во рту трещит от жажды. Фарлаф накормил и напоил его в просторных сенях, где насыщались гридни и слуги. Тарильд жадно поглощал грубые, но сочные яства, запивал вином и пивом, со всех сторон слышались гомон, смех, разговоры. Здесь пили и хвастались как в любой земле, в любом племени.

Фарлаф, прежде чем оставить Тарильда, рассказал всем со своим лошажьим смехом, как ловко князь выудил утаенный договор, хлопнул Тарильда напоследок по спине, отчего тот уткнулся лицом в миску, ушел в Золотую Палату, где пировали избранные богатыри. Тарильда теперь хлопали по плечам незнакомые люди, все дружелюбные и веселые, прямо в уши ржали и рассказывали о хитростях князя, его ловкости, жестокости, коварстве, уловках. Выходило так, что эти люди и осуждают князя, и восхищаются им, ругают, но готовы идти под его знаменем в огонь и воду.

Глава 17

Ноздри поймали запах гари. Снежок тревожно фыркнул, но мчался как и мчался, почти как ветер, только оглядывался на кобылку Леси. Дорога в лесу протоптанная, обжитая, а сухостой собран на многие сажени от дороги. Толстые стволы мелькают по обеим сторонам, на одном Добрыня успел заметить цветную ленту: кто-то хотел стать таким же крепким, как этот дуб... или же чтобы отдали такому дубу.

Когда вылетели на простор, Леся вскрикнула от великой жалости. По ту сторону хлебного поля вздымались настолько высокие и черные столбы дыма, словно горели смолокурни, а не соломенные крыши трех селянских хат. Добрыня натянул поводья, окинул взором долину. Вдали синеет река, здесь метнула красивую петлю, и в той петле с этого берега зажат такой красивый город, что на миг перехватило дыхание. Помимо воды, город защищает высокий обрывистый берег, а с этой стороны широкую протоптанную дорогу перекрыла стена из толстых бревен.

Но сейчас ворота распахнуты, в город врываются всадники. В воздухе блестят крошечные топоры, Добрыня различил железные шлемы, металлические щиты.

Это не разбойники, сказала сзади, словно прочла его мысли, Леся. Это война...

Какая война? отрезал Добрыня. Не видала ты войн...

Он рывком опустил забрало, Снежок понесся с холма, подобно низко летящему белому соколу. Сзади дробно застучали копыта. Добрыня поморщился, но останавливаться не стал: обещал только взять с собой, а не нянчиться.

Всадники на дороге начали оглядываться, заслышав булатный звон подков, так непохожий на стук копыт их неподкованных коней. Добрыня, страшно перекосившись, выпростал меч, нагнетая в себе священную ярость, когда кровь вскипает и носится по телу как огненная молния, мысль остра, а глаз все замечает. В руках появляется непомерная сила, когда рубишь быстро и страшно, а все в мире начинает тянуться как клей за трудно вылезающей из него мухой. Только твой меч молниеносен, только твоя рука бьет как тяжелая наковальня...

Их разбрасывало как соломенные снопы. Он не столько срубил, сколько выбил из седел и стоптал богатырским конем, а длинный, как оглобля, меч разрубал закованные в доспехи тела, как мясистые листья лопухов.

Пустые створки ворот надвинулись, дорогу пытались загородить еще тела, на Добрыню брызнуло кровью, а конь уже весь странно алой масти, с красной шерсти веером летят частые капли.

Впереди открылся широкий двор, кое-где мощенный камнем, по бокам низкие пристройки, а впереди высокая стена роскошного терема. В ворота орущая толпа с размаху бьет тараном, из окон швыряют посуду, горшки с цветами, группа всадников с саблями наголо гарцует неподалеку, переругиваются с теми, кто защищает дворец.

Добрыня люто оскалил зубы:

Смер-р-р-ть!

Сзади раздался перепуганный голосок Леси:

Что ты делаешь? Откуда знаешь, кто из них прав?

Знаю!

Кто?

Я!

Конь прыгнул с места как саранча, всадники мгновенно выросли в размерах. Добрыня с наслаждением врезался как в густую траву, передних сразу смял конем. Длинный меч свистел, как пастуший кнут. Отрубленные головы, руки, плечи, обломки сабель и щитов взлетели в воздух, прежде чем посыпались дождем на землю. Добрыня насел на остальных, рубил, рассекал, повергал могучими ударами, когда лезвие проходит от макушки до седла. Когда их осталось всего трое, в ужасе попятились, закричали испуганными птичьими голосами.

Добрыня крикнул страшным голосом:

Поздно!

Он ударил трижды, все трое рухнули с седел, разрубленные так страшно, будто говяжьи туши рубил осатаневший мясник. Кони, дрожа и приседая, как побитые собаки, пугливо отбежали в стороны.

Обманутый в надеждах умереть красиво, Добрыня развернул коня. Ворота дворца как раз затрещали под ударом тарана. Одна половинка вот-вот слетит с петель, а окованный медью торец проломил первую дыру. Осаждающие обрадованно закричали, стали раскачивать бревно с удвоенной энергией.

Со страшным бледным лицом, держа меч в вытянутой руке, он послал коня в боевой галоп. Кто-то успел оглянуться, и тут меч ударил параллельно земле. Рука ощутила короткие толчки, три головы слетели с плеч. Руки все еще цеплялись за бревно, а Добрыня с ликованием в душе послал коня вдоль бревна, щит в левой принимал удары сабель и копий, а правая снесла еще три или четыре головы.

Конь торопливо отступил, земля вздрогнула от падения осадного бревна. Кто-то истошно завопил, попытался вытащить раздавленные ноги. Сверху радостно кричали. Добрыня с оскаленными как у волка зубами вертелся в седле. Кровь капала с лезвия, а конь был залит красным так, словно переправлялся через реку по брюхо в крови.

Леся влетела во двор, управляя конем ногами. В ее руках был лук, и она, поворотившись назад, била стрелами почти в упор настигающих всадников. Добрыня зарычал, конь вздрогнул и прижал уши, рык страшнее львиного, подобен грому, от которого в страхе застывает и прижимается к земле все живое.

Со вскинутым мечом он пустил коня навстречу. Леся сбила с коней еще двух, проскользнула за спину Добрыни, а несчастных всадников, что мчались за молодой женщиной с длинной толстой косой, встретил разъяренный гигант с огромным мечом, весь с головы до ног забрызганный кровью.

Слава! грянул он. Перун!.. Тебе в жертву!..

Меч со смачным хрустом рассекал железные панцири, плоть уступала острой стали, как вода, а когда его меч дважды прорезал пустой воздух, он с растерянным недоумением огляделся: почему все разбросаны в лужах крови?

Он потряс полосой булата, рукоять как вросла в ладонь. Он неуязвим, он сильный и свирепый волк в стаде отвратительных овец!

С грохотом со стороны городских ворот мчались всадники. Впереди на рослом коне несся громадный воин с развевающимися волосами, разъяренный и с распахнутым в крике ртом. Добрыня приглашающе помахал мечом: двобой так двобой, а бросятся скопом получат и в скопу.

Всадник начал придерживать коня, а в десятке шагов от Добрыни остановился. Ему что-то шептали на уши в двух сторон, а он с гневом и удивлением смотрел на неизвестно откуда взявшееся препятствие.

Добрыня снова оскалил зубы, чувствуя, как верхняя губа дергается и заворачивается, показывая острый клык. Меч в его руке недвусмысленно приглашал к схватке.

Воин закричал срывающимся голосом:

Что за невежа?.. Откуда ты?

Я из Киева, сообщил Добрыня. А тебе скажу... куда ты отправишься!

Он пустил коня шагом вперед. Всадники с саблями в руках загородили вожака, но он раздвинул их и выехал навстречу. Был он высок, дебел, массивен, а сабля в руке была такой, что можно рассечь всадника вместе с верблюдом.

Кто ты такой, закричал он яростно, нагнетая в себе боевую ярость, что явился мешать свадьбе?

Добрыня, опешив, остановил коня. Остановился и всадник. Его яростные глаза прожигали в Добрыне дыры, а за его спиной скрежетали зубами и лязгали саблями его люди.

Свадьба, проговорил Добрыня с трудом, не такая...

А какая? завизжал всадник яростно. Что ты знаешь, чужеземец?

Добрыня чуть подал коня назад. Боевой пыл начал угасать, теперь он видел, что против него не меньше десятка, а когда не чувствуешь себя правым, то и с одним совладать бывает трудно. Всадники, переглядываясь, медленно пустили коней вперед, то ли вытесняя чужака, то ли стараясь прижать к стене.

Вдруг сверху раздался звонкий женский голос:

Не верь ему, чужеземец!

Он вскинул голову. Из окна до пояса высунулась молодая девушка, волосы вспыхнули золотым огнем, ее белые руки были тонкие, как лозинки.

Добрыня рассматривал ее во все глаза, смутно услышал, как за спиной дважды сухо щелкнуло. Развернулся, как зверь, передние двое всадников раскачивались в седлах. Один свалился с торчащей в горле стрелой, другой поник лицом на конскую гриву, конь испуганно понес его в сторону. Еще двое бросились ловить коня раненого или убитого друга.

Вожак с ненавистью смотрел на Лесю, но смолчал, только кадык нервно ходил по горлу. Она уже держала третью стрелу наготове, вопросительно посматривала то на Добрыню, то на всадника.

Это было не обязательно, сказал Добрыня. У меня с этой стороны щит. Но все равно спасибо.

Девушка сверху прокричала торопливо:

Спаси нас, чужеземец! Он хочет взять меня силой. Потому и осадил мой город, людей побил, дома пожег...

Добрыня помнил по рассказам деда, что женщин у древлян всегда умыкали и брали силой. Но вырос среди полян, где женились только по сговору меж родителями, к тому же наслушался воинственных русов с их культом отвоеванной женщины, так что рука с мечом сама поднялась в жесте угрозы. Он услышал свой грозный рык:

Нет гаже, чем обижать женщину! Это преступление перед всеми людьми. А красивую так и перед богами, ибо красота дар богов. Защищайся, презренная тварь!

Всадник вспыхнул, двинулся на чужака, пожирая злыми глазами. Его люди ухватили за поводья, удерживали, что-то говорили, торопливо указывая на Добрыню. Сразу двое повисли на руке с мечом, но, когда вожак небрежно вытер потное лицо этой рукой, двое вылетели из седел, ибо вовремя не отпустили руку предводителя.

Хочешь умереть? спросил он зловеще.

Хочу, ответил Добрыня.

Всадник оскалил зубы. Рот его был широкий, а зубы мелкие и желтые. Глаза превратились в щелочки, он завизжал и пустил коня лихим наметом. Добрыня вздрогнул от гадостного визга, едва не пропустил удар: конь всадника оказался невероятно быстр, а сам жених тут же перегнулся вперед и ударил, стараясь достать концом страшной сабли.

Добрыня едва успел дернуть кверху щит. Руку тряхнуло, тут же лезвие пошло наискось, он ощутил толчок в грудь, еще один удар сорвал пластину с плеча. Если бы противником оказался степняк в тряпочном халате, даже в кожаном доспехе, острая сабля разрубила бы до костей.

Свирепея от своей неуклюжести, Добрыня привстал на стременах, задержал дыхание и обрушил меч сверху. Степняк это время еще трижды нанес удары в корпус, уже понял, что с закованным в булатные доспехи героем надо иначе... в запоздалый миг прозрения страшная полоса булата обрушилась на голову, рассекла череп, гортань, грудную клетку, живот и уперлась в седло.

Кровь брызнула бурными струями во все стороны, словно рассек бурдюк с кровью. Две половинки грузного тела, уже не человечьи, а словно бы привезенные на базар посеченные воловьи туши, рухнули с седла. Конь, захрапев, попятился, с попоны текли по бокам алые струйки.

Степняки подались в стороны, словно от Добрыни внезапно повеяло нестерпимым жаром. Он сидел на гордом коне в середке ширящегося круга, под ногами свирепо рассеченное тело, сильные пальцы, выронив саблю, скребут землю. В откинутой наотмашь руке чужого героя длинный меч со стекающей по лезвию кровью. Вид у героя настолько лютый, что смотреть страшно. А с их богатырем управился так просто, что никто и глазом не успел моргнуть...

Из терема выскакивали люди с оружием:

Держи их! Имай!

Степняки, топча друг друга, повернули коней и бросились по тесным улочкам к воротам. Там послышались крики, лязг железа, стоны, брань, конское ржание.

Часть народа понеслась за степняками, прыгали через заборы, стремясь поспеть к воротам раньше, но самые степенные с ликующими воплями подбежали к Добрыне. Леся видела, как со всех сторон потянулись жадные руки, его хватали за ноги, тащили, наконец он рухнул в их руки. Закряхтели, но удержали, не дав грохнуться о землю, вскинули на плечи и понесли. Сбоку бежали мальчишки и подростки, верещали счастливо. Степенные и дебелые мужики, явно бояре, несли чужеземного богатыря гордо, счастливо.

Добрыня сперва встревожился, не уронили бы в грязь, с его-то весом, но мужики хоть и стонали, но перли упорно, он чувствовал десятки рук, твердые плечи. Над ним проплывало облачное небо, затем мелькнул высокий навес.

Напрягся, но поставили как столб на помосте посреди небольшой площади. Дальше терем, ворота раскрыты, оттуда опасливо выходят бояре, некоторые еще с мечами и топорами в руках. Рожи красные, не остыли, глаза зыркают по сторонам: не осталось ли обидчиков. А впереди, ведомая под руку, двигается молодая девушка.

Добрыня сглотнул слюну, поперхнулся и снова сглотнул. Роскошные золотые волосы, от них свет, этой золотой косой она могла осветить весь город. Голову украшала маленькая корона принцессы, но он засмотрелся на бледное решительное лицо. Увидел серьезные глаза, и по телу пробежала непонятная дрожь. Он не встречал женщины более достойной быть королевой! В ее осанке чувствовалась врожденная привычка повелевать, а по тому, как окинула его быстрым взглядом, понял, что разом увидела весь его путь, поняла его целиком.

Приветствую тебя, сказал он, взгляд зацепился за корону, быстро пересчитав зубчики, принцесса... Рад, что я поспел вовремя.

Она молча смотрела ему в глаза, их взгляды скрестились, так некоторое время смотрели не размыкая взоров.

За спиной крякнул старый боярин:

Эхма, эт ты верно рек!.. Как нельзя вовремя. Не прискачи как буря, быть бы нашей Светлозорьке за этим... тьфу!.. за погонщиком скота.

Добрыня удивился:

Мне показалось, что он не меньше чем хан.

Он и есть хан, отмахнулся боярин. Даже великий хан. Под ним еще двадцать ханов! Конечно, если бы он знал, что встретит тебя, то привел бы народу побольше. Но пришел ты, теперь Светлозорька твоя.

Добрыня скупо усмехнулся, сердце сжала горечь.

Спасибо. Ты забыл спросить Светлозорьку.

Он был уверен, что принцесса лишь гневно поведет бровью, но она, как ему показалось, слегка наклонила голову. Солнце преломилось в бриллиантах короны, он зажмурился. Боярин сказал довольно:

Да, ты вовремя. Эй, волхв!

Из терема под руки вывели дряхлого старца. Голова тряслась, в лысине отражалось солнце, белая борода опускалась до колен. Он делал шаг, останавливался передохнуть, делал второй шаг. За ним молодые волхвы несли священные чаши, обереги, ритуальные ножи.

Чувствуя недоброе, Добрыня поинтересовался:

Это по случаю избавления?

Да, сообщил боярин. Заодно и свадьбы. Понимаешь, он так стар, что ему тяжко и ложку ко рту донести. Пусть уж сразу, хотя вроде бы недостойно такой знатной принцессы, как наша, что ведет свой род от самого первого человека...

"А мы все от какого", подумал Добрыня, но вслух сказал:

Ладно, не буду мешать вашей свадьбе. Нам с Лесей пора ехать дальше.

Рядом прерывисто вздохнуло. Леся посмотрела на него такими исполненными горячей благодарности глазами, что ему стало неловко. Боярин, однако, смотрел озадаченно. Потом на широком лице расплылась улыбка шире Днепра в половодье.

Га-га, все шутишь?.. Играйте, грит, свадьбу без него!.. Га-га!

Бояре услужливо захохотали. Лицо Светлозорьки оставалось бледным и серьезным. Тонкие, как шелковые нити, брови слегка поднялись, а глаза внимательно всматривались в суровое лицо незнакомца.

Волхва между тем подвели и поставили, поддерживая под руки, перед Добрыней. Леся молчала, не выдвигалась вперед, даже не стояла рядом, но Добрыня явственно ощущал ее присутствие.

Приветствую тебя, князь... заговорил старик дребезжащим, как оторванная кора на ветру, голосом.

Добрыня прервал:

Я не князь.

Князь, поправил боярин тут же. По нашим обычаям любого жениха величают князем, даже если он простолюдин из простолюдинов. Так что князь, князь!.. А потом и в самом деле станешь князем, а то и...

Он многозначительно умолк. Бояре гудели, как сытые, засыпающие пчелы в большом улье. Добрыня чувствовал себя на перекрестье множества взглядов.

Ага, сказал он наконец. Ага. Вот как оно повернулось. Как говорится, не делай добра...

Глава 18

Принцесса молчала, смотрела выжидательно. Лицо держала бесстрастным, но в ее глазах он прочел слишком многое. Горячая кровь прихлынула в голову, кончики ушей раскалились, от них пошел нагреваться шлем.

Сердясь на себя, он без нужды выпятил нижнюю челюсть, сделал лицо суровым.

Принцесса, прозвучал его сильный, мужественный голос, я потрясен... ну прямо как обухом простолюдина в боярский лоб!.. Мне, вот такому, выпало счастье невиданное. Но, увы, увы. Я на княжьей службе! Мне еще путь великий впереди. А хвост, как у вас говорится, позади.

Принцесса несколько мгновений изучающе рассматривала его суровое, словно вырезанное из гранита, теперь уже красного, лицо. Их глаза встретились, со-мкнулись. Добрыня стиснул зубы, приказывая себе держаться. Принцесса вскинула тонкие, как нарисованные, брови:

Но что тебе служба? Это теперь твое королевство!

Видишь ли, принцесса...

Мало? поняла она. Ее взгляд оценивающе пробежал по его могучей фигуре. Раздвинуть мечом пределы не так уж и сложно, если меч в такой руке, герой.

Не то... Понимаешь, принцесса... мужчина не может отказаться от слова.

К его удивлению, она ответила тотчас же:

Понимаю. Сколько твое нынешнее поручение займет времени?

Он взглянул в ее чистое лицо, исполненное такой неслыханной красоты, что сердце уже не щемило сладко, а рвалось на части и падало к ее ногам. Голос стал тяжелым и хриплым:

Ты прости меня. Но... мне отпущено всего две недели. Из них я три дня... уже четыре... или даже пять... потратил черт-те на что.

Ее грудь приподнялась и опустилась. Он услышал вздох облегчения.

Ну, это немного. Я боялась, что твое черт-те что затянется на годы. Значит, ты обещаешь вернуться через две недели? Пусть через три.

Ее лицо было чистое, невинное. В глазах светилась любовь и преклонение перед ним, таким могучим, отважным, умеющим защитить, сберечь. Он напрягался, тужился, краснел, но язык был как тяжелая колода, не поворачивался сказать правду.

Да-да, ответил он сипло, избегая ее взгляда, я обещаю! Вернусь... видишь, какая луна? От нее уже одна половинка! Даже не половинка, а серпик... И тот не успеет истаять... когда ты услышишь ржание моего коня, услышишь конский топот, узришь нас обоих...

Язык все равно двигался как колода, но все-таки двигался, но едва он тужился сказать правду, сразу замерзал, как жаба на льду.

Я буду ждать, прошептала она счастливо. Я так буду ждать!.. Ты не представляешь, как я буду ждать...

Ну-ну, проговорил он с трудом, сделал неимоверное усилие и добавил: Ничто на свете, кроме смерти, не может освободить меня от обета!

Она вскрикнула счастливо, словно все еще не верила в такое счастье, бросилась ему на шею. Он не успел опомниться, как его руки подхватили ее, такую легкую, невесомую, сотканную из солнечных лучей и чистого воздуха, ноздри задрожали, вбирая неземной запах.

Поклянись еще раз! шепнула она ему на ухо.

Ты мне не веришь? проговорил он сипло, словно проглотил раскаленную заготовку для топора. Лживая тварь, как можно врать такому светлому существу...

Верю! Просто так приятно услышать снова и снова...

Внутри у него застонало, раскаленная болванка прожигала внутренности, опустил ее на пол:

Мужчины дважды не клянутся. Иначе чего стоит первая клятва? Прости, но конь уже заждался!

Застучали копыта, раздался сильный злой голос. Это Леся, расталкивая народ, пробиралась к помосту верхом и со Снежком в поводу. Народ кричал и ей хвалу, бросал цветы. Лицо Леси было злое, застывшее, а цветы сразу увядали, коснувшись ее лица.

Добрыня сказал с великим облегчением:

Мне надо ехать. Прости.

Принцесса прижала ладони к груди. Глаза ее обшаривали его лицо. Добрыня думал, что сдерживает часто бьющееся сердце, но тонкие пальцы скользнули за край платья, на свет появился крохотный платочек.

Возьми!

Добрыня представил, как глупо будет выглядеть с платочком на рукаве, да с ночевками в лесу, прямо на земле, когда этот чистый платок превратится в грязную тряпицу.

Э... ты лучше помаши им вдогонку.

Ты не понял, сказала она торопливо. Это не простой платочек! Он в состоянии... правда только один раз, перенести владельца в любое место. В любое, куда пожелаешь! После этого он исчезнет, вернувшись к великому чародею... забыла его имя. Если ты будешь в дальнем краю, если не будешь успевать вернуться, то просто тряхни им и вели перенести... Я буду ждать тебя, герой!

Я вернусь, ответил он, чувствуя себя подлейшим лжецом, и мы попируем!

Принцесса вдруг покраснела, опустила глаза, голос ее стал тихим, смущенным:

Еще я знаю... что рожу тебе много сильных и красивых детей!

Я вернусь, повторил он, но тоже не смотрел ей в глаза, видишь луну? Не успеет истаять, как приеду на горячем белом коне.

Он прыгнул с помоста. Снежок напрягся и закрыл глаза. Тяжелый герой в железе упал на спину, едва не переломив, тут же ухватил поводья. Снежок закряхтел, жалуясь, отвернулся от помоста.

Принцесса прижала руки к сердцу. Добрыня красиво вскинул длань:

Прощайте!

В спину им донесся жалобный вскрик:

Если не вернешься, я умру...

Леся направила коня через площадь, Добрыня мчался следом не разбирая дороги. В глазах стояли слезы, ветер смахивал, размазывал по лицу. Стыд жег внутренности, недобрым жаром растекался по телу.

Когда выметнулись на полном скаку из городских врат, он не сразу понял, что Леся вывела на другую сторону города. Кони неслись наметом, прошли вдоль речного берега, миновали широкий заливной луг, проскочили рощу, поле, снова гай, и только тогда Леся позволила усталым коням перейти на шаг.

День шел к полудню, однако небо странно потемнело. Воздух окружал их сырой, вязкий, пропахший гнилью и плесенью. Корявые, болезненно искривленные кусты опустили мокрые осклизлые ветви. Деревья росли мелкие и в нездоровых наростах. Многие гнили стоя, на земле разлагались в слизистую труху корявые стволы.

Лесю тревожило, что ни зверек не перебежал дорогу, ни птица не выпорхнула из кустов. В таком лесу, больше похожем на болото, какие звери, какие птицы, здесь даже червей или лягушек не видно, все белесое и прогнившее, ничто не двигается, даже листья не шевелятся, а тяжелый туман, серый и тягучий, проникает сквозь одежду, сквозь кожу, пропитывает плоть и кости. Леся чувствовала себя безобразно распухшей, похожей на большую сонную рыбу.

Добрыня ехал неподвижный, доспехи блестели, покрытые влагой. Лицо усеяно мелкими капельками, а Снежок так вообще взмок, будто выбрался из болота. Люди и кони дышали трудно, воздух перемешан наполовину с водой, что плавает над землей в виде мелких капелек, поднимается до самых вершин деревьев, те тоже блестят, словно после долгого затяжного дождя.

Во время бешеной скачки Леся не проронила ни слова, потом тоже долго ехала молча. Глаза стали темными. В глубинах иногда вспыхивали зеленые огоньки. Добрыня высился в седле как вырезанный из темного дерева.

С княжьей службой покончено? спросила она внезапно.

Он вздрогнул, пробуждаясь от тягостных дум так внезапно.

С чего ты?

Я слышала, ответила она печально. Берешь в жены самую красивую женщину на свете... Но раз она принцесса, то ты...

Какой витязь, ответил он сурово, променяет седло боевого коня на перины?

Зато какие перины, сказала она печально.

Женщина, сказал он презрительно.

Женщина, согласилась, вздохнув. Взглянула украдкой, повторила уже тише: Женщина.

Перины мужа принцессы! сказал он. Эх, не поймешь.

Она украдкой посматривала на его резкий, как будто летящий впереди него профиль. В этом мрачном богатыре странно соединилась гордость и непонятная печаль. В могучем теле чувствовалась странная уязвимость, а за толстой броней нелюдимости угадывалась та незащищенность, что бывает только у самых могучих мужчин, от которых только и ждут крепких рук, грубых шуток, лошадиного хохота.

Боюсь и поверить, что поняла, ответила она трепетно.

Тебе-то что? удивился он.

Она ответила тихо, другим голосом, словно вынырнув из грез:

Да хотелось бы... чтобы ты отвез меня поближе к родным местам.

Я отъезжаю от них все дальше, предостерег он.

Я рискну, ответила она с лицемерным вздохом. Ты из тех, кто возвращается.

Он не ответил, а ей вдруг почудилось, что над его могучей фигурой сгустилось темное облачко. И без того мрачный тягостный день померк вовсе, а недобрые сумерки окутали и проникли в душу.

А он только крепче сжал челюсти. Он Добрыня. Добрыня! Великий витязь земли киевской. А слава налагает и свои оковы. Это простой мужик волен предаваться сластолюбию, ибо у него нет других радостей. А он, видевший дальние страны, умеющий многое, добровольно наложил на себя обет, как говорят в западных землях... на самом деле это не обет, просто герои должны жить иначе, чем простой люд... и они живут иначе!

Человек, сразивший в поединках сотни сильнейших героев, может ли предаваться сладостным мечтам, как завалит на сеновале жену соседа? Нет, он мечтает достичь последнего моря, дойти до Края Земли, поймать Жар-птицу, сразить Змея, поднять плиту над сокровищами древних народов...

У него была жена, как и положено герою. Он даже помнит ее имя, хотя отлучался на долгие годы. Она родила ему двоих детей, но оба померли в младенчестве. Тихая, домовитая, ласковая, послушная. Все лучшее, что есть у женщины. Учтивая со старшими, приветливая с гостями.

Но все это, ценимое простыми людьми... не важно, что среди них и бояре, терем, богатство, семья, в одночасье сгинуло. Но никакие пожары не вольны отнять у человека самое ценное! Понятно, кто-то при словах "самое ценное" ухватится за кошель, за сумку. Но настоящие понимают, что речь может идти только о чести.

Ты поступил правильно, сказала она вдруг. Что потом это другое дело. Но ты не мог не кинуться на помощь!.. Никто не волен сильничать женщину к замужеству. Она сама вольна в выборе...

Он слушал вполуха, ее голос не журчал, как обычно журчат игривые женские голоса, но сейчас даже простые и ясные слова пролетали мимо ушей.

Конечно, если такой злодей, сказала она снова, то никто его в такой глуши и не остановит. Разве что Стражи!

Против желания он спросил невольно:

А что за Стражи?

Да так... ответила она, но голос повеселел, заговорила чуть торопливее: Как-то батя вел разговор со Святогором. Тот помнит мир с самого Начала, знает многое. Говорит, что когда-то боги создали Стражей, те должны были следить, чтобы люди творили только добро... Но люди не могли только добро, и потому Стражи уничтожили почти всех на свете. Боги спохватились, когда осталась где-то последняя пара в глухом лесу... Тогда Стражам велели следить, чтобы в человечьих деяниях Зла не набиралось слишком много. Каждый получил чашу, куда все злодейства собирались по капле. Когда чаша наполняется, такого убивают. Не знаю, что случилось, но в конце концов и от этого вроде бы отказались...

Добрыня хмыкнул:

Зря. Злодеев надо карать нещадно.

Отец тоже так решил, сказала она серьезно, но Святогор, он видел мир больше, сказал, что так народ тоже переведется, только уже сам, не от рук Стражей. Главное, мол, в другом...

В чем же?

В другом, повторила она в затруднении. Ты умнее, должон понять. А я вот поняла, что...

Совсем близко внезапно раздался протяжный волчий вой. Кони забеспокоились, пошли боком, стараясь держаться от темных кустов подальше. Но с этой стороны тропки тянулись узловатые ветви деревьев, отодвинуться некуда, сами перешли на галоп.

Это не волки, прошептала она. Я волчий вой хорошо знаю.

Он кивнул угрюмо. В самом деле не волки. Волк совсем не страшный зверь. Самый страшный зверь это человек, когда он... зверь.

На ближайшем повороте он свернул, долго мчались, слыша только стук копыт и свое дыхание. Волчий вой отдалился и затих.

И что ты нашел в пещере? спросила Леся внезапно.

Добрыня вскинул голову, со шлема скатились крупные капли влаги. Мелкие бисеринки блестели на бровях и ресницах. В глазах было непонимание.

В какой?

Она сжала поводья, метнула взгляд, который не столь толстокожего пробил бы насквозь.

Ну, когда дрался... когда убил сам себя?

Его лицо потемнело. Со злобным удовлетворением она поняла, что он вспомнил о чистой невинной душе, что из-за него приняла смерть. Хотя могла бы жить и радоваться жизни, радовать других, щебетать людям на радость.

А-а... Я не себя убил.

А кого?

Кем когда-то был, ответил он непонятно. Кем был... А в той пещере ничего ценного. Только то, что собирает смертный, полагая, что будет жить вечно.

Непонятная горечь звучала в его суровом голосе. Леся переспросила непонимающе:

Так что там?

Сундуки с золотом, ответил он презрительно. Драгоценные камни, золотая посуда, кубки, ларцы, даже одежды... Правда, нашел еще одну, тайную дверь, что ведет вглубь, в тайное тайных... но не пошел.

Она спросила настороженно:

Испугался? Ты вроде бы не из страхополохов. По крайней мере с виду.

Он буркнул:

А мне как-то плевать, что тебе кажется. Я просто понял, что не найду того, что ищу.

Ее сердце застучало чаще. Со стесненным дыханием спросила, понимая, что задает очень важный вопрос:

А что ты ищешь?

Снежок фыркнул и пошел быстрее. Блистающая фигура двинулась через слякотный болезненный мир, но Леся чувствовала, что лицо сверкающего витязя стало темнее грозовой тучи.

Глава 19

Воздух был густой и теплый, как парное молоко. Пурпурный диск по-южному огромного солнца до половины погрузился в такие же пурпурно-золотые волны Босфора, прозрачные и чистые. Видно было, как там, вдали, они набегают на этот раскаленный шар, вздымается пар, создавая легкое марево.

Алое солнце превращалось в багровое, остывало, вместе с ним уходил дневной зной. Золотые лучи подсвечивали чистые аквамариновые волны, достигали бе-рега, где в их свете ярко и вызывающе вспыхивали крыши дворца базилевса. Зелень императорских садов тоже становилась золотой, где неожиданно и ярко сверкали изумрудными камешками молодые зеленые листья...

Тени и полутени легли к воротам императорского сада, когда на быстром арабском скакуне примчался неприметно одетый всадник. Был смугл, с темными волосами, немолод, а когда стражи у входа скрестили перед ним копья, он бросил только одно слово, тяжелое, как слиток золота, и стражи отступили, отвесив поклон.

Деревья стояли ровные, ухоженные, а дорожки посыпаны простым крупнозернистым песком, который простолюдины называют золотым. Тишина торжественная, редко-редко вскрикнет какая птаха, тут же умолкает, сконфузившись.

В глубине сада изящная беседка из белого мрамора. На колоннах посетитель различил барельефы, оставшиеся с древних нечестивых эпох, такие же герои сражались и на фронтоне, но это, похоже, мало беспокоило человека, что сидел в беседке, полузакрыв глаза и за-прокинув голову.

Ваша Божественная Сущность, проговорил гонец тихо, но достаточно громко, чтобы базилевс его услышал. Я, ничтожнейший червь, осмеливаюсь прерывать поток Ваших божественных мыслей...

Базилевс слегка опустил веки. Ободренный гонец приблизился мелкими шажками, рухнул на колени, уже так суетливо приблизился, стараясь каждым движением показать, насколько он мал, ничтожен и ослеплен величием и мощью божественного правителя самой огромной и могучей империи на белом свете.

Ну-ну, обронил он небрежно. Это ты, Пертоний? Да ты осмелился...

Я, Ваша Божественность!

Базилевс медленно изволил повернуть голову. Спархий стоял на коленях, стукался лбом о мраморный пол. Сердце базилевса тревожно и радостно стукнуло. Когда спархий на мгновение вскидывал голову, лицо его сияло, как начищенный таз цирюльника, а безобразный рот растягивался до ушей.

Есть новость! почти выкрикнул он. Им удалось!

Базилевс едва удержался, чтобы не заулыбаться, выказывая тем самым непристойную радость от такого пустяка для могучей империи. По телу прошла дрожь, он сразу ощутил себя молодым и сильным. Едва удерживаясь, чтобы не засиять, подобно этому простолюдину, он кивнул:

Встань.

Сияющий спархий встал, но старался держаться так, что и стоя выглядел ниже сидящего властителя империи. Его тщедушные лапки отряхивали одежду.

Базилевс отстегнул с пояса кошель с золотыми монетами:

Прими за доставленную весть.

Пертоний поймал на лету, спрятал в складках одежды.

Ну?

Спархий сиял, как намазанный жиром каравай сдобного хлеба. Глазки стали щелочками.

Свершилось! Они сумели его уговорить!

Базилевс выдохнул пораженно:

Как?

Ваша Божественность, вы не поверите...

Пока он рассказывал, базилевс, хоть и не упускал ни слова из этой удивительной истории, уже запустил, анализировал новые сведения, искал слабые места, точки приложения силы. Когда спархий закончил, кивнул со спокойствием, хотя внутри все еще бушевала буря:

Наш бог нам помогает. Этот дикарь, этот... я не подберу слов!.. он не смог устоять... вовсе не перед клочком жалкой полыни! Кто в это поверит? Он не устоял перед властной волей нашего бога. Этим лишь можно объяснить столь странное чудо, столь явное преображение язычника!

Спархий сказал осторожно:

Но не лучше ли было бы обратить его в нашу веру?

Нет, ответил базилевс резко. Пусть эти дикари режут друг друга. Степняки славян, славяне степняков. Теперь хан Отрок вернется и возглавит коалицию ханов. С его опытом и умением, воинским талантом, его популярностью в войсках... их объединенное войско станет непобедимым! После разгрома Русского царства оно может угрожать и нам, но мы прямо сегодня начнем продумывать, как направить их энергию... ну, скажем, все дальше и дальше на запад.

Пертоний воскликнул:

Но за землями дикой Руси земли наших единоверцев!

Брови базилевса чуть приподнялись, а глаза оглядели спархия с непередаваемым презрением.

Единоверцы? У империи есть только одна вера! И один народ. Это мы. Других единоверцев у нас нет. За землями дикой Руси возникли еще какие-то варварские королевства. Хотя не так могучи, как эта загадочная Русь, но тоже... тоже представляют опасность.

Я вас понял, Ваша Божественность.

А когда сомнем Русь, закончил базилевс победно, мы сомнем и прочие карликовые королевства Европы!

Летние ночи коротки, вечерний закат плавно переходит в утреннюю зарю, в народе говорят, заря с зарею встречаются, но Добрыня как будто в самом деле мог спать только в глубокой тьме: кони не успевали отдохнуть, как он снова на зорьке седлал и мчался, мчался, мчался...

Сам Снежок готов был нестись сутками, не зная усталости, но из-за Леси приходилось придерживать, идти шагом, а то и вовсе останавливаться. Сейчас он несся, чувствуя сперва обжигающие лучи на крупе, потом жар ушел, а день постепенно перешел в вечер. От далекого леса потянулись резкие заостренные тени, двигались с равнодушной неторопливостью огромных турьих стад. Первыми затопили, подобно половодью, все низины, байраки, овраги и ярки, а от каждого камешка отбрасывали длинные, все время растущие тени.

На виднокрае что-то чернело. Леся не сразу поняла, что это столб дыма, начала поглядывать тревожно то на далекий пожар, то на Добрыню. Витязь слегка покачивался к такт конскому скоку, весь погруженный в свои думы. Тоже заметил, как поняла Леся, но отнесся с полнейшим равнодушием. В тревожном мире все время где-то что-то горит, кого-то режут, лишают жизни. На помощь не успеть, пока доскачешь трижды выгорит дотла...

Солнце, яркое и слепящее, ударило в глаза. Добрыня невольно прикрылся ладонью. Стена вековых дубов осталась позади, дальше снова степь, а дорожка, не желая расставаться с рощей, угодливо изогнулась и побежала по самой опушке, стремясь держаться в тени.

Снежок пошел по тропке, Добрыня не повел и глазом. Леся с холодком поняла, что герою все равно, куда ведет дорога. Ему лишь бы уехать подальше. У нее самой возникала страсть унестись с гнилого болота куда глаза глядят, хоть в преисподнюю, но то она... а это Добрыня!

Тропка разрослась до ширины дороги, теперь черный столб дыма вздымался впереди. Лесе казалось, что не уменьшается, хотя любой пожар за это время уже загасили бы. Добрыня тоже очнулся от дум, посматривал удивленно, наконец тронул поводья. Снежок перешел в грохочущий галоп, ветер засвистел в ушах, а земля замелькала, как будто под копытами неслась лавина.

Еще одна малая роща, пригорок, вдали мелькнули белые под ярким солнцем хатки, соломенные крыши, кони вынесли на простор... Леся невольно вскрикнула.

Дорога исчезала в воротах небольшого городка... там пролом на месте врат, сорванные створки вброшены во-внутрь, а выскакивала дорога уже из врат на той стороне города. А в самом огороженном стеной месте, среди домов, с этого холмика хорошо видно, идет бой. Странный бой, когда кучка дерущихся медленно перемещается от центра города в сторону дальних врат...

Это по мне! услышала она радостный клич.

Добрыня обеими руками снял с седельного крюка шлем, Леся видела сияющие счастьем глаза. Тут же сияние померкло, шлем и кольчужная сетка закрыли золотые волосы героя. Рука метнулась к мечу.

Не смей! закричала Леся отчаянно.

Почему?

Откуда ты знаешь, кто там прав?

Добрыня ответил мощным грохочущим голосом, в котором уже звенел булат:

Зато знаю, кто не прав!

Кто?

Снежок сорвался вихрем, понесся к сорванным вратам. Леся услышала удаляющийся крик:

Кто нападает скопом на одного!

Под копытами в лужах крови лежали убитые и раненые. Жители спешно растаскивали их по домам, при грохоте копыт отскакивали и прижимались к стенам.

Грохот боя доносился уже с той стороны города. Снежок выметнулся к месту схватки, Добрыня увидел городскую стену, запертые врата. По направлению к ним медленно продвигалась орущая толпа. Вооруженные чем попало люди осатанело бросались на пешего гиганта. Тот ревел по-медвежьи и отмахивался булавой. Левой он небрежно закрывался огромным, как дверь сарая, щитом. О щит стучали топорами, мечами, в него метали копья, дротики, били стрелами, но все отскакивало от красной поверхности, даже не поцарапав.

Слава! грянул Добрыня.

Толпа расшарахнулась при виде сверкающего как серебро другого гиганта на белом коне с блистающим мечом. Великан удержал булаву в грозном замахе, оглянулся.

Леся успела увидеть широкое, как котел, лицо, смуглое, дерзкое, с короткой черной бородой. Что-то разбойничье было в этом человеке: острый взгляд, черные как ночь брови, недобрая усмешка с волчьим оскалом.

Шлем на голове прост, кольчуга из мелких колец, на груди всего три булатные пластины, но Леся со страхом смотрела на необъятную грудь, широкую, как сорокаведерная бочка. Человек ли это, мелькнула всполошенная мысль. Или велет?

Снежок проскакал по кругу вокруг схватки, меч Добрыни шелестел над головой, как крылья исполинской стрекозы. Народ разбегался с воплями, кто-то упал под копыта, кого-то меч достал в затылок, а когда Добрыня остановил коня, на площади стало пусто, как на убранном току.

Чернобородый гигант следил за Добрыней насмешливо. Леся видела, как он заложил два пальца в широкую пасть, по-разбойничьи оглушительно свистнул. Исполинская булава небрежно висела на руке, продетая в петлю. Послышался тяжелый топот. Из-за домов выметнулся огромный черный как ночь конь. Косматая грива падала чуть ли не до земли. В огромной пасти с жутким хрустом исчезала вишневая ветка размером с небольшое дерево. Глаза дикие, тоже разбойничьи. Торопливо дожевывая, все-таки ворованное, подбежал к гиганту, остановился. Взгляд преданный, чересчур преданный, но на кобылку Леси сразу покосился дикими глазами лесного зверя.

Добрыня крикнул:

Илья?.. Какого беса? Я думал, ты на заставе!

Богатырь вскинул руку, Леся думала, в приветствии, но богатырь лишь отер лоб, пробасил:

И я думал... Да догнал меня наказ князя...

От могучего голоса взвилась пыль, а на крыше аист захлопал крыльями и взлетел в небо. Лесе показалось, что прогрохотал гром. Ремешок, на котором висела булава, охватывает кисть руки, такую толстую, что Леся сперва не поверила глазам. Что за сила в этом человеке, если не замечает такой булавы?

Богатырь повесил красный щит сбоку седла, а затем неспешно прошел к вратам, ударил ногой. Леся ахнула: толстый брус переломился как лучинка, створки распахнулись во всю ширь. Богатырь неспешно вышел за черту города. Черный жутковатый конь шел сзади, тыкался носом в затылок. В глазах Добрыни Леся прочла и восхищение и неудовольствие.

Что стряслось? поинтересовался он. Здравствуй уж заодно.

Илья отмахнулся:

Да так... Здравствуй и ты, вежливенький. Князь велел ехать в Царьград дорожкой прямоезжей. Ну, я и... А эти заартачились! Мол, через их врата чужому да с оружием дорога закрыта. Ну, понятно...

Добрыня засмеялся, соскочил с коня. Леся послушно приняла повод, поехала сзади. Со спины показалось, что богатыри ростом вровень, но потом ревниво решила, что Добрыня все же на два пальца выше. Муромец зато пошире в плечах, и если Добрыня в поясе чуть не как красна девица, то Муромец дебел, широк, могуч, а что силен, как велет, это за версту видно.

У Муромца, как она отметила сразу, шлем без кольчужной сетки, волосы сзади выбиваются густые, завиваются кудрями, уже с сединой, но все равно такие густые, злые, разбойничьи, что никакой саблей не просечь...

Золотые локоны витязя выбивались как кольца золотой пряжи, блестели на солнце. Ей показалось, что Муромец шагает с какой-то особенной легкостью, хотя земля едва не гнулась под его весом, как молодой лед. Добрыня гибок и быстр, как пардус, чуть ли не пьет и не ест в седле, а этот пешком, да еще и походя сшибает ногой придорожные камни, словно трухлявые грибы...

Наконец оба остановились, Леся тут же натянула повод. Богатыри обнялись, похлопали по плечам, еще раз обнялись, потом Добрыня легко взлетел, не касаясь стремени, на конскую спину. Муромец неспешно вставил ногу в стремя, взялся за луку, но воздел себя в седло легко и уверенно, без всякого седального камня. А судя по растоптанным сапогам, ходил он много и охотно.

Удачи... донесся до Леси тяжелый рык. В глубинах земли послышалось эхо. Хотя для тебя это оскорбление, знаю... но я не знаю, что еще... Да еще когда такая девка с тобой. Это ж совсем невыносимо...

Голос Добрыни прозвучал сильно и звонко, как пение серебряной трубы:

Удачу, какая бы ни пришла... не приму! Прощай, Илья.

Прощай, ответил Муромец глухо. Там свидимся.

Леся чувствовала, что произошло что-то печальное. Муромец гикнул, свистнул, конь заржал так, что даже Снежок задрожал и прижал уши, а кобылка Леси вовсе присела, как собачка, затем земля качнулась и загудела. Огромные копыта черного коня выбросили комья земли размером с тарелки, а сам конь со своим чудовищным всадником унесся на восток.

Добрыня ехал молча, затем, поймав вопрошающий взгляд Леси, сказал с неохотой:

Как видишь, из простолюдинов тоже... ну, не витязи, но все же богатыри дружины княжеской. Конечно, ему не водить войска, больше трех человек доверять нельзя, но благородству и воинской чести может научить иного князя!

У него в самом деле, спросила Леся тихо, с ногами что-то было?

Силу копил, усмехнулся Добрыня. Тридцать лет на печи... Теперь сам коня обгонит! Засиделся, сила из него так и рвется. Потому он и подальше на заставах, а то и в Киеве норовит хоть кому-то да рога сшибить...

Воздух оставался промозглым, хотя солнце светило все так же ровно, разве что из оранжевого медленно становилось багровым. Леся поеживалась, на ее голых плечах блестели мелкие капельки, а одежда отсырела. Даже конская грива еще не развевалась по ветру, прилипла, мокрая и словно бы покрытая речной тиной.

Они ехали по краю огромного оврага, глубокого и странного необычной свежестью: словно неведомый велет ударил по земле исполинским топором. Далеко вниз уходил красный глинистый слой, стены плотные, без привычных трещин, что остаются после первого же дождя, когда ручьи спешно прокладывают кривые дорожки, в которых оставляют семена трав, кустов и даже деревьев.

Внезапно Добрыня вздрогнул, рука суетливо пощупала рукоять меча. Из-за леса двигались навстречу тремя подводами странные люди. Лошади брели уныло, морды к земле, а люди на телегах сразу уставились на блистающего всадника и молодую девушку выпуклыми немигающими глазами.

Плечи сами зябко передернулись, будто стоял голым под холодным дождем. Лица у людей белые, словно осыпанные мукой, головы блестят, будто женские ягодицы. Он с трудом шевельнул коленом, Снежок послушно сошел с дороги.

За мной, прохрипел он. Леся... отстанешь умрешь страшно...

Снежок пошел быстрым воробьиным скоком в сторону. Добрыня с трудом развернул, заставил перейти в галоп. Коня пошатывало, а после полуверсты с удил полетели клочья желтой пены. Леся дрожала, глаза ее, как и у Снежка, были круглые, словно у испуганной птицы.

Добрыня заставил Снежка вломиться в ближайшую рощу. Деревья сплошной стеной, ветви до самой земли. Едва углубились, он соскочил на землю, расседлал, заставил Снежка напиться прямо из баклажки, поспешно вытер досуха взмокшие бока и брюхо. Снежок все еще дрожал и вращал огромными, как мельничьи жернова, по-детски испуганными глазами.

Какие-нибудь заговоры знаешь? спросил Добрыня.

Откуда? ответила Леся виновато. Я ничем не болела. И тятька мой не болеет...

Она слезла на землю. Ее кобыла тоже в мыле, в глазах страх. Добрыня с раздражением отмахнулся:

Да на хрена вы мне оба с тятькой! У меня коня сглазили! Чертовы отморозки... Еще бы чуть...

Леся похолодела. Так это и есть те страшные от-морозки, о которых столько жутких историй? Когда уходишь в дальний и опасный путь, то тебе желают: если смерти, то мгновенной, если раны небольшой... А здесь смерть, попади им в лапы, не будет мгновенной. Слишком уж страшные россказни ходят про этот народ!

Глава 20

Когда-то, как рассказывают деды, а те слышали от своих дедов, через эти края двигалось племя в поисках лучших земель, лучшей травы для своих коней. Многие народы так переселялись и переселяются сейчас, в поисках лучшей доли. Как вот пришли из неведомых земель угры и угнездились среди западных славянских земель, как пришли золотоволосые и синеглазые русы на земли восточных славян или черноволосые и черноглазые болгары на земли южных.

Но застигла это племя по дороге ранняя зима. Ударили морозы, а потом и замела метель, да такая страшная, что две недели только сыпал и сыпал снег, укрыл все кусты, а от деревьев над снегом остались только верхушки. Все племя осталось под снегом. Но прошла морозная зима, растаяли снега, и... оказалось, что каким-то неведомым путем из племени выжили двое детей. Страшен был их облик! Отмороженная плоть отваливалась ломтями, но все-таки выжили в богатом дичью и ягодами лесу. А потом от них самих пошли дети, страшные обликом, угрюмые и недобрые. Непонятно, что мороз с ними сделал, что отнял человеческое, но взамен отморозки научились недоброй власти над лесными зверями и птицами. Говорят, даже деревья могут словом заставить засохнуть!

Она механически вытирала коня досуха, а рядом Добрыня целовал своего Снежка в теплые бархатные ноздри, гладил по умной морде, шептал в уши ласковые слова. Леся косилась в их сторону, хоть и прислушивалась к странной тишине за их спинами. Даже кузнечики перестали стрекотать в поле за рощей, откуда они прискакали. Она чувствовала, как в душе поднимается злость, хотелось закричать, ударить этого прекраснолицего надменного витязя, которого всегда ставили в образец.

С трудом удержалась, это все марево отморозков, они сильны в гадком колдовстве. Хотя первый раз ей так захотелось ударить его по голове, вбить в землю по уши, когда он вылез из пещеры и спросил тупо, где же Амира... Но наверное, это все-таки чужое гадкое колдовство, ибо ей до хруста костяшек в кулаке хочется шарахнуть его по голове, когда он гладит и целует коня в бархатные ноздри...

Добрыня вздрогнул, когда Леся прошептала тоненьким голоском:

Недоброе место... Чую, черный морок ползет меж деревьями.

В нашу сторону?

Она прошептала еще тише:

Да. Наблюдает за нами.

Добрыня громыхнул:

Да? Тогда не горбись.

Не горбись? переспросила она. Почему? Тогда колдовство не подействует?

При чем тут колдовство? сказал он раздраженно. Спина должна быть ровной, а выпуклости... ну, в других местах. Даже если подкрадываются прямо сейчас, все равно нельзя терять людского вида... как потеряли эти.

Леся огляделась, погладила коня, даже придержала ему пасть, чтобы не заржал, пугливо прислушалась.

Что они хотят?

Добрыня буркнул:

Ну, как и все... Больше земли, больше места для охоты, больше земли для сел или нор... А для этого надо согнать соседей. А чтобы изгнанные не спорили всех убить.

Она вздохнула с облегчением:

Все как обычно? А я уж всякие страсти надумала.

Как обычно, подтвердил он. Только у них, кроме топоров, что понятно, еще и нечистые чары. А это похуже.

У меня есть обереги, сообщила она торопливо.

У меня тоже, ответил он. Пальцы коснулись рукояти меча. Нечисть, как известно, боится обнаженной стали. У меня тоже есть обереги.

Она вздрогнула:

Светлое небо!.. У нас на реке часто лягушки вмерзают в лед. Катаешься зимой, а они смотрят на тебя из глыбы льда выпученными глазами... А весной, когда лед растает, оживают.

Да, согласился он, как лягушки или рыбы... Но с лягушками ничего не происходит. Или происходит, но мы не различаем: лягушки все равно лягушки размороженные или не замерзавшие. Но в человеке что-то вымерзает важное... Отморозки живут как те же лягушки или рыбы: едят, пьют, плодятся. Врага убивают, тоже едят. У них нет наших дуростей вроде любовей, из-за которых парни бросаются на нож, а девки топятся, или там, слово дал сдержи, хоть для этого пришлось бы умереть...

Она посмотрела на него с неуверенностью:

Но тогда... они должны побеждать.

Добрыня с некоторой неуверенностью покрутил головой:

Должны. Но не побеждают. Стало быть, что-то в нашем дурном "дал слово сдержи" есть жизненно важное. Если не для человека, то для племени.

Она сказала беспомощно:

Ну, придумай же что-нибудь!..

Что?

Ну хоть что-то! Ты же хитроумный...

Да ну.

Тятя говаривал, что если не помогает шкура льва, то надевают шкуру лисью... А о тебе слава идет, что ты хитроумный, на двунадесяти языцех говоришь как сорока, любого мудреца вокруг пальца...

Он прорычал:

Когда ждут лисьих хитростей, нет ничего проще... и умнее, чем появиться в шкуре льва.

Снежок тряхнул ушами, Лесе почудилось в карих конских глазах удивление. Добрыня положил обе ладони на седло, оглянулся на девушку:

У нас нет времени.

Что ты хочешь делать?

Уже с седла ответил сурово:

Прорываться погибнуть, остаться умереть. Но лучше погибнуть, чем умереть.

Она торопливо взобралась на лошадь, в голове вертелось: а какая разница погибнуть или умереть, это ж все то же, он нетерпеливо ждал, наконец она уже в седле натянула лук, наложила стрелу на тетиву.

Готова?

Добрыня... выдохнула она. Я... в этот смертный час... когда...

С той стороны раздался вой, в котором не было ничего звериного. Мороз пробежал по коже Леси, а внутри все застыло. В ответ прогремел как гром яростный клич, блеснуло лезвие длинного меча. Снежок взвизгнул, встал на дыбки.

Леся ударила пятками под конские бока. Деревья замелькали, встречный ветер ударил в лицо и разме-тал волосы. Снежок и блистающий всадник неслись впереди, как брошенная рукой великана серебряная гора.

Так вот оно что уготовано проклятым демоном! Его трясло, сердце бухало как молот, легкие кипели как в котле, нечто яростное рвалось на свободу, красная пелена застила взор. Страшный жар пошел от его тела, он услышал яростный вскрик:

Слава!

Впереди выросли костлявые фигуры. Бледные лица уставились большими водянистыми глазами. На миг по телу прошла вроде бы рябь, как от холодного ветерка, но его ярость сожгла, отбросила чужие чары, он налетел конем, ударил, с диким наслаждением ощутил, как лезвие рассекает плоть, перерубает суставы, кости, как конь сбивает грудью телеги, повозки, рушит шатры, а его меч без разбору рассекает как мерзкие тела, так и все, что мелькает на расстоянии вытянутой руки с мечом: людские постати, коней.

Иногда кто-то успевал упасть, пронзенный стрелой, и тогда Добрыня рычал как зверь и гнал коня дальше. Те отморозки, что пришли по их следам, остались разрубленными тушами, а конь вылетел в низину, впереди десятка два хат...

Снежок покрылся потеками слизи, шерсть на боках слиплась. Меч рассекал тела легко, словно пролежавшие до весны тела утопленников. Во все стороны брызгало желто-зеленым, Добрыня орал от отвращения, гнал коня вперед, ломил стену белесых тел.

Отморозки схватились за оружие, наконец поняв, что их тайная мощь не согнула странного человека, не привела к покорности. А Добрыня, осатанев, ломился, повергал, крушил, топтал конем, несся дальше, убивал. Доспехи начали нагреваться, во рту стало сухо и царапало десны. Он уже не кричал, а хрипел, руку в плече ломило, а меч постепенно обретал вес.

Он услышал слабый крик, понял с недоумением, что это уже давно звенит в его голове. С трудом оглянулся. Леся с пустым луком неслась на коне следом, волосы треплет ветер, рот разинут.

Добры... Добрыня!.. Остановись!

Снежок, услышав ее голос, уперся копытами, пропахал землю в четыре борозды. Его шатало как тростник под ударами ветра. Шерсть стала грязно-зеленой, потеки сползали по гладким бокам и срывались крупными каплями на землю. Добрыня с отвращением мотнул головой, брызги полетели, как от вылезшего из реки крупного пса.

Что? проревел он яростно.

Мы прорвались! прокричала она ликующе. Прорвались!.. Давай вправо, там дорога вдоль реки!..

Добрыня непонимающе огляделся. Белесые тела мелькали за хатами, а на дороге и перед домами корчились в лужах слизи разрубленные... даже не тела, а куски тел, разрубленные так страшно, что он сам смутно подивился собственной ярости.

А где же...

Уходим! закричала она. Пока они не придумали что-то еще!

Снежок, снова не дожидаясь решения тугодумного хозяина, потрусил вслед за кобылкой Леси. Та не дралась, как он, не била копытами и не рвала зубами, не кидалась из стороны в сторону, сил больше, неслась вскачь, стараясь уйти как можно дальше.

Меч вдруг потяжелел настолько, что рукоять, как живая рыба, пыталась выскользнуть из облепленных слизью пальцев. С трудом попал в ножны, длинное лезвие с облегчением скользнуло в щель, рукоять звонко щелкнула о железное кольцо.

От слабости в глазах потемнело, он несколько мгновений непонимающе смотрел в черноту, а в ушах стоял тонкий комариный звон. Доспехи давили на плечи, сжимали грудь. Он попытался вздохнуть глубоко, но тяжелое железо держало его внутри как в панцире слабое тело рака. Такое с ним бывало всего два-три раза в жизни: после страшных изнуряющих боев, что длились неделями, тогда он падал и отсыпался по трое суток кряду. Но сейчас чертовы отморозки задержали его вряд ли больше чем на пару часов... чары, черные чары!

Лицо Леси было таким же бледным, как у отморозков, только огромные, как блюдца, глаза постоянно косили в сторону, пытаясь заглянуть за спину.

Неужто вырвались? проговорила она дрожащим голосом. Разве из лап отморозков...

Наверное, мы первые.

Впереди раздался низкий тягучий звук. Конь Леси присел на круп, пятился и мотал головой. С удил летели клочья желтой пены. Снежок фыркал и пытался отступить. Глаза его стали испуганными.

Это что же... крикнула Леся испуганно. Волчья стая?

Стая, прорычал Добрыня, только не волчья.

Он оглянулся. За спиной показалась толпа отморозков. С десяток на конях, остальные валили, как грязная стая зверей. Он чувствовал себя затравленным зверем, ибо справа отвесная глиняная стена, слева болото. Броситься в болото, чтобы не попасть в лапы отморозков... или этих, завывающих впереди... Не по-мужски тонуть, когда можно умереть от ран!

Вперед! закричал он страшно. Вот оно!

Что?

Мой день!

Снежок пошел в тяжелый галоп, но каждый скок короче предыдущего, вскоре конь перешел на шаг. Добрыня вытащил меч, левую руку продел в ремень щита. Тело ныло, отказывалось с прежней силой и ловкостью двигаться, разить, повергать, сокрушать врага, пока не останешься один, с горящими от жажды боя глазами и забрызганный до ушей чужой кровью...

Какой день? прокричала Леся.

Мой! ответил он страшным голосом. Тот самый!

Снежок, повинуясь наказу, сделал прыжок, затем за-трусил рысью, перешел на грунь, а когда из кустов и словно бы прямо из-под земли вынырнули темные фигуры, остановился как вкопанный.

Леся торопливо наложила стрелу на тетиву, выбросила рывком вперед другую руку и отпустила толстое древко с гусиным пером в расщепе. Тут же заблистала оранжевыми искрами полоса булата в руке Добрыни, а темная фигура, в которую Леся направила первую стрелу, вскричала таким страшным голосом, что кровь застыла в жилах, а пальцы онемели, не в силах взять другую стрелу.

Зверь, который повалился на спину и пытался передними лапами выдернуть стрелу из горла, не был зверем, а лапы не лапы, а руки! Заросшие шерстью, со страшными когтями на пальцах, но это человек, страшный и отвратительный, с желтыми глазами, остроконечные уши покрыты шерстью...

Песиголовцы, мелькнуло в голове панически. Страшный народ, который спустился с Карпат... и теперь идет по земле!..

Добрыню окружили со всех сторон плотным валом. Лесю пока не замечали или пренебрегали, на витязя бросались с диким воем, у многих у руках блистали ножи. Острые зубы блестели в кровавом закате страшнее ножей, почти такие же длинные. Леся успела подумать, как же умещаются в пасти, когда закрывают, но руки уже заученно хватали стрелы, бросали на тетиву, щелчок по рукавице, и тут же новая стрела выскальзывает из колчана...

Она никогда не стреляла как воин, который обязан держать пять стрел в воздухе, когда первая бьет в цель, но часто бывала на охоте, когда по небу плывут гуси и надо ссадить как можно больше...

Ее пальцы безостановочно хватались за оперенные концы, легкий стук о дерево лука, рывок и тут же щелчок тетивы. Песиглавцы не просто падали под ее стрелами, их отшвыривало, словно каждая стрела бьет с силой оглобли. А Леся, стремясь сохранить рассудок, старалась вообразить себе, что стреляет просто в волков, обыкновенных волков, только ставших человеками, но все же волков, вон и уши волчьи, и глаза желтые...

Глава 21

Залитый кровавым закатом, Добрыня выглядел вынырнувшим из озера кипящей крови. Доспехи горели как жар, меч блистал с такой скоростью, что человек казался окруженным мерцающей стеной булата. Песиголовцы набрасывались яро, всюду дикий вой, от которого трещал череп, Леся чувствовала, как в голове болезненно лопнуло, из носа поползли теплые струйки. На губах стало солоно.

Внезапно Добрыня пошатнулся, Леся вскрикнула, застыла со стрелой в руке. Снежок хрипел, брыкался и лягался, разбивая крепкими копытами черепа, хватал зубами, но песиголовцы хватали за ноги, за живот, конь страшно кричал, Леся видела обращенные в ее сторону обезумевшие от боли, умоляющие о помощи глаза.

Вой стал громче. Передние ноги Снежка подломились в коленях. Он ткнулся мордой в землю, начал заваливаться на бок. Добрыня успел соскочить, меч с треском рубил, рассекал, сносил, красное лезвие образовывало мерцающую завесу по бокам и даже за спиной. Пальцы Леси шлепнули по медному краешку колчана.

Страх пронзил все тело, тула пуста, а в это время Добрыня, что яростно рубился над телом павшего Снежка, заревел страшным голосом и двинулся вперед. Щит трясся под ударами, а меч вращался чаще, чем крылья мельницы в ураган. Песиглавцы бросались десятками, вокруг Добрыни нарастал вал из темных мохнатых тел. Когда с усилием делал шаг, приходилось отпихивать наседающие тела и переступать через залитые кровью туши.

Возможно, он хотел увести от Леси подальше или просто не мог не идти вперед, если рука все еще сжимает рукоять меча, но Леся, в страхе, что этот блистающий герой исчезнет, сама закричала пронзительно, бросилась вдогонку.

Пять или шесть темных фигур тут же выросло на ее пути. Она успела рассмотреть оскаленные рты, вполне человеческие лица, только прикрытые шерстью, да глаза желтые, волчьи, зрачки не точками, а черточками, а уши вовсе волчьи.

Они накинулись разом, по-волчьи, она стиснула челюсти и начала отмахиваться луком. Череп первого же песиглавца треснул, как скорлупа переспелого ореха. Брызнула кровь, а Леся, торопливо разворачиваясь, била вправо и влево, била зло, не рассуждая, била в страхе, что сверкающий герой уйдет, исчезнет, вон доспехов уже почти не видно...

Не помня себя она крушила черепа, разбивала грудные клетки, шагала через трупы. Добрыня все еще рубил, крушил, щит на его локте тоже оружие: принимая на себя прыжки огромных зверей, тут же при удобном случае краем раскалывал головы, ломал лапы и грудные клетки.

Добрыня, выдохнула она. Добрыня...

Он прорычал, задыхаясь:

К спине!

Чего? переспросила она.

Спиной к спине! рявкнул он.

Она поняла, какое слово он проглотил, не добавил, все-таки герой, торопливо повернулась к нему спиной. Ее лук весь в крови и слизи, тетива лопнула, но древко держалось, пока даже не треснуло, и Леся проворно била им как простой палкой или же тыкала острым концом.

Трижды песиглавцы отступали. Всякий раз Леся страстно надеялась, что вот оно спасение, не могут же вот так зазря класть головы. Добрыня, с трудом переводя дыхание, предостерег:

Будь... наготове...

Еще не все?

Они не отступают, прорычал он свирепо, но в сильном голосе уловила смертельную усталость.

Дышал Добрыня тяжко, с надсадными хрипами. В нем свистело и гудело, как в печной трубе. Меч упер острием в землю, отдыхая, но щит с локтя не снял, только опустил бессильно вдоль тела.

Не станут же класть столько голов? крикнула она в страхе. Вон сколько...

На тот путь, которым она добралась сюда, боялась оглянуться. Сумерки поползли по долине.

Голос Добрыни прозвучал мрачно:

Эти песиглавцы... Они приносят по пять щенков зараз.

Но они ж... они ж люди? вскрикнула она.

Только не в полночь, донеслось его мрачное. И не... когда рожают.

Леся видела, как из леса появляются все новые фигуры. Все-таки это люди... или почти люди. Ростом со среднего человека, одеты в шкуры, как одевается большинство пастухов или лесных людей. На кожаных поясах из сыромятной кожи болтаются ножи из камня. Но у одного-двух из настоящего железа. Или бронзы не рассмотрела из-за тусклого блеска.

Кольцо из песиглавцев медленно сужалось. Передние ряды под напором задних делали крохотные шажки. Леся отчетливо различала продольные нечеловеческие зрачки в желтых, как янтарь, глазах, даже не звериных... у зверя нет в глазах столько ненависти!

Держись, предупредил Добрыня. Сейчас кинутся...

Добрыня, произнесла она жалким голосом. К щекам прилила кровь, она опустила глаза, радуясь, что прекрасный герой не видит ее смущения, ее румянца, опущенных долу ресниц. Добрыня... Еще как только я вышла из леса... Ну, когда ты, побитый и грязный, сидел на седальном камне...

Добрыня прервал:

Защищайся!

Песиглавцы бросились со всех сторон разом. Леся, задохнувшись на половине важного слова, с такой яростью ударила ближайшего, что череп разлетелся, как осколки глиняного горшка, а ее лук по косой снес полголовы и второму. Теперь она била, ломала им кости, губы сжала плотно, а в теле поселилась настоящая, почти мужская ненависть.

Руки ее ныли, а когда она замахнулась в очередной раз, красные брызги сорвались даже с локтей. Руки покраснели от крови, в трех местах она видела следы от страшных зубов. Рваная плоть кровоточила сильно и страшно.

Добрыня уже не рычал. Она слышала его надсадное дыхание. Меч его поднимался с трудом, падал тяжело, как бревно. Щитом только прикрывался, а воющие песиглавцы хватались острыми когтями за доспехи, лезли на голову, срывали булатные пластины.

Он упал, слышен был хруст, вой, крики, Леся видела, как прокатился огромный ком, распался, Добрыня поднялся на колени, страшный, залитый своей и чужой кровью. Меч остался под трупами, как и щит. Он с ревом подхватил одного, сломал о колено хребет, тут же напрыгнули новые темные тела, закат делал их багровыми. Добрыня рычал как зверь, песиглавцы тоже рычали и выли, Леся слышала чавкающие удары, хруст, надсадное дыхание, на спину навалилась такая тяжесть, что не удержалась на ногах. В шею больно впились острые зубы.

В осатанении она тоже хватала голыми руками, била, ломала хребты, раздирала пасти, выплевывала шерсть, топтала, а за толпой черных песиглавцев истекающее кровью солнце повисло над краем земли, небывало огромное, а половина неба пылала ярко и страшно, словно вся кровь от боя выплескивалась на хрустальный свод.

Сквозь грохот крови в ушах она услышала стук копыт. Из кровавого заката вынырнули два пурпурных всадника. За одним развевался, как гигантские крылья, алый плащ, в руке блистал длинный меч, похожий на раскаленную добела полосу стали. Второй всадник, лица не углядеть, заходящее солнце светит в спину, вскинул руку с огромной дубиной, грянул таким гремящим голосом, что дрогнула земля:

Добрыня!

Леся с воспрянувшей надеждой забарахталась, встала на колени. Огромный воющий ком, внутри которого Добрыня, все еще раскачивался по земле. Под железным витязем оказывался то один, то другой песиглавец, но Леся слышала в их вое торжество.

Неведомые всадники налетели, копыта промелькнули над головой. Звонко зазвенело железо. Затем Леся слышала только страшные нечеловеческие крики, что слились в единый вой гибнущих тварей, лязг металла и хруст костей.

Поднимаясь с колен, она видела, как сильно и страшно рубили неведомые всадники. Песиглавцы падали разрубленными тушами прежде, чем успевали понять, что их что-то поразило, а второй всадник так же молниеносно и страшно крушил гигантской палицей, Леся слышала отвратительный хруст костей, чавкающие удары, а кровь брызгала так, словно всадник с силой бил по красному озеру.

Добрыню шатало, он поднимался с колен уже без шлема, в побитых и посеченных доспехах. Одна рука повисла как плеть. Кровь стекала по лицу, волосы с правой стороны слиплись, щеку и шею залило кровью. Его раскачивало, глаза смотрели невидяще.

Она подбежала, подставила плечо.

Добрыня!.. Кто эти люди?

Не... зна... ю, просипел он.

Один из них выкрикнул твое имя! Я слышала...

Держась за ее плечо, он осмотрелся диким взором. Леся обхватила его за пояс, удерживала, хотя у самой от потери крови в глазах темнело, а к горлу подступала дурнота.

Оба воина гнали и топтали песиглавцев. Багровое солнце опустилось за край земли до половины. Когда незнакомцы возвращались с той стороны, их лица казались темными, а сами они подсвеченными багровым огнем, вышедшими из этого небесного огня.

Кто эти герои? спросила она Добрыню.

Погодь. В глазах потемнело...

Один всадник, не останавливая коня, нагнулся. Острие меча достало спину распростертого песиглавца. Тот вскрикнул, дернулся и захрипел в смертной муке. Воин засмеялся, вскинул голову. На Добрыню взглянули знакомые глаза...

Рогдай! воскликнул Добрыня в удивлении и страхе. Рогдай!

Отпихнув Лесю, он распахнул руки и пошел к старому побратиму. Рогдай легко соскочил на землю, смотрел без улыбки. Лицо бледное, словно всю жизнь прожил при лунном свете. Добрыня торопливо похлопал по тугому плечу, обнял, заодно потрогал спину в крупноячеистой кольчуге, там тоже все щупал и хлопал, но под кольчугой вроде бы тугое мясо, твердые, как валуны, мышцы, ничто не трещит и не рассыпается в сухую пыль, как гриб-пылевик.

Вроде бы успели, проговорил Рогдай. Лицо его было исхудавшее, а в прежде ясных глазах залегло нечто такое, отчего у Добрыни по спине пробежали мурашки. Это кто с тобой?

Добрыня оглянулся, протянул руку. Леся ухватилась за крепкие пальцы, встала рядом плечом к плечу. Рука от плеча до локтя покрылась засыхающей кровью, комочки на глазах густели, темнели. Она смотрела на мужчин с бледной, вымученной улыбкой.

Простучали копыта, второй всадник показался Добрыне еще огромнее. Потому, видать, без шлема, ни один не налезет на такую голову, а ковать отдельно дорого, не князь, поди. В руке второй держал нечто лохматое, а когда швырнул Добрыне под ноги, там отвратительно чавкнуло.

Впервые вижу таких, заявил он. Это и есть песиглавцы, о которых мне дед баял?

Под ногами Добрыни еще трепыхалось огромное мохнатое ухо. Кровь со среза текла темная, словно деготь. За спиной незнакомца красный шар опустился уже на две трети. На фоне зловещего заката всадник и его конь казались выходцами из преисподней.

Добрыня, чувствуя неладное, бросил взгляд на Лесю, словно искал поддержку, сказал:

Ты спас мне жизнь, неизвестный. Если ты назовешься, я думаю, что я слышал о твоих подвигах. Сойди с коня, в сумках этих тварей наверняка есть еда. Разведем костер...

Всадник качнул головой:

Нет, доблестный Добрыня. Нам пора. Рогдай...

В голосе всадника были предостережение и угроза. Рогдай вздохнул, свистом подозвал коня. Леся прижалась к Добрыне раненым плечом, смотрела не понимая, а Рогдай взглянул на Добрыню как-то виновато, развел руками и отступил к коню. Добрыня чувствовал, как мелко дрожит Леся. Рогдай легко вскочил в седло, ухватил поводья.

Добрыня взмолился:

Скажи!.. Все так неожиданно!.. Ты ведь, прости, погиб... А этот твой спутник, я догадываюсь, что это и есть тот самый Залешанин, с которым ты с ворот Царьграда снимал щит Олега Вещего...

Рогдай начал поворачивать коня. На краю земли блистал красный горбик, да и тот опускался, словно иста-ивал. Добрыня заметил, что оба невесть откуда взявшихся героя посматривают на заходящее солнце с тревогой.

Тот самый, ответил Рогдай глухо и с горькой насмешкой, это тот самый дурак, что свершил... Я не знаю, как он это свершил!.. Он добрался до наших богов и как-то уговорил... или сторговался, не знаю... Но добился, что ему позволили поделиться со мной жизнью!.. Видали такого дурака?

Залешанин уже отъехал, нетерпеливо махал рукой. Все услышали его тревожный крик:

Рогдай, если не успеем до захода солнца...

Рогдай вздохнул, повернул коня в его сторону. Добрыня закричал вдогонку:

Разве так... можно?

Рогдай на скаку оглянулся, ветер донес слова:

Оба снова вместе... Сутки я с ним здесь... сутки он со мной... там...

Леся ахнула, прижалась еще крепче, зубы выбивали дробь. Краешек солнца исчез, мир погрузился в сумерки. Но на миг раньше вокруг всадников взметнулся лиловый огонь. Под ногами Добрыни качнулась земля, раздался грохот, словно треснул становой хребет большой горы.

Не дыша они смотрели, как на месте двух героев бушует адское пламя. Но почти сразу кольцо огня распалось, рассеялось на быстро гаснущие искры. На месте исчезновения героев чернело широкое пятно. Тут же ветер смахнул пепел, унес неопрятные хлопья, похожие на стаю испачканных бабочек. Лунный свет мертво высвечивал круг выжженной земли.

Леся всхлипывала:

Куда же они?

В преисподнюю, повторил Добрыня потрясенно. Под черное солнце... Но Залешанин, Залешанин!.. Кто ждал такое от разбойника...

Леся торопливо шарила по земле. По земле разлилась ночь, на темнеющем небе в помощь узкому ободку месяца начали проступать первые звезды.

Брось, сказал он тоскливо. Лук ищешь? Мы сейчас и от воробьев не отобьемся.

Костер нужен, ответила она слабым голосом. Вода близко, надо раны промыть.

Отморозки, пробормотал Добрыня. Странная тоска прозвучала в его суровом голосе. Песиглавцы... успею ли встретить людей?

Мороз пробежал по ее телу. У Добрыни было такое лицо... Что у него впереди? Неужто жалеет, что не пал от когтей и зубов песиглавцев?

Глава 22

Терем Претича двухэтажный, с каменным подвалом, каменными основаниями для конюшни, амбаров, разных пристроек, что раскинулись прямо от главного терема двумя длинными крыльями. Кузницу он так и вовсе повелел сложить только из камня, памятуя о постоянно горящем горне.

Все Претич делал добротно и основательно. А побывав в Царьграде, велел разбить во дворе садик с розами, проложить дорожки, посыпать золотым песком, а слугам запретил мочиться с крыльца.

Сегодня день после короткого дождика теплый, над головой гудят толстые жуки, а по влажной земле носятся жужелицы, муравьи хватают зазевавшуюся мелочь, с торжеством волокут в норки. Группки муравьев спешно раскапывают завалившийся ход.

Запад небосвода стал лиловым, предвещая наступление сумерек. Претич шагал уверенно, это его Киев, его народ. Рядом с ним, без труда попав в шаг, двигался ромейский купец Власий. Такой же массивный и грузный, как Претич, с животиком как у воеводы, таким же цепким взглядом и неспешной речью, только у Претича подбородок выскоблен острым ножом, а борода Власия широким веником закрывает нехилую грудь.

Когда Претич увидел Власия впервые, сразу ощутил старого, бывалого воина. Такой умеет принимать удары и бить в ответ, умеет других посылать на смерть и водить легионы. У Власия зоркий взгляд, вокруг глаз множество морщинок. Они появляются у тех, кому постоянно приходится всматриваться в грань между землей и небом: не поднимаются ли дымки? Что за облачко пыли, не сверкнет ли искорка, выдавая блеском металл?

Претич шел величаво, важно, как и следует воеводе. С седыми волосами до плеч, с такими же серебряными длинными усами, что падают на грудь, он все еще мог в полных доспехах, со щитом и топором пробежать пару верст, вспрыгивал на бегущего коня, но на людях держался так, как ждут от воеводы. А этот, что идет рядом, тоже держится так, как ожидают от богатого ромейского купца, но тоже, что заметно опытному глазу, может бегать не замариваясь, рубиться с молодыми, а к вечеру разве что пузо спадет да жир на боках уйдет в топку голодного желудка.

Власий наконец скосил глаза:

Да что с тобой хитрить, воевода? Ты умен и проницателен. Недаром ты правая рука великого князя. Сразу заметил, что я трачу злата больше, чем выручаю от торговли. И что я не родился купцом...

Претич пророкотал благодушно:

Да ладно тебе. Купцы везде глаза и уши своего правителя. Что ж, торговлю рушить?

Вот-вот, сказал поспешно Власий. Ваши купцы в Царьграде не только выведывают, но и... я же знаю, как вашего князя... он тогда еще не был князем, а служил у нас в Царьграде при дворце самого императора... так вот, его даже убить пробовали! Не мы, а все ваши, ваши... Да и сейчас чувствуем, как ваши что-то добывают, вызнают, затевают... А когда щит выкрали, то и вовсе!

Претич с самым невозмутимым видом пожал пле-чами:

Какой щит? Потеряли что-то?

Знаешь... Щит Олега Вещего, что охранял наш город! Если порыться в задней комнате вашего князя... верно?.. можно найти не только щит. Так мне кажется.

Претич хохотнул:

А в задней каморке вашего базилевса?.. Или у него вместо каморки пара дворцов?.. Жизнь идет, паря. Вы у нас, мы у вас...

Власий сказал серьезно:

А мы бы как раз хотели жить без затей. У нас старая империя! Значит, не драчливая. Нам бы то удержать, что за тысячи лет накоплено. С востока напирают арабы... Все силы империи там, война полыхает уже сотни лет. Больше, чем существует вся ваша Русь!

Претич хмыкнул:

И чё ж ты здесь? Если вся война там?

Мы хотим мира, сказал Власий горячо. Прочного! Не на договорах, закрепленных так, что нарушаются то и дело, а на... на интересах!

На интересах, кивнул Претич, это надежнее.

Вот-вот!

И какой ваш интерес?

В темнеющем небе появилась едва заметная половинка луны. Медленно наливалась блеском, рядом зажглась первая звездочка. Наступала тишина, только вблизи спросонья забрехал пес, смутился, слышно было, как заскребся и шумно лег по ту сторону забора.

Власий коротко заглянул в лицо воеводы. Претич шел благодушный, спокойный и уверенный. Взор его благосклонно падал на добротные дома, крепкие ворота, опрятных редких прохожих.

Базилевс, сказал Власий значительно, желает видеть Русь крепкой и сильной! Мы, империя и Русь союзники супротив диких степных племен. Но ваш великий каган сам дик и необуздан, как степняк, хотя в нем на три четверти кровь славянина и только на четверть руса. Во главе славянских племен должен стоять славянин! Который бы бдел о стране, блюл ее и защищал... а не готовил войска, чтобы бросить на неприступные стены империи. Если бы хотя из-за чести, славы или добычи, что понятно бы, но чтобы из-за... Да простит меня божественный базилевс, что я осмеливаюсь его младшую сестру назвать бабой... но правители должны думать не о женщинах, а о судьбах своих земель! Не так разве?

Претич сказал угрюмо:

Так, так... Но князь радеет о земле Новой Руси.

Разве это радеет? Радеть надо в полную силу! А князь только в то время, когда не смотрит в сторону Царьграда. А он, когда на него ни глянь, стоит на башне и смотрит, смотрит...

Претич смолчал. Крыть нечем, проклятый ромей прав. Князь должен о земле, о народе, о дружине радеть денно и нощно.

Все поговаривают, добавил Власий, что ты из всех бояр самый мудрый и самый знатный. Ты умелый воевода, что провел сражений больше, чем иной выпил вина, и все выиграл! Ты богат. Тебя чтит дружина, и под твоим знаменем пойдет куда поведешь. В твоих весях селяне богаты, как иные бояре, а коровы приносят по двое телят. Под твоей дланью страна бы ширилась и богатела.

Претич угрюмо молчал. Воинское дело давалось легко, потому что в его роду все воеводы, да и склонности имел, с хозяйством тоже всегда чуял, что надо делать, а княжество, если подумать, то же самое хозяйство, только поболее.

Владимира чтут, обронил он.

Надо потихоньку его почет снижать, сказал Власий. Не понимаешь?.. Ладно, на примере. Знаемо, что его знатный перстень, которым скрепляет самые ценные бумаги, хранится в золотой шкатулке. Всяк правитель оберегает такие печатные перстни как зеницу ока. Но что будет, если такой перстень пропадет?

Претич посуровел:

Я не допущу урону земли русской!

Власий сказал торопливо:

Это не в наших интересах. Пусть Русь будет сильна, как никогда! Но с печаткой можно сделать так... Ты выкрадешь этот перстень... мы поможем. Подержишь у себя денек, а когда ко двору явится посол из Багдада, надо будет подписать договор, то тут князь и хватится своего перстня!..

Претич слушал, колебался. Если перстень будет у него, то вроде бы урону земли русской еще нет, а вот князю позор, что за беспробудным пьянством не помнит, что у него где деется.

А что потом?

Потом вернешь, ответил Власий. Вроде нашел где-то в палате под столом. И все увидят, что твои глаза по-прежнему зорки, что ты хоть и пьешь, но ума не пропиваешь, а вот князь совсем спился и обабился...

Претич ощутил облегчение. Да, так урон будет лично князю, но не землям русским. Ромеи хитры, он им такой перстень не доверит и на минуту. А вот ежели перстень все время будет при нем...

Хорошо, ответил он тяжело. Ежели для Руси, то... И как вы смекаете сделать это?

Власий потер ладони. Глаза счастливо блестели.

Тебе нужно будет всего лишь остаться с ним в его палате наедине. А затем мы устроим, что он оставит тебя наедине со своей шкатулкой!

Так не бывает, сказал Претич недоверчиво.

Так будет, заверил Власий.

Не поверю!

Но будь готов, сказал Власий. Будь готов и не упусти случая.

Много дивных и тревожных знамений отметили волхвы и даже простые люди. Хвостатая звезда, что прошла через все небо, двойной круг вокруг луны, обилие летучих мышей, странный аист, что ухватил горящий уголек и поджег хату, на которой было его гнездо... Еще в селе близь Киева из леса пришел волк, вошел в хату, где плакал ребенок в люльке, и мордой качал ее до тех пор, пока не прибежала испуганная мать... В другом селе корова родила двухголового теленка, а когда хозяин хотел его забить, из темного леса пришли странные безглазые люди с ветвями вместо рук и забрали теленка. Рассказывали об упырях, что теперь выползают из могил каждую ночь. О песиглавцах, что спустились с Карпатских гор. О замеченных в степи полканах, что раньше охотились только в дальних краях близ моря...

Что-то из этого видел и сам Владимир, к примеру, обратил внимание на светящуюся звезду, что острым хвостом как копьем указала на Киев, но толкование зависит от крепости самого человека. Для кого-то это знак, что Киев будет взят на копье, для Владимира ясно, что пора вооружать и простой народ, одной дружины не хватит, раз уж, как на беду, все герои разъ-ехались на дальние кордоны.

Сегодня, оставив пурпурный плащ на руках отрока, он легко взбежал на вершину сторожевой башни. Здесь стены в два ряда, между толстыми бревнами дощатый помост, где камни для бросания на головы осаждающих, камни для разжигания огня прямо на стене, даже котлы, чтобы лить кипящую смолу на чьи-то головы.

А сам город, хоть и расположен на семи холмах, когда-то это были отдельные городища, но теперь слился, скучился, домов видимо-невидимо, улочки узкие, кривые. Народу полно, все что-то тащат, несут, гонят скот, везут на тяжело груженных телегах, останавливаются возле многочисленных лавочек, на крохотных рынках, прямо на перекрестках... Степняку страшно и непривычно в такой тесноте, они привыкли к простору, заранее ненавидят эту муравьиную скученность... Эх, не видали они Царьград!

Он прерывисто вздохнул. Украдкой посмотрел по сторонам, не заметили ли, как изменилось лицо великого князя, как побледнел, а в глазах тоска, которой не должно быть в глазах великого правителя, ибо то тоска всего лишь по женщине.

По стене осторожно прошел к нему воевода Претич. Похоже, старый опытный вояка что-то чует, не зря наведывается на стены, следит, чтобы камней вдосталь, чтоб подгнившие бревна заменили вовремя...

За воеводой пробирались двое дюжих гридней. Снизу со стороны города закричали, там с коня слезал Волчий Хвост, с ними воеводы Калаш и Якун. Гридни ухватили поводья, а все трое пошли взбираться на башню. За Волчь-им Хвостом поднимался один из молодых дружинников.

Владимир терпеливо ждал, пока воители поднимутся. Якун отсапывался, вчера перепил, глаза налитые кровью, Волчий Хвост и Калаш не засапались, а Претич так и вовсе орел, хотя голова белая как лунь, а брови будто вылеплены из снега.

Волчий Хвост вытолкал вперед дружинника:

Глаголь!

Дружинник преданно взглянул в грозные очи великого князя:

Дозволь слово... Великую силу степняков следует ждать под стенами Киева!

Владимир остро взглянул на молодого гридня:

Что известно?

Из половецких станов донесли, что уже съезжаются первые отряды. Пока только лучшие из лучших. Богатыри и удальцы, что в свите ханов, но все ждут, когда начнут прибывать большие силы.

Владимир повернулся к воеводам:

Что известно? Кто из ханов поддерживает поход?

Претич развел руками:

Проще сказать, кто не поддерживает. Да и то, кто знает?.. Словом, один Отрок не явился. Остальные одиннадцать ханов приехали с родней, что значит полная поддержка, с отрядами телохранителей. Каждый привел и воткнул в их жертвенного барана красную стрелу. Что значит...

Знаю, что значит, оборвал Владимир раздраженно. Сейчас любую примету толкуй к войне, не промахнешься. Эх... как не ко времени это... Что за муха их укусила? Как назло, все богатыри разъехались на дальние заставы... Хан Учуг увел войско замирять радимичей, старшая дружина брошена на перехват варягам, что беспошлинно прут через Русь к Царьграду... В который уже раз! Не ко времени, не ко времени...

Кулаки стиснулись, в глазах горело злое нетерпение. Все знали, что за огонь сжигает князя, почтительно молчали. Наконец Претич сказал негромко:

Надо бы послать далеко в степь малую дружину. Не княжескую, а так... кого-нибудь из бояр. Пусть дождется приближения войска, пошлет гонца. А потом будет отступать перед ними, каждый день посылая нам по гонцу. Будем знать, изготовимся.

Владимир сказал с раздражением:

С чем изготовимся? В городе нет войска.

Все-таки...

Воеводы ловили взгляд князя, расправляли плечи. Претич даже сделал полшага вперед, а Волчий Хвост кашлянул так, что во дворе испуганно заржали кони.

Князь поморщился:

Нет, Претич, ты мне здесь нужен со своим советом... И ты, Волчий Хвост, тебе оборону крепить. Поведет передовое войско воевода Калаш. Он умел в бою, воинское дело знает.

Войско? переспросил Претич с сомнением.

Владимир взглянул на бодрого Калаша, перевел взор на Претича, снова на Калаша, махнул рукой:

Добро. Пока не войско, а только свою личную дружину. У тебя сколько воев? Две сотни? Разведаешь боем, как они настроены, языка возьми... Приедешь расскажешь, решим, какое войско поведешь.

Калаш сдержанно поклонился, пряча довольную улыбку, сразу же отступил и, выбравшись из толпы, быстро сбежал по лестницам с поверха на поверх, пока не выбежал быстрый и легкий, несмотря на свои пятьдесят и шесть пудов костей и мяса да еще доспехи.

По коням! велел он коротко.

Глава 23

Через час городские врата заскрипели, из-под арки выехал на высоком тонконогом коне сам Калаш, за ним пятеро его сынов, крепкие как дубы, закованные в булат. Следом ровными рядами потянулись две сотни самых доблестных богатырей его родного племени угличей. Умудренный жизнью и битвами Калаш не зря считал, что Русь Русью, но родня родней. В личную дружину набирал только из многочисленной родни, а родни, понятно, у такого знатного боярина все племя. Не было сражения, чтобы кто-то из калашевцев бежал с поля боя: позор со стороны родичей страшнее гибели на поле брани. Не было случая, чтобы при отступлении не вынесли своих раненых, а буде кто оставался за вражескими рядами, туда бросались с такой яростью, что завсегда выручали родича, даже если приходилось за одну голову класть десять.

Солнце стояло в зените, Калаш велел ехать вдоль леса, где высокие дубы давали прохладу. Некоторые витязи сняли шлемы. За спиной Калаша сразу же раздался конский топот, сбоку появился молодой парень, весь в железе, даже шлем с личиной. Под широкими пластинами из булата не видать кольчугу, тоже из толстых колец, расклепанных так, что не воткнуть и шило.

На Калаша взглянули синие встревоженные глаза.

Дядя Калаш, а не опасно ли?

Калаш поморщился, этого племянника навязали едва ли не силой, парень трусоват, да и в кости мелковат, потому и нацепил на себя столько одежек и железа, чтобы выглядеть крупнее и страшнее.

Ну что тут опасного? спросил он тоскливо. Рудик, ты меня уже заел своим нытьем. Вернемся, я тебя определю стену городскую беречь. А для походов ты, дружок, еще не дорос...

Племянник сглотнул воздух. Из-под личины глаза смотрели по-детски чистые, синие как небо, а по красному распаренному лицу катились крупные капли пота.

Но ведь... шлемы! А вдруг нападут?

Откуда?

Ну... из леса. Мы ж так близко едем... Надо бы хоть на версту чтоб вокруг чисто поле...

Голос был неуверенный, но Калаш уловил упрямство и затаенный страх. Усмехнулся:

Дурень ты, Рудик. Ни один степняк не делает засад в лесу. Они вообще леса страшатся. Вольная степь вот где могут разгуляться.

Племянник все еще держал коня рядом с конем воеводы. Пугливо огляделся по сторонам:

А шлемы почто стащили? Вот Бронько уже и колонтарь стащил!.. А если нападут, надеть не успеет!

Калаш сказал с раздражением:

Бронько и без колонтаря страшнее, чем ты в полной броне. А до встречи с печенегами еще сто раз успеет надеть и снова снять. А вон ты сейчас тащишь на себе это железо, а когда дойдет дело до боя, уже и соломину не поднимешь, а не токмо меч. Это тоже умение: накопить, а не растерять силы перед битвой!

Пристыженный Рудик отстал. Дорога вдоль леса тянулась протоптанная, с одной стороны высится прохладная стена, из глубины леса тянет свежестью, а с другой простерлось ровное поле, красное от маков. Воздух дрожал от гула множества пчел и шмелей. Видно было, как раскачиваются красные головки цветов, а толстые шмели, распихивая пчел, втискивались в чашечки цветов, мохнатые и желтые от прилипшей на лапки и спины пыльцы.

Наконец лес остался позади, дорога пошла по ровному полю. Легкий ветерок колыхал ковыль, солнце сожгло сочные травы и кустарники, сейчас дружина двигалась по сухой, сожженной степи. Уже за передними всадниками поднималось облако пыли, и дружина растянулась, чтобы пыль хоть малость успевала осесть. Рудик снова начал поскуливать, тревожно оглядываться, а Калаш стиснул зубы и угрюмо помалкивал.

Трижды пришлось пересечь каменистые русла мелких речушек. Одна пересохла начисто, через две переправились не слезая с седел. Вдоль рек попадались крохотные веси, Калаш дивился богатым стадам, а когда дорогу перегородило огромное стадо гогочущих гусей, что и не подумали уступать дорогу воеводской дружине, невольно покрутил головой: могучие удары нанес недругам Святослав Неистовый. А его сын, нынешний князь, настолько укрепил Русь, вынеся далеко на кордоны заставы богатырские, что уже давно никакой враг не рискует подступить к стенам Киева. Ширится Русь, ширится! И люди все дальше от надежных городских стен чувствуют себя в безопасности.

В одной веси Калаша узнали, прокричали хвалу. А молодые девушки бросили ему вослед горсти отборной пшеницы, дабы боги были с ними в пути. Расчувствовавшись, Калаш бросил им серебряную монету. За спиной слышал веселый визг и возню, но воевода уже не оглядывался.

Солнце клонилось к закату, когда далеко впереди на багровом небе среди ровной степи начал вырастать курган. Усталые кони шли медленно, курган приближался по-царски неспешно. Калаш покосился на Рудика: если он чувствует, как по телу проходит легкая дрожь, то что чует этот парнишка, пригодный больше для песен, чем для рати?

Рудик ехал с широко распахнутыми глазами, даже рот открыл. Древний курган наполовину размытый ливнями, талыми водами, изъеденный ветрами все же громаден настолько, что волосы шевелятся на за-гривке: разве не велеты насыпали? Что за народы здесь жили?

Калаш кивнул:

Говорят, здесь могила великого Скифа, который и заселил всю Гиперборею. Для кургана Славена, от которого наши племена, он староват...

А я слышал, прошептал Рудик благоговейно, что в этих местах знаменитая Сивур-могила...

Калаш отмахнулся:

Ты бы хоть раз на солнце глянул! Мы ж в другую сторону едем. Сивур-могила, как и Черкень-курган, по ту сторону Днепра. А савуры, или савиры, на эту сторону никогда и не перебирались... Отсюда и до самого моря властвовал неведомый народ скифов. Говорят, лютый народ, навроде зверей... Мясо сырое ели, кровь пили, отчего силы были непомерной. Но боги их покарали за то, что они, победив всех врагов, решили с ними самими биться. Даже притолоку в домах сделали повыше, чтобы боги не подумали, что скифы им кланяются! Ну, боги осерчали настолько, что вообще запретили пшенице созревать, скоту плодиться... Правда, скифы и тут не погибли: зерно и скот брали у побежденных, но потом решили, что если не могут побить богов, то бесчестье жить вот так...

И что же? спросил Рудик, едва дыша.

А взяли и померли, буркнул Калаш. Отря-а-а-ад... стой! Здесь остановимся на ночь. Бронько и ты, Ястреб, на вершину кургана! Чтоб муха не пролетела незамеченной.

Дружинники с облегчением спешивались, расседлывали коней. Несколько человек сразу же ушли вперед и в стороны. Калаш всегда ревниво следил, чтобы ночной дозор бдел неусыпно, даже если бы стан пришлось разбить посреди Киева.

Вспыхнул первый костер. Рудик пугливо посматривал на темнеющее небо. Когда высыпали звезды, пламя костров стало ослепляюще ярким, а тьма настолько черной, страшной, что он сразу увидел там подползающих степняков с ножами в зубах, вурдалаков, ночных упырей.

Воины расположились по семь человек вокруг каждого костра. Коней стреножили и пустили в сочную траву. Рудик робко подошел к грозному родственнику:

А кони-то без охраны...

Ну и что? изумился воевода.

Как бы того...

Да что?

Мало ли чего... Волки аль печенеги. Останемся без коней, каково будет?

Воевода оглядел его с головы до ног. Рудик топтался перед ним как железная статуя, даже шлем не снял, так и ходит в двойном панцире, замученный и испуганный первой ночевкой вне стен родного дома.

Эх, Рудик, ответил он со вздохом. Ну что ты за трус? Почему не веришь в мощь нашего русского оружия? В нашу русскую доблесть и нашу русскую отвагу?

Дядя, проблеял он жалко, я конечно же верю...

Не веришь, отрубил воевода жестко. Иначе как подлый трус не ходил бы по стану в полном вооружении! Вокруг тебя что, печенеги? Мы их зачуем за десяток верст!.. Да и не парочка нас путников, которых всяк норовит ограбить. Две сотни воинов!.. Да не простых воинов, не простых...

Пристыженный, Рудик повесил голову. Дабы не встречать укоряющий взгляд дяди, так и стушевался в сторонку, посидел у костра, но тьма слишком близко за спиной, пересел к другому, там круг света побольше, однако хворост постепенно прогорает, пугающая темнота подбирается ближе и ближе...

Начал подбрасывать хворост, но прикрикнули: вокруг костра развешаны портянки, сохнут, а от большого жара загорятся. Несчастный, он наблюдал, как беспечные богатыри засыпают один за другим, разделись до исподнего, звездное небо смотрит на голые груди и животы, скользит мертвенно-бледным светом луны по спокойным лицам с закрытыми глазами... А говорят же всякие страсти, что луна солнце упырей и покойников, что под ее светом встают вурдалаки.

Короткая летняя ночь начала слегка светлеть, когда он ощутил, что наступает утро, звезды блекнут, ничего страшного не случилось... Усталое тело наконец охватила слабость, теплота пошла изнутри наверх, руки и ноги защипало от прилива крови. Веки сразу потяжелели, звезды начали расплываться, багровые угли костра стали крупнее, над ними мелькнула темная тень, послышался легкий хрип, все еще похожий на храп, но все же не такой, еще одна тень, блеснуло словно лезвие ножа...

Не давая отяжелевшим векам сомкнуться окончательно, он наблюдал, как черные тени скользят в самом стане. Изредка поблескивают ножи, вот хрустнула сухая ветка... Внезапно он ощутил, что это не грезится, что в самом деле в стане чужие, настоящие, вовсе не тени, под тенями сучки не хрустят...

Он завопил:

Тревога!.. Напали!

К нему метнулись с двух сторон. Сильный удар потряс тело, это ударили в спину острым копьем. Он услышал отвратительный скрежет железа по железу, рухнул вниз лицом. По нему пробежали, топча, он все же поднялся, нелепо махнул мечом, руку дернуло. В багровом свете углей вдали поднялась огромная фигура в полотняной рубахе с распахнутым верхом. В ее руках появился топор, человек орал и отмахивался им, Рудик с ужасом узнал воеводу.

В стане заорали, завопили, просыпаясь, люди. В ответ грянул страшный гортанный крик степняков, полоснул по ушам. Рудик бросился к воеводе, по дороге сшиб двоих, встал спина к спине. Кровь текла по рукам воеводы, в боку зияла рана, оттуда выплескивалась толчками темная кровь.

Беги, прошипел он. Сообщи князю...

Дядя! закричал Рудик, слезы дрожали в его голосе. Я тебя не брошу!..

Дур-рак... я тебе не дядя...

Он сразил топором слишком близко сунувшегося степняка. На них особо и не нападали, спеша прирезать как можно больше полусонных дружинников, что вскакивали со скоростью улиток, их шатало со сна, а мечи и доспехи сложили в сторонке кучкой. Даже Рудик понимал, что, как только кончится резня, на них обратят внимание и тогда просто побьют стрелами, чтобы не терять людей.

К коням, велел воевода хриплым, страшным голосом. Вон там...

Нет, сказал Рудик несчастно, их перегнали чуть левее... я видел...

Воевода сразу взял левее, они торопливо побежали, размахивая мечом и топором. Дважды им загораживали дорогу сразу по трое пятеро, Рудик чувствовал, как острые сабли стучат по голове, плечам, рукам, сам орал и бил мечом, потом степняки исчезали под его бегущими ногами, наконец в бледном рассвете в самом деле вынырнули конские головы.

Воевода, раскачиваясь из стороны в сторону, из последних сил спешил следом. Он весь был покрыт ранами, лицо развалил страшный удар от скулы до нижней челюсти, на груди три широкие красные полосы, зато на доспехе Рудика половецкие сабли не оставили следа, только повыщербились.

Воевода прохрипел:

Хватай... беги!..

Садись, сказал Рудик, я помогу...

Из-за коней с визгом выскочили три степняка. Рудик молодецким ударом встретил одного, двое обрушили на него сабли с двух сторон. Дзинь!.. У одного в кулаке остался обломок с рукоятью, второй даже изменился в лице от отдачи в руку. Рудик взмахнул мечом, один отшатнулся, кончик длинного меча полоснул по животу, оттуда из широкой раны сразу полезли темные кишки. Второй отступил, споткнулся и упал на спину.

Калаш, шатаясь, пытался поймать коня. Хоть и стреноженные, те в испуге отпрыгивали от залитого кровью страшного человека. Рудик выбежал вперед, ловко ухватил за гриву крупного серого коня, набросил узду:

Готово!.. Садись, дядя!.. Я помогу...

Воевода опустился на одно колено. Его руки опирались на топор, ладони скользили по скользкому от крови древку. Дышал он с хрипами, на племянника смотрел почти с ненавистью.

Дурак... Беги!

Дядя...

Предупреди князя...

Мы сможем оба!

Рудик бегом подвел к нему коня, воевода перекосился, когда племянник подхватил его под мышки:

Дурак... не понимаешь...

Еще двое печенегов вынырнули из утреннего тумана. В руках окровавленные сабли, руки по плечи в крови, красные пятна покрыли халаты. Наткнувшись на двух уцелевших русских, удивленно завопили. Рудик выронил грузное тело, сделал шаг вперед. Его трясло, но удар сабель встретил свирепым ударом меча. Один степняк завалился навзничь с распластанным надвое лицом, второй с визгом отступил и скрылся в багровой темноте.

Рудик гнаться не стал, снова поймал коня. Воевода все еще стоял на коленях, под ним была красная лужа. Не поднимая головы, прохрипел в землю:

Скачи...

Мороз и стыд осыпали разгоряченное лицо. Пальцы ухватились за гриву, он взметнул тяжелое в доспехах тело в седло. Каблуки ударили в конские бока. Конь оскорбленно взвизгнул, Рудика качнуло, навстречу метнулись багровые тени, пламя костров, теперь горела даже одежда на зарезанных дружинниках. Степняки торопливо переворачивали лежащих, в руках сверкали короткие острые ножи. Раненых надо спешно дорезать, добыча досталась неплохая, вся русская дружина полегла почти не сопротивляясь...

Рудик пронесся краем стана, за спиной слышались крики. Он страшился, что если погоня, то его с легкостью настигнут, степняцким коням не тащить на себе тяжелого русича в тяжеленном доспехе, но то ли сразу удалось нырнуть в ночную тьму, то ли не решились впотьмах гнаться за одиноким всадником, когда в стане такая богатая добыча, за это время растащат самое ценное, но Рудик гнал и гнал коня, пока бока зверя не покрылись мылом, а изо рта не полетела желтая пена.

Прислушавшись, пустил коня шагом, а потом соскочил на землю и побежал, ведя в поводу. В полном доспехе и с оружием дружинник должен уметь бежать верста за верстой, и теперь Рудик несся рядом с усталым конем, старался дышать ровно, но удавалось плохо: перед глазами стояло залитое кровью лицо воеводы, его глаза, которые отводил всячески, пряча стыд и гнев.

Хотел умереть, прошептал он на бегу. Он не хотел возвращаться...

Через две версты бешеного бега, когда дыхание стало вырываться с хрипом из раскаленного горла, он вспрыгнул на конскую спину и продолжил скачку к Киеву.

Глава 24

Владимир снова с тревогой всматривался с крепостной стены. Вчера к вечеру из отряда Калаша на взмыленном коне примчался один-единственный дружинник. Конь пал замертво за сажень до ворот, а сам гридень, весь раненный и посеченный, рухнул в долгое беспамятство. Однако он успел прошептать подбежавшим стражам, что великая орда валит в сторону Киева.

Это был именно тот страхополох, что боялся каждого куста и которому Калаш говорил, как слышал сам Владимир, что они-де печенегов шапками закидают. Сейчас по городу спешно таскали к стенам камни, в мешки сыпали песок и складывали кучами. В дальние племена помчались вестники, надо срочно подтягивать к городу войска из числа союзников.

Заскрипели ступеньки, Претич поднялся, уже будто для жаркой битвы: в панцире, на руках железные налокотники, широкие поножи защищают ноги, на плечах широкие булатные пластины, но металл тонковат умен воевода, знает, что не от тяжелых мечей защита нужна, а от легких сабель. Когда дрались с мурманами, тогда на плечи надевал булат с палец толщиной.

Послать бы весточку Добрыне, сказал Претич вместо "здравствуй". С его воинским умением стало бы полегче! Да и с его мечом...

Владимир смолчал, отвел взгляд. Претич покачал головой. Значит, верно, что князь ненавидит дядю. Тот и собой хорош, и каждый воин в нем души не чает, и вообще Добрыня для одних образец, а для других постоянный укор. Вот и опять спровадил куда-то героя, чтобы о нем забыли. А то в такое место послал, чтобы голову сложил...

Не надо ждать Добрыню, проронил наконец Владимир. Никто нас не спасет, надо самим...

Спровадил насовсем, мелькнуло в голове злое. Всех героев, всех богатырей разогнал, погубитель народа славянского.

Почему не надо ждать?

Он собирался... ответил Владимир медленно, в очень дальние страны. Очень!

Настолько дальние, спросил Претич с умыслом, что его не достать? Не послать весточку?

Владимир поморщился:

Давай оставим Добрыню. Скажем так, ему сейчас... не до нас.

Претич сказал сурово:

Для мужчины нельзя лучше закончить дни, чем в служении отече... тьфу!.. ваше отечество русов дымом пошло, но хоть в служении родному племени! И нет краше гибели, чем отдать живот свой за своих женщин, детей и родных богов.

Владимир смолчал, в таких случаях можно только молчать, а если говорить, то соглашаться с каждым словом, иначе каждый узрит в тебе злобное чудище, которому не место в людском племени.

Претич сопел, злился. Когда поднимался по ступеням, уже хотел рассказать про хитрого ромея, как плетет сети, как и его пытался поймать и настроить супротив князя, но сейчас, столкнувшись с явной дурью этого пришибленного любовью к заморской прынцессе, заколебался. Вызвать Добрыню это если не спасение для Киева, то серьезная подмога. Только полный адиет отмахнется. Но этот пьяница и бабник отмахивается, а блудливые глаза уже шарят по сторонам, молодых девок замечают... Нет, не такой правитель этим землям нужен!

Легкий ветерок трепал черный чуб великого князя. Выбритая до синевы голова блестела. Претич заметил мелкие капельки влаги, что выступают по всему лицу князя и тут же испаряются, словно на жаровне. То ли перепил вчера, то ли внутренний жар изгоняет влагу, как при жаре дерево тянет из земли и сбрасывает с листьев воды побольше, чем в холод.

Наклонившись, великий князь рассматривал земляной вал, вбитые по косогору заостренные колья, обломки кос, перевернутые бороны. Претич прогудел за спиной, как большой сонный шмель:

Муромец бьется на дальней заставе богатырской... Пока голубь до него домашется, здесь все решится... Отважный Руслан уехал в дальние края да там, похоже, и сгинул. Не слышно о могучем Залешанине, незнаемо где хвастливый, но наделенный великой силой Фарлаф...

Исчез без следа сладкоголосый Ратмир, добавил Владимир задумчиво. Как будто чья-то злая воля выманила всех богатырей...

Претич поморщился:

Это ты о тех дурнях, что за твоей дочкой отправились? За Путятичной?

По-моему, за Забавой, ответил Владимир без уверенности. Вообще-то девка удалась, ты зря нос воротишь. В меня, поди.

Воевода смерил его взглядом с головы до ног:

Ну, ежели в тебя...

Владимир нахмурился:

На что намекиваешь?

Что ты, что ты, княже! Не зазря, смекаю, ее Кощей или Черномор спер. Или даже Змей себе пару искал... Эх, когда ты успел столько наплодить? Сейчас у тебя девятьсот жен, понятно, но тогда ж ты не был князем...

Владимир хмуро улыбнулся:

Князем я стал в девятнадцать лет, но и раньше все бабы были мои. Потому и детей много. Всех не упомню, понятно. Но надо же племя растить и улучшать?

Претич окинул снова внимательным взглядом:

Ах, ты ж племенной бык... я хотел сказать князь! Верю, добрые витязи вырастут со временем, но сейчас как?

Владимир прорычал с угрозой:

Будем держать оборону. Не первый раз.

Но столько народу под стены еще не приводили, заметил Претич.

Да и у нас так не было пусто, признался Владимир. Разве что как-то послать к князю Круторогу. Он готовился идти на ховрахов, те с данью что-то мешкают, его войско в сборе.

Круторог и так все знает, возразил Претич. Печенежскую ораву незамеченной не проведешь! Хоть и далеко их войска, но ты сойди с башни, приложи ухо к земле! Услышишь, как стонет под тяжестью их коней и повозок. Нет, Круторог приведет войска сам. Но хватит ли? Сам знаешь, что это капля в море.

Знаю, ответил Владимир угрюмо. Вот и думаю, а не отдать ли им молодого Дюсена?

Претич отшатнулся:

Да ни за что!

Почему? Он нам нужен?

Воевода зло оскалился:

Уже нет. Но отдать... это признать их силу. Признать, что боимся, идем на попятную.

А мы не боимся? спросил Владимир.

Претич раскрыл рот для быстрого и горячего ответа, остановился на миг, ответил все так же зло, но сдержаннее, по-воеводски:

Боимся. Но ворогу это показывать нельзя.

На башне хоть с князем прятались от солнца под навесом, а внизу духота обрушилась сразу, едва спустился со ступенек. А когда неспешно выбрел из тени, отбрасываемой стеной, то солнечные лучи, уже чуть багровые, почти вечерние, прожгли его защищенное доспехом тело, как лист клена. В горле снова пересохло, а кишки как-то сразу слиплись. Он переборол искушение вернуться и сесть за обеденный стол. Побрел вдоль стены, по-старчески загребая сапогами пыль.

Во рту было мерзко, словно туда нагадили сто котов. Со лба в глаз стекла струйка жгучего пота. Он нехотя смахнул, за спиной осторожно простучали копыта. Гридень вел следом под уздцы двух коней, глаза у парнишки такие же добрые и печальные, как у подопечных.

Ладно, буркнул Претич, здесь без нас управятся.

Гридень послушно повернул коня следом, а воевода погнал наметом в центр, где гордо высится терем великого князя, где не утихает пир, где вино льется рекой, где герои и богатыри состязаются как в геройстве, так и кто больше сожрет и выпьет.

Еще на площади перед княжеским двором полно повозок, часть коновязей расположили по эту сторону забора. В самом княжеском дворе длинные ряды столов во дворе, там пируют слуги, прибывшие с гостями, бестолково водят запалившихся от скачки коней. Из дальнего подвала выкатили сорокаведерную бочку вина, с воплями и веселыми криками погнали, подгоняя пинками, прямо на столы.

Морщась, Претич пошел через княжеский двор по широкой дуге. Со ступенек терема спускался, пошатываясь и хватаясь за резные перила, кичливый боярин, одетый, как девка, пестро и неумно. Двое гридней поддерживали под пышные руки, торопливо пытались увести на задний двор, что-то настойчиво шептали в уши. Наверное, что великий князь запретил блевать с его крыльца.

Из полуподвального помещения тянуло синеватым дымом вперемешку с клубами пара, доносился легкий стук, прозвенел чистый смех. Оглянувшись на терем, он подумал, что успеет побывать у князя... раз уж обещал этому Власию, а пока проверит, все ли здесь ладно.

Когда он вошел, пригибаясь под низкой притолокой, на миг почудилось, что оказался в темном жилище огнедышащего Змея. Солнечный свет исчез, как и зной, но взамен в лицо пахнуло горячими запахами жареного мяса, разваристой каши, печеной рыбы.

В полумраке полуослепшие глаза видели только оранжевые пятна, то ли глаза Змея, то ли пламя из пасти. Наконец рассмотрел огонь сразу в трех огромных очагах. Там тесными рядами стояли закопченные медные чаны, котлы, в них варилось, жарилось, запекалось, а с поперечной балки свисали толстые кровяные колбасы, раздутые окорока, ножки молодых телят.

Грузные повара, оба степняки, мерно колотили деревянными молотками по широкому ломтю телятины. Молодая девушка, что принесла из кладовки корзинку с луком, заискивающе улыбнулась знатному воеводе:

Что-нибудь отведаете, Претич?

Претич повел носом:

Больно дымно у вас...

Зато у нас свежее, засмеялась девушка. Она умело поиграла подведенными бровями. Щеки ее были красные, как яблоки, явно переборщила с румянами. И горячее! А пока донесут князю на стол, уже осты-вает...

Претич оценивающе оглядел ее с головы до ног, а девушка с готовностью выпрямилась, выпятила грудь, а бедра каким-то образом сумела сделать шире.

Как зовут?

Ксения, ответила она щебечущим голоском.

Ксения? удивился он. Ромейка?

Наверное, ответила она беспечно. Меня совсем маленькой привезли... Ничего не помню, кроме имени.

Гм, проговорил он задумчиво. Ладно, как-нибудь в другой раз...

Когда вышел, пятясь задом, как речной рак, солнце уже зависло между теремом и дальней сторожевой башней, косматое и недоброе. Он ощутил, как по телу пробегает недобрый холодок. Несмотря на ясное небо, заходящее солнце не пылает пурпурным огнем, как вчера. Сейчас к темному краю земли сползает раскаленный до темно-вишневого жара слиток металла, видна окалина, пятна присохшей грязи. Сегодняшнее солнце выглядит таким усталым, что может не выползти завтра из норы. Старые люди говорят, что когда-то такое уже случалось, и тогда вымирали люди и звери, леса засыхали, а реки и моря среди лета покрывались льдом.

Плохая примета, сказал себе. Плохая. Но все-таки надо идти. Мужчина тот, кто все равно идет. А все приметы толкует в свою пользу. Никуда не деться, надо пойти и выкрасть перстень с печаткой.

В Золотой Палате нескончаемый пир гремел песнями. Заезжий гусляр тешил народ новыми песнями, но внимали ему разве что двое-трое еще не упившихся вусмерть, остальные сами пытались орать песни, перекрикивая шум и гвалт. Наконец гусляр не вытерпел, ухватил гусли, а с ним ушло четверо трезвых да охочих до песен.

Претич прошелся вдоль стола, вроде выбирая место, кивал на приветствия, улыбался, хлопал по плечам, а когда мимо проплыла грузная фигура хана Сыртака с его блестящей, как валун круглой головой с оттопыренными ушами, ласково погладил по лысине, сказал покровительственно:

Как у тебя здесь гладко и чисто! Как задница моей жены.

Вокруг услужливо захохотали. Пошел между столами, растопырив руки, довольный. Сыртак в задумчивости сам потрогал свою голову, согласился:

Да, ты прав.

Претич не понял, почему за столом захохотали еще громче: народ легко меняет симпатии за удачный ответ.

Великий князь уже за столом, кубок в правой руке, на лице ясная отеческая улыбка. Похоже, в самом деле забыл, что в городе нет войска, а печенежская орда выступила на Киев. Уже погиб храбрый, но беспечный воевода Калаш, уже вторая хвостатая звезда прошла по небу, указав хвостом на Киев, уже третью ночь подряд вокруг луны светится бледный как покойник круг, а сегодня наметилось второе кольцо, что охватило и первое, будто еще одно кольцо осады...

По лицу князя было видно, что выпил немало. Правда, Претич помнил, что князь из тех, кто не старается упиться и поскорее завалиться под стол, а даже питие превращает в ристалище, поединок: кто кого перепьет, а потом вроде ни в одном глазу. Но кто слишком часто в этом упражняется, сам не замечает, как из бойца-поединщика превращается в запойного пьяницу.

Воевода приблизился, сказал многозначительно:

Веселимся, княже?

Еще как, ответил Владимир. Посмотрел в лицо воеводы, насторожился, но виду не подал, неспешно осушил кубок, поднялся, для важности опершись на плечо отрока. Чой-то засиделся... Надо ноги размять.

Претич последовал за князем в отдалении. Когда тот прошел по коридору и зашел в свою комнату, сердце за-колотилось, как у пойманного зайца. Уже надеялся, что князь свернет в горницу или светлицу, тогда можно злодейство отложить, но он, будто ведомый неведомой... или ведомой силой, прет, как лосось на нерест, навстречу гибели.

По коридору прохаживались два гридня в полном оружии. Претич уловил ощупывающие взоры, толкнул дверь. Владимир стоял к нему спиной на том конце комнаты, смотрел в темное окно. Оттуда снизу доносились пьяные выкрики, гогот, звонкий женский смех.

Еще какие-то новости? спросил он, не поворачиваясь.

Есть, согласился Претич. У нас что ни день, так новости...

Остановившись за спиной князя, он неслышно вскинул руку и помахал над головой. Кто бы ни находился в темном дворе, отчетливо рассмотрит освещенную масляным светильником ладонь.

Добрые?

Претич провел рукой по усам, заодно тронул колючий подбородок, пора срезать щетинку, хмыкнул:

Чего бы тогда скрытничал? Там бы и каркнул во все... во все воронье горло. Увы, княже. Прибыл мой человек... Ну, из тех, кто за степняками приглядывает. Сам степняк, но его родня уже у нас. Так что доверяю.

Владимир спросил чужим голосом:

Что принес на хвосте?

Печенеги не по своей воле собирают войско.

А по чьей же?

Поговаривают, что еще с весны во всех стойбищах побывали знатные ромеи. С подарками! Долго степняков подбивали... Наобещали, настращали. Да и не дивно, что долго их науськивали: мы с печенегами лет сорок уже не воевали! Ну, если не считать всякие мелочи...

Со двора донесся многоголосый крик. Затем сквозь взволнованные голоса прорезался тонкий девичий крик:

Вольдемар!.. Вольдемар, спаси меня!!!

Князь изменился в лице. Глаза стали выпучиваться, а рука метнулась к мечу. Претич успел вскрикнуть:

Что с тобой?

Оставайся здесь! выкрикнул князь.

Дверь за ним гулко хлопнула, простучали тяжелые сапоги. Претич метнулся к сундуку. Крышка поднялась легко, а в глубине блистал окованный золотом массивный ларец.

Трясущиеся руки нырнули в глубину скрыни, как камни в воду. Ларец показался неожиданно тяжелым. Торопливо вытащил, пальцы соскальзывали. Сердце стучало так громко, что могли услышать во дворе.

Обламывая ногти, ухватился за крышку, поддел. На миг мелькнула страшная мысль, что ларец заперт как-то хитро, но крышка открылась с легким щелчком, будто лопнул сухой орешек. В глубине на чистой тряпице блистало крупным изумрудом толстое золотое кольцо, именуемое перстнем.

Он ухватил торопливо, кончиком указательного пальца успев ощутить на ровной поверхности драгоценного камня выпуклости и выемки, именуемые печаткой. Звонко захлопнулся ларец, скрыня закрылась почти бесшумно, а когда хлопнула дверь и на пороге появился князь, Претич уже торчал из окна, наполовину свесившись во двор. Не по возрасту густые, хоть и до единого волоска серебряные волосы как львиная грива падали на спину.

Свалишься! рыкнул Владимир от двери. Лицо его было бледным, в глазах метались страх и растерянность. Или зад перетягивает?

Претич повернулся:

Да все пытался узреть, куда ты побег... Что-то случилось?

Ничего, ответил Владимир зло. Ничего не случилось!.. Просто почудилось. Так что, говоришь, ромеи их подбили?

Но глаза его блуждали, смотрел сквозь воеводу. Претич скомкал разговор, распрощался. Князь смотрел, как он уходит, но Претич понимал, что всесильный князь видит совсем другое.

Когда он вышел во двор, отшатнулся в испуге. Огромный двор залило оранжевым светом, словно над Киевом среди ночи повисло огромное косматое солнце. По углам и вдоль стен дюжие гридни поставили бочки со смолой, между ними бочонки с греческим огнем, все это било в небо столбами огня, заливало оранжевым трепещущим светом как сам двор, так и окрестные улицы.

Умельцы из местных подсыпали в бочки соли, огонь получился где красный как кровь, где алый как утренняя заря, а кое-где даже ярко-синий. На заднем дворе устроили состязания: кто с одного удара перерубит столб, кто на полном скаку подденет с земли длинным копьем перстенек с мизинца, кто попадет в такое кольцо с сорока шагов булатной стрелой. Самые могучие богатыри спорили, кто дальше всех зашвырнет мельничий жернов, а когда жернов наконец раскололся, швыряли на спор большую наковальню Людоты.

Претич, двигаясь медленно, прошел, как бы гуляя, к воротам, вышел, постоял на улице, словно ненадолго отлучился с княжеского пира и вот-вот вернется, а потом быстро, не покидая тени, заспешил к своему терему.

Глава 25

Костер разгорелся едва-едва. Веточек мало, а пойти за ними в лес помереть, не дойдя до ближайших деревьев. Задержав дыхание, Добрыня попробовал расстегнуть ремень, но пальцы почти не гнулись. Леся осторожно ощупывала раненую руку, морщилась, тихонько вскрикивала.

Как же они... услышал Добрыня жалостливый шепот. Как же...

Кто?

Да эти двое... Которые помогли...

Добрыня сказал раздраженно:

Брось. Залешанин сделал то, что всякий мужчина для своего лучшего друга... хотел бы сделать. Но Залешанин... сумел.

Он сделал новый вдох, снова задержал дыхание, чтобы не выдать себя стоном. Пальцы зацепились за пряжку, но острой болью стегнуло в правом локте, рука бессильно повисла.

Леся, позвал он сквозь зубы. Леся...

Она поднялась с колен, бледная и дрожащая. Сверху падал слабый мертвенный свет, половинка месяца превращалась в серп, пока еще широкий, освещающий полночную землю. Лицо Леси заострилось, похудело, а вместо глаз чернели впадины.

Как ты?

Еще жив, процедил он сквозь зубы. Но если ты не расстегнешь у меня ремень... там, на спине, я задохнусь в этом железе.

Он чувствовал, как она слабо дергает, пытается расстегнуть ремни. Доспехи поверх кольчуги держались на трех широких ремнях из толстой кожи, что сами по себе защита, булатные доспехи кое-где прогнуло под ударами, зажало ремни.

Она слабо вскрикнула, когда Добрыня вдруг повернулся, ухватил за руку. Она застонала, его пальцы сжались на ране. Он дернул с такой силой, что пролетела по воздуху через кусты. Ее протащило по траве, твердая, как дерево, ладонь зажала ей рот.

Земля вздрогнула, прокатился тяжелый могучий грохот. Затрещали деревья, вершинки тряслись, ветки сыпались сквозь темную листву. Леся с ужасом увидела, как деревья с треском валятся в стороны. Через лес двигались трое сверкающих как льдины инистых велетов. Лунный свет сверкал и дробился на их плечах и бородатых лицах, темные вершинки деревьев достигали им до груди. С каждым вздохом изо рта велетов вырывались облака морозного инея, черные листья сразу скукоживались и сыпались, обнажая голые ветви.

И не пикни, прошептал Добрыня ей в ухо одними губами.

Она смотрела большими испуганными глазами. Земля вздрагивала, деревья с треском и долгим шумом валились, ломая ветви, задевая другие деревья, повисая, а топот становился ближе и тяжелее.

Он прижал Лесю к земле, навалился, закрывая своим телом. Грохот приближался, затем Добрыня услышал треск, тянущие звуки и сухие хлопки. Рискнул чуть повернуть голову. Велеты стояли совсем близко, один обхватил обеими руками могучий дуб, тянул из земли. Толстые корни подавались с трудом, выползали нехотя, натягивались как жилы, дрожали, издавая, неприятный басовитый звук, словно в воздухе гудели огромные шмели.

Наконец корни начали лопаться один за другим. Велет с радостным ревом, от которого дрогнула земля, а с деревьев посыпались сучья и птичьи гнезда, поднял дуб, грубо обламывая ветви.

По спине Добрыни бухали комья земли. Суком ударило по голове. Невольно задержал дыхание, напрягся. Земля вздрагивала, сверху сыпались листья. Воздух заметно похолодел, листья падали скрученные, ж