/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Миры Юрия Никитина

Княжеский Пир

Юрий Никитин

Последняя сказочная эпоха в истории Руси, но в дремучих лесах еще полно лютой нежити, а в степях и за морями — грозных врагов. Поэтому и собрал князь Владимир доблестных богатырей на шумный пир: Муромца, Добрыню, Казарина и еще семьдесят былинных героев.Их оружие — честь и отвага противостоят подлости и магии темных сил.

1998 ru ru Black Jack FB Tools 2004-11-18 B7294A2B-DE05-4482-9411-D22C69AB86B8 1.0 Никитин Ю. Княжеский пир Центрполиграф М. 2000 5-227-00589-3

Юрий НИКИТИН

КНЯЖЕСКИЙ ПИР

Часть 1

Глава 1

Лунный свет мертвенно скользил по чешуе гигантской рыбы, что укрывала огромный дом-крепость. Узкие окна темнели как жабры, голова и хвост оставались в темноте. Не всяк понимал с ходу, что это не чешуя, а гонта — деревянные дощечки. Ими покрывают крыши северяне, будь то норманны, ругенцы или новгородцы. Раньше здесь крыли соломой, но новгородец Владимир вторгся с севера, разбил могучим кулаком из варягов и новгородцев нехилое вообще-то войско киян, и с той поры облик Киева стал меняться…

К его открытости и беспечности добавились суровость и даже жестокость северных народов, что поневоле звереют среди голых скал северного моря, где помимо селедки и тюленей только топоры да оскаленные морды таких же озверевших от вечного недоедания соседей..

Сейчас терем мертвенно выступил на звездном небе, темный и неживой. На верхнем поверхе как желтые глаза филина злобно горели два окна. По плотным занавесям как рыбы в воде беззвучно скользили тени. Мимолетные, изломанные в трепещущем свете факелов и масляных светильников, но Владимир узнал силуэт отца Ивана, священника Юлии, с которым прибыла на Русь, и с которым не расстается…

Злые языки поговаривали, что прекрасная гречанка изменяла Ярополку, священник удался ростом и силой, подковы ломает как пряники, но простой люд зрит лишь то, о чем мечтает сам. На самом же деле священник замахнулся на гораздо большее, чем обольстить жену великого князя, кем был тогда Ярополк. В постели что княгиня, что пастушка, а вот подчинить своему влиянию княгиню… вернее, влиянию своего бога…

От главного терема неслись приглушенные песни, пьяные крики, смех. Шел нескончаемый пир, пир бояр и богатырей, только он, великий князь Владимир, не в Золотой Палате среди пирующего люда, а здесь, на резном крыльце, вдыхает ночной воздух и всматривается в окна второго поверха дальнего терема. Свет слабее, словно в кельях христиан, что непривычно для покоев Рогнеды, гордой княжны полоцкой, которую он взял силой прямо на окровавленных трупах ее отца и братьев, когда дворец горел, когда выволакивали и резали ее челядь, а город грабили… У Рогнеды всегда горят все светильники, в покоях жарко, воздух пропитан запахом горящего бараньего жира. Если огни пригашены, то не иначе, как принимает кого тайно. Чужие в терем не проникнут, стража надежна, но с поверха на поверх ходить вольно…

Свет и на первом, где расположил Забаву, жену князя Олега. Тихая, робкая, она не противилась, когда он, распаленный похотью, поволок ее на ложе, только плакала тихонько, но и потом не перечила, а, повстречав невзначай в переходах, пугливо кланялась как простая челядница. Но редко кто мог заметить полный ненависти взгляд, который бросала на ненавистного князя, когда он, как она полагала, смотрит в другую сторону…

Половицы заскрипели, Владимир напрягся. Доски из толстого дуба, зря не скрипнут К тому же песни и крики, а еще и звон железа — опять бьются дурни! — заглушили бы и конский топот, а здесь даже не скрипят, а вопят так, будто при каждом шаге на доски опускают скалы.

Волосы на загривке зашевелись. В теплом ночном воздухе, пропитанном запахами хмельного меда, браги, дорогого ромейского вина, повеяло могучим хищным зверем.

Сердце стукнуло чаще, но заставил себя дышать ровно, а взор сделал приветливым. И не изменился в лице, когда из тьмы выдвинулась громадная фигура. Лунный свет упал на страшную оскаленную морду медведя. Человек, если он человек, двигался вразвалку, покачиваясь на коротких ногах. В правой руке, больше похожей на лапу, держал резной посох верховного волхва, мерно постукивал при каждом шаге по дубовым половицам. Длинное белое одеяние ниспадало до колен.

— Приветствую тебя, верховный, — сказал Владимир первым. — Добро ли почивалось?

Медвежья морда зыркнула люто, челюсти задвигались, но верховный волхв молчал. Маленькие медвежьи глазки оглядывали стоящего перед ним человека с головы до ног. Князь молод, с бритой головы набок падает длинный черный чуб, в левом ухе золотая серьга с крупным рубином. Единственный из всех богатырей он был в простой рубахе, распахнутой на груди едва не до пояса. Пластины грудных мышц выпуклы и широки, словно выкованные из лучшего булата латы, чистые как у подростка, без звериной шерсти, плечи разнесены далеко в стороны.

Надбровные дуги нависают как уступы скал, брови выгнулись подобно лукам, а черные глаза смотрят зорко и подозрительно. На верховного пахнуло холодком беды. Лицо князя словно вырублено из гранита, и без того смуглое от рождения, еще и потемнело от жгучего солнца. Его принимали бы за степняка, если бы не длинное узкое лицо с выпирающей нижней челюстью и раздвоенным подбородком. От него веяло силой, упорством и жестокостью.

— Знаешь… — прорычал верховный волхв, на князя даже от человеческого голоса Белояна, верховного волхва, пахнуло диким дремучим лесом. — Разве что днем…

— Как сова, — сказал Владимир приветливо. — Рад тебя видеть в добром здравии, Белоян.

— Ночью, — прорычал верховный волхв, — мыслится… лучше….

— Давненько не видал тебя, — сказал Владимир гостеприимно. — Медку восхотелось? Есть в бочонках. Или любишь сам лазить на дерево?.. Чтоб, значит, добыть в бою?

Белоян недовольно рыкнул, шуточки князя одни и те же, сказано — князь, вокруг любой шутке смеются угодливо, тужиться не надо. Владимир уже с интересом смотрел, как медвежьи челюсти задвигались, вместе с рыком выкатывая слова:

— Опомнись… безумный…

Владимир встрепенулся:

— Ты о чем?

— Все знают, на какую звезду выходишь смотреть каждую ночь… Разве не безумие — потребовать у императоров их божественную сестру себе в жены? Великий Царьград правит миром, а твое крохотное княжество не отыщут ни на единой карте. Но здесь ты — князь! Уже великий князь. Надо радеть о народе, а не грезить…

Голос Владимира прозвучал глухо, со сдавленной яростью:

— Я возьму ее. Если нельзя иначе, то на развалинах Царьграда. Среди огня и крови, под звон мечей… А безумным меня уже называли… И когда мечтал стать из раба свободным дружинником, и когда, уже будучи дружинником, возмечтал о княжестве, хотя бы самом маленьком… Ты сам вон смотришь на звезды! Что говорят они тебе?

Под лунным светом шерсть на загривке Белояна встала дыбом. От него повеяло такой злостью, что Владимир уже хотел удивиться, шутки перестал понимать, как волхв сказал разъяренно:

— Над небом глумишься?.. Но там уже и твоя судьба видна!

— Наконец-то, — сказал Владимир с преувеличенным облегчением. — А то уж совсем блуждаю по жизни, как по темному лесу. А теперь только у тебя спроси!

— Глумись, глумись, — повторил волхв со злым удовлетворением. — А когда придут и возьмут тебя за шкирку, тогда попомнишь мои слова.

Владимир обнял за широкие, как у богатыря, и вместе с тем по-медвежьи сутулые плечи:

— Пойдем в терем. Выпьешь, отдохнешь. Вон рожа вытянулась как у коня. А какой из тебя конь? Вон клыки какие… А с теми, кто придет за моей шкурой… Сам знаешь, кто идет за шерстью — вертается стриженным. А у нас так и свою шкурку потеряет.

Волхв воздел к небу палец:

— Взгляни!

Черный небосвод выгнулся как гигантская опрокинутая чаша. В чистом воздухе звезды сияли холодно и страшно. Сердце замерло от чувства бесконечности, удаленности тех загадочных костров, которых не достичь ни единому властелину. Целые звездные рои, похожие на серебряные наконечники стрел, смотрели на них прицельно как сверху, так и со всех сторон. Владимир поежился, чувствуя на себе вопрошающие взгляды небесных лучников, не зная, что ответить.

— Ну и что?

— Видишь вон там… нет, левее… вот та слева — твоя звезда. Ты под ней уродился! А дальше звезды, что говорят о твоем княжестве…

Владимир сказал заинтересованно:

— Ну-ну, что говорят?

— А то, что никогда… слышишь?… никогда не достичь тебе той, ради которой и в Царьграде славу добывал, и здесь престол силой захватил! Там начертана воля бессмертных богов. Начертана на небесах.

Владимир посмотрел хмуро, смолчал. Темные глаза были непроницаемы, а когда заговорил, голос стал острым, как дамасская сабля:

— Уж не стал ли ты христианином?

Волхв оскорблено дернулся:

— С чего бы вдруг?

— Да что-то знакомое померещилось…

— Коль померещилось, — наставительно сказал волхв, — сплюнь через левое плечо! Дурень, воля небес — это воля небес!

Владимир пристально смотрел в ужасающее бесконечное небо. Отблеск звезд падал на его резкое лицо, оно казалось волхву почти нечеловеческим. Голос Владимира прозвучал из темноты:

— Здесь моя воля.

— Что ты говоришь, несчастный!.. Ты даже в своем дворе не можешь разобраться, а туда же — перечить воле богов! Помни, бог долго терпит, но больно бьет.

— А что у меня не так в моем дворе? — спросил Владимир почти спокойно.

Волхв повернулся, Владимир зябко повел плечами, когда лунный свет страшно переломился в желтых медвежьих глазах, а шерсть заблестела как медные иголки.

— Вон крыши терема… Змеиное гнездо.

— Страшишься? — поинтересовался Владимир.

Волхв прорычал, став похожим на медведя больше, чем на человека:

— Когда можно избежать беды, зачем лезть на рожон? Похоть твоя непомерная далеко заведет. А этот грек Иован, Иоанн… словом, Иван… ну и придумали же имечко!.. хитер как змея, а яду в нем на пол-Киева хватит. А тут еще и у Рогнеды завелся…

Он осекся, но Владимир уже насторожился:

— Кто? Договаривай!

— Да не полюбовник, не вскидывайся как конь… Старец один пришел, вроде с ее земель.

— Из Полоцка?

— Нет, из дальних, откуда они все в Полоцк… Но старец непрост, ох и непрост!.. Я случаем видел, как он бросает взор дальности… Ну, это такое заклятие. Можно зреть места вдали. Правда, всего на миг. И еще у него есть гадкое заклятие, что жизнь у других вытягивает, а ему прибавляет. Я думаю, что ему намного больше лет, чем говорит.

— А сколько ему?

— Говорит, семьдесят весен топчет землю. Брешет как дворовый пес. Пять раз по семьдесят, разве что. Я приглядываюсь к нему, приглядываюсь! Забывается иной раз, что мы не гунны и не скифы, брякнет иной раз, опомнится, а я делаю вид, что не заметил… А он враг твой! Не простой враг, как Варяжко или, скажем, хан Теплуг. Нахрапом не лезет, сети плетет как павук. А колдун сильный…

Владимир спросил насмешливо, но сердце затаилось как заяц при виде волка:

— Даже сильнее тебя?

Волхв всхрапнул недовольно, гордо вскинул голову, но не возразил, не тот возраст, чтобы оскорбленное самолюбие заставляло врать:

— У него северное волховство, где много от соленого моря, прибрежных скал, криков чаек, морских глубин… А у меня — лесное. Мы просто разные. Кто, по-твоему, сильнее: ястреб или щука?

Владимир кивнул:

— Да, их нельзя сравнивать. Но если вы двое…

— На узком мостике? — угрюмо спросил Белоян. — Не разойтись.

По небу пронеслась хвостатая звезда. Настолько яркая, что мелкие звезды на ее пути гасли, а потом возникали медленно робко, с оглядкой.

— Да, — внезапно вспомнил Белоян. — Еще одно… Вот там… смотри под ту красноватую звезду, что смотрит на мир будто налитый кровью глаз… там появилось странное облачко. Сейчас его не видно… да и вообще не видно, если не умеешь зреть.

— Да еще ночью, — сказал Владимир, скривившись.

— Да еще ночью, — подтвердил Белоян, по-медведистости не заметив насмешки, — оно сегодня возникло, но с места ни туда, ни сюда.

Его костлявый палец с такой силой уперся в звездное небо, что Владимиру послышался стук, с каком дротик втыкается в бревенчатую стену. Под той звездой в слабом свете луны блестела крыша среднего терема. В окнах горел ровный свет лампадок, изредка двигались темные угловатые тени. На крыльце по блеску на шлемах угадывались двое в доспехах иноземной работы. В отличие от шумных богатырей Владимира, их не видели на пирах, на потешных боях, конных скачках. Владимир успел постранствовать, повидать мир, уже встречал таких вот тихих, которые зря кулаками не машут, а если меч вынимают из ножен, то не для пустой похвальбы.

Он заставил губы раздвинуться в усмешке:

— Удивил. Это и без тебя знаю.

— Сегодня… не так, — предупредил волхв. — Берегись, Владимир. Это тебе не с мечом врываться в самую середину чужого войска… Там красиво, доблестно, а здесь тише и… гораздо опаснее.

— Насколько?

Медвежьи глазки зло блеснули. Владимир ощутил как по всему телу пробежали сотни иголок, будто по голому прокатили ежом. Затем угольки в глазах чуть погасли, зато из-под верхней губы предостерегающе блеснули длинные медвежьи клыки:

— Без кольчуги не показывайся.

— Ого!

— Княже… Я зрел еще знак. Очень опасный враг находится и рядом с тобой.

— Кто?

— Если бы знал, сказал бы сразу!. Да что там сказал, удавил бы, только и делов.. Но видение было смутным, кто-то очень мешал… Это человек пирует у тебя вместе со всеми, смеется и пьет как все твои богатыри… он и сам может быть среди богатырей, как и среди других знатных людей…

Владимир зябко повел плечами. Такое человек бывает опаснее всей дружины, даже всего войска. Удар кинжала, ложка яда или удавка на горле — и вместо одного государства может возникнуть совсем другое…

— Ты хочешь, чтобы я начал шарахаться от своей тени?

— Просто будь осторожен.

— От всего не убережешься, — сказал Владимир, на горле уже чувствовал чужие хищные пальцы. — А этот человек может быть всем. Скажи лучше о чем-нибудь добром, не опасном…

Из открытых окон главного терема снова донесся взрыв хохота, пьяных криков, звон разбитой посуды. Владимир не шелохнул бровью, а Белоян прорычал с насмешкой:

— Тебе пора. Стол зовет.

— Надо, — ответил Владимир с досадой.

— Надо ли?

— Белоян… Ты же знаешь, что у русов пир — это больше, чем пир!

Он толкнул дверь, оба даже остановились на пороге, оглушенные после свежего ночного воздуха жаркими запахами жареного мяса, рыбы, чеснока, восточных пряностей. В просторных сенях жарко и чадно, мясо жарят не только а поварне, но прямо в Золотой палате, на виду у пирующих. Из палаты выбегали отроки с пустыми блюдами, другие спешно вносили жареных лебедей, горки перепелов, втроем занесли широкое дубовое блюдо, где на боку лежал жареный кабан с торчащим ножом в спине. Кабан был размером с коня, а нож — с меч-акинак.

Запахи жареного мяса и жгучего перца едва не сшибали с ног. Палата огромна, но стены едва не трещат под напором пирующих. Княжеский стол на небольшом помосте, там пируют избранные, а от него двумя рядами уходят через всю палату еще столы. Богатыри и бояре сидят тесно на массивных дубовых лавках, столы вбиты в пол, уже не перевернут в драках.

Рядом с пустым креслом князя смотрит в потолок высокой спинкой такое же, только украшенное золотом и драгоценными камнями. На самом верху укреплена корона из червонного золота, по ободку блещу т крупные яхонты, а на самом верху горит огромный изумруд, любимый камень князя. Это кресло жены князя, но никто не помнил, чтобы в него опускалась хоть одна женщина.

Глава 2

Воздух в палате, хоть топор вешай. Все красные, распаренные, вино льется рекой, уже не столько в раскрытые пасти, как мимо, портки промочили, на полу лужи от вина и блевотины, груды костей, псы уже не дерутся, а обожрались так, что позволяют наступать на лапы, только бы не шевелиться… Гвалт несносный, орут и перекрикивают друг друга, каждый бахвалится своими подвигами, а чужих слушать не желает, кое-кто уже с окровавленными повязками: видать, за время его отлучки хватались за ножи…

Стиснув челюсти, он несколько мгновений в полнейшем бессилии наблюдал за буйством. Власть любого князя держится на мечах его дружины. Здесь собрались сильнейшие, знатнейшие, за каждым старшим дружинником стоят его вои, смерды, земли, даже племена, с которых собирают дань и привозят ему в Киев. Не всю, конечно, часть по уговору остается на прокорм их собственных дружин.

Илью Жидовина бы, прозванного Муромцем, сюда, мелькнула мысль. Тот не любит этих разряженных, мигом бы обломал рога. Супротив него богатыря нет… Но Муромец сейчас на дальней заставе богатырской. Семь суток скакать до Киева без отдыха. Да и можно попасть из огня в полымя: сам Муромец не раз в пьяном угаре разносил кабаки, бил и калечил стражу, что пыталась унять… Самому князю дерзко грозился уши надрать…

Добрыня мог бы справиться, но тот либо в Новгороде, либо тоже с Муромцем на заставе. А Лешак, поповский сын, сам не справится. Да тоже сейчас на заставе, от Муромца не отходит…

При виде князя богатыри заорали, вскинули кубки. Сколько же вина в них помещается, мелькнуло в голове. Он широко улыбнулся, приветственно вскинул руки — обнаженные до плеч, длинные и толстые, перевитые сухими мускулами, настоящие длани воина.

По правую руку князя сидел сам Тудор Садмизович — начальник всех берендеев на службе Владимира, немолодой, слегка погрузневший, но еще способный вскочить на скачущего коня, пересесть на скаку на заводного, не покидать седло двое, а то и трое суток. Он пихнул Владимира в бок:

— Что лучше все-таки с батырами, чем с мудрецами?.. Ха-ха!

Владимир ответил красивым мужественным голосом то, чего от него ждали:

— Мудрость к нам еще придет, когда головы покроются инеем. А пока в жилах кипит горячая кровь — будем веселиться!

За его столом радостно заржали, снова вскинули кубки. Взмыленные отроки сбивались с ног, едва успевая заменять пустые кувшины полными. Бесконечный пир вспыхнул с новой силой, словно костер, в который подбросили охапку сухого хвороста. Воевода Претич сам взялся прислуживать князю, наливал ему в кубок, заботливо подвигал ближе братины с хмельным медом, потчевал изысканными яствами. А когда старшие слуги пытались его заменить, шугнул их, заявив громогласно, что это великая честь служить столь великому князю, как на поле брани, так и за пиршественным столом.

За Тудором дальше сидел Кучуг — печенежский князь на службе у Владимира, далее разместились воеводы и знатные бояре: Волчий Хвост, Байдук, Улан, за ними — варяжский ярл Якун, а из богатырей за княжьим столом сидели Ратмир, Ян Усмович, Андрих Добрянков, Козарин, а также только что явившийся с дальней заставы богатырской знатный богатырь Твердохлеб Длиннорукий…

Стол для богатырей, менее знатных подвигами, накрыли во второй палате, Серебряной, а в обширном княжьем дворе расставили столы для простого люда. Пусть всякий найдет место за столом, обильное питье, без которого на Руси не быть, и всяческую дичь, доставленную из дремучих окрестных лесов.

В палату вошли встали за спинкой княжеского кресла два волхва: Стойград и Велетич. Оба многое умели и еще больше знали, могли лечить опасные недуги, зашивать рваные раны, постигали движение звезд, а в знании небесных сфер могли переспорить любых мудрецов Востока, но что простому народу движения небесных сфер? Гораздо важнее, что волхвы зрели в земле клады. Стойград на два заступа, а Велетич на все пять, так что нередко их сажали в крытые повозки, возили по окрестным землям.

Можно бы, конечно, одного Велетича, но больно стар, тряски не выносит, и как Владимиру ни требовалось закопанное золото скифов и других древних народов, все же волхвов берег, а к полуразмытым дождями и ветрами древним курганам волхвов носили в носилках из скрещенных копьев, как раненых бойцов.

Правда, так удавалось добираться только до кладов, закопанных простым людом или же разбойниками, а цари и полководцы свои сокровища хоронили под землей глубоко, ни один волхв не узрит, а для того, чтобы скрыть следы, нередко копателей убивали, а по месту похорон прогоняли несметные табуны коней, дабы копытами вбили в землю малейшие следы работ…

Тудор что-то принялся рассказывать Кучугу, похохатывал, Кучуг то хмурился, то вскидывал брови. Владимир толкнул его локтем:

— Когда больше двух, говорят вслух.

Тудор мгновенно повернулся к нему всем грузным телом, стремительный и быстрый, несмотря на дородность и годы:

— Да о козлах все речь!.. Не разумеет меня этот козел…

— Кто? — не понял Владимир.

К его уху наклонился Претич, сказал усмешливо:

— Гусляр сейчас пел!.. Не то песнь, не то притча, не то камешек в чей-то огород Мол, два козла встретились на узком мостике через реку. Ни один не захотел попятиться, уступить другому. Начали бодать рогами, только треск пошел… Герои! Бились так, что искры сыпались. Ни один не уступал другому ни по силе, ни по ухваткам. В конце-концов, устали, сцепились нечаянно рогами, упали с мостка… и утопли в бурной реке.

Владимир пожал плечами:

— Подумаешь, козлы! А бараны разве не такие? У меня и баранов вон сколько…

— Такие же, — согласился Претич, он прятал усмешку. — А потом, как спел он дальше, по тому же мостику пошли с двух сторон две козы. Встретились точно так же на середке, ни одна не захотела уступить другой…

Тудор бесцеремонно вмешался:

— А я говорю, на мясо таких коз! От них и молоко дурное… И козлята пойдут уродами. Не бабье это дело: бодаться!

Владимир молчал, еще не зная о чем речь, но чуя подвох, а Претич закончил победно:

— И козы придумали, чтобы ни одной не пятиться. Одна легла, другая осторожно прошла над ней, а там и первая встала, каждая пошла в свою сторону.

Тудор презрительно фыркнул, а Кучуг, дотоле молчавший, сказал сожалеюще:

— Не пойдет. То козы, а то козлы! Мужская гордость не позволит лечь, чтобы другой прошел над тобой. Это ж все равно, что признать себя побежденным. Это ж всю оставшуюся жизнь помнить, что кто-то над тобой прошел? Нет, лучше в речку упасть.

Тудор ухватил в громадную лапищу кубок:

— Лучше красивая смерть, чем вот так…

К нему потянулись, кубки и чары звонко сомкнулись над столом, щедро разбрызгивая капли. Богатыри за дальними столами вставали с кубками, орали здравицу и пили стоя. Пили из объемных кубков, пили жадно как в знойной пустыне, пили с одинаковой охотой, хоть за великого князя, хоть за гордых козлов на узком мостике.

За дальним столом один из богатырей, Сиявуш, уже красный и потный от выпитого, внезапно хватил с размаху серебряным кубком по столу. Там даже не качнулось, стол из вековых бревен, но кубок смялся в лепешку. Сиявуш захохотал:

— Всего лишь серебро!

Его сосед, богатырь Волчий Клык, захохотал еще громче:

— Из чего пить будешь? Я не дам совать твое кабанье рыло в мой!

Сиявуш грохнул кулаком о стол. Посуда подпрыгнула выше:

— Я пил у короля Олафа из золотых кубков!.. Когда служил у короля Кнута, мне подавали кубок из золота и с драгоценными камнями!… А в Царьграде пил и даже ел на злате…

Гуляки, что только что хохотали над незадачливым богатырем, умолкли, начали прислушиваться. Претич легонько толкнул Владимира, указал глазами на захмелевшего богатыря, славного многими подвигами. Владимир уже и сам не спускал глаз с пьяного исполина. Богатыри за столами на глазах мрачнели. Старый богатырь по прозвищу Большой Топор, внезапно пробурчал:

— Мне тоже приходилось есть на злате… Но разве мы не взяли богатую добычу из Царьграда? Я говорю о дани, что они платят? Сам видел, как с кораблей перегружали золотую посуду, кубки, ящик с золотыми ложками… Почему это у князя в сундуках? Разве мы не проливали кровь за то злато?

Сиявуш грохнул кулаком снова, взревел:

— Почему едим за серебре? А там, глядишь, из медной миски заставят лакать, аки пса?

Большой Топор ударил кулаком по краю стола:

— Серебро — это не злато!

— Злато!

— Злато!

Два огромных, как валуны, кулака потряхивали стол. Справа и слева перестали бражничать, тяжелые кулаки тоже пошли грохать о столешницу. Посуда подпрыгивала, двигалась к краю. Это развеселило, уже и другие начали мерно бухать по столу. Посуда запрыгала, кубки и блюда со звоном падали на пол, подпрыгивали. Псы снова жадно набрасывались на еду, рычали и дрались за лакомые куски.

За княжеским столом началось движение, прибежал отрок. Выслушал, унесся. Все видели, как преклонил колено перед великим князем, почтительно говорил, а князь потемнел, брови грозно сдвинулись. За другими столами богатыри подхватили клич Сиявуша, мощно били кулаками по столу. Их клич стал грозен, от него дрожали стены:

— Злато!..

— Злато!..

— Злато!!!

За княжеским столом перестали есть, все взоры скрестились на Владимире. Он чувствовал, как в груди начинает появляться холодная тяжесть. Оглянулся, поймал взглядом Претича, тот остановился в дверном проеме и ожидающе смотрел на князя. Владимир подозвал взглядом, спросил:

— Ну, что теперь скажешь?

— Ты князь, — проворчал воевода.

— А ты военачальник!

— Воинские знания тут не помогут.

— Мне ничто не поможет, — ответил Владимир негромко. — Но я знаю, что сохранив злато, потеряю дружину. А сохранив дружину, добуду еще и злато, и камни, и Жар-птицу, буде понадобится.

Шум стал грознее. Богатыри вскакивали, опрокидывая тяжелые дубовые лавки. Владимир проговорил быстро:

— Ракша, дуй к ним. Скажи, князь велел подать на столы золотую посуду вместе с красной скатертью. Скажи, так было задумано давно. Чтоб знали, что не они вытребовали, а так было по княжеской воле… А ты, Вертило, возьми эти ключи, быстро беги в мою потайную комнату. Открой все сундуки… ну, к которым ключи подойдут, достань все золотые кубки и блюда, бегом тащи вниз, пусть положат жареных лебедей или что там у них… Только быстро!

За столами малость успокоились, уже пронесся слух, что вот-вот подадут посуду из чистого золота. За дальним столом поднялся рослый длиннорукий богатырь, синеглазый и с длинными волосами пшеничного цвета. Родом из странного племени кумыков, о котором никто не слышал, но богатырь был отважен, весел, сумел многих одолеть в дружине Владимира, а на предложение остаться послужить, радостно согласился.

Сейчас он стоял красиво и гордо, серебряную чашу с вином держал на ладони, а локоть отвел в сторону. Издали поклонившись Владимиру, он заговорил плавным красивым голосом, в котором словно бы слышался клекот горных орлов и прыжки оленей в его родных горах:

— Речь Сиявуша был великолепна и блистательна, как дорогой княжеский кинжал в золотых ножнах. А перлы его речи не уступают перлам в рукояти!. Я не смею соперничать, я только хочу добавить… Как вот у каждого наряду с дорогим кинжалом есть ма-а-а-аленький ножик, совсем простой ножик, которым режут мясо, лук, хлеб, так эта моя речь — ма-а-а-аленький ножик, который я скромно кладу рядом с великолепным блистательным кинжалом Сиявуша…

Сиявуш сопел, бросал исподлобья огненные взоры. Все понимают, что маленький ножик в повседневной жизни нужнее, чем усыпанный яхонтами кинжал.

— Я добавлю, — сказал Батрутдин плавно, почти нараспев, — что слабый да скупой цепляется за злато, в то время как мудрый и сильный ищет опору в надежных друзьях. Наш великий князь мудр, он знает настоящую цену как любому металлу и драгоценным камням, так и настоящей мужской дружбе и верности!

За столами одобрительно закричали. По столам били кулаками, посуда подпрыгивала, стучали ножами по металлическим блюдам.

В палату забежали отроки, спешно собирали со столов посуду, ножи, ложки, медные и даже серебряные кубки. Следом вошли гридни постарше, взяли скатерти за углы, унесли с остатками еды. Тут же другие постелили чистые скатерки, а из дверей появились, встреченные веселыми криками, доверенные люди Владимира. За ними дюжие дружинники, красные от натуги, несли на широких подносах высокие горы золотой посуды, кубки, чаши, чары, ковши и ковшики, братины, гусятницы.

Под бдительным оком самого воеводы Претича золотые тарелки ставили перед каждым гостем, раздали золотые ложки, а по всем столам расставили множество золотых чар и кубков. Владимир раскинул руки:

— Пейте, веселитесь, друзья мои! Что злато? Вы — мое истинное злато.

Ему ответили довольным ревом. Кто-то прокричал здравицу великому князю. Подхватили, заорали, застучали, поднялись так дружно, задевая вздутыми животами столы, что едва не повыдергивали из пола.

Внезапно словно холодный ветерок пронесся через необъятную Золотую палату. Даже синеватый дым исчез, все с поразительной ясностью увидели, как в дверях возникла гигантская фигура. Владимир ощутил, как взоры пирующих устремляются в его сторону. Оглянулся, невольно вздрогнул. Страшная медвежья харя, глаза горят как уголья, пасть чуть приоткрыл, белые зубы блестят длинные и острые, как ножи из лучшего булата. В правой руке Белояна поблескивал высокий кубок… даже не кубок, а чаша, нет — чара. Простая, бока тускло поблескивают старой медью.

Белоян большей частью ходил по-медвежьи сгорбившись, раскачиваясь и тяжело переступая короткими ногами в непомерно широких сапогах. На этот раз он двигался прямой, и все видели, что он выше любого из богатырей. В обеих руках, человечьих, но странно напоминающих медвежьи, смутно поблескивал кубок.

За столами, мигом протрезвев, смотрели с ожиданием. Некоторые еще помнили высокого красивого витязя, ему не было равных ни в кулачном бою, ни в скачке на диких конях. В силе уступал только Муромцу, да из лука стрелял лучше Лешак, поповский сын, но… вдруг бросил все, одел вериги, долго скитался по дорогам, ходил в дальние страны, что-то искал, исхудал, иссох, но оставался все еще прекрасным и могучим, девки все так же грезили о нем, бегали следом, потеряв всякий стыд. А потом он вовсе ушел в волхвы. А чтоб служить только богам, не поддаваться красивым девкам, он вырастил себе страшную медвежью морду вместо некогда прекрасного лица…

Все напряженно следили, как он опустил перед Владимиром чару. Медная, потемневшая, узор на выпуклых боках полустерт. В напряженной тишине Тудор вдруг сказал:

— Волхв, я отдам тебе все золотые чаши из своего шатра!

Белоян молча качнул головой. Тудор предложил:

— И все серебряные!… И стадо молодых кобылиц в придачу!.. Мало? Тогда и шатер свой…

Белоян прорычал:

— Хан, не трать слов. Ты умеешь видеть глубже, чем остальные, потому и стал ханом. И потому перешел к нашему князю… Но эту чашу нельзя продать или купить.

— Можно подарить, — сказал хан полу утвердительно.

— Верно. Она… очень непростая. Ее сковали наши деды из упавшей звезды. Много лет служила старым волхвам, но… кончилось их время… Кончилась и служба этой чаши. Теперь владей ею ты, князь!

Владимир смотрел на чашу насупившись, в руки не брал. Сильным голосом, хриплым и подозрительным, спросил грозно:

— За дар благодарствую. Но что за толк, если потеряла свои чары? Рядом с золотыми кубками ей станет соромно.

Белоян жутко блеснул белыми клыками:

— Да, чары в ней уже не те. Но осталась махонькая особенность…

Он окинул палату прищуренным взором. За столами стихли еще больше, ждали. Владимир нетерпеливо постукивал пальцами по столешнице.

— Ну-ну?

— Ежели ее возьмет в руки богатырь, который не соврал о своих подвигах, то в чаше появится вино. Да не простое, князь! А то, которое пили наши отцы-прадеды.

Князь вопросительно изогнул бровь. За столами, где напряженно ловили каждое слово, радостно загудели. Белоян закончил:

— А ежели соврал, то пропадет и то, что было в чаше.

Глава 3

В мертвой тиши слышно было, как за окнами шумел веселый люд, в разных концах двора затянули песни. В палате все застыли, смотрели на князя и волхва. Владимир засмеялся мощно и грохочуще. В темных, как ночь, глазах заблистали оранжевые искры, словно пламя далекого пожара:

— Волхв! Ты не мог придумать лучший подарок!

Он ухватил растопыренной пятерней за мохнатую голову, притянул к себе, звучно поцеловал в узкий, как клин, лоб, оттолкнул, тут же схватил чашу обеими руками:

— Слушайте все! Только что Фарлаф вернулся с заставы богатырской. Он успел сообщить, как сразил трех великанов и огромного Змея Горыныча… Слава героям, что защищают землю нашу! Прими, Фарлаф, эту чашу, расскажи подробнее, как все было, а мы послушаем жадно и уважительно.

Он протянул через широкий стол чашу, а Фарлаф, огромный и длиннорукий, захватил ее широкой ладонью под множеством взглядов. Массивный, как сторожевая башня, грузный, тяжелый, с обвисшими от тяжести плечами, он был из старших богатырей, что входили в отборную дружину князя, сами водили малые дружины на покорение племен, собирали дань для Киева. Сейчас он стоял, слегка покачиваясь, длинные вислые усы падали на грудь, там блестела булатными кольцами кольчуга. Длинные волосы касались железных пластин на плечах, крупное мясистое лицо было в шрамах..

— Как со Змеем? — он улыбнулся, молодецки расправил усы большим пальцем. — Мне поселяне сказали, что эта скотина с крыльями повадилась таскать скот, а потом Змей вовсе обнаглел: молодых девок ловил да таскал в свою нору! Как забредет какая дура далеко, а ему с горы видно, тут же налетит, сцапает. Пока стрелки прибегут, только хвостом в небе вильнет… Я, знамо дело, тут же оседлал своего буланого. Конь у меня зверь, сам ищет с кем подраться! Поверите, однажды ночью оборвал узду, убежал на соседнюю заставу. Побил там ихних коней, а под утро вернулся… И я знать не знал, пока не пожаловались…

За столами зашумели, а Владимир напомнил:

— Ты про Змея давай.

— И про великанов, — закричали за столом.

— Да, как это с тремя?

— Змея чем побил?

Фарлаф откашлялся, выпятил грудь, и без того выпуклую, как сорокаведерная бочка. Голос богатыря прогудел как со дна этой бочки, неторопливо и небрежно:

— Да что особенного? Впервой, что ли? Подъехал к пещере, кричу: вылезай, зеленое! Кричал, кричал, наконец слышу недовольное: кто там? Я слез с коня, жаль губить друга, сам с мечом в руке шагнул в пещеру, кричу: это я, доблестный Фарлаф, который пришел к тебе биться смертным боем!.. Слышу молчит, а потом спрашивает с недоумением: если биться, то биться, только зачем мне в задницу влез?.. Гм, что это я, не так было, больно вино у тебя крепкое, княже… На мой крик вылез Змей лютый, огнем дышит, крылами машет, зубами лязгает как пес на муху. Ну, изловчился я, одним ударом срубил все три головы. Потом вывел из пещеры пленных девок… Ни одну пальцем не тронул, клянусь! Из них трое уже и так брюхатые. Видать давно их похитил. Морды — во, на краденом-то мясе…

Голос становился все тише, а лицо вытягивалось. Взгляд был устремлен в чашу. Рядом поднялись еще двое, заглянули тоже, на их широких лицах расплылись злорадные усмешки. За столом засмеялись, смех перешел в хохот, а Фарлаф стоял красный, как вареный рак, на него уже показывали пальцами.

Фарлаф гаркнул взбешенно:

— Да брехня это все!

Он с размаху швырнул чашу о пол. Зазвенело, она подпрыгнула на уровень стола, покатилась, позвякивая. Ее с хохотом поймали, Фарлаф орал и доказывал, что все волхвы — обманщики, дурят людей, тем и живут, всех их разметать бы деревьями. А то и к хвостам диких коней попривязывать…

Владимир, сам смеясь, подал чашу статному молодому воину:

— Ну-ка, добрый молодец. Мы все слыхивали, как ты в одиночку побил целый отряд лихих степняков! Держи чашу обеими руками… так, верно, волхв? А теперь повтори при всем честном народе, сколько их было в том войске, которое ты разметал сам вдруг?

Воин встал, и без того румяное лицо залилось тяжелой кровью, побагровело под взглядами множества дружинников. Держа чашу у груди, сказал несчастным голосом:

— Это было на развилке дорог… Их было двенадцатеро, но со мной мой длинный меч, я ехал на коне-звере, а руки у меня никогда не устанут рубить супротивника!.. Я сам бросился на них. А они все десятеро сперва попятились, а когда наконец поняли, что не уйдут, то так всемером и налетели на меня. Визжали, размахивая саблями. Но что их шестеро сабель супротив моего меча? Я начал рубиться, двое тут же упали с седел, а еще двое попятились… поняли, с кем довелось встретиться! Я кинулся на них, зарубил последнего… а потом забрал всех коней, оружие и так с двумя конями в поводу приехал к твоему двору, великий князь!

Голос его становился все тише, губы дрожали, а глаза с такой надеждой заглядывали в чашу, что за столом смешки раздались то там, то здесь, остальные посмеивались негромко. Мальчишка совсем, приврал, даже бывалые врут, вон как Фарлаф, а этот уж очень жаждет выглядеть зрелым мужем, а у самого еще щеки в пуху…

Владимир обводил пирующих горящим взглядом исподлобья, и там, куда падал его взор, веселье гасло. Волхв, то ли желая отвести в сторону княжий гнев, то ли преследуя нечто свое, шепнул с загадочной усмешкой:

— Ну, ты уже убедился, сколь доблестны твои богатыри… Но чаша может проверить и женщин!

Владимир перевел на него сумрачный взор:

— Как?

— Была ли верна мужу… Блюла ли честь девичью. Чаша соврать не даст!

Владимир властным жестом велел подать ему чашу. Та стояла одиноко на краю стола, к ней опасались даже притрагиваться. Малый отрок, которому хвалиться нечем, бережно отнес князю, но даже он держал ее на вытянутых руках, словно видел на дне гадюку.

С коварной усмешкой Владимир протянул чашу старому, но еще статному воину, у которого на лбу седые волосы были придавлены широким обручем из золота. А над переносицей зловеще блистал кроваво-красный рубин, знак княжеской власти. Князь журавлевцев, даже не просто князь, а светлый князь, что означает власть над группкой князей помельче. Так и не пошел под руку Руси, а крепости у журавлевцев надежные, народу много, так просто не осилить, приходится держать при себе торговлей, выходом в Царьград и в другие диковинные страны.

— Прими чашу, доблестный князь! И поведай, не случилось ли с тобой чего-либо необычного, что стоило бы рассказать на таком пиру?

Князь встал, прежде чем принять чашу, сдержанно поклонился в обе стороны, избегая даже видимости, чтобы поклон достался Владимиру:

— Мой поклон люду киевскому… Гм, случилось ли что-либо необычное?

Он перевел взор на женщину, что сидела по правую руку. Тоже немолодая, но увялая роза все равно красивей чертополоха, она выглядела княгиней больше, чем любая из жен Владимира, и это добавило краски гнева в его лицо. Женщина вскинула на него глаза, большие и голубые, как небо, ее полные губы дрогнули в сдержанной улыбке. Таким же задумчивым голосом она произнесла:

— Необычное?.. Вряд ли… Разве что те разбойники, что пытались нас ограбить под самыми стенами Киева?.. Но это, я думаю, обычное дело в княжестве, где не умеют защитить тех, кто кормит князя и дружину. Или те лешие, что вышли из леса и напали на одинокое село, где домики поставили слишком близко к деревьям?.. Но это необычно у нас… У нас мужчины не пьянствуют беспробудно в княжеских хоромах, похваляясь подвигами, а бдят и защищают.

Владимир все мрачнел, кожа натянулась на скулах, челюсти стиснул, даже кулаки сжал так, что костяшки побелели. Глаза его прожигали обоих насквозь. В палате повисла тяжелая тишина. Князь, все еще держа чашу словно в задумчивости, светло улыбнулся:

— Ничего не случилось, князь Владимир. Но разбойников я побил, их было с дюжину… Да и леших порубил. Еще над нами Змей пролетел, огнем дохнул, но я пустил каленую стрелу, в крыло поранил… Он тут же повернул, теперь сидит где-нибудь в норе, рану зализывает…

Руки его дрогнули, чуть опустились. За столами начали вскакивать, но в чашу заглядывать не пришлось, светлое вино колыхалось вровень с краями. Князь улыбнулся беспечно, поднес чащу к губам. Все затаили дыхание, глядя, как задвигался кадык. Князь запрокидывал чашу все сильнее, несколько капель сорвались с губ, повисли на бритом подбородке, квадратном, раздвоенном посредине.

За столами раздался говор, разросся. Богатыри начали мерно стучать кубками по столу:

— Слава!

— Слава Круторогу!

— Слава князю журавлевцев!

— Слава настоящему витязю!

— Слава!

Князь запрокинул чашу уже вверх дном. За столами восторженно вопили. Он поймал языком последние капли, героя видно и за столом, другой бы запросил передых или свалился, а Круторог даже не шатнется. По ту сторону стола Владимир улыбается широко, но в глазах настороженность, да и улыбка застыла. Волхв наклонился, пошептал звериным рылом, Владимир вскинул руку, говор и крики несколько стихли. Он взял чашу, вперил недобрый взор в жену князя, сказал медленно:

— А теперь скажи ты, княгиня.. О чем? Да о том, за что ценим и любим женщин. Скажи о своей любви и верности. О том, как ждешь, когда уходит в дальние походы! Как ждешь верно, блюдя честь женскую…

В голосе прозвучала угроза. За столами умолкли. Тишина настала гробовая, перестал жевать даже самый старый из богатырей — Асмунд. Его глаза под набрякшими веками недобро взглянули на Владимира, потом перешли на жену князя. Она приняла чашу, лишь потом встала, высокая и все еще стройная, грудь высока, хотя выкормила семерых богатырей, хотя внуки уже с детских палочек пересаживаются на жеребят. Ясные глаза обежали палату, все взгляды скрестились на ней, она повернулась к Владимиру.

Князь наблюдал насмешливо. Княгиня слишком красива, да и нравы у журавлевцев, говорят, вольные. Княгиня же слишком красива и своенравна, чтобы сидеть как дура возле окошка и блюсти верность мужу, который достался ей лишь потому, что нужно было скрепить союз зареченцев и журавлевцев.

— Клянусь этой чашей, — сказала она чистым ясным голосом, — что у меня был только один единственный мужчина в моей жизни… вот он, тогда еще не бывший князем. И что я ждала его верно, супружеской верности не нарушала… да и зачем, если я не встречала витязя краше и доблестнее?

В мертвой тиши она опустила взор на чашу. Брови ее приподнялись. Из-за соседнего стола вскочили любопытные, с двух сторон заглянули в ее чашу. Переглянулись, а с той стороны стола донесся нетерпеливый голос князя:

— Ну что там? Сухо?

Княгиня смолчала, Круторог сидел с каменным лицом, а другой богатырь ответил с недоумением:

— Да нет… Есть вино. Но мало.

— На донышке, — добавил второй.

— Наполовину, — поправил первый.

За столами смотрели то на жену князя, то на Круторога, то на князя Владимира. Владимир спросил у Белояна раздраженно:

— Разве такое может быть? Если верность — то верность, если измена — то измена! Как можно наполовину?

Белоян в растерянности развел руками. Владимир перевел горящий взор на жену князя. Круторог протянул к ней руку, сжал ободряюще ее узкую красивую кисть с длинными пальцами. Княгиня воскликнула, словно от прикосновения мужа обрела силы:

— Будь проклята ты, чаша, за свою ложь!.. Ты что же, не знаешь, что я лишь единожды нарушила девичью честь, когда убежала тайком из родного терема к молодому витязю, с ним целовалась и миловалась, уговаривалась бежать, если меня не отдадут за него?.. Но потом он сумел добиться моей руки, и теперь он муж мой, которому я не изменяла вовеки!

Чаша пошла вниз, налившись тяжестью. Княгиня удержала над самым столом, и все увидели светлое вино, что заполнило чашу до краев. Палата загремела такими восторженными воплями, что в раскрытые двери начали вбегать испуганные челядинцы, повара.

Круторог заметно посветлел, встал, обнял жену. Она поднесла ему чашу, они припали к ней вдвоем, а в палате все встали, орали и ликующе колотили кубками, а при ком были ножи или мечи, стучали ими по железу.

Владимир встал, совсем с некняжеской торопливостью обогнул длинный стол. Воины орали ликующе, кто-то выкрикнул здравицу и князю Владимиру, но одинокий голос потонул в восторженных кличах в честь княгини. Круторог и княгиня уже допили вино, у него только рожа побагровела, но глаза блестели как у большого довольного кота, что стянул самую большую рыбину из-под самого носа повара на кухне, а княгиня прижималась к нему чуть смущенно, больно громко орут и славят, но вид у нее был гордый и достойный, только щеки раскраснелись как у юной девушки.

Владимир обнял князя, тот крепок, как старый дуб, поклонился княгине:

— Спасибо… Спасибо вам! Хоть вы… Вы показали как надо…

Дрожащими руками он снял с шеи золотую цепь с алатырь-камнем. Круторог понял и слегка склонил голову, но так, чтобы не выглядело поклоном. Владимир одел ему цепь, поправил камень на груди сверкающей стороной вверх, а для княгини снял с мизинца большой перстень с загадочно горящим зеленым камнем:

— И ты, доказавшая всем, прими в дар… Нет, не за верность, за это награда в самой верности, а за то, что…

Губы его подрагивали, в глазах угрюмая злость уступила место совсем затравленному выражению, словно это был не великий и грозный князь, а бегущий от злых хортов испуганный оборванный мальчишка. Князь Круторог помедлил, потрогал цепь, словно еще не решив, взять или снять, покосился на жену, что стояла рядом, очень похожая на него, сказал неуклюже:

— Брось, княже… Если любит, то ждет.

Владимир прошептал:

— Да… Но витязей на свете много, а я не самый лучший. И все там, в Царьграде.

Голоса начали умолкать, многие услышали, как Круторог сказал веселее:

— Любовь зла, полюбишь и козла… И никакие витязи не помешают. Разве их не было и тогда?

Он обнял Владимира, как старший младшего, и Владимир жадно припал к груди старого князя, спрятал лицо, потому что губы дергались, в глазах щипало. Широкая надежная ладонь старого князя отечески похлопывала по спине, широкой и бугристой от твердых мышц, но сейчас это был плачущий ребенок, и Круторог торопливо утешал, потому что этот ребенок сейчас великий князь, в своих покоях хоть на стенку лезь, но перед дружиной должен был силен, весел и чтобы все видели, что он уверен в постоянных победах.

Владимир перевел дыхание, с усилием выпрямился. На другом конце стола князя Круторога среди веселящихся дружинников выделялись двое мужчин, немолодых, с лицами, темными от солнца, как кора старого дуба, непонятно какого возраста, чубы седые, но лица совсем не старческие. Один массивный, грузный, похожий на старого могучего медведя, а второй с насмешливым сухощавым лицом, глаза дерзкие, злые. Только они двое, не считая самого князя, явились в простых рубахах, хоть и вышитых, без кольчуг и доспехов. У обоих даже рубашки распахнуты одинаково на груди, бесстыдно обнажая волосатые заросли.

— Рудый, — сказал Владимир. Голос колебался, словно князь не знал, как обращаться к воину, который с виду простой богатырь, но чего-то в нем было больше, чем у простого могучего воина. — Ты что молчишь? Вы с Асмундом, я слышал, вернулись вчера с обхода реки Киянки. Сабля твоя выщерблена, а на щите царапины…

Богатырь, которого князь назвал Рудым, отмахнулся с небрежностью:

— Ерунда. Встретил троих… Один, правда, был колдун. Я спросил, зачем идут на наши земли. Ответили нагло, что надумали увести в полон наших женщин с десяток-другой. И если не посторонимся, а мы были с Асмундом, то и нас заберут свиней пасти…

— Свиней, — сказал кто-то понимающе, — значит, не хазары.

— Или те, старые, — поправил другой, — что иудеями так и не стали.

Владимир, зловеще усмехаясь, протянул Рудому чашу. Их взгляды встретились. Некоторое время смотрели один другому в лицо, затем Рудый принял чашу обеими руками. За столами воцарилась мертвая тишина. Все взгляды были на Рудом, на князя посматривали искоса, с опаской.

— Расскажи, — попросил Владимир тем же негромким голосом, в котором была угроза, — как ты с ними… Ведь ты с ними разделался, верно?

Рудый усмехнулся. Его глаза не оставляли лица Владимира:

— Хочешь знать, как было?.. Да ничего особенного. Они решили, что они богатыри, раз на конях и при мечах. У тебя вот половина дружины таких!.. Когда я их облаял… не за столом повторять, они сдуру напролом, как вон твои прут к накрытым столам. Доспехи у них, правда, крепкие. Потому сабля и пощербилась. Но сабля выстояла, а доспехи — нет. Уши срезать не стал, я ж не степняк, как вон ты, но кошели срезал, так что еще и завтра гуляю в корчме и приглашаю всех, кто со мной уже пил, а также тех, кто хочет со мной выпить…

За столами радостно зашумели, даже о чаше забыли. Рудый скосил на нее глаза, внезапно с проклятием отставил на вытянутые руки. Из чаши мощно хлынуло багровое вино, словно вобравшее в себя кровавый закат, широкими струями обрушилось на стол, взлетели брызги, гости вскрикивали, отмахивались, красные капли повисли на лицах, намочили доспехи, одежду.

Наконец поток иссяк, только в чаше еще колыхалось оставшееся вино, и было его вровень с краями. Рудый осторожно опустил чашу на середину стола. Туда сразу же полезли ковшиками, даже ложками, чтобы хотя бы язык смочить в волшебном вине.

Владимир спросил досадливо:

— Волхв, что скажешь?

Белоян ответил неспешно, Владимиру почудилась насмешка:

— Всякому видно, княже. Рудый все еще за подвиг чтит украсть у кого кошель или коня, жену увести… тьфу-тьфу на его седой чуб, в кости обыграть. А врага сразить на поединке это ему не интересно. За это ему платят.

— Ну и что? — спросил Владимир сквозь зубы, хотя начал смутно догадываться в чем дело.

— А то, что там наверняка было не трое, а по меньшей мере пятеро… А то и больше, вон сколько вина перелилось!

Владимир стиснул челюсти. Да, Рудый из тех, кто не бахвалится воинскими подвигами. Он да еще Асмунд, два богатыря, что пришли из неведомых сказочных земель с его прадедом Рюриком. Сколько он помнит, все такие же широкие, огромные, грохочущие, независимые. Разве что Асмунд малость погрузнел, да и то не всяк заметит, да морщинки на лбу и у рта стали резче…

Он сказал резко, чувствуя что голос звучит неприятно, но не в состоянии что-либо сделать:

— Асмунд, а что скажешь ты?

Второй богатырь неспешно жевал жареную ляжку вепря. Вопрос князя застал врасплох, он сперва удивленно повел очами, потом сообразив, что спрашивают у него, прогудел густым сильным голосом, как говорил бы исполинский медведь, ставший человеком:

— А что… Могу и я… Только дозволь чашу держать у тебя над головой.

За столами, где на миг воцарилась тишина, загремел хохот. Богатыри орали и стучали кубками по столу, ржали как кони, иные от хохота вовсе сползали под столы. Владимир вымученно растянул губы в понимающей усмешке. Чертова дружина не знает уважения ни к князю, ни к богам, ни к устоям. Ради красного словца и князя продадут.

— Спасибо, — сказал он, губы растянул еще шире, вид беспечный, веселый, — у тебя вина хлынет еще больше, знаю! Веселитесь, ребята. Я пока покину вас, но еще вернусь.

Глава 4

Белоян проводил взглядом спину князя, а сам наклонился к уху Якуна. Старый викинг невольно отшатнулся, ощутив запах сильного и хищного зверя, а ладонь звучно шлепнула по широкому поясу.

— Тьфу, — выругался он. — Когда-нибудь я тебя на рогатину… Чего честной народ пугаешь?

— Так то честной, — прорычал Белоян, — а ты при чем?. Слушай, ярл, что у тебя внутри скрипит, будто жернова мелют не зерна, а камни?.. Всякий раз, когда взглянешь вон в ту сторону, то слышу скрип.

Якун зло покосился на печенежского хана. Кучуг мелко хихикал, толстый живот колыхался как студень. Узкие глаза совсем закрылись, а длинные узкие усы и бороденка висели как тощие крысиные хвосты. Тудор продолжал нашептывать ему на ухо что-то веселое, видно по роже, и хан уже слабо махал в изнеможении руками, умоляя замолчать, а то кончится прямо за столом…

— Я скриплю? — переспросил Якун злобно. — У меня зубы не скрипят, а… даже не знаю с какой бы легкостью перемололи ему кости!

— Ты его не любишь, — сказал Белоян грустно.

— Еще бы!

— За что?

— Этот черный… — едва выговорил Якун с сильнейшим отвращением, — этот чернозадый… он зарится на мое золото!

Белоян сказал рассудительно:

— Вряд ли… У хана своего золота столько, что куры не клюют…

— Дурак, — рявкнул Якун. Лицо его стало страшным. — Говорят, ты был человеком? Видать, и тогда был дураком. Я говорю о настоящем золоте — моей дочери. О золоте ее волос, о ее нежной коже, белизне которой завидуют березы и наши северные снега, чище которых нет на свете, о ее свете… И чтобы это грязно-черное посмело коснуться моей дочери? И даже мечтало испоганить нашу золотую кровь богов? Чтобы дети моего рода, что всегда рождались с золотыми волосами…. Нет, я не могу даже вслух такое!. Чтоб среди таких золотых детей появился урод с темной кожей? Ну, пусть не темной, но все эти степняки всю жизнь не моются, от них несет конским навозом, а волосы их черные, как их души!

Похоже, Кучуг все слышал, сидит недалеко, смеяться перестал, в узких глазах блеснула лютая ненависть. Ярл викингов страшно кривил лицо, губы дергаются, а руки шарят по поясу в поисках ножа. Белоян горестно вздохнул, поклонился и отступил.

Улучив время, он подсел слева от Кучуга. Тот что-то рассказывал князю, Владимир вежливо двигал уголками губ, но глаза оставались замороженными. Рядом два места пустовали, бояре то ли вышли подышать, то ли уже под столом, Белоян сел, разом заняв оба места да еще потеснив соседа, налил Кучугу в знак уважения собственноручно:

— Хорошо тебе, хан… Пьешь как чип, но под столом я с тобой еще не встречался.

Кучуг засмеялся довольный, сразу забыв даже о великом князе, а Белоян перехватил искорку благодарности в глазах Владимира:

— Мы, степной народ, крепки в кости! А наш черный кумыс не слабее здешних слабых вин…

— Наслышан много, — кивнул Белоян, — но пробовать не приходилось. Уже чудится, что никакого черного кумыса нет, все брехня собачья… Чего только в степи не померещится, когда мухоморов нажретесь!.

— Мы мухоморов не жрем, — огрызнулся Кучуг уязвлено, — Это на Севере жрут, как олени траву!

— На севере?

— Да. Всякие там мурманы…

— Не за то ли ты так северян не любишь? — обронил Белоян. — Я знаю, один северный властелин хотел бы породниться с тобой…

Широкие брови хана сдвинулись, лицо окаменело. От него сразу повеяло холодом, а волхв, более чувствительный, чем когда был витязем, ощутил ледяной озноб во всем теле, а под ложечкой заныло, растеклась тянущаяся боль. Тонкие губы хана раздвинулись, Белоян услышал не голос, а скорее змеиный свист:

— Скорее небо упадет на землю, рыбы пойдут по суше, а птицы зароются в норы, чем мы, гордые степняки, дети безбрежных степей, унизимся до союза с нищим сбродом, пропахшим рыбой!

Белояну даже почудилось на миг, что между губ хана мелькнул раздвоенный язык, но движение было настолько быстрым, что он только мигнул в растерянности. Рука дрожала, когда снова попытался наполнить хану кубок:

— Ярл Якун совсем не нищий. У него злата…

Кучуг прошипел зло:

— Да какое у них злато? Едва где-то своруют, тут же в землю зарывают. Что за вера, будто это приносит удачу? Народ на берегу северного моря туп, глуп, ленив и неповоротлив. Даже драться не умеют, а их викинги — смех для гордого сына степей!

— Викинги захватили многие страны и стали там господами…

— Только потому, что теми землями побрезговали сыны степей, — отрезал хан надменно. — Что может лучше для настоящего мужчины, чем мчаться на быстром, как ветер, коне, а степь чтобы мелькала под копытами, ветер свистел в ушах, а впереди простор, простор, простор… У нас это в крови, в крови даже у женщин. Потому только наши мужчины могут быть достойны наших женщин…

— Только?

Хан коротко взглянул на Белояна:

— Ну, еще и немного славяне. Вы все-таки тоже общаетесь с конями. Хотя, по чести говоря, это такое жалкое зрелище… Но викинги — смех!.. Они же боятся лошадей. Ты хоть одного видел в седле? И я нет. Викинги никогда не садятся на коней. А что за мужчина, который в бой идет пешим, как корова? Да что в бой: к женщине, к другу, соседу? А разве можно охоться не на коне?.. У нас ребенок спит в люльке, подвешенной к седлу скачущего коня!

Внезапно к левой стороне головы Белояна словно приложили глыбу льда. Он торопливо скосил глаза. Ярл Якун нехотя отвернулся, но Белоян продолжал ощущать холодную волну ненависти, что шла от гордого вождя викингов.

— Огонь и лед, — пробормотал он потерянно, — Огонь и лед…

— Что с тобой? — участливо спросил хан. — У тебя руки трясутся, будто курей крал… Хотя медведи разве по курам умельцы? Я слышал, вы все баб в берлоги таскаете… Оттого славяне все такие… медведистые.

Темное небо нещадно блистало мириадами звезд, но на востоке светлел виднокрай. Вот-вот в небе ликующе вспыхнут пурпуром облака, а радостный алый свет поползет вверх по небесному куполу.

Внизу от ступенек кашлянул воевода Претич, деликатно напомнил задумавшемуся князю, что властелины никогда не бывают без надзора. Ступеньки чуть скрипнули, воевода дородностью гордится больше, чем победами в походах, а густым голосом, старательно его приглушая, пророкотал:

— Надо слово молвить, княже.

Владимир спросил с безнадежностью:

— Опять неприятности?

— А как же иначе? — откликнулся Претич бодрым голосом, но князь уловил напряжение и усталость. — Мы у самого края мира! В обжитых землях нас так и зовут — украина белого света. Так что нам драться каждый день… И если там, в старых землях, бьются друг с другом, то мы пока что очищаем эти земли от чудовищ, леших, болотников, Змеев, смоков, кощеев.

Владимир отмахнулся:

— И друг с другом деремся, только шерсть летит. А то и клочья. Что-то не говоришь сразу… Видать, в самом деле гадость велика.

— Да нет, просто тревожно на кордонах.

— На каких?

— Да на всех. Как будто нас пробуют на зубок. Дня не проходит без крови… Даже большой. А наши силы не так уж и велики…

Владимир оскорблено вскинулся:

— Кому такое говоришь?

Воевода прямо взглянул ему в глаза:

— Человеку, который в отличие от здешних бояр, что не слезают с печи, побывал и у мурманов, и в набегах на западные земли, служил в Царьграде, дрался в Степи… Пусть не все по своей воле, но многое зрел! И знаешь, сравнимо ли твое княжество, пусть и великое, с мощью Царьграда.

Владимир отвел взор. Претич, похоже, пожалел, что задел старую рану. Владимир глотнул комок в горле:

— Сейчас, да… Но я только что взял власть… Но сделаю все, чтобы мои дружины могли смыть пот и пыль дорог в синих водах Дарданелл! А в Царьграде на главной площади поставлю столб Перуна, отлитый из чистого злата.

— Да-да, конечно, — торопливо согласился Претич. — Но давай посмотрим на кордоны… По ту сторону Днепра лежат земли хазар… Сам могучий каганат разгромил твой доблестный отец, яростный был воитель, но остались каганы, кагановы дети, кагановичи… Вольются ли в твою Русь, или же возьмутся за свои кривые сабли? С севера блестят мечи норманнов. Они уже захватили земли галлов, даже Париж, грабят Британию, только нас пока сломить не могут… С запада бьются, истекая кровью, славянские племена бодричей и лютичей, закрывая нас от императорской армии… Надолго ли хватит их сил? Если германцы их сломят, то ударят в наши кордоны… С юга как волны моря бьют в наши стены племена печенегов и других степных народов… Но хуже всего враг, что совсем близко! Лишь Киянский лес отделяет нас от древлян, а за теми вплотную расположена дрягва. И те и другие снова не признают нас! Грозятся вот-вот придти и сделать с тобой то же, что сделали с твоим дедом!

Владимир смотрел сумрачно:

— А налоги платят?

— Пока платят.

— Ну и оставь их пока, — рассудил Владимир. — От слов до дела у здешних славян длинная дорога. Это не печенеги… Славянам нужно время, чтобы разъяриться, пену пустить, рубахи на груди порвать. Правда, тогда почище берсерков. Если идти на Искоростень, половину войска потопим в болотах, пока доберемся. Пусть шумят…

— На что-то надеются, — предостерег воевода.

— Пока дань платят, — устало повторил Владимир, — не обращай внимания. Со мной что только не обещались делать!

— А дрягва?

— Пусть и дрягва шумит, — отмахнулся он. — Мы растем, матереем, входим в силу, а дрягва как сидела в болотах, так и останется. Скоро перерастем ее так, что сами приползут на брюхе, чтобы мы ненароком не раздавили, даже не заметив.

После ухода воеводы, он еще долго стоял, всматриваясь в неземной алый свет, что заливает с востока перевернутую небесную чару. Серый дотоле мир мгновенно вспыхивал и становился разноцветным: серые деревья стали зелеными, серые крыши радостно заблестели гонтой, а внизу неопрятные соломенные крыши расцвели настолько радостным оранжевым огнем, словно из золота высшей пробы…

Сзади дохнули в шею, он моментально развернулся, уже чувствуя, как кинжал убийцы пронзит его спину. Страшная медвежья харя смотрела укоризненно:

— Чего испужался?.. Это еще поглядеть, кто из нас страшнее.

Владимир огрызнулся:

— Я себе зверячью голову не наколдовывал!

Белоян прорычал угрюмо:

— Думаешь, от трусости?.. Ладно, правильно думаешь. Я не чувствовал в себе сил бороться с похотью, не мог долго противиться уговорам выпить… Зато теперь могу заниматься волховством сколько душе угодно! Ни одна девка на меня не глянет, да и сам я, помня о своей роже… Словом, ничто меня не отвлекает от мудрых дел. А вот ты… Хошь и тебе такую же рожу наколдую?

Владимир отшатнулся:

— Спасибо, не надо!

— Пошто так?

— Я еще надеюсь, в отличие от тебя…

Волхв взглянул остро:

— Только надеешься? Я знаю, чем занимаются твои лазутчики, что под видом купцов наводнили Царьград. Да только на твою беду, знают и царьградские маги.

— Ну и что?

— А то, что твои усилия… ну, в прошлом году, позапрошлом, не пропали даром. Ты чем-то напугал их, а кое-где и в самом деле больно щелкнул по носу. Они встревожились! Тебя начали принимать всерьез. Не скаль зубы! Это значит, что нами уж занялись.

Владимир быстро окинул мысленным взором просторы между Царьградом и Новой Русью. Войско ромеев до Киева не доберется, истребят по дороге, ибо идти через дремучие леса, переправляться через быстрые реки, где побеждает тот, кто знает местность. Если приедут послы, то уже известны их упреки в нарушении договоров…

— Кто занялся? Базилевс?

— Для базилевсов ты пока мелковат. Но вот маги… Им наше княжество встало поперек горла. А тут ты еще восхотел такое! Может, сгоряча да по дури ляпнул, что пойдешь на Царьград, и те земли станут русскими, но маги встревожились. Я сперва удивился было, умные же люди, чего дурня слушать, а потом поглядел на звезды, послушал шум ветра, порылся в книгах… и будто поленом по затылку! Ты в самом деле очень опасен…

Владимир слушал с жадным интересом, но в глазах было злое нетерпение. Волхв не сказал ничего нового. Он и так знает, что Царьград падет под его полками. И подкованные сапоги русичей прошагают по его руинам, сея смерть и обильно проливая кровь….

— Ты не растекайся мыслью по древу, — посоветовал он. — Откуда видно, что они всерьез?

— Чую.

— Как жаба дождь?

— Похоже. Но еще и вижу.

Владимир насторожился:

— Ого, что-то новое.

— Темная туча идет от Царьграда к нашим землям. Но не простая туча, даже не грозовая. Я пытался проникнуть, но темна, как деготь. Пробовал рассеять или своротить с дороги — ан нет, прет как стадо туров, все сметает. Стая гусей пролетела близь, так одни перья по ветру…

Владимир нахмурился. Тучу остановить, либо отогнать от своего села на чужое, может любой деревенский колдун. Но если сам Верховный не сумел совладать, то тучка очень непростая. И скрывает нечто важное. Настолько важное, что не один маг укрывает ее своей мощью.

— Хорошо, что узрел, — сказал он, чувствуя, что волхва надо подбодрить. — А увидим, где остановится, будем готовы. Можно послать конный отряд, чтоб сопровождал! Буде из нее выпрыгнет какой зверь или человек, чтобы повязали или посекли немедля.

Волхв озабоченно покачал мохнатой медвежьей головой:

— Туча идет слишком быстро. Не поспеешь. Думаю, надо ждать здесь. Ты каких-то людей держи трезвыми… И пусть руки с топоров не снимают. Я не знаю чего ждать. Впервые, веришь ли, я не могу заглянуть что там в чреве…

Владимир едва удержался от желания погладить по лохматой голове, как простую собаку. Волхв удручен, ибо, превосходя царьградских магов в силе, уступает в искусстве. Недаром говорят, что мощь приходит из глуши, а в столицах только обретает блеск. Но сейчас, похоже, даже мощь оказалась на стороне царьградцев. Что неудивительно, подумал Владимир хмуро. В столицу мира стягиваются, завороженные блеском, из диких лесов, высоких гор, жарких пустынь — самые ярые, смелые, отважные, жадно вбирают в себя весь блеск и достижения старой умирающей цивилизации… и незаметно начинают служить ей, ибо за годы учебы уже вросли в ее быт, ее обычаи, успели обзавестись друзьями, а то и семьями. Некоторые из этих диких пришельцев в звериных шкурах становятся даже императорами, иные — высшими магами, третьи — стратегами, казначеями, флотоводцами…

— Да, — протянул он задумчиво, — там есть крепкие парни…

Волхв коротко взглянул на князя, смолчал. Варяги рассказывали, что одним из самых крепких парней там был сам Владимир, тогда служивший при императорском дворце, быстро поднимавшийся вверх… но вдруг оставил все, вернулся на Русь, где с горсткой варягов захватил сперва Новгород, затем и Киев… И ни для кого не было тайной, зачем он это сделал.

Глава 5

По ту сторону далеких ворот послышались веселые вопли. Тут же раздался могучий глас, от которого дрогнуло крыльцо, а с забора снялись, раздраженно каркая, крупные вороны. Через двор от терема побежали дружинники. Владимир наблюдал, как, отталкивая друг друга, вытащили запор.

Створки распахнулись, во двор въехали с улицы двое богатырей. Оба на огромных тяжелых конях, но сразу чувствовалось, что один, юный и безбородый, пока что щенок рядом со вторым, тяжелый, как скала, грузным матерым волком. Из-под остроконечного шлема зло и недоверчиво смотрели круглые глаза навыкате, а злодейская черная борода с проседью поднималась почти до глаз. Голова богатыря сидела прямо на плечах, непомерно широких, обвисших под своей тяжестью. Раздобревшее тело обтягивала кольчуга из крупных колец, на правой руке висела железная булава, от одного вида которой по спине бежали мурашки. Неужто есть на свете люди, которые могут такое поднимать?

Они неспешно въехали во двор, дружинники шли рядом, держались за стремена, что-то вопили, перебивали друг друга. Старший богатырь хмуро кивал, а младший хохотал, показывая ровные белые зубы. Был он бел лицом, румян и мог бы сойти за красную девицу в мужской одежке.

Когда богатыри на конях приблизились к крыльцу, Владимир сказал первым:

— Приветствую вас, богатыри! Добро пожаловать в Киев, доблестный Илья по прозвищу Муромец. И тебе Лешак, отважный витязь!

Илья грузно спрыгнул с коня. Земля дрогнула и качнулась, а молодой богатырь спорхнул так, то и пыль не потревожил под ногами.

— И тебе слава, — прогудел Илья. Он тут же добавил, морщась, — но мы ненадолго. Только подновить запасы, а то хлеб не везут с неделю, соль вышла, за чесноком ездить далековато…

— Но от пиру-то не откажешься?

— Всего на денек, — ответил Илья мощно, и снова Владимир ощутил как легонько дрогнула земля. — Меня город душит. Я степняк… Мне нужны ночи на просторе, чтобы я зрел черный купол м дальними кострами моих прародителей. Чтобы видел хвостатые звезды, диво дивное…

Владимир сказал, морщась:

— И что же, охотой прохлаждаться всю жизнь?

— Зачем охотой? — удивился Илья. — Моего каганата уже нет… а то, что осталось, уже так… полулюди… Даже свиней пасут, виданное ли дело? Скоро и есть начнут… Я присягнул еще твоему отцу! Мол, буду служить Руси, беречь и оберегать. Так что я не зазря на рубежах. Супротивника надо перехватывать до того, как разобьет шатры под стенами Киева!

Владимир подался вперед:

— Что-то задумал помимо застав?

— Да.

— Ну-ну, говори.

— Есть задумка… Что одна моя застава богатырская? Это так, для удали. А вот создать целую полосу… Выслать далеко в степь по три-четыре удальца с заводными конями. Вышки поставить, чтобы издали можно было заметить всякого. Если мал числом, то сами справимся. Ежели большое войско, то пошлем одного за помощью. Но чтоб ни один отряд не проскальзывал до самого Киева незамеченным, как что ни день, то доныне!.

Он степенно поднимался на крыльцо к князю, на ходу похлопывал по одежке, стряхивая дорожную пыль. На крыльцо, заслышав довольные крики, вышел подгулявший Претич. Увидел Илью, заржал как сытый конь:

— А, хазарин! Княже, ты ему доверяешь? Все они головорезы, а в портках у них обрезы.

Илья нахмурился, надоело это дурацкое ржанье:

— Моим обрезом тебе подавиться хватит. Хочешь проверить?

Он начал приближаться с угрожающим видом, но на нем повисли как цепные псы, хохотали, обнимали, хлопали по плечам:

— Илья, шуток не разумеешь?

— Ха-ха, и хазар уже, почитай, не осталось, а он все Тенгри-богу жертвы носит!

— Какое Тенгри, ежели хазарин? В субботу режет барана Яхве, в воскресенье ставит свечку Христу, в понедельник жжет цветы Аллаху, во вторник…

Илья стряхнул их руки как осенние листья, а Претич на всякий случай отодвинулся, предостерегающе выставил ладони:

— Илюша, да как ты мог такое подумать?.. Да чтоб я на тебя такое сказал всерьез?.. Да не зря ж Дашка, дочь Аслама, за тобой бегает, а уж она, стерва, побывала под всеми дружинниками и смердами, под их жеребцами и собаками, даже медведя, грят, отыскала осенью в берлоге, всю зиму его доставала своей ненасытной похотью, в шатуны подался, бедолага, а вот за тобой как бегала, так и бегает!..

Вокруг хохотали, хлопали по широкой как стена спине, плечами, тащили в палату к накрытому столу, а он ворчал и люто сверкал глазами, не зная, то ли принять как похвалу, то ли рассердится пуще, не зря же остолопы гогочут, будто он вышел к княжескому столу, не застегнув портки…

Второй богатырь, Лешак, бросил поводья отрокам, придирчиво проследил взглядом, чтобы бегом повели вдоль двора, охлаждая, ни в коем разе не сразу к водопою, лишь тогда живо взбежал, вежливо поклонившись князю, на крыльцо. Его не зря дразнили, а потом у нему намертво прилипло прозвище Попович. В самом деле, жила себе молодая вдова, кормилась пряжей и шитьем, расторопная и бойкая, ей платили за одежки боярыни и даже воеводские жены. Приставучих мужиков отшивала быстро, но как-то повадился к ней немолодой уже священник, которого княгиня Ольга привезла из Царьграда для душевных бесед о высоком, о небесной мудрости, о движении звезд…

Но княгиня вскоре преставилась, а Святослав, который и раньше терпел церкви чужого бога только ради матери, тут же велел разорить, сравнять с землей. Священник, от которого ждали покорности и богобоязненности, вдруг то ли на земле Новой Руси растерял овечью покорность своей веры, то ли вознамерился обрести мученический крест, но этот престарелый сразу зашиб троих насмерть, а еще и выбирал только дружинников, плотников не тронул, а потом подхватил меч и щит убитого, кинулся на целый отряд.

То ли не ожидали, вороны, то ли еще чего, но бесноватый упал под мечами и топорами не раньше, чем усеял паперть трупами. Говорят, кровь бежала ручьями. Уцелевшие, наскоро перевязав раны, вернулись к Святославу, а тот лишь покачал головой и велел похоронить старика с воинскими почестями вместе с убитыми им русами.

Святослав тогда решил, что священнику просто повезло, застал врасплох, но его волхв присмотрелся к убитому, покачал головой. Дело не в магии, священники ею не пользуются, у старика оказалось сухое сильное тело бывалого воина. Не просто воина, а героя, как называют богатырей в Царьграде. Волхв и сейчас мог бы сказать, какие мышцы тот развил бросанием копья, какие мечом, какие прыжками, а какие бегом с мешком камней на плечах…

В день его смерти у вдовы родился мальчик. Поговаривали, от плача и слез родила недоношенного, слабенького, еле выходила. Мальчишка словно чуял свою слабость, с детства учился быть хитрым, а где силой не удавалось — брал напуском. Однако рос, матерел, в десять лет уже одной рукой бросал на землю взрослых парней, а когда исполнилось пятнадцать, на земле Киевской не было мужика, что устоял бы в силе. Конечно, супротив богатырей был что муха супротив пса, но в дружине его заметили, взяли в отроки, затем перевели в младшие дружинники, а потом и вовсе взяли в дружину.

В отличие от других богатырей, он был лицом румян как девица, с длинными ресницами, пухлыми щечками, к тому же любил наряжаться, обвешиваться побрякушками. Кто не знал его, не мог утерпеть от злых шуточек. И тут же оказывался на земле, глотая кровавые сопли. А Белоян еще тогда сказал Владимиру в задумчивости:

— Не знаю, к добру или к худу, что та баба родила прежде времени…

— Что так?

— Каков бы он в полной силе? Хорошо, если на нашей стороне, а ежели нет?

Сейчас Владимир перехватил такой же задумчивый взор Белояна, бросил насмешливо:

— Уже и Лешаку не доверяешь?

— Лешаку доверяю, — ответил волхв все тем же раздумчивым голосом, в котором рык уступил глухому ворчанию, — а вот Алеше Поповичу… гм… не знаю, не знаю.

В Царьграде сухой ветер с границ степи сменился ветром с моря. Все ночь через широко распахнутые окна вваливался мокрый как губка воздух, а под утро снова задул резкий, сухой, жаркий, словно Царьград разом с берега теплого моря перенесся в середину Дикой Степи…

Князь церкви раздраженно встал из-за стола, огромного как арена ипподрома. В окна брызнуло утреннее солнце. Застоявшаяся за долгое ночное бдение кровь начала пробиваться в онемевшие члены. Да, ветер дует из тех мест, где совсем недавно был их союзник — могучий Хазарский каганат, уничтоженный вдрызг возникшими из ниоткуда русами…

В груди больно покалывало, раздражение перешло в злость. И сухой воздух, всегда вызывающий изжогу, и то, как неудачно поставили себя отцы церкви здесь, в Царьграде… Было время, когда ходили в лохмотьях и прятались в пещерах, но когда пришли к власти, когда император Константин увидел вещий сон: ему явился огненный ангел и вручил знамя с крестом вместо привычного римского гордого орла и заявил:" Сим победши!"… Из гонимой церковь стала гонительницей, яро и победно преследовала прежних мучителей, платила им той же монетой по всей империи…

…но в ее западной части тамошние отцы церкви сумели поставить себя независимыми от светской власти. Более того, короли и императоры униженно просили у них милости, приползали на коленях, вымаливая прощение! А здесь церковь под пятой власти. Церковь служит власти, укрепляет власть, доносит о тайнах исповеди власти. А даже сейчас, когда базилевс занят войной с арбами и прочими несущественными делами, церкви приходится думать об укреплении империи своими путями. Самый важный из них — распространить веру в Христа на северные страны, что набегами подтачивают несокрушимые стены империи.

Он ощутил как кулаки сжались сами собой. Как будто это просто: заслал миссионеров, а те легко и без усилий убедят славян отказаться от их имен и взять взамен иудейские и греческие, убедить уничтожить своих родных богов и поставить церковь чужого им по облику бога! Нет, прольется и крови немало, и тайных убийств будет, и тайных деяний, от которых содрогнутся слишком щепетильные души. Святая церковь в реальной жизни е может подставлять левую щеку, ударившему по правой. Она бьет сама, бьет еще раньше, бьет с упреждением, бьет и невиновного, ибо невиновные все равно пойдут в рай, а вину церкви простит… сама церковь, ибо у всемогущего бога должны быть и всемогущие слуги.

За дверью послышались торопливые шаги. Грубый голос помощника рявкнул кто и по какому деру, затем створки бесшумно распахнулись. Часто кланяясь, вошел молодой священник, глаза горят преданностью, жаждой служить святому делу.

Князь поморщился. Вместо преданного дурака, искренне верящего в святость их дела, предпочел бы прожженного проходимца, с тем работать проще, понимает с полуслова. Но в то же время от умного проходимца жди подвоха, каждый мечтает спихнуть и сесть на его хлебное место, а этот чист, честен, благостен…

Скрывая раздражение, князь милостиво улыбнулся:

— Рад, что ты явился так быстро. Но давай сразу о деле. В твоем приходе северная часть города, где Славянский квартал. Там и дома русов…

Священник низко поклонился:

— Это ваша святость встала… я даже не знаю как рано. А я лишь на рассвете…

— Вместе с солнцем, — улыбнулся патриарх. — Так что со Славянским кварталом?

— Русы того квартала уже скупили дома в соседнем, — сообщил священник, он поклонился. — Тот так и зовется теперь — Русский. А следом идет Армянский, но там своя церковь…

Владыка поморщился:

— Раскольники, свое толкование… Ладно, что скажешь о русах?

— Купцы, — ответил священник осторожно. — Одни купцы, а также их люди. Склады, товары… Постоянно проживает меньше четверти. Остальные почти всегда в дороге. Возят товары взад-вперед. И морем, и сушей. Живут порознь, но объединены в общину. Во главе — купец Зверодрал, а во главе собственной стражи… ну, забредают когда любители побуянить, то русы таких вышвыривают, не дожидаясь прихода городской стражи.

— Самоуправство?

— Да, но властей это устраивает. Русы сами поддерживают порядок в своем квартале, а налоги платят исправно. Во главе этой охраны стоит некий Збыслав. Тот самый, что третий год побеждает на турнире..

Князь церкви нахмурился:

— Язычник побеждает воинов, которые идут в бой под сенью креста?

— Ну, — сказал священник осторожно, — пути Господни неисповедимы… Возможно, он на что-то указывает нам.

Патриарх покачал головой:

— Нет. О нем уже пошли слухи. Слишком восторженные! Мы не можем допустить, чтобы слава язычника была выше славы воинов Христа. Слушай, брат Игнатий. Я хочу приблизить тебя к себе, но для этого ты должен выполнять кое-какие трудные дела… негласно. Не все, что делает церковь во славу Господа нашего, должен знать простой люд.

Священник рухнул на колени:

— Я все сделаю! Жизнь отдам…

Князь милостиво улыбнулся, однако голос оставался жестким:

— Возможно, придется отдать большее, чем жизнь. Тебе предстоит выдержать самое тяжкое: сомнения в правоте нашего дела!.. Да, такое бывает со слабыми душами. Дело в том, что для того, чтобы дойти к сверкающей вершине, иногда надо переправляться и через реки, полные смрада и нечистот.. Словом, тебе предстоит отыскать среди своей паствы чернокнижников, сатанистов, тайных язычников… Понимаю, они не заявляют о себе так, иначе их ждет костер, но ты, верный сын церкви, должен знать таких… Открою тебе, сын мой, что свята церковь иногда пользуется их услугами. К вящей лаве Господа, разумеется.

Юный священник с недоумением посмотрел на главу церкви:

— Если я правильно вас понял…

— Да, — ответил тот резко, досадуя на тупость младшего. Все надо разжевать, назвать своими именами, ткнуть мордой, хотя удобнее бы остановиться на недомолвках, намеках. Слово опасно, когда сказано прямо. Впрочем, этот может быть не простаком, каким прикидывается, вынуждает говорить прямо, чтобы потом: я, мол, только выполнял приказы. — Сын мой, ты должен переговорить с таким человеком.

— Но ведь это грешно, — возразил священник робко. — Нечисть — это лики дьявола, а мы, святая церковь…

— Святая церковь истребила нечисть в Римской империи, — сказал патриарх резко. — Но часть ее затаилась… А мы уже настолько сильны, что вреда она нам не причиняет. Более того, мы даже используем их злые чары на пользу и благо церкви! Ты должен найти путь… достойный церкви, чтобы обезвредить этого Збыслава. Не убить, не зарезать — это лишь вызвало бы к нему симпатии, а он должен проиграть бой на турнире, что состоится через две недели! Проиграть нашему герою, который выйдет на поединок под знаменем Христа, а перед боем прилюдно поцелует крест.

Молодой слушал истово, преданные, как у пса, глаза не отрывались от грозного лица князя церкви.

— Да, это послужило бы на славу церкви…

— Кроме того, мы заинтересованы ослабить защиту Русского квартала… Нам не нравится, что засылаемых нами людей находим на дне бухты… с камнями за пазухой. Когда этот Збыслав будет побит, нам легче установить свой контроль. А святую церковь сперва утвердить в их квартале, а затем и на их дикой Руси.

Глава 6

Священник часто кланяясь, словно сатрап персидского царя, пятясь, отыскал задом дверь и неслышно растворился в полумраке коридора. Патриарх раздраженно откинулся на спинку кресла.

Вера верой, но простому народу нужны простые проявления мощи нового бога. Говоря проще, чудеса. Сами священники могли только рассказывать о том, как их бог ходил по воде, одним хлебом накормил толпу, исцелял больных прикосновением, но народ грабил и жег церкви, где не могли подкрепить россказни чудом. Тогда-то Фома Аквинский, сам в прошлом начинающий маг, обратился к своим прошлым собратьям по ремеслу с тайным посланием, в результате чего тысячи магов сделали вид, что приняли новую веру, стали во главе церквей и епархий, творили чудеса уже от имени нового бога, сами становились святыми, ибо именно их мощи после смерти оставались нетленными,

Сама по себе новая религия, нетерпимая к любому мнению помимо всего, требовала искоренения любого язычества. Но учение Христа — одно, а сама церковь — другое. Даже, если бы в ряды первосвященников и высших иерархов церкви не влились маги и колдуны, все равно ей пришлось бы считаться с могучим старым миром. А так, служа новому учению, маги потребовали, чтобы оставили в покое тех собратьев, что не приняли новое учение. Это книжники и чудаки, не принявшие жестокие реалии нового мира, пусть доживают свой век, они не угроза. А вот польза от них быть может…

Сейчас был как раз тот случай, когда стоило не просто поискать мелких чернокнижников, чем займется этот священник — для него это лишь проверка на крепость веры, — а пора обратился к верховному магу.

Башня архимандрита Василия была высока, едва ли не выше всех остальных. Раньше принадлежала верховному магу, но магия объявлена нечестивой и богомерзкой, башню собирались вовсе снести при торжестве учения Христа, однако дальновидные отцы церкви спохватились вовремя… Кто-то догадывался, что дело нечистое, но мало кто знал, что отцами церкви стали как раз те из магов, кто вовремя поняли силу нового бога, перешли на его сторону и потому успели захватить все ключевые места в новой огромной нарождающейся организации.

Новый бог отрицал начисто любые чудеса, что затрудняло внедрение в народ веры. Простому народу нужны простые и зримые чудеса: он не мог понять, чем священник, рассказывающий со слезами умиления о мощи своего бога, сильнее простого деревенского колдуна, способного отогнать грозовую тучу от их села к соседскому, вылечить своих коров или наслать мор на приезжих?

Первые священники все же творили чудеса, тем самым укрепляя мощь Христа. Они были объявлены чудотворцами, хотя только узкий круг отцов церкви знал, что это были маги в церковных ризах. Постепенно церковь укреплялась, в магах надобность отпала, но все же полностью их не истребили, не вытеснили. Так, на всякий случай.

Патриархи уже магии не знали, но правая рука, архимандрит по дальним приходам, обычно покровительствовал изолированным общинам старых магов. А эту башню, выстроенную знаменитым магом древности Зокреном, потом верховным магом всего Востока, он занимал сам. Для кого-то это казалось блажью, но лишь самые близкие знали, что он и был верховным магом всего Востока.

Легкий ласковый ветер шевелил волосы, чувствовалось дыхание близкого моря. Верхняя площадка была под открытым небом, достаточно просторная, а вид отсюда открывался на весь Царьград. Справа виден Золотой Залив с множеством кораблей, самых разных, а зачастую столь удивительных, что иной оглядывался пораженно: как на таком чудище плавают?

Он с жадностью вдохнул свежий чистый воздух. Чувствовалась влажная соленость моря, теплого и ласкового, даже словно бы донесся запах горных цветов… хотя горы далеко, а весь Царьград внизу пропах рыбой, нечистотами, пряностями, душистыми маслами, и только здесь воздух чист, как улыбка юной девушки.

За каменным парапетом далеко внизу простирался самый огромный и богатый город на белом свете, не зря прозванный Царьградом. Самый могущественный город, в котором живут самые могучие правители, самые могучие маги, самые талантливые полководцы и стратеги… Здесь все самое-самое.

Василий подставил лицу ветерку, грудь приподнялась, набирая как можно больше свежего воздуха с запахом моря. В синей дали покачиваются крохотные кораблики, толстые и узкие, под парусами косыми и прямыми, иные только с веслами в два-три ряда, странные и причудливые, прибывшие из неведомых земель… Все больше приходит с загадочного севера. Совсем недавно там были только непроходимые болота, но за последние две-три тысячи лет — что они для империи? — болота подсохли, на их месте наросли дремучие леса, и там, в чаще, не видя солнца, возникли странные и чересчур могучие люди, столь же дикие, как и леса.

В груди потяжелело, даже яркий солнечный свет слегка померк. Те дикие люди слишком быстро создают в своих непроходимых лесах королевства. Крохотные, бедные, которые слепит блеск и богатство империи. И они шлют дружины и войска на завоевание империи. Да, гибнут без счета, но с каждым походом их мощь растет. А империя уже ничего к своей мощи прибавить не может…

Высоко в небе он заметил красноватую точку. В размерах быстро увеличилась, не сдвигаясь с места. Василий понял, что двигается прямо на него. Когда точка разрослась до цветного пятна, он различил быстро летящий в его сторону ковер, а на ковре человека в цветном халате.

Ковер снизился над башней, на миг завис над полом, мягко опустился. Василий вскрикнул гневно:

— Терн, ты что делаешь?.. Тебя могли заметить!

Человек, которого он назвал Терном, живо вскочил с ковра, глаза смеялись:

— Царьградцы? Разве они варвары? Только варвары еще сохранили дар любоваться сказочными закатами, нежными восходами. Варвары знают сотни звезд, а взор царьградца устремлен только вперед, дабы не упустить выгоды… Приветствую тебя, властитель. Я к твоим услугам.

Василий раздраженно отмахнулся, потому что прямо из парапета неслышно выступил как тень немолодой человек в серой одежде, безликий и неприметный. Лицо было коричневое, словно всю жизнь провел под жарким солнцем. Василий всмотрелся, но так и не сумел увидеть ни глаз, ни рта, хотя вроде бы человек как человек, никакого беспокойства, только всякий раз не мог вспомнить облика этого человека, его имени, даже его слов.

— Приветствую тебя, — сказал он коротко, избегая называть Василия по имени.

— И тебя, — кивнул Василий раздраженно, — приветствую… достойный..

А про себя добавил, чего достоин этот дурак, блюдущий свою кажущуюся независимость! Даже по имени не зовет, ибо имя архимандрита означает царственность. Ну как такое перенести! Дурак совсем не видит, что их не уничтожают лишь потому, что еще пользуются. Но с каждым годом все меньше…

Последние два мага поднялись снизу по ступенькам. Но хотя отдувались, словно бежали снизу без остановок и отдыха, Василий догадывался, что стража внизу вряд ли видела, чтобы кто-то входил в башню. А эти двое коснулись разве что третьей ступени, считая сверху. У магов, которых созвал, все еще побольше мощи, чем нужно, чтобы заставить плакать кровавыми слезами икону Богородицы или сделать нетленными мощи умершего митрополита.

— Приветствую неразлучных Опинкла и Опанкла, — сказал он с натужной веселостью. — Вы все еще верите предсказанию, что умрете, если разлучитесь?

— Мы еще живы, — ответил уклончиво один из магов, Василий не был уверен, Опанкл или Опинкл, чересчур похожи, — ты хотел нас видеть?

— Располагайтесь, — он сделал широкий жест рукой. — Где хотите, для вас не сложно создать себе условия по вкусу..

Оба мага, даже не переглянувшись, скромненько сели на узкой лавке для троих. Они еще застали те времена, когда маги являлись в блеске молний и грохоте ломаемых скал, великие и ужасные, окруженные ореолом, но уцелели как раз потому, что сумели приспособиться к переменам.

— Дорогие друзья, — сказал Василий мягким голосом, но чтобы слышали, что под мягкой тканью скрывается железный кулак, — хочется вам этого или нет, но за убежище приходится платить. Вы получили кров и стол, а услуг, как было раньше, от вас не требуется. Занимайся себе тайнами магии, совершенствуйся в разгадке древних рукописей, пытайся продвинуться в прочтении скрытого смысла Книги Первых Магов…. Однако иногда, совсем редко, святая церковь в своей милости позволяет оказывать ей услуги..

Маг поклонился:

— Которые мы, конечно же, спешим предоставить.

Василий улыбнулся краешком губ. От него не ускользнула ирония, но негоже топтать ногами поверженного, а магов его церковь повергла столетия тому.

— Вот и ладно. Вам поручается сделать то, что святая церковь просто не берется сделать из-за… гм… излишней щепетильности.

Кто-то не сдержался, громко хмыкнул. Мол, знаем эту щепетильность. Все веры как-то уживались, только вера Христа неумолимо заявила, что только она хороша, а все остальные — мерзость, подлежат уничтожению. И уничтожает так, что в первые века кровью были забрызганы стены выше головы, сожжены все библиотеки, университеты, а философов, поэтов, математиков, вообще ученых — истребляли так яро, что все земли под властью Христа погрузились во тьму, и там не осталось ни единого грамотного….

Василий метнул на него недовольный взор:

— Базилевс не совсем понимает, какая угроза исходит с Севера… Он занят войной с арабами! Но с арабами мы воюем уже столетия, почти каждый год там война, а на севере вроде бы и войн еще нет… так, отдельные набеги… но эти набеги все стремительнее, все страшнее. Русландия — кроха по сравнению с империей, но эта кроха растет и мужает не по дням, а по часам.

Второй маг кашлянул:

— Мы не базилевсы, знаем все же несколько больше, да не обидит тебя…

— Не обидит, — кивнул Василий. — Пока мы понимаем друг друга.

— Что там сейчас?

Карта упорно стремилась свернуться в рулон, Василий шелохнул бровью, и карта легла послушно, застыла как приклеенная. По лицам магов заметил удовлетворенно, что присутствие магии уловили:

— Вот примерно границы Русландии. Подлинные границы не знают даже в Киеве, ибо кордоны стремительно раздвигаются. Но для нас важнее, что в самой Руси уже наметился раскол… Во-первых, не сломлен Искоростень, столица удельного княжества древлян. Еще бабка нынешнего князя сожгла его дотла, но древляне отстроили заново, укрепили. Сейчас платят дань, но дерзят, ждут случая, чтобы ударить в спину. Второе, что в самом Киеве у князя хватает врагов. Самые злейшие — его три жены, которых он взял силой. Одну лишил невинности и чести прямо на трупах убитых им ее братьев и отца, а двух взял у братьев… При одной из них, княгине Юлии, которую он взял у убитого им брата Ярополка, есть наш человек…

— Кто?

— Священник Иван. Умен, хитер, мудр, к тому же знает немного наше искусство. А если учесть, что успел до принятия сана священника побывать в ассасинах, воевал с арабами… словом, он может сделать многое.

Он видел, что слушают его с озадаченным видом. Один решился прервать молчание, с недоумением развел руками:

— Не понимаю…

— Что именно?

— Почему церковь, тем более, мы — маги… Это дело рук властей. Если Русландия… никогда о такой не слышал!.. настолько опасна, то надо туда послать войско! Ведь у нас самые могучие в мире войска?.. Или я что-то не так понимаю?

Василий спросил остро:

— Ты боишься?

— Нет, но…

— Тогда отказываешься?

— Я не отказываюсь, — ответил маг с той же твердостью в голосе, он не отвел взгляда, — я хочу знать, почему нельзя поручить обычным воинам. Если не могут воины, то значит, на русов нельзя просто обрушить дождь из стрел… Я мог бы подогнать такую тучку, но, как я говорил, проще послать обычное войско.

Василий признался нехотя:

— Власть просто еще не зрит смертельной угрозы со стороны Русландии. Арабы ближе, они кажутся опаснее. А церковь не желает огласки. Слухи могут поползти очень тревожные. Отдельные отряды уже посылали… сейчас там белеют их кости. Да не на Руси, туда не дошли вовсе… А большое войско послать — это объявить войну. Мы же с Русландией в мире, базилевс этот мир не нарушит.

Один из магов вспомнил озадаченно:

— К тому же, как я помню…

— Ну-ну?

— Как помню, Русландия постоянно присылает нам войска на помощь! Когда нужно подавить мятежи, отбросить врага от границ… Странно.

Маги переглядывались, но самый старый из них, чьи предсказания всегда сбывались, сказал медленно:

— А не оберегают ли империю от других, потому что присмотрели для себя?

Глава 7

К обеду над Киевом внезапно нагнало тучи. От земли до неба встала серая блистающая стена воды. Еще не приблизилась к воротам, а в небе уже показался дальний край черной тучи. Когда ливень обрушился во двор, из-за тучи выглянуло умытое солнце, капли дождя засверкали как жемчужины, разбивались на множество мелких брызг, почти пыль.

Гридни и бабы не прятались, хохотали и перебегали под дождем, выталкивали друг друга под толстые, как веревки, струи. Затем стена ливня стремительно отодвинулась, пошла через терема и дворы к Борическому взвозу, вслед глядели с сожалением: едва-едва пыль прибило!

За воротами нарастал гомон. Во двор ввалилась толпа, во главе шагал дородный разгневанный купец с длинной бородищей, но еще молодой, налитый силой и наглой уверенностью. За ними поспешали еще двое, явно помощники, следом торопились трое стражей, несколько зевак.

Владимир спросил громко:

— Стряслось что? Молви как есть, суд князя скорый, но праведный.

Купец встал внизу у крыльца надменно, расставив ноги и вызывающе выставив черную, как смоль, бороду. Чем-то походил на богатого хазарина, вон даже пейсы на ушах висят, только хазары никогда в дремучие леса не ступали, а этот явно из леса, повадки медвежьи, голос зычен, за версту несет смолой и живицей, ими древляне пропитываются с колыбели.

— Обиды чинят твои люди, — сказал купец с ходу, умышленно забыв Владимира назвать князем. — Мои товары отобрали при въезде!

Владимир, нахмурившись, вперил грозный взор в стража, признав в нем городского воротника:

— Так ли?

Тот с готовностью подтвердил, рот до ушей, в глазах злорадство:

— Точно! Но заплатили все, сколько было запрошено!

Купец взвизгнул:

— Запрошено? Я не запрашивал! Эти мерзавцы всего лишь спросили, сколько стоит мой товар…

Он орал, брызгал слюной, но Владимир не слушал дальше, уже зная, как было. При въезде через городские ворота стража интересуется, во сколько приезжие купцы оценивают свой товар, дабы взять десятину. Иные хитрецы занижают стоимость своего товара, тогда стражи по княжескому наказу тут же вручают эти деньги, а товар забирают. Мол, на хитрую дупу есть хвост с винтом.

— Еще люди были? — спросил Владимир у воротника. — Зрели? Вот и хорошо. Другим неповадно будет. Да и скажут, что все по закону.

Купец орал и брызгал слюнями, его утащили под руки. Владимир, морщась, слушал гневные крики, что Киев больно много власти взял, Искоростень еще себя покажет, на людях ездить нельзя…

Владимир хмуро смотрел вслед. Древляне на диво окрепли. Дань платят исправно, но не забыли страшного разгрома, не забыли крови. Дети рождаются со словами ненависти Киеву. В дремучих лесах, за непроходимыми завалами собирается, по смутным слухам, их дружина. Конечно, с могучим киевским войском не тягаться, но у Киева и без того немало врагов. Схватится Киев с кем-то, можно и в спину ударить…

Священник Иван вышагивал через двор мощно, уверенно, бросал по сторонам грозные взоры. Черная ряса, положенная по вере, поблескивала редким шитьем серебряными нитями, на груди тяжело колыхался золотой клест неимоверной величины. На цепи, что поддерживала крест, можно бы держать племенных быков. В руке длинный посох из слоновой кости, навершие из золота, а сам посох затейливо украшен тонкой резьбой, поблескивают разноцветные камешки, коим нет цены.

Владимир наблюдал с крыльца насмешливо и враждебно. Ромею только в одном не удается достичь, чтобы простодушные славяне провожали его с открытыми ртами: дебелости. У славян слово «худой» означает как тощего, так и больного, а если про кого с одобрением говорят, что поправился, то это и выздоровел и потолстел… Иван же хоть и не худ, напротив — высок и крепок телом, но дурное мясо все никак не нарастает на сухое, жилистое тело.

Поросята с визгом шарахнулись от корыта, а у коновязи тревожно заржали и попробовали оборвать повод кони. Через двор наперерез попу шел тяжелый, как три медведя, Белоян. Священник ускорил шаг. За воротами его ждала крытая повозка. Толстый как копна гридень молча отворил перед ним дврцу, вскарабкался на облучок, и повозка укатила.

Легкий запах зверя донесся до крыльца раньше, чем подошел Белоян. Владимир невольно подумал, что волхв стал зверем, чтобы стать еще больше человеком, но… не возьмет ли звериная природа верх?

— Опять с какой-то гадостью? — спросил он.

Белоян ревниво кивнул вслед укатившей бричке:

— К боярам… То крестины, то отходная.

— Пусть всяк молится тому, — ответил Владимир неприязненно кому хочет. На справедливости любая держава стоит.

— Так-то оно так… Но христиан все больше. Народ прост, боярин или смерд: их надо ошеломить, ошарашить. Хоть чудом, хоть золотым крестом в пуд весом. А чтоб народ простой зрел величие и богатство христианской церкви, надо все цеплять на себя… Я тоже видел их церкви! Идет такой мужик в золотой рясе, морда — во, пузо — во, сразу видно, что сытно живет. Ряса шита золотом, бычью шею гнет золотой крест еще поболе, чем у этого, кадило… или что там у них, тоже из чистого злата, на голове золотая шапка хитро писаная златым шитьем, даже с каменьями в конский каштан размером…

— Это не поп, — возразил Владимир, морщась, — митрополит или патриарх…

— Все одно. Народ зрит богатство, ахает, падает на колени. Встречают по одежке! А недостаток ума можно прикрыть велеречием, рассуждениями. Их же учат как уходить от правды. Вот и переманивают дурней… А так, как любой народ состоит из дурней, умных везде мало, то…

Владимир раздраженно отмахнулся:

— Ладно тебе. Не пройти здесь чужой вере. Лучше погляди, как там в Царьграде?

Белоян поколебался:

— Силы у меня ее не те… Больно выложился, когда чашу добывал. Накоплю малость, тогда. А пока о самой чаше. Я ж ее принес вовсе не затем, чтобы богатырей твоих мордой по столу… Хотя стоило бы. А затем, чтоб ты сам увидел, на кого можно положиться, а кто не человек, а так… похвальба в сафьяновых сапогах. Одни старые богатыри чего-то стоят, но тяжелы на подъем, на подвиги уже не тянет. Молодежь растет быстро, но ее уносит на дальние заставы во чисто поле, славы и добычи искать…

Владимир нахмурился, потеребил чуб. Золотая серьга тускло поблескивала, а крохотные искорки от рубина хищно простреливали полутьму, перемигиваясь со звездами, такими же острыми и колючими..

— Чашу пробовали только в Золотой палате. Но еще больше богатырей в Серебряной! А во дворе вовсе не счесть, пусть не таких знатных.

Волхв огляделся по сторонам, поманил его пальцем под укрытие бревенчатой стены. Владимир подошел, спросил с издевкой:

— Уж не стрелы ли печенежской страшишься?

— Дурень ты, — ответил волхв. — Печенеги — друзья, к тому же надежные. А вот твои бояре, терема на той стороне… Я тут прикрылся от их ушей, видишь?

Он повел дланью, Владимир вздрогнул. Над ними стал видим, трепеща крыльями, полупрозрачный нетопырь. Крохотные, как бусинки, глаза горели красным. Огромные уши шевелились.

Владимир сказал торопливо:

— Убей!

— Надо ли? — ответил волхв с неудовольствием. — Все равно не слышит…

— Убей!!!

Волхв щелкнул пальцами, из ладони вырвался короткий слепящий свет в облике копья. Нетопырь пискнул и рассыпался коричневой пылью. Запахло паленой шерстью.. Владимир выдохнул с облегчением. Волхв сказал с непонятным выражением:

— Странный ты… Целое войско чужих лазутчиков да разведчиков терпишь в Киеве… да что Киеве — в детинце! — а тут трясешься как осиновый лист.

— Тех я вижу насквозь, — буркнул Владимир. — И вообще не люблю летучих мышей!

— А этих вижу я. Ну ладно, слушай, пока нового слухача не подослали… На твоих богатырей надежды мало. Они пьянствуют да бахвалятся подвигами. Что им древляне? Война опасная, а славы мало. То ли дело завалить Змея, отыскать избушку бабы-яги да сжечь, погнаться за Кощеем… О таких песни складывают!

Владимир нахмурился:

— Что-то многовато этой нечисти. Не думаешь ли, что кто-то насылает?

— Кто?

— Ну, какие-то колдуны или маги. Сеют порчу, заговорами создают это… гадкое. Прямо из земли рождают, а то прямо из заговоров. Тебе виднее, что спрашиваешь?

Волхв подумал, покачал головой:

— Ты из Царьграда вернулся подозрительный, как грек. Это там сеют порчу, гадят друг другу. Мы в необжитых землях! Тут чудовища жили с начала времен. Это мы пришли на их земли.

Владимир поник, челюсти сжал, глаза невидяще уставились в одну точку:

— То-то мне старый Асмунд сказывал, что королевство создать трудно, но удержать еще труднее. Но дать ему жизнь надолго — это уже почти чудо… Недаром я в странствиях всюду видел развалины таких древних царств, что дух захватывало. А чуб от страха поднимал шлем… А у нас соседи, что только и глядят, как бы ухватить за горло, чудовища лесные и болотные, а тут еще свои же богатыри шумят… Все золото отдал! А что делать? Моя сила — в них. Но нельзя дать и на голову сесть…

Волхв сказал осторожно:

— А поступи так. Как ты сделал с варягами, что помогли тебе захватить власть?..

Владимир развел руками:

— Те вовсе пытались захватить город! И власть мою не признавали… Но ты прав, тут надо тоже сделать прополку. Самых горластых отправить бы на свершение подвигов… Вернутся — хорошо, моя слава упрочится, не вернутся — больше спокойствия. Где, говоришь, чудовища лютуют?

Волхв вытащил из-за пазухи дощечки. Владимир не понимал письмена, начертанные чертами и резами, да еще подвешенные к линии, а не посаженные на нее, но волхв заговорил, даже не глядя на записи:

— В Муромских лесах засел лютый Соловей-разбойник. Те дороги перекрыты для наших купцов. Приходится объезжать, а это платить тамошним князьям за топтание ихней земли. В днепровской круче поселился крупный Змей. Мало того, что крылатый, еще и огнем пышет! Повадился скот таскать, а сейчас уже людей похищает…

Владимир бросил мрачно:

— Человечье мясо самое сладкое. Кто попробует, того на него всегда тянет.

Волхв бросил на него предостерегающий взор:

— Я не воин, вкуса крови людской не ведаю. Или ты на что-то еще намекаешь?

— Да что ты, — отшатнулся Владимир, — ты у нас только по меду знаток, а мяса вовсе не ешь… Чтоб бабы, говоришь, не снились?.. Думаю, что скот начали беречь, вот оголодавший Змей хватает то, что изловит. С голоду и кур красть будет. Хорошо бы туда отряд… а еще лучше, того же Сиявуша-крикуна. Он силен, может и в самом деле побить зеленого… — Что еще?

— Среди днепровских порогов лютуют дивные звери. Мало кто их видел, ибо с берега не разглядишь, а кто видел вблизи, уже не расскажет. Зовут их рухами, живут прямо в ямах на дне, что вырыли им страшные водовороты. Ну… еще из-за дождей, что в прошлом году едва всю Русь не утопили, болота разошлись, на лес наступают… Болотникам да упырям нет числа. Уже на берег лезут, по лесу шастают. Кого не попадя, хватают. Мужики боятся за дровами ездить, бабы перестали за ягодами ходить.

— Это нам пока не по силам. Ни днепровские рухи, ни болотники. Туда надо целое войско… Даже войско не поможет. Леса корчевать — другое дело. Тогда и болота подсохнут. А пропадут болота и болотникам конец. А что слышно с пустошью за Черным Лесом?

Волхв разложил перед собой дощечки:

— Вот тут я изобразил… Избушку заметили охотники, но подходить не стали. Сразу же назад, войту сообщили, а он прислал мальчишку к нам. Что верно, то верно, раньше там бабы-яги не было. Но кто знает, откуда пришла? Может быть переселилась всего на десяток-другой верст ближе к югу, тут ее и заметили… Туда можно послать одного богатыря. Подумай, реши.

Владимир слушал невнимательно. Белоян перехватил отсутствующий взор князя, тоскующий и одновременно злой:

— Ладно, ты вроде бы здесь, а душа твоя там… Все еще не передумал?

Владимир скосил на него хищный как у орла глаз:

— Ты о чем?

— О щите.

Владимир буркнул:

— Я уже и кое-что сделал.

— Зря, — сказал Белоян сожалеюще. — Дров наломаешь. Для того, чтобы с царьградскими магами тягаться, надо голову иметь побольше, чем твоя.

— Ведмедячью, что ли?

— Да хотя бы и медвежью. Я ж меч не таскаю с собой, у меня голова свободная.

— Да и я не в зубах меч ношу, — буркнул Владимир. — Что надумал?

— Пойдем, по дороге расскажу. У тебя где самый надежный подвал?

— На заднем дворе подле оружейной. Там сейчас как раз держат Залешанина. Того самого, что из-под стоячего подошвы выпорет, а лежачего разденет так, что тот не заметит… Так говорят. Но и такие попадаются!

Белоян кивнул довольно. В маленьких медвежьих глазках блеснуло злое удовлетворение:

— Он нам и нужен.

Глава 8

Возле сруба на колоде сидело трое. Все с топорами, один даже в железном шлеме. Двое с бронзовыми обручами на лбу, что прихватывали волосы. Самый старый, вислоусый воин с серебряным чубом на бритой голове, первым встал, завидя князя, сдержанно наклонил голову.

Двое других, узкоглазый и широкоскулый молодой печенег или берендей, а также простоватый парняга с пшеничными волосами и с синими, как васильки, глазами, подхватились когда князь наступил на их тени.

— Как зовут? — поинтересовался Владимир.

— МакГаген, Чейман и Корняга, — ответил старший, похожий на викинга. — Корняга, это я.

— Вы что, братья? — удивился Владимир.

— Нет, но все в сапогах, — ответил старший гордо.

Двое сопели и бодро выпячивали груди. Владимир засмотрелся на печенега, не только в доспехах русов, но и одежда чисто славянская, шлем кован явно кузнецами Киева, даже сапоги не печенежские, с мягкой подошвой, а с каблуком и железной опояской:

— Чейман, Чейман… Не сын ли доблестного хана Кучуга, известного как отвагой, так и мудростью?

Узкоглазый воин подпрыгнул от счастья, что его заметил великий князь. Глаза заблестели, он срывающимся голосом выпалил:

— Сын! Отец велел служить тебе верно и преданно, говорить только по-русски, носить одежду русов… и чтобы…

Владимир кивнул, он уже слышал от Кучуга его заветное: успеть повозиться с внуками, что будут неотличимы от русов, чтобы за свой народ быть спокойным:

— Отвага заметнее, чем мудрость, но твой отец наделен и тем, и другим. Кого стережете?

Чейман повернул голову к Корняге, и старшой ответил сильным звучным голосом:

— Свирепого татя и разбойника, неуловимого Залешанина!

Владимир оглянулся на Белояна:

— Видишь, что у меня за воины? Втроем одного стерегут! А тот, поди, не только за семью засовами, но и к стене прикован. А то и вовсе связан по рукам-ногам…

Белоян поморщился, а старший сказал с обидой:

— Обижаешь, княже! Это же сам Залешанин!.. Ну, тот самый… Его и в туе не влупишь, и в ложке не поймаешь. Попался как-то по дурости или пьянке, теперь не упустить бы. Непростой человек! Говорят, глаза отводить умеет, черной кошкой перекидывается.

Владимир снова покосился на Белояна. Тот скривился сильнее:

— Враки. Придумывают, чтобы свою дурость оправдать. Просто смышлен вот и все. Один пойдешь?

— Ждите здесь, — велел Владимир:

Перед ним услужливо отодвинули засовы, дверь заскрипела истошно, он рассердился, утром весь Киев будет знать, что великий князь навещал в срубе пойманного вора.

Факел трещал, роняя искры. Владимир ругнулся, горящая капля смолы упала на руку. Снизу послышался смешок.

— Хохочи, коли зубы хороши, — сказал Владимир громко, — скоро выбьют!

Ступеньки мокрые и скользкие, словно стадо улиток проползло, сапоги соскальзывали. Наконец трепещущий свет вырвал из тьмы прикованного к стене молодого парня, что сидел там же под стеной, обхватив колени… Морщился, прикрыл глаза, ему и так свет ярок, а Владимир придирчиво рассматривал вора.

Золотые, как спелая пшеница волосы, падают на широченные плечи, все еще совсем не по-смердячему гордо вздернутые. На лбу кожаный ремешок, как у кузнеца, а когда поднял голову, Владимир засмотрелся на такие синие чистые глаза, словно в них отражалось целое поле незабудок.

Сразу видно, что высок ростом, хоть и сидит, на такой груди можно мечи ковать как на наковальне. Цепи на руках самые толстые, но Владимиру показалось, глядя на его руки, что поднатужься вор, сумел бы либо порвать, либо штыри выдернул из стен. Но хоть и рождаются в селах да весях богатыри, но без ухватки, без воинского умения так и быть им лишь могучим скотом, что деревья рвет с корнями да камни убирает с полей.

— Ну что скажешь, вор? — спросил он зло. — Тот самый Залешанин, который похвалялся мою горницу обворовать так, чтобы даже мышь там удавилась с тоски?

Вор сделал движение плечом, железо загремело. Прищурившись, разглядывал великого князя. Под глазом расплылся громадный кровоподтек, скула в засохшей крови, но лицо дерзкое, в глазах насмешка.

— Садись, княже, — пригласил он. — На чем стоишь. Да, я и есть Залешанин. Хочешь, я попрошу и железо на тебя надеть, а то тебе надоело зеньки заливать заморским вином да брюхо набивать…

— Хохочи, коли зубы хороши, — повторил Владимир зло. — Но только недолго тебе блистать белыми зубами!

— Топор уже наточили?

— Топор? — удивился Владимир. — Для тебя кол затесывают. За обольщение дочери боярской, кражу и поджог тебе выпала смерть лютая! Дабы другие устрашились.

Залешанин побледнел малость, но силился улыбнуться:

— Если бы устрашались, никто бы не воровал… А так и давите нас, и вешайте. И между деревьями распахивайте, а все нашему роду нет переводу.

— Перевести не переведу, — сказал Владимир, — но поубавлю… Только я один волен грабить! Когда грабит один, то не режет добычу, аки волк лютый, а стрижет, дает жирком да шерстью обрасти, потом опять стрижет… Потому, хоть я и грабитель, но народ за меня держится.

Залешанин отмахнулся с небрежностью, словно сидел на троне и принимал поклоны дурака-князя:

— Народ мое имя славит. Богатых никто не любит, а свою бедность всяк объясняет либо совестливостью, либо леностью…

— А что хорошо в лености? — спросил Владимир невольно.

Залешанин покровительственно улыбнулся:

— Когда кто-то признается, что ленив, тем самым говорит, что ежели бы не его лень, он бы горы свернул, всех Змеев побил, принцесс освободил, всем бы сопли утер, для бедных и сирых горы злата добыл и каждому бы по мешку отсыпал…

Владимир нетерпеливо отмахнулся:

— Ладно, я не за этим пришел. Договориться хочу.

— Договориться? — удивился парень. Владимир видел, как в запавших глазах вспыхнула надежда, но голос все еще держал насмешливым. — Неужто поменяться со мной решил?

— Поменялся бы, да не разорваться мне… Я бы тебя лучше повесил, но мне нужен человек, который съездил бы по одному важному делу. Очень важному! А волхв указал на тебя.

Парень смотрел во все глаза. Насмешливое выражение медленно уступало недоумевающему:

— Я? Но я ж сбегу по дороге!

— А если слово дашь?

— Слово?.. Гм… А с чего я стану его держать?

Владимир развел руками:

— В самом деле, с чего… Но волхв говорит, что ты всегда держал.

— Всегда, — проворчал парень. — То по мелочи… А когда на кону жизнь… А что за поручение?

Владимир покачал головой:

— Нет, сперва скажи, согласен или нет. Я не хочу, чтобы кто-то еще знал. Только я и ты. Если дознается кто-то третий, о том дознается белый свет… Хотя что это я? Совсем одурел от вина. Ты ведь отсюда просто не выйдешь, вор. Сперва вырвут язык, а на кол потащат уже потом…

Парень тряхнул головой:

— Княже! Понятно же, что согласен. Только свистни. Что нужно своровать, только кивни. Ты ж своровать меня хочешь снарядить, не на Змея ж с булавой, который девок ворует?

— Куда тебе супротив Змея, — бросил Владимир с отвращением. — Конечно, на воровство подлое… Никто из витязей рук марать не захочет. Но, чтобы ты сразу не дал деру, я для тебя буду держать пряник…

— Ты ж сказал, что довольно слова!

— Да так, на всякий случай.

Владимир видел, что вор ни на миг не заколебался, выполнять ли волю великого князя. Сразу же за воротами — в темный лес, а там снова кистенем по головам честному люду, потрошить их кошели.

— Ежели все выполнишь, то получишь прощение… — он видел по лицу разбойника, что тому княжеское прощение до одного места, добавил, — и еще… боярская дочь, у окна которой тебя изловили, станет твоей женой. Сам сватом буду.

На этот раз глаза разбойника вспыхнули, на скулах выступили пятна… Владимир не подал виду, повторил равнодушно, как о деле решенном:

— Я сам твоим сватом буду.

— Врешь, княже.

— Слово, — сказал Владимир. — А я своим словом тоже не бросаюсь.

Разбойник поднялся, гремя цепями. Владимир невольно отступил, вор на полголовы выше, могуч, чувствуется сила непомерная. Как только и взяли такого, не иначе как опоили или зелья подсыпали. А то и бабка морок навела.

— Говори, что я должен сделать?

Владимир отмахнулся, пошел к двери:

— Сперва цепи снимут. Поговорим в моей палате.

Когда его привели, Владимир нахмурился против воли, а кулаки сами сжались до скрипа кожи на костяшках. Разбойник вошел в его палату, словно делал сопливому князьку великое одолжение. Глаза дерзкие, словно это его хоромы, а весь остальной люд вместе с князьком лишь челядь неумытая.

— Садись, — буркнул Владимир, он указал на накрытый стол. — Ешь, пей. Сперва еда, разговор после.

Стражи остались было по эту сторону двери, мол, с таким бугаем в случае чего князю не совладать, но Владимир нетерпеливым движением бровей вымел в коридор. Разбойник силен, кто спорит, но бойцовских ухваток не знает, а он, Владимир, троих таких бычков завалит, буде надобность сыщется.

Разбойник уверенно перенес ноги через лавку, глаза оценивающе пробежали по столу. Ноздри подергивались, спросил неожиданно:

— Вино фалернское?

— Греческое, — ответил Владимир сухо. — А фалернское или хиосское… А ты и вина чужие крал?

— Крал не крал, но пробовал, — ответил разбойник с напускной скромностью.

Его пальцы уже разрывали жареного гуся, коричневая корочка хрустела, из-под нее вырывался пар, пальцы обжигало горячее мясо, истекающее соком. Владимир, что решил было не есть, сглотнул слюну, сердито оторвал гусиную ногу.

В молчании ели, запивали, кубки были полны, а в дальнем конце стола ждали еще три кувшина с вином из Царьграда. Разбойник ел неспешно, хотя за время в срубе исхудал, кожа на скулах натянулась, ключицы торчат, хотя видно какие толстые, что бычьи кости…

Когда голодный огонек в глазах разбойника потух, Владимир сказал, едва сдерживаясь:

— Жрешь, как красная девица! Двумя пальчиками, волокна отщипываешь… Разве воины так едят?

— А я не твой дружинник, — ответил разбойник хладнокровно. — Говори, чего тебе своровать? А то пошли тех, кто ест как надо.

В голову Владимира ударила горячая тяжелая волна. Едва удержался, чтобы не въехать кулаком в нагло ухмыляющуюся рожу мерзавца.

— Ладно, — выдохнул он сквозь зубы. — Мое слово крепкое… Вернешься со щитом — получишь прощение, удел, дочь боярина Твердожита.

— А если на щите? — ухмыльнулся разбойник.

— Ты мне знанием древних умностей не щеголяй, — предостерег Владимир. — Про щит я не для красивости речи. Мне нужен настоящий шит! Тот самый, который Вещий Олег прибил на врата Царьграда.

Кубок едва не выпал из рук разбойника. Глаза не оставляли лицо князя, а когда убедился, что князь не шутит, спросил недоумевающе:

— И что же… тот щит там все еще… висит?

— Висит.

— А… зачем?

— Не для красоты же, — отмахнулся Владимир. — Ты смерд, а не воин, куда тебе знать…Когда заключаешь мирный договор, то по обычаю прибиваешь свой щит на врата града, с которым воевал. Как бы берешь и его под защиту. Князь Олег получил от Царьграда богатый выкуп, греки обязались платить нам дань… и по сей день платят, а мы за это помогаем Царьграду войском. За отдельную плату, конечно… Мой дед пытался поднарушить уговор, ходил с дружиной, чтобы греки увеличили выплату, но то ли в самом деле ихние маги наслали страшную бурю, что перетопила ладьи Игоря, то ли что-то еще… Греки верят, что этот щит Олега хранит их город. Даже если это не так, все равно щит надо снять и увезти. В Царьграде сразу падут духом.

Разбойник молчал, челюсти его двигались все медленнее. Пальцы блестели от жира, но забыл облизываться и вытирать о скатерть. В палате повисло тяжелое молчание. Когда он поднял глаза, Владимир понял, что разбойник мог заподозрить, что за похищением щита стоит нечто большее, чем попытка увеличить дань с Царьграда.

— Щит, — сказал разбойник медленно, он полузакрыл глаза. — Щит на городских вратах… А те наверняка повыше, чем Ляшские или Жидовские… И охрана там не спит, как твои вои, что в соплях путаются, левую руку от правой ноги не отличают. Но все же мне только веревку покрепче да ночку безлунную — и щит у меня! Если только не пропью по дороге, не обменяю на глиняную свистульку…

Владимир сказал напряженно:

— Щит привези. Он в самом деле даст победу. Стоит показать нашей дружине, сразу во львов обратятся!

Разбойник прищурился:

— Похоже, княже, ты сам не больно-то веришь в силу щита?

— Верю или не верю, — сказал Владимир зло, — а князь должен извлекать выгоду из любой вещи. Если перевезти щит от греков к нам, то их это ослабит, а нас усилит. Неважно, волшебный или нет. Ясно?

— Ясно…

— А в чем твой страх?

— Страха тоже пока нет. Но ежели греки верят в силу щита, то охраняют, видать, как зеницу ока?

Владимир отмахнулся:

— Если и охраняли первые годы, то сейчас забыли зачем вообще охрана. Сколько лет минуло! Мой дед еще под стол ходил…

— Под столом?

Владимир брезгливо отмахнулся:

— И под стол тоже. Я бы послал своих богатырей, но слишком уж на силушку уповают. Не разумеют, что Царьград это не местные села. Туда съехались богатыри со всего света, нашим дурням сразу рога обломают! А мне не подвиги их дурные нужны. Мне щит нужен!

Не сдержавшись, с грохотом опустил на стол кулак. Залешанин осторожно отнял кубок от губ. Кулак князя с детскую голову, но весь увитый толстыми жилами, сухой, мяса на нем не больше, чем на умершем с голода таракане. И вся рука перевита выпуклыми мышцами, сухожилиями, рука воина, привыкшая к тяжелому мечу. А дальше могучее предплечье, круглое, как валун, плечо, широкая грудь, шея как ствол молодого дуба, суровое лицо с пронизывающими глазами.

Глядя в эти глаза, Залешанин внезапно понял, что сам Владимир с легкостью добыл бы щит, не погнушавшись как мартовский кот ночью залезть на городские врата Царьграда, переоделся бы и старухой, и нищим, чего не стали бы делать гордые богатыри из его дружины…

— Я сделаю, — сказал он торопливо. И опустил глаза, ибо увидел в князе нечто близкое, а это опасно, всяк властелин держит себя сурово и загадочно, не позволит, чтобы узрели в нем такого же человека. — Вели дать коня и злата, если торопишься… Если нет, то сам добуду и коня, и все, что понадобится.

Владимир буркнул:

— Ты получишь все. Но… за городом. Там в роще тебя будет ждать конь. Хороший конь, не крестьянская лошадка. Под седлом, переметная сума, твою палицу приторочат тоже… Ты в самом деле ее поднимаешь, аль только бахвалишься? В седле зашито золото, горсть каменьев. А отсюда сбежишь, понял? Никто не должен знать, что я послал тебя в Царьград. Понял?

— Понял, — сказал Залешанин осторожно, хотя мысли в голове метались, сшибая одна другую с ног. — Я понял, что ничего не понял…

— Опять греки, — рыкнул Владимир. — Ты не в волхвы нацелился?

— Да нет, — ответил Залешанин в замешательстве, — я даже не знал, что это уже кто-то сказал до меня… и что это великая мудрость. Я таких мудростей могу… Похоже жизнь твоя совсем собачья, если даже своим не доверяешь. На хрена б мне такое князевание?.. Я вот всем верю…

— Вот и сидишь в цепях, — отрезал Владимир, — а я — на троне. Что еще неясно?

— А как сбегу из подвала?..

— Стража перепьется, — отмахнулся Владимир. — Ты сумеешь выдернуть цепи… я помогу, хотя ты и сам здоровый, как сарай. Ночью проберешься до кузницы. Я знаю, кузнец с вашей ватагой связан. Да знаю, знаю! Собьет цепи. Главное, чтобы все выглядело, что ты сбежал сам. Если узнают, что послан мною, за твою шкуру и сушеного клопа не дадут!

От князя несло холодом, как от глыбы льда. Заходящее солнце заливало горницу красноватым светом, узкое худое лицо было как из гранита, под надбровными дугами было темно, бритый череп недобро блестел, словно залитый кровью, даже черный чуб казался змеей, что искупалась в крови…

— Я все запомнил, — сказал Залешанин. — Когда?

— Сегодня ночью, — отрубил Владимир. — Времени в обрез.

Он взял в руки колотушку, намереваясь ударить в медный щит. Залешанин старательно вытер жирные пальцы о белоснежную скатерть, поднялся, небрежно повалив скамью. Та упала с грохотом, за дверью послышались торопливые шаги, но дверь осталась закрытой.

— А все-таки, — спросил он, — почему ты уверен, что не пошлю тебя… ну, куда тебя всяк посылает, даже если и улыбается в глаза, и не уйду пропивать твои деньги?

Владимир оглянулся, черный клок волос на бритой голове сполз набок, Залешанину почудилось, что там змея начала раскачиваться, готовясь к прыжку…

— Не сбежишь, — сообщил Владимир угрюмо. — Уже и без волхва видно.

— Почему?

— Больно гордый, — сообщил Владимир.

Он ударил в медный круг. Звон ударил по ушам, дверь тотчас распахнулась. Трое стражей ворвались с мечами наголо, застыли на пороге, пожирая Залешанина злыми глазами. Князь небрежно сделал движение пальцами, словно смел со стола мусор:

— Отвести обратно и стеречь неусыпно!

Глава 9

На городской стене холодно и зябко. Небо черное, звезд не видно за тучами, только на востоке уже сереет рассвет, но на земле мгла. Ветер продувал до костей, несмотря на теплый месяц травень. Белоян ежился, зябко кутался в длинное одеяние из грубого полотна. Когда на востоке начала разгораться алая заря, снизу послышался легкий шорох.

Сперва донесся запах разогретого тела, князь возник рядом почти неслышно, от него несло жаром, словно только что выбежал из бани. Суровое лицо в рассвете казалось почти нечеловеческим.

— Ну что? — шепнул Белоян.

— Получилось. Я видел, как он выскользнул… Сейчас, должно быть, сбивает цепи. Подождем.

— Только бы не попался, — шепнул Белоян с надеждой.

— Второй раз не попадется. Да и первый… что-то странное, что оказался в наших руках так просто…

Алый свет поднимался по небу, нежный и стыдливый, но исчезали тучи, превращаясь в розовые облака, кудрявые и быстро тающие, небо светлело, наливалось темной синевой, а земля наконец смутно выступила из мглы. Вдали заискрилось, словно небесный кузнец выхватил клещами из горна раскаленный брус железа — ярко оранжевый, рассыпающий искры.

Белоян невольно засмотрелся, не мог привыкнуть к такому чуду, хотя повторялось каждое утро, вздрогнул от толчка локтем в бом:

— Не спи, замерзнешь. Что зришь?

— Работу богов, — прошептал Белоян зачарованно.

Каких богов? — удивился Владимир. — Это я помог! Да и через стену лезет сам, боги не подсаживают.

Белоян вздрогнул, начал всматриваться туда, куда указывал князь. Как назло, снова задул злой ветер, бросал в лицо клочья холода, словно зима пыталась вернуться хоть в таком виде.

— Есть, — сказал он негромко, в голосе были недоверие и страх. — Я догадывался, но вот так увидеть…

— Мне бы твои глаза, — сказал Владимир с досадой.

— Тогда пришлось бы расстаться с княжеством.

— Врешь, — не поверил Владимир. — У нас всегда было так, что князь был и верховным волхвом. Одно другому не мешало.

— Это когда княжество было с птичий двор. Вон гляди… видишь темное облачко?

— Только светлое, — отозвался Владимир напряженно. — Пыль из-под копыт его коня! Где раздобыл, подлец, так рано?.. Об этом не уговаривались.

Волхв всматривался, приложив ладонь к глазам козырьком, защищаясь от солнца, но в другой руке был резной посох, темный камень навершия налился багровым, в нем смутно бродили тени, вспыхивали короткие колючие искорки. Там, куда Белоян смотрел, быстро удалялось желтое облачко пыли, потом погасло, когда беглец погнал по раскисшей дороге, зато видно, как влетают черные галки сзади: выброшенная копытами жирная земля.

Волхв наконец опустил ладонь, в желтых волчьих глазах были страх и злое торжество, словно задрал забредшую в лес корову.

— Оно ушло следом, — сообщил он.

— Какое оно? — спросил Владимир нетерпеливо. — И кто?

— Если бы знать… Но теперь привязалось за ним неотвязно. Так что твой план раскусили, княже.

Владимир кивнул:

— Вот и хорошо. У Добрыни на заставе богатырской уже неделю лежит свиток за семью печатями. Сегодня срок сломать…

Волхв все еще поглядывал в ту сторону, куда удалилось видимое только ему незримое облачко.

— Он сам поедет?

— Нет, но Добрыня единственный, кто там читать-писать умеет. Да и то дивно: силен, как три медведя, а грамотный! Словом, он найдет кого послать. Эти, что раскусили мой замысел, разбойника все равно сразу не ухлопают. Иначе мне быстро станет известно, я тут же пошлю другого. Его прибьют подальше от Руси. Чтобы я все еще ждал, надеялся… Зато когда его устранят, сами успокоятся. А настоящий богатырь тем временем доберется до Царьграда, сорвет щит и вернется, пока там не спохватились.

Он вдруг зябко повел плечами:

— Пойдем. Еще поглядим, кто кого переборет! У них ромейская хитрость, у нас — смекалка русов и славян. Да и печенежская сгодится.

Непривычно было мчаться на рослом боевом коне навстречу рассвету. Городские ворота растаяли в утреннем сумраке, воздух был свеж, но жар не оставлял сильное здоровое тело.

Дурак князь, обещал боярскую дочь… Конечно, пришлось сделать вид, что обрадовался. На самом же деле отвлекал стражу в другую сторону, выручая Владирога, друга еще по детским играм. Правда, тот теперь княжеский дружинник, если бы и поймали, то отец наорал бы, тем бы и кончилось, а вот он сдуру свалился в яму, ее только что вырыли под выгребную… Хорошо, не пользовались еще.

Он вспыхнул, скривился, представив себя в непотребном виде, замычал от стыда и злости. Подвигал спиной, чтобы ощутить тяжесть исполинской палицы, и сразу на душе вроде бы отлегло. Любому мужчине становится легче, если прикасается к оружию, будь то простой нож или вовсе палка.

Ближе к лесу, это уже верст пять от городской стены, услышал стук копыт. Еще не оборачиваясь, Залешанин знал, что догоняет Владирог. Из младшей дружины которого вот-вот переведут в старшую, старается изо все сил. Конь Владирога стучал копытами особенно звонко, чем его только подковывает, конская сбруя позванивает, даже сам Владирог через два конских скока на третий обязательно стукнет ножнами меча по стремени.

Залешанин придержал коня. Шлем на голове Владирога блестел, доспехи сияли так, что можно смотреться, с кончика шлема трепетал красный яловец, и все на Владироге блестело, сверкало, даже конская сбруя разбрасывала солнечные зайчики, ибо бляхи на ремнях размером с собачьи миски.

— Когда они полезли со всех сторон, — торопливо заговорил Владирог, — я увидел, что нам уже не выбраться… Тут ты поднялся во весь рост, зашумел. Они бросились к тебе, завязалась драка… Случай был удобный, я ускользнул за кустами. Там тень была такая, что дружину прятал бы, никто бы не отыскал. А потом, когда тебя скрутили и увели, я только пару раз сумел повидаться с милой Залюбой. Первые дни охрана ослабла, а потом снова… Поверишь ли, я сколько раз пытался пробраться к тебе… хоть словом перемолвиться!.. но стражи как назло всегда либо дремали возле самой двери, либо отходили не дальше колодца. А просто так подойти, как подходил к тебе конюх, я видел, как он тебе что-то кричал, я ж не мог — все-таки княжий дружинник! Увидели бы, что я с татем гутарю, могли бы и в шею из дружины…

Конечно, в шею не погнали бы, Залешанин знал, да и Владирог знал, но рассказывал, изливал душу, а Залешанин ехал мрачный, как ночь в колодце, себя сжал так, что вот-вот душа выбрызнет. Залюба! На какую только дурь не пойдет человек ради женщины! Но Владирог, даже идя на эту дурь, все же послал его, Залешанина впереди… Умен, такой скоро всех ототрет от князя, только сам будет лизать ему сапоги.

— Перестань, — сказал он как можно более ровным голосом. — Ты ж видишь, все обошлось. Я снова на коне.

Владирог вздохнул:

— Да, конь у тебя и воеводе на зависть… Ты в самом деле зла не держишь?

— Да ладно, чего там, — отозвался Залешанин.

— Нет, правда… Ну что я мог там сделать?

— Я ж говорю, перестань, — отмахнулся Залешанин.

Владирог ехал рядом, поглядывал искоса. Разбойник и вор сидит в седле гордый, спина прямая, словно эти земли принадлежат ему. Но оделся еще гаже, чем когда пробрался в Киев: вместо вышитой петухами рубахи — душегрейка из звериной шкуры, а шкура выделана плохо, вон конь все еще пугается волчьего запаха. Волосы перехватил на лбу широким обручем из простого булата, на руках широкие железные браслеты как на запястьях, так и на предплечьях. Из оружия только нож на кожаном поясе да исполинская палица из вырванного с корнями деревца, умело окованная закаленным булатом. Правда, палица с оглоблю, а по весу, судя по размеру, такова, что собьет всадника вместе с конем…

Он с сомнением смотрел на чудовищную палицу. Из цельного дерева со срубленной верхушкой, почти в рост человека, выдранная из земли с корнями, ибо самое крепкое дерево всегда там, внизу, где корни, а те срублены так, что торчат пеньки в палец высотой. У рукояти крепкая ременная петля, что одевается на кисть, дабы не выскользнула из ладони при схватке.

— Ты что же… — спросил он с недоверием, явно не зная о чем говорить с другом, который попался из-за него, — сумеешь такой драться?

— А чем она хуже твоего топора?

— Ну… топором я могу хотя бы замахнуться. А то и ударить.

Залешанин неспешно взял палицу, подбросил, поймал за рукоять, подбросил выше, Владирог задрал голову, брови взлетели вверх, сам Муромец не подкинет так высоко…правда, старик не больно бахвалится силой, Залешанин подхватил на лету палицу, Владирог отшатнулся, ибо вокруг Залешанина вдруг засвистел воздух, завыл как лютый зверь, заревел по-медвежьи, засвистел по-птичьи, палица превратилась в смазанные полосы, что месили воздух так, что одежда Владирога затрепетала как при сильном ветре.

— Ого, — выкрикнул он, — ты как это?

— Ручками, ручками, — ответил Залешанин из середины вихря. Золотые волосы трепало ветром, он сам колыхался как в воде, руки мелькали, палицу Владирог даже не видел, она оказывалась сразу в десятке мест. — Палица — это палица!

— Во зверь, — прошептал Владирог. — Ты мог бы стал у князя не последним из дружинников!

— Это для тебя честь, пес, — сказал Залешанин презрительно. — А я — волк!.. Моя нора в темном лесу, а не в собачьей конуре.

— Мы живем в теремах, — обиделся Владирог. Он выпрямился, голос стал суше. — Это великая честь — быть верным псом киевского князя! Тебе бы поклониться князю, повиниться! Авось, простил бы за такую силищу. Ну, сперва походил бы за конями, конюхи — тоже люди, а потом, глядишь… Я попробую замолвить слово. Ничего не обещаю, сам понимаешь, но попробую…

— Спасибо, — сказал Залешанин беспечно. Его глаза смотрели вдаль, из-за виднокрая выглянул край солнца, брызнул в лицо так весело, неожиданно, что он отшатнулся, засмеялся счастливо, повторил, — Спасибо, не надо.

— Почему?

— Пес из конуры не зрит такого восхода солнца. Ему забор мешает! Да и цепь далеко не отпустит. А вот волк…

— Ну смотри, — сказал Владирог. Он начал придерживать коня, но Залешанин ехал все так же, и Владирог повторил уже с сумрачной угрозой. — Ну, смотри… Да, к слову, тебя ж вроде посадили под крепкие запоры?

— Было дело, — отозвался Залешанин, он не обернулся, но слышал, как Владирог пустил коня следом, поехал шагах в трех.

— Но как же…

— Ты что, меня не знаешь?

— Знаю, но… Там запоры надежные, сам видел. Как ты сумел? Или кто помог?

Залешанин повернул голову. Владирог ехал напряженный, глаза упорно смотрели ему в спину. Встретившись глазами с Залешаниным, почему-то вздрогнул, в замешательстве отел взгляд.

— Ладно, не говори. Ты в лес, аль как?

— Аль как.

— А это куда?

— Не спрашивай, и тебе не совру, — ответил Залешанин, посоветовал: — Возвращайся. Еще хватятся. А ежели кто заметит, что вернулся той дорогой, какой ускакал я, то не видать тебе старшей дружины.

Владирог остановил коня так резко, что тот едва не сбросил его через голову, а потом оскорблено поднял на дыбки. Залешанин захохотал и пустил коня вскачь. Встречный ветер охлаждал лицо, трепал волосы и конскую гриву. Земля с грохотом бросалась под конские копыта, исчезала, едва проскочив за стременами, а впереди степь уходила в бесконечность, лишь иногда на виднокрае то справа, то слева темнели гаи, рощи, темные клинья леса.

Свежий утренний ветер обдувал лицо, вдали начала разрастаться стена леса, и Залешанин ощутил, как гадкое чувство растворяется подобно смрадному дымку на чистом воздухе.

Владимир долго глядел вслед ускакавшему смерду, а когда тот исчез из виду, все еще делал вид, что смотрит вслед, хотя душа уже обогнала разбойника, влетела в Царьград, пронеслась по широким знакомым улицам, ворвалась в императорский дворец, где каждый уголок знаком за два года службы в охране…

Снизу со двора доносились вопли, конское ржание, звон оружия. Воевода Претич не упускает случая, чтобы не заставить княжеских гридней побегать с камнями на плечах по двору, а самые здоровые берут на плечи своих коней и тоже бегают по кругу как жеребцы при виде кнута.

Вздохнув, Владимир медленно, как старик, нащупал подошвой сапога перекладину лестницы.. Он сам чувствовал, что спускается только его тело, а душа уже проникла в покои принцессы Анны, ухватила ее в объятия…

А внизу воевода, страшно выпучив глаза, орал на Чеймана. Сын печенежского хана для старого воеводы был просто сукиным сыном, которому от младшего дружинника до старшего, как до Царьграда на карачках:

— Усы отращивать мало, надо еще и работу делать!.. Ты должен доказать, что ты не коза на веревке, а ратник!.. И не простой, а тот, который и в строю дерется, плечо в плечо с другими… Как зовется такой ратник?

— Сратник, — промямлил Чейман несчастным голосом.

— Правильно, соратник! — одобрил Претич. — Когда втемяшишь в голову, что бои в городе — это не в степи, и тут надо не рвы строить, а завалы копать?..

Чейман робко проблеял:

— Как это… завалы копать?

Претич рявкнул:

— Молчать, когда я тебя спрашиваю! Ты воин или где? В бою или что? Дружинник должен блистать не умом, а доспехами. Вот погляди, как у меня все сверкает!.. А вон у князя так и вовсе сияет так, что глаза на лоб лезут…

Владимир скривился еще больше, воевода если похвалит, то будто помоями обольет:

— Ей, Претич!.. Не мори мальцов. Вроде бы большой войны не намечается, а ты с них по три шкуры спускаешь!

Претич огрызнулся сердито:

— А Дикое Поле? Когда разбили Хазарию, пусть даже вкупе с печенегами, сразу бы забрать все земли себе! А так расчетвертовали на три равные половины!.. Вот и копошится там всякое…

Пока Чейман в муках пытался понять, как это, странные слова знатных русов, воевода буркнул что-то вроде: живут тут как свиньи в берлогах, махнул рукой и удалился на задний двор, где заставлял бегать с мешками камней на спине. И хотя бедный Чейман раньше думал, что свиньи вроде бы в берлогах тоже не живут, даже в этих берложьих краях, как и непонятно как расчетвертовать на три части… тем более, на три половины, но это ему нельзя, а князьям, наверное, удается. Это и зовется ромейским словом «политика», что начинает приживаться и при киевском дворе.

За спиной Владимира страшно заржали кони. Он ощутил холодок тревоги, но чутье и запах подсказали, что это приближается не страшный див, а всего лишь верховный волхв. Голос за спиной прогудел густо, будто шел из-под корней старого дуба:

— Чего шерсть дыбом встала?.. Хорошая новость!

Белоян подошел широкий, переваливающийся на коротких ногах, пасть оскалил так, что шарахались даже на другом конце двора.

— Брешешь, — сказал Владимир недоверчиво.

— Волхвы никогда не врут, — наставительно изрек Белоян. — Они могут утаивать правду, недоговаривать, переиначивать… но разве это ложь?

— Давай твою новость, — потребовал Владимир. — Посмотрим, стоит ли она…

Белоян сказал медленно, словно уже раздумывая, не повернуть ли обратно:

— Да так, пустячок… Я нашел из чего выковать тебе меч.

Владимир подпрыгнул:

— Ты… Давай неси!

— Ага, неси! Мне только поднимать такие глыбы…

Владимир опомнился:

— Тьфу, прости. Ты ж только меду унесешь хоть сарай, хоть всю пасеку… Давай, веди. Я сам отнесу в кузню, ничьим лапам не доверю.

Волхв осторожно посмотрел на князя:

— Да? Но тогда вели седлать коней…

Владимир ощутил, что если еще не душа, то сердце уже здесь, колотится о ребра, как ошалелое. Мужчине сказать, что у него будет меч, каких нет на земле… или таких можно пересчитать по пальцам — это вдохнуть вторую душу.

— Тверка!.. — закричал он отроку. — Быстро седлай двух коней из моей конюшни. Две седельные сумы побольше.

Он отпрянул, когда волхв сказал изменившимся голосом:

— Княже… это не у меня во дворе. Ежели ты думаешь так. Это далеко…

— Где?

— Пока не знаю.

Владимир вытаращил глаза, потом грозно нахмурился:

— Как это?

— Металл, из которого надо ковать твой меч… еще не на земле.

Владимир отшатнулся:

— Ты что мелешь? А где, в море? На дне реки? В горах? На острове Буяне?

— Княже..

— Говори!

— Всяк знает, что до неба лет пятьсот лету. Знаешь?.. Вот-вот. Значит, и с неба летит примерно столько же. Мое ведовство показало, что сейчас к земле летят куски, из которых в самый раз выковать меч…

Владимир стиснул челюсти, перевел дыхание, охлаждая гнев. В глазах посветлело, хотя красная пелена ярости еще колыхалась перед глазами, постепенно светлея.

— Откуда знаешь?

— Ведовство… Ну ладно, волхвам ведомо, что такие глыбы сыплются на землю через каждые пятьсот лет. У нас сохранились записи. В прошлый раз падали куски чудесного железа, легкого и прочного, ни один меч не пробивал доспехи из такого металла. А сам меч сек все как капустные листья. И в позапрошлый раз…

— Думаешь, и сейчас упадут?

Волхв сказал осторожно:

— Что трижды стряслось, почему не получится в четвертый?.. Кто знает, что на небе творится. То ли колеса за что-то задевают, а там колеса агромадные, то ли какая богиня, проходя мимо, всякий раз… Это мы живем как комары, только мельтешим, а у богов сто наших лет — один день.. А то и час, как говорят волхвы древлян. Но разве там волхвы?.. Словом, камни должны начать падать завтра. Три дня будут сыпать! Мелкие с орех, крупные с яблоко. Но упадет, возможно, и глыба с конскую голову. Вот ее-то и надо ухватить раньше, чем найдется другой охочий до чужого добра.

— Какое же оно чужое? — усомнился Владимир. — Кто нашел, того и…

— С нашего неба падает! — возразил Белоян сварливо. — Из вирия! Когда-то из вирия упал шмат земли, самой богатой и плодородной, на ней и стоит теперь наша Новая Русь, понял?..

Претич подошел, слушал с умным видом, прогудел знающе:

— Хоть и волхв, а дурень. Да и какие мозги у медведя? Главное, не откуда падает, а куда. Пусть даже из чужого вирия какой разиня-бог уронит, но раз упало на наши земли…

Владимир отмахнулся:

— Тихо, юстинианы. Когда, говоришь, рухнет?

— Завтра к полудню. Но выехать надо с рассветом. А то и раньше.

Глава 10

На востоке от виднокрая вверх по куполу уверенно поднимался, словно сок по дереву, нежно розовый румянец. Перед ним отступала широкая светлая полоса, а под ее натиском только на западной половине неба еще царила ночь с затухающими звездами.

Кони бодро выбежали со двора, порывались пуститься вскачь, разогреться в холодном утре. Владимир велел ехать шагом: по тесным улицам Киева навстречу уже потянулись первые телеги с горшками, свежезабитыми тушами коров.

За князем ехали, покачиваясь в седлах, Претич с дружинниками. Пятеро молодых, крепких, все еще зевали, протирали глаза, больно внезапно воевода поднял и бросил в седла, а Претич раздраженно покрикивал:

— Вы витязи или где? Вы в походе или кто?.. Быстрее, не то замерзнете!

Чейман опять мучился, труден славянский язык, но надо осваивать: отец требует верной и преданной службы киевскому князю, ведь с кочевой жизнью печенегов уже покончено…

Владимир с ехидной усмешкой заметил, но смолчал, что воевода взял самых молодых. Из кожи вон полезут, только бы показать себя, да и покрикивать проще, не огрызаются.

Претич взял бы и больше народу, но Владимир не дал, но все же воевода был счастлив, все-таки солнце встретит не в постели, а как подобает мужчине: в чистом поле и с мечом в руке. Ехал надменный, но веселый, покрикивал на селян, что торопливо прижимали телеги к домам, давая дорогу, одному встреченному вознице велел наставительно:

— Дед, застегни ширинку!

— Когда в доме покойник, — смиренно ответил старик, — ворота не закрываются….

Претич с презрением отвернулся. Этот ныне старик ему в сыновья годится, а уже скукожился, спешит на покой. Настоящие мужчины в постели не умирают!

Сзади всех ехал на толстом, как вол, коне Белоян. Он явился к князю раньше всех, да не один: с ним робко переминался с ноги на ногу молодой парняга поперек себя шире, налитый звериной силой, лохматый, чем-то напоминающий одичалого медведя. Потом Владимир вспомнил рассказы о неком Медведко, которого баба родила после зимовки в берлоге. Медведь сгреб ее осенью, а весной баба явилась уже брюхатая. Ребенок родился волосатым, но потом волосы повыпадали, научился говорить, жить по-людски, но что-то зверячье в нем просматривалось… Белоян взял его в помощники, и парнишка привязался к нему как к родному отцу.

Сейчас Медведко сидел позади всех на смирной толстой коняге, а Белоян поторапливал князя и дружинников, он так часто запрокидывал голову к небу, что не заметил, как конь повернул назад, решив досмотреть сны в теплом стойле. Трава блестела, вся в крупных каплях росы, видно было, как из-за кустов с испугом и любопытством смотрят мавки, мелькнула волосатая спина, но дружинники ехали с гомоном, свистом, а потом заревели могучими голосами походную песнь, и нечисть попряталась, устрашенная блеском железа.

Уже в полуверсте от городских ворот Киева начинался свирепый дремучий лес. Он пробовал подступать и ближе, но молодую поросль нещадно вырубали горожане. И себе на дрова, и князь строго следит, дабы под покровом зелени враг не подобрался к городским стенам незамеченным. Молодой лесок и кустарник рубили, жгли, траву вытаптывали и тоже жгли. Но дальше поднималась черная стена злого леса, где даже в разгар лета холодно, ибо корни тянут ледяную воду из глубин земли, охлаждают стволы и сбрасывают ее паром с листьев. Под ногами пружинит толстый слой прошлогодних перепрелых листьев, под ним прогибается мясистый зеленый мох, а под мхом затаились толстые, как свиньи, корни, только не розовые, а мертвенно белые, склизкие, страшные, не видевшие солнца. Иные прорывают мох, вздыбливаются страшными петлями, готовые ухватить зазевавшегося зверя или птицу, но не могут их чары выстоять перед стрелами Сварога, застыли корни недвижимо, потемнели, стали цвета старых веток, только крепость сохранили непомерную…

Мужики ездили в лес под охраной княжьей дружины. Больно зверя много лютого, лешие за каждым деревом, мавки среди веток, исчезники, чугайстыри, все берегут свой лес, рубить не дают, приходится одним рубить, другим отстреливаться, а то и мечами помахать.

Лес брали на стену вокруг города, на терема, дома, сараи, а у деревьев в три обхвата и больше, которые не срубить, не увезти, подрубывали кору, обдирали на высоту своего роста, чтобы за год-другой начало сохнуть, а потом и спалить можно… Глядишь, еще пядь земли отвоюют у дремучего опасного леса.

Волхв помалкивал, Владимир впервые за много дней дышал вольно, свежий воздух врывался в грудь как горный поток, что падает с высоты. Киев с его мелочными дрязгами позади…

Ехали весело, горланили песни. На берегу Днепра увидели девок, те полоскали белье. Дорожка шла в трех шагах, а смешливые девки, завидя рослых удальцов на могучих конях, принялись с утроенной старательностью полоскать белье, наклоняясь так низко, что богатыри мычали от муки, а глаза их выпучивались как у раков.

Претич прикрикнул строго, дружинники проехали, но оборачивались, показывали знаками, что пусть дождутся, вот-вот поедут назад, а тогда уже без княжеской удавки на шее… Пошли вздохи, шуточки, рассказы как и когда кому удалось затащить какую на сеновал, в лесок, запрыгнуть в постель к боярской жене…

Лишь двое из богатырей, заметил Владимир, вежливо улыбались, но как воды в рот набрали. Один — Чейман, другой — Олекса. Ну, насчет Олексы Владимир знал. Храбрый витязь, внучатый племяш самого Претича, отважный и красивый, еще умелец игры в тавлеи, певец и танцор. Дружинники, даже распалившись рассказами, его однако в разговор не завлекали. Уже знали, таких разговоров избегает, а то и просто встает из-за стола. И не одна боярская дочь промочила горькими слезами подушку, не понимая, почему так холоден этот самый красивый и статный из киевских богатырей. И было бы дело в соперницах, стало бы понятно. И понятно, что делать. Извела бы ее, змею подколодную, тварь поганую, зелья бы подсыпала или порчу навела, и всего-то делов… Но он вовсе на женщин не смотрит!

А сам Олекса видел, как мучительно медленно поднимается по небу оранжевое солнце, еще не усталое от дневных трудов. Еще мучительнее потянется долгий день, зато ночью снова возникнет в его комнате некая дева… или молодая женщина. Но ставни плотно закрыты, свеча погашена, в полной тьме он почувствует только жаркое упругое тело, женские руки его ласкают, и голос шепчет ласковые слова, он хватает ее жадно, но на все уговоры мягкий женский голос отвечает: нельзя ему видеть ее лицо. Не потому, что безобразна, но нельзя смертному зреть…

В первый раз его пробрал холод, потом сразу бросило в жар. Слышал от старых людей, что в давние времена боги опускались к людям и жили среди них, но смертным нельзя было зреть их лица. В самом деле, нельзя вообразить, чтобы у простой женщины было такое жаркое тело, чтобы он горел и не сгорал, а утром, когда она исчезнет, мучительно и страстно ждал прихода ночи…

Вчера едва удержался, чтобы не зажечь свечу, когда незнакомка уснула на его плече. Он в который раз ощупал ее всю: ни рогов, ни копыт, ни рыбьего хвоста. А вместо запаха серы и горящей смолы — дивный аромат странных цветов, что могут расти разве что в вирии. И сегодня… боги, укрепите его стойкость… не зажжет ни свечу, ни факел. Но воля слабеет, а жажда увидеть ее лицо все сильнее…

Белоян привстал на стременах, конь застонал, его зашатало из стороны в сторону, хотя это был самый массивный жеребец из княжеской конюшни. Всмотревшись, определил:

— Вон к тому перелеску! Прямо на сосну с березовой верхушкой… Видите одинокое дерево в лесу?

Претич, ничуть не удивившись, приложил ладонь козырьком к глазам:

— А там что-то ползет…

— Где?

— Вон за кустами… Вон вышло… Опять в кусты… снова вылезло… Но как идет, как идет! Корова какая-то. Свинья, наверно.

— Будем лазить по лесу? — усомнился Владимир. — Много найдешь среди кустов да прошлогодней листвы…

— Боги знают куда бросать… Пусть твои воины едут в сторону березового ивняка…

Совсем мудрый стал, подумал Владимир с сочувствием, такое городят, когда уже все звезды по именам помнят…

— Березового ивняка? — уточнил он на всякий случай.

— Да. По правую руку пойдут сосны, березы и другие кустарники, а вы езжайте по левую…

Он не договорил, голова запрокинулась. Владимир тут же посмотрел на небо. Среди синевы показалась белая черточка, за ней другая, третья… Словно крохотный снежок катился по своду, быстро истаивая.

— Падает?

— Началось, — прошептал волхв.

— А куда упадет, знаешь?

— Погоди… Сперва сыпется мелочь… Потом пойдут настоящие…

Владимир зябко передернул плечами:

— А если такая глыба влупит по голове? Она ж мне чуб испортит…

Волхв гикнул, конь послушно ринулся вперед. Дружинники замялись, поглядывая то на ускакавшего волхва, то на князя. Владимир молча указал вперед. Конь под ним обиженно подпрыгнул, больно хозяин пинается, с места пошел галопом, догнал волхва.

Степь мелькала под копытами то зеленая, то черная, копыта гремели и по камню, затем снова пошла зелень, впереди всего в двух-трех верстах начал вырастать лес. Впереди несся на легком печенежском коне Чейман, он пригнулся к гриве, приподнял зад, стоя только на стременах, и они неслись, далеко обогнав всю дружину.

Внезапно Владимир увидел, как Чейман сдернул с седельного крюка боевой топор. Солнечные блики ударили в булатное лезвие, раздробились и рассыпались острыми искрами по степи.

Рядом с Владимиром остроглазый Претич вдруг ахнул:

— Неужто… печенеги?

Владимир приподнялся на скаку. Далеко в степи, наполовину закрытые могучими плечами Претича, неслись всадники. Различались только крохотные фигурки на конях, да и тех то и дело скрывало пыльное облако, видно только, что их больше, намного больше…

— Не печенеги, — возразил себе Претич. — Откуда им?.. Да и Кучуг… Дружина князя Круторога?… Березовского князя?

Чейману орали, свистели, и он нехотя придержал коня, дал себя догнать, дальше скакал уже в боевом ряду. Дороги сближались, Владимир уже видел место, где пути пересекутся…

Задним мчался, не поспевая за резвыми конями, Белоян. Владимир оглянулся, увидел раскрытый в крике рот верховного волхва:

— Они… за… небесным… железом!

— Сами видим, — крикнул Владимир.

Всадники, похоже, неслись на свежих конях. Одетые по-росски, на остроконечных шлемах красные яловцы, но в ровном нечеловеческом строе, в одинаковом галопе, во всем он ощутил ту железную дисциплину и выучку, к которой сам привык на службе у базилевса, и которой так не хватало ему в Киеве.

— Ромеи! — вскрикнул он.

Воевода оглянулся. С ним пятеро воинов, сам князь, которых десятка лучших богатырей стоит, волхв с помощником… ромеев всего-то не больше двух дюжин, но так далеко простых не пошлют, это наверняка богатыри страны Румов…

Владимир медленно потащил из ножен меч. Лицо его было угрюмым. В нечеловечески ровном строе чувствовалась слаженность военной машины, что усиливает силы каждого воина еще в десятки раз. А русы все еще больше полагаются на свою силу и удаль.

Белоян тронул его за плечо:

— Погоди!

Руки его уже двигались. Над отрядом заблистали искры, словно под ярким солнцем сыпались крупные снежинки. Белоян двигал руками, что-то выкрикивал, и незримый шатер, окружающий отряд, нехотя съеживался, словно его со всех сторон прижимали незримые ладони.

— Что за дрянь? — спросил воевода.

— Сам ты… — ответил Белоян. Он дышал тяжело, по морде бежали крупные капли, оставляя в густой шерсти глубокие бороздки. Руки бессильно упали по бокам. — Это могучее волшебство…

— Ты его вдрызг? — спросил воевода. Он вскинул над головой топор, но Белоян перехватил его за руку.

— Не спеши.

— А чего?

— Здесь не Англия, копать надо глубже…

Воевода напряженно смотрел на приближающихся всадников. Они перешли на шаг, явно чувствуя, как незримый щит исчезает, но все равно двигались как лавина из каменных глыб, что сметет все, их те же две дюжины, а в руках вовсе не иконы.

— Погоди, — повторил Белоян. Он обернулся к помощнику. — Давай, Медведко.

Парень искоса поглядел на князя, с опаской — на грозного воеводу, шепнул что-то волхву. Белоян отшатнулся, кивком указал на приближающихся ромеев.

Владимир обернулся:

— О чем спорите?

— Да так, — ответил воевода мудро. — Тут есть два мнения, как справиться… Одно неправильное, а второе — мое. Коротко говоря, если говорить короче, то если сказать в нескольких словах, то я придумал старый способ. Мы ж не козы на веревках, а воины! Хоть некоторые из нас даже князь, но если ударить дружно, то наше авось не с дуба сорвалось, от них только сопли по траве взамен росы…

Белоян бросил брезгливо:

— А от нас?

— Храбрый смерти не страшится, — ответил воевода гордо. Он расправил седые усы. — Помню, лет эдак сорок назад тоже перли рогатые… Нет, с хвостами на головах… Княже, пусть перестанет скалиться! То ли хохочет по-медвежьи, то ли покусает.

Помощник уже выбежал навстречу, из ряда блистающих всадников вперед выехал высокий воин в зеленом плаще. Он вскинул руку, помощник на бегу споткнулся, пробежал пару шагов, нелепо махая руками, не удержался на ногах. Дружинники ахнули, а Владимир крепче стиснул рукоять меча, когда парень с размаху въехал мордой в нетоптаную копытами траву почти под коней ромеев.

Белоян перехватил руку князя. Владимир остановил в глотке боевой клич, выдохнул с досадой:

— Убери лапу. У тебя не только морда, но и когти…

— Слабеешь от пьянства, — ответил Белоян. Глаза его не отрывались от помощника. Тот начал подниматься, но теперь спина его почти была бурой, горбатой, кони попятились, начали подниматься на дыбки, ржали и отбивались копытами. Перед ними встал исполинский медведь, рявкнул так, что в страхе присели на крупы даже кони дружинников, а под князем попятился. Медведь с невероятной скоростью бросился на всадников, бил лапами, страшно ревел, опрокидывал коней с людьми вместе. Перепрыгивал и набрасывался на других, но в схватки не ввязывался.

Воевода заорал с восторгом.

— А я все думал, чего мыться не любит?.. Давай, Белоян, ты ж тоже этот… косолапый.

Владимир вопросительно посмотрел на Белояна. Тот кивнул, глаза волхва неотрывно следили за помощником, губы шевелились.

— Слава! — вскрикнул Владимир. Он поднял меч, в руку хлынула злая мощь, вздувая жилы. Горячая кровь зазвенела по телу. — Истребим!

Земля загрохотала, сочная степная трава разбрызгивалась под копытами липким соком. Из двух дюжин осталась на конях едва ли половина, а из пеших только трое метались, разыскивая выпавшее оружие, остальные либо лежали недвижимо, либо пытались выбраться из-под придавивших их коней.

Глава 11

Ромеи, если это ромеи, встретили натиск умело, успев сомкнуться, составив шиты в ряд, короткие мечи внизу, слева от щита, для быстрого удара в живот. Владимир, который сам сражался в таком строю, вспомнил и уязвимое место таких ровных линий, что умеют давить сомкнутым строем, истреблять без счета нестройные ряды варваров, но если внезапно перед ними оказывается герой…

Он страшно выкрикнул таким громовым голосом, что дрогнула земля, качнулось небо, от крика едва не лопнули жилы на шее. В обеих руках блеснуло по мечу, он бросил коня вперед, словно жаждал погибнуть, так герои-варвары прорывали безупречные ряды римских легионов, македонских фаланг, парфянских элинт…

Они дрогнули, видел по лицам, чудовищно огромный и сильный конь навалился и смял двоих, а мечи в его руках заблистали быстро и страшно, звон железа стал частым, словно с небес сыпались на широкий лист железа наконечники стрел. Сразу три дротика ударили его в грудь и плечо, его мечи ссекли наконечники, а вторым ударом он уже достал одного, тут же поразил второго, потянулся за третьим, но с боков толкнули, вперед начал протискиваться Претич, за ним Чейман и, к изумлению Владимира, пугающе оскаленный Белоян, от вида которого кони вставали на дыбы, стряхивали всадников, а сами всадники бледнели и роняли оружие.

Владимир со страшной силой обрушивал меч, молниеносно поворачивался, рубил, вместо щита удары принимал на другой меч, рядом держались воевода и вечно мельтешащий перед глазами Чейман. Воевода привычно бдил, дабы дитяте не причинили вред, Белоян берег великого князя, ревнителя старых устоев, с двух сторон настолько умело взялись защищать обозленного великого князя, что никак не мог показать себя во всю мощь, а тут еще Чейман всюду лезет вперед, норовить грудью закрыть, красиво умереть жаждет…

Помощник, что стал медведем, кидался как дикий зверь, сила стала медвежьей, но соображал как человек, на меч или копье не кидался сдуру, а ревел так, что конь пугался и сбрасывал всадника ему под лапы. Дружинники рубили быстро и страшно, спеша воспользоваться растерянностью врага.

Владимир наконец добрался до угрюмого всадника-мага. Тот нехорошо оскалил зубы, в его поднятой руке внезапно заблистал меч. Владимир похолодел чуть, но за спиной его дружина, он выкрикнул по-ромейски оскорбление, его мечи взвились в воздух. Когда столкнулись, в глазах всадника он уловил изумление, железо зазвенело, враг оказался не только силен, но и умел драться, булат сталкивался в воздухе с такой скоростью, что для всех они были окружены мерцающей завесой из сверкающего железа, а от непрерывного звона пухли уши.

Владимир чувствовал, что уже везде кончился бой, дерутся только они двое. Воевода пытался придти на помощь, но его перехватил Белоян или кто-то еще. Всадник-маг рубился умело и мощно, но его меч не успевал за двумя мечами Владимира, а князь обеими руками бился одинаково. Со шлема слетел яловец, на плече вздыбилась искореженная ударом булатная пластина, затрудняя движение, с руки со звоном слетел булатный наручень.

— Сдавайся, — крикнул Владимир, он тоже дышал тяжело, слова вырывались с хрипами. — И ты будешь жить…

— Как же… — прохрипел всадник по-русски, — ты такое и брату своему говорил…

Владимир вздрогнул, в этот миг подготовленный удар обрушился на его шею. Левая рука с мечом метнулась прикрыть, раздался звон, он ощутил удар в плечо и голову, отшатнулся, вслепую отмахнулся правым мечом, во что-то попал, а в голову хлынула звериная ярость, что делала его берсерком страшным даже для викингов, с которыми он ходил в набеги на Италию, Францию, Британию.

Страшно вскрикнув, он приподнялся на стременах, перед ним было ненавистное лицо врага, что ударил в самое больное место. Звон, руку едва не вывернуло из плеча. Он охнул, пальцы разжались, выпустив обломок меча. Дружинники разом выдохнули воздух. Меч разрубил воина-мага до седла, лишь тогда сломился, ударившись о булатную пластину в седле.

Владимир ощутил, что ему помогают слезть. Претич озабоченно пощупал рану на плече и шее. Владимир дернулся, воевода присвистнул:

— Еще бы чуть… Боги берегут. Хотя за что, не понимаю.

— Какие боги, — огрызнулся Владимир. Мой меч… хоть и хреновый.

Белоян молча приложил к ране пахучие листья, перевязал тряпицей. Владимир кривился, похож на старую бабку, что мается горлом. Дружина сейчас смолчит, потом шуточки пойдут по всему Киеву..

— Потери?

— Двое ранены тяжко, но Белоян уже пошептал, — доложил Претич. — Да и вообще, кости правит… Медведь же тоже костоправ… ха-ха!.. только самоучка. Остальные ранены по мелочи.

Только сейчас Владимир разглядел, что Претич бледнее обычного, хотя глаза блестят довольно, а из под шлема выглядывает краешек окровавленной тряпицы.

— Меч скуем, — пообещал волхв. — Настоящий!.. Видать, эти пиры не совсем тебя еще извели.

— И бабы, — добавил воевода.

— И бабы, — согласился Белоян. — Ты победил богатыря.

— А чего он… магией не шарахнул?

Белоян хмыкнул, а воевода сказал гордо:

— А этот клишоногий… который прикидывается волхвом, на что? Он же как клещ вцепился в его руки-ноги… А то и в язык. Ну, по-своему, по-волховьи… Короче говоря, или выражаясь кратко, исподтишка, незримо. А тот, видать, уже привык драться по хитрости…

Владимир уязвлено хмурился. Выходит, что он и победил вроде бы не совсем по равному. Это как княжеская охота, когда стой себе, а на тебя со всех сторон выгоняют оленей, дабы ты сам ножки не утрудил…

Белоян застыл, поднял руку. Все замерли, даже кони перестали фыркать, обнюхивая окровавленных людей. Высоко в небе нарастало едва слышное злобное шипение. Словно Змей Горыныч дохнул огнем, или же кузнец Людота сунул раскаленный меч в растопленное масло. В двух полетах стрелы мелькнуло огненное копье, ударившее с неба, громыхнуло, на земле вспыхнул огонь, взлетели черные комья.

Не рассуждая, Владимир уже несся туда, едва успел придержать коня перед страшной ямой, где в глубине со злобным бульканьем кипела красная земля, быстро покрываясь коричневой коркой. А в самой середке вздыбилась корявая спина валуна…

Он соскочил с коня, едва не запутавшись в стремени, издали донесся истошный вопль волхва:

— Рассыпься по всему полю!.. Собирай!

Ага, собирай, подумал Владимир потрясенно. Он оставил коня, а сам, оскальзываясь на рыхлом крае, попробовал спуститься, вблизи видел, что это не камень, а покрытая окалиной глыба железа. От нее несло жаром, брови трещали, он закрылся рукой, приблизился, но брать не решился, земля только что кипела, как горячее молоко.

Смутно слышал радостные вопли. Дружинники затеяли какую-то игру, им все игра, хоть и раненые, а он, не в силах дождаться, попробовал замотать руки тряпкой из седельного мешка, обжегся, глыба даже не шевельнулась. Земля застыла, еще горячая, воздух над ней колышется, глыба в ней торчит, как прибрежный валун во льдине.

Раздосадованный, вылез, а к нему уже спешили волхв с двумя дружинниками. К великому облегчению Владимира дружинники несли целые оглобли, предусмотрительный у него волхв!

Долго стукали острыми краями, сбивали прикипевшую землю. Наконец подважили, навалились. Земля затрещала, затрещали и колья, но глыба дрогнула, медленно поползла вверх. Волхв оттолкнул князя без стеснения:

— Погодь… Она выпала из горнила небесного кузнеца. Вишь, еще не остыла?

— Надо сразу к Людоте, — сказал Владимир торопливо.

Волхв сказал значительно:

— Небесный огонь сохранится, даже если остынет. Ты проследи, чтобы и остальное собрали. Железа много нападало. Хорошо бы собрать все, но разве соберешь те, что с маковое зерно?.. А в них та же небесная мощь…

— Ребятишек можно прислать, — предложил воевода. — Пусть ищут, выковыривают.

— Девкам на бусы, — добавил Чейман. — В Киеве есть такие….

— А те дам девкам, — рявкнул воевода. — Воинам на украшения! На оружие.

— Волхвам, — строго сказал Белоян.

— Волхвам зачем?

— На обереги! Думаешь, не надо оберегать эти земли?

Владимир засмеялся, похлопал по рукояти уцелевшего меча:

— Вот чем надо оберегать. Родину не стены оберегают, не штучки волхвов, а наши сердца.

Белоян буркнул:

— Много тебе мечи помогли? Один сломался, второй треснул… треснул, треснул! Не видишь, я вижу. Но насчет детишек, прав. Пусть ковыряются. Сколько смогут найти, за все стоит платить.

Когда возвращались, высоко по небу медленно двигался, словно выползал из липкой живицы, зеленый, как кленовый лист, Змей. Владимир рассмотрел даже просвечивающие крылья, небо раскалено, Змей пасть раскрыл, жарко.

Чуть ниже парит ястреб, этот опаснее Змея. Тот разве что на заблудшую коровенку нападет, а ястреб то и дело хватает цыплят прямо со двора. Вон еще один летит, явно уже отнес, спешит за новым…

Претич заметил глубокомысленно:

— Грят, стрелой с наконечником из такого металла Змея сшибают с одной стрелы!

— Кто говорит?

— Старики глаголят.

— Со стариков каков спрос? У них один ответ: в старину были богатыри, а скоро всемером одну соломину поднимать будут. А посмотришь на них, ага, богатыри…

Чейман услышал, подскакал ближе, горяча коня. На подбородке был глубокий порез, кровь уже запеклась коричневой коркой, а в щелях между погнутыми булатными пластинами забились коричневые комки своей и чужой крови.

— Я подсмотрел из окошка, — сказал он весело, — как мой дед садился на лошадь. Бодренько подсеменил, прыг на спину… да только и до брюха не доскочил. Встает, охает: старость — не радость!.. Оглянулся по сторонам, видит: никого нет, никто не заметил его позора. Сплюнул тогда под ноги и говорит сам себе: да ты и в молодости был не лучше…

Дружно заржали, пошли смешки, забавные случаи, кто-то затянул походную песню. Подхватили, кони пошли веселей, сами дружинники чувствовали, как песня всех выпрямляет, заставляет глядеть соколами.

Претич подъехал к Владимиру, оглянулся, снизил голос:

— Говорят, Свенельда видели…

— Где? — переспросил Владимир похолодевшими губами.

— В этих как раз краях…

Словно бы огромная хищная птица пролетела над ним, закрыв исполинскими крыльями солнце. Владимир ощутил, как осыпало с головы до ног холодом. Могучие, но и очень странные люди пришли из неведомых земель в дружине его прадеда Рюрика. Кроме героев, вроде Асмунда или Рудого, были если не колдуны, то такие как Свенельд… Священник, что при Ольге начал вести летопись, записал, что в 914-м, если считать от рождения их бога Христа, воевода Свенельд покорил главный город угличей Пересечен. В том же году сам Игорь покорил древлян, наложив дань больше Олеговой. Так что Свенельд уже тогда был как воитель равен князю Игорю, а войска у него было не меньше. Через 30 с небольшим лет, в 945-м, Игорь убит, а Свенельд служит главным воеводой у его сына Святослава. Правда, Святослав еще совсем ребенок, и Свенельд командует всеми войсками Руси… Но вот подрос Святослав, начал свои победоносные войны… Еще почти тридцать лет Свенельд сражается бок-о-бок с князем, наконец в 972-м тот убит, а Свенельд, что всегда при Святославе, как-то прорывается из окружения в Киев… Служит главным воеводой уже у сына Святослава, Ярополка… Он же натравил Ярополка на брата Олега, а когда тот погиб, в 977-м, Ярополк горько упрекал Свенельда, что тот, мол, добился своего…

Как и когда умер Свенельд, никто не знает, а могилы не видели. Владимир по рассказам дряхлых стариков знал, что уже у его прадеда Рюрика он был немолодым суровым воином. Когда речь идет о великих людях, то не знают даже год рождения, но все знают день и час смерти, ибо такое отмечают по всей стране. Но бывают люди, о таких поговаривают шепотом, которые появляются словно ниоткуда, оставляя заметный след, затем так же исчезают…

— Ну что ж, — ответил он хрипло, стараясь придать голосу беспечность, — потороплю Людоту, дабы меч отковал побыстрее!

Глава 12

В Киева была целая улица кузнецов, как улицы оружейников, горшечников, пекарей, улицы с мясными лавками. Только один из кузнецов жил при княжьем тереме, во дворе ему поставили кузню, что не знала нехватки железа, угля или дюжих молотобойцев.

Заслышав стук копыт, на порог вышел сгорбленный старик. Белая, как снег, борода заправлена за кожаный передник, в плечах широк: любому богатырю на зависть, толстые, как бревна, руки с ревматическими вздутыми суставами опускаются до колен. Не по-старчески острые глаза окинули всадников цепким взором. Голос, хриплый и прокаленный в жарком горне, раздался как мерные удары молота по наковальне:

— Доброго здравия, княже… Давненько не захаживал.

Владимир соскочил с коня, Белоян подал ему мешок.

— Людота, — воскликнул Владимир, — ты самый лучший на свете коваль. Я не тревожил тебя, зачем мешать, но ты не знал недостатка… Но сейчас я кое-что привез особое.

Он опустил мешок к ногам старого коваля торжественно и счастливо… Людота неспешно раздвинул горловину, вгляделся, слегка отшатнулся, потом движения его стали торопливее, он суетливо как хорь рылся в мешке, высвобождая глыбу, Владимир хотел было уже помочь, но старик вытащил глыбу с неожиданной прытью. В его руках она поблескивала синеватыми искрами. Людота перевел потрясенный взор на Владимира:

— Где ты отыскал такое чудо?

— Правда, неплохое железо? — спросил Владимир как можно небрежнее, хотя готов был завизжать от счастья, кувыркнуться через голову, как дешевый скоморох.

— Железо? Это не железо…

— А что? — быстро спросил Владимир.

Людота в сомнении пожевал бесцветными губами. Ладони его бережно ощупывали глыбу, он все еще держал ее на весу.

— А может и железо… Только не простое. Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?

Владимир взглянул ему прямо в глаза:

— Что может хотеть князь?

— Меч? — перепросил Людота.

— Конечно же, меч.

Жилы на руках старого коваля напрягались все сильнее, глыба тянула вниз, наконец он со вздохом опустил ее на мешковину.

— Меч…

— До вечера сделаешь? — спросил Владимир жадно. — Ладно, ты же любишь по ночам, дабы не подглядывали… Завтра утром получу?

Людота поклонился строго, с достоинством:

— Спасибо, княже, за честь. Но отковать тебе так сразу меч я не смогу…

Сердце Владимира сжалось в страхе:

— Случилось что? Людота, если ты не сумеешь, то уже больше никто на свете…

— Не знаю, — ответил Людота. — Я такого металла еще не знавал на своей жизни. А жил я, признаться, немало. Да и не могу так сразу… Может, тебе сковать серп, аль подкову?

Владимир вспыхнул:

— Меч!

— Тогда жди. Буду говорить с богами.

Он ушел, словно разговаривал с простолюдином, а не с великим князем. Владимир смотрел вслед с надеждой. Кузнецы живут и работают с огнем, они знают тайны, которые волхвам и не снились, иные кузнецы сами могучие колдуны, недаром кузницы и поныне ставят поодаль, о них рассказывают страшные случаи, а при виде кузнецов матери прячут детей.

Людота ради такого случая принес в жертву не ягненка, а молодого раба. Потом трое суток окуривал кузницу травами, постился, взывал к умершим родителям, развешивал по кузнице внутри и снаружи пучки колдовских трав.

На пятый день он выгнал из кузницы подручных, а князю велел строго-настрого:

— Три дня!.. Три дня чтоб никто не входил.

— Клянусь, — пообещал Владимир торопливо.

— Что б ни случилось, княже. Меня нет для этого мира на три дня.

— Обещаю! Но сможешь ли сам?

— Не знаю, — отрубил Людота.

Он отступил, исхудавший и с ввалившимися глазами, буркнул что-то под нос, захлопнул дверь с такой силой, что затряслась даже крыша. Владимир велел Претичу:

— Поставь дружинников через каждые два шага. Кто подойдет, да примет смерть!.. А ты, Чейман, прокричи всем на воротах, дабы предупреждены были.

Чейман смотрел влюбленными глазами на грозного князя, сразившего в единоборстве воина-мага:

— Сделаю, княже! Что еще?

Владимир развел руками в злом бессилии:

— Если бы знал!..

Три дня из-под крыши валил густой черный дым. Видны были отблески багрового огня, доносились мощные удары молота по металлу. Слышались и голоса, потрясенные дружинники отступили, ибо голоса были странные, а Людота вроде бы с ними спорил, доказывал, железо звякало громче, там гремело и грохотало, однажды даже прогремел мощный гром, прокатился низко над городом, а из кузницы в ответ блеснула молния.

Удары становились то громче, то почти затихали, дружинники сменялись через каждые полдня. На третий день дым валил все так же, молот бухал по наковальне. Владимир измучился, то порывался броситься к кузнице, то, устрашенный строгим наказом старого кузнеца, отступал, ходил вокруг, как пес на длинной веревке.

Пошел к закату третий день, настала ночь, а когда забрезжил рассвет четвертого дня, из щелей в крыше поднимался дым, но уже не черный, а сизый, но молот по прежнему бухал, хотя уже и медленно, с усилием.

Владимир не выдержал:

— Открывайте!

Претич сказал осторожно:

— Княже, он не велел…

— Трое суток миновало!

— Но вдруг просчитался чуть? Сутки туды, сутки сюды…

Владимир поколебался, отступил, но когда солнце поднялось над городской стеной, взвыл:

— Не могу больше! Людота не таков, чтобы ошибиться. Беду чую!

Дверь пришлось выламывать, заперто на два засова. Изнутри повалил сизый дым. У наковальни стоял согнутый лохматый старик, Владимир не сразу узнал Людоту, молот поднимался с натугой, а когда обрушивался на длинную полосу металла, оттуда по всей кузнице разбрызгивались длинные странно синие искры. Владимир решился уже шагнуть вовнутрь, но Людота снова сунул темно-багровую полосу в пылающий горн, подержал, а когда вытащил, все так же продолжал бить тяжелым молотом. Владимир похолодел: глаза старого кузнеца смотрели в пространство. Дыхание Владимира перехватило, меч выглядел сказочным! По голубому лезвию бегут живые искры… и с каждым ударом молота эти искры гаснут.

Он шагнул через дым и гарь, глаза сразу защипало, ухватил Людоту за плечо:

— Слава тебе, великий!.. Готов меч?

Людота, не слушая и не замечая князя, поднял молот снова, ударил, и Владимир со страхом и недоумением увидел, что лезвие вроде бы стало чуть хуже…

— Людота! — закричал он ему в ухо. — Людота!.. Это я, князь! Ты слышишь?.. Эй, люди! Все сюда!

Старого кузнеца подхватили на руки, вынесли на свежий воздух. Владимир высвободил чудесный меч. Во дворе Людоту облили водой из колодца, старый кузнец слегка вздрогнул, но рука еще поднималась, будто все еще держал молот. Вылили еще пару ведер, он задрожал от холода, веки затрепетали. Уже осмысленными глазами пробежал по лицам:

— Что?… Где это я?… А вы кто?

Владимир проговорил настойчиво:

— Людота, ты не помнишь? Ты ковал этот меч.

Старый кузнец с недоумением уставился на чудесное оружие. Глаза его заблестели восторгом, но брови сдвинулись к переносице:

— Я?.. Я сковал это чудо?.. Ничего не помню.

Среди потрясенных дружинников пошел почтительный говор. В коваля вселился кто-то из богов, видел его глазами и работал его руками. Ковал княжеский меч не сам Людота, а бог… Или же сам Людота становился богом. Волхвы глаголят, что любой человек, даже самый мелкий и слабый, в какие-то мгновения жизни становится равен богам, а то и выше. Надо только не проглядеть те моменты…

Помощники кузнеца спешно привели молодого здорового раба, бросили на землю. Тот стиснул зубы, не издал ни звука, когда все еще багровый кончик лезвия коснулся его шеи. Людота нажал сильнее, кожа зашипела. Сгорая, взвился дымок, а раскаленное лезвие с легким шипением вошло в тело. Раб сжимал челюсти, побелел. Полоса меча вошла в молодое тело на всю длину, и лишь тогда раб издал легкий стон, дернулся, рот раскрылся чуть, оттуда потекла темно-багровая струйка, словно уже успела вобрать в себя часть небесного железа.

Людота подержал за рукоять, железо пьет молодую кровь, обретает крепость и стойкость при ударе, чтобы не разлетелось как ледяшка, чтоб гнулось, но не ломалось, чтобы однажды заточенное, сохранило остроту даже после лютой битвы!

— До захода солнца, — определил он. — Потом… оружейникам.

Возле Владимира уже суетились, потеряв степенность, старшина оружейников Острозуб и его лучший подмастерье Гаргак. Глаза их не отрывались от торчащей рукояти, пальцы Острозуба хищно сжимались, словно уже вытаскивал, торопливо очищал от засохшей крови, затачивал, ладил защитный крыж на рукояти, даже оправу для каменьев, буде князь изволит с драгоценностями…

— Спасибо, Людота, — сказал Владимир, — если что будет нужно, только скажи слово.

Людота вздрогнул, глядя на меч:

— Хорошо, что ты не вошел раньше…

— А что случилось бы?

Людота зябко повел плечами:

— Я сковал слишком… меч. Он рассекал бы любые доспехи как лист капусты, отбивал молнии, летящие стрелы! А если бы кто сумел выбить из твоей руки, сам бы мигом прыгал в твою ладонь. С таким мечом можно хоть против Змея, хоть против колдунов да что там колдунов — можно супротив самого неба! И тогда я, услышав чей-то настойчивый глас, начал делать его проще… Теперь уж не настолько молниеносен, даже стрелы сам не отобьет…

Челюсти Владимира стиснулись так, что слились в одно целое. Претич, дурак, уговаривал подождать еще…

— И все-таки это необыкновенный меч, — прошептал он. — Я чую в нем силу…

— Необыкновенный, — согласился Людота. Глаза его на изнуренном лице вспыхнули гордостью. — Я все-таки сумел…

— Я чую, — сказал Владимир. — Но как жаль, что ты не остановился… Меч был бы лучше.

— Нужно делать не как лучше, а как положено, — строго ответил старый кузнец.

Еще три дня умельцы украшали рукоять меча золотом, крепили драгоценные каменья, другие спешно делали подобающие ножны. Владимир предпочитал мечи без всяких украшений, настоящие боевые, как и все в быту, но Белоян предостерег, что он пока не столь великий и грозный властитель, как его пращур Аттила, который пил вино из простой деревянной чаши, в то время как все остальные ели и пили на злате, или как другой пращур по имени Вандал, что всю жизнь спал на деревянном ложе, подложив под голову седло, как пращур Славен, который всегда выходил на поле боя в одежде простого воина и становился в первый ряд пешим…

— Народ должон видеть, — проговорил он наставительно, — что ты князь. Богатый! Потому и вешай на себя побольше злата, драгоценных каменьев. И одежка чтоб в золоте блистала, аки у павлина!.. Вон как церковники делают, а? Ихние попы как копны сена, столько на них золоченых риз, а цепи и золотые кресты весом по пуду, и каменья, и на голове хрен знает что, зато богатое… чтоб, значит, наш лапотник раскрыл варежку от восторга и сказал соседу: да, ихние волхвы вон какие богатые! Куда нашему, что в простой холстине и в будни, и в праздники. Значит, их вера сильнее…

Владимир поморщился:

— Яркой одежкой можно только дурака обмануть.

Белоян ахнул:

— А из кого народ? Это и хорошо. Представь себе, если бы умников было чересчур много!.. Тут бы такие кровавые свары начались… Так что меч должон быть богатым. Тем более, что меч — символ. Как оружие, честно говоря, меч всегда уступает как топору, так и сабле. Да всему уступает! Но он пришел из давних времен, когда ничего лучше делать не умели. Так что меч — прежде всего символ власти. Княжеской ли, царской, императорской. Потому укрась его драгоценными каменьями так, чтобы простой люд с восторгом рассказывал тем, кто тебя не зрел с таким мечом.

— Ладно, — сказал Владимир, сдаваясь. — Только меч в бою все равно меч. Конечно, супротив закованного в латы лучше боевой топор, а против юркого печенега надо выходить с саблей, но меч все равно люблю… Не знаю, почему, но люблю. У меня по всему телу пробегает радостная дрожь, когда пальцы лишь коснутся рукояти. А беру в обе руки, сразу в тело вливается мощь богов… или бесов, как ни назови, но куда и усталость девается, тревоги, заботы… Я снова прыгаю с драккаров на плоский берег норманнский, врываюсь в горящие города, дерусь с мидийскими магами, сражаюсь на ступенях императорского дворца… Никакой тебе нынешней головной боли с дрягвой, древлянами, вятичами!

Завидя князя на крыльце, челядинцы задвигались шибче, засуетились, изображая тяжкую работу. Даже свиньи у длинного корыта зачмокали болтушку старательнее, а петух на воротах прокричал бодро, выгнув грудь колесом, как Претич на воинских учениях.

Белоян хохотнул, ибо с заднего двора тут же явился Претич, вдогонку крикнули что-то от замученных дружинников, послышались тяжелые гупы, словно на землю бросали мешки с глиной.

— Я пошел готовиться, — сказал Белоян загадочно. — Претич, твой меч еще не затупился?

— Вроде нет, — ответил Претич озадачено, — а что?

— Будь при князе.

Двор опустел, когда Белоян шел к воротам, а потом заполнялся снова медленно, с опаской, свиньи долго нюхали землю, по которой прошел страшный зверочеловек.

За распахнутыми вратами остановилась легкая повозка. Владимир видел, как легко выпрыгнула легкая девчушка… нет, уже девушка, золотая коса до пояса, платьице не по-женски открытое… нет, еще подросток, быстро и независимо пробежала через двор прямо к кузнице старого коваля.

Владимир нахмурился:

— Кто это?

Претич ухмыльнулся во всю багровую рожу, показал два ряда желтых зубов, съеденных сверху, но крупных, как у коня.

— Понравилась? Но не тебе ягодка… Ей всего тринадцать или четырнадцать весен. Но умна как сто волхвов…

— Она красавица.

— Умна, — возразил Претич. — Красивых у нас пруд пруди! Они все красивые, пока молодые… Да знаю-знаю, что старость начинается со дня, когда все молодые девки начинают казаться красивыми. Но эта в самом деле настолько умна. В свои четырнадцать лет уже все хозяйство держит! Это, Брунька, единственная дочь ярла Гордона. Ну того, что как сыч сидит на своих землях, у нас на пирах не бывает… У него трое или четверо сыновей, все как быки здоровые, сильные, но их мозги к ней перебежали. Она и сейчас вон приехала пополнить запасы соли, одежки, хозяйственных мелочей. Коней подбирает, даже мечи сама купила!

— Ей доверяют выбирать мечи? — удивился Владимир.

— Деньги ж доверяют, — сказал Претич ласково. — Она умница. В четырнадцать лет, надо же!.. А ежели братья поедут на базар, даже сам ярл или его жена, то такое накупят, потом неделю лаются…

Владимир держал цепким взором двери кузницы:

— А чего к Людоте?.. Хотя понятно. Если девка такова, как говоришь, то и мечи старается заказывать у лучших. Свиненок маленький! Людоту улестить нелегко, он только для меня обещался…

Когда дверь отворилась, Владимир выждал, пока дочь ярла проходила мимо, сказал негромко:

— Ну-ка, красавица, покажись своему князю…

Он нарочито выделил «своему», потому что иные знатные ревниво берегли остатки независимости, их деды явились на эти земли вместе с Рюриком, с какой стати подчиняться его потомству, но девчушка то ли не заметила такой тонкости, то ли сделала вид, что не заметила, приблизилась, скромненько опуская глазки, а Владимир рассмотрел, что в самом деле еще подросток, нераскрывшаяся почка, что вот-вот развернется в цветок сказочной красоты, что-то уже наметилось, проступает, как солнце сквозь облачко.

— Здравствуй, Брунька, — сказал он медленно. — Брунгильда, как я понимаю?.. Вижу, врут те, кто говорит, что будешь красавицей. Ты будешь больше, чем просто красавицей… Ведь улестить Людоту не просто, а ты улестила, по хитрой рожице вижу.

Она смело взглянула ему в глаза:

— Я мечтаю хоть на треть быть такой, ради которой наш князь… с чьим именем он просыпается и засыпает.

Он вздрогнул. С детского личика смотрели такие же детски чистые, но странно понимающие глаза. В них были тоска и зависть, жажда красивой любви, чтобы сердце рвалось от счастья и боли.

— Девочка, — прошептал он сразу пересохшими губами, — зачем… Живи просто, как все люди.

— Не хочу, — ответила она дерзко.

— Иначе… очень больно, — сказал он тяжело.

— Пусть, — ответила она.

Владимир молчал, и она, поклонившись, отступила и пошла в сторону конюшни. Старый воевода недоумевающе смотрел вслед. Пожаловался:

— Чудно поговорили. Я ничо не понял. Шибко умные, да?.. Да, девка уже сейчас сокровище… А что будет?

Глава 13

Владимир молчал, Претич ощутил в нем жадное нетерпение. Оглянулся, через двор торопливо хромал Острозуб, старшина оружейников, за ним вышагивали трое одетых в лучшие одежды подмастерьев.

На уровне груди Острозуб нес обеими руками меч. Со всех сторон двора появлялись челядины, пристраивались как любопытные гуси сзади. Из конюшен, сараев, даже из поварни вышли, жадно и восторженно смотрели на меч.

В жарком оранжевом солнце полудня лезвие блистало холодным голубоватым огнем. Казалось, Острозуб бережно несет длинную сосульку, искорки прыгают внутри, прячутся, выпрыгивают снова острыми короткими молниями. Рукоять богато украшена самыми дорогими камешками, но Острозуб выбрал помельче, чтобы не мешали в бою, князь-де не усидит на троне, когда на кордонах полыхают пожары…

Владимир сбежал с крыльца, не чуя ног. Чувствовал, что надлежит по-княжески принять меч степенно, даже принести по такому случаю в жертву пару-другую молодых рабов, но сердце едва не выпрыгивало, губы тряслись, он тянулся к мечу, как будто от него одного зависело его горькое счастье.

Острозуб упер в грудь князя предостерегающий взор, Владимир остановился, руки медленно опустились, но глаза жадно пожирали меч из небесного железа.

Теперь металл был слегка лиловый, словно тучи с градом, по лезвию прыгали синеватые звездочки, гасли в глубине, словно тонули.

— Твой меч, княже, — сказал Острозуб громко, чтобы слышали во дворе. Владимир видел, как из капища появилась огромная фигура в белом одеянии, медвежья харя понюхала воздух, и Белоян направился в их сторону. — Этот меч, княже, всем мечам меч… Он бьет и по-росски, и по-арабски.

— Как это?

Острозуб молча взял из руки Претича железную булаву, огляделся, помощники тут же услужливо подкатили колоду для рубки дров. Положил, примерился, затем резко взмахнул мечом. Глухо звякнуло.

— Это по-росски!

На колоде остались две половинки булавы. Рукоять, толщиной с древко лопаты, распалась наискось так чисто, словно меч рассек мягкую глину. В колоде осталась глубокая зарубка.

Оружейник молча повернул меч лезвием кверху. Владимир с облегчением выдохнул. На тонком, как луч света, лезвии не осталось зазубрины, даже самой крохотной!

— А теперь по-арабски, — сказал Острозуб.

Огляделся нетерпеливо, но другой догадливый помощник уже бежал со всех ног с подушкой в руках. Владимир успел подумать, не шутка ли, что он, в прошлом спавший на голых камнях, теперь нежится на подушке из нежнейшего лебяжьего пуха, но Острозуб уже взбил ее, поставил стоймя, чуть примяв нижний угол, коротко взмахнул мечом.

Вздох восторга был громче. Разрубленная подушка медленно развалилась надвое, не теряя формы. Острозуб довольно скалил зубы. Выждав, он снял с внимательно наблюдавшей Бруньки платок из нежнейшей паволоки, подбросил. Паволока медленно опускалась, нехотя и плавно, словно раздумывая, не остаться ли в воздухе.

Когда нежная ткань коснулась подставленного меча, платок распался на две половинки, и обе продолжили неспешное путешествие к бревенчатому настилу.

Острозуб поклонился, опустился на одно колено, а меч подал обеими руками:

— Владей. Ты — наш князь.

Владимир принял меч, руки нелепо дернуло кверху. Вздутые мышцы чуть не вскинули оружие над головой, настолько тот оказался легче, чем он ожидал. Длинный, обоюдоострый, весит почти вдвое меньше, чем любой из его предыдущих мечей с широкими, как у мясницких топоров, лезвиями!

Белоян уже стоял близ Острозуба, медвежьи глазки возбужденно бегали по лицам. По его морде Владимир понял, что волхв больше обратил внимание на слова оружейника, чем на меч. Признали все-таки Владимира не только захватчиком, но и своим князем… Значит, княжил мудро, блюл законы, берег покой и мир на всех землях. В отличие от отца своего, неистового Святослава, в походы не ходит, обустраивает Новую Русь. Знал бы оружейник, для чего князь копит силы!..

— Благодарствую, — сказал Владимир. — Острозуб… все боги пусть зрят, что я этим мечом… Не для богатства или власти… Нет, я не могу сказать всего, что на душе. Но боги зрят, их беру в свидетели!

Он внезапно опустился на одно колено, поцеловал меч, словно вручил ему не старейшина оружейников, а верховный бог. Белоян быстро зыркнул на опешившего Острозуба, тот начал было в растерянности разводить руками, но вдруг выпрямился, лицо озарилось достоинством и гордостью. Понял, значит, что не его благодарит великий князь, а через него — все земли, которые поклялся хранить и защищать…

Острозуб кивнул ошеломленному помощнику, оба удалились, уводя с собой многих, а Владимир благоговейно вертел в руках меч, делал выпады, вертел в руке и перебрасывал в другую, приноравливаясь к изменившемуся весу. Не сразу услышал за спиной глухое ворчание:

— Может, хватит тебе тешить челядь?

Двор был заполнен народом. Работники, гридни, дружинники, внимательная Гудрун, прибежал Чейман, в глазах любовь и преданность, набежала ребятня… Опомнившись, Владимир с неловкостью развел руками:

— Не обессудьте… Князь тоже мальчишка, когда в руки попадает такой меч!

Поспешно удалился в терем, а за спиной слышал радостные вопли, здравицу, крики «Слава», «Слава князю!».

Пока поднимались по высокой лестнице в горницу, Белоян бубнил в спину:

— У каждого честолюбивого князя… царя, короля, императора или просто вождя племени… есть заветная мечта, которой не всегда делится даже с женой… Да, ты знаешь, о чем я… Создать новое государство! Самое лучшее, самое здоровое, самое красивое! Заложить в самом начале такие законы, чтобы не только выжило, но с каждым поколением множились доблесть, честь, справедливость!.. Ты что же, думаешь, народ признал тебя, что ты такой красивый и бьешься двумя мечами?.. Народ ощутил, что ты душу отдашь за Новую Русь. Я не говорю про сердце, но душу отдашь. И даже твоя безумная.. да-да, безумная попытка добыть себе в жены самую лучшую в мире невесту — тоже во славу Новой Руси! Кто не знает, как за ее руку бьются владыки мира: германский император, индийский царь, персидский падишах?

Владимир огрызнулся с болью в голосе:

— Я все равно ее возьму!!!

Вместо ответа сзади послышался звериный рык. Стремительно повернулся с небесным мечом в руке. Шерсть на Белояне стояла дыбом, как иглы на рассерженном еже, глазки стали желтые, как янтарь, а в пасти недобро блеснули длинные клыки.

— Ты чего?

Вместо ответа Владимир снова услышал глухое рычание, что зародилось глубоко, начало нарастать, но верховный сумел задавить свою звериность, проговорил хрипло:

— Сюда идет Старый.

— Ну и что? — поморщился Владимир. — Останься.

— Не могу. Он меня не любит. Княже, я зайду потом, договорим.

Дверь распахнулась, Владимир смотрел, не веря своим глазам, на упавшие со звоном на пол половинки железного засова. Через порог по-волчьи неслышно шагнул маленький сухонький старик, похожий на волка как желтыми глазами, так и чем-то неуловимым, от чего перед глазами Владимира сразу возникла глухая чаща. Серый, в неопрятной душегрейке из волчьей шкуры, портки и даже башмаки тоже словно из шкуры матерого волка, вылитый волк в человечьей личине…

Владимир задержал дыхание. Темны леса за Киевом, странные и непроходимые. Дивные племена живут за непролазными болотами, за непроходимыми буреломами. Одних удалось покорить, примучить к дани, с другими разошлись ни с чем, а о некоторых только слышали… Был слух о странных лесных людях, что живут с начала света, но с другими людьми почти не знаются, ибо те для них навроде комаров-поденок, что утром вылупляются, день живут, а к вечеру мрут от старости…

Этот старик за последний год являлся уже трижды. Его окрестили Старым Волхвом, потому что умел больше, чем другие люди, значит — волхв, а старым за брезгливое отношение к нарядным парням и девкам, к печам с трубой, к мясу, жареному на сковородах вместо вертелов…

Щуплый, князю по плечо, но Владимир здраво оценил толщину жил на руках и шее старика, его движения сильного хищника. Тот словно сплетен из толстых кореньев старого дуба, о которые пять топоров выщербишь, пока перерубишь хоть один, а когда покосился на потрясенное лицо Белояна, по виду волхва понял: тот зрит в старике намного больше, ибо видит и зримую только колдунам мощь…

— С чем пожаловал, Древний? — спросил Владимир почтительно, не дожидаясь «здравствуйте» от человека из тех времен, когда еще, может быть, за «здравствуйте» били в морду. — Не изволишь ли отдохнуть, откушать с дороги?..

Старый метнул неприязненный взор на Белояна:

— Не изволю. Я ненадолго, по дороге. Убери этого… раздражает. Еще зашибу невзначай. А ты реки, из-за чего на всем Востоке началось такое…

Владимир кивком велел Белояну идти, глазами дав понять, чтобы ждал поблизости, даже послушал, если может.

— На Востоке? — удивился он. — А мы при чем?

Старый проводил недобрым взором Белояна. У того пониже спины вдруг на белом проступило темное пятно, взвился дымок, вспыхнуло пламя. Белоян стрелой вылетел за двери, слышно было, как хлопал по одежде, сбивая пламя.

— Это его займет малость, — сообщил Старый. — А то подслушивать вздумал. Хоть и нет тайны, а не люблю, когда хитрят. Хилая молодежь пошла… Так вот, на Востоке собрались маги. Там хоть и христианство, но общество магов есть. Церковь их тайно охраняет, потому что пользуется… Я увидел знаки, что ты им чем-то насолил.

— Я? Магам?

— Не магам, — объяснил Старый. — Они не сами собрались, а царьградская церковь их собрала и натравливает на тебя.

Владимир нахмурил брови:

— Я понимаю, если бы базилевс или кто-то из властей… Но почему церковь?

— Это ты здесь сам во все влезаешь, — ответил Старый насмешливо, — потому что твое княжество для Царьграда не больше курятника. Ты и главный воевода, и высший волхв, и судья, и творец законов… А там церковь одна из опор власти. Митрополит… или как их там, увидел раньше базилевса угрозу с твоей стороны. Вот и принял меры…

Владимир хлопнул себя ладонью по лбу. Суровые складки разгладились, а горькая морщинка возле губ растворилась в скупой, еще недоверчивой улыбке:

— Неужели нам удается?.. Ну, ребята…

— Что?

— Я послал одного вора выкрасть щит Вещего Олега, — объяснил Владимир. — Без него Царьград теряет половину защиты…

— Половину?

— Пусть не половину, но все же…

В желтых глазах старика появилось нечто вроде уважения:

— Все-таки мечтаешь взять Пердик… то бишь, Царьград?

— Мечтаю, — признался Владимир. — Сплю и вижу, как мои дружинники омоют сапоги в водах Дарданелл… Не как наемники, те живут в бараках на берегу пролива, а как вот моют в Днепре…

— Ого!

— Почему нет? Взяли же мои прадед и дед эти земли? Отец расширил пределы… А я к землям Новой Руси добавлю земли Царьграда.

В темных глазах князя заблестело, то ли звезды, то ли слезы. Голос дрогнул. Старик смотрел с непонятной насмешкой:

— А даже маги не страшат? Лучшие маги белого света?.. Гм… Что эта дурость с человеком делает… Что делает… Да-а… пожалуй, если бы у царицы Савской ноги были без копыт, то какие бы страны и народы, интересно, сейчас жили бы на Востоке? А если бы Елена, из-за которой началось с Троей, была пониже ростом, то сейчас бы на месте царьградской империи, а также багдадского мира… а то и сирийцев… да-да была бы великая империя Илиона… А если бы… гм… у царьградки нос был вон как у тебя, то ты колотился бы как козел о ясли, не в стену Царьграда, а бодался бы с Западом или Севером…

Владимир ощутил озноб, словно стоял с занесенной ногой над краем бездны, но внезапно нахлынувший гнев сжег остатки страха и неуверенности.

— Я все равно ее возьму, — повторил он неистово. — Одну… или с Царьградом!

Старик смотрел странно, улыбнулся по-волчьи, отступил к стене, не отрывая взора от лица молодого князя. Стена из толстых бревен подалась, словно была из бычьего пузыря, старик сделал еще шажок, желтые глаза смеялись. Стена сомкнулась, Владимир тряхнул головой, протер глаза, но стена снова непоколебима, бревна толстые, массивные.

Не скоро скрипнула дверь, Белоян сунул голову, неуклюже огляделся. Владимир бросил нетерпеливо:

— Да ушел он, ушел… Заходи, не трусь. Совсем он не дикий. Дела Царьграда знает не хуже нас, а то и лучше.

Белоян глубоко вздохнул, показав на миг два ряда острейших зубов. Из красной, как жерло, пасти пахнуло жаром, будто в брюхе главного волхва был кузнечный горн.

— Трагедия этого волхва в том, что одной ногой еще в прошлом, другой — в будущем, а между ног у него… страшное настоящее!

— В самом деле страшное? — спросил Владимир насмешливо. — А я думал, совсем старик…

Белоян рыкнул:

— Тебе все шуточки. Уже и дед этот предупреждает… Такого зверя раздразнил! Почитай, теперь весь мир против тебя.

Владимир все еще держал в руке меч. Голос прозвучал совсем тихо:

— Есть вещи, за которые стоит драться со всем миром..

Глава 14

Лес надвинулся светлый, кусты на опушке вырублены, дальше березняк да ольховник, не спрячешься. Залешанин проехал с полверсты по светлолесью, не встретив сушин и валежин. Все утаскивают в город для печей и кузниц, Киев растет…

Когда тропка стала узкой, как пастуший кнут, и завиляла, будто не зная куда спрятаться при виде разбойников, он услышал пересвист птиц, улыбнулся, похлопал коня по шее:

— Уже скоро…

Птички пересвистывались ближе, наконец он привстал в стременах и заорал весело:

— Кол вам в глотку! Это я жирный петух? А ну выходи, кто там сказал? Я сам ему выщипаю перья.

За стеной деревьев свист умолк, а птичья трель вдалеке оборвалась, будто певунью придавило деревом. Потом кусты зашелестели, на тропку вышло двое угрюмого вида мужиков. В руках дубины, волосы на лбу перехвачены кожаными ремешками. Рубахи рваные, засаленные, как и портки.

Залешанин оглянулся, на тропку сзади вышло трое. Двое с палицами, у третьего в руке настоящий боевой топор. Третий, который с топором, предложил хриплым пропитым голосом:

— Слезай, петух. А то из-за тебя коня покалечим.

Залешанин захохотал:

— Это кто ж такой новенький? На недельку всего отлучился в Киев погулять, потешиться, душу отвести, а тут уже новых рыл набрали!

Мужики спереди всмотрелись, один заорал обрадовано:

— Лешка? Залешанин?.. Тебя не узнать в рубахе с петухами!

— И весь какой-то нарядный, — сказал второй с неловкостью. Он подошел, поклонился: — Будь здоров, атаман! Без тебя что-то голодно стало…

Залешанин вытащил из-за пазухи расшитую калиточку:

— Кто угадает, что звенит?

Его окружили, бородач с топором смотрел кисло, явно мечтал занять место атамана, другие же восторженно вскрикивали:

— Неужто еще и кошель увел?

— И коня, и кошель с монетами!

— Ай да Залешанин!

— С таким не пропадешь!

— Любо, братцы, любо!..

— Любо, братцы, жить…

— Эх, атаман, ты всей ватаги стоишь!

Залешанин, смеясь, швырнул кошель в подставленные руки. Зазвенело, возникла веселая свалка, хотя ни одна монетка не пропадет, все артельное, просто спешат взглянуть, потом раздался такой восторженный вопль, что могли бы услышать и на городских стенах Киева:

— Полон!

— Братцы, это ж даже не серебро!

— Боги, золото, настоящее золото!

— Залешанин, атаман наш удалой!

Залешанин с высоты седла распорядился весело:

— Все гуляем!.. Если вылакали все запасы… понимаю, с горя, то пусть Варнак сбегает к Буркотихе. Вина, пива и мяса!..

Потом на большом костре жарили мясо, пекли птицу. Его старый подручный, Задерикозехвост, объяснил виновато, что с поимкой атамана вся ватага приуныла. Из-за общих денег едва не передрались и чтобы не дошло до братоубийства, решили купить мяса и вина, прогулять все, а потом разбрестись, ибо больно опасно промышлять так близко от стен стольного града.

Залешанин удивился:

— А раньше было не опасно?

— Так то с тобой, — сказал Задерикозехвост льстиво. — С тобой ничего не страшно.

Залешанин промолчал. Атаман должен быть всегда довольным и уверенным. Никто не должен знать, какие черви точат душу, какие страхи хватают по ночам за горло. Сказано же, поддайся страху — он и семью приведет.

— Наливай, — велел он. — Моего кошеля хватило бы на десяток бочек, а ты два кувшина принес!

Весь день гуляли, плясали, а вечером он лежал у костра, слушал могучий рев дюжины разбойничьих глоток. Охрипшими голосами пели его любимую «Ой, при лужку, при лужке…», Когда за спиной Залешанина послышались легкие шаги, он уловил аромат лесных трав, сердце трепыхнулось, узнавая Златовласку. Она, единственная из ватаги, всегда держала себя в чистоте, каждый день плескалась в ручье. Честно говоря, Залешанин сам мылся только перед самой вылазкой на разбой в город…

Она села рядом, легкая и нежная, и не было в ней следа от снежного барса, которого она напоминала в схватках. Золотые волосы полураспущены, только у плеч перехвачены широкой заколкой, дальше падают шелковым водопадом до поясницы. Юбочка коротковата, Златовласка уверяла, что в такой бегать быстрее, как и драться, руки голые до плеч, глубокий вырез, глаза блещут загадочно, пухлые губы полураскрылись. У нее оставался вид невинного ребенка, хотя Залешанин видывал этого ребенка в бою, когда бывалые дружинники вдвоем-втроем пятились под градом ее молниеносных ударов.

— Ты уже не здесь, — сказала она тихо.

Он вздрогнул, посмотрел непонимающе в ее юное лицо с большими внимательными глазами:

— А где же?

— Не знаю. Тело твое здесь, а душа уже на коне, взбирается на высокие стены… Все еще там, ты и Березка?..

Он чуть улыбнулся:

— Не угадала.

— Странно, — сказала она, всмотревшись в его лицо, — не врешь… У тебя глаза становились такими, когда о ней думал… Странно… Ты о ней не думаешь, но мне теперь чудится, что лучше бы думал. А то от тебя веет чем-то… Не знаю даже. То ли могильным холодом, то ли чем-то еще страшнее… Залешанин, что ты задумал?

Он покосился на гуляк, песня становилась громче, уже охрипли, но орут прилежно, ибо сегодня живут, а завтра кто знает, так что надо петь и веселиться, пока живы.

— Тебе одной скажу… сейчас. Утром узнают все. Я покидаю вас.

Она не вскрикнула, он только услышал короткий вздох, словно ее ударили под ложечку. После долгой паузы ее ломающийся голос произнес:

— Можешь сказать, куда?

— Не могу.

— Понятно… Надоело грабить своих, хочешь порезвиться в чистом поле, где поединщики рыщут в поисках с кем бы подраться, где иудеи караваны ведут из дальних стран…

Он наклонил голову, чтобы она не видела его глаз:

— Точно.

Она подбоченилась, засмеялась вызывающе:

— Залешанин! Тебе без меня не обойтись.

— Почему? — удивился он. — Чем ты так уж хороша?

Она томно изогнулась, показывая крутой изгиб бедра, чмокнула губами. Глаза ее смеялись:

— Разве не видно?

Залешанин разочарованно отмахнулся:

— Ну, я думал что-то особое… А этого в любом постоялом дворе навалом.

Ее глаза хищно сузились:

— Ох, Залешанин… Не понимаешь своего счастья. Как же без меня? Герой всегда шел на подвиги с женщиной за спиной. Чтоб, значит, смотрела, визжала и восторгалась. Или рядом, ежели такая, как я. Но без нас никак нельзя!

Он удивился:

— Почему?

— Не знаю, — ответила она с некоторой неуверенностью. — Но так всегда… Герой, а при нем женщина. Молодая и красивая. Раньше требовалась девственница, а теперь лишь, дабы красивая и хищная, но в душе чистая и добрая… Вот как я.

Он оглядел ее с головы до ног. Она стояла в вызывающей позе, молодая, красивая и в самом деле похожа на хищную кошку. Если в городах и весях женщины носят платья до пола, дабы лодыжек не увидали, то у этой юбочка едва зад прикрывает, довольно оттопыренный, даже когда стоит прямо, не нагибается…

— Да пошла ты, — сказал он в сердцах. — Без баб обойдемся.

Он повернулся на другой бок, она сказала предостерегающе:

— Ох, Залешанин…

— Что? — буркнул он.

— Не Горынычи да колдуны главная опасность… Даже не в супротивниках наземных или драконах огнедышащих…

— А в чем?

Нехотя повернулся. Она стояла в той же вызывающей позе, очень хищная и красивая, похожая на дикого пардуса, но в глазах были недоумение и обида.

— Скучно будет, — ответила она непонятно. — Если ты понимаешь, о чем я.

— Не понимаю, — огрызнулся он. — Мне дело делать надо, а не развлекать… кого-то! А вообще-то со мной не соскучишься.

Конь шел споро, день был ясный, легкий встречный ветерок трепал на нем рубаху. После пьянки голова еще тяжела, но в сердце уже поднимается ликующий визг: хорошо! Хорошо нестись по широкой дороге через пронизанный солнечными лучами лес, чувствовать под собой горячее тело коня, сильного и послушного, видеть, как из-за виднокрая робко высовываются соломенные крыши, приближаются, и вот он уже въезжает в новую весь….

Он не жалел, что закатил пир со своей ватагой, а остатки золота раздарил. При нем остались его сила и ловкость, а золото — наживное. К тому же отдал им только кошель с половиной золотых монет, а остальные с камешками оставил в седле, надежно укрытые…

Лес тянулся ясный, чистый, часто перемежаясь широкими полянами, тоже чистыми и светлыми, словно умытыми росой. Конь весело потряхивал гривой: ни завалов, ни зависших на ветвях деревьев, что только и ждут проезжего, чтобы обрушиться всей тяжестью, подмять, вбить в землю, а если не попадет под сам ствол, хотя бы порвать ветвями одежду, исцарапать, сорвать меч…

Ельник сменился березняком, долго тянулась дубовая роща, Залешанин заморился нагибаться, дубы стоят раскидисто, ветви опустили пониже, словно распихивая друг друга локтями, не сосновый бор, когда все ветви на макушке: шапка свалится, когда попробуешь достать хотя бы взглядом…

Дубовая роща становилась все сумрачнее, копыта уж не стучали весело, тонули в темно-зеленом мху. Тот тянулся сперва сухой, потом утолщался, начал чавкать, деревья помелели, стояли совсем редко, воздух стал мокрым, как в бане.

Сперва вообще везде была сплошная вода, вспомнил Залешанин себе в утешение. Так объясняют волхвы… Бог бродил по ней, однажды узрел пузырь, что поднимался из глубин. На поверхности тот лопнул, выскочил бес. Бог велел спуститься на дно и достать земли. Бес достал, но часть припрятал за щеки. Бог стал разбрасывать землю, на ней вырастали деревья, кусты, травы. Но стала прорастать земля и у беса за щеками, и он, не выдержав, начал выплевывать. Так появилось болото: разжиженная земля с малорослыми уродливыми деревьями, вонью.

Сейчас Залешанин ехал как раз по такому болоту, что все еще хранило и чертову вонь, и худосочные деревья в слизи, остатках плевков черта, а от самого болота, древнего и жутковатого, на сотни верст пахло не человеком, а упырями, еще чувствовалось присутствие нечисти, леших, мавок. Трижды он пересекал следы чугайстырей — тяжелые и уверенные, в каждом оттиске чувствуется мощь и сила.

Конь был в мыле, с удил срывались пышные хлопья пены, словно весь день несся вскачь, а не пробирался шагом между упавшими стволами, покрытыми мхом, валежинами, между переплетением чудовищных корней, веток, где на каждом шагу уже проваливаешься сквозь непрочный мох.

Когда он отчаялся уцелеть в этом чудовищном лесу, а возвращаться поздно, впереди внезапно посветлело. Деревья пошли в стороны, конь прибавил шагу, спеша выбраться на свободное от деревьев место.

Поляна оказалась не так уж и широка, но Залешанин дернулся, натянул поводья. Ближе к противоположной стене леса стояла избушка на толстых куриных ногах. Деревья покровительственно простирали широкие ветви над крышей, и сизый дымок пробивался сквозь пожелтевшую от горячего дыма листву. Но слева на добрый десяток саженей, а то и на два, протянулся клин черных обугленных пней. Да и дальше деревья стояли мертвые, с обгорелыми ветвями. Еще дальше сами деревья росли как росли, но верхушки смотрели в небо голыми мертвыми ветвями… Как будто огненный ветер пронесся над ними, постепенно теряя силу!

Мороз пробежал по шкуре. Залешанин голову втянул как улитка, будто над головой уже летело серо-зеленое тело с исполинскими перепончатыми крыльями, в поджатых к пузу лапах держа козленка или козу, а при каждом взмахе крыльев вершинки деревьев раскачивает так, что из гнезд выпадают птенцы…

Вокруг избушки должон быть частокол с человечьими головами. А один кол, свежеоструганный, пуст, ждет его головы… Видать, либо бабу-ягу выжили, либо сюда так давно никто не забредал, что и частокол сгнил за ненадобностью.

Двум смертям не бывать, сказал он себе мрачно, а одной все одно не миновать… Конь фыркнул, но упрямиться не стал, хотя чуткие ноздри Залешанина вздрогнули пару раз, чуя свежепролитую кровь. Но в лесу кровь всегда льется, зверь кормится другим зверем. А кто бы тут ни был, одними ягодами не проживет.

Над головой громко хлопнуло. Волна теплого воздуха хлестнула по ушам, оставив мохнатые клочья. Он невольно вобрал голову в плечи, а филин, еще громче захлопав крыльями, сделал круг, словно выбирая с какой стороны схватить эту гадкую мышь со спины коня, неспешно вернулся к избушке.

Залешанин зажато смотрел вслед. Что за филин, что распорхался ясным днем? Солнце еще висит над верхушками деревьев, до заката как до Киева на четвереньках, а он как боярин уже охаживает свои владения…

Конь тревожно прядал ушами. Залешанин погладил по шее, но пальцы вздрагивали, конь чувствовал боязнь всадника, сам не старался храбриться, даже пытался остановиться, но Залешанин попинал в бока, заставил подойти к самому крыльцу.

С той стороны избушки колодец, шагах в пяти. Даже два ряда бревен, хоть и полусгнивших. У двери слева широкая деревянная ступа, окованная снизу для крепости широкой полосой железа. Потемневшая от старости, массивная. Из ступы выглядывает медный пестик, позеленевший, с остатками резьбы или что там было, на письмена похоже, уже почти стертой частым касанием ладоней.

— Эй, — закричал он, — есть кто-нибудь?

В избушке вроде бы зашебаршилось, затем смолкло. Залешанин выждал, заорал еще, громче. Наконец дверь заскрипела. В темном проеме появилась согнутая вдвое фигура. Старуха была в лохмотьях, с трудом опиралась на древнюю клюку, но разогнуться не могла, судя по ее виду, уже лет сто. А то и тысячу. Щурясь от света заходящего солнца, долго всматривалась во всадника на коне. Залешанин попробовал попятиться, но старуха прошамкала::

— Чую, русским духом запахло…

— Все мы пахнем одинаково, — пробормотал Залешанин. — Я вообще-то не рус, а полянин… Да какая разница? Сейчас мы с конем пахнем одинаково… — Исполать тебе, бабуля!.. Дозволь спросить дорогу, а то заплутал я что-то… Вроде и лесу-то тьфу, одни кусты да поляны, но я такой удалец, что и в трех соснах плутаю.. А не скажешь, и на том спасибо. Поеду себе, ты не серчай…

Старуха пожевала сморщенным ртом, совсем как всякая беззубая старуха, только с ее зубищами получалось страшновато.

— Куда в лес-то? — спросила она. — Ночь уже близко… Тут волки такие, что и костей не оставят ни от тебя, ни от коня… Разве что хвост да гриву?

— Хвост да гриву, — пробормотал Залешанин, — значит и копыта… тю-тю? Маловато. Это все от коня, а я ж не конь… Но и стеснять тебя, ласковая бабулечка, мне совесть не позволит.

— Слезай, — посоветовала старуха.

— Что? — переспросил Залешанин. Сердце затрепыхалось как воробей в когтях кота, а дыхание остановилось. — Мне что ли?

— Слезай, — повторила старуха. — Это у тебя-то совесть?

Она повернулась к Залешанину, словно только сейчас рассмотрела, где он стоит, и у того душа покарабкалась в пятки, где забилась под стельку сапога. Один глаз старухи зиял пустотой, зато второй был огромный, налитый кровью, светился как кровавый закат на небе!

Залешанин, не помня себя, слез. Руки тряслись, хоть шкуры вытряхивай, а ноги подгибались, будто он усаживался на бочку. Старуха искривила рот, наверное, в улыбке, Залешанин взмок от страха, когда один клык вылез за губу и так остался, а лучик заходящего солнца окрасил его в пурпур такой яркости, словно весь закат собрался на этом клыке.

Сожрет, мелькнуло в голове жуткое. Сожрет вместе с потрохами. И костей не оставит! Разве что голову, как украшение для ограды. А в зубы какую-нибудь гадость воткнет для смеха…

Глава 15

В комнатке было темновато, прохладно. Из-под ног дуло, он заметил в полу широкую деревянную крышку с настоящим медным кольцом, вбитым в дерево. Похоже, у бабы-яги еще и погреб. Жутких криков снизу пока не слышно…

— Проголодался? — спросила старуха. — Сейчас что-нибудь придумаем… Да и я перекушу…

Меня перекусит, мелькнуло у него пугливое. Вон зубы, еще больше стали. На глазах растут.

— Да мне что-то не хочется, — сказал он торопливо. — Водицы глоток, что еще проезжему надо? И прикорнуть на ночь могу где угодно. Ты не беспокойся, бабуля.

— Какое беспокойство, — ответила баба-яга. — Так давно никто не заглядывал, что я уже и забыла…

Вкус мяса человеческого забыла, понял он. Во нажрется теперь! Я, как назло, не мелочь какая, а удался ростом и силой. Сала не нарастил, зато мяса как на быке. А у нее зубы-то, зубы…

Старуха, пятясь, вытащила из печи ухватом с короткой ручкой широкий горшок. По комнатке потек запах разваристой гречневой каши, но Залешанин напомнил себе, что откуда гречка в лесу, все обман, в горшке одни жабы да летучие мыши.

Он опасливо заглянул в миску. Из темного варева выглядывают тонкие лапки, не то лягушачьи, не то жабьи, запах вроде бы мясной, только он такого мяса не пробовал, голову на отрез.

Старуха не сводила с него горящего взгляда. Рот ее начал открываться, заблестели и другие зубы, страшные, как зубья пилы. Будь, что будет, Залешанин зачерпнул ложкой гадостное варево, задержал дыхание, поднес ко рту. Только бы не выблевать, мелькнула мысль, бабка сразу убьет. А если не сразу, то сперва помучает, натешится, наизгаляется…

Он глотнул, зачерпнул снова, попробовал даже улыбнуться: вот, мол, ем, уважение выказываю, но рука дрожала, ложкой тыкал мимо рта, разливая горячую похлебку. Хлебнул снова, попался кусок вроде бы мяса, проглотил, а со вторым пришлось остановиться, не задохнуться бы, разжевал, проглотил, а старуха наблюдала прищуренным глазом.

Залешанин ел, искательно улыбался, проклятая бабка следит как ест, ни одну ложку не пронесешь мимо рта. Пахнет мясом, но и вкус мясной… или почти мясной. Что-то срединное между мясом и рыбой. Точнее, между рыбой и птицей…

Бабка удовлетворенно кивнула, Залешанин в замешательстве ощутил, что ложка задевает дно, а сперва миска казалась размером с корытце.

— Изголодался, — сказала бабка знающе. — Мужик молодой, здоровый, сила играет… Но совестливый! Меня, старуху, боишься объесть. Так ведь?

— Гм, — пробормотал Залешанин. — Ну, не так уж, чтоб очень… Тебе кот готовит, бабушка?

— А что, шерсть в супе?.. Ежели оголодал, на цвет шерсти не смотрят.

— Да, — согласился Залешанин. — Мне все одно с черного кота шерсть или с белого.

— Молодец, — одобрила баба-яга. — А то был тут один… Как увидел моего кота, сразу в крик: черный кот! Страсти! Несчастье… Белого ему подавай, паскудник.

Она убрала пустую миску, взамен поставила неопрятного вида чашу, желтую, но чистую. Почти до краев колыхалась такая же темная жидкость, попахивало кровью.

— Где он теперь? — рискнул полюбопытствовать Залешанин.

— Да куда он денется, — ответила старуха рассеянно. — Здесь…

Он сделал осторожный глоток, стараясь не сильно перекашивать рожу, пахнет мерзостно… хоть, если по честному, то скорее, непривычно пахнет, а так, если внюхаться, то терпимо…

Отпил почти до половины, а когда опускал, наконец сообразил, что пьет из человеческого черепа. Только что по бокам малость меди и старого серебра для красивости.

Пальцы разжались, роняя чашу, но уже почти поставил, не расплескал, дрогнувшим голосом торопливо поддакнул:

— Что белый — в лесу в грязи извозишься, не отмоешь! Хуже, чем белая ворона. А кот и должен быть черным. Белый кот — разве кот? Урод какой-то…

Старуха одобрительно кивала, глаз ее постепенно из ярко-багрового становился почти зеленым. Залешанин, подбодрившись, сказал:

— Хорошо готовишь, бабушка. Будет время, еще как-нибудь заеду к тебе, чтобы с котом поздороваться, отвару твоего отведать…

Замер с сильно бьющимся сердцем, как старуха примет такие слова, но баба-яга отмахнулась:

— Не заедешь.

Сожрет, понял Залешанин, замирая. Сожрет, и не копыхнешься.

— Что так, бабуля? — спросил он заискивающе.

Она равнодушно повела на него огненным глазом:

— Зарежут тебя, милок.

— Бабуля! — вскрикнул Залешанин.

— А что? — буркнула она. — Чем ты лучше других?.. Князь брата родного зарезал, а уж тебя…

Она махнула рукой, удалилась в угол. Слышно было, как там хрустели стебли сухой травы, потек густой запах полыни, молочая, красавки.

Залешанин сидел с сильно бьющимся сердцем. Сказала, что его зарежут. А потом и довольно ясно уточнила, кто именно зарежет… Странно, но дух взыграл, душа подпрыгнула, прошлась на ушах. Значит, бабка его не съест, если такое говорит! А супротив судьбы, что против рожна…

Старуха протяжно с завыванием зевнула. Залешанин передернулся, зубы у бабки как у коня, только острые, как ножи, а клыками бы желуди рыть под дубом…

— Спать пора, — заявила ведьма. — Ты гость, выбирай где спать ляжешь. Со мной на печи, тут тепло и шкуры мягкие, в сенях ли с моей внучкой… правда, ложе там одно, или же в сарае возле своего коня?

Даже, если не сожрет, мелькнула мысль, все же спать с такой… Что ей самой лет тыща, что внучке сот пять, все они кикиморы на загляденье, водяной или Кощей могут и позариться, но он даже не чугайстырь, лучше уж в сарае рядом с красавцем конем.

В пристройке пахло свежепролитой кровью. Залешанин заставлял себя думать, что старуха белку какую или барсука задавила, шкуру сняла, но воображение рисовало в открытых дверях зловещий силуэт с длинным ножом в руке.

Чертов конь всю ночь чесался, хрустел сеном, будто жевал сочные листья лопуха, пару раз с такой силой влупил копытом в стену, что Залешанин вскочил и долго не мог заснуть с бьющимся сердцем. Вслушивался в каждый шорох, а вокруг как назло либо скреблось, либо пищало, кувикало, на голову сыпалась труха, будто по крыше ходили с длинными ножами в руках…

Он не помнил, спал хоть чуток или нет, но когда в щели сарая начал пробиваться рассвет, сердце взыграло, пошло колотиться о ребра, как дурак о доски боярского забора. Конь дремал — наконец-то, скотина! — но чавкал как свинья, и во сне жевал овес, если это овес… в лесу?

У колодца красивая юная девушка брала воду. Румяная, налитая сладким соком, как наливное яблочко, тонкая в поясе, но с высокой грудью и широкими бедрами. Выглянуло солнышко, пронзило ее лучами. Длинное платье вспыхнуло, просвеченное насквозь. Увидела молодого парня, что вышел из сарая и глазеет на нее, застеснялась, на спелых щеках выступили ямочки, поспешно начала одергивать и без того длинное платье.

— Ты кто? — выдохнул он счастливо.

— Я Василиса Прекрасная, — ответила она застенчиво, — вон из той избушки на курьих ножках. Я бабина внучка. А ты откуда, добрый молодец?

— Из сарая, — сказал он с сердцем. — А зовусь я — дурак из сарая!

Светлый лес остался позади, он не заметил, что копыта коня снова не стучат весело по твердой земле. Землю покрывал темный толстый мох, влажный, вздыбленный подземными корнями, что как гигантские белесые черви рвались наружу, кое-где прорывали мох и торчали страшными уродливыми дугами, медленно темнея на свету.

Вспомнив старую ведьму, он передернулся так, что чуть не свалился с коня. На прощанье она сказала, что он как вылитый ее муж, ну просто вылитый, даже улыбался вот так же краешком рта… Залешанин не рискнул спросить, кто же муж, не Кощей ли Бессмертный, и хорошо, что не спросил. Старуха аж прослезилась от воспоминаний, велела подождать, и пока он обмирал от страха: а вдруг передумает и сожрет, долго рылась в неведомых закутках, а вернулась с пучком травы и крохотной деревянной баклажкой:

— Возьми. Чую, ты из тех удальцов, кому пригодится.

— Что это? — спросил он осторожно.

— Это разрыв-трава, любые запоры отопрет, — голос ведьмы стал хитрым, — а в твоем деле, милок, это как раз самая нужная травка, верно?..

— Спасибо, бабушка, — поблагодарил Залешанин.

— А это отвар из дурман-травы. Если хлебнешь, сумеешь одурманить всякого… если тот не колдун, конечно. Правда, давненько у меня, но сила, думаю, еще осталась… А не осталась, ну что ж… тогда ты сразу узнаешь.

Он принял трясущимися руками подарки, кланялся и пятился, кланялся и пятился. Бабка в самом деле сделала княжеский подарок. Конечно, ей ни к чему свои же запоры ломать, других-то за сто верст нету, да и личину ее здешнее зверье знает, но все же могла бы что-нибудь от него потребовать…

А что потребовать, одернул себя. С него как с голого, не разживешься. А у нее и так всегда горшок с гречневой кашей…

— Крепись, — подбодрил он коня, — в тот раз выбрались… выберемся и сейчас.

Ему чудилось, что лучи солнца медленно гаснут за виднокраем, сумерки подкрадываются медленно, ползком, и вот уже миром правит ночь с ее нечеловеческими законами, вместо солнца живых поднимается холодное солнце мертвых, упырей и нечисти… Он даже не уловил миг, когда бодрый цокот копыт угас в темном толстом мхе, но по бокам медленно двигались угрюмые темные стволы, толстые и покрученные. Узловатые ветви опускаются все ниже, пытаются достать его, сорвать с седла. А навстречу из полумрака выступают деревья все толще и корявее, дупла зияют страшно, как норы в преисподнюю, из каждого на него смотрят круглые желтые глаза, страшные и немигающие.

Он чувствовал пупырышками на спине, что из-за деревьев за ним наблюдают, а на том месте, где только что проехал, прямо из мха поднимаются какие-то странные звери и долго смотрят вслед немигающими глазами, в которых нет ничего человеческого.

Воздух был влажный, сырой, словно здесь только что прошел дождь и надвигается новый. На листьях поблескивало, то ли спинки жуков, то ли крупные капли. Мох уже чавкает под копытами, будто конь ступает по мокрым тряпкам. Деревья впереди подрагивают, расплываются, а основания словно бы торчат из желтой глины, поднимающейся вверх, как тесто в квашне.

— Погоди, — сказал Залешанин дрогнувшим голосом, — там то-то гадкое… Давай объедем.

Собственный голос показался чересчур громким и неуместным. Он даже пригнулся, как раз вовремя: над головой затрещало, листья тревожно шелестнули, и нечто тяжелое пронеслось рядом, больно рванув за волосы.

Он ошалело смотрел на воткнувшийся до половины в пористый мох тяжелый сук с двумя блестящими, как оленьи рога, отростками. Еще чуть правее, и проткнул бы его как нож протыкает зайца!

Что за лес, прошептал он одними губами, и тут же в страхе посмотрел наверх. Как они тут живут? Давай, Сивка, поищем другую тропку. Даже не тропку, откуда тут тропки, а проход. Князь говорил, что это к другим владениям древлян ни пешему, ни конному не пройти, но к самому Искоростеню есть дорога даже для конного…

Часто шуршали листья, он видел, как ползают мерзкие скользкие гады, прыгают лягушки. Толстые жабы смотрели даже с деревьев, а когда он проезжал мимо, пытались вытянуть шеи, провожая его взглядами.

Волхвы рассказывают, что Азазель, решив избавить людей от гадов, собрал их и завязал в мешок, и велел человеку отнести и бросить в море. Тот из любопытства заглянул по дороге, а гады разбежались. Азазель превратил его в аиста, чтобы постоянно собирал их. От стыда у человека-аиста покраснели нос и ноги.

Залешанин змей не любил и боялся, потому и аистов недолюбливал, все-таки тот дурак, их предок, виноват, что эта гадость ползает по земле, кусает или хотя бы пугает, но с другой стороны — старики говорят, что ежели разорить гнездо аиста, он принесет уголек и подпалит хату. Ему это просто: крыши соломенные. Полыхнет так, что и выскочить не успеешь. А если успеешь, то голый и босой…

К тому же Азазель позже пожалел дурака, но сделанное нельзя сделать несделанным, слово не воробей, только и того, что разрешил на зиму улетать в дальнюю страну, где становятся людьми. Полгода живут там, затем снова обращаются в аистов и возвращаются в родные края, где вьют гнезда на крышах хат, выращивают птенцов и все стараются понять, какими бы их дети были в людской личине и как бы играли и бегали по улице вместе с остальными детьми людей.

Сейчас Залешанин ехал вдоль болотистого берега, в камышах гулко ухала выпь, аисты неспешно бродили по разогретой полуденным солнцем воде. Лягушки сидели важно на широких листьях, но, завидев аистов, нехотя слезали в воду, прятались под коряги.

Лягушки, как хорошо знал с детства Залешанин, это потопшие во время потопа люди. К ним добавились утонувшие при переходе через море во время бегства из жарких стран. Поэтому бить лягушек нельзя: они когда-нибудь снова превратятся в людей.

Когда аист бросает лягушку в трубу, она, пройдя через дымоход, превращается в ребенка. Лягушка может плюнуть человеку в глаза, и он ослепнет. В лягушек к весне превращаются старые ласточки, которые перезимовали в болоте под водой. Живущая под порогом лягушка оберегает дом от несчастий. Словом, аистов бить нельзя, змей нельзя, лягушек тоже нельзя, разве что муравьев топтать можно, но тех Залешанин сам любил и жалел, а в детстве помогал им таскать гусениц, совал в муравейник забитых жуков, бабочек.

Он отчаялся выбраться, когда деревья раздвинулись, впереди блеснул свет. Конь всхлипнул как ребенок, в крупных коричневых глазах выступили слезы. Залешанин подался вперед в седле, но конь уже и сам без понукания, хрипя и задыхаясь, полез через последние валежины, вломился в заросли колючих кустов, свет приближался, деревья нехотя расступились, сзади разочарованно ворчало, ухало, щелкало зубами, но Залешанин успел ухватить взглядом далекую бревенчатую стену.

Конь выбрался на опушку, ноги дрожали. Брюхо в мыле, с удил срывались клочья кровавой пены, словно скакал без передыху от Новгорода до Киева. Частокол был из вековых сосен, свежеоструганных, с заостренными концами вверху. Через каждые три десятка шагов над стеной поднимались высокие бревенчатые башни. Широкие, крытые, на два-три десятка лучников в укрытии. Ворота широкие, свежие, окованы железом и медью.

Залешанин поежился. Перед стеной идет вал, где поблескивают зубьями кверху бороны, там натыкали заостренные колья, обломки кос, а от вала к лесу перекинут подъемный мост, ибо помимо вала Искоростень, стольный град древлян, окружен еще и широким рвом.

— Как примут, не ведаю, — сказал Залешанин коню, — но что теряем?

Конь кивнул замучено, уж его-то не станут убивать, тем более жечь железом или топить в болоте. Залешанин невесело засмеялся, отпустил повод.

Стена приближалась, он видел, как сразу на двух ближайших башнях появились люди, а когда подъехал к мосту вплотную, услышал скрип натягиваемой тетивы. Он вскинул обе руки, показывая пустые ладони:

— Я с миром!

— Кто таков? — прогремел злой голос.

— Да просто гость, — крикнул он как можно беспечнее.

— По какому делу?

Он развел руками, закричал все так же весело:

— А как насчет того, что сперва накормить-напоить, в баньку сводить, а потом расспрашивать?

Злой голос посоветовал:

— Ты это бабе-яге предлагай.

А другой, даже повизгивающий от усердия, попросил:

— Старшой, дай я его стрелой сшибу! Вот те душу о заклад, что попаду между глаз!

Залешанин вскрикнул торопливо:

— Да заплутал я просто! Ехал в Царьград, а тут набросились какие-то лохматые, еле ноги унес… Да заблудился в лесу. Если позволите переночевать, утром уеду восвояси, а боги вас наградят!

Он в напряжении ждал ответа, а голос буркнул с презрением:

— Это за тебя-то наградят?.. Ладно, проезжай.

Залешанин услышал скрип, но ворота оставались недвижимы. Конь осторожно вступил на мост, копыта застучали глухо, мост из толстых бревен. Слева в створке ворот приотворилась дверка: узкая, но всадник протиснется, если пригнется к самой гриве, став совсем беззащитным перед стражами.

По спине прошел недобрый холод. На миг пожалел, в темном лесу не так жутко. Не зря говорят старики, что человек — самый страшный зверь, когда он зверь.

Глава 16

По обе стороны ворот две башни высились не зазря: когда протиснулся в узкую дверь, увидел в трех шагах еще одни ворота, запертые. Над головой недобро потрескивало, он узнал знакомый звук сгибаемого орешника. Значит, луки у них длинные, приспособленные бить со стен далеко и со страшной силой.

— Да я один, — сказал он дрогнувшим голосом, — вы ж и калитку за мной заперли…

— Проходи, — велел голос сверху.

Грюкнул тяжелый засов. Конь торопливо протиснулся в следующую калитку, а Залешанин звучно ударился лбом о низкий край, услышал довольный смешок стражей, но смолчал, хотя в глазах вспыхнули костры.

Под ним задрожало, конь встал как вкопанный. Залешанин помотал головой, искры и туман в глазах рассеялись. Конь стоял, мелко дрожа, в окружении огромных псов, страшных, с оскаленными пастями, а со всех сторон двора сбегались такие же огромные и лохматые чудища. Залешанин застыл, страшась шелохнуться. Если человека можно напугать, попереть на него, но пес есть пес, его не испугаешь ни мечом, ни ножом, ни боярской грамотой: все равно кинется, а зубы вон какие!

Двор был широк, на той стороне полукругом идут постройки, сараи, конюшня, две или три кузницы, амбары, чуть дальше виднеется крыша трехповерхового терема. Из построек выходили люди, вытирали руки о кожаные передники, смотрели ожидающе. Из окон выглядывали любопытствующие бабы и дети.

Один из мужиков лениво направился в его сторону. Не отрывая взора от Залешанина, цыкнул на псов, те оторвали задницы от земли, кое-кто нехотя попятился, но все смотрели и облизывались, скоро ли позволят вцепиться этому… в глотку.

— Откуда? — спросил мужик.

Залешанин чуть осмелел:

— Конь подо мной сейчас упадет… Может быть, мне позволят наконец сойти на землю и хотя бы отведать водицы?

Мужик оглядел коня с сочувствием:

— Да, заморил… Поводи во двору, пусть остынет. А то запалится, если сразу к колодцу… А потом и ты можешь напиться. После коня.

— Благодарю, — буркнул Залешанин. — Какой добрый народ, древляне!

— Мы такие, — согласился мужик гордо. — Последнюю рубашку с себя для гостя! Да что рубашку, шкуры снимем. За что боги нас и любят.

Залешанин спрыгнул, расседлал коня, свалив тяжелое седло на землю, так как не сказали, куда нести, а помочь никто не вызвался, повел коня по двору. Псы неотступно следовали сзади, а мужик остался, следил из-под нахмуренных бровей.

Когда Залешанин проходил мимо, спросил, словно невзначай:

— Искоростень отстроился, любую осаду выдержит. Не хазар опасаетесь?

Мужик поколебался, но Залешанин не был похож на княжеского дружинника, все же ответил уклончиво:

— А хоть хазары, хоть торки… хоть кто. Свое надо держать на запоре.

— Понятно, — ответил Залешанин.

«Хоть кто», это, конечно же, кияне. Не столько сами кияне, как захватившая Киев чужая дружина, что еще при деде нынешнего князя, князе Игоре, начала налагать дань на окрестные племена. Наложила и на древлян, а когда дружину Игоря истребили, а самого страшно казнили, разорвав деревьями, его жена Ольга явилась с еще большим войском, сумела взять и сжечь Искоростень. Правда, дань уменьшила. Но все же Киев далеко, мало ли что там… Могут и сами друг другу глотки порвать. А явятся с войском, то в этот раз Искоростень уже не тот, голубей да воробьев во всем граде ни одного не отыщешь!…

Залешанин жадно хлебал жидкую похлебку, вокруг весело стучали ложки, кто уже выскребывал со дна пригоревшую кашу, кто шумно хлебал древесный квас, на него смотрели во все глаза, чужаки здесь бывают явно редко.

Залешанин старался держаться незаметно. Веяло злом, тут бы поскорее отужинать да лечь спать, лучше бы подле коня, а они пусть остаются со своими обычаями, обособленностью, ему это все до одного места.

Он допил квас, торопливо встал, поклонился всем, но когда пробирался между лавок, ощутил, как в челядную вошел кто-то сильный и властный. На загривке поднялись волосы, он ощутил, как напряглись мышцы, а внутри зародилось и пригасло до времени злое рычание.

Не оглядываясь, дошел до двери, облегченно вздохнул. И тут негромкий голос произнес:

— Исполать тебе, чужестранец.

На крыльце стоял человек, при взгляде на которого Залешанин сразу понял, почему здешний народ зовут древлянами. Среднего роста, но чудовищно коренастый, руки как ветви дуба, ноги словно старые стволы, даже лицо будто ожившая кора столетнего дуба: суровое, коричневое, в глубоких резких морщинах. Глаза, похожие на жуков-древоточцев, прячутся под наплывами мощных надбровных дуг. Пахло живицей, листьями, чувствовался кисловатый аромат муравьиной кислоты.

— И тебе того же, — осторожно ответил Залешанин. Он вежливо поклонился. — Я только заблудившийся путник. Ваших дел не касаюсь, выведывать не выведывал… Сейчас засну, где укажут, а с восходом солнца уеду…

Человек сказал так же негромко, но в голосе чувствовалась сила и врожденная привычка повелевать:

— Выведывальщика не допустили бы даже до ворот.

— Разве по мне угадаешь? — спросил Залешанин невольно.

— А чьи, по-твоему, волки тебе перебежали дорогу? А чья сова летала над тобой на распутье? А кому ты бросил ломоть хлеба?.. Мы знаем о тебе больше, чем ты думаешь. Может быть, даже больше, чем знаешь о себе сам. Следуй за мной, чужак.

Залешанин в замешательстве произнес осторожненько:

— Мне бы на сеновал или еще куда…

— Потом, — отрезал человек. — Тебя сейчас желает видеть наша светлая княгиня.

Залешанин спросил осторожно:

— Княгиня Огневица?

— Светлая княгиня, — поправил мужик строго. Залешанин потупился, ибо назвать светлого князя просто князем, значит оскорбить, ибо князь правит только своим племенем, а светлый — объединением племен, где у каждого свой князь. — Меня зовут Черный Бук, я управитель княжеского хозяйства. Отряхнись, смочи волосы, а то торчат как… не знаю у кого. Светлая княгиня не любит!

И когда шли через двор, он чувствовал себя голым на перекрестье десятков пар глаз. Терем приближался, вырастал, Залешанин чувствовал его тяжесть. Если терем Владимира сложен из легкой сосны, то здесь подбирали только матерые дубы — толстые и с неимоверно плотной древесиной, не один топор затупили да выщербили. Тяжесть чувствуется всюду, словно бы сама земля просела под неимоверным весом.

Он поднялся на крыльцо, новенькое и широкое, ни одна доска не скрипнула, хоть таран роняй, Черный Бук толкнул дверь, двое стражей отступили в тень, в сенях пахло травами, жареными орехами, медом.

— Ножи оставить здесь? — спросил Залешанин на всякий случай.

Черный Бук отмахнулся:

— Не стоит. Если не так что скажешь или не так взглянешь, то и бровью повести не успеешь…

На том конце сеней еще двое стражей загораживали дверь. Черный Бук кивнул, оба отступили, дверь внезапно распахнулась, открыв просторную палату, скромную и вроде бы нежилую. Черный Бук молча прошел к лестнице, ведущей наверх, снова ни одна ступенька не скрипнула, тверже чем как из камня, даже поджечь такие непросто, сапоги Черного Бука мерно бухали по ступеням, подошвы двойные из кожи вепря, прохвачены черной дратвой…

Внезапно взгляд Залешанина поднялся выше сапог, он ощутил, что оба уже стоят в горнице, в щели окон-бойниц падают узкие, как лезвия мечей, лучи солнца, а в дальнем конце за столом сидят люди. Над головами по всей стене распяты медвежьи шкуры, явно сохраняя тепло, из оружия на стенах два-три топора, четверка мечей, но простых, гридни вооружены лучше, явно здесь ценят лишь за то, что их брали в руки прежние князья.

Залешанин на всякий случай поклонился в сторону стола, голова не отломится. Глаза начали привыкать к полумраку, рассмотрел среди мужчин молодую женщину. Одета как для похода или долгой ходьбы по лесу, поверх одежды кольчуга из таких тонких колец, что стоит пару деревень, красные, как пламя вечернего костра, волосы свободно падают на спину, только перехвачены посередине зеленой лентой.

Женщина властным движением отпустила воевод. Залешанин не мог оторвать взгляда от ее нечеловечески зеленых, как и положено колдунье, глаз. Огромные, блестящие, как лесные озера, расширенные, брови вздернуты, нос прям, лицо бледное, подбородок слегка выдвинут вперед, ею бы любоваться… если бы не знать, что это и есть самая могучая из колдуний на землях Новой Руси.

Он вздрогнул, обнаружив, что княгиня-колдунья уже стоит прямо перед ним, рассматривает с брезгливым интересом, словно диковинного жука, коего раздавить каблуком просто, но пальцем потрогать боязно: вдруг щипнет жвалами.

— Я чо? — пробормотал он торопливо. — Я ж ничо!.. Только ехал мимо. Я не лазутчик.

Глаза княгини стали шире, а губы дрогнули в сдержанной улыбке:

— Кто сказал, что ты лазутчик? С лазутчиком разговор прост. За ноги да к вершинкам деревьев. Чтоб землю не поганить. А вороны похоронят в своих утробах.

— Небо, — прошептал Залешанин. — Что значит, в лесу живете.

— В лесу, — подтвердила княгиня, — но даже в лесу нам ведомо, что послал тебя Владимир, убийством брата своего захвативший престол киевский… Значит, ты его человек.

Залешанин пробормотал:

— Если так уверены… а люди здесь, как погляжу, сурьезные, то почему я еще жив? Даже супу дали. Правда, у нас собакам дают лучше…

Княгиня светло улыбнулась:

— Волхв отсоветовал. Не друг ты ему вовсе, говорит. И не слуга. К тому же Владимир тебя замыслил убить, а ты это скоро узнаешь… Что-то еще плел про особый нож, режет любую кольчугу из дамасской стали, будто паутину… но дальше его видения совсем смутные. Только и сказал, что узрел такой нож у тебя… Ну, а кто носит такую кольчугу, я знаю.

— Какой нож, — ответил Залешанин затравлено. — Палица при мне только. Да ложка за голенищем. А нож… Разве это нож?

— Ложка у тебя добрая, — согласилась княгиня. — У нас половники мельче. Ладно, мы тебя… пожалуй… отпустим. Даже живым отпустим… Пожалуй, даже не покалечим…

Она словно бы призадумалась над своей щедростью, колебалась, а он подумал затравленно, что пакость какую-то учинят обязательно. Отпустят, даже не покалечат, только в жабу обратят, а то и вовсе в червяка.

Княгиня оглянулась по сторонам, отошла от окна. Залешанин сказал тупо:

— Воля твоя.

— Вот и ответствуй по моей воле, — сказала она строгим голосом, но Залешанин, чья душа была на пределе, уловил оттенок не то напряжения, не то страха, — я изволю знать… о верховном волхве Владимира!

Залешанин пробормотал:

— Я ж не волхв и даже не княжий дружинник… Что я могу о нем знать?

Она кивнула:

— Знаю. Но ты видел его последним. Всего два дня тому.

— Ну, — пробормотал он, — зверь как зверь… Морда, лапы… Ревет. До меда, знать, охоч. Или корову задрать хочет.

Ее глаза блеснули гневом:

— Шутить со мной вздумал?

Он отшатнулся, вскинул руки:

— Да рази посмею? Но я не знаю, что ты хочешь услышать!. Он волхв Владимира. Тот в нем души не чает… Видать, в детстве мечтал стать поводырем медведя. Когда я их видел, они почти всегда были вместе…

— Он что-то советовал князю?

— Конечно!

— Что?

— Да рази я не сказал, — выкрикнул он, — если бы слышал?

Она медленно кивнула, не сводя с него глаз:

— Понятно, князь без него ни шагу… Сам хитер как змея, в Царьграде всяким коварностям обучился, но все равно без этого.. ни ногой за порог…

Залешанин воскликнул:

— Точно! Нашел с кем советоваться. Медведь, он и есть медведь. Здоровый — это точно. Хату свернет, когда рассердится.

Она поморщилась:

— Он часто сердится?

— Ни разу не видел, — признался Залешанин. — Но должон же как-то силу показывать? Я б не утерпел.

— Ты прост как дрозд, — сказал она презрительно. Веки ее опустились, скрывая взгляд. Залешанину она вдруг показалась очень красивой и печальной. Сердце кольнуло тревогой, странным предчувствием беды или близкого несчастья.

Княгиня хранила молчание, Залешанину почудилось, что в горнице словно бы появились незримые стражи, придвигаются к нему, растопыривая лапы. Он уж слышал жаркое дыхание на затылке, запах мяса с чесноком, торопливо сказал, только бы привлечь ее внимание:

— Я что-то не зрел его волхования! Другие колдуны то коров лечат, то тучи гоняют к соседям, то черными котами оборачиваются… А он как стал медведем, так и остался… Дурак, видать. Туда оборотиться сумел, а обратно… Ты его побьешь враз! Вон ты какая злая да сильная…

Она встрепенулась:

— Он выглядел больным?

— Медведь-то? — удивился Залешанин.

— Верховный волхв! — напомнила она со строгостью в голосе.

Она сделала знак пальцами, Залешанин почувствовал, как его спина перестала ощущать горы мяса и мускулов сзади, затем он услышал, как негромко хлопнула дверь. По ее взгляду он понял, что они остались одни в огромной палате.

— Он выглядел больным? — повторила она с тревогой. — Усталым? Измученным?

Залешанин в замешательстве развел руками:

— По его морде разве заметишь?

Она чуть вздрогнула, словно приходя в себя, натянуто улыбнулась:

— Нам придется с ним схлестнуться однажды. Потому я хочу все знать о нем. И с кем он встречается, как одет, что ест, часто ли моется, здоров ли…

Залешанин наконец понял:

— А-а-а-а! Да, знать врага — первое дело. Нет, он не устоит. Он больше занимается звездами, а такие не видят, что под ногами. А ты, наоборот, вот как змея ползаешь только по земле, на небо тебе наплевать… даже не плюнешь, ты вся здесь, опасная и злая. Он перед тобой как овца перед волком! Говорят, он мудр, но что самая большая мудрость супротив хитрости? Да и говорят же в народе: против умного устоишь, а супротив дуры оплошаешь.

Она подумала, покачала головой:

— Нет, против дуры он устоит. Для того и звериную морду выпросил… Дуры сами разбегутся! Он, дурак, все еще думает, что я заклятиями стараюсь вернуть ему людской облик!.. Дурак, еще какой дурак… Кто ж в мужчине видит личину? Разве что девчонка какая малолетка, но не женщина. Личина важна для нас, женщин… А он и в звериной личине тот же витязь, равного которому нет…

Голос ее дрогнул, а в глазах на миг проглянула такая бездна, что Залешанин отшатнулся, будто одной ногой завис над краем пропасти, и сдуру посмотрел вниз. Сердце колотилось, в голове заметались суматошные мысли, словно застигнутые в амбаре за кражей зерна воробьи.

В великом изумлении промямлил:

— Так у него же… рыло-то, рыло!.. Морда, то есть… От него народ шарахается. А приснится такой, всю жизнь дергаться будешь!

Взгляд колдуньи был полон презренья:

— Он и сейчас красивее всех мужчин Руси!.. А что рыло… так у каждого мужика рыло, что тут дивного? Он с и рылом всех краше.

Голос дрогнул, Залешанин уловил глубокую печаль, а когда всмотрелся, то морозом пробрало по коже. В глазах колдуньи стояла такая тоска, такая боль, что он пробормотал в замешательстве:

— Ты чего… брось… Ты вон какая красавица! Да за тобой прынцы пойдут как гуси на водопой, только крякни. Чего тебе еще надобно?

— Что мне принцы, — прошептала она, — что мне императоры… Как он выглядел, когда ты уезжал?

По чести говоря, он почти не запомнил волхва, ибо старался не смотреть на страшную звериную морду, только и помнил, что голос был могучий, сильный, не голос, а рев:

— Да так… здоров, как медведь. В делах, как пес в репьях. Только кашлял сильно, но…

Она повернулась так резко, что он не успел заметить движение:

— Заболел?

— Да что ему станется, — огрызнулся Залешанин, но взглянул на ее сдвинутые брови, торопливо поправился, — у него не только морда, он и весь здоровей медведя. Такого колом не добьешь, а ты о болезнях!. Кого угодно перепьет… да только не видал я, чтобы он пил. Хотя зря: в такую пасть ведро вина войдет и еще для ковшика место будет…

— Ты сказал, — напомнила она, — он кашлял!

— Да мало ли чего в пасть залетит? Может, жук какой сослепу решил, что это его родное дупло?.. Да тебе-то что до его здоровья?

Она медленно отвернула лицо. Голос снова стал злым и холодным:

— Мне нужна победа над здоровым и полным сил противником. Тогда никто не скажет, что я одолела калеку или немощного.

— Да-да, — сказал он торопливо, страшась резких перемен в настроении могущественной колдуньи, — это будет драчка… Хотел бы знать, когда. Я бы коня продал, только б поглядеть хоть одним глазком.

Ее взор погас. Залешанин видел, что княгиня перед ним, а душа сейчас возле Белояна. Сражается… гм… дерется, доказывает, борется в магии и не только в магии, но борется, борется, борется… сама еще не понимая, что будет делать с победой, если та вдруг, к ее несчастью, настанет!

Глава 17

Конь вынес его за ворота веселый, бодрый, отоспавшийся, а Залешанин горбился в седле мрачный, как дождливый день осенью. Хоть и вырвался живым, даже шкуру не попортили, но слишком легко отпустили древляне… А ведь поняли со своим колдовством, что он выполняет поручения ненавистного им князя. Слишком уверены в коварстве Владимира. Ну, да это понятно, кого ненавидят, того и подозревают во всем, но уверены еще, что для их врага будет хуже, если их гость поедет дальше целым…

Ну, что князь замыслил убить, уже сказали, подумал он невесело. Правда, баба-яга рекла, а бабам верить… С другой стороны, баба-яга не совсем баба… Да и с чего ей врать? Ей в лесу все одно: я или князь. Но насчет ножа их волхв попал пальцем в небо. Хоть и в самую середку. Нож у меня таков, что и хлеб не разрежет… Правда, хлеба тоже нет.

— Ладно, — сказал себе наконец. — Род не выдаст, свинья не съест. Авось, будет по-нашему. А на нет и суда нет. Надо жить, как набежит.

Дивно, но дальше дорога стала легче. Самой дороги не было, как и раньше, но хоть между деревьями конь шел свободно, не продирался сквозь завалы, засеки, не обходил огромные выворотни…

— Эх, — сказал он вдруг, — что ж это я… Они к войне готовятся! Потому все завалы только с той стороны…

Повеселел, сообразив, что дальше лесом ехать легче, усмешливо подумал даже, что хоть и княгиня, хоть и колдунья, а не сообразила, что Владимир тоже не самый последний дурак на свете: не станет продираться напролом, а пошлет в обход…

Правда, может быть, она как раз к этому и толкает? Чтобы пошел через земли дрягвы, а те восстанут тоже…

К полудню сделал маленький привал, перекусил запасенной снедью, снова ехал беспечный и беззаботный, ибо даже разбойники крутятся возле дорог, а любому зверю он сам страшен, ибо человек и есть самый лютый зверь, даже медведь, хозяин леса, опасливо уходит с дороги…

Конь вдруг настобурчил уши, вопросительно оглянулся, нерешительно свернул с дорожки и вломился в кусты. Залешанин не стал спорить, ему тоже почудились звуки, похожие на плач ребенка. Конь выбрался на полянку, и Залешанин убрал ладонь с булавы. Впереди шагах в десяти сидел, скорчившись, белоголовый мальчишка. Перед ним был продолговатый холмик свежей земли, сверху лежала кобза.

Мальчишка приподнял голову лишь когда тень коня обрушилась как хищные крылья сверху. На Залешанина взглянуло распухшее от плача детское лицо. Мальчонка тут же снова уронил голову на скрещенные на коленях руки, худенькие плечи затряслись от рыданий. Руки до плеч были в земле, а по локти еще и в царапинах, засохшей крови.

Залешанин поежился, представив себе, какие у мальчишки ногти, если уцелели. Явно же копал могилу голыми руками.

Он спрыгнул с коня, сел рядом:

— Добрый кобзарь был?

Мальчишка кивнул, всхлипывания сотрясали тощее тело так, что дергался, почти подпрыгивал от рыданий. Залешанин положил на детскую голову широкую ладонь, медленно перебирал шелковые волосы, такие нежные, детские. Так его успокаивала мать, когда ревел из-за очередного неслыханного детского горя.

Плечи мальчишки все еще дергались, но плач уже уходил из его худенького тела. Залешанин выждал, когда всхлипы сошли на нет, погладил по узкой спине:

— Он прожил хорошую жизнь… Песни пел, людей веселил, жить учил. И умер по-мужски: в дороге.

— Ага, — прошептал мальчишка, он повернул к незнакомцу зареванное лицо, — он так и хотел…

Над головой раздался дикий крик, Залешанин вздрогнул, рука упала на рукоять исполинской палицы.

На вершине куста сидела… жар-птица! Изумительно яркая, слов таких не найти, вся желто-зеленая, с красным хохолком на голове, пурпурными перьями в хвосте, изумрудно зелеными на крыльях. И толстая, как сытый кот, а клюв загнут так хищно, что и орел воззавидовал бы…

Он замер, мальчишка что-то сказал, Залешанин зашипел:

— Тихо!.. Не спугни жар-птицу!

Мальчишка сказал сквозь слезы:

— Какая это жар-птица? Это Петя.

— Что за Петя? — прошептал Залешанин, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть диковинную чудо-птаху.

— Имя такое… В Царьграде пети — это, по ихнему, любимцы. Да не жар-птица это… Там их как ворон, по всем деревьям гнезда вьют, на всех мусорках сидят, роются…

Залешанин, раскрыв рот, слушал мальца, что видывал так много, а сам поглядывал на дивную птаху, которая в дальних странах, оказывается, за место ворон да галок.

— А как ты его поймаешь?

Мальчишка всхлипнул, вытер слезы:

— Зачем ловить… Петька, поди сюда!

Он вытянул руку. К изумлению Залешанина, птица в самом деле вспорхнула, от взмаха дивных крыльев у него сердце екнуло от счастья, что узрел такую дивную красоту, будет о чем рассказывать, а птаха сделала в воздухе полукруг, но опустилась не на руку — мол, не ловчий сокол! — а села на плечо мальчишки, что-то сердито застрекотала в ухо, требовательно дергая горбатым клювом за розовую мочку.

— Ишь… — только и выговорил Залешанин, больше не нашелся, что сказать, только смотрел как жар-птица, выговаривает мальцу, а на пришельца подозрительно поглядывает то одним глазом, то другим.

Мальчишка сказал:

— Мне подарили еще в Киеве! Сама дочь одного боярина подарила. Красивая! Очень красивая. И добрая. Меня тогда побили, я плакал, а она мне дала леденцов, а когда я все еще плакал, то подарила эту птицу. Ее еще ругали: мол, дорогой подарок оборвышу! А она отмахнулась.

Залешанин недоверчиво покачал головой:

Что-то я не видел, чтобы по Киеву такие раскрашенные вороны порхали. Да и в лесах наших стаями не летают…

— Правда! Ей привезли из заморских стран. Из Багдада, страны чудес. Я даже видел того купца, Рыломордом его дразнили…

Сердце Залешанина застучало чаще. Охрипшим голосом спросил:

— А где в Киеве?

— Ближе к Борическому взвозу, — ответил мальчишка после раздумий. — Там красивый такой терем…

— У всех бояр терема богатые, — сказал Залешанин. — Какие его приметы?

— Ну… богатые ворота…

— Понятно, дальше ворот не пустили. А скажи, глаза у той боярской дочери серые?

Мальчишка кивнул:

— Да, серые… И лента в косе.

— Ленты тоже у всех, — сказал Залешанин, но сердце стучало все возбужденнее. — Брови темные, а слева у виска родинка… Так?

Мальчишка кивнул, погладил птаху по голове, всхлипнул, вздохнул глубоко-глубоко. На не детски серьезном личике снова проступило озабоченное выражение. Он пытливо посмотрел на Залешанина.

— Возьми, — сказал он и протянул птаху Залешанину.

— Ты чего? — отпрянул Залешанин.

— Возьми, — повторил мальчишка просто. — Ты ж все равно отберешь.

— С чего ты взял?

— Вижу.

Залешанин ощутил, как волна жара прокатилась по телу, залила лицо, а уши запылали как факелы. Мальчишка в самом деле угадал. Видать, поскитался по дорогам, навидался людей всяких, разных.

— Да ладно, — сказал он, осердясь в самом деле, — с чего ты взял, что я заберу только твою птаху? Я и тебя беру.

Мальчишка отшатнулся, в глазах мелькнул страх:

— Меня?

— Да. Негоже тебе здесь оставаться. А мой конь двух вынесет, а не то что… одного с четвертинкой… В ближайшей веси найдем добрых людей. Может даже совсем бездетных.

Мальчишка вперил в него взгляд полный такой горячей благодарности, что от неловкости Залешанин ощутил, как покраснела даже спина. Не успел подняться, как мальчишка поймал его коня, подвел, остановился справа, держа повод, голубые серьезные глаза смотрели выжидательно.

Залешанин усмехнулся:

— Никак, знаешь ремесло отрока?

Легко поднялся в седло, протянул руку, но мальчишка едва коснулся его пальцев, во мгновение ока оказался сзади на конском крупе.

— Я его в самом деле очень любил, — сказал он, словно оправдываясь. — Он был добрый.

Залешанин стиснул зубы. Не очень-то мир добр к ребенку, если обыкновенная доброта выглядит как нечто особое:

— Не убивайся за ним так. Он умер, как мечтают все мужчины, да не всем удается: в дороге. Сейчас он из вирия смотрит на тебя. Говорит: не плачь, ты же мужчина. Мужчины не плачут.

Мальчишка сопел за спиной, его потряхивало, но скоро приловчился, покачивался в такт, а когда Залешанин начал расспрашивать о дорогах, землях, людях, мальчишка отвечал сперва послушно, затем увлекся, сам выбирал интересные случаи, серый голосок обрел краски, зазвенел, однажды даже засмеялся, и Залешанин вздохнул с облегчением. Мальчишка живуч, а если не давать ему постоянно вспоминать умершего кобзаря, то оклемается быстро.

Диковинная птаха по имени Петька пробовала ехать, сидя у Залешанина на плече, но быстро устала, перебралась в седельную суму, долго там копошилась, устраивалась, бурчала, но заснула наконец крепко, по-мужски.

К вечеру, когда остановились на ночлег прямо в лесу, Залешанин уже не столько жалел мальчишку, сколько завидовал. Такое повидать, в дальних землях побывать, диковинные народы поглядеть! Что в сытом боярстве, ежели только сиднем зад просиживать, добро копить? Дряхлый старик и сопливый мальчонка показывали как должны жить мужчины!

Мальчишка умело развел костер, сказывался навык, вопросительно взглянул на взрослого, Залешанин кивнул на седельную суму. Пока он расседлал коня, напоил, мальчишка уже вытащил хлеб и мясо, разложил на широких листьях, которые успел сполоснуть в ключевой воде, бережно развернул узелок к солью.

— Готов ужин? — удивился Залешанин. — Быстрый ты.

Он опустил на землю птичье гнездо, где лежали пять некрупных яиц. От костра веяло домашним теплом, мальчишка насадил на прутики ломти хлеба, сырого мяса, поджаривал, в воздухе поплыли ароматные запахи. Поджаренный хлеб весело хрустел на зубах, мясо покрылось быстро выступающими капельками сока.

Из седельной сумы послышался раздраженный крик. Петька выбрался злой, растрепанный, грозно щелкал клювом. Заорал диким голосом:

— Что с воза упало, того не вырубишь топором!

Залешанин от испуга выронил мясо в огонь. Выпученные глаза уставились на диковинную птаху, а Петька перелетел, шумно хлопая крыльями и подняв тучу пепла, на колено мальчишки.

— Враг у ворот! В бой!

Залешанин подхватился, а как палица оказалась в руке, не мог вспомнить. Сказал попугаю, вздрагивая и оглядываясь:

— Простите, боярин… я думал, вы птица…

Мальчишка посмотрел на Залешанина удивленно и, ничуть не удивившись, что птица говорит, сунул ей ломтик мяса. Петька брезгливо отвернулся, тогда мальчишка со вздохом вытащил маленький узелок, высыпал на ладонь горсточку зерен:

— Это последние, Петя…

Залешанин прошептал:

— Он… оно… разговаривает?

Мальчишка удивился:

— Конечно! Ты вот тоже умеешь. Хоть и не так хорошо, как он. Петя даже древних мудрецов знает…

— Здесь вы там не найдете! — закричал Петька мощно. — Проснись — трусы нашлись!!!

— Я этого древнего мудреца уже слышал, — обрадовался Залешанин. — Он у князя на заднем дворе гридней гоняет. Никогда бы не подумал…

Петька нехотя клевал зерна, а когда Залешанин протянул ему ломтик мяса, поглядел недоверчиво, потом перепрыгнул ему на руку, клюнул, Залешанин едва успел разжать пальцы, и кус мяса исчез в дюжей глотке удивительной птицы.

— А ты зерна, — укорил он мальчонку.

— А я думал, что они только их…

— Ага, вороны и то мясо долбят, а у этого погляди какой клюв крючком!.. Молодец ты, Петя… Орел! Да куда до тебя какому-то паршивому орлу.

Петя сожрал мясо, гордо выпятил грудь, быстро зверея от свежего мяса с кровью. Глаза округлились, он потоптался на месте, озираясь исподлобья, с кем бы подраться, не нашел, вздохнул, только конь и эти двое, но все трое хоть и не птицы, но свои…

Костер весело рассыпал искры, воздух был теплый, день клонился к закату. Над пламенем мелькали мошки, сгорали, уносясь искорками в небеса к своим мошиным богам.

— У нас не всегда были даже сухари, — признался мальчишка. — Если ночевали в лесу, то ели траву, папоротник, даже кору грызли…

— Но вы всегда были в дороге, — сказал Залешанин мечтательно.

— Поневоле, — трезво ответил мальчишка. — На одном месте наши песни быстро бы приелись. А так я, не знаю… наверное, хотел бы жить на одном месте.

Он умолк, начал прислушиваться. Залешанин вскочил и подбежал к коню. В вечерней тиши ясно слышался далекий стук копыт. Кони неслись в их сторону. Залешанин даже различил, что все они неподкованные, а значит — степняки…

Ругаясь, он оглядывался в поисках палицы, а стук копыт прогремел громче, чаще, из-за деревьев выметнулся белый конь с развивающейся гривой, на спине его согнулась тонкая фигурка, длинные темные волосы трепало ветром. Если бы не волосы, Залешанин принял бы всадника за мальчишку, сейчас же только глупо хлопал глазами, ибо женщина, завидев его, подала коня в сторону, Залешанин едва успел отпрыгнуть, когда белый конь пронесся совсем рядом.

И тут из-за поворота выметнулось пятеро всадников. В малахаях, с арканами в руках, они неслись с веселым гиканьем, наглые и уверенные. Завидев Залешанина, двое тут же убрали арканы, в их руках мелькнули кривые сабли.

Ругаясь, Залешанин подхватил палицу. Всадники налетели словно бы все разом, он успел раскрутить палицу, заорал дико, приводя себя в ярость, без нее удар слабоват, руки тряхнуло, но палицу удержал. Кони ржали, кто-то кричал тонким голосом, Залешанин торопливо ударил еще и еще, огляделся дико, палицу держал на головой.

На поляне бились искалеченные кони и люди. Два коня все же поднялись, отбежали к стене деревьев, один волочил застрявшего ногой в стремени хозяина, а еще два коня хрипели и брыкались, пытаясь подняться. Искалеченные всадники лежали, разметав руки, один пополз, привстал на колени, но тут же упал лицом вниз и застыл. Трава пламенела в красных брызгах, словно здесь забили целое стадо скота.

Залешанин ошалело оглядывался. Сердце бешено колотилось, он все еще не верил, что схватка кончилась. Мальчишка застыл с ножом в руке.

— Вот жизнь, — выдохнул Залешанин. — Ходи и всего боись. Вот так ни за что, ни про что дадут меж ушей…

Мальчишка бегом бросился к поверженным. Залешанин сделал шаг в их сторону, палицу не выпускал, как снова услышал стук копыт. Уже с другой стороны.

Белый конь шатался от изнеможения, но женщина направляла его к Залешанину. Не доезжая на полет стрелы, соскочила на землю, повела в поводу. Залешанин рассматривал ее во все глаза.

Глава 18

Ей было не больше семнадцати весен, темноволосая, лицо смугловато, но глаза удивительно синие, а лицо продолговатое, с не по-женски выдвинутым подбородком, губы полные, как спелые вишни. Нос тоже тонкий, а у степняков короткие и приплюснутые. Волосы на лбу перехвачены золотым обручем, глаза внимательные, дерзкие и насмешливые. Во что-то одета, но Залешанин, к одежде невнимательный, как все мужчины, ошалело видел только синие глаза, такие глаза. По телу прошла легкая дрожь, сердце пискнуло и пошло стучать еще чаще, а пальцы то стискивались на рукояти палицы так, что выдавливали сок, то, наконец, разжались, и палица выпала ему на ногу.

Залешанин невольно выругался, а девушка улыбнулась. Зубы ее блеснули как два ряда жемчуга, улыбка так озарила ее лицо, что Залешанин нервно сглотнул. Откуда такая красота в дикой степи?

— Ты победил пятерых, — сказала она с удивлением. — Кто ты, богатырь? Я должна была слышать твое имя.

— Вряд ли, — пробормотал Залешанин. Подумал, что если и слышали о нем, то за такую славу в лесу вздернут, а в степи размечут конями. — Я не гонюсь за славой.

— Но все же…

— Кто ты? — перебил он. — Почему одна?

Она беззаботно пожала плечами:

— Не так уж и одна. Вон там, в той стороне, наши шатры… Я — дочь кагана Синего Орла.

— Младшая?

— Единственная, — ответила она гордо.

От поляны донесся стон. Мальчишка разогнулся, в руке был нож, с лезвия стекала кровь. Лицо было хмурое. Перехватив их взгляды, сказал печально и с упреком:

— Ты одному коню ноги перебил, а другому — грудь проломил. Пришлось дорезать, чтобы не мучились.

Залешанин сказал торопливо:

— Спасибо. Ты настоящий мужчина! Не надо коней мучить. А те… с арканами?

Мальчишка равнодушно отмахнулся:

— Тех я дорезал сразу.

Залешанин повернулся к дочери кагана, виновато развел руками:

— Прости, я не спросил их, кто они, откуда.

— Зачем? — удивилась она. — Я знаю. Это люди моего жениха Белое Перо. Свадьба назначена через неделю, а он пытался завлечь меня раньше… Эти должны были выследить меня на охоте, оттеснить в его земли. Кстати, им это удалось, мы в землях моего жениха…

Залешанин ощутил себя на зыбком качающемся мостку:

— И… что теперь?

Она отмахнулась:

— А, ничего… Тебя размечут конями. Это были его лучшие люди, он ими дорожил. Зато его хитрости не удались! Я пройду обряд венчания девственницей.

Залешанин смотрел тупо, чувствуя, как любовные игры этих степняков уже заколачивают последний гвоздь в крышку его гроба. В сторонке мальчишка вытер лезвие ножа, чтобы не испачкать хлеб, деловито шарил в одежде убитых. Маленький звереныш знал, что человека дорезать еще легче, чем коня или козу.

Дочь кагана села рядом, с пренебрежением оглядела их скудный ужин, но когда мальчишка протянул ей ломтик зажаренного хлебца, с удовольствием вонзила острые зубки. Залешанин слышал сочный хруст, а ноги подергивались, будто их уже привязывали к диким коням, что потащат в разные стороны.

Девушка взглянула на него снизу вверх. Глаза смеялись:

— Я отбила тебе охоту поесть?

— Еще как, — признался он.

Мальчишка подал ему прутик с хлебом и мясом. Залешанин сделал вид, что занят едой, но взгляд каганьей дочери чувствовал, как будто в бок тыкали острой иголкой. Слышал, как она фыркнула, не поверила. Избалована, зараза. Ишь, дочь кагана! Да еще единственная…

— Что за племя? — поинтересовался он. — Печенеги или торки?

Она фыркнула громче:

— Что эти жалкие народы?.. Я из племени великих потрясателей вселенной — античей!

Он пробормотал:

— О печенегах слышал, о берендеях, торках, черных клобуках… Даже о каких-то ромеях, хоть и не видел пока… Видать, та вселенная, которую вы трясли, не больше одеяла?

Она вскочила, глаза метнули молнию. Залешанин мирно хрустел поджаренным хлебцем. Капли мясного сока запеклись коричневыми каплями, желудок подпрыгивал как пес, на лету хватая падающие крохи.

Мальчишка едва слышно хихикнул. Дочь кагана смерила его свирепым взглядом, но удержала себя в узде, ела молча. Возможно, вспомнила, что сидит рядом с таинственным богатырем, что скрывает свое имя. Вдруг даже сыном какого-нибудь кагана.

— Мое племя, — сказала она с холодной надменностью, — ведет начало из тьмы веков… Из нашего племени выплескивались разные племена, дававшие начало великим народам. К примеру, когда-то этими землями владели гунны, тоже одно из наших племен. Великий Аттила был античем, как и… впрочем, если ты знаешь только своего коня и свое странное оружие, откуда тебе знать деяния великих предков?.. Кстати, почему у тебя не благородный меч, а палица простолюдина?.. А, понимаю… Прикидываешься простым, чтобы потом посмеяться над доверчивыми, что не могут понять, как же простой мужик сумеет совершить подвиги… Я слышала о таких батырах. Ты батыр, да?

Залешанин раскрыл рот, не зная, что ответить, как вдруг над головами раздался жуткий скрипучий крик:

— Батыр, да!.. Батыр!.. Там все батыри!.. Хоть забор подпирай!.. Батыр на батыре!!!

Петька раскачивался на ветке, перевешивал то зад, то не в меру тяжелый клюв. Дочь кагана отшатнулась в испуге и удивлении. Ее красивые глаза полезли на лоб Оглянулась непонимающе на Залешанина, снова перевела восторженный взор на птицу:

— Какой удивительный!.. Это с вами?

— Это с нами, — согласился Залешанин. — А что?

— Какое чудо! Откуда?

— Да так, — ответил Залешанин неопределенно. — Живут себе как воробьи. На всех деревьях галдят. В мусорных кучах гребутся… С древними мудрецами… вот как с тобой…

В ее глазах были недоверие и восторг. Красные отблески огня плясали на юном лице, глаза оставались в тени, выглядели пугающе загадочными. За спиной сгустилась ночь, а над головой звездные россыпи становились ярче, наливались острой силой. Мальчишка клевал носом, вздрагивал, виновато улыбался. Пора на ночь, понял Залешанин. Только как этой… Ночи хоть короткие, но холодные. Под одним плащом не больно укроешься.

Он подбросил в костер хвороста, взметнувшееся пламя с усилием отодвинуло плотную тьму еще на шажок. Девушка следила за ним смеющимися глазами. Улыбка на детском личике была по-женски понимающей. Залешанин, чувствуя себя глупо, отыскал в седельном мешке плащ, что на случай непогоды, вернулся:

— Эй, Зяблик!.. Ложись, укрою.

Мальчишка вздрогнул, просыпаясь, возразил сонно:

— С нами женщина. Ей отдай…

— Она такая же женщина, как ты мужчина, — возразил Залешанин. — Вдвоем укроетесь. Мелкие вы какие-то… Ты понятно, но, видать, и античи голодают…

Ночь он сидел у костра, кому-то ж надо бдить, подбрасывал хворост на догорающие угли. Над головой выгнулось необъятное небо, звезды высыпали все до единой, толпились поглядеть на дурня, да не простого, а из сарая.

Совсем близко провыл волк, Залешанин на всякий случай швырнул в огонь хвороста больше, за спиной послышался шорох убегающего зверя. Ночные твари спешат, рыщут, летние ночи коротки…

Он с неудовольствием косился на бледную полоску рассвета. Не так уж и коротки. Можно бы и побыстрее. А то раньше только ляжешь, как проклятый петух орет во всю луженую глотку…

Он вздохнул, глаза в который раз помимо воли повернулись в ту сторону, где под плащом скорчились дочь кагана и мальчишка. И не боится, мелькнула мысль. Я же вор! А на ней злата больше, чем на попе Иване.

Она зевнула, сладко потянулась, как котенок выгибая спину, отчего ее крупная грудь едва не прорвала тонкую ткань, искоса взглянула на Залешанина. Вид у нее был не выспавшийся, чуточку разочарованный, будто всю ночь дежурила на казачьей заставе, ожидая нападения, а враг… ну, пусть не враг, а супротивник, не явился. Залешанин поспешно отвел взгляд. Она слегка улыбнулась, в глазах было странное выражение:

— Какой ты… благородный!

— Я? — удивился Залешанин.

— Ну да. Даже не попытался… ну, с этими вашими мужскими штучками…

— Штучками? — не понял он.

— Штучкой, — поправилась она. — Я, конечно же, отбивалась бы, пригрозила бы, может быть, даже царапалась бы… хотя нет, это слишком, но потом все же… Однако ты явил благородство, о котором поют менджнуны, но так редко встречается в жизни!

— Ага, — согласился Залешанин. Он звучно высморкался, попеременно зажимая большим пальцем то правую ноздрю, то левую, вытер рукавом нос. Чего-чего, а благородства на нем, как на шелудивом вшей. — Зяблик, что у тебя есть перекусить?

Мальчишка встрепенулся сонно:

— Да все то же. Хлеба малость, мяса остатки…

— Живем, — обрадовался Залешанин. — Давай, дочь кагана, уплетай за обе щеки! Дома, наверное, лопаешь только сало с медом?

— Мы сало не едим, — огрызнулась она.

— Бедные, значит, — понял он. — Да, это не гунны… Даже не печенеги! У тех сало есть почти всегда. Такие кабаны ходят… Морды — во!

Она к мясу и остаткам хлеба не притронулась, Залешанин и Зяблик проглотили с такой скоростью, что рядом оплошал бы и окунь, хватающий хитрого червяка, Зяблик собрал крошки на листок и ссыпал в рот:

— Хлеб беречь надо.

— Надо, — согласился Залешанин. Он поднялся. — Пора в дорогу.

— Я оседлаю, — подхватился Зяблик.

— Собирай мешок, — распорядился Залешанин.

Дочь кагана надменно наблюдала, как он споро взнуздал и оседлал коня, потом на ее лице проступило слабое удивление, а когда он вспрыгнул в седло, вовсе сменилось беспокойством:

— Ты… что?

— Еду, — ответил Залешанин бодро. — Делы, делы…

Она оглянулась в сторону своего коня, тот мирно пасся на краю поляны. Никто его и не подумал седлать, готовить в дорогу.

— Делы? — переспросила она. — Ты что, не понимаешь, что я… просто должна поехать с тобой!

Он удивился тоже:

— С какой стати?

Она в затруднении развела руками:

— Не знаю… Но так всегда делается. Да и как же ты один?

Он кивнул на мальчишку:

— Я не один.

Она оглянулась, в ее глазах наряду с легким отвращением промелькнуло понимание:

— А… ты, наверное, грек?.. Хотя это не обязательно, эллинов перебили, но их гадкие привычки выжили…

— Не до нашего же села, — возразил он. — Тоже мне, культура! Хотя слыхивал, как-то ехал грек через нашу реку… Сейчас его раки едят. Нет, я не настолько грамотный. Бывай, прынцесса! Что-то пыль клубится… Э, да тебя уже ищут! Надеюсь, твой батя, а не жених…

Он хлестнул коня, спеша убраться. Хоть княжьи, хоть каганьи гридни сперва накостыляют, потом начнут спрашивать: чего здесь оказался и что с княжной, то бишь, дочерью кагана, сотворил, что замызганная, будто таскал ее через печную трубу взад-вперед. И замучаю на всякий случай, чтоб уж сомнений не было…

Верст пять неслись, будто у коня полыхал хвост. Когда начал хрипеть и шататься, Залешанин чуть придержал, опасливо оглянулся. Мальчишка сказал настороженно:

— Вроде бы никого.

— Кто там был? Рассмотрел?

— К ней подъехало с десяток… Сперва хотели гнаться за нами, потом вернулись.

— Она вернула, — предположил Залешанин.

Мальчишка хихикнул ему в спину, спросил:

— А чего ты так… несся?.. Она добрая, хотя и старается быть злой.

Залешанин покачал головой:

— Ты еще мал, тебе надо учиться жизни. Правило первое: встретив настоящую женщину… а это как раз такая, должен вскочить на коня и улепетывать во все лопатки.

— Правда?

— Мы ж еще целы?

Мальчишка впал в глубокую задумчивость.

Дорогу Залешанин выбирал вдоль реки, а люди, как известно, селятся всегда на берегах рек. Дважды проезжали крохотные веси, но так и не присмотрел семьи, где бы оставил мальчонку. Честно говоря, начал было уже тяготиться, все-таки ребенок есть ребенок, это не Петька, что почти все время спит в мешке, но в третьей веси, где тоже оставить было некому, указали в сторону леса:

— Вон там колдун живет… Приходил давеча, подыскивал мальчонку в помощь.

Залешанин опустил ладонь на головку мальчишки. Тот вздрогнул:

— К колдуну? Я боюсь.

— Не трусь, — сказал Залешанин. — Если что не так, разве я тебя ему оставлю?.. Я лучше сам сожру.

Он страшно пощелкал зубами, но мальчишка даже не улыбнулся. Не по-детски серьезными глазами смотрел на приближающуюся хатку, нижние венцы вдавились в землю, зато на крыше настоящая труба. Единственное окошко слепо смотрит в их сторону мутной пленкой бычьего пузыря. Вокруг стен трава вытоптана, но дальше растет вольно, пышно, коню до брюха, земли не видать за широкими мясистыми листьями.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Залешанин издали.

— Не услышит, — сказал мальчишка угрюмо.

— Знаю, но на всякий случай. А то зашибет с перепугу. Скажет, подкрадываемся.

— Какой же он колдун, если не поймет…

На крыльцо вышел старик. Белая борода до колен, согнутый, в руке длинная клюка. Приложив ладонь козырьком к глазам, подслеповато всматривался в медленно приближающегося всадника. Залешанин ехал против солнца, пусть старик рассмотрит как следует, но сердце тревожно трепыхалось как овечий хвост при виде волка. Как все люди, колдунов боялся и не любил. Каждый больше любит тех, кто дурнее тебя, а всякий, кто больше знает и умеет, как бы обретает власть над тобой или может обрести… Если такого человека нельзя удавить сразу, то от таких стараются держаться подальше. Недаром колдуны и ведьмы живут вдали от людей. По крайней мере здесь не досаждают попреками за скисшее молоко, внезапно захворавшую корову, бесплодную жену…

Залешанин заорал, стараясь держать голос веселым и беспечным:

— Дедушка!.. Доброго тебе здравия!

Старик молчал, но Залешанину почудилось слабое приглашение. Он послал коня к избушке, мальчишка ерзал, выглядывал то справа, то слева. Старик не отнимал руку ото лба, Залешанин рассмотрел коричневое сморщенное лицо, глубокие морщины. Глаза выцвели от старости настолько, что стали почти белыми.

— Доброго здравия, — повторил Залешанин. Он остановился у крыльца. — Позволишь побыть, пока напою коня и напьюсь сам?

Старик медленно опустил руку. Лицо его, выйдя из тени, стало совсем безобразным от старости, но глаза, напротив, казались острыми, как у хищной птицы. Почти бесцветные губы зашевелились:

— Позволю. Слезай, отдохни. И мальчонка пусть отдохнет.

Холодок пробежал по спине Залешанина, но не исчез, а захолодил кровь. Зубы старика были белые и острые, совсем не стершиеся, а клыки выдавались длинные, как у волка. Не брат ли той бабки, подумал в испуге, которая баба-яга…

— Спасибо, дедушка, — сказал Залешанин дрожащим голосом.

Кляня себя за дурость, но отступать поздно, догонит и сожрет вместе с конем, он поспешно слез, расседлал, конь тут же отбежал от избушки на другую сторону поляны. Старик сказал скрипуче:

— Вода в ручье студеная, зубы ломит!.. Но если хошь кваску, то идемте в дом.

Залешанин выждал, пока старик сам кое-как развернулся, вдвинулся в темный провал сеней, кивнул мальчишке:

— Пойдем? Попробуем, что у него за квас.

— Наверное, из лягушек и летучих мышей, — сказал мальчишка шепотом.

— Ну, это ерунда, — заявил Залешанин беспечно. — Я сто раз пробовал!

— Правда? — спросил мальчишка с испугом.

— И ел и пил, — успокоил Залешанин. — Посмотрим, что у этого…

На самом же деле передернуло, вспомнил как пил и даже ел у бабы яги, с трудом заставил ноги двигаться, одолевая три скрипучие ступеньки. В сенях, а затем и в единственной комнате, был полумрак, но глаза быстро привыкли. Он даже ощутил облегчение, мягкий свет, проникая через пленку, не слепил глаза, даже леденящий страх вроде бы начал таять. Запах стоит сильный, горьковатый, на всех стенах пучки трав, мешочки с чагой, просвечивает сквозь истертое полотно, связки корней…

Треть комнаты занимала печь, настоящая, широкая. Труба уходила в крышу, на печи просторная лежанка, посреди комнаты широкий стол, единственная лавка. В углу кадка, накрытая деревянной крышкой.

Старик тяжело опустился на лавку:

— Старею… Возьмите сами ковшик… вон на стене. В кадке квас, а ежели оголодали, то в печи есть малость… Двум таким богатырям вроде б на один зуб, но все же лучше, чем ничего.

Залешанин сказал торопливо:

— Что ты, дедушка! Нам только водицы хлебнуть, а передохнуть и в лесу могем..

Старик сказал беззлобно:

— Да не трясись ты. Что у бобров всю жизнь зубы растут, ничего, а от моего рта глаз отвести не можешь.

Глава 19

Пристыженный Залешанин бросился к печи, захлопотал с ухватом, заслонка открылась нехотя, там чугунный горшок, сразу пахнуло разваренной гречневой кашей, теплым маслом, жареной птицей. У Залешанина, мелькнула сердитая и опасливая мысль. Тоже мне бобер! Бобры глотки людям не рвут. А с такими зубищами… Да и каша гречневая откуда, ежели в лесу? И гусь вон в глубине жарится, как раз доспел, пузырьки жира еще кипят на коричневой корочке… Что они с бабой-ягой сговорились, что ли. Или лесные колдуны другого не умеют?

Он сглотнул слюну, в животе взвыло. Похоже, готов съесть не только гуся, но целого вола. Руки его напряглись, чувствуя, как ухват зацепил рогами чугунок, запах стал сшибающим с ног. Попятился, страшась выронить, старик убьет на месте, а то и загрызет, пусть другим голову морочит про бобров, наткнулся спиной на стол, тесно, повернулся и с крайней осторожностью опустил чугунок на середину стола.

Старик указал замершему мальчишке на полочку с посудой. Тот послушно расставил на столе три деревянные миски, положил ложки, больше похожие на половники. Залешанин не успел заметить, откуда в руке старика появился длинный нож, когда он вытащил и гуся, исходящего сладким соком на широком деревянном блюде, старик умело разделил гуся на две половины, а себе обрезал крылышко.

— Не в коня корм, — сказал он будто нехотя. — А вы угощайтесь, гости мои. Насыщайтесь…

Сожрет, так сожрет, мелькнуло в голове Залешанина. Если сожрет, то пусть уж сытого. Ишь, бобер! Ему не птичье крылышко грызть, а берцовые кости быков… Может по ночам перекидывается кем, бегает по лесу, зверюшек ловит и загрызывает…

А пальцы уже срывали хрустящую корочку, та ломалась как тонкие льдинки, сладкий сок обжигал пальцы и язык, в тело сразу вливалась сила, усталость испарялась как дымок, он готов был подпрыгнуть, прошибая головой низкий потолок, а зубы спешно перемалывали сочное мясо, вгрызались в новые ломти пахучего, налитого янтарным соком.

Мальчишка ел степенно как маленький старичок, но тоже повеселел, глазенки заблестели. Старик запил квасом, дряблые щеки опустились, он словно задремал за столом. Брови торчали густые, кустистые, волосы как у ежа иголки. Залешанин догрыз последнюю кость, высосал сладкий мозг изнутри, повеселел. Ладно, баба-яга не сожрала. Авось, и этот не сожрет. Вон сколько еды! Правда, человечина все-таки мясо самое вкусное…

— От дела лытаете, — спросил старик, пробуждаясь — аль судьбу пытаете?

— Ни то, ни другое, — ответил Залешанин. — Я еду по делу в Царьград, а мальчонку встретил в лесу. У него кобзарь помер! Кормились песнями.

Старик хмыкнул:

— Ты на кобзаря не больно похож. Если и запоешь, то… Мальчонку тоже в Царьград?

— Куда в такую дорогу! Я сам не знаю, выдюжу ли. Ты не гляди, что я здоровый, как твоя хата, я слабый… Встречу где добрых людей, пристрою. Но пока все либо бедные… либо совсем бедные.

Старик внимательно посмотрел на мальчишку. Внезапно улыбнулся:

— Как жаль, что вы едете так далеко… А мне одному уже тяжко. И травы собирать, и зверей лечить…

— Зверей? — не понял Залешанин. — Зверей?.. Которые в лесу?

— Их, — кивнул старик. — А что?.. Не людей же. Людей лечить — зря травы переводить. Только вылечишь, а его кто-нибудь тут же убьет, или он кого-то, а его тут же повесят или на кол посадят… Сколько сил потратишь, чтобы поднять со смертного ложа, тут бы жить да жить, а он сразу в сечу, кровь, кишки наружу, голова прочь… Нет, звери благодарнее. Я зверей люблю больше.

Говорил он просто, глаза чистые, честные, но у Залешанина волосы стали дыбом от такой простоты и честности. Мальчишка же, напротив, впервые улыбнулся. Из детской груди вырвался глубокий вздох, словно доселе давил в себе дыхание.

— Ну, — сказал Залешанин в замешательстве, — зверей, конечно, любить надо… Чем больше их любишь, тем они вкуснее. Просто мое ремесло… гм… мешает заняться волхованием или, скажем, мореходством.

— Знаю я твое ремесло, — ответил старик просто.

Что за старик, мелькнуло в голове. Бабка сразу разгадала, этот… Или они у одного колдуна в учениках ходили? Невольно поежился, чувствовал, что старик в самом деле знает. И потому, что старики многое понимают по жизненному опыту, и потому, что умеет вынимать горшки с гречневой кашей из печи. И жареных гусей. Он сам вынимал первый горшок, мог поклясться святым огнем, что второго там не было. А человек, который может обеспечить себя жареным гусем, тем более может видеть дальше других.

— Да ладно, — пробормотал он, — жить-то надо.

— Ты не просто жил… Ладно, что былое ворошить. Передо мною неча личины одевать. Я скоро уйду… совсем уйду с этой земли. Передо мной можно не хорониться… Ты меня уже не узришь. А за то, что помог сироте, я хочу для тебя что-то сделать…

Залешанин отмахнулся:

— Да что ты, дедушка!.. Отдыхай. Мужчина должен сам отвечать за себя.

— Но я не собираюсь тебе утирать нос, — прошептал старик, — я просто покажу тебе мое зеркало.

Он бросил в котел размолотую кору старого дуба, пучок трав, помешал, снял с огня. Залешанин терпеливо ждал, когда вода перестанет исходить паром. Волхв кивнул, отошел и сел на лавку.

— Зеркало?

— Ну, в колодец смотришься?

Залешанин с недоверием наклонился над водой. Пар поднимался уже едва заметный, темная вода слегка вздрагивала, там двигались блики, чья-то страшная рожа перекашивалась, строила гримасы, он не сразу сообразил, что это он сам, глаза вытаращены как у рака, брови вздернуты, рот глупо распахнут…

Отодвинуться не успел, своя же рожа показалась изможденнее, чем он чувствовал себя на самом деле, а затем среди лба проступило светлое пятно, там задвигались тени, он начал заинтересованно всматриваться, увидел степь, себя, скачущего рядом с рослым витязем, под обоими могучие жеребцы, Залешанин на белом как снег коне, а витязь, на черном, как деготь, звере с роскошной гривой и длинным хвостом. Над головой выгибается звездный шатер, но вдали на фоне кроваво-красного заката уже виднеются стены Киева…

Затем изображение смазалось, проступили чертоги княжеского терема. Мелькнуло лицо Владимира, пестрые одеяния бояр, женские лица, Залешанин увидел себя, вот передает щит князю, повернулся уходить, лицо Владимира исказилось, в его руке мелькнул длинный узкий нож…

Здесь, в хижине волхва, Залешанин дернулся и свел лопатки вместе, когда там, в далеком Киеве, призрачный князь вогнал узкое лезвие по самую рукоять ему в спину, пронзив сердце. Отшатнулся, расширенными глазами смотрел на котел. Пар уже не поднимался, и светлое пятно на темной маслянистой поверхности быстро таяло.

— Что за мара? — спросил он чужим голосом. — Наваждение?

— Если бы, — ответил волхв, — но это правда.

— Ты показал… что случится?

Волхв ухмыльнулся:

— Но это не звезды, понял?

Залешанин нахмурился:

— Звезды при чем?

— Что скажут звезды, то нерушимо. То произойдет, хочешь того или нет, будешь стараться избежать судьбы или пойдешь навстречу. От судьбы, которую предрекают звезды, не уйдешь. Там один путь, ибо звезды недвижимы! А вода в чаре изменчива… Можно… может быть, что-то успеть поменять.

Залешанин, охваченный горем, сидел как оглушенный ударом дубины. Голос волхва журчал, вроде бы успокаивал. Наконец Залешанин буркнул:

— Поменять что?

— Ну, успеть ударить первым.

Залешанин внезапно в ярости ударил кулаком по столу:

— Но ведь он дал клятву! Как он мог?

Волхв усмехнулся уголком рта:

— Наш великий князь не родился ни великим, ни князем… Он был рабом, был викингом, был наемником в Царьграде, где и научился ромейской подлости, хитрости, коварству… Правда, слова он не нарушит! Но зато может дать таким образом, что потом зарежет при всех и скажет, что ты сам попросил и даже слово взял… Как он тебе сказал?

Перед глазами встало как наяву озабоченное лицо князя. Брови сдвинуты, глаза спрятались под нависшими надбровными дугами. Но теперь внезапно вспомнил, как остро кольнул взгляд и тут же ушел обратно, словно захватил пленника.

— Сказал он просто, — ответил медленно, вслушиваясь в каждое слово, сказанное великим князем. — Когда вернусь, отдаст дочь боярина, вольную в зубы и прощение за разбои. Какой тут подвох? Разве что просто плюнуть на свое слово…

Старик молчал, Залешанин чувствовал, что хитрость великого князя, если волхв не ошибся со своей деревенской волшбой, не по зубам лесному жителю.

— Не знаю, — признался волхв наконец. — Может, и нет никакой хитрости… Не до того ему было, чтобы что-то хитрое плести супротив простого смерда. Да ты не радуйся, не радуйся! Он ж не сказал, что с тобой будет на другой день… Или же еще проще! Объявит вольную и прощение за разбои, а когда ты, довольный, как кабан, повернешься уходить, всадит в спину кинжал. Слово сдержал! А что потом, дело другое.

Залешанин вздохнул, тяжело поднялся:

— Спасибо. За гуся, за ласковое слово… Но я дал слово. Я привезу князю этот чертов щит.

— Смотри, — предостерег старик. — Твоя голова на кону.

— Моя. Но все равно поеду.

Он кивнул мальчишке, пора идти, тот вскочил, сделал шаг, помялся, вдруг повернулся к старику:

— Ты в самом деле хочешь, чтобы я остался?

Старик медленно наклонил голову:

— Я мог бы научить тебя многому. Жаль, если все уйдет со мной… а ветры и дожди разрушат избу, а звери изроют норами.

— Я, — сказал мальчишка нерешительно, но детский голосок постепенно креп, — останусь… потому что тебе… как и деду Панасу, нужна помощь.

Залешанин с удивлением качал головой. Мальчишка, который страшился колдуна до поросячьего визга, сам напрашивается в помощники? Хотя дед, если присмотреться, не так и страшен. Может быть, в самом деле только бобер.

— Ты уверен? — спросил он все еще с сомнением. — Может быть, из тебя получился бы герой! Ездил бы по дорогам, бил встречных по голове.

Старик чему-то хмыкнул, глаза блеснули весело, но переубеждать не стал, заметил только назидательно:

— Для подвигов надо иметь сложение, а у него везде… вычитание.

— Кости есть, — возразил Залешанин, — а мясо нарастет.

— Гм, жаль. У мальчонки умные глаза. Может быть лучше будет не героем… а умным?

Мальчишка поворачивал голову то к одному, то к другому. Наконец сказал серьезно:

— Я останусь.

— Здесь лес, — предостерег Залешанин. — Я даже не знаю… Правда, если обучить ставить в печь пустые горшки, а вытаскивать полные…

Старик скупо улыбнулся:

— У мальчишки доброе сердце. И чистое. Он научится многому. И быстро.

Залешанин поклонился:

— Спасибо. За все спасибо.

— И тебе… но помни о грядущем дне.

Плечи Залешанина передернулись. Кивнул, не в силах выдавить слово из перехваченного внезапным страхом горла, попятился, пихнул задом дверь и вышел на яркий солнечный свет.

Конь щипал траву уже почти под самыми стенами, словно подслушивал или заглядывал в окна в надежде, что старик загрызет его хозяина и не надо будет никуда уходить с этой поляны.

— Размечтался, — буркнул Залешанин.

Конь печально вздохнул, а хозяин набросил ему на спину потничек, тяжелое седло, затянул ремни, конь на всякий случай надул брюхо, но Залешанин так же привычно двинул кулаком, и конь послушно выпустил воздух. Не прошло и не очень-то старался. А прошло бы — скакал бы легче, дышал вольнее, а что седло сползло бы набок, а всадник на скаку сверзился бы, то это его забота. Каждый за себя, не зевай…

Старик вышел на крыльцо, снова приложил ладонь козырьком к глазам. Залешанин вспрыгнул в седло, уже оттуда спросил:

— А по звездам мою судьбу не видно? Чтоб уж наверняка?

— Рылом не вышел, — буркнул старый волхв.

— Чего так, дедушка?

— Дорасти сперва. Пока что звездам рановато замечать такую малость.

Залешанин повернул коня, вскинул руку в прощании. На крыльцо внезапно выскочил мальчишка. Он тоже помахал обеими руками, вдруг скрылся в темном проеме. Залешанин пустил коня шагом, когда сзади нагнало звонкое шлепанье босых ног.

Мальчишка держал обеими руками Петьку:

— Возьми! Ты забыл.

Залешанин с удивлением посмотрел на птаху:

— Это ты мне?

— Я ж тебе подарил, — напомнил мальчишка. — Забыл?

— Ну, — промямлил Залешанин, это был не столько подарок, сколько… — Мне показалось, что ему будет лучше с вами.

— Не знаю, — ответил мальчишка серьезно, — но нас остается двое, а ты — один. А одному плохо, знаю… Когда вернешься, когда будет много людей, подаришь…

Залешанин с сомнением посмотрел на нахохленную птаху. Петька переступил с лапы на лапу, каркнул скрипуче:

— Вперед!.. На ны!.. Князю слава, вам — хвост собачий!

Залешанин засмеялся:

— Поехали, Петька. Мы с тобой еще подружимся.

Глава 20

Он чувствовал себя порой князем, порой круглым дураком. И все потому, что на плече теперь сидел, крепко вцепившись когтями в плотную кожу душегрейки, этот диковинный зверь в перьях. Князем, потому что у него такая птаха, все-таки Жар-птица, с какой стороны не погляди. Немножко чувствовал себя удалым сокольничим, ибо у птахи такой хищный клюв, что у орла помельче. Пожалуй, орла заклюет, ежели встретятся в небе… Ну, а дураком ощущал себя опять же потому, что едет через дикие места, тут даже зайцы не такие, а везет птаху, которой место в золотой клетке, где она должна жрать золотые орехи с алмазными ядрышками!

На привалах Петька просыпался, летал над поляной, плескался в ручье, сам находил себе ягоды и орехи, как будто простая простолюдная птица, а если не находил, бесцеремонно клевал из руки Залешанина ржаной хлеб, сыр, вареное мясо.

Странно, дорога перестала казаться такой безлюдной, опасной, враждебной. И все потому, что Петька, как оказывается, прожил сто или даже больше лет, говорил на разных языках, по-славянски умел долго и непристойно ругаться, по-росски тоже знал пару лихих слов, Залешанин ломал голову, от кого же услышал, не от самой же Тернинки, его младшей сестренки, которую не видел с той поры, как поджег терем и убежал из дома…

Правда, Петька был слаб умом, все-таки птица, хоть и стар как волхв, потому рассказы путал, перевирал, пока Залешанин не заподозрил, что чудо в перьях всю жизнь просидело в тесной клетке, а свои россказни просто придумывает. Хотя такую удивительную птицу надо уважать еще пуще: сказитель, кобзарь! Явно от деда наслушался. Тот пел и рассказывал одно и то же, люди-то разные, вот и запомнил пернатый до последнего слова…

Залешанин на обед чаще всего находил гнездо с птичьими яйцами, пару раз забил зайцев, удачно швырнув мелкие камешки. Однажды подшиб косулю, запустив в кусты исполинской палицей. Петька мясо ел с неохотой, хоть и нос крючком, зато ягодами напузыривался так, что не мог держаться на плече, и Залешанин сажал его в седельный мешок. Петька там охотно спал, даже орал, чтобы Залешанин закрывал мешок плотнее: дует.

Прошло несколько суток, прежде чем он впервые увидел вдали облачко пыли. Похоже, едет всадник, дорога его, судя по форме пылевого облачка, ведет на север. Степь бескрайняя, разъедутся так, что и не углядят друг друга, потому Залешанин поспешно повернул коня, пустил наперехват. Похоже, всадник из тех краев, куда едет он сам, обменяться бы новостями…

Облачко сдвинулось ближе быстрее, чем ожидал, и Залешанин радостно заелозил в седле. Незнакомец тоже соскучился ехать в одиночестве!

Вскоре сквозь желтую пыль начало поблескивать, явно доспехи. Значит, едет вооруженный, что и не диво, кто ж сунется в ничейную степь без острого меча и крепкого щита?

Всадник вынырнул из пылевого облака высокий, на огромном коне, что несся во всю прыть, будто Залешанин пытался скрыться. В богатом доспехе, настолько богатом, что Залешанин рот открыл от удивления и восторга. Затейливый шлем с гребнем, где торчат диковинные перья, вместо заборола — настоящая личина, сквозь которую блещут глаза, по бокам вперед выдвигаются две булатные пластины, закрывая щеки. Сзади и с боков на плечи падает кольчужная сетка. За спиной трепещет по ветру алый плащ, сам витязь в булатном доспехе поверх кольчуги, сапоги красные, будто всю ночь бродил по спелой землянике…

— Кто таков? — грянул он мощно, конь Залешанина испуганно дернулся, запрядал ушами. — Что за невежда смеет ездить по степи?

Залешанин поклонился, сидя на лошади:

— Исполать тебе, доблестный витязь… Я зрю, ты из княжеского или боярского рода, вон у тебя какой конь и какое оружие… А я простой смерд из земель Киевщины. Дозволь спросить тебя, не из царьградских ли земель едешь?

Витязь подъехал ближе, зачем-то потащил из ножен меч:

— Здесь я спрашиваю. А когда в чистом поле съезжаются, родом не считаются!

Конь под Залешаниным испуганно попятился. Залешанин сказал торопливо:

— Верно, но разве мы ссоримся?

Всадник захохотал с презрением:

— Дурак! Мы же в поле!

— Ну и что? — пробормотал Залешанин.

— Сказано, дурак… А то, что в поле едут показать свою силушку, померяться удалью да выучкой. Других здесь нет… да и не живут долго.

Залешанин вскрикнул:

— Но я только еду через поле! Мне надо в Царьград, я б этого поля век не видел…

Всадник, поигрывая мечом, надвинулся, теснил конем. Глаза блистали жутко и обрекающе. Меч был длинный, таких Залешанин не видел, в рукояти блестели красные камни с орех размером.

— Защищайся, — процедил он с презрением.

— Но я не хочу драться…

— Так умри без драки!

Залешанин тряхнул плечом:

— Петька, давай полетай малость, а то скоро и ползать не сможешь.

Петька оскорблено каркнул, мощно ударил Залешанина крыльями по ушам, а тот с ужасом смотрел на длинный меч витязя, что уже взлетел для мощного удара. Ошалев, смотрел, как блестящая полоса застыла высоко в воздухе, потом с нарастающей скоростью понеслась вниз. Он видел смерть, но руки сами сдернули с крюка палицу, их тряхнуло, плечо едва не вывернуло болью из сустава. Лязгнуло так, что в ушах зазвенело будто со всей силы ударили колом по листу железа.

Он успел увидеть, как всадник взревел, снова замахнулся мечом, на этот раз левой рукой закрыл себя щитом с той стороны. Залешанин, почти не думая, только озверев от несправедливой обиды, сам замахнулся, обрушил палицу на голову всадника. Тот дернул щит кверху, палица врубилась тупыми шипами, треск, полетели щепки, всадник откинулся назад, Залешанин замахнулся снова, но жеребец витязя скакнул в сторону, всадник вслепую пытался ухватиться за конскую гриву, промахнулся, и ошалелый Залешанин увидел, как тот свалился с коня словно вязанка дров, грохнулся тяжело о землю, застыл вверх лицом, раскинув руки.

Вместо красивого лица было кровавое месиво, откуда темными струйками выбивалась кровь, торчали обломки костей, хрящей. Ноги слабо дернулись пару раз, застыли. Не веря, что так нелепо и быстро все кончилось, Залешанин потрогал сраженного витязя, осторожно попробовал снять шлем. Лоб остался цел, но уже из пробитой переносицы выплескивался бурунчик алой крови, стекал через правую глазницу за ухом в землю, где быстро расплывалось темно-красное пятно.

— Эх, — сказал он досадливо, оглянулся на свою лошадь, та уже обнюхивалась с боевым конем витязя, — черт, и сказать нечего… До чего ж все по-дурацки!

От шлема через ладони по рукам вливалось ощущение силы, защищенности. Изнутри шлем был выложен мягкой кожей, края ровно загибались по краю, удерживаемые крохотными шляпками серебряных гвоздиков, борта опускаются ниже ушей, но все равно шлем кажется легким, что значит из лучшего булата, выдержит даже удар палицы… Правда, личина чуть смялась, но она лишь для защиты от дальних стрел или скользящего удара саблей, кто предполагал, что удар придется вот так в лицо…

— Против умного остережешься, — сказал Залешанин вслух, — а против деревенщины оплошаешь… Ждал, что я с тобой буду красиво сабелькой размахивать?

Над головой шумно захлопали крылья. Петька красиво сделал круг, сел на грудь сраженного. Круглые глаза были вытаращенные, но довольные:

— Против умного остережешься, — каркнул он противным голосом, — а против Залешанина оплошаешь!

— Кто это говорит? — спросил Залешанин уязвлено. — Я ему перья повыдергиваю.

— Правда глаза колет! — заорал Петька, но благоразумно попятился. — Неча на зеркало пенять, коли харя крива!..

Уже придя в себя, без угрызений совести содрал с убитого доспехи, кольчугу, раздел, даже сапоги пришлись по ноге, только личину пришлось малость постучать рукоятью палицы с внутренней стороны, но почти выправил. По крайней мере, когда снова взобрался на коня, доспех сидел совсем неплохо, а погнутая личина лишь молча говорила, что ее нынешний владелец знает зачем на голове шлем.

— А чо, — сказал себе уже увереннее, — рыскать по чисту полю совсем не худо. Слава славой, но и достаток…

Он уже обнаружил спрятанные в седле по казацкому обычаю золотые монеты, прикинул, что мог бы купить вольную всем друзьям, обзавестись хатой и даже купить стадо коров. А ежели еще кого встретит с таким же кошельком…

Или свой потеряю, сказал себе трезвее. Повезло в первый раз, во второй раз можно и голову потерять. Разбой — дело прибыльное, но больно рисковое. Нет, слово дал — надо добираться в Царьград без всяких драк и лихости.

Кольчуга малость стесняла в плечах, но шлем пришелся впору, как и дорогая одежка. Он не мог нарадоваться разным мелочам, что отыскал в седельном мешке. Видать, либо поединщик был человеком запасливым, либо не одного запасливого обобрал. Деньги пропил, понятно, а три огнива зачем?

Теперь уже его конь шел в поводу, а Залешанин пересел на богатырского коня. Тот сразу пошел как зверь, грозно всхрапывая и кося огненным глазом. Залешанин даже оробел чуть, таких коней видел только изредка под княжескими дружинниками, не чета смирным селянским лошадкам.

Только Петька орал и ругался на всех языках. Когти скользили на булатных пластинах, что укрывали плечи, на шлеме вовсе не усидеть, а в кольчуге когти застревают!

Дикая Степь, но все же не голая. Уже на следующий день он различил клубы пыли за скачущими всадниками. Определил, что там трое-четверо, а судьбу искушать — богов дразнить. Раз на раз не приходится. В этот раз, скорее всего, он будет таращить выпученные глаза в небо, а с его еще не задубевшего тела снимут все доспехи. Легко пришло, легко и уйдет.

Ехал, затаиваясь в балках, пережидая мелкие отряды. Не просто перегоняли скот или кочевали, а как будто искали иголку в бескрайней степи.

Умный драк избегает, Залешанин, скрепя сердце, переборол привычку сладко спать по ночам, теперь днем отсыпался, а ночами неспешно ехал на юг, держа направление по звездам. Луна светила ярко, полнолуние, а пока сойдет на нет, много воды утечет.

Степь рассекали длинные клинья леса. Много раз переправлялся через мелкие реки, трижды через широкие, едва не утонул в болоте, а от стычек полностью не уберегся: дважды его догоняли степные удальцы, но везло, да и палица оказалась надежнее, чем их кривые сабли. Выпотрошив их карманы и седельные сумки, он торопливо пускался в путь.

По берегам рек лепились крохотные веси. Он продал лишних коней, а немногие монеты постепенно растратил, покупая хлеб и соль. Народ становился все темнее с виду, Залешанин догадывался, что Царьград уже близко: солнце злее.

Однажды пришлось ехать через россыпь скал. Он задремал в седле, воздух накален как в печи, но вдруг левую лопатку обожгло, как будто ткнули раскаленным прутом… Он непроизвольно завел руку за спину, лапнул обожженное место, лишь тогда сообразил рухнуть с коня, искать укрытия за камнями. Взгляд василиска проходит сквозь камень, но не убивает, а обжигает. Правда, иные говорят, что есть такая порода этих ящериц, от взгляда которых человек замерзает как в зимнюю стужу, а ежели каменная стена тонка, то сопли вовсе застывают сосулькой.

Он судорожно шарил по себе ладонями, отыскивая что-нибудь блестящее. Взгляд василиска смертелен и для него самого, если показать, к примеру, зеркало или хотя бы блестящее лезвие меча.

Конь удивленно посмотрел на хозяина, что прячется за валунами, мерно побрел вниз по дороге. Залешанин поспешно отползал, перебегал, прячась за каменными выступами. Еще два-три раза обожгло так, что кожа покраснела, того и гляди пузыри вздуются, но проклятая ящерица хоть коня не трогает, понимает, что человек опаснее. Если его убить, то и конь никуда не денется…

Конь на свист вскинул голову, мотнул гривой, дескать, все понял, побежал шибче. Залешанин выждал миг, пробежал через открытое место, прыгнул в седло, погнал галопом от опасного места, рискуя сломать шею на опасной горной тропе. Пусть герои дерутся с василиском, добывают славу и гребень диковинной ящерицы. А его дело намного проще.

Намного.

Конь пошел быстрее, весело потряхивал гривой. Петька завозился в мешке, вылез, Залешанин поморщился, когда раскрашенная птаха взгромоздилась на плечо. Цепляться приходилось за узкие щелочки между булатными пластинами, Петька качался, взмахивал крыльями, удерживая равновесие, всякий раз царапая щеку жестяными перьями.

— Ты перьями не тряси, — не выдержал он наконец. — Глаза выбьешь. Чего это вы все так взыграли?

Петька посмотрел на него одним глазом, переступил с лапы на лапу, долго умащивался и все только для того, чтобы посмотреть и другим. То ли дело сова, у нее оба глаза впереди на морде, как у человека.

— Дур-р-рак, — сказал Петька веско.

— На себя посмотри, — обиделся Залешанин. — Сто лет с кобзарями… ну пусть не все время, но мог бы хоть петь научиться!

— Хошь запою? — предложил Петька с готовностью.

Залешанин шарахнулся так, что чуть с коня не упал:

— Нет!!! Лучше уж пусть сто ворон закаркает. Это вам с конем так солнышко в темя клюнуло?

— А может все же запеть, — повторил Петька с колебанием. — Хорошо-то как….

— Да что с вами?

— Дурень, — повторил Петька еще пренебрежительнее. — Море!

Залешанин потянул ноздрями. В воздухе явно чувствовалось влажное дыхание теплого соленого моря. Даже аромат водорослей, рыбы… Он никогда не был на море, не зрел, но кровь, что почти вся из морской воды, отозвалась сразу, взбрыкивая на перепадах суставов как жеребенок, с разбегу бросаясь в голову, ударяясь в виски.

Внезапно раздался такой дикий вопль, что Петька дернулся, забил крыльями, пытаясь от ужаса взлететь, исчезнуть, ибо человек вдруг вскинул обе руки, длинные, как оглобли, только толстые, завопил тонким противным голосом, оглянулся по сторонам, никто не видит, завопил еще громче, гаже, пронзительнее. Даже попытался вскочить с ногами на седло, но опомнился, да и Петька орал, запутавшись когтями в кольцах кольчуги, одурело бил по голове крыльями.

— Ты чего? — провопил на ухо одуревшему человеку.

— Море!!!

— Ну и что?.. Топиться будешь?

Залешанин счастливо озирался, все тело двигалось, бугры мышц вздувались по всему телу, ходили под кожей шарами, там тоже визжало от счастья и ходило на ушах, кувыркалось по-своему.

— Ура, — прошептал он счастливо, — какой же я молодец!

Петька кое-как укрепился снова, посмотрел круглым глазом:

— Ду-р-рак!

— Не-е-е-т, — сказал Залешанин ликующе, — не дурак, если добрался в одиночку. Тебя не в счет, ты ехал на мне. На готовом…

Петька каркнул над ухом так громко, что Залешанин отшатнулся:

— Дур-р-рак!.. Ты тоже… Тебя конь вез!

— Перестань орать «дурак», — сказал Залешанин строго. — Я уже помню, как тебя зовут, неча повторяться. Держись покрепче!

Он пришпорил коня, а тот, еще раньше уловив движение ног, с места перешел в мощный галоп, понесся так, будто старался выпрыгнуть из собственной шкуры, будто решил плюнуть на свою конскую породу и стать большой страшной рыбой, которой все будут бояться.

Воздух подрагивал, в земле тоже чувствовалось неспокойство. Доносился глуховатый рев, что то затихал, то снова слышалось ворчание такого могучего зверя, что не мог и вообразить, но ворчание было не злым…

Внезапно земля стала понижаться, за краем открылось… нечто настолько непривычно лазурное, светло-зеленое, что Залешанин не сразу сообразил, что это и есть море, такое близкое, словно поднявшееся из-под земли.

Волны набегают на пологий берег, катятся далеко-далеко по белому, как снег, песку, тоже непривычному, песок желтый или красноватый, а тут ровно снег или мел, только блестит каждой крупинкой…..

Он чувствовал, что мелко дрожит как на ледяном ветру. Вырос на берегу огромной реки, каких не видел мир, плавает как рыба, но это… это даже не море! По песням сказителей видел море как большую реку, с теми же волнами, но побольше, такую же прозрачно-серую воду… Разве назовешь волнами эти водяные горы, что зарождаются в неведомых краях, а сюда катят огромные и величавые, будто каждая князь или хотя бы верховный волхв?

Конь без понуканий наступил на мокрый песок, позволил шумным волнам окатывать колени, клочья морской пены повисли даже на брюхе.

Берег был пустынен в обе стороны. Он напрасно вертел головой, но люди явно глупее Петьки, селятся черт-те где, даже в лесах и болотах, а жить бы здесь, это и есть вирий, другого не надо! Вода настолько чистая, что и колодезная не столь прозрачна, не только каждый камешек видно на дне — это и в Днепре видно на отмели, — а каждую мелкую рыбешку на волхв знает какой глубине…

— Ну, Петька, — сказал он в затруднении, — в какую сторону?

Попугай сердито повозился на плече, море не одобрял, воды много, сердито крикнул:

— Ехать!

— Это ты молодец, — поощрил Залешанин, — что лететь не предложил… Мы с конем летуны неважные. А вправо или влево ехать? Давай вправо?

— Вправо! — каркнул Петька.

— Вот и хорошо, — сказал Залешанин с облегчением. — Главное, посоветоваться. Как говорят старики: посоветуйся с женщиной и поступи наоборот. Никогда не ошибешься! Прости, но ты у меня такой красивый… Понятно, какой умный.

Он повернул коня влево, тот сразу пошел вскачь, нравилось нестись по самой кромке воды. Петька обиженно хрюкнул, пробурчал что-то вроде: видели мы моря и побольше, поежился и полез в седельную сумку. Повозился, вскоре Залешанин ощутил, что наглая птица бесстыдно спит да еще во сне дрыгает лапами, лягая его в спину, как подкованный волк.

Глава 21

К вечеру удалось наткнуться на крохотную рыбацкую весь. Всего три домика, нищета, у Залешанина волосы встали дыбом. Да на таком море, да в таком краю, да не стать богатым и толстым?

Люди настолько дикие, что даже плавать не научились, хотя живут на берегу моря, кормятся рыбой. А по поводу порта, долго не понимали, наконец, один, самый сметливый, сообразил и долго мямлил про большие такие лодки, что как-то проплыли вблизи берега вон в ту сторону. Вправо или влево, не знал, но рукой показал, Залешанин рискнул, не попугай же и не женщина, ехал почти всю ночь, а к утру увидел за крутым берегом торчащие голые мачты.

Порт невелик, причал у Боричевского взвоза даже пошире, но два кораблика живо грузились пенькой и бочонками с медом, народ суетился, Залешанин слегка ожил. Хозяин обоих кораблей окинул его довольно равнодушным взглядом, хотя Залешанин был уверен, что простак ослепнет от блеска его доспехов, примет по меньшей мере за княжеского сына или богатенького молодого боярина.

— В Царьград? — переспросил корабельщик задумчиво. — Мы будем там через неделю. Если ветер стихнет, то… дней через десять. А что?

Залешанин сказал гордо:

— Мне надо в Царьград. Что-то там хреново.

— Да ну? — обеспокоился хозяин. — Так это цены на пеньку упадут… А что не так?

— Меня там нет, — объяснил Залешанин. — Для полного счастья и довольства меня там только не хватало. Вот и надумал осчастливить.

Хозяин разочарованно и одновременно с облегчением махнул рукой, отвернулся, снова покрикивал на работников, пока Залешанин не хлопнул его по плечу:

— Слушай, батя, негоже тебе так с благородным отродьем разговаривать. Ты должон быть счастлив, что я взойду на твой корабль. Осчастливлю, так сказать!

Хозяин покосился на него одним глазом, став чем-то похожим на Петьку, что спал в мешке:

— По рылу видно из каких ты благородных… За тобой, видать, уже гонятся, вот и норовишь подальше…

— Кто гонится? — переспросил Залешанин и оглянулся.

Хозяин скривил рот:

— Те, у кого украл коня, те, у кого спер или выиграл доспехи, а также те, чьих дочек обесчестил… Угадал, по глазам вижу. Ладно, я сегодня что-то добрый. Наверное, заболел… Могу взять, у меня там место свободное среди забитых свиных туш. Всего лишь пять золотых монет. Ерунда для конокрада, зато ты в Царьграде.

Залешанин вскрикнул:

— Но у меня нет столько золота!

— А сколько есть?

— Ничего не осталось, — признался Залешанин. — Пуст, как ограбленная могила. Еще неделю назад был полный кошель…

— Легко пришло, легко уходит, — вздохнул хозяин.

Он потерял к Залешанину интерес, отошел к сходням, придирчиво следил за грузчиками. Залешанин поерзал, тут ни силой не возьмешь, ни напором, сказал просяще:

— Но мне в самом деле очень нужно.

Хозяин буркнул, не глядя:

— Кому говоришь? Когда тонешь, и за гадюку схватишься. Побольше бы таких, как ты, я бы враз всю пеньку распродал! На каждого по петле — это ж сто таких кораблей завези в Царьград, и то не хватит…

Глаза его стали мечтательными. Залешанин помялся, сказал нерешительно:

— Могу в уплату дать этот шлем. Насточертел, да и голове в нем жарко. Мало?.. Ладно, бери и это железо, что я таскаюсь как дурак.

Хозяин оглядел его уже с большим интересом, но покачал головой:

— И коня. Он тебе ни к чему, на корабль вас двоих не возьму. Но если хочешь, я за те же деньги… я говорю о шлеме, доспехах и поясе, перевезу коня, а ты… ну, тебя как-нибудь в другой раз.

— Коню Царьград без надобности, — возразил Залешанин. — Эх, недолго у меня побыл настоящий богатырский конь!.. И снова я таков, каким вышел… Ладно, по рукам.

Море ласково качало корабль, Залешанин не мог наглядеться на прозрачные волны. Корабль вроде бы бежит по морю, но всегда держится берега, и Залешанин подумал, что это басня, будто есть моряки, что умеют водить корабли по звездам. Вон викинги всегда держатся у берега, чудь отходит не дальше, чем на версту, а здесь не люди, что ли?

Над головой высоко-высоко вознеслось неправдоподобно чистое, словно отмытое, синее небо. Ни облачка, ни тучки, ни стаи ворон — радостная сверкающая синь. А за кораблем тянется пенистый след, только там не просматривается море до самого дна, где между оранжевых камней можно различить крабов, это такие бесхвостые раки, там шныряет множество рыб, пестрых и ярких, будто их размалевали для смеха.

И весь мир, куда ни переводил взор, цветной, окрашенный в яркие чистые тона. Даже оперение птиц, что иногда пролетают высоко в небе, под лучами солнца, вспыхивает как драгоценные камни. Он невольно подумал, что тут в самом деле жар-птицы не покажутся в диковинку. Скорее, в мире цветных и ярких птиц диковинкой были бы их суровые вороны, грачи да галки.

— Ну что, дурень, — сказал он ласково Петьке, тот сидел на плече, крепко вогнав когти в мягкую кожу душегрейки. — Вот и приехали в твои края… Рад?

— Сам дурак, — сообщил Петька. Он сердито поглядел одним глазом, почесался, добавил: — Р-р-р-ад!

— То-то… Даже птаха радуется родному крову.

Парус иногда протестующе хлопал по ветру, хозяин с моряками быстро дергали за края, натягивали по-новому, и корабль мчался по волнам еще шибче. Еще при посадке Залешанин заплатил сполна, потому его к работе не звали, как других, о чем он горько жалел: мог бы сохранить доспехи! А так только палица, на которую все косятся с удивлением, потом начинают с таким же удивлением осматривать его самого с головы до ног, лишь затем их спины сгибаются, всяк становится ростом поменьше и уходит шажками мельче, чем подходил.

Многие купцы, сберегая деньги, грузились с половинной платой: в плавании вычерпывали воду, сменяли гребцов на веслах, мыли и чистили палубу, перетаскивали чужие товары. Этот здоровенный парень не выглядел богатым купцом, скорее — богатым наследником, что быстро промотает отцовские денежки. Попробовать бы потрясти его…

Залешанин торговать отказался, но в кости сыграть уломать себя дал. Как водится, с глупо раскрытым ртом провожал взглядом денежки, что начали уплывать из его карманов, перекочевывая в чужие, но потом как-то ему повезло, он сам раскрыл рот от удивления, даже взмок, глаза бегают, купцы вошли в раж, а кончилось тем, что в пух и прах продулись начисто, спустили и деньги, и товары, кое-кто даже с сапогами расстался. Залешанин не стал раздевать до исподнего, даже дал отыграться, по крайней мере купцы товары свои вернули, но Залешанин чувствовал в карманах приятную тяжесть.

Глава 22

Он целыми днями торчал на палубе, не мог насмотреться на дивное море, он же первым ошеломленно заметил, как далеко-далеко прямо из бирюзовой воды начали подниматься оранжевые башни.

Протер глаза, прошептал заклятие против мары, но башни из белого камня то ли под лучами утреннего солнца казались выплавленными из чистого золота, то ли в самом деле… Он смолчал, другие ж не замечают, значит и ему мерещится, вон между вырастающими башнями уже поднялись такие же блистающие стены…

Наконец один из работников, почти черный от жгучего солнца, разогнул натруженную спину, небрежно мазнул взглядом:

— А, уже скоро…

— Ты, — пролепетал Залешанин. — Ты видишь?..

— С глазами пока в порядке, — работник блеснул зубами в ослепительной улыбке. — Уже скоро… А потом в корчму, к девкам, отосплюсь…

Какое отосплюсь, подумал Залешанин потрясенно. Какая корчма, какие девки, когда такое чудо! Корчма и девки потом, когда все обрыднет, привыкнешь, в глазах посереет…

О Царьграде с детства наслушался сказок, потому твердо знал, что все брехня, никакого Царьграда на свете нет вовсе. А если и есть, то не крупнее Киева. Да и то враки, ибо крупнее Киева ничто быть не может. Вон Родень или Канев — разве сравнить? Стариков послушать, так раньше все девки были красивые, мужи — отважные, а богатыри горами двигали, как баба горшками…

Не дыша, он вцепился в края борта так, что дерево трещало под крепкими пальцами, глаза не отрывались от сказочного града, а душа уже выдралась наружу, мощно отпихнулась задними лапами и полетела впереди корабля, спеша узреть чудо поскорее.

Мачта поскрипывала, ветер весело гудел в парусе. Огромные башни вырастали, на стене начали просматриваться зубцы, только тогда Залешанин заметил узкую полосу, перед которой уже толпились паруса.

Хозяин возбуждено суетился, рабочие метались как угорелые, уже вытаскивали бочки меда, воска, связки мехов, тюки медвежьих шкур… Залешанин с попугаем на плече стоял в жадном ожидании у борта. Рулевой умело вел корабль мимо сотен таких же и не таких: больших и малых, с парусами и без, толстых, как бочонки, и узких, как мечи, кораблей разных племен и народов, что приехали то ли поклониться царю всех городов, то ли украсть что, то ли выгодно продать товар, как их хозяин, купец из какого-то там Новгорода…

Залешанин сошел на причал едва ли не последним, до того колотилось сердце, а глаза лезли на лоб. Народу суетилось едва ли не больше, чем во всем Киеве, он думал, что затеряется в сутолоке, но когда одна нога была еще на сходнях, тяжелая ладонь упала на плечо:

— Погоди, купец…

Залешанин дернулся как конь, которого жиганул шершень. Тучный человек в богатой одежде кивнул двум вооруженным до зубов стражам, те заступили дорогу. Тучный сказал требовательно:

— Мыто за вход в город!

Залешанин прошептал похолодевшими губами:

— Фу, всего лишь мытарства… Ишь ты, как далеко от Киева, но и в такой глухомани подсмотрели, как брать мзду за топтание своей земли. Сколько?

Чиновник окинул его равнодушным взором:

— С тебя да коня по медной монете… Ах, конь не твой? Ладно… А что за колонну перевозишь на спине? Не говори, что оружие, такого не бывает!.. Ладно, не клянись. За провоз цельных стволов таким диким образом не предусмотрена пеня… А жаль… Постой, у тебя еще и попугай? О, за провоз попугая мыто отдельное!

Залешанин буркнул ошалело:

— Сколько?

— За живого одна серебряная монета… Если за чучело, то вези бесплатно.

Залешанин порылся в карманах, даже вывернул и осмотрел, затем в задумчивости устремил печальный взгляд на Петьку. Тот нервно заерзал, вдруг заорал:

— Хозяин, мне не до шуток! Поищи в поясе!

Таможенник многозначительно посмотрел на Залешанина. Тот развел руками:

— Глупая птица, что она понимает?

— Самая глупая птица умнее умного варвара, — изрек таможенник, захохотал, вокруг угодливо захихикали купеческие рожи.

— Эх, Петька, — сказал Залешанин укоризненно. — видать, хлебну с тобой горя… Но давай так… Возвращайся-ка домой. К прежней хозяйке, Тернинке. А чтоб тебя приняли лучше… отнесешь вот это.

Он быстро одел на морщинистую, как у старца, лапу Петьки колечко с мизинца, поцеловал в гребень, возмущенный Петька заорал, стал вырываться и попробовал клюнуть наглеца, но Залешанин уже подбросил его в воздух. Петька суматошно захлопал крыльями, поднялся, сделал круг, стараясь понять, в какой стороне Киевская Русь, понесся над морем.

— Утопнет твоя цветная ворона, — сказал один из купцов знающе.

— Рыбий корм, — добавил другой.

А таможенник повертел головой:

— До чего же додумаются, только бы не платить пошлину!

Опытный, как жук, битый жизнью и властями, он ни на миг не поверил, что попугай в самом деле полетел в страну варваров.

Плотная толпа несла Залешанина от причала, потом поредела, но он двигался куда и все, далеко впереди вырастает высоченная стена из белого камня. Там чернеют раскрытые врата, туда прут…

Без Петьки все же сиротливо, но если самому негде приклонить голову, то за что птаху мучить? Хватит и того, что после привольной жизни у Тернинки хлебнул горя с кобзарем. Конечно, каким уверенным и умным чувствовал себя рядом с говорящей птицей!

К воротам подходил оглушенный и потрясенный их огромностью, непомерной высотой городской стены. Его толкали и ругались, прет варвар посреди людского пути, из каких только дремучих лесов такие дикие выходят, такой, если не сгинет в первые же дни, то наверняка станет военачальником или важным государственным человеком: там все дикие, злые, пришлые…

А Залешанин ощутил, как тело осыпало морозом. Еще не понял причину, но сердце затрепыхалось в предчувствии беды. Подошел ближе, разглядел исполинские врата во всей чудовищной красе и мощи: из толстых дубовых плах, все оковано железными полосами, есть еще медь и серебро, даже золото, но явно для пышности, величия, хотя и так уже боролся с желанием снять шапку, которой нет, поклониться такому чуду.

Еще и еще пробежал глазами по створкам, для этого приходилось стоять как дурак и вертеться из стороны в сторону, но… где щит?

От врат за ним наблюдали три рослых широких стража, увешанных железом, как боевые кони. Один кивнул другому, тот отмахнулся, лень выходить из тени на солнцепек, а третий насмешливо гаркнул:

— Эй, дурень в лаптях!.. Да какие это сапоги, это лапти… Голова отломится, так задирать!

Залешанин обрадовался, услышав знакомую речь, хотя и немножко чудную:

— О, земляк! Ты из Киева или Новгорода?

Страж хмыкнул:

— А это где?

Залешанин опешил:

— Ты что, не слыхал о Киеве?

— О Вавилоне слышал, — ответил страж еще насмешливее, — о Риме тоже слыхивал… А Киев поболе Рима?

Залешанин наконец уловил насмешку:

— Поболе. Рим — это так, курятник рядом с Киевом. Ты откуда?

Страж ответил гордо:

— Из великого и славного Бранибора, стольного града доблестных лютичей! Это великое государство, великий народ, которому осталось лишь добить проклятых бодричей, что вкупе с проклятой Германией… есть такая поганая страна по ту сторону Лабы, они ее зовут Эльбой… Когда мы разделаемся с бодричами, то растопчем Германию, чтобы миром правило только великое государство лютичей!.. Тогда ты придешь поклониться вратам нашего града Бранибора!.. А сейчас пока давай, ищи счастья в этом… Град богатый, дураков много. Есть где поживиться.

Залешанин слушал ошалело, но когда ощутил, что в простую голову столько не влезает, спросил почти умоляюще:

— А пошто нет щита? Грят, наш великий князь повесил на сии врата.

Страж с сомнением покачал головой:

— Щит? На врата? Не было, иначе бы я увидел, когда вешали. Или это было не в мою смену…

— Не нынешний князь, — объяснил Залешанин жалко, — а из старых… Это давно было.

Страж хмыкнул:

— Ежели давно, то его уже и муравьи съели. Тут водятся особые муравьи, их белыми кличут, хотя они вовсе не белые, и не муравьи… Дерево грызут, как зайцы морковку! Что угодно сгрызут. Даже тебя…

— Так они ж грызут дерево, — поймал Залешанин его на брехне.

— Верно, — согласился страж. — А ты не дерево?.. А я гляжу, дуб дубом…

Залешанин потоптался в замешательстве, но как ни кричи в Киеве, что щит на вратах Царьграда, все же отсюда виднее даже дураку, что щита нет. Страж смотрел насмешливо, дурака видно издали, и Залешанин с усилием напустил на себя беспечный вид:

— Ну, да ладно… У меня и без того дел в Царьграде хватает.

— Знамо дело, — поддакнул страж. Глаза его смеялись, но говорил он серьезно. — Сразу же за городскими воротами налево неплохой бордель для варваров. Чуть дальше — бордель для местных солдат, там чуть получше. Ну, если пройти два квартала по улице, там будет постоялый двор, а при нем знатная корчма, где еще дня не прошло без знатной драки!.. Туда все наши ходят, когда надо кровь разогнать… Девки там тоже знатные, но драки — лучшие во всей северной части города!.. Рекомендую.

Залешанин спросил в замешательстве:

— А… эти… базары, рынки?..

Страж оглядел его с головы до ног, посоветовал дружески:

— Да брось… Видно же, какой из тебя купец. Если в самом деле унаследовал отцовы деньги, то лучше пропей, все же на дело уйдут, чем у тебя сразу здешние умельцы все выгребут, а купишь воздух…

— Пошто так? — пробормотал Залешанин.

— Рожа у тебя больно уж торговая, — объяснил страж любезно. — Дурака и в корзне видно! А с деньгами дурак, так это всем дуракам дурак. Сами по себе деньги еще никого не делают дураком, они только выставляют дурака напоказ.

Залешанин шагнул в ворота, оглянулся:

— В какую сторону, говоришь, постоялый двор…

Страж отмахнулся:

— Налево. Сразу за городскими воротами.

— Но там какой-то базар… — пробормотал Залешанин.

— Базар? — удивился страж. — А где ж ему быть? Это ж беднота, которые не могут заплатить налог в городских вратах. Вот и торгуют в предместье… отседова до городских врат Царьграда… Это не базар, а так… базарчик. Базарчишко. Настоящие базары — внутри!

Залешанин пошатнулся. Подъезжая к Киеву, всякий раз видел по обе стороны дороги жалких селян, что не могли заплатить пеню за проезд, потому торговали вне городских стен, в надежде что кто-то из проезжающих купит их жалкое тряпье, шкурки или бочонок меду. А все остальные проезжали в Киев, где вольно и богато располагались на его обширных базарах…

— Так это… — спросил он осевшим, как глыба серого снега под лучами солнца, голосом, — так это… не врата Царьграда?

Страж удивился:

— Разве не видно?.. Врата во-о-о-он там! Вишь, белеет? То и есть городская стена. Там сам Царьград. Если ваш князь не последний дурак… что удивительно, раз не из лютичей, то свой щит повесил бы там…

Залешанин на подгибающихся ногах поплелся через ворота. От человечьего гама звенело в ушах, в глазах плавали цветные пятна, слишком все пестрое, яркое, солнце светит, как озверевшее, будто все лето хочет вместить в один день, народ мелкий, но быстрый, как тараканы, только галдят, как галки на дохлой корове, хватают за стремена, попону, даже за узду, суют цветную паволоку, здесь почему-то именуемую шелком…

В Киеве четверо врат, размышлял так напряженно, что со лба летели искры, как из крицы в горне. Ляшские, Жидовские, Мурманские и Угорские. Здесь угры да мурманы далеко, как и ляхи, разве что Жидовские врата будут, без иудеев не найти града, но вряд ли Олег повесил щит на их врата.

Исполинская белая стена вырастала, раздвигалась в стороны, опоясывая мир, а вверх поднималась и поднималась, хотя до самих ворот все еще было далеко.

Боги, подумал он потрясенно. Неужто это люди строили? А если боги, то побьют ли наши здешних мордоворотов, если такие глыбы таскали и укладывали так, что вся громадина до сих пор не рухнула? Разве Перун еще бог в самой силе, а Велес уже стар, Сварог больше звездами двигает, людские заботы для него мелковаты…

Еще издали в ослепительно белой стене, прямо глаза ломит, заметил искорку, от которой сердце радостно трепыхнулось. Врата, настоящие врата! Вырастают величаво и неспешно, от них идет нестерпимый блеск. Пожалуй, Золотыми их назвали не ради красивого словца, а они в самом деле покрыты золотом! Звери и хищные морды сделаны из золота, настоящего золота! Боги, прошептал сраженно, по возвращении тут же наймусь в дружину, что пойдет на Царьград… Владимир пусть добывает себе здешнюю царевну, а я не такой дурак, мне вон той золотой головы грифона будет достаточно…

Ворота блистали так, словно это были ворота в их христианский рай. Оранжевый блеск, усиленный солнечными бликами, нагонял слезы, но среди этого сияния победно засверкало красное, словно пролитая кровь героя, горячая и еще дымящаяся, вбирала в себя солнечный свет. Залешанин ощутил резь в глазах, защипало, проклятый блеск, вот он родной червонный щит, самый любимый цвет русичей…

Он подошел еще, глаза выхватили из сказочного великолепия округлый щит, уходящий нижним краем так остро, что походил на перевернутую каплю красного вина. На щите гордо расправил крылья орел… или сокол, отсюда не разобрать. Скорее, сокол — говорят же, что князь Олег принял княжество своего погибшего друга с неохотой, укреплял Русь, пока сын Рюрика подрастал, а потом передал ему, а сам исчез так же таинственно, как и появился. До сих пор показывают его три могилы: под Ладогой, возле днепровских круч и на берегу Оскола. Что ж, у одного исламского святого… запамятовал имя, волхвы рассказывали, вовсе четыре… Правда, тот в самом деле умер, и все видели, как тело мертвого погрузили на верблюда, а потом этот верблюд вдруг расчетверился и пошел на все четыре стороны…

Мысли текли вяло, ему казалось, что из него выдернули некий стержень, словно из ножен вытащили острый меч, а ножнами можно разве что собак разгонять. Столько переволновался из-за этого щита, а он висит себе, ни тебе белых муравьев, ни град не облупил краску, ни сам не сорвался с подгнивших колышков или проржавевших гвоздей…

Поистине — щит чародея!

Сразу за городскими вратами, как сказал страж, была не то площадь, не то широкая улица, а дальше… у потрясенного Залешанина заболела шея, так задирал голову, разглядывая высоченные дворцы и палацы из белого камня, а если из серого, то такого, что и белый темнел от зависти к его надменной красоте.

Как же они воду туда таскают, подумал ошарашено. Не иначе, как колдуны ее заставляют подниматься самотеком. А дрова? Ну, с дровами проще, тут тепло. Да, но как мясо готовят?.. Наверное, внизу, во дворах…

К его удивлению, ромеи разговаривали бойко по-славянски. Сперва почудилось, что ослышался, но понимал всех так ясно, что не утерпел, осмелился остановить одного, который показался попроще:

— Слушай, парень, я в Царьграде, аль еще в Киеве?

Молодой мужик засмеялся, довольный, даже грудь выпятил:

— Нравится здесь?

— Еще бы!

— То-то. Погоди малость… Эй, Збыслав! Поди сюды!.. Тут новенький…

С той стороны улицы к ним направился, залитый солнцем витязь в дорогом железе, высокий и статный, с открытым чистым лицом. Шлем на нем был ромейской работы, как и кольчуга, на поясе меч в украшенных камешками ножнах, сапоги с серебряными пряжками, кольчуга трещит, раздираемая широченными плечами.

— Збыслав Тигрович, — назвался он. — Я охраняю квартал, так что не обессудь за вопросы… Кто ты и по какому делу?

Залешанин помялся, развел руками:

— Да так… поглядеть… заморская страна все же…

Витязь, назвавшийся Збыславом, недоверчиво оглядел его с головы до ног, зацепился взглядом за торчащую из-за плеча рукоять палицы, но смолчал, хотя Залешанин чувствовал, что молодой богатырь уже мысленно взвесил его оружие, прикинул по своей руке.

Збыслав наконец остро взглянул ему в глаза:

— Не хочешь говорить? Дело твое. Я спрашиваю затем, что ежели понадобится помощь… Нас здесь мало, друг другу помогаем.

Залешанин развел руками:

— Ничего себе мало! Я уж думал, что я ненароком приплыл обратно в Киев!

— Так похоже? — удивился Збыслав.

— Да нет, калякают все по нашему.

Збыслав довольно усмехнулся:

— Здесь все дома в квартале скуплены нашими купцами. А где и достроены. Его так и зовут — Славянский. А вон там, дальше, крыши Армянского. Вот там точно не поймешь. Да они сами друг друга не понимают, только вчера десять человек зарезали только за то, что не так их святую книгу читали… На всякий случай помни: меня зовут Збыслав, я старший сын Зверодрала, старейшины квартала. Род наш зовется Тигровичами, ибо наш прародитель… Ну, это как-нибудь в другой раз. Если нужна будет помощь, заходи.

Залешанин поколебался, но негоже впутывать других, когда за ним вскоре могут погнаться люди с длинными ножами, но совсем не повара.

— Благодарствую, — сказал он с чувством, — Вы все при деле, а я так… глазенап просто…

— Ты не робей, — сказал Збыслав покровительственно. — Это мы в Киеве друг другу глотки рвем, а тут помогаем. Нас мало… ну, если сравнивать со всем Царьградом. Армяне поддерживают армян, а вон там еще Иудейский квартал… отселе не видно, те тоже друг дружку отовсюду вытаскивают!

Залешанин усомнился:

— Армяне армян — понятно, иудеи иудеев — этого и в Киеве насмотрелся, но чтоб наш славянин помог другому — ни в жисть не поверю!

Збыслав слегка смутился, Залешанин понял, что попал в яблочко. Прихвастнул перед простаком, пусть совсем опустит нижнюю челюсть до пояса, а то и до земли.

— Все же тут живут дружнее, чем в Киеве, — сказал Збыслав хмуро. — Чужих много, с ними тоже грыземся.

— Понятно, — согласился Залешанин. — Понаехало их всяких в Царьград!.. Где, говоришь, постоялый двор?

— Тебе лучше пойти к Ваське, — сказал Збыслав, поправился, — Василию, сыну Волка.

— Грек, что ли?

— Нет, наш. Только веру ихнюю принял для виду, чтобы куда-то там пролезть в Царьградской общине. Имя дурацкое, непривычное, как и все здесь: Иваны, Петры, Сидоры… Тьфу! Но здесь для дела нас хоть горшками зови, лишь бы в печь не совали… Понял?

— Спасибо, — сказал Залешанин. — Чего не понять? В каждом селе свои порядки. Не мое дело греков на свой лад переделывать. Я свое сделаю и уеду, а они пусть тут хоть иванятся, хоть петрятся, хоть сидорничают. Лишь бы нас не трогали. Спасибо!

— Еще увидимся, — ответил Збыслав.

Залешанин шел, а лопатки сводило от острого взгляда, что прощупывал его мышцы, придирчиво мерил ширину плеч, трогал палицу так, что та ерзала в ременной петле. Даже не спросил зачем и по какому делу. Или здесь не принято спрашивать, или…

Глава 23

Это был дворец, а не постоялый двор. Каменный забор, высокие ворота с медными бляшками, широко открытые, двор тоже вымощен камнем, а в родном Киеве даже во дворе княжеского терема лишь неотесанные бревна уложены рядком, иначе весной в грязи утонешь, как тонут окраинные улочки.

Здесь три поверха, а всего лишь постоялый двор, а не терем ихнего императора, конюшня тоже из камня, такую просто так не спалишь. Тут все из камня, не надо каждый год подновлять венцы, заменять сгнившие бревна свежими. Эту конюшню выстроили, может быть, лет сто назад, а то и триста. И ничего, стоит.

Скрывая робость, поднялся по каменным ступеням. Из распахнутой двери валило теплом сладких щей, наваристыми кашами, знакомыми запахами мяса, рыбы, только не слышно пьяных воплей, какие обычно слышишь, проходя мимо любой корчмы в Киевщине. Не слышно треска разбиваемых о головы лавок, сухого хруста глиняной посуды.

Он перешагнул порог, в недоумении повертел головой. Народу полно, неспешно едят и пьют, но никто даже не задирается, песни не поют, хотя вон кувшин на столе, а у тех пятерых мужиков даже два… Чудно, даже тревожно…

Опасливо поглядывая по сторонам, он прошел тихонько через корчму, на нижнем поверхе у каждого постоялого двора корчма, на той стороне у очага с тушей кабана на вертеле в задумчивости грелся чернобородый мужик в ромейской одежде, но со славянским передником из кожи.

— Чего тебе? — спросил он угрюмо.

— Узнаю своих, — ухмыльнулся Залешанин. — Родным запахло… Как еще в морду не бьют!

— И это будет, — пообещал мужик еще угрюмее, он скривился, оглядел Залешанина с отвращением. — Никак комнату надо? А потом еще и жрать да пить захочется?

— Такой уж я человек, — развел руками Залешанин. — Каждый день привык что-то да есть, хоть раз в сутки спать… Сам не знаю, что стряслось. Заболел, видать.

— Эх, — сказал мужик еще угрюмее, хотя Залешанин был уверен, что мрачнее уже быть не может, — переводятся настоящие… По неделе могли скакать без сна и жратвы! Не о брюхе думали, а о славе, чести, доблести!.. У тебя деньги то есть? Бесплатно на городской площади только в медного быка сажают. Да еще на кол или в петлю задурно…

Залешанин выудил из кармана небольшой кошель:

— Сейчас посмотрю.

Хозяин хмуро наблюдал, как приезжий пытается неумело открыть заморский кошель, буркнул с еще большим презрением:

— Темнота… Как же ты срезал… это, не зная, что в нем?

— Я ж не волхв, — буркнул Залешанин. Едва ногти не обломал, кожа крепкая, не поддавалась, а секретик оказался таким простым, что едва не плюнул на хозяина с досады. — А что, тут умеют лучше?

— Тут все умеют, — сообщил хозяин покровительственно.

Залешанин смолчал, негоже бахвалиться, да еще в его ремесле, высыпал на ладонь пару монет. Хозяин скривил губу, но кивнул:

— Серебро… Но и то неплохо. Сколько пробудешь? Учти, с таких удальцов приходится брать вперед.

— Ладно, — сказал Залешанин, скрепя сердце. — Но чтоб поесть осталось… Я едва ноги волоку.

— Покормим. Тебе что, завтра свое возьмешь снова. Ну, не совсем свое…

Когда Залешанин сел за свободный стол, он уловил во взгляде хозяина странное выражение. Уже несколько раз замечал эти взгляды. То ли только сейчас на него начали смотреть так, то ли только теперь замечает.

Мелковат, говорил взгляд хозяина. Тебе бы дворцы воровать, а ты… пропащая сила. Дурак.

Комнатка была невелика, дома сени побольше, зато стол, лавка и широкое ложе, а на стенах у двери и у изголовья прикреплены масляные светильники. Когда он отворил дверь, уже горели. Он решил, что либо в Царьграде бараньего жира в избытке, либо купцам залежалый товар сбыть не удалось, теперь не жалеют на освещение.

До чего же я удалой ухарь, сказал он себе потрясенно. Видно же, что в корчме все сидят по двое, по трое, а то и целыми ватагами. Одному в чужом городе боязно, даже если это Родень или Канев, а уж в этом тридесятом царстве… Отчаюга я! Удалец, каких свет не видывал. Герой. Сорвиголова…

Конечно, не по своей воле стал героем, откажись — кончил бы разорванным деревьями, но все-таки добрался до этого дива, видел по дороге Жар-птицу, зовомую попугаем, хотя она сама его напугала до икотки, плыл по настоящему бездонному морю, о котором только в сказках, и вот теперь в Царьграде, граде всех градов…

Всю ночь скакал на белом коне, да не просто скакал, а несся так, что вспарывал воздух как каленая стрела, а потом земля осталась далеко внизу, копыта сперва месили воздух, а потом застучали по твердому хрусталю небесного свода. Звучали огромные могучие голоса, сердце трепетало от необычности, с ним говорили сами боги, он задыхался от смутного чувства необычности, огромности, но как пес не умеет петь, так и он только мычал, не в силах ни понять, ни ответить.

Проснулся с сильно бьющимся сердцем. В ушах еще звонко стучали подковы, пальцы сжимали незримую узду, в голове медленно затихали огромные гулкие голоса небожителей. И осталось чувство огромной потери, словно там он был кем-то, а проснулся обыкновенным вором, посланным украсть старый щит, который и не охраняют больше…

На улице на него оглядывались: рослый, огромный, заметный даже среди рослых северян, а тут еще и чудовищная палица за спиной в двух ременных петлях. Рукоять с петлей на две ладони торчит над правым плечом, а шипастая голова размером с чугунный горшок свисает ниже задницы. Для чего у варвара эта штука? Человеку не под силу такой замахнуться даже обеими руками!

Чувствуя себя глупо, он вернулся, оставил палицу, а потом остался и сам. Снизу постепенно начали доноситься голоса гостей, кто-то приезжал, кто-то расплатился и готовился вернуться в родные земли.

— Терпи, — сказал он себе твердо. — Я не пес, а волк. А для волка раздолье только ночью…

Вечернее солнце так долго висело над крышами домов, что он изнылся от бессильной злости, зато ночь наступила резче, почти без долгих сумерек. Однако к его разочарованию, хоть от заблиставшего месяца остался огрызок, меньше четверти, светил так ярко, что хоть иголки собирай.

Осторожность — мать удачи, он прожил три дня, почти не выходя с постоялого двора, а за ворота Славянского квартала не выходил вовсе. По ночам месяц, как огромная лампада христиан, высвечивал каждый камешек, каждую выбоину в дороге, вымощенной толстыми плитами из камня, похожего на гранит, но даже с виду покрепче.

То ли туч здесь вовсе не бывает, думал он со злостью и завистью, каждый день небо с утра голубое, как васильки, а к полудню уже пронзительно синее, яркое, оторопь берет, а здешний народ ходит рылами либо книзу, словно монетку ищет, либо глаза устремлены безумно вперед, чтобы ухватить удачу. Явно тоже пришлые из дальних племен: всяк знает, что город большой, и, как сказал страж на воротах, дураков много.

Уже перестал дивиться, что понимает всех, будь это купцы бодричей, лютичей или из полусотни других богатых племен, что засылают корабли сюда, дабы торговать напрямую, но больше проводил времени в Русском. Здесь узнал столько о самом Киеве, о прошлых и нынешних князьях, что волосы встали дыбом. Поистине, с такой высокой горы, как Царьград, зрится дальше!

Туч так и не дождался, но подошло новолуние, когда месяц на неделю вовсе сгинет, а потом будет нарождаться таким узким леденцом, что становится всякий раз жалко.

В этот день он еще раз проверил пеньковую веревку с крюком на конце, упрятал в мешок. Будь что будет, сегодня ночью рискнет. Звезды пусть светят! Наше авось не с дуба сорвалось. Лихой наскок — отец удачи.

В этот день, решившись на последний шаг, он ободрился настолько, что вышел за ворота Славянского, пошел побродить по граду. Если сегодня ночью повезет, то утром его здесь не увидят. Как и он здешних чудес…

С высокой башни город был как на ладони. Толпы ярко одетых людей заполнили базары, рынки, по улицам ровными квадратами шагали стражи, нагоняя страх и порядок. В роскошных носилках чернокожие рабы проносили на плечах вельмож, куртизанок, сановников. Дальше от богатой центральной части люд выглядел попроще, но и там многолюдно, пестро, крикливо, шумно.

Верховный маг вздрогнул от радостного вопля помощника:

— Вот он!.. Слева от памятника Константину!.. Идет к центру!.. Нет, повернул к постоялым дворам…

Верховный отыскал крохотную фигурку, приблизил магическим зрением, на миг даже вздрогнул, когда его глаза скрестились с ясным взглядом молодого варвара-гиперборея. Лишь напомнив себе, что варвар его не видит, он решился рассматривать чужака пристально и тщательно.

Что высок и силен, этим удивишь немногих, в Царьграде хватает богатырей. Правда, в дремучих лесах да на северных морях эти люди в придачу к силе обретают еще и звериную живучесть, жажду жизни, выносливость, которой обделены рожденные в городах. По варвару видно, что независим и смел, что тоже привычно для диких мест, там каждый приучен драться без приказа сверху.

— И все же не пойму, — сказал он раздраженно, — как бы он ни был хитер и отважен, но ловушки ставили мастера!

— Только в самом Царьграде, — сказал помощник торопливо. — Раньше трогать было нельзя, чтобы князь варваров не послал сразу же другого. Но здесь он почти не показывался, его просто потеряли.

Верховный придирчиво рассматривал могучего молодого варвара. Спина прямая, взгляд гордый, дерзкий. В Царьграде так не смотрят даже сыновья сановников, даже увенчанные славой полководцы. Лишь божественный базилевс может смотреть гордо… но и он смиренно склоняет голову, ибо над ним свирепый и могучий бог, что велит называть себя милостивым. Бог не потерпит гордого взгляда, как сам базилевс не позволяет другим ходить гордо…

— Дикарь, — определил он с отвращением. — Дикарь опасен тем, что непредсказуем. От воина я знаю, чего ждать, куда пойдет и что сделает, как знаю и знатока звезд. А дикарь — воин, звездочет, поэт… Нам трудно их понять, потому что между ним и нами века цивилизации. Через чьи земли он ехал?

— Трижды его перехватывали в Степи…

— Печенеги?

— И торки, античи…

— Античи? Что это?

— Племя такое… Они наткнулись на него нечаянно. Обычная перекочевка. Конечно, увидев одинокого всадника, обрадовались — легкая добыча…

Верховный проворчал:

— Понятно. То ли сам он не так прост, как прикидывается, то ли его кто-то прикрывает магией…

— Исключено, — вскрикнул помощник. — Мы проверяли трижды! Ни следа магии.

Верховный покосился на его румяное лицо с отвращением. Каждое новое поколение знает о магии меньше предыдущего. Но уверены, что знают все.

На улице впереди раздался крик. Залешанин брел неспешно, глазел по сторонам. Навстречу четверо чернокожих несли роскошные носилки. Залешанин уже привык, что внутри что-нибудь толстое и важное, наблюдает в щелочку, а то и вовсе дремлет, потому тоже лишь скользнул взглядом, но когда за носилками погналось сразу с десяток дюжих мужиков, остановился с удовольствием.

Рабы под градом ударов бросили носилки, отбежали. Вдали показались еще носилки, их бегом несли сюда. Вооруженные люди спешно распахнули полог, Залешанин вытаращил глаза, из носилок вытащили женщину. Она пыталась вырваться из цепких рук, кого-то укусила, в ответ тот выругался и врезал ей по лицу.

Носилки остановились напротив, оттуда высунулась рука. Залешанин понял, что кто-то требует, чтобы женщину как можно быстрее запихнули к нему. Женщину потащили к носилкам, она изо всех сил отбивалась от похитителей, ее черные, как ночь, глаза встретили взгляд Залешанина. Он вздрогнул, будто сел на шило.

Женщина была не просто красива, она была прекрасна, как… У него остановилось дыхание. Кровь бросилась в голову, он качнулся, а в следующее мгновение ощутил, что его руки расшвыривают что-то теплое и мягкое. Кто-то ударил по голове, его хватали за одежду, пытались сбить с ног, а когда опомнился, на стене напротив пламенели пятна крови, под стеной слабо стонали и шевелились люди, а женщина стояла как столбик, молитвенно сложив руки на груди и смотрела на него большими испуганными глазами, в которых были изумление и восторг.

Залешанин взглянул на нее дико, уже хотел отступить, как она воскликнула столь нежным голосом, что у него сладко заныло сердце:

— Ты — необыкновенный!.. Ты самый необыкновенный!..

— Кто спорит? — пробормотал он.

Отступил, оглянулся, сейчас бы за угол да деру, пока стража ворон считает, однако женщина во мгновение ока оказалась рядом, ухватила за руку:

— Пойдем!

— Куда? — спросил он тупо.

Она кивнула, чернокожие уже подхватили носилки и с виноватым видом опустили рядом. Она юркнула как мышь, едва шторка шевельнулась, Залешанин все еще стоял столбом, как женская ручка быстро ухватила за одежду, он опомниться не успел, как плюхнулся рядом на мягкие подушки. Носилки колыхнулись, он услышал сдавленный стон черных, потом по плитам зашлепало часто-часто, будто бежали крупные мокрые гуси.

В крытых носилках полутемно, сильно и пряно пахло, женщина сидела напротив, их колени соприкасались. В полутьме ее лицо казалось бледным и еще более прекрасным, тонкие брови выгнулись как луки, глазные впадины расширились, а из темноты глаза блестели ярко, как утренние звезды.

Ее голос был настолько нежен, что коснулся не столько его грубых ушей, сколько души:

— Тебе не стоило там оставаться…

— Еще бы, — пробормотал Залешанин. — Но теперь мы далеко…

— Еще нет! — воскликнула она. — Мои похитители… они уже не опасны, но со стражей лучше не задираться.

Он прислушался:

— Мы уже дважды повернули… Я лучше выпрыгну, а то и тебе попадет на орехи.

— На орехи? — переспросила она удивленно. — Я люблю орехи. А ты любишь? Служанки тебе принесут любые, какие захочешь… Арабские, земляные, волошские, египетские, хатские… Ты какие больше любишь?

Он почесал в затылке, словно все эти орехи уже кололи на его дурной голове:

— А ты кто?

Она улыбнулась красиво и победно:

— Я дочь знатнейшего из полководцев Царьграда. Но… мой отец погиб пять лет тому в стране арабов. Теперь я одна правлю всеми землями, владею всеми дворцами и загородными виллами. Не надо сочувствовать, я отца почти не видела, он жил походами, и о его гибели я узнала только через год. А вот и мой домик…

Носилки остановились, чьи-то руки распахнули полог, мужской голос произнес подобострастно:

— Госпожа!

Залешанин вылез первым, глаза слуг округлились, а он, забыв о них, потрясенно задрал голову, пытаясь охватить взглядом стену из белого мрамора. Прямо от его ног неспешной наледью поднимались ступени к огромному входу, куда разве что заезжать строем по трое в ряд, не опуская пик.

Женщина выскользнула из носилок, грациозно оперлась о его руку. У Залешанин снова перехватило дыхание. Если бы не черные глаза и такие же черные длинные волосы, он сказал бы, что это сама Лада, богиня любви и красоты. От лица ее веяло чистотой и незащищенностью. Ему вдруг захотелось схватить ее в ладони, спрятать за пазуху и греть у сердца, защищая от всех напастей, невзгод, даже от холодного воздуха и знойных лучей.

У дверей встречали, низко кланяясь, настолько богато одетые люди, дородные и осанистые, что повстречай Залешанин их на улице, счел бы императорами, а сейчас этих кланяющихся императоров было в два ряда по длинным переходам. Они шли через залы, от великолепия которых у Залешанина спирало в зобу, он с тоской понимал, что такой дворец никогда не обокрасть так, чтобы хозяин заметил хоть бы часть пропажи.

В конце коридора был настолько богато украшенный зал, стен не видно за статуями и коврами, что Залешанин шел совсем ошалелый, а удивительная женщина, поглядывая на него искоса, мило улыбнулась, кивнула на дверь в дальней стене:

— Это мои покои.

Еще один император низко поклонился и распахнул перед ней двери, размером с ворота княжеской конюшни. Залешанин дернулся, в глаза брызнуло великолепие, он на миг решил, что в самом деле в вирии, вокруг поют небесные птахи, откладывают яйца с дыни размером.

Там был свет, ровный и чистый, а дверь распахнулась под натиском дивных ароматов, свежих и волнующих. Грудь Залешанина сама раздалась вширь, захватывая в себя это море запахов, а кровь вскипела и понеслась по телу, шумно перепрыгивая пороги суставов. Он ощутил, как мышцы раздуваются, а тело становится твердым, как из горячего железа.

Глава 24

Она хлопнула в ладоши. Звук был не громче, чем если бы два лепестка розы стукнулись один о другой, но из-за широких занавесей появились трое молчаливых девушек, одетых так бесстыдно, что у Залешанина запылали уши. С затаенными улыбками они молча расставили на низком столике широкие миски с гроздьями диковинного винограда, каждая ягода как орех, грушами и яблоками такими спелыми, то вот-вот сок брызнет, среди всего изобилия появился кувшин с вином, а напоследок принесли и поставили поближе к Залешанину блюдо с ровными кусками жареного мяса, хотя по его мнению, с мяса надо начинать. От мяса понесло такими мощными запахами, сдобренными ароматами жгучего перца, аджики и других восточных пряностей, что желудок взвыл и стал кидаться на ребра, угрожая прогрызть решетку и напрямую ухватить лакомство.

— Не худо вас тут кормят, — пробормотал он. Поперхнулся, слюна заполняла рот. — Телятина, небось?..

— Это мясо не родившегося ягненка, — объяснила она нежным голосом, похожим на шелест роз. — Вымоченное в вине и пряностях, разжигающих кровь… Впрочем, твою надо гасить, как я вижу, доблестный герой. Ты кто?

— Залешанин. Просто Залешанин…

— Залешанин, — повторила она, словно пробуя странное имя на вкус. — Что это значит?

— Хрен его знает. За лешим, видать, моя мамка побывала… А тебя?

— Алиса, — она засмеялась. — Просто Алиса.

Тихохонько придвинулась, их глаза встретились. Внутри Залешанина пикнуло и сжалось, в груди возник ледяной комок, что коснулся сердца. Кольнуло, но комок не растаял. Ниже пояса кровь кипела, раздувала, сотрясала тело, Залешанин тихо простонал сквозь зубы. Всяк знает, что одна и та же кровь омывает голову, сердце и задницу, а кто усомнится, пусть поранится в любом месте: если дать течь, то не останется ни в ушах, ни в пальцах ног. Но у всякого мужчины, если он мужчина, а не скот, сердце и голова в постоянной драке, а вместе еще и воюют с тем, что ниже пояса, что тоже требует своей доли.

Алиса смотрела призывным взором, придвинулась еще. Кровь Залешанина кипела, так пусть же скот в нем возьмет свое, но этот чудесный ребенок из солнечного света тянется губами, а это уже в княжеских владениях головы, для которой не все женщины одинаковы, а если коснется сердца…

Залешанин натужно хохотнул, взял женщину в объятия и, избегая ее губ, попробовал задрать ей подол. Она засмеялась мелодично, словно рассыпала драгоценный жемчуг, воспротивилась, потянулась губами, отыскивая его губы:

— Погоди, герой… Я хочу, чтобы ты меня поцеловал…. У тебя губы так красиво изогнуты…

— Да чо там, — пробормотал он. — Я ими ем…

— В них такая сила, — прошептала она, ее глаза томно закрывались, а дыхание стало чаще, — такая мощь и упорство, я хочу ощутить их прикосновение..

— Да блажь это, — возразил он, его руки сдавили ее крепче, она счастливо пискнула, но взгляд из-под опущенных век не отвела, а полные губы ждали его губ.

Холодный комок в груди превратился в сосульку, а та разрасталась в льдину. Кровь остывала, он слышал, как она шипит, только внизу еще было горячо и тяжело. Скот требовал свое, надо бы дать волю, потом сразу отстанет, но эта солнечная женщина с телом из молока и меда тянется к его губам, но губы и глаза во владениях сердца, что не позволит, ибо ни единой женщине, дочери кагана или кагана каганов…

— Что с тобой? — спросила она удивленно.

— Да так, — пробормотал он, — кровь играет… Зверею понемногу.

Она засмеялась:

— Понемногу?

— Ну да…

— А как тогда помногу?

— Сейчас покажу, — пообещал он.

Она ловко выскользнула из его рук, засмеялась:

— Герой, ты чересчур нетерпелив! Человек отличается от зверя лишь тем, что умеет наслаждаться. Это зверь может сожрать кусок сырого мяса, а человек… да-да, тоже хватило бы, но он жарит, варит, печет, тушит, а еще и солит, перчит… Герой, я ведь не ломоть сырого мяса!

Она тянулась к его губами своими полными сочными губами. Смотрела в глаза неотрывно и зовуще.

Ну что мне стоит соврать, подумал он разъяренно. Я же вор! Не найти на Киевщине богатого человека, которому бы я не соврал, не надул, или не готовился надуть, обворовать, обчистить карманы и хлев. Я обманывал и женщин… да что там женщин, этих я обманывал чаще всего… Соври! И нажрешься от пуза как паук на толстой мухе…

— Да что с тобой? — повторил она. В ее больших глазах было безмерное удивление. — Ты не болен, чувствую… Еще как чувствую! Но ты ведешь себя так странно…

— Знаю, — огрызнулся он.

— Почему?

— Дурак, потому что, — рявкнул он.

— Кто? — не поняла она.

— Дурак, — повторил он. — Дурак из сарая. Все я делаю не то, что люди… Черт, не могу. Все! Что-то стало поперек души. Там оборвалось.

— Души? — повторила она с еще большим изумлением. — При чем здесь душа? Смотри мне в глаза, дай мне твои губы, я хочу видеть твои глаза…

На другом конце города, в башне магов, трое поспешно стирали грязь и пыль с зеркала Видения. Четвертый маг торопливо поставил под зеркалом широкую чашу. Жидкость тихонько бурлила, закипая на незримом огне. Густые испарения зловеще покрывали отполированную поверхность паром. Маги терпеливо всматривались, стирали, снова всматривались. Неожиданно в глубине зеркала, словно оно было толщиной с гору, показалась багровая искорка. Сдвинулась, четвертый маг впился взглядом, на лбу вздулись жилы. Он вперил страшный взор, протянул в зеркалу дрожащие скрученные пальцы, воздух дрогнул от страшного заклятия. В глубине блеснула синяя молния.

В глубине комнаты сидел в единственном кресле Ликунг, верховный маг. Под его огненным взором маги суетились, наступали друг другу на ноги. Верховный сказал ободряюще:

— Хорошо… Приближается…. Теперь не отпускай.

Багровая точка медленно гасла, вместо нее возникли и начали увеличиваться изогнутые улочки, где живут простолюдины, охлос. Выщербленные ветрами стены, детвора прямо посреди проезжей части, тощая поджарая свинья, больше похожая на борзую…

Почему-то эта свинья вырастала в размерах, пока не стали видны даже комочки грязи на худых ребрах. За спиной мага нарастал ропот. Верховный цыкнул, умолкли, но шепот продолжался. Наконец Ликунг спросил с угрозой в голосе:

— Что-то стряслось?

— Да, самую малость…

— Что? Варвар превратился в свинью?

За спиной верховного послышались смешки, подобострастные голоса:

— Варвар!

— А чего еще ждать?

— Они и так свиньи!

— Он только явил свое истинное обличье…

Фивантрокл, младший маг, мокрый, как мышь под дождем, пролепетал, его руки судорожно поворачивали зеркало, словно ловил в полутьме солнечный зайчик:

— Это я нечаянно… когда подкрался и брызнул на варвара… это было на каком-то дворе, как раз пробегало это нечистое животное… пара капель упала на нее… Но я отыщу варвара! Я отыщу!

Маги разочарованно галдели, как галки, у которых из-под носа украли дохлую собаку, а Ликунг сказал с прежней угрозой:

— Да уж постарайся. Теперь лучше постараться.

Снова несчастный Фивантрокл двигал, брызгал отваром, наконец все услышали счастливый вскрик, столпились как овцы, верховный смотрел через их головы, на его жестоком лице проступила свирепая радость.

Варвар уже в покоях Алисы! Той самой, которую использовали редко, ибо сила ее взгляда восстанавливается долго, ее берегли для особо опасных врагов империи. Всякий, кто целовал ее, глядя в глаза, забывал свои цели, свой долг, клятвы. А так как это были люди непростые, то всем им находили места для службы империи.

Стукаясь головами, маги всматривались в глубину зеркала. Глаза стали масляными, в помещении послышалось частое жаркое дыхание. Глаза выпучивались, рты раскрывались, а пальцы то у одного, то у другого начинали дергаться, словно срывали невидимую одежду, хватали, мяли…

Верховный маг первым заметил неладное. Брови грозно сдвинулись, на скулах задвигались тяжелые желваки. Маги начали переглядываться, в глазах росло непонимание. Каждый из них уже бы давно…

Ликунг вдруг отшатнулся, хлопнул себя ладонью по лбу, словно пытался прихлопнуть комара размером с воробья:

— Все понятно!

На него оглянулись, даже Фивантрокл забыл всматриваться в двигающиеся силуэты на матовой поверхности бронзового зеркала. Ликунг дико озирался:

— Кто у нас готов к дальнему поиску?.. Ты?.. Ты?

Один пробормотал сконфуженно:

— Я копил мощь для прыжка в Индию… Но если нужно..

— Нужно, — гаркнул Ликунг, ноздри его хищно задергались. — Поскорее!.. Нужно уловить волну его сердца, отыскать ту, из-за которой…

Фивантрокл спросил неверяще:

— Он что… не может… останавливает себя, ибо дал обет или слово другой женщине?

— Быстрее!

Маг упал в кресло, лицо его расслабилось, нос начал заостряться как у мертвеца, а дыхание стало таким слабым, что грудь застыла как замороженная. Маги, не дыша, встали в круг, воздух в помещении похолодел, пахнуло холодным ветром. С потолка посыпались снежинки, что тут же таяли в жарком воздухе, оставляя на полу крупные блестящие капли.

Внезапно маг отшатнулся, словно его ударили тараном в лоб. Из ушей брызнула кровь, он рухнул навзничь, раскинул руки. Вместо лица была обгорелая коричневая маска, запах горелого мяса стал таким сильным, что маги попятились, один ухватился за горло и выбежал.

Мага перетащили на ложе. Двое спешно заживляли страшный ожог, Ликунг усилием воли приглушил боль в теле несчастного:

— Что стряслось?

Обугленные веки дрогнули, но не поднялись, а обгорелые губы чуть раздвинулись в гримасе:

— Я уловил…

— Что? — спросил верховный быстро, а про себя подумал, что маг в самом деле уловил, еще как уловил. — Что это было?

— Женщина, — прошептал маг. — Образ, который этот варвар держит в душе… Ее зовут Березка…Так он ее называет… Но… О, как больно!.. Когда я попытался рассмотреть ее лицо…

— Дальше! Говори, говори…

— Ее лицо вспыхнуло так, что я теперь навеки… Но это не магия. Это варвар видит ее так ослепляюще ясно!.. Нам бесполезно…

Голос его затих, он впал в забытье. Верховный быстро повернулся к Фивантроклу:

— Ищи!.. Скорее ищи!

Тот раскачивался, как будто стоял по горло в медленно текущей реке. Глаза были закрыты:

— Уже…

— И что же?

— Да это… это женщина… Зовут ее… Березка… Да, Березка… Все верно. Но что-то странное…

Верховный бросил зло, глаза его как прикипели к полированной поверхности:

— Быстрее! Что не так?

— Я не могу ее ощутить…

— Она под защитой?

— Нет… Может быть, нет… Либо очень слаба, либо настолько сложна, что… но такое невозможно, ибо в магии для нас нет тайн…

Уже и другие начали поглядывать, вытягивая шеи, через плечи верховного. Фивантрокл вздохнул, по лицу пробежала судорога. Из груди вырвался тяжкий вздох:

— Похоже, их северные души для нас пока еще загадки… Я не мог не то, что подействовать… даже коснуться ее не сумел!

— Но это невозможно!

— Я тоже так думал…

Да что со мной, мелькнуло в голове Залешанина раскаленное. Ведь от пояса я же скот, просто скот! Бери, хватай, пользуйся, ты сейчас не человек и она не человек…

Он вздрогнул, пальцы ослабели, начали разжиматься на ее плечах. Перед глазами вспыхнул только ему видимый свет. Исчезла комната, исчезло все, а из света выступило, заслоняя весь мир, ослепляюще яркое девичье лицо, ее темные глаза со вскинутыми в вечном удивлении бровями…

— Березка, — прошептали его побелевшие губы.

Он не чувствовал жаркого тела знатной царьградки, а когда опустил глаза, не в силах вынести взгляда Березки, вовсе не укоряющего, скорее — понимающего, увидел, что его руки бессильно соскользнули с ее тела, словно держал большую мокрую рыбу. Между ними возникла тонкая покрытая инеем пленка, что утолщилась в стену льда. Его отпихнуло, стена напирала, отодвигала. Внутри этой стены блистало нечеловечески яркое лицо Березки. По глазам Алисы он видел, что стену зрит только он, царьградка уже истекает сладким соком, уже в истоме, уже разогрелась, хватай, дурак из сарая, пользуйся…

Стена стала толстой, как основание башни у ворот Царьграда. Залешанин отступил еще на шаг. Тело медленно остывало, горячая кровь снизу пошла к голове, там зашумело, мысли пошли горячечные, яркие, откуда-то взялись стыд, срам, словно превращался в скота целиком, а не только частью, что умолкает только тогда, когда кинешь кусок мяса… Пусть даже не самого сладкого, лишь бы заткнулось.

Ликунг тяжело отошел от зеркала. Изображение медленно тускнело, но еще можно было рассмотреть широкогрудого варвара, обольстительную царьградку, одуряющие вина на столе…

Кресло заскрипело под тяжестью руки верховного мага, но не сел, лишь в задумчивости потрогал ладонью спинку:

— Не получилось… Он сильнее, чем мы ожидали. Что ж, теперь не спускайте с него глаз. Если понадобится грубая сила, вызывайте городскую стражу. Даже дворцовую, если не хватит с улицы.

Фивантрокл сказал торопливо:

— Да-да, конечно. Только…

— Что?

— У варвара скверная привычка… дикари!… бродить по ночам. Словно вор какой. А ночью в зеркале мало что увидишь, если луна за тучами… К тому же сейчас, если не ошибаюсь, вовсе новолуние.

Верховный поднялся, оглядел всех огненными очами. Вокруг него высокой фигуры вспыхнуло жаркое опаляющее пламя. Он вскинул руки, исчез, а в помещении прогремел удаляющийся грозный голос, ставший уже нечеловеческим:

— Одному находится при зеркале неотлучно! Какие бы важные дела… но одному следить за каждым шагом этого гиперборея!

Часть 2

Глава 25

С вечера задул ветер с моря, воздух сразу стал подобным тряпке, пропитанной горячей водой. Царьградцы медленно двигались с раскрытыми ртами, лица усеяны крупными каплями пота. Плотный, как кисель, воздух тяжелыми волнами двигался через город. От массы перегретого воздуха стало как в натопленной бане, горячо и влажно. На небе все то же солнце, только светит как будто через мутный бычий пузырь, и хотя все еще яркое, но какое-то мертвое, словно горячая болванка железа, подвешенная над головой.

До ночи он пролежал мордой в подушку, мычал от стыда. И перед царьградкой осрамился, и сам вроде бы замарался о что-то нечистое, но мог бы и вовсе утопнуть в этом добре, еще повезло… хотя от этого везения он рычал, бил кулаками по ложу, с тоской смотрел на заходящее солнце: скорее бы, пусть жизнь его повиснет на лезвии ножа, тогда не так думается, сейчас бы ни о чем не думать…

К его удивлению ворота не закрыли даже на ночь. По бокам полыхали, разгоняя тьму, гигантские костры, в каменные стены были воткнуты на разной высоте факелы. Вокруг ворот и еще на десятки шагов было светло как днем. На телеге привезли поленья, хотя слева от ворот выложена целая стена из березовых чурок.<