/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Странные романы

Последняя Крепость

Юрий Никитин

Прогресс неумолим: страны сливаются в сообщества, а те объединяются в человечество. Национальные языки уходят в прошлое. Уступая, понятно, английскому. Некоторые народы, особо упорствующие, приходится приводить в лагерь человечества силой. Осталась одна-единственная страна, что не желает расставаться с самобытностью и растворяться в человечестве. Потому элитные части армии США готовятся к броску на Тель-Авив, Иерусалим и другие города. Бросок последует сразу же после точечных бомбардировок и удара крылатыми ракетами.

2006 ru Snake fenzin@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer 11.09.2006 http://www.fenzin.org OCR Sergeev JECCEF48-1084-4C6D-A693-E2B0EB3200A7 1.0 Последняя крепость Эксмо М. 2006 5-699-15462-0

Юрий НИКИТИН

ПОСЛЕДНЯЯ КРЕПОСТЬ

Часть I

ГЛАВА 1

Стивен из ложи для прессы с интересом наблюдал за жаркими дебатами в сенате. Давно обсуждавшийся в прессе вопрос: как допустить неграждан США к голосованию по выборам президента, прозвучал наконец со всей остротой после того, как сенатор от Калифорнии вынес его на голосование.

Всем понятно, что в какой-то мере пора: весь мир не просто следит за выборами президента США, но обсуждает, болеет за того или иного кандидата, прикидывает, чем обернется для него лично, если выберут того или иного. А ведь в самом деле как-то да аукнется, как для американца, так и немца, китайца, араба, русского или африканца. Где бы человек ни жил: в Африке, Европе, России или Китае, но везде понимают, что идут выборы мирового президента. Человечество практически слилось в один народ, пока что говорящий на разных языках...

Сенатора от Калифорнии горячо поддержал алабамец, темпераментно доказывал, что когда-то сделать придется все равно, так не лучше ли сейчас подойти к этому вопросу трезво и взвешенно, обсудить плюсы и минусы, заранее увидеть возможные ухабы и даже опасности. Сенатор от Миннесоты напомнил с предостережением, что большинство населения земного шара все еще относится к США со скрытой недоброжелательностью. Если им предоставить возможность полноценно участвовать в выборах, тут же потребуют, чтобы в кандидаты можно было выдвигать любого достойного члена человечества, и в пику всем американцам предложат какую-нибудь мать Терезу или папу римского. Против таких кандидатур вроде бы и возражать неловко, а надо, потому что какие, на хрен, из них президенты?

Завязался спор, вся суть свелась к таким щекотливым деталям, как наделить правом голосования только часть населения за пределами Штатов. Как ухитриться дать им американское гражданство, но без права въезжать в Штаты, тем самым уже приподнять этих избранных над остальными жителями. Такой жест ничего не будет стоить, да и опасности в нем нет: на каждого жителя планеты в ЦРУ подробное досье, хорошо известно, кто как относится к Штатам и к демократии, симпатизирует или нет экстремистам, и вся прочая важная информация.

Однако превысит ли выгода от их возросшей преданности озлобленность остального населения, которое и так считает Америку империей зла?

На спину обрушился удар открытой ладонью. Мышцы непроизвольно сократились, он вздрогнул и развернулся, весь ощетинившийся и готовый к схватке. Улыбающийся во весь рот директор департамента скрытых операций Дуглас покачал головой.

— Раньше бы не позволил так, со спины, неслышно. Не те рефлексы, не те...

— Ну да, — согласился Стивен, — по-твоему, когда вблизи хлопнет пробка шампанского, я должен уходить кувырками, стреляя из двух пистолетов на звук?

— Это было бы здорово, — сказал Дуглас мечтательно. — Вот бы встряхнули эту публику... Как любят рассуждать о войне, как любят!

Стивен с любопытством смотрел на Дугласа, солидного такого господина, с благородной сединой на висках, с мудрым и чуточку усталым взглядом, одетого строго по вашингтонской моде: добротный костюм с некоторой консервативностью в покрое, что должно свидетельствовать о благонадежности и устойчивости взглядов, в тупоносых туфлях, в то время как все нынешнее поколение щеголяет в остроносых. Даже галстук не кричаше-яркий, как носит большинство сенаторов и даже членов кабинета президента, а сдержанный, в мелкую клеточку, с характерным рисунком, по которому знаток определил бы выпускника Гарварда какого-то там года.

— А ты стал типичным, — отметил он. — Да, типичным.

— Кем? — переспросил Дуглас.

— Типичным, — повторил Стивен злорадно. — Очень даже.

Дуглас покачал головой, рука скользнула в карман, на свет появился мобильник с раскладывающейся книжечкой. Умело нажал крохотные кнопки, сдвинул джойстик, и на экране замелькали взрывы, из двух крохотных динамиков едва слышно доносились звуки боя. Динамики высшего класса, Стивен различил выстрелы из танковых орудий, минометные разрывы, сухие очереди крупнокалиберных пулеметов.

Женский голос быстро и взволнованно перечислял последние новости. Вчера на Западном берегу Иордана убиты шесть израильских солдат и восемнадцать палестинцев. В ответ на гибель израильтян премьер-министр Израиля заявил, что ответ не заставит себя ждать: решительный и жестокий. Израильская армия призвала пять тысяч резервистов, что вызвало бурю возмущения на Ближнем Востоке.

Правительства арабских стран обвинили США в скрытых симпатиях Израилю, который сумел сохранить независимость и армию и потому сейчас безнаказанно убивает арабов благодаря попустительству США. Танки и вертолеты Израиля нанесли ракетно-бомбовые удары по одной из арабских деревень. Убито не меньше тридцати человек местных жителей. Израильтяне приводят в оправдание, что уничтожена большая группа боевиков, однако их заявления тонут в вообще-то справедливых протестах арабов, что если отняли у них право защищаться самим, то почему не защищаете нас вы?

Стивен слушал внимательно, в этом здании ни одно слово не произносится впустую, а Дуглас так и вовсе не взглянет без заднего смысла.

— Это еще не все, — сказал Дуглас деловито. — Мы пропустили самое интересное. Сейчас переключу на Евроньюс, у них чуть позже...

— А что самое интересное на сегодня?

— Сейчас увидишь...

Он снова щелкал, переключал, наконец на крохотном экране замелькали почти такие же кадры артобстрела, затем солдаты в защитных костюмах пошли, прикрывая друг друга, от дома к дому.

— Вот, слушай!

Стивен вслушивался внимательно, хотя ничего необычного не уловил. Ночью прошла зачистка в арабской деревне Бейт-Рима близ Рамаллы. Захватив ключевые посты, израильская армия приступила к арестам боевиков, в результате схваченных не оказалось, но убито двенадцать арабов. Пресс-служба Израиля сообщила, что деревня была опорной базой террористов, однако в мировой прессе, к тревоге и беспокойству израильтян, постоянно подчеркивалось, что израильская армия вошла на чужую территорию и там убила местных жителей.

— Ну и что? — спросил Стивен.

— Ничего необычного? — спросил Дуглас хитро.

— Чуть-чуть больше крови, — ответил Стивен равнодушно. — Почти вдвое больше убитых, чем обычно.

— И это все?

— А чего тебе еще? — спросил Стивен сердито, но Дуглас смотрел хитро, и Стивен вспомнил, что чуть-чуть царапнуло слух в новостях. — Ну, еще мировые СМИ чуть громче, чем обычно, протестуют против действий израильской армии.

Дуглас кивнул:

— Я ж говорил, что у тебя глаз да глаз! И чутье. Я пятерым давал просмотреть эти новости, только ты уловил это крохотное, но такое важное изменение.

Стивен посмотрел настороженно:

— И что особенного? Весь мир у нас под контролем, ядерные запасы уничтожены, военные заводы остановлены по всему миру... кроме Израиля. Понятно, что будет расти давление. Оно и растет.

Дуглас смотрел хитрым глазом.

— Тепло, — произнес он поощрительно, — тепло...

Стивен вздрогнул.

— Погоди, — уточнил он осевшим голосом. — Уже то, что говоришь это мне ты... Вступаем в игру без подставных фигур?

Дуглас по-мальчишечьи огляделся по сторонам.

— Я тебе ничего не говорил, — сказал он. — Даже не намекал! Но, похоже, нам еще придется понюхать пороху. Ты как?

— Счастлив, — ответил Стивен откровенно. — Я на этой бумажной работе закисаю. Хоть разок еще ощутить на себе форму морпеха.

Дуглас подмигнул:

— Ты даже не представляешь, какая теперь форма!.. Я вчера вернулся с одних испытаний... Ну скажу тебе, чувствовал себя совсем нечеловеком, когда примерил этот костюм с сервомоторами. Его можно назвать, скорее, скафандром. Можно, представляешь, запрыгнуть даже на крышу трехэтажного дома. А если включить ранцевый двигатель, то и на сорокаэтажный. Я, правда, не рискнул, но видел умельцев, которым это как горсть чипсов сожрать. Понятно, выдерживает прямое попадание танкового снаряда!.. Конечно, кости переломает, но костюмчик все равно цел...

Он захохотал, очень довольный, Стивен спросил с удивлением:

— Новые разработки?

— Из старых, — отмахнулся Дуглас. — Все разработки нового оружия прекращены даже у нас. Это последнее, что успели запустить в производство. Сейчас решают, останавливать ли завод, все-таки могут быть всякие локальные конфликты...

— Будут, — угрюмо сказал Стивен. — Сколько раз говорили насчет самой последней и окончательной войны!

— Зато войны мельчают, — ответил Дуглас довольно. — После того как нам удалось разложить изнутри Россию, то справиться с Китаем, как помнишь, не представляло труда. С остальными вообще. Так что в конце концов будем воевать только с комарами да тараканами.

— Надеюсь, до этих времен не доживем, — ответил Стивен.

— Зайди ко мне вечером, хорошо? Эльза приготовит твой любимый яблочный пирог.

— Ловлю на слове, — предупредил Стивен.

Он раздумывал над словами Дугласа остаток рабочего дня, так и эдак поворачивал во все стороны. То, что на Израиль оказывается все возрастающее давление, замечают даже поглощенные шопингом домохозяйки. Он очень хорошо помнил день, когда в Париже сожгли еврейский социальный центр. На обгоревшей стене тогда осталась надпись: «Без евреев мир будет счастливее», а также пара торопливо начертанных свастик. Премьер-министр Жан-Пьер Раффарен тут же бросился к месту происшествия и заявил: «Это не Франция. Это отвратительно и неприемлемо. Франция будет действовать крайне сурово против тех, кто проповедует антисемитизм... авторы этого преступления получат по 20 лет тюрьмы». Он также добавил, что прокуратура будет просить максимального наказания, а все силы страны будут мобилизованы, чтобы преступники, совершившие акцию, были в самое ближайшее время арестованы и сурово наказаны.

Эта акция, как тогда писали, потрясла всю Францию. К выражению негодования присоединился весь истеблишмент, начиная с Жака Ширака, который в специальном коммюнике по этому поводу выразил глубокое негодование и громогласно осудил безобразный акт. Его гневную речь крутили по новостям почти неделю непрерывно.

И вот неделю тому сожгли крупнейшую в Париже синагогу. Погибло двенадцать молящихся, получили ожоги не меньше пятидесяти, однако ни президент, ни правительство не обмолвились и словом. Мало ли во Франции происшествий, вон на Сене перевернулся катер с тремя пассажирами, двое суток телекомпании показывают кадры с места трагедии.

Еврейские организации начали было привычно бить тревогу, но все те, кого они подталкивали в спину и требовали гневных выступлений, сейчас вяло отговариваются то плохим здоровьем, то нехваткой времени, то еще чем-то крайне важным. А кто-то даже выразил недоверие, что синагогу подожгли фашисты или антисемиты, потому, дескать, преждевременно их осуждать, а что, если сами евреи и подожгли, чтобы вызвать нужную им реакцию?

Эта точка зрения, как ни странно, восторжествовала. Назначили расследование, причем с таким же рвением, как искали поджигателей, искали улики, что это сами евреи подожгли свою синагогу, как гитлеровцы в свое время — рейхстаг. Население вроде бы даже вздохнуло свободнее, не натыкаясь на гневные филиппики против антисемитизма, на призывы обуздать неофашистов и на требования жестоких наказаний тем, кто хотя бы посмотрит косо на еврея.

Если в прошлый раз, когда сожгли еврейский центр, министр внутренних дел Доминик де Вилльпен потребовал «мобилизовать все усилия, чтобы найти преступников», то нынешний министр внутренних дел отнесся к этому делу так, как должен отнестись министр: дело не настолько важное, чтобы им занимался чиновник такого высокого ранга лично, это в компетенции префекта полиции. Или даже комиссара. Преступления против евреев будут расследоваться так же, как и против французов, а не как против каких-то божественных существ, как было раньше.

Это тоже вызвало, с одной стороны, растерянность и смятение, с другой — ликование, что очень скоро начало приобретать весьма острые формы. Уже весь мир с напряжением и ожиданием чего-то нового следит за Францией, там проживает самая большая еврейская община в Европе, около 600 тысяч евреев. Там же чуть больше двенадцати миллионов мусульман, то есть самая многочисленная исламская община на континенте. Мусульмане воспрянули первыми, их ярость обрушилась на евреев. Двоякие чувства французов отразились в массе новых анекдотов про исламистов и евреев: не любят и тех и этих, но как хорошо, когда одни бьют других! Властям пришлось придерживать мусульман, чтобы не слишком выходили из рамок, а это оказалось не легче, чем обнаглевших, по мнению рядовых французов, от безнаказанности евреев.

Но все равно мир понимает, что на самом деле все начинается в США. И кончается там же.

У себя в кабинете Стивен включил новости, посмотрел, под каким углом подают их крупнейшие телеканалы, быстро проглядел ряд сообщений по Интернету, сразу отсортировав нужные по ключевым словам.

Вошла Джоан, милая секретарша, тихая и застенчивая, настоящая крестьянская девушка из глубинки, лишь самый узкий круг имеет доступ к ее послужному списку и знает укрытое от посторонних глаз звание этой скромницы.

— О, — сказала она одобрительно, — у вас монитор стал пошире. А сам комп мощнее... Даже мышь оптическая... С прицелом?

— Привет, Джоан, — сказал он, — можно мне чашечку кофе?

Она пожала плечами:

— У врача спрашивайте.

Он не понял, переспросил:

— У врача?

— Откуда я знаю, — ответила она обиженно, — можно вам кофе или нет?

Но не выдержала, засмеялась:

— Шеф, хоть кофе и реабилитировали, но... вдруг завтра снова скажут, что это яд? А вы, как истинный гражданин нашей великой державы, колеблетесь вместе с модой на здоровый образ жизни?

Он отмахнулся:

— Я эти вопросы оставляю специалистам. Как говорят, так и поступаю. А о здоровье сейчас принято заботиться.

Она улыбнулась, он видел, что от ее прищуренного взгляда не укрылась ни его слегка помятая рубашка, ни волосы, Пора подстричься, ни чересчур быстро отрастающая щетина на подбородке.

— Вы такой обходительный мужчина, — заметила она, — а все еще один. Говорят, вы даже кофе приносили жене каждое утро прямо в постель?

— Верно, — согласился он. — Ей оставалось только смолоть.

Она засмеялась, вышла, через пару минут вернулась с большой чашкой дымящегося кофе.

— Смотрите, шеф, — предостерегла с неизменной улыбкой деревенской простушки, — вдруг да вредный? Может быть, лучше перейти на энерджайзеры? Все ими пользуются!

— Мне кофе навредить не успеет, — ответил он.

— Шеф, — сказала она обиженно, — вы совсем не старый! А то и мне придется вспомнить, сколько мне на самом деле!

— Ты еще ребенок, — ответил он тепло.

Когда она удалялась, он невольно проводил взглядом ее подтянутый округлый зад на длинных ногах. Настоящий мужчина, вспомнилась расхожая мудрость, тот, кто встает утром, пьет чашку кофе и... идет домой. А он совсем еще не старый, но вдруг потерял вкус к этому делу. Способности не потерял, но желание исчезло. Друзья и коллеги по такому поводу уже осаждали бы психоаналитиков, он же помалкивал, а с той поры, как оба сына женились и съехали, вообще жил уединенно.

Друзья пару раз затаскивали его на домашние вечеринки, где ухитрялись оставлять с хорошенькими женщинами. Он привычно занимался с ними сексом, дело знакомое, это как езда на велосипеде: если научился в детстве, то и через сорок лет сядешь и поедешь. Так и у него получалось без сбоев, классически правильно, но только без желания взять номер телефона и повторить все снова через денек-другой.

«Старею», — мелькнула мысль. Психологическая старость приходит раньше физической. Тело еще способно к альпинизму, но сам считаешь дуростью подниматься по лестнице на третий этаж, когда лифт рядом.

Прихлебывая мелкими глотками горячий кофе, вспомнил анекдот, рассказанный недавно в отделе.

Мол, в кафе англичанин, француз, русский, чукча и еврей. Всем подали кофе с мухой. Англичанин выплеснул всё. Француз выбросил муху и выпил кофе. Русский выпил кофе с мухой. Чукча съел только муху, потому что не знал, что такое кофе. Еврей выпил два кофе, так как променял свою муху на чукчин кофе. Все хохотали, снова посмеивались и одновременно признавали хитроумность и небрезгливость еврея, как уже давно признали и закрепили в шуточках педантизм немцев, бабничество французов, болтливость итальянцев, пьянство русских или тупость американцев.

Вообще-то признали бы и простили евреям даже хитроумность, если бы это не было записано у них в их доктрине. Мол, мы — самые умные. Потому что у нас особая кровь, мы — высшая раса, а вы все — говно. Вот это, похоже, современный человек прощать готов все меньше и меньше.

Памятуя, что капля никотина убивает лошадь, а чашка кофе — клавиатуру, он держал ее осторожно и, вытянув шею, заглядывал в экран, где слишком быстро бегут слишком мелкие цифры, а менять разрешение не хотел, предпочитая охватывать всю картинку разом.

От крепкого горячего напитка в голове прояснилось, никакие энергетики гак не очищают мозг и не настраивают на работу, как старый добрый кофе, тщательно отобранный у негров, как говорят в рекламе.

Грубо говоря, сперва много веков в жизни людей стояла только одна задача: выжить, обеспечить себя едой и всем необходимым. Но вот совсем недавно — обеспечили. Наконец-то наелись. Да так, что начали лопаться от жира. Встала во весь рост другая, совсем неожиданная и смешная задача: что бы съесть такое, чтобы похудеть?

Но вот, наконец, и с этой задачей почти справились с помощью появившихся чудо-пилюль и фитнес-залов. И тогда, удовлетворив наконец-то самые насущные потребности организма, человек огляделся по сторонам, погладил сытое брюхо, и восхотелось еще и культурки тяпнуть. Можно бы, конечно, и раньше, но это немногие могут, голодая, заниматься культуркой, а нормальный средний человек на то и нормальный средний квирит. И вот теперь он, средний человек, оглянулся и увидел одно неприятное пятнышко, портящее всю картину.

Оказывается, он вот такой замечательный и уникальный — все равно говно, животное, если взглянуть на него с точки зрения еврея. Те — высшая раса, богоизбранный народ, а все остальные — простой говорящий скот, с которым нужно обращаться, как с опасным животным: вежливо, с улыбкой, не дразнить попусту, когда нужно — доить, а когда и вести под нож. Все имущество скота можно отбирать без всяких зазрений совести, этого же не у человека, то есть еврея, у тех нельзя, нехорошо, а у гоя — можно.

Генри Форд сказал однажды: «Евреи не нация. Евреи — организация». Увы, если это было так, все народы с этим охотно смирились бы. Никто не ропщет, что у штангиста лучше мускулы, у шахматиста — извилины, а у летчика — реакция. Тренируйся, и будешь таким же. Никому не заказан путь в нобелевские лауреаты по науке или культуре, это известно, и всяк знает, что у него есть шанс.

Однако же, оказывается, есть народ, который считает себя лучше других всего лишь по факту крови, расы! И это открыто пишет в своей программе или доктрине, как там! Да за такое фашистскую Германию вбили в землю по ноздри, а потом размазали катком. Так чего терпим от евреев такое открытое надругательство?.. И поехало, у сытых и в целом довольных жизнью людей появилась возможность заниматься и этим, раньше третьестепенным, вопросом, который при сытой жизни вышел на первое место и стал жизненно важным.

И закипела кровь в жилах. У кого это выражается в скрытом недовольстве еврейским засильем, у кого в осторожном сопротивлении, а молодежь сразу хватается за бейсбольные биты, поджигает синагоги, рисует на стенах еврейских домов свастику... Не потому, что считает фашизм чем-то хорошим, а чтобы досадить евреям, напомнить, что и на них находится плеть... хоть иногда.

Прозвенел колокольчик, на экране замигал зеленый конвертик: в файл писем и важных сообщений валилась новая порция циркуляров, он поморщился, все свои писульки считают важными, переключил экран на заголовки новостей, быстро пробежался по гиперссылкам.

Вот резкий протест правительства Израиля на заявление Би-би-си, что Израиль якобы обладает арсеналом не только ядерного, биологического и химического оружия, но и проводит спешные исследования по созданию генетического оружия, способного поражать определенные расы и даже нации. Можно, как уверяют эксперты, создать генетическое оружие, что будет поражать только рыжих и щадить блондинов и брюнетов, можно истребить китайцев или сделать их стерильными.

Особый протест вызвало цитирование Торы, где пророчествуется, что все народы вымрут, а останется один Израиль, всемирный Израиль, и тогда лишь люди придут к Богу. В прессе тут же начались спекуляции на тему, что в самом деле возможно создать генетическое оружие, что уничтожит на Земле все население, кроме евреев, и тем самым мечта ортодоксальных иудеев осуществится.

Кое-где по этому поводу прокатились погромы. Отметились в основном подростки, однако воспользовались ситуацией арабские террористы и нанесли несколько чувствительных ударов. Взорваны синагоги вместе с молящимися, убиты восемь из наиболее видных банкиров, с великим трудом удалось предотвратить новый взрыв Всемирного центра торговли, который, как известно, снова оккупировали евреи.

Израильская печать обвинила правительства сразу нескольких государств в том, что террористические акты не расследуются с той тщательностью, как обычно в этих странах. Создается впечатление, дескать, что власти не торопятся вылавливать преступников, убивших множество евреев, а это говорит об антисемитизме самих европейских государств.

В свою очередь, главы европейских государств начали отвечать непривычно резкими нотами. Обстановка в мире весьма накалилась, накалилась... Но, конечно, затихнет само собой, хотя и после наверняка будут сообщения, что израильская армия в ходе большой операции против палестинцев применила неизвестный газ, который по воздействию отличается по всем параметрам от известных ранее. Так положено спускать опасные новости, не обрубая сразу.

А вот сразу в двух газетах вспыхнули жаркие дискуссии, может ли этот неизвестный газ, примененный израильской армией, быть пробой генетического оружия. При этом почти никто не поставил под сомнение его применение, что сперва взбесило, а потом ввергло в отчаяние главу пресс-службы Израиля Аарона Терца. Он обвинил Англию в антиизраильских настроениях, что только вызвало смех у читающих газеты: как будто это новость, что все относятся к израильтянам хуже, чем к любой другой нации, уже на том основании, что те, другие, не заявляют о себе как о высших существах.

ГЛАВА 2

Конференц-зал выглядит мирным и уютным, в широкие окна светит ласковое солнышко, по небу медленно и величаво плывут подсвеченные золотом облака. Далеко блестит после дождика скоростное шоссе, быстрыми жуками проскакивают крохотные автомобили. Солнце светит в окна уже на излете, склоняясь к горизонту, отчего лучи приобрели красноватый оттенок.

Файтер невольно скользнул взглядом по юркому самолету, что штопором ввинтился в небо, делая сложный разворот. Мелькнула мысль, что нельзя подпускать самолеты так близко к президентскому дворцу, но тут же усмехнулся: конференц-зал расположен на полукилометровой глубине под скальным массивом, и все эти «окна» — всего лишь экраны из так называемой «электронной бумаги».

В прошлый раз на совещании присутствовали госсекретарь, министр обороны, директора УНБ, ЦРУ и ФБР, а также главы выделенных в отдельные управления разведок воздушной, армейской и морской. Был также начальник военно-космических сил, новое управление, очень быстро набирающее мощь, и то совещание считалось весьма представительным, а сейчас президент готовится принять всего-навсего одного человека, что указывает на столь высокую степень секретности, какая вообще раньше просто не применялась и не существовала.

Распушены все армии мира, подумал он, кроме американской, естественно, что взяла на свои плечи всю тяжесть по поддержанию мира во всем мире. Прекращено производство оружия во всех странах, кроме, конечно, США, но и здесь его производят лишь на замену отслужившего срок. Это сразу дало колоссальный эффект, мгновенно оздоровив экономики всех стран, освобожденных от необходимости кормить ничего не производящую армию и содержать заводы, что выпускают танки, на которых нельзя ни пахать, ни сеять.

Остаются только террористы, но их время истекает. Контроль над вооружением становится тоталитарным, всеобщим. Пока что эти неандертальцы еще мастерят самодельные бомбы, что чаще взрываются у них же в руках, в гаражах, но скоро за всем, могущим послужить взрывчаткой, будет установлено полное наблюдение на всех этапах. Это значит, что о каждом потенциальном террористе будет известно с момента, как он купит килограмм химического удобрения для своего огорода. могущего после очистки стать взрывчаткой.

И только одно место на земном шаре остается закрытым для контроля. Никто не знает, что творится за дверями его научно-исследовательских институтов, никто не знает, сколько у них ядерного оружия, какие там средства доставки, какое еще высокотехнологическое оружие начинает производиться в его военно-промышленном комплексе.

Тихонько звякнуло, автоматические двери распахнулись. Из лифта вышел молодцеватый подтянутый Гартвиг.

На Файтера пахнуло силой и уверенностью кадрового военного. Высокий, с короткой стрижкой ежиком, уже весь в серебре, короткие жесткие усы тоже целиком серебряные, лицо темное от солнца, в тех морщинах, которые не выглядят признаками старости, а именно подчеркивают значительность, мудрость, глубину размышлений.

Файтер знал, что Гартвиг очень немолод, ему почти в деды годится, во всяком случае, в отцы — наверняка, однако и седина, и морщины, и старомодный крой костюма всего лишь оттеняют его мощь. Он даже сидит на совещаниях всегда прямо, никакой расслабленности ни в крепко сбитой фигуре, ни в лице. Глаза всегда смотрят прямо, остро, на лету считывают движения лицевых мускулов, и он почти всегда заранее знает, что ему скажут.

Файтер сделал шаг навстречу, рукопожатие дружеское и очень искреннее, работают вместе давно и доверяют один другому.

— Господин президент...

— Привет, Джордж. Садись поближе. Кофе не предлагаю, сам варить не большой любитель, а этим современным автоматам не слишком доверяю. Больно они сложные...

Гартвиг вежливо улыбнулся, сел на указанное место, привычная церемония: президент приглашает сесть и даже указывает куда, а он благодарит и садится именно в это кресло.

— Господин президент, — начал Гартвиг, — положение очень серьезное, но сегодня я получил еще более угрожающие сведения.

— Террористы?

— Возможно, — ответил Гартвиг, — но не арабы.

— А кто?

— Нанотехнология, — ответил Гартвиг, — увы, набирает скорость, будь она проклята. Некоторые устройства уже через два-три месяца смогут уменьшиться более чем на порядок.

Файтер кивнул, про себя подумал, что хорошо бы таблетку аспирину, спросил, борясь с головной болью:

— Речь о ранцевом варианте?

— Совершенно верно, господин президент, — сказал военный министр угрюмо. — Мы ввели войска в страны, гораздо менее опасные для нас и человечества, но оставляем абсолютно закрытой для нас страну с мощным ядерным потенциалом, мощными ракетными установками, способными нести ядерные заряды на тысячи миль... Я уж не говорю о том, что в их закрытых лабораториях может производиться как биологическое оружие, так и... я не знаю, что они там делают! Может, господин Олмиц знает?

Файтер даже не стал переводить разговор на ЦРУ, его ответ на подобные вопросы он получил вчера, сказал устало:

— Да, при современных темпах миниатюризации скоро крупный военный завод можно будет размещать в простом коровнике. Как я понял, вы пришли с конкретным планом?

Глаза военного министра блеснули, он кивнул и начал вынимать из кейса бумаги. Явно повеселел, на его лице проступило откровенное, что наконец-то дожал президента, наконец-то пришла пора решительных мер. Черта с два ты бы дожал, подумал Файтер хмуро, если бы не общая обстановка в мире. Чуть ли не ежедневно весьма настойчиво спрашивают союзники: почему на Ближнем Востоке оставлено государство, доктрина которого нацелена на мировое господство? И если вы, США, не решаетесь с ним схватиться за власть пал человечеством, то уступите место более решительным!

Он внимательно всматривался в бумаги, на лице отразилось недоумение.

— Вы ж намерены задействовать чуть ли не всю армию!

Гартвиг скупо улыбнулся:

— Ошибаетесь, господин президент.

— Как это ошибаюсь?

— Я просил бы вашего разрешения задействовать именно всю. Как ни смешно это звучит, но я предвижу больше сложностей, чем даже когда мы ломали хребет Ирану и Сирии, за которые вступилась Саудовская Аравия и прочие арабские страны... К счастью, Израиль — это узкая полоска средиземноморского пляжа, которая простреливается насквозь.

— И что у вас за вариант?

Гартвиг провел пальцем по карте:

— Со стороны Средиземного моря подводим основную часть нашего флота. Пару авианосцев, десятка три линкоров, а также все транспортники, переоборудованные под плавучие пусковые установки крылатых ракет. Одновременно окружаем Израиль с суши, сконцентрировав войска на границах с Иорданией, Сирией и Египтом. Естественно, над Израилем зависнут наши военно-космические войска...

— Не входя в его воздушное пространство?

Гартвиг наклонил голову:

— Очень точно замечено, господин президент. Они будут находиться в космосе, вне зоны действия международных законов о суверенном воздушном пространстве. На высоте, где носятся все спутники... Но в то же время каждый израильтянин будет знать, что он как муравей под лупой и... под прицелом целой армады!

Файтер скупо улыбнулся.

— Главное, чтобы все поверили, что мы готовы к самым решительным действиям. Потому нужно проделать так, словно речь идет о подготовке к настоящему вторжению. Нужно, чтобы все в Израиле поняли: стоит нам высадить всего лишь морской десант с кораблей, израильтяне проснутся в другом государстве. Вернее, государства уже не будет. А будет территория, которую надлежит благоустраивать на благо всего человечества всем... человечеством. Не только израильтянами.

Файтер долго смотрел на карту. Израиль в самом деле похож на пляж, простреливаемый насквозь. А со всех сторон гигантские арабские государства, которые. по сути, уже не являются государствами, так как лишены армий, военных заводов и даже конструкторских бюро, работающих на вооружение. У всех у них оставлены только полицейские силы.

— Вы считаете, что сумеем дожать этот строптивый народ?

— Сумеем, — ответил Гартвиг твердо и посмотрел ему в глаза. — С арабами не получилось потому, что мы придерживались тактики точечных ударов, а потом на огромных территориях пытались установить привычный нам строй... и еще потому, что мы действовали недостаточно решительно. Потому и столько потерь с обеих сторон.

Файтер кивнул:

— Да, если бы тогда на Иран бросили хотя бы весь военно-воздушный флот, мгновенно парализовали бы страну и армию полностью.

— И другие не пискнули бы, — согласился Гартвиг. — Потому я и настаиваю на таком варианте.

Файтер удержал горестный вздох, произнес ровно:

— Начинайте подготовку. Это займет немало времени, а я буду готовить почву для политиков. Однако помните, нашу операцию... назовем ее «Эллинизация», можем, если вдруг понадобится, остановить в любой момент.

Гартвиг снова посмотрел ему прямо в глаза:

— Я понимаю, господин президент. И никогда нигде не упомянем, что такая намечалась.

— Разумеется.

— Разрешите приступать?

— Да, идите... Ах да, еще один важный момент. Такое передвижение войск не скрыть, так что внимание прессы это привлечет. Однако... на всякий, случай, вдруг да какие-то события будут отвлекать внимание масс-медиа... ну всякие там тайфуны, наводнения, женитьба короля Брунея на королеве Англии... нужно, чтобы наша пресса, да и мировая, постоянно освещала передвижение наших войск. Впрочем, этим я сам займусь. Вы будьте готовы в интервью подтверждать, что армия готовится вторгнуться в Израиль.

Гартвиг несколько мгновений смотрел в лицо Файтера, тот не моргнул и глазом. Гартвиг наконец медленно наклонил голову:

— Все сделаю, господин президент. Я польщен вашим доверием.

Стивен не пошел даже на обед, невиданное дело, остался в кабинете у монитора. Джоан принесла еще раз кофе и большую тарелку с горой всевозможных бутербродов, какая уж тут забота о здоровье, вздохнула с завистью: шефу не в коня корм, жрет все подряд и ни одного килограмма лишнего, а тут каждое пирожное считаешь...

На экране сменялись новости, Стивен сразу отсеял СМИ, которые работают прямо или косвенно на спецслужбы, их гораздо больше, чем догадывается простой народ, просматривал, кое-что сразу копировал в особую папку.

На первый план вышли события, которые назревали давно, очень давно. Благородное стремление США слить все народы и нации в единое человечество кое-кто попытался истолковать в очень удобном для себя смысле. Дескать, границ не должно быть, все перемешаются в один народ — и вот хлынули из стран Азии и Африки голодные, не желающие работать, нищие толпы в Европу, но у всех на слуху, что здесь безработным выдают такие денежные пособия каждый месяц, что можно жить по-королевски всю жизнь, не работая...

Первой решительные меры приняла Франция. В рекордно быстрые сроки составили, обсудили в правительстве и приняли закон, по которому мусульмане, отказывающиеся полностью интегрироваться в общество французов, то есть... сохраняющие детали мусульманской одежды, посещающие мечеть и прочее, — должны в течение трех месяцев покинуть страну. Разом вспыхнули митинги, протесты. Прогремело несколько взрывов, как и раньше, когда приезжие полагали удобным моментом выдавить из приютившей их страны новую уступку или льготу. Однако на этот раз Франция приготовилась лучше: наряду с усиленными отрядами полиции решительно выступила и армия, таким образом, протестующих исламистов приравняли не к митингующим, а к вражеским агентам.

Началась массовая депортация, при которой попутно выселяли и тех мусульман, к которым придраться невозможно, но известно, что мусульмане и дома за закрытыми дверьми продолжают оставаться мусульманами.

В Европе такое восприняли с некоторым замешательством, но уже через месяц аналогичный закон прошел в Бельгии. Затем такие же меры приняли в Голландии и Италии. В германском бундестаге выступили с проектом закона об ограничении деятельности иностранцев, под одну из статей этого закона попали и те натурализовавшиеся турки, курды и прочие иностранцы, что уже давно являются гражданами Германии.

В США кривились, однако, в самом деле, неконтролируемый приток людей иного менталитета и отношения к работе грозит обрушить экономику Европы. Тогда голод и катастрофа будут почище тех, что охватили Черную Африку. Более того, сами Штаты усилили пограничный контроль, как на суше, так и на море. Богатые страны потому и богатые, что умеют работать, а не лежат под пальмой и ждут, пока спелый банан упадет в рот. Так что помогать будем, но кормить дармоедов — не беремся. Тем более таких, что не желают даже учить язык приютившей страны и расставаться со своими охотничьими плясками под барабаны.

Звякнула дверь, и хотя входить могут только свои, Стивен быстро переключил канал новостей, чисто инстинктивный жест: даже свои не должны знать, чем в этот момент занимается разведчик.

Вошел Дуглас, чему Стивен слегка удивился, не так уж и часто они видятся в громадном здании. Раз в месяц норма, но чтобы дважды в день...

— Сидишь? — поинтересовался Дуглас. Хохотнул: — Смотри, цыпленка высидишь. Пойдем в буфет чего-нить выпьем.

— И там скажешь, — уточнил Стивен, — чего от меня хочешь?

Дуглас изумился:

— Я?

— Ты, — ответил Стивен, не двигаясь с места. — Я ж тебя насквозь вижу!

— Что, — спросил Дуглас опасливо, — уже и такие линзы изобрели?

Стивен поднялся, размял кости.

— Ладно, пойдем. Не так уж и важно, где проболтаешься.

Дуглас спросил с укоризной:

— Я? Проболтаюсь?

— Якобы нечаянно.

— Зачем мне это?

Стивен сдвинул плечами.

— Наверное, снова хочешь повесить на меня какую-нибудь гадость. Да еще в таком месте, где нет кондиционера, морковного сока...

Дуглас смотрел испытующе.

— А ты откажешься?

Они подошли к двери, Стивен оглянулся. Кабинет просторен, как зал для бальных танцев, стены отделаны дорогими породами дуба, вся мебель от лучших дизайнеров мира, аппаратура на столе и в стенах стоит миллиарды, а за пределами кабинета на него работают сотни высококвалифицированных специалистов, которым он волен повышать и понижать жалованье.

— А ты как думаешь?

— Не знаю, — признался Дуглас.

— Эх ты...

— А что, — ответил Дуглас, защищаясь, — должен же ты наконец проникнуться духом комфорта и роскоши!

— Уже проникся.

— И как?

— Тошнит, — ответил Стивен честно.

В нижнем буфете, что на три этажа ниже уровня поверхности, они выпили, Дуглас — апельсиновый сок, Стивен — морковный. Стивен мазнул взглядом по длинным полкам с множеством бутылок разной формы и емкости: с возросшей модой на здоровый образ жизни стало неприлично пить что-то крепче морковного сока, и спиртное как корова языком слизнула.

Со стаканом молочного коктейля неспешно приблизился Джон Фолдинг, рослый светлокожий блондин, даже солярий не смог изгнать розовость кожи. Голубоглазый, с бровями цвета спелой пшеницы, он смотрел на них, как и на весь мир, с добродушной улыбкой, белые зубы сверкают, как ровно уложенные бриллианты.

Англосакс, невольно подумал Стивен, типичнейший англосакс. Такие вот тысячу лет тому высаживались с праккаров на берега Англии, мелкие пикты бежали в ужасе перед этими белоголовыми великанами. А сейчас Джон все такой же стройный и широкий, без живота, коротко стриженые волосы давно серебрятся, да у глаз множество морщин, а вместо боевого топора в руках Управление содействия армии. За такими общими названиями обычно скрываются те или иные подразделения тайных служб.

Джон допил коктейль, тут же велел отжать стакан мандаринового сока, буфетчица сыпанула оранжевые плоды в давилку, коротко вжикнуло, и в стакан полился густой ярко-желтый сок. Джон пил с наслаждением, мелкими глотками, смаковал. На Дугласа и Стивена посматривал покровительственно, ведь эти мандарины вырашены под бдительным взором ФБР, точно известно, что в них нет никаких нитратов, а гены не модифицированы. Дуглас и Стивен, в свою очередь, смотрели на Джона с жалостью: в современных овощах и фруктах давно нет тех минеральных веществ, что были когда-то, а обогащенные витаминами и минералами соки — то, что надо организму.

Джон допил, облизал губы, толстые, как у негритянки. Глаза оценивающе перебегали с Дугласа на Стивена.

— Ты уже сказал? — спросил он Дугласа.

— Нет еще, — ответил Дуглас.

Покосился на Стивена. — Только этот жук уже и сам почуял. Собственно, это давно носится в воздухе, но Стивен из тех, кто, основываясь на двух-трех догадках, сможет назвать даже точную дату.

— Вот как? — удивился Джон. Пожевал губами, глаза его оценивающе рассматривали Стивена. — Точная дата и нам бы не помешала.

— О чем вы? — поинтересовался Стивен вежливо.

Джон смолчал, только перевел взгляд на Дугласа. Тот вздохнул и сказал коротко:

— Ты знаешь, к чему идет. И предполагаешь в целом, чем закончится. А хорошие подчиненные, угадывая будущие действия хозяев, заранее готовят почву...

— Подстилают соломку? — уточнил Стивен.

— Да, чтобы меньше набить шишек.

— И вы уже начали?

Дуглас переглянулся с Джоном, ответил уклончиво:

— Если подстелить соломку, то это вообще неплохо. Если вдруг что-то произойдет необыкновенное и все изменится, то на соломке, что вроде бы не понадобится, будут кувыркаться дети, ее пожуют ослики... Словом, начинается подготовка в самых общих чертах. Политики не понимают, что нельзя на другом конце света действовать успешно, если заранее... намного заранее!.. не заслать туда своих людей, которые многое подготовят.

Сердце Стивена билось все чаше. На миг показалось диким бросить все и снова окунуться в жестокий мир прямых акций, когда говорят мало, а стреляют много. Но грудь сама приподнялась, захватывая больше воздуха, он услышал, как кто-то из него ответил очень знакомым голосом:

— Не хотелось бы, чтобы последняя в мире крупная... операция прошла без меня.

— Еще не операция, — быстро возразил Дуглас. Стивен заметил, что и он сделал крохотную заминку перед словом «операция», оба понимают, что более правильное слово — «война». — Просто ты мог бы слетать туда туристом... Или паломником...

— Я не еврей, — возразил Стивен.

— Иерусалим, — напомнил Дуглас, — место рождения двух мировых религий: ислама и христианства. Еще там сотни разных церквей разновидностей христианства: католиков, православных, коптов... и еще каких-то — не упомню. Я тоже не еврей, чтобы всю эту хрень запоминать.

Джон слушал с улыбкой.

— Я не еврей, — заметил он, — но кое-что помню. Правда, странно? Значит, дорогой Стивен, тряхнем стариной напоследок?.. И хотя на этот раз все обойдется без выстрелов, в этом мы абсолютно уверены, все же приятно будет поучаствовать в последней в истории человечества... войне, не будем скрывать!

Стивен насторожился:

— Без выстрелов? Каким образом? Израильская армия очень сильна, а образ трусливого еврея хорош только для анекдотов.

Дуглас и Джон переглянулись снова, Джон сказал загадочно:

— Высоколобые намекают на некое супероружие, что решит все проблемы, не прищемив никому и пальчика. Хотя, по некоторым осторожным предположениям, впервые со времен Второй мировой будет задействована вся мощь нашей армии.

Стивен сказал невольно:

— Ого! Мы что, отражаем вторжение инопланетян?

— Некоторые предлагают... в своем круге, естественно, в порядке дискуссий среди военных, что целесообразно бросить на Израиль всю мощь нашей армии и, так сказать, задавить своим присутствием. Идея нелепая, но что-то в ней есть.

Дуглас хлопнул Стивена по плечу:

— Значит, тебя можно поздравить с прекрасной поездкой в это самое прекрасное в мире место... если не считать наши Штаты, понятно. Зайди завтра ко мне, поговорим о деталях.

— Так быстро? — спросил Стивен. — Мне кажется, эта машина будет раскручиваться еще долго.

— Я тоже так думал, — ответил Дуглас.

Джон поставил на стол стакан с остатками сока, поднялся. Улыбка покинула его добродушное лицо, Стивен увидел снова жестокого викинга, готового к бою.

— События разворачиваются быстрее, чем ожидалось, — сказал он. — Потому нам надо быть готовыми к тому моменту, когда политики завопят истошно, требуя немедленных результатов.

ГЛАВА 3

Гургис Декург, а совсем еще недавно Исхак Шолом, сидел в тени роскошной оливы, наслаждаясь покоем и близостью теплого спокойного вечера. Недавно построенное здание гимназии сверкает белоснежным мрамором, высокие колонны украшены барельефами, а у входа горит в лучах заходящего солнца прекрасно выполненная фигура Аполлона. Благородный мрамор хорошо передает мускулатуру развитого тела, пропорциональное сложение, спокойный и уверенный взгляд солнечного бога.

Он подумал с тайным удовлетворением, что иудейские юноши, что с такой жадностью обучаются в гимназии, мало уступают в размерах мышц эллинскому богу, а такие атлеты, как Пармений и Леонид да еще Лисипп — они уже и сами не вспоминают свои иудейские имена, — явно превосходят. Потому они первыми среди иудейской молодежи стали состязаться обнаженными. приняв точку зрения греков, что человеческое тело — прекрасно, а не греховно.

Греки принесли на землю Израиля не только высокую культуру философии, поэзии и невиданную здесь геометрию, но резко повысили эффективность местного земледелия. Местные иудеи быстро приноровились к эллинской технике, урожаи выросли вдвое-втрое, и потому даже простые крестьяне стали брать себе эллинские имена, как уже сделали их соотечественники в городах.

Правда, местные жрецы пытаются бороться против эллинизации, но Птоломей Филадельф, правитель всемогущего и необъятного государства, которое включает в себя и такой крохотный клочок земли, как Израиль, как ни странно, встал на сторону местного населения, защитил их верования, велел наказывать тех, кто посмеет навязывать эллинские обычаи. Удивительное дело, можно ли желать лучшего правителя для страны?

Местные жрецы, конечно, недовольны, для них даже лучше, если бы греческие власти их угнетали, тогда к ним выросло бы сочувствие, а так никто и пальцем не шевельнет, чтобы защитить родную веру.

— Равные условия, — сказал он себе вслух. — При равных условиях...

Из-за спины весёлый голос закончил:

— ... побеждает сильнейший!

Исхак оглянулся, к нему подходил Неарх. Этот одним из первых полностью отказался от иудейского имени, вес его знают только под эллинским. Неарх, чисто выбрит, только что из бассейна, капельки воды блестят на ресницах, подошел и легко опустился рядом на прогретые камни. Белую ткань он обернул только вокруг чресл, оставив торс открытым.

— Как здоровье? — поинтересовался он.

— Спасибо, хорошо, — ответил Гургис.

Он ухмыльнулся, это тоже пришло от эллинов: интересоваться здоровьем собеседника, что было немыслимо при всеобщем контроле раввинов над жизнью иудеев. В здоровом теле — здоровый дух! Эллины это повторяют часто и постоянно занимаются физическими упражнениями. У них даже престарелые патриархи телами выглядят как юноши, ну пусть не совсем юноши, но полные силы мужи, в то время как иудеи, сгорбленный не столько от непосильной работы, это привычно, а от бремени, которое несет на себе как сын избранного народа, даже в молодости начинает выглядеть старцем.

С высоты этого пологого холма, где решено было построить гимназию, хорошо видна вся Генисаретская долина, о которой говорят, что природа напрягла все силы, чтобы слить сюда все богатство и все борющиеся между собой виды. Да вообще вся Галилея — край обильных земель, богатых пастбищ и тенистых рощ, там нет клочка земли, непригодного к земледелию, урожаи всегда обильны, а деревья плодоносят одинаково хорошо, как садовые, так и дикие.

Дожди идут не часто, но и не редко, а ровно столько, чтобы напоить землю, а та в ответ дает богатейшие урожаи. На тучных травах пасется скот, который по мощи и здоровью превосходит любой скот других земель. Здесь издавна возделывали хлебные злаки, маслины и виноград, но продовольствия не хватало, пшеницу обычно завозили из других стран, но с приходом греков все изменилось. Впервые маслины и виноград начали вывозить в другие земли, продавали в Тире и Сидоне, увозили вообще за море.

Хлебные злаки при всей необходимости все-таки не дают того дохода, как маслины или виноград, что растут в Галилее, Заиорданье и в самой Иудее даже в самых сухих местах. Оливковое масло вывозят даже в Грецию, где, казалось бы, своего вдоволь, однако самое ценное и благоуханное масло считалось «регева», его производят только в Заиорданье.

Иудейские крестьяне быстро переняли у греков новые приемы по выращиванию фиг, фиников и винограда, удалось вывести особые иерихонские, дивно сладкие и ароматные, их охотно покупали во всем мире. Те же греки научили получать прибыль из бальзамных рощ и даже кустарников и травы, сок которых намного дешевле, но обладает тоже бальзамирующим действием. Правда, все бальзамные рощи вскоре оказались в руках властей, но опять же — иудейских властей. Греческие власти довольствуются тем, что получают с иудейских городов тот же налог, что и со своих, эллинских.

Оба сидели в тени роскошного платана, наслаждаясь вечерним отдыхом. Внизу у подножия холма тянется главная дорога Иудеи, узкая и невзрачная, очень древняя, ненамного моложе этих гор: ее протоптало когда-то зверье, а потом уже люди, что пришли в эти земли, а по иудейской мифологии — здесь и созданы. Она тянется через всю страну с юга на север, соединяя большие и могучие страны-соседи, но остается все такой же извилистой и узкой. Среди гор и рек невозможно прокладывать дороги прямо, как, говорят, делается в Персии или в уже забытом Вавилонском царстве.

От этой главной дороги отходит множество мелких, по ширине такие же, разве что обрываются обычно у мелких деревушек землепашцев или садоводов. Дома везде глинобитные, камень только в больших городах, лес собирается кучками чаще всего на холмах и склонах, ибо долины заняты оливковыми рощами или полями.

Гургис неотрывно следил взглядом за одним таким крестьянином, явно горцем: лохматый, дикого и даже свирепого вида, он оставил спутников, таких же дикарей, те продолжили путь в город, а этот начал подниматься по свежепробитой тропе вверх.

Неарх тоже обратил на горца внимание, нечасто здесь, в обители ученой мудрости, где у входа царственно высится мраморная статуя Афины Паллады, покровительницы наук, появляются люди из дальних деревень.

Тот поднялся на холм и неторопливо и как-то даже неотвратимо, как грозовая туча, надвигался в их сторону. Высокий неулыбчивый человек в длинных белых штанах, грубой рубашке и голубой хламиде, длинные тронутые проседью волосы падают на спину, а огромная широкая борода закрывает половину груди.

Хмуро и недобро посмотрел на обоих еще издали.

Гургис сказал тихо:

— Какой великан... С него можно Геракла ваять.

— Шутишь, — ответил так же тихо Неарх. — Если состричь его никогда не стриженную бороду, пол нею откроется впалая грудь. А если хоть малость состричь волосы, увидим уродливый череп.

— Зато какая стать, — ответил Гургис. он откровенно любовался величественным старцем. — Если не Геракл, то престарелый Нестор — точно. То же величие во взоре, та же мудрость в облике...

— Да ладно тебе, — ответил Неарх. — Горцы выглядят только устрашающе, но никак не величественно. Дикие звери тоже устрашают!

Он поднялся, невежливо сидеть, когда приближается гость, приветливо улыбнулся. Незнакомец ответил злобным взглядом.

— Хайре! — поприветствовал Гургис. — Чем-нибудь можем помочь тебе, путник?

Неарх сказал серьезным голосом:

— Если жаждешь знаний, то ты пришел в нужное место. Припади к его источнику, и будешь счастлив.

— Меня зовут Мататьягу бен Авраам, — произнес густым могучим голосом горец. — Я деревенский староста, у меня пять сыновей.

Неарх хмыкнул:

— Маловато. Иудеям завещано населять землю, чтобы вытеснить все остальные народы. Как сказал Господь Аврааму: «Будет у тебя потомства, как звезд на небе, как песчинок в пустыне...» Ты уж постарайся еще!

Горец окинул его холодным взором и сказал, обращаясь к Гургису:

— Говорят, мой младший сын вкусил греческой заразы. В своем ослеплении явился даже сюда...

Гургис ответил медленно:

— У нас много славных и способных юношей вкушают плоды науки. Он учит геометрию или основы философии?

— Не знаю, — рявкнул горец. — Но он мой сын, и я хочу забрать его отсюда!

— Как прискорбно ослепление отца, — сказал Гургис печально, — который желает не просвещение сыну дать, а держать его во тьме невежества. Но я знаю, насколько у вас суровы законы... и ты вправе сына наказать, если ослушается. Скажи, как его зовут. Мы приведем его.

Горец сказал зло, повышая голос:

— Я сам отыщу его!

Он сделал движение пройти мимо, но Неарх быстро встал у него на пути, такой же высокий, но с мускулистыми руками кулачного бойца, широкой грудью и недоброй улыбкой на лице.

— Ни шагу, друг мой, — предупредил он без всякой дружеской теплоты. — Нам не нужно, чтобы дикарь вломился во время занятий и сломал ход обучения.

Гургис добавил торопливо:

— Я понимаю заботу встревоженного отца, но, поверь, к нам уже пробовали ломиться всякие... и мы научились справляться с ними! Даже если пройдешь мимо нас, то у входа встретят хорошо обученные стражи и переломают тебе руки и ноги. А то и свернут шею.

Горец часто дышал, кулаки сжимались, глаза метали молнии. Наконец процедил с ненавистью:

— Зови!.. Моего сына зовут Шимон.

Гургис подумал, спросил задумчиво:

— У нас два Шимона...

— Шимон бен Мататьягу! — выкрикнул горец.

Гургис просиял:

— А. знаю. Очень способный юноша. На диво способный. Он одинаково жадно впитывает все, начиная от строения космоса и до управления народами. А с каким восторгом изучает эвклидову геометрию!.. Все-все, понял. Сейчас позову.

Он вытащил из-за ворота туники свисток на цепочке, пронзительно свистнул. Из ворот гимназии немедленно выглянули два устрашающих размеров стража.

Гургис помахал рукой.

— Приведите Шимона бен Мататьягу, — распорядился он. — Они сейчас на той стороне здания с ритором изучают способы, как измерить расстояние до Солнца и вычислить диаметр Земли...

Страж исчез, Гургис улыбнулся горцу примирительно и благожелательно.

— Присядь, путник. Эти камни — не греческие и не иудейские, это просто камни. Тебе предстоит трудный путь обратно, переведи дух, пока приведут сына.

Неарх добавил злорадно:

— Пусть стоит. Занятия только начались, а ритор не допустит, чтобы кто-то ушел до окончания урока.

Горец смерил его злобным взглядом и сел на камень в двух шагах от них, повернувшись так, чтобы не смотреть в их сторону. Его орлиный профиль был хищно красив, как может быть красив дикий зверь, родившийся и постоянно охотящийся в горах. Гургис окидывал его критическим взглядом и не мог придраться, найти вялость мышц или признаки большого живота.

Хотя иудей в своей рубашке, скрывающей мышцы, но через широко расстегнутый ворот видна сухая мускулистая грудь, а из-под закатанных рукавов выступают перевитые толстыми жилами руки, привыкшие к тяжелой работе. На этом горце ни капли жира, и он вообще-то мог бы потягаться с ними двумя...

Гургису стало неприятно от такой мысли, он-то долго упражнялся с тяжестями, метал диск, отжимался, наращивая мышцы и сгоняя лишний жирок, а этот дикарь и без упражнений получил фигуру, какую можно напоказ, обнаженной...

Он улыбнулся своим диким мыслям, горец придет в ужас от одной идеи, чтобы обнажиться и в таком виде метать диск, сказал приятным голосом хорошо воспитанного культурного человека:

— Если бы ты увидел сейчас своего сына, то порадовался бы его успехам. Он ни в чем не уступает грекам. Он хватает на лету то, что другим вдалбливают долго и упорно.

Горец смотрел мимо, потом прорычал подобно грозному льву:

— Не всему, что придумано людьми, нужно учиться.

— Знание дает человеку мощь, — сказал Гургис нравоучительно. — Потому человек стремится к знаниям.

— Одни стремятся к знаниям, — огрызнулся горец, — чтобы не делать свои ошибки, другие — чтобы указывать на ошибки чужие.

Гургис хохотнул, ничуть не обидевшись, сказал живо:

— У тебя пытливый ум. В чем-то ты прав, но ведь нужны и те люди, которые выявляют чужие ошибки? Это позволяет их увидеть и исправить! Если думаешь иначе, ты не прав.

— Сознание правоты, — ответил горец раздраженно, — важнее для человека, чем двое свидетелей.

Гургис и Неарх переглянулись: горец непрост. Гургис кашлянул, сказал как можно мягче:

— Как я понял, ты хочешь забрать сына?

— Да, — отрезал горец.

— И не дать ему учиться?

— Он учится дома.

— Чему? Пасти коров?

— Мы не пасем коров.

— Тогда коз? Пойми, если юноша тянется к знанию...

— Только те знания чего-то стоят, — прервал горец, — которые идут от веры.

Гургис широко улыбнулся:

— Ошибаешься. Вера и знания — абсолютно разные вещи. Даже противоположные. Мне жаль, что сейчас закончатся занятия и ты заберешь способного юношу. Он мог бы стать далеко не последним человеком в эллинском мире!.. Но останется всего лишь невежественным пастухом.

Горец повернулся к ним всем телом. Даже сидя, он выглядел великаном, потому что спину держал прямой, плечи развернутыми, а грудь угрожающе бугрится мускулами. Глаза сверкнули, он сказал с гневным жаром:

— Невежественным? Да пусть он останется стократ невежественным, чем окунется в то море гнусностей и непристойностей, которое именуете эллинской культурой!

Гургис охнул, развел руками:

— Морс непристойностей? Это о чем, о великих трагедиях Софокла?

К его удивлению, горец не обратил внимания на имя знаменитого драматурга, лишь мотнул лохматой головой, волосы вздыбились, как под порывом ветра.

— Софокл?.. — прорычал он гневно. — Кто говорит о Софокле, когда я вчера видел в выстроенном вами амфитеатре одни ужасающие непристойности? Как вы пафосно говорите о погоне за красотой!.. Это и есть, по-вашему, красота по-гречески?

— Ну, это... — начал Гургис.

Мататьягу прервал с еще большим гневом:

— Я сам вам скажу! На словах это восхищение шедеврами искусства, а на деле — жажда разделить ложе с красивым мальчиком!

Гургис поморщился:

— Ну, такие наклонности далеко не у всех...

— Не у всех? — изумился Мататьягу. — Я везде слышу «греческая любовь», это почему? Ладно, а добиться благосклонности куртизанки и предаться с нею самым немыслимым скотским утехам — разве это не ваша погоня за красотой?

Гургис возразил сердито:

— Телесные утехи — часть жизни человека. Делать вид, что их не существует, сплошное лицемерие. Так поступают только ваши фарисеи. Так что такое отношение... фарисейство, иначе не скажешь!

Мататьягу пожал плечами:

— Как хотите. Нам больше нравится наш возвышенный Бог, который не опускается до того, чтобы пробираться по ночам в постели чужих жен, пока их мужья на войне. Не совокупляется с животными, как ваш Зевс... Да, ваш Зевс совокуплялся с птицами, рыбами, тритонами! Я даже не знаю, как можно уважать таких богов! И как таким поклоняться?

Гургис вспылил, но Неарх удержал, положив широкую ладонь на узкую кисть философа и сдавив, сказал после паузы:

— Честно говоря, и мне это не очень... нравится. Но, к счастью, это остается в стороне, даже в прошлом, а вот наша геометрия, наша драматургия, литература, архитектура... все это наглядно перед глазами. И потому наш народ так охотно эллинизируется.

Мататьягу покачал головой:

— Не весь, не весь.

— Ты имеешь в виду, — спросил Гургис, — какие-то горные деревушки?

— Я имею в виду, — отрезал Мататьягу, — народ Израиля.

Гургис усмехнулся:

— Мы тоже народ Израиля.

— Уже нет, — возразил Мататьягу.

Гургис подумал, согласился:

— Ты прав. Я уже народ этой вселенной. Кем так быстро становится мой народ.

— Это не твой народ, — твердо сказал Мататьягу. — А мой... он пережил и не такое.

Гургис покачал головой:

— С эллинами иудеи еще не сталкивались.

— Сталкивались, — отрезал Мататьягу. — Только тогда вы звались египтянами. Где тот великий народ, под мощью которого прогибалась земная твердь?.. Где Вавилон, который столько держал нас в плену? Где Ассирия, Финикия?..

Он выпрямился, глаза грозно сверкали. Гургис и Неарх снова переглянулись, доводы разума на фанатика не действуют, у них споя вера в свою правоту, тут уж неважно: прав в самом деле или нет, важно ощущение правоты.

В самом деле, тысячи лет евреи скитались крохотным кочевым племенем. Маленькой такой мышкой, сновавшей между ног таких гигантов, как потрясавшие вселенную государства Вавилонское или Ассирийское, не раз походя разорявшие Палестину. Каким образом евреи сумели выжить и сохраниться в течение двух тысячелетий среди непрерывных схваток и взаимного уничтожения всех этих великих держав?

Гургис на миг ощутил укол совести, словно по его вине эти невежественные люди, пережив два тысячелетия блужданий, рабства, массовых уничтожении и изгнания, снова вернулись на свою родину, — лишь затем, чтобы немедленно оказаться перед угрозой уничтожения. Но на этот раз им не уцелеть, чуда не будет.

Он вздохнул, уже сочувствующе к мятущемуся варвару, так и не понявшему, что ход истории не переломить.

— Все, — сказал он и снова вздохнул, — к чему прикасается Эллада, тотчас эллинизируется. Тут уж ничего не поделаешь, ни один народ не в состоянии противиться сказочной красоте греческой культуры, глубине философии, величию их жилищ и стадионов. Но разве не так должно быть? Низшее уступает высшему.

Мататьягу сказал резко:

— Выше всех — Бог! Пока мы верны ему, он нас не оставит.

— Уже оставил, — заверил Гургис.

— Нет, — возразил Мататьягу.

— Но ты же видишь, что твой народ уже эллинизировался?

— Я — нет, — отрезал Мататьягу. — И мои дети — тоже. Да, мы горцы, но мы чтим заветы. Это испытание, которое посылает нам Господь.

— Не слишком ли суровое?

— Каждому народу посылает по его силе, — ответил Мататьягу немедленно. — Кому не посылает, того не уважает. Господь наделил человека свободой воли, так что человек может по своему выбору обратиться к Богу или отвернуться от него. Он может действовать во славу божйю или против него. Не всякая удача обязательно обусловлена Божьим благословением. Человек может достичь власти просто потому, что не считается ни с какими законами морали, а вовсе не потому, что ему помогает Бог. Это оставляет Богу свободу возлагать на человека ответственность за его поступки — как за достижения, так и за неудачи.

Гургис морщился, но Неарх как будто погружался все больше в раздумья, будто в бредовых глупостях фанатика есть какая-то крупица истины. Греческая идея богов подчиняет человека богам. Еврейское представление об отношении человека к Богу делает евреев свободными в их действиях. Ни о каком фатуме у них не может быть и речи. Хорошо это или... нет?

От гимназии раздались веселые голоса. Первыми вышли два стража, за ними группа юношей в белоснежных туниках. Один из стражей указал в сторону ожидающего горца и что-то сказал ученикам.

Гургис поднялся одновременно с горцем.

— Оставь сына в гимназии, — попросил он.

Горец не ответил, широкая борода распушилась, глаза вспыхнули грозным огнем. Не двигаясь, он испепелял взором черноволосого красивого юношу, что подходил смущенно, словно девушка, запинался и смотрел под ноги.

— Так вот как ты использовал свободное время, — прогремел горец. — Ты не мог придумать ничего лучшего!

— Отец, — сказал юный Шимон, опустив взор, — я же не к блудницам пошел.

— Лучше бы к блудницам, — бросил горец горько. — Там пачкаешь только тело, но не душу. Пойдем, расскажешь братьям, как низко ты пал...

Юноша бросил виноватый взгляд на Гургиса и Неарха, понурил голову и пошел за грозным отцом, а тот ни разу не оглянулся, спускался с холма быстро, почти бежал, словно скверна цеплялась за его ноги.

Неарх сел, Гургис беспокойно переступал с ноги на ногу, все в нем кипит, где же безмятежность философа, нельзя же так становиться на дыбки, словно молодой конь, но сердце все колотится о ребра, а грудь вздымается, словно только что вылез на берег после заплыва через морской залив.

— Ты слышал? — спросил он в великом раздражении. — И этот народ считает себя богоизбранным!

Неарх ответил медленно:

— В этом нет противоречия...

— В чем?

— В избранности их богом. Вот представь себе мелкого всеми отвергнутого бога. Ну ты же знаешь, что, помимо олимпийцев, у нас тоже много всякой мелочи, которой не только не ставим алтари и жертвенники, но даже не упоминаем...

— Ну-ну!

— И вот такой бог говорит этой кучке, что если они станут его народом, если изберут его своим богом, а другим поклоняться не будут, то он из кожи будет лезть, но сделает для них все. И вот представь себе: могучие олимпийские боги на людей посматривают равнодушно, а то и вовсе не смотрят, а этот будет заниматься людьми этого племени, помогать им, спасать их, направлять... Подумай, в хорошее время от такого божка все равно отвернулись бы, но когда находишься в плену, в рабстве, на строительстве ужасных и крайне безобразных пирамид...

Гургис подумал, сказал саркастически:

— Да, они могут себя считать богоизбранным народом. Избранным именно тем настолько уродливым божком, что он не решается даже показать свое лицо и потому велит почитать себя, как незримого. Но остальные боги — наши боги! — иудеев не избирали. Наши боги вообще на них смотрят, как на грязь под ногами.

Неарх посмотрел на него с некоторым удивлением, но кивнул, сказал задумчиво:

— В целом — да, верно.

— Они же все в хлевах живут! — воскликнул Гургис зло. — Ты видел их хижины? Нет, ты видел?

Неарх благодушно отмахнулся:

— Я в такой родился. Это ты горожанин, а я успел побыть иудеем до юношества... Да, конечно, наши величественные здания с их хижинами не сравнить. Но мы их уже научили строить. К счастью, учатся быстро. Ты по себе знаешь. Редкие греки так жадно впитывают эллинскую культуру, как это делаем мы, недавние иудеи.

Гургис сказал так же напористо:

— Статуи, картины, здания — безусловно, признак культуры. Но не в меньшей степени это касается и литературы. Более того, литература — самое высшее выражение культуры народа. Греки дали миру замечательную литературу! Это обеспечило им самое высокое место среди всех культурных народов. А что дали эти узколобые фанатики?

Неарх помыслил, подвигал складками на лбу, в глазах мелькнула смешинка, но вслух сказал:

— Кое-что дали, но... продолжай.

— Эллинистическая культура. — Гургис говорил несколько агрессивно, ему показалось, что Неарх не согласен или недостаточно согласен, — состоит из двух потоков греческой цивилизации. Один из этих потоков — греческое искусство, архитектура, наука и философия. Вторым — греческий образ жизни: обычаи, этика и религия. Согласен?

— Пока да. Продолжай.

— Ах, «пока»! Ладно, фарисеи, резко выступающие против эллинизма и отвергающие греческие обычаи и этику, в то же время довольно жадно заимствуют греческое искусство и философию. В свою очередь, саддукеи, которые перенимают греческие обычаи и этику, отвергают эллинское искусство и философию. Пока верно?

— Это бесспорно. Давай ближе к выводам, а то говоришь со мной, как с одним из своих учеников.

— Прости. Вывод таков, что, кто бы из них ни победил, эллинизация будет идти, как идет. Через два-три поколения здесь не найдут человека, который говорил бы на арамейском или на иврите. К счастью, иудеи очень восприимчивый к прекрасному народ, в отличие от пелазгов или аоров, которых греки тоже переварили, хоть и с большим трудом.

Неарх сказал благодушно:

— Да-да, мы очень восприимчивый к прекрасному народ, потому и среди греков мы стали самыми лучшими из греков.

Гургис перевел дыхание, пора бы успокоиться, далекая фигурка горца по имени Мататьягу с его несчастным сыном уже едва видна, а его все еще колотит.

— Должен сказать, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал академично, — у нас с иудеями разные не философские взгляды, а философские системы. Мы верим в святость красоты, тогда как иудеи верят в красоту святости. В этом что-то есть, есть... Но в то же время, несмотря на присутствие в иудаизме некой философии, в самом иудаизме столько грубого, эстетически отталкивающего, что ни один культурный и просвещенный человек не может воспринимать его всерьез!

Неарх хмыкнул.

— Да ладно тебе!.. Ты чего кипятишься?.. Успокойся. И не принимай так близко к сердцу. От этих фанатиков уже в этом поколении останутся не больше десятка самых узколобых и непримиримых. Остальные примут доводы логоса. Или тебе их жалко?

Гургис содрогнулся.

— Боги! Ничуть. Пусть все сгинут, да побыстрее.

Но умолчал, что все время перед ним горящий взгляд этого, как он назвался — Мататьягу бен Авраам, под ложечкой нехорошее предчувствие, что с этим диким фанатичным народом еще придется хлебнуть горя.

ГЛАВА 4

Быстрее, чем ожидалось, вспоминал Стивен по дороге домой. Да, люди наконец-то нажрались. А потом еще и похудели. А теперь возжаждали справедливости и равенства, из-за этого и геев признали за людей, и животным дали больше прав, чем людям, и еще всякую хрень, но в это же время начали все острее негодовать на иудейскую доктрину еврейской исключительности по расовому признаку.

На днях закончился наиболее массовый опрос из всех когда-либо проводившихся в США. На этот раз решили опрашивать не тысячу американцев, как обычно, а миллион, а после одобрения акции число опрашиваемых повысили до десяти миллионов. Газеты возликовали, при таком массовом опросе получится самая достоверная картина американского общественного мнения.

Результаты не показались ошеломляющими, американцы и ожидали что-то подобное, но Израиль встревожился, даже выразил осторожное сомнение в корректности подсчетов и методике опрашивания.

Девяносто пять процентов американцев считает, что абсолютный контроль США над всем миром — благо, но девяносто два процента из них указывает, что Израиль сохранил свою армию, а для такого крохотного государства армия чересчур велика и сильна.

Восемьдесят пять процентов полагает, что арабские страны теперь будут стремительнее вовлекаться в общую семью народов, но именно американской армии нужно взять на себя разрешение конфликтов между Израилем и жителями арабских сел. Тем более что Израиль сохранил все вооруженные силы, а вот армии арабских стран ликвидированы по требованию США: где силой, где давлением, где умелой дипломатией.

Девять из десяти опрошенных полагают, что нужно демилитаризировать весь Ближний Восток, включая Израиль, а во всех горячих точках расположить только американские войска, которым одинаково безразличны обе стороны. Они лучше смогут поддерживать мир, чем не оправдавшие доверия миротворческие силы ООН.

Самое тревожное в опросе было то, что впервые почти половина опрошенных заявила о недоверии к закрытым израильским научно-исследовательским центрам, лабораториям и различным институтам, где, возможно, проводятся эксперименты, запрещенные всемирными комитетами, начиная от медицинских и заканчивая комитетами этики.

Стивен перепроверил источники финансирования многих СМИ, практически все высказавшиеся особенно остро действительно независимые, в самом деле держат нос по ветру и стараются выразить мнение своих подписчиков.

Он сел за руль своего «Крайслера», охранник впереди подал знак, что узнал, и открыл бронированные ворота.

Нога привычно добавила газку, автомобиль охотно выметнулся на магистраль и пошел на большой скорости. Небольшой антирадар засекает присутствие дорожных постов полиции, в нужных местах он сбавлял скорость, забавляясь тем, что хитрое снаряжение разведчика срабатывает и в родной стране.

Внезапно слева на стене мелькнула гигантская свастика, нарисованная с размахом, черной краской широкими мазками, так что рассмотреть можно даже со спутников-шпионов старого поколения.

Свастика, мелькнуло в голове. Могущество еврейства проверяется еще и тем, насколько долго смогут удерживать запрет на свастику, на упоминания нацизма без ругани в его адрес и немедленного и демонстративного осуждения. На самом деле всем умным людям понятно, что нацизм — это прежде всего духовное, а лишь в самую последнюю очередь — политическое или военное. Нацизм с милитаризмом связывают либо полные идиоты, либо хитрые политики, которые умело навязывают дуракам нужные взгляды.

Нацизм сейчас отторгается точно с таким же ужасом и отвращением, как несколько веков тому рожденное там же в Германии протестантство. Да, протестантство могло появиться только в Германии, это признано всеми, точно так же и нацизм мог появиться только в Германии. От протестантства шарахались, страшились его упоминать, протестантов истребляли, чего стоит одна Варфоломеевская ночь. Но в тот раз рожденное Германией выжило, победило, так что благодаря той победе Германия ныне самая богатая и могучая страна планеты — страна победивших протестантов.

Но нацизм побежден, а победители сумели по всему миру провести такую кампанию дезинформации, что весь нацизм сведен к свастике, расовым проблемам и милитаризму.

Интересно, скоро ли спохватятся философы? Первыми, как обычно, начали те, кому нечего терять, — люмпены, скинхеды, рассерженные подростки, неквалифицированные рабочие...

Однако вот-вот подключатся те, кто стоит на ступеньке выше. Вот тогда и начнется самое жаркое.

Задумавшись, едва не проехал на красный свет, что с ним давно не случалось. Здесь, в благопристойной и спокойной стране, он привык держаться так же ровно и благопристойно. Если другие из кожи вон лезут, старясь «подчеркнуть свою индивидуальность»... ну какая индивидуальность у этих существ?.. то он всегда мимикрировал под среднего человека.

И вот вдруг, после разговора с Дугласом и Джоном, задавленная обыденностью душа встрепенулась и затрепетала крылышками, как озябший мотылек под утренними лучами солнца.

Сзади нетерпеливо бимкнуло. Он тронул машину, уже всерьез встревоженный: что-то совсем стал заторможенным. Или задумчивым, что в его деле одинаково смертельно. Для самого себя. В его настоящем деле.

Неделю спустя после памятной встречи с военным министром Файтер в том же конференц-зале снова ожидал Джорджа Гартвига. Правда, на этот раз с ним придут Малькольм Герц, начальник Управления национальной безопасности, и Грехем Олмиц, глава ЦРУ. И решение затронутой проблемы начнет обретать, так сказать, более ясные контуры.

Экраны показали, что в лифте спускается Жан-Поль Бульдинг, глава ФБР. Он уже два дня старается поговорить с президентом тет-а-тет, и Файтер, чувствуя, что секреты старого фэбээровца могут иметь отношение к израильской проблеме, велел прийти именно сюда. За полчаса до совещания. А там на ходу решит, оставить ли Бульдинга присутствовать или пусть убирается через другой выход, дабы не встретиться с остальными.

Господи, сказал он себе, мы как тайные заговорщики! В собственной стране. Дожили. Уже вся планета прогибается под нашей мощью, а мы таимся...

Лифт предупреждающе звякнул, это чтобы президент перестал чесаться, подтянул живот и принял надлежащий вид, дверцы неторопливо раздвинулись. Бульдинг, низкорослый и толстый, как боксер-тяжеловес на пенсии, вышел вразвалку, на лице бульдожья улыбка, словно выбирает, где укусить.

Файтер поднялся из-за стола навстречу с вытянутой рукой, не сгибая ее в локте, что не позволит обнять его или поцеловать, что за педерасты придумали этот ритуал, улыбнулся, другой рукой похлопал Бульдинга по плечу:

— А ты все худеешь, дружище!.. Ну выкладывай, что у тебя такое таинственное.

Бульдинг вздохнул, лицо невеселое, как у большого цепного пса, который только щенком успел малость побегать на свободе.

— Да так... Всякие неприятности. Вот прошу взглянуть...

Он положил на стол аккуратно распечатанные листки, бумага белая, а кегль крупный, на случай, если президент не воспользуется очками.

Файтер с первого взгляда узнал выдержки из речи лидера Христианско-демократической партии, что уже захватила большинство в германском бундестаге. Красным Бульдинг отчеркнул слова: «Евреи составляли активное большинство в руководстве и в расстрельных батальонах ЧК. Поэтому евреев не без основания можно назвать преступной расой».

На втором листке, который Бульдинг молча положил рядом с первым, им же отмечены слова из речи командующего элитными подразделениями германского спецназа К5К бригадного генерала Рейнхарда Гюнзеля, который прямо указал, что евреев для спокойствия и процветания Германии нужно из страны удалить. Если понадобится, то и силой.

Файтер укоризненно покачал головой:

— Жан, уж не метите ли вы на место Олмица?

— Упаси Боже, — ответил Бульдинг твердо. — Я с Америкой едва управляюсь!..

Файтер хмыкнул:

— Да? Но скоро весь мир станет Америкой, а вот круг стран, где можно развернуться Олмицу, все сужается.

— Иногда и пятнышко может доставить больше проблем, — ответил Бульдинг многозначительно, — чем огромный континент.

Файтер смотрел на него с интересом.

— Верно, верно. А эти речи в самом деле любопытные. Не перестаю вам удивляться. Как вам удалось это организовать?

Бульдинг замахал руками, словно отмахивался от ударов мухача:

— Господин президент! Как вы можете? Я никогда не выхожу за пределы... Это Олмиц постоянно вставляет мне палки в колеса, вмешивается, что-то организовывает на территории, за которую отвечаю я... Но в этих выступлениях нет заслуги и Олмица. Это европейцы все сами. Кстати, если вам кажется, что все эти выступления по всему свету насчет засилья евреев — заслуга Олмица, увы, нет. Или к счастью. Одни мы наверняка бы не добились таких успехов.

Файтер продолжал просматривать бумаги, приговаривал: «Хорошо... хорошо... замечательно, а это вообще очень кстати...», наконец поднял взгляд на Бульдинга.

— Очень вовремя. А то я уж иногда начал сомневаться, сможем ли без больших потерь осуществить нечто задуманное. Что у вас в этой папке?

— Данные о криминале.

Файтер вскинул брови:

— О криминале? И вы пришли с этим ко мне?

— Непростой криминал, — ответил Бульдинг загадочно.

— Ну-ну, выкладывайте.

Бульдинг положил на стол флешку.

— У вас закрытая сеть?

— Абсолютно.

— Тогда посмотрите. Хотя эти данные абсолютно не секретные, но не хотелось бы раньше времени обнародовать некоторую направленность...

Файтер воткнул штырек в USB, на большом экране пробежала сеточка из цифр и графиков.

— Полагаю, — проговорил Бульдинг чуточку охрипшим голосом, лицо его побагровело, а лоб заблестел испариной, — пора забросить в СМИ и ряд организаций кое-какие материалы насчет еврейской организованной преступности...

Файтер слушал внимательно. Не новость, конечно, для президента, какие преступные кланы что именно контролируют в стране, однако собранные материалы Бульдинга и его комментарий выглядят достаточно шокирующими. В настоящее время, как доказывает Бульдинг, самая опасная и могущественная организация в США, а следовательно, и в мире — это «Русская мафия», в которой ни одного русского, а «русские» только потому, что приехали из бывшего СССР, а ныне — России. Вот взгляните, господин президент, это книги, написанные самими же евреями о масштабах преступности в СССР. На фактах и цифрах доказывается, что вся организованная преступность в России принадлежит евреям. Ю. Брохин в книге «Мошенничество на улице Горького» откровенно сообщает, что только евреи достаточно умны, чтобы управлять организованной преступностью на высоком уровне. «Славяне, — говорит он, — способны лишь на мелкие преступления». Когда рухнул СССР, российская еврейская группировка быстро распространилась по всему миру, часть обосновалась в США и сразу же стала самой могущественной организацией, годовой оборот которой составляет двести миллиардов долларов.

— У меня несколько другие цифры, — заметил Файтер, — но это ничего, продолжайте.

— Главное не в этом, — сказал Бульдинг. — Режиссеры еврейских фильмов изображают гангстеров как светловолосых голубоглазых русских, во внешности которых нет и намека на еврейское происхождение. И это двойная ложь. То, что дискредитирует русских, — ладно, пусть, этих свиней не жалко, но таким образом уводят из-под удара «своих», я имею в виду соотечественников. Лидеры СМИ не терпят правдивого публичного разоблачения вероломства евреев, представляя лживые образы других наций. Я составил список газет, куда эти материалы стоит вбросить в первую очередь...

— Это будет бомба, — заметил Файтер.

— Только потому, что кто-то осмелится об этом заговорить вслух, — уточнил Бульдинг.

— Да, конечно, — согласился Файтер. Нахмурился. — Сразу же вспыхнут эксцессы по всей стране, начнутся погромы. Все это нужно гасить быстро и достаточно жестко. Нам нужно благоприятное для некой операции общественное мнение, а не погромы.

Бульдинг просветлел лицом, багровость начала испаряться, но мелкие капельки пота все еще усеивали лоб и щеки. Он суетливо выудил большой клетчатый платок, промокнул лицо.

Файтер перехватил его неодобрительный взгляд, брошенный на стену.

— Кондишен работает, — заверил он. — Это вы все худеете и худеете...

— Все от диеты, — буркнул Бульдинг. — Господин президент, можете быть уверены, погромы не допустим.

— Если понадобится, — сказал Файтер, — подключайте Национальную гвардию.

Бульдинг часто кивал, ни одного слова не произнесено, для чего все это делается, но старые коршуны понимают друг друга без слов. Бульдинг сиял, хотя встревоженное выражение держится без всякой наигранности, он сам время от времени пугался своей дерзости, потому и на Файтера смотрел теперь, как на героя-смертника, решившегося на величайший подвиг в истории человечества.

Файтер кивнул, не отрывая взгляда от текста:

— Продолжайте, Жан-Поль. У вас есть чем продолжить?

Бульдинг ответил широчайшей улыбкой:

— Не сомневайтесь, господин президент. Нашу кампанию нужно начинать с весомыми аргументами. К примеру, в «Виладж Войс» от 26 мая 1998 года опубликована статья, которая называется «Самые опасные гангстеры мира», написанная Робертом Фридманом. Он пишет: «Согласно сведениям ФБР и израильской разведки, Семен Могилевич держит в своих руках переправку оружия, отмывание грязных денег, распространение наркотиков красной мафией...» Как вам, господин президент, само наименование — «красная мафия»? Сразу думаешь на коммунистов, русских или даже китайцев... «Но лидер красной мафии урожденный еврей, хотя и пишется везде украинцем. Он — темная личность, по кличке Мозговитый Дон, который никогда не появлялся в СМИ». Роберт Фридман, который сам еврей, пишет, что организация переправила из Израиля мафиози и они так жестоки, что некоторые полицейские отказываются разбирать эти случаи из-за боязни за свою семью. Фридман также пишет: «Еврейские организации пытались воздействовать на Отдел Правосудий, чтобы не разглашалась информация о так называемой „русской банде“, боясь, что освещение в прессе вызовет массовую иммиграцию русских евреев в Израиль».

Файтер отмахнулся:

— Израильское правительство заинтересовано в увеличении еврейского населения. К тому же интересы Израиля превыше интересов американцев, пытающихся защитить себя от могущественного преступного еврейского синдиката. К вашим материалам могу добавить, что два процента еврейского населения держат в своих руках девяносто шесть процентов организованной преступности в Америке. Это от синдиката Лански до русской мафии Семена Могилевича.

Он умолк, словно спохватился, что сказал лишнее, директор ФБР тоже молчал, чем-то устрашенный, и в то же время чувствуя величие момента. Возможно, самого переломного в историй. Удешевление и миниатюризация электронного оборудования позволили практически покончить с мелкой преступностью, а также собрать все необходимые данные на лидеров организованной преступности. Но здесь все зашло так высоко, запахло международными скандалами настолько высокого ранга, что уже президент самой могущественной страны оказался перед дилеммой: признать поражение и позволить еврейской организованной преступности уже в открытую управлять страной и миром или же нанести наконец-то сокрушительный удар сразу по всей планете.

Но Файтер все молчал. То, что вертится на кончике языка, можно назвать обвинением целого народа в склонности к преступной деятельности, а этого очень не хотелось. Не хотелось, но... приходилось. Доктрина евреев, что нет преступления в том, чтобы обмануть нееврея, ограбить его или отнять все имущество, отвратительна и вдвойне опасна тем, что в ряды гангстеров попадают и те еврейские души, которые в других условиях сторонились бы любой преступности, как самого худшего из грехов. Однако по доктрине евреев выходит, что можно быть хорошим и «честным» человеком, но в то же время руководить преступным синдикатом, лично убивать, грабить, мошенничать, если это в отношении неевреев!

Эта доктрина отношения евреев к неевреям как обязательным противникам, врагам, которых не просто можно обманывать, но и нужно, послужила тому, что первое великое ограбление евреи совершили в канун бегства из Египта, когда в ночь перед исходом выкрали все золото и все драгоценности у египтян, из-за чего египтяне во главе с фараоном бросились в погоню. Когда беглецов настигли, те начали в страхе бросать золотые вещи в надежде задержать погоню, так и случилось, когда египтяне бросились подбирать сокровища, а вернувшиеся волны моря поглотили их.

Многие исторические личности страшились еврейских преступных организаций, Файтер сам мог указать Бульдингу на тысячи свидетельств, вообще их бесчисленное множество, не далее как вчера Малькольм Герц, директор Управления национальной безопасности, положил на этот стол целую кипу распечаток по отмыванию миллиардных незаконных сделок, а сверху положил копию письма Марка Цицерона с подчеркнутыми словами: «Таможенника Флакуса евреи стали преследовать за то, что он пытался остановить незаконный поток золота из Рима в Иерусалим... Спокойно! Я хочу, чтобы только судьи слушали меня. Евреи меня запугали, как и многих других честных граждан».

Бульдинг следил, как читает Файтер, затем, зная, что президент чтит Сенеку, аккуратно положил на край стола выписку из Сенеки, где тот говорит о евреях как о самой преступной нации на свете. И в конце добавил совсем уж крохотную цитату из Тацита: «Между собой они честны и способны на сострадание, но к остальной части человечества они относятся с ненавистью врагов».

— Хорошо, — проговорил наконец Файтер. — Начинайте кампанию в масс-медиа. Но вы сами понимаете...

— Да, — ответил Бульдинг. — Это наша самая тяжелая операция.

— Я рад, что вы не считаете ее простой.

— Простой? — воскликнул Бульдинг. — У меня такое ощущение, что я выхожу со старым дробовиком против звездолета с инопланетянами!

ГЛАВА 5

Бульдинг начал собирать бумаги, Файтер откинулся в глубоком кресле на спинку и наблюдал за ним из-под приспущенных век. Директор ФБР отличается цепкостью и умелой организаторской работой, серьезных проколов у него нет за все пятнадцать лет службы, что вообще-то редкость, но впервые Файтер увидел, как у старого охотничьего пса горят глаза и раздуваются ноздри, как при виде особо ценной добычи, когда будет много крови, много мяса...

Он ощутил тоску и отвращение к своей работе. Ну почему именно ему выпало править в этот переломный для цивилизации момент?

Бульлинг взял папку под руку и приготовился откланяться, но Файтер остановил его слабым движением руки.

— Погодите.

— Слушаю вас, господин президент!

На его квадратной роже проступила угрюмая настороженность, а маленькие глазки взглянули из-под низкого лба подозрительно и зло, как у пса, у которого готовятся отнять сладкую кость.

— Сядьте, — велел Файтер.

Бульдинг послушно опустился в предложенное кресло. Взгляд острый, как сверло с алмазным напылением, впивался в лицо Файтера, причиняя настоящую головную боль. Таблетку аспирина бы, промелькнула слабая мысль. Но одну уже выпил, а две — вредно, разжижает кровь...

— Сейчас прибудут наши силовики... и не только они. А пока их нет, позвольте я вам задам один неделикатный вопрос. Увы, президенту приходится иногда быть очень нескромным. Даже чаще, чем иногда...

Бульдинг ответил настороженно:

— Слушаю вас, господин президент.

Файтер взглянул на экран компьютера на своем столе, Бульдинг видел, как взгляд пробежал по строчкам, после чего президент произнес ровным голосом:

— В вашем досье сказано, что вы из очень ортодоксальной семьи. Ваш отец — раввин местной синагоги... Как получилось, что вы... сейчас разработали такую блестящую операцию против... своих соотечественников?

Чувствовалось, что Бульдингу не раз задавали подобные вопросы, он ответил ровным и спокойным голосом:

— Господин президент, нет более ревностных борцов с подобной преступностью наших соотечественников, как сами евреи. Однажды мы были настолько близки к полной и окончательной победе, что, если бы удалось закрепить, мир был бы иным. Совершенно иным...

Файтер осторожно обронил:

— Вы про эллинствующих?

— Совершенно верно, господин президент, — ответил Бульдинг и решил немножко польстить. — Я счастлив, что вы знакомы с вопросом настолько глубоко.

Файтер устало кивнул:

— Приходится. Хотя настоящая работа президента — это красиво играть в гольф, устало и мудро улыбаться в телеэкраны и гладить по головке детей. Опять же перед телекамерами, а так вообще пошли они к черту.

— Нам тоже приходится, — сказал Бульдинг, — делать многое из того, что приходится. Потому я и так настойчив...

От лифта звякнуло, но двери не открывались, Бульдинг в недоумении оглянулся на президента, но Файтер уже поднялся, вышел из-за стола. Створки лифта раздвинулись, вышли улыбающиеся Джордж Гартвиг, Уоррен Ваучер, министр экономического развития, Малькольм Герц, начальник Управления национальной безопасности, Грехем Олмиц, глава ЦРУ, и даже Уильям Бергманс, госсекретарь, на лице которого Файтер прочел сдержанное неодобрение.

Файтер пожал всем руки, жестом пригласил к столу, а Бергманса придержал за рукав.

— Дорогой Уильям, я берег твою репутацию. Ты госсекретарь, лицо страны. Тебе лучше было не знать о некоторых... деталях.

Бергманс нервно дернул щекой.

— Думаете, — огрызнулся он, — я не догадывался?

Файтер развел руками:

— Догадываться — одно, а быть прижатым к стене фактами — другое. У тебя, как у госсекретаря такой огромной страны, есть одно прескверное качество... ты совсем не умеешь врать.

Он проводил его к столу, усадил, придвинув ему стул, все смотрят с ожиданием, лица достаточно решительные, хотя и взволнованные, а Ваучер так и вовсе потеет почище Бульдинга.

Бульдинг, кстати, сразу сделал вид, что они тут с президентом уже все решили, а их, бедных ламеров, просто введут в курс дела. Олмиц даже взбледнул от ревности, засопел, нахмурился.

— Вы знаете проблему, — сказал Файтер. — Она была всегда, но, пока мы занимались Россией, Китаем, Азией и арабскими странами, она оставалась на заднем плане. Сейчас, увы, приходится заниматься... хотя всем нам хотелось бы, чтобы все разрешилось само собой. Господин Гартвиг, вы успели подготовить какие-то соображения?

— Да, — ответил Гартвиг коротко.

Он начал выкладывать на стол бумаги, раздал всем пронумерованные экземпляры с пометкой «Секретность ААА». Герц и Олмиц придвинулись, все трое комментировали по ходу дела. Файтер, несмотря на инстинктивное отвращение ко всей этой затее, постепенно начал проникаться величием момента: всего один шаг отделяет его страну от абсолютного мирового господства. Войска США стоят по всем ключевым местам планеты, все местные армии расформированы и распушены, стратегическое оружие уничтожено, а все правительства, по сути, — управляемые из Вашингтона губернаторы с очень ограниченной собственной властью.

Остался только Израиль. Крохотный по занимаемой территории и невероятно мощный по военному потенциалу, по финансам, по связям, но дипломатии. В прошлом — единственный верный союзник на Ближнем Востоке, как его называли в те времена, хотя и тогда всем было понятно, что у Израиля, с его доктриной расового превосходства евреев над всеми остальными народами, не может быть верности в отношении людей, которых ставят на один уровень с говорящими свиньями и которых всегда честно обманывать и предавать.

Он ощутил, что вскипает, кровь пошла в голову мощными толчками, горячая боль отступила, в мозгу прояснилось. Он глубоко выдохнул, ощутил, что в самом деле может сосредоточиться на деталях операции. Гартвиг предложил задействовать всю мощь армии, включая и военно-космические силы орбитального базирования: когда имеешь дело с евреями, лучше перестраховаться, Герц представил план одновременного взятия под стражу и депортации в особые охраняемые лагеря всех ортодоксальных евреев, благо с этим трудностей не будет: по черным шляпам и пейсам их видно издали.

— Кроме того, — добавил он, — вот отдельный список владельцев газет, телеканалов, журналов, наиболее влиятельных обозревателей, которые являются яростными сионистами. Они поддерживают Израиль в любом случае, а на собственное правительство... я имею в виду правительство той страны, где живут...

Олмиц хмыкнул:

— Очень своевременное уточнение. Правительство той страны, в которой живут, но которое не считают своим... и не считают нужным ему повиноваться, когда не считают нужным.

— И на которое, — добавил Герц, — всегда набрасываются с яростной бранью.

Бульдинг зашевелился, чувствуя, что влезают в сферу его деятельности, но лишь вставил:

— Чувство вины, господин президент, как я вам уже говорил. Они пытаются навязать нам чувство вины перед еврейским народом.

Гартвиг хмурился, недовольный, что прервали, наконец уловил паузу и сказал веско:

— Этот план, господин президент, в строжайшей тайне разрабатывается у нас уже последние пару лет. В целях полнейшей безопасности даже среди круга допущенных лиц пущен слух, что это лишь военно-учебная игра, призванная проверить мощь последнего поколения компьютеров, что нам поставили яйцеголовые.

— И что выдают компьютеры? — уточнил Файтер.

Военный министр впервые широко улыбнулся:

— Быстрая и бескровная победа. Почти бескровная. Все-таки, господин президент, наше превосходство во всем просто подавляюще. Как в технике, так и в людях. В Израиле всего пять миллионов человек населения, включая женщин и детей, из них половина — арабы, что ненавидят израильтян, а мы можем в первые же минуты ввести на территорию Израиля хоть миллионную армию!

Файтер поморщился:

— Надеюсь, израильтяне это тоже поймут.

— Конечно, господин президент, — поспешно сказал Гартвиг. Он оглянулся на членов правительства, бросил беглый взгляд на госсекретаря, что ловит каждое слово, заговорил громко: — Это так, демонстрация наших возможностей. А будет лишь захват определенных ключевых точек, арест правительства и депутатов кнессета... да и то не всех, блокирование казарм израильской армии. Мы учитываем, что подавляющее большинство израильтян хотят жить в светском государстве, а не в том средневековом, которое навязывают хасиды. Потому на захват власти побурчат, но тут же успокоятся, когда мы передадим эту власть им же, евреям. Но — светской власти. На определенных условиях, конечно, в которых не будет ничего дискриминационного! Если Англия, Франция, Германия, Россия, вся Азия и весь Восток держат открытыми для нас все арсеналы и все разработки в институтах, могущие послужить оружием, то почему Израиль должен быть исключением? Все разумные евреи в США это принимают. Признает нашу правоту и большинство населения в самом Израиле. Я не обещаю увеселительную прогулку, но все пройдет молниеносно, без лишних жертв. Главное, что закончится в тот же день, в который начнется.

Герц кашлянул, сказал:

— Все будет закончено настолько быстро, что нигде не успеют поднять голос в защиту Израиля. А если кто-то где-то и восхочет это сделать, то опоздает. В Израиле будет приведено к присяге временное правительство. И сразу же будут объявлены точные сроки президентских выборов. Настоящих демократических. За строгим соблюдением норм пригласим наблюдать представителей всех стран, которые пожелают контролировать чистоту и прозрачность выборов.

Файтер слушал внимательно, взгляд его пробегал по липам, снова опускался на бумаги с четко расчерченными графиками, таблицами, колонками цифр.

— Я вижу, — сказал он суховато, — вы проработали все достаточно детально. Гартвиг развел руками:

— Господин президент, необходимость ликвидации Израиля назрела еще в те годы, когда мы сломили режимы последних арабских стран. Израиль должен был тут же ликвидировать свой ядерный потенциал, распустить армию и заниматься тем, что умеет лучше всего, — торговлей, банковскими операциями, медициной, исследованиями в области хай-тека. Но он сохранил армию и оружие, а секретность его научно-исследовательских институтов наводит на недобрые подозрения.

Файтер вздохнул, откинулся на спинку кресла и на минуту опустил веки. Некоторое время все почтительно молчали, каждый ощущал значимость исторической минуты, наконец Файтер открыл глаза и сказал чужим голосом:

— Операции присвоим, как я уже сказал военному министру, кодовое название «Эллинизация». Все должно происходить так, словно мы на самом деле готовимся напасть на Израиль!.. Кстати, надеюсь, о высшей степени секретности вам говорить не нужно? Приступайте к выполнению. Надеюсь, Господь не допустит, чтобы мы спохватились слишком поздно!

Стивен с некоторым стеснением остановил машину перед роскошным особняком Дугласа. Директор департамента ЦРУ может позволить себе дорогие апартаменты и машины в полмиллиона долларов: он из клана Макмилланов, владеющего десятками газет, тремя телеканалами, сетью бензозаправок и одной авиалинией, потому его оклад идет только на карманные расходы.

У Дугласа даже слуги выглядят значительнее, чем сенаторы, и Стивен, входя в его дом, чувствовал себя так, словно входит в крепость противника, где на каждом шагу ловушки. Возможно, потому в доме Дугласа все и всегда в восторге от него, Стивена, что он никогда не расслабляется, не говорит то, что думает, а только то, что надо, что от него ждут или что надеются слышать.

Дуглас вышел навстречу, в длинных полотняных шортах, Т-рубашке, что подчеркивает его тренированную фигуру и открывает взорам внушительных размеров бицепсы, загорелый и белозубый, крепко пожал руку.

— Пойдем в кабинет, туда принесут выпить... Должен прибыть Джон, но по дороге авария, на шоссе пробка, чуть задержится...

Стивен насторожился:

— Джон? Один?

— Без жены, — подтвердил Дуглас со смешком. — Удивлен?

— Еще бы, — ответил Стивен. — Она и на службу к нам пыталась устроиться, чтобы не спускать с него глаз.

Дуглас ответил серьезно:

— Ты всегда все замечаешь точно, Стивен. Сейчас мы тоже на службе, потому наши жены... заняты своими делами. Кабинет этот не прослушивается, кстати.

Он взялся за дверную ручку, на миг помедлил, что могло быть истолковано по-разному, но Стивен знал, что примитивные сенсорные пластины недавно убрали, снабдив ими дверные ручки. Теперь в помещение с такими ручками могут зайти только те, кому открыт доступ.

Незримый страж счел Дугласа своим, щелкнули, убираясь в пазы, длинные штыри замков, Дуглас толкнул дверь, взглядом предлагая Стивену войти, сам вдвинулся следом, Стивен слышал, как все штыри снова наглухо заблокировали дверь.

В кабинете по-старому, Дуглас хоть и отпрыск богатой семьи, но сохранил студенчески-солдатские привычки некоего пренебрежения комфортом и уютом: комната обставлена по-деловому, а обязательный добротный диван для траханья секретарш выглядит просто уступкой этому правилу. Но понятно, что использует его Дуглас как вот сейчас: сиденья не видно под кипой папок, бумаг, буклетов и даже нераскрытых конвертов с солидными печатями.

— Что будешь пить? — спросил Дуглас.

Стивен ответил вопросом на вопрос:

— А ты как думаешь?.. Конечно, виски. Неразбавленное.

— Понятно, — ответил Дуглас. Он вытащил из холодильника большую бутылку свежеотжатого апельсинового сока, налил в высокий стакан. — Держи свое виски. А я, пожалуй, выпью рому...

Стивен наблюдал, как он льет в свой стакан густую жидкость кирпичного цвета.

— Куда тебе столько морковного? От него кожа желтеет.

— Вот и хорошо, — согласился Дуглас. — В стране столько мексиканцев да китайцев, что уже безопаснее выглядеть на них похожим.

Стивен пожал плечами:

— А что делать? У тебя сколько детей?.. Вот и у меня один. Вернее, одна. Скоро выйдет замуж, будет рожать мексиканцев или пуэрториканцов... А все эти, что заполонили Америку, как и всю Европу, размножаются быстрее птичьего гриппа... Я вот вчера впервые раскрыл Ветхий Завет...

Дуглас широко раскрыл глаза, чуть не поперхнулся морковным соком.

— Зачем это тебе?

— Если мне в Израиль, — ответил Стивен, — то надо бы знать...

Дуглас отмахнулся:

— Достаточно и справочника туриста. Ты всегда был слишком добросовестным!.. Ну и что вычитал?

Стивен зябко передернул плечами:

— Куда там гуннам или татарам до иудеев по жестокости! Ты знаешь, что они сделали с народом завоеванной Палестины?

Короткая усмешка скользнула по губам Дугласа.

— Случайно знаю. Читал в детстве. Особенно поразило, что, зверски уничтожая всех, в том числе женщин и детей, они рубили сады, виноградники, убивали скот, птицу и даже сожгли все запасы зерна!

Стивен ощутил, как в нем в глубине души нечто ощетинивается, как злой дикобраз.

— Они, сволочи, этим еще и хвастаются!

Дуглас бросил на него короткий оценивающий взгляд.

— На самом деле, — произнес он медленно, — это не считалось тогда такими уж особенными жестокостями. И позже, то есть ближе к нашему более милосердному времени, упомянутые тобой гунны и татары стирали с лица земли целые деревни, сжигали дома и жителей убивали поголовно, не разбирая, кто из них стар или млад. Христианствующие крестоносцы стирали с лица земли целые города мусульман. Убивали и насиловали без разбора, заодно подвергли ужасающему разгрому и христианский Константинополь... однако, Стивен, люди того времени смотрели на мир более цельно, чем мы сейчас! Это мы в нелепой ловушке нашего мировоззрения. Дескать, каждый человек — это целый мир, потому надо к нему так и относиться. Но для жителей того времени все люди были только частицами своих миров: степного, оседлого, христианского, исламского... Даже Константинополь — чужой мир, ибо принадлежал враждебному православию! Потому крестоносцы честно и без угрызений совести постарались ослабить его как могли во славу и возвышение своего католического мира.

— Вообще-то нашего, — сказал Стивен.

— Верно, — кивнул Дуглас. — Мы так далеко ушли от тех взглядов, что даже не знаю, хорошо ли это...

— Мясо другое, — согласился Стивен. — А как насчет костей?

Дуглас улыбнулся, но — чиновник высшего эшелона! — даже наедине и даже с другом смолчал, лишь хитро улыбнулся, но улыбку к делу не пришьешь.

Стивен пил мелкими глотками, смаковал, согласился без особого пыла:

— Интересный взгляд. Да, интересный...

— Верный! — сказал Дуглас.

— Может быть, — сказал Стивен мирно. — Готов согласиться... Да, конечно. Но, зная тебя, я бы не сказал, что вот так просто выдал верную идею, и на этом стоп. У тебя каждая идея есть ступенька к следующей.

— Разве можно иначе?

— Можно, — ответил Стивен. — Есть еще озарения, когда как бы слышишь глас Творца, а он тебе сразу выдает конечный результат. Или позволяет пропустить ряд промежуточных звеньев.

Дуглас покровительственно усмехнулся.

— Озарения — это... неконтролируемо. Потому опасно. Когда со ступеньки на ступеньку — это всем зримо, можно проследить цепочку, в нужный момент остановить, если начинается что-то не то... Я сказал всего лишь, что наша цивилизация во многом начинает оглядываться на предшественников. Мы сейчас, я говорю о цивилизации, в тупике. А тупики полезны тем, что можно остановиться, осмотреться... А потом вернуться и пройти последний отрезок пути уже иначе. Сейчас мы чересчур далеко зашли на пути признания индивидуальных свобод...

Стивен сказал предостерегающе:

— Ну-ну, полегче! Я тебе своих свобод не отдам! А то еще и фашистом обзову.

Дуглас заговорил торопливо и очень серьезно, хотя Стивен и улыбался и всем своим видом показывал, что шутит, шутит:

— Погоди, никто твои свободы отнимать не собирается. Может быть, даже расширим и закрепим... Но это не значит, что мы должны и дальше воспринимать таким же образом свободы граждан чужих стран, особенно — враждебных. Мы должны рассматривать те государственные образования и страны как нечто цельное. Как наши отважные крестоносцы рассматривали исламский мир. Они не убивали и не насиловали людей других стран, другого цвета кожи и вероисповедания — они просто наносили ущерб враждебным образованиям, ослабляли их мощь, взамен утверждали свою. Так понятнее? Мир был более цельным, дорогой друг! Люди тогда были частицей того или иного общества, а не миры сами по себе, как сейчас! И если крестоносцы истребляли даже мирных жителей в арабских странах, то истребляли не мирных жителей, как считаем сейчас, а просто ослабляли экономическую и военную мощь чужой страны!

Стивен сказал скептически:

— А что плохого в том, что люди сами по себе? Разве это не будущее? Без всяких мелких миров, а все в одном большом мире?

Дуглас покачал головой:

— Это прекрасная мечта сродни построению коммунизма. Человек такая тварь, что сама по себе жить не может. Едва ослабевают старые скрепляющие общества, человек тут же начинает создавать свои, новые. Так на территории вполне благополучных вроде бы стран возникают то мелкие секты, что грозят превратиться в новые территориальные образования, то экстремистские группы, что стремительно завоевывают симпатии и вот-вот возьмут власть вполне легальным путем... Но это я, как все философы, ушел в сторону. Пока скажу одно: сейчас мы снова возвращаемся к тому, что рассматриваем страны как... целое.

Стивен уловил за многозначительностью намека, что за ним нечто кроется, спросил:

— Израиль?

— Да, — ответил Дуглас. — Сейчас смотри на Израиль как на целое. Монолитное, хотя, понятно, монолитом не является даже Израиль. Но, как показывает история, в кризисных условиях иудейский народ в самом деле ведет себя подобно монолиту. Потому ко всем евреям нужно относиться так, словно каждый из них — частичка Израиля.

В его словах звучал подтекст, но Стивен не успел копнуть, вспыхнул экран на столе, появилась фигура вылезающего из машины Джона.

— Классная система? — спросил Дуглас. — Вообще-то она всех жителей города опознает безошибочно, но сейчас жду Джона, вот и докладывает... Смотри, какой сытый, сукин сын! Как думаешь, брешет, что сбросил пять килограммов на новом тренажере?

И снова Стивен не успел с ответом, звякнуло, Джон приблизился, открыл рот, но лишь слегка чертыхнулся: двери перед ним распахнулись.

Дуглас хохотнул злорадно в переговорное устройство:

— Твою харю знают все компьютеры! Теперь не скроешься к бабам.

ГЛАВА 6

Джон вошел быстрый, подтянутый, никакой громоздкости в крупной фигуре, быстро и с чувством пожал обоим руки. С неудовольствием покосился на экран, где так и застыло его лицо с удивленно выпученными глазами.

— Подделка, — буркнул он. — В суде буду все отрицать. А тебя, кстати, привлеку за искажение моего благородного облика.

— Что пьешь, — поинтересовался Дуглас традиционно, — ром, виски или коньяк?

Джон ответил лихо по-ковбойски:

— И джин тоже!

Дуглас быстро взбил и налил в высокий стакан молочный коктейль с размолотыми лесными ягодами. Джон с наслаждением сделал пару огромных глотков, отнял стакан от крупных красных губ, переводя дыхание.

— Чудесно...

— Да, — сказал Стивен, — не те теперь викинги...

Джон вскинул брови, не понял, а Дуглас засмеялся: на экраны вышел фильм о приключениях Эрика Рыжебородого, побывавшего в Америке задолго до Колумба, там все викинги как будто родные братья Джону, такие же рослые, голубоглазые, светлокожие, разве что Джон подстрижен коротко, а у его предков пшенично-светлые волосы роскошно падали на плечи.

— Те, — ответил он, погасив улыбку. — Джону тоже не сидится в его теплом кресле.

Он щелкнул пультом. Люди на экране в бронежилетах высшей зашиты прыгают через стены пятиметровой высоты, руками рвут толстую проволоку, молниеносно стреляют по невидимым целям, потом изображение уменьшилось, фигурки измельчились и пропали, лагерь стал виден целиком: крохотный четырехугольник посреди пустыни.

Джон сразу прикипел взглядом к экрану. Стивен удивился, с какой завистью этот директор Управления содействия армии смотрит на молодых здоровых ребят, не шибко обремененных интеллектом, зато умеющих быстро и метко стрелять из всех видов оружия, управлять всеми видами транспорта, прыгать с мостов и балконов, ухитряясь стрелять на лету и, самое важное, попадать в цель.

— Это второй эшелон, — напомнил Дуглас. — Все-таки все зависит от тех, кто уже там.

— Большая часть, — согласился Стивен. — Но без этих ребят первый удар может оказаться напрасным.

— Ты-то будешь с первыми, — заметил Джон ревниво.

— Не завидуй, — засмеялся Дуглас. — Стивен не больно рвется в герои.

Джон отмахнулся:

— Как не завидовать? Последняя война на Земле!.. О ней будут писать, рассказывать, без конца снимать героические фильмы. О Стивене издадут штук пять книг в первый же год...

Стивен хмыкнул:

— Ну да, вот так сразу.

— А что? Смотри, чем дальше дата нашей высадки в Нормандии, тем она масштабнее и героичнее. И фильмов о ней все больше. Теперь уже не только наши сограждане, уже весь мир уверен, что это мы, в одиночку, выиграли Вторую мировую войну. Так что пять книг — это скромно, только в первый год, как я сказал. А через пять лет о тебе книг и воспоминаний будет уже десятка два. А вот меня разве что где в эпизоде упомянут...

Стивен покачал головой:

— Дуглас, что это у него за песня? К чему он?

Дуглас ответил лениво:

— Сам знаешь.

— Неужели...

— Верно, — подтвердил Дуглас со смешком. — На старости лет хочется побегать с автоматом в руках. Как рядовой! Несолидно. Джон, несолидно. С твоим весом...

— Нормальный вес, — ответил Джон обидчиво. — Девяносто восемь! При моем росте это норма.

— Не прикидывайся, я отвоем директорском весе.

— Вот-вот, — сказал Джон упрямо. — Для того чтобы подчиненные уважали меня еще больше, пусть узнают, что я, даже будучи директором, и даже в свои пятьдесят восемь лет, взял автомат и участвовал в последней битве на Земле!

Дуглас поморщился:

— Ну уж и битве... Так, крохотная операция. Но тебе в ней нельзя.

— У тебя есть право отбирать в первые группы, — напомнил Джон.

— И это пронюхал?

— Да уж такая у нас высшая секретность, — ответил Джон язвительно. — Любая уборщица знает все тайны.

— За тебя мне голову сорвут, — возразил Дуглас. — Если бы ты не был из семейства Морганов, да через женитьбу не оказался породнен с самими Дюпонами, я бы, возможно, с какими-то оговорками, взял бы...

— Трус, — сказал Джон с подчеркнутым презрением.

— Трус, — согласился Дуглас. — Это не с бандой террористов сойтись в одиночку! Твоя родня кого угодно в говне утопит. Нет уж, нет уж, лучше от тебя подальше.

Джон сказал сокрушенно:

— Так что же мне, разводиться? Линда в самом деле хорошая жена, хоть и богатая. И батя у нее ничего, несмотря на его семьдесят миллиардов. Дуглас, ну будь же другом!..

— Я тебе друг, — отрезал Дуглас, — потому останешься здесь.

— А ты?

— Я буду действовать... по обстоятельствам. Извини, но подбирать команды поручено мне, а я всегда стараюсь избегать возможности проколов. Вообще, если бы вся операция была поручена мне... не улыбайтесь, Израиль — крохотная страна! Там вполне можно обойтись силами одного нашего отдела. Так вот, если бы операция была поручена мне...

Он запнулся, некоторое время подбирал слова, но виновато улыбнулся и развел руками:

— Нет, не могу. Чувства и ум в противоречии. На самом деле, мы здесь свои, самые стоящие люди в Израиле как раз хасиды... ну, эти, наиболее ультраортодоксальные евреи, что ходят в черных шляпах, носят пейсы, соблюдают все дурацкие ритуалы. Они выглядят смешными, но именно они плоть и кровь Израиля, а все остальное... так, дурное мясо. Просто живущее, жрущее, орущее, размножающееся и озабоченное только поисками, как бы и где бы еще поразвлекаться, оттянуться, побалдеть.

Джон поморщился:

— Это ты в каких-то эмпиреях! А вот мне все жидовье, что встречается, — раскормленные свиньи и ничего больше. Какая там духовность? Все мысли только о том, как бы урвать кусок побольше. Эти ничем не брезгают. И никаких тормозов у них нет: нравственных и не было, а с властями договориться можно, когда знать, кому отстегнуть. А они знают.

Стивен поглядывал весело на одного, другого, предположил с той же шутливой веселостью:

— А нельзя ли жидовье вырезать на хрен, а тех хасидов — оставить?

Дуглас сказал с сожалением:

— Беда в том, что природа всегда держит пропорцию: на тысячу — талант, на миллион — гений. А если вырезать тупых да ленивых, то часть гениев и талантливых займет их место, природа пустоты не терпит. Потому, если логически точно, как если бы мы роботы, то у пас лишь два варианта: либо вырезать их всех, либо всех оставить, потому что, убирая дураков и подонков, тем самым, как уже сказал, умных и талантливых переводим на их места.

Стивен вскинул руки:

— Стоп-стоп, ловлю на слове. Мы не роботы, так что нельзя ли жидов под нож всех, а на их место поставить, к примеру, эскимосов?

Дуглас и Джон весело фыркали, но Дуглас, отсмеявшись, ответил серьезно:

— Можно. Только они должны поверить, что они — высшие существа, что мы грязь под их ногами, что они гении... и тогда они начнут изо всех сил учиться, развиваться, совершать открытия, изобретать... но мне как-то все равно, кто на меня смотрит сверху вниз и плюет на меня как на говорящее животное: евреи или эскимосы.

Джон подумал и сказал очень глубокомысленно:

— От эскимосов было бы обиднее!

— Наверное, — ответил Дуглас равнодушно, добавил твердым злым голосом: — Но для меня! библия — наша Конституция, в которой сказано, что все люди рождаются равными. И на эту библию, нашу американскую библию, я и молюсь!.. И порву на тряпки всякого, что скажет, что он лучше другого уже потому, что дворянин, евреи или блондин!.. Другое дело, если он — профессор. Тут мне без разницы: еврей он, эскимос или монгол, я смиренно признаю, что профессор меня выше. Но не еврей, это понятно?

На следующий день Стивен в яркой клетчатой рубашке и полотняных шортах поднимался по трапу самолета. Почти весь салон заполнился такими же пестро и свободно одетыми туристами. Слышались довольные возгласы, все радуются началу отпуска и предвкушают встречу с древней землей, оттуда «пошло все».

Угнездившись в кресле, он положил на колени пестрые рекламные буклеты, их раздают еще в турбюро, в соседнем ряду как раз изучают и комментируют, а когда взлетели, достал из сумки сверхплоский ноут, раздвинул, чтобы экран был на размер книжной страницы.

Соседом оказался коренастый старик с широкой окладистой бородой. Он благополучно дремал при взлете, а когда самолет пошел над океаном, очнулся, повертел головой.

— Завтрак уже приносили?

— Еще нет, — успокоил Стивен. — Думаю, сейчас принесут.

— Слава Богу, — воскликнул старик. — А то чуть сердце не выскочило! Думал, проспал... Господи, что это такое читаете? Простите, что я подсмотрел, но как можно о таком читать...

Стивен посмотрел с любопытством:

— Вы, похоже, еврей?.. Из традиционалистов? Но это, как я понял, записано очевидцами. Евреи выводили пленных из города и убивали всех самыми зверскими способами: отрубали руки и ноги, вспарывали животы, разбивали молотами головы, зачем-то живыми бросали в раскаленные печи... И так убивали не одного-двух, а полностью население всех захваченных городов: десятки и десятки тысяч! Убивали женщин, убивали детей, убивали младенцев в люльках... Как подумаю, в какую страну я купил турпутевку, дрожь по спине! Начал бы читать раньше, лучше бы поехал в какую-нибудь Индию.

Старик поерзал, на Стивена то поглядывал как бы с желанием вступить в яростный спор, то опускал плечи и горестно вздыхал, вроде бы со всем соглашаясь, мол, да, вот такое мы говно, наконец развел руками в беспомощном жесте:

— Что сказать... Книги не горят. Что в них написано, то написано. Однако все-таки с Книгой надо поосторожнее.

Стивен удивился:

— Почему?

— Это не просто книга, — объяснил старик. — Простите, я не представился: Исраэль Лейбович. Когда вы читаете детектив, там один смысл и один вывод. Когда читаете женский роман, там вообще нет смысла, только увлекательное чтение. А здесь в каждой строке скрыто семь смыслов... столько же еще упрятанных настолько тщательно, что только будущие поколения сумеют понять!

Стивен разочарованно протянул:

— Ну, я всякой многозначительной хрени объелся еще в молодости. Теперь у меня иммунитет на всякую заумь.

— Это не заумь, — ответил старик кротко. — Написанное зависит от точки зрения автора, а она, в свою очередь, зависит от... возраста.

— Возраста? При чем здесь возраст?

— При том, — объяснил старик, — что это в математике дважды два всегда четыре. В истории же любая личность оказывалась то ангелом, то злодеем, то снова ангелом. Но в целом я могу предложить такую замеченную мною тенденцию... Молодые историки постоянно «разоблачают» все благородные деяния, доказывают, что в основе тех или иных поступков лежат фрейдистские мотивы, жадность, корысть, трусость, что ничего святого нет, а все это якобы благородство при национально-освободительных воинах или еще каких-то канонизированных историей случаях — брехня, подделка, а на самом деле... и далее все тот же набор из фрейдизма. У них крестовые войны велись из-за жажды пограбить, везде было и есть только свинство, предательство, трусость... Улавливаете? И потому нам тоже можно трусить, предавать, подличать и все такое общечеловеческое... Историк же в зрелом возрасте, переболев периодом разоблачительства, предпочитает видеть в истории больше примеров благородства, подвижничества, иначе не объяснить взлета нашей цивилизации с ее довольно высокой — я без шуточек! — культурой.

Стивен поинтересовался с недоверием:

— А как на самом деле?

Старик сдвинул плечами:

— Есть и то и другое. Но я абсолютно уверен, что если на заре в основе всех поступков действительно лежали жадность, корысть, трусость, то уже в юности было достаточно примеров благородства и величия духа. А сейчас, когда входим в пору возмужания... простите, но миром не только должны править более высокие мотивы... но и правят. В основном.

Стивен уцепился за это слово, как за соломинку.

— В основном! Но все же сколько вокруг дряни?

К их беседе начал прислушивался громадный мужчина с мясистым лицом, он занимал кресло по ту сторону прохода, сказал гулко:

— И эта дрянь преуспевает!

Стивен посмотрел на соседа. Тот лишь сдвинул плечами.

— Кто спорит? Но для меня это не оправдание, чтобы тоже быть дрянью.

Он просиял навстречу улыбающейся стюардессе, она катит в проходе между креслами изящный столик на колесах, доверху заставленный вкусностями, и Стивен понял, что дискуссия по Ветхому Завету окончена.

Гостиница простенькая, номер тоже дешевый, но хотя бы не на пятерых, он разложил вещи, принял душ, переоделся в рубашку еще попугаистее, чем была на нем, и, как подобает туристу, отправился смотреть город.

На улице, щурясь от знойного израильского солнца, поспешно надел темные очки. Дуглас рекомендовал ему посетить ресторан у моря, держит его Шай, полковник израильского десанта, он в старые времена пробрался в Израиль через Варшаву из советского Вильнюса, успел повоевать столько, что сейчас как никто мечтает о мире и потому все свое умение направляет на приготовление вкусных блюд.

У Шая, дескать, делают прекрасный чолнт, еврейское субботнее блюдо, оно отстаивается на огне часов пятнадцать, лучше всего подать его в дождливые выходные под алкоголь с утра страждущим. Девушка, закладывающая ингредиенты чолнта, то есть кости, жир, картофель, яйца, пшено, перец, лук, луковую шелуху для цвета, съедобный предмет под названием «кишке» и так далее, в большой котел в пятничный полдень, приехала в Израиль из солнечной, хоть и не такой знойной Украины. Ее фамилия Зотова, русская фамилия, все перемешалось в бывшем СССР, она известная спортсменка, вообще гениальна во всех своих проявлениях, как внешних, так и душевных, с нею стоит установить контакт...

Однако сейчас не дождливые выходные, да и вообще Стивен не любит ходить строем, а слушать Дугласа — это что-то близкое к этому занятию. Он расстегнул рубашку навстречу свежему ветерку со стороны моря, вздохнул и шагнул из тени дома в расплавленную зноем улицу.

Воздух дрожит и колышется, как тонкая кисея. Дороги раскалились под знойным солнцем так, что на камнях можно печь лепешки. Арабы, что встречались ему, не поднимают глаз, во всем облике такое смирение, что не может быть искренним, не может быть даже долгим. Было и такое, что, когда он внезапно оборачивался, успевал поймать сосредоточенный взгляд, полный ненависти.

Не все эти люди станут убивать, мелькнула мысль, но слишком много среди них действительно обиженных и оскорбленных. Израильтяне считают арабов людьми второго сорта, это недопустимо. Мы, американцы, считаем это и личным оскорблением, ибо всякий, кто попирает права других людей, попирает и нас. Давно пора было нашему правительству принять меры по искоренению этого расистского режима. Слишком долго терпели...

Или сперва ломали тех, мелькнула мысль, с кем справиться проще. Громадный СССР, двухмиллиардный Китай, фанатичный ислам, замкнувшийся в себе буддизм... Да, наверное, с ними было справиться проще. Потому США сперва обезопасили себя, чтобы не ударили в спину, когда схлестнутся с самым сильным врагом...

Он вспомнил лагеря палестинских беженцев, ужасающую нищету в домах и отчаяние в глазах женщин. Кулаки сами стиснулись так, что побелели костяшки пальцев. Там подростки рано превращаются в мужчин. Их множество, и хоть не все станут шахидами, но обостренное чувство справедливости будет толкать их на акты святой мести. И нужно поскорее вмешаться, чтобы остановить эту безостановочную кровавую бойню.

«Стоп-стоп, — сказал себе. С таким настроением меня остановит первый же патруль. Я всего лишь турист, беспечный турист, что тратит свои законные две недели отпуска и жаждет получить на потраченные деньги максимум удовольствия...»

Он выпрямился, постарался выпятить живот и пошел с видом человека, довольного собой, жизнью, здоровьем, словом, с видом стопроцентного американца, какими их представляют за пределами Америки.

С удовольствием засмотрелся на хорошеньких девушек в очень откровенных шортиках, больше похожих на стринги, во всяком случае, обе загорелые ягодицы задорно двигаются из стороны в сторону. Зрелые матроны бросали в их сторону недовольные взгляды, но это и понятно, им целлюлит не позволяет открыть даже лодыжки, зато мужчины провожают глазами открытые ягодицы с явным удовольствием.

Перейдя залитую зноем дорогу, он нырнул в прохладу кафе, работает кондишен, температура воздуха ниже градусов на пять, чистое спасение, но столики заполнены лишь наполовину.

Бармен посмотрел на него оценивающе, Стивен улыбнулся и кивнул.

— Все верно, — сказал он, — ничего, кроме холодного пива.

— «Хейнекен», «Куолла», «Старый Козел»?

— Ого, — сказал Стивен, — и сюда это добралось? А я думал, что хоть здесь попью местного пивка.

— В Израиле пиво не производят, — ответил бармен, и Стивен не мог понять, шутит или говорит правду. — У нас две трети клиентов — арабы. Увы, приходится считаться, они спиртное не употребляют.

— Несчастный народ, — посочувствовал Стивен.

Бармен усмехнулся:

— Целиком с вами согласен, сэр.

— Ничего, — сказал Стивен бодро, — мы их окультурим. Научим и пиво хлестать, и супружеской неверности, и рисовать зверюшек...

ГЛАВА 7

Бармен продолжал улыбаться, но улыбка стала чуточку напряженнее, и Стивен сразу вспомнил, что и евреи, как мусульмане, тоже не рисуют животных. Как рассказывали на лекции между занятиями по рукопашному бою, по той же причине великие русские художники Левитан и Шишкин, к примеру, никогда не рисовали ничего живого, только природу, и когда однажды Шишкину тайком дорисовали на картине «Утро в сосновом бору» медведей, он пришел в отчаяние и покончил с собой.

— Спасибо, — сказал Стивен, он взял два пива и крохотную тарелочку с креветками, сел за свободный столик.

К барной стойке подошли две девушки, одна свеженькая датчанка, гак почему-то определил Стивен, хотя с таким же успехом могла быть и шведкой, и полькой, а вторая — типичная местная жительница: загорелая до черноты, с тугим пучком иссиня-чёрных волос, которые ночью явно щедро распускает по всем подушкам в ожидании мужа.

Бармен подал обеим, как Стивен и ожидал, по вазочке с мороженым, обе с веселым щебетом проследовали в зал, большинство столиков уже оказались заняты, все мы предпочитаем садиться за пустой стол, Стивен на миг понадеялся, что сядут к нему, общество молоденьких щебечущих девочек всегда приятно любому мужчине, но та, которая цыганистая, увидела, как из-за соседнего со Стивеном стола поднялась пара, тут же устремилась туда.

Пара оказалась неряшливой, Посуду за собой не переставила на специальный столик, и обе девушки, поставив вазочки с мороженым на край стола, быстро убрали тарелки, с удовольствием сели и защебетали, как веселые беспечные птички. Цыганистая сидела напротив Стивена, на миг их глаза встретились, он посмотрел холодно, уязвленный, что предпочли сесть за стол с грязной посудой, только бы не к нему, а виновата она, ее подруга уже направлялась именно к его столику...

Тихонько звякнул мобильник, висящий у шведки на груди, как изящный брелок. Она взяла в ладошку, что-то спросила, торопливо вскочила, что-то сказала в мобильник, чмокнула подругу в щеку и заспешила к выходу.

. Когда их глаза с этой цыганкой, нет, скорее — испанкой, встретились снова, он показал ей взглядом, что вот теперь жри обе порции сама, а так бы он мог помочь, он не гордый, мороженое тоже вещь, хоть и уступает пиву.

Бармен, открывая зеркальную дверцу шкафа, метнул яркий отблеск через весь зал и высветил девушку, как прожектором. Стивен ощутил, как по всему телу прокатился странный озноб от ее древне-дикой красоты, как будто она перенеслась в это кафе из времен Хаммурапи и Гильгамеша. Тонко вырезанное и тщательно очерченное лицо, словно отлитое из темного металла, узкие брови и невероятно длинные загнутые ресницы над древнеегипетскими глазами: удлиненными и сверкающими подсиненной белизной с сетчаткой цвета желудя. Она орудовала ложечкой с ленивой истомой.

Стивену почудилось, что она полностью ушла в свой мир, далекий и первобытный, абсолютно несоприкасаемый с этим шумным и бестолковым, полным ненужных и непонятных вещей. Руки, загорелые и по-восточному сухие, красиво положила на столешницу, гибкие пальцы ловко держат ложечку, а мороженое подхватывает почти синим языком, даже губы настолько темные, что кажутся темно-синими...

Он чувствовал, как бесследно уходят остатки того напряжения, что не оставляло его даже в тиши уютного кабинета. Странный мир, странный город, странные люди...

Из прохлады кафе невыносимо ярко горит белым огнем прямоугольник двери, а залитая знойным солнцем улица выглядит настоящим адом. Туристы стараются идти ближе к зданиям, под сенью огромных зонтов над палатками и под крытыми навесами.

Автомобили тесно прижались один к другому и выглядят накаленными на солнце массивными металлическими булыжниками.

В кафе все чаше заходят по одному и парами, дважды зашли группки по пятеро. Почти все столики заняты, к испано-цыганке села немолодая супружеская пара, явно из благополучных стран Европы. Очень уж ухоженные, сытые, довольные, постоянно опрыскивающиеся всевозможными дезодорантами как от пота, гак и от всяких кожных болезней, которые вроде бы можно подцепить на этом экзотическом Востоке.

В дверном проеме появилась девочка-подросток с большими грустными глазами, живот неестественно вздут, сердце Стивена кольнула жалость: нельзя разрешать такие ранние браки... и тут же в мозгу остро звякнул предостерегающий звоночек. Он насторожился, тело поднялось на ноги, как будто помимо его воли, взгляд устремился на девчушку, на ее живот...

— Ложись! — крикнул он и метнулся через зал в ее сторону.

Успел увидеть, как вскочила его цыгано-испанка. Девчушка резко повернула голову. Ее смуглое лицо перекосила ненависть, рука метнулась к животу, Стивен успел услышать:

— Аллах акбар!

Страшный грохот ударил его в грудь с силой налетевшего локомотива. Дыхание вылетело с хлипом.

Стивена понесло, как сорванный ветром лист, как-то успел собраться в ком. ударило о пол и обломки мебели, перевернулся трижды и тут же вскочил, разом охватывая взглядом картину.

Стена, отделяющая кафе от улицы, исчезла: нещадный свет залил обломки мебели в кафе, поднимающихся с пола ошеломленных людей. В жуткой тишине послышался плач, стоны, мольбы. Стивен увидел брызги крови, а у его ног слабо шевелилась окровавленная ступня в детской сандалии, все, что осталось от смертницы-террористки.

На улице надсадно сигналят припаркованные машины, из одной пошел густой черный дым. Стивен не успел открыть рот, как раздался грохот, взметнулся огненный столб из взорвавшегося бензобака.

В кафе крики стали громче, он быстро оценил, кто ранен серьезно, перепрыгнул сломанный столик и крикнул:

— Сохраняйте спокойствие, второго взрыва не будет!.. Выносите тех, кто не может идти на улицу, туда сейчас прибудут санитарные машины!

Он сам удивился, как его властный голос подействовал моментально. Крики как ножом отрезало, все начали двигаться суетливо и бестолково, как муравьи, но уже через минуту работали, как будто притирались один к другому десятки лет.

На улице раздались сирены полицейских и пожарных машин. Стивен наклонялся над ранеными, одна женщина оказалась настолько иссечена осколками, что он принялся спешно туго перетягивать жгутами нужные места, пока не истекла кровью.

Рядом оказывала помощь раненым цыгано-испанка. Вокруг нее суетятся растерянные туристы, один с длинной кровавой царапиной на щеке помогает, не обращая внимания на стекающую по лицу кровь. Она распоряжается быстро и умело, ее пациентов подхватывали по взмаху руки и уносили, наконец она оказалась рядом с Стивеном.

— Помочь?

— Уже все, — ответил он. — Будет жить, раны не опасные.

Его отодвинули в сторону, настоящие санитары вбежали в разрушенное кафе и положили женщину на носилки. Стивен проводил ее взглядом, испано-цыганка сказала:

— У вас рубашка в крови.

Он оглядел себя, осколком стекла или мебели прорвало ткань в двух местах и оцарапало бок. Кровь стекла до пояса, размазываясь так, что выглядит устрашающе, и уже застыла.

— Ерунда, — ответил он с горечью. — Вы видели ее? Совсем еще девочка...

— Я видела, как вы вскочили, — сказала она. — У вас было такое лицо…

— Какое?

— Не знаю, — ответила она. — Но я испугалась и тоже вскочила. А тут этот взрыв... Значит, вы ее напугали, потому взорвала себя на пороге? Вы спасли многих людей! Если бы сделала еще хотя бы пару шагов...

Ее плечи зябко передернулись. Он видел, как побледнело смуглое лицо, в глазах метнулся запоздалый страх.

— Все кончено, — сказал он дежурную фразу, сам же ощутил ее тупость и никчемность, инстинктивно обнял ее за плечи, она тут же прижалась к его груди, плечи ее пару раз вздрогнули и затихли, успокаиваясь. — Все позади... Вы живете в этом городе?

— Да, — ответила она. — В двух кварталах. Но вы... необыкновенный человек! Как вы ее сразу раскусили! Вы, наверное, из МОССАДа?

Он улыбнулся, в ее голосе такая страстная надежда, что он окажется из этой сверхзасекреченной организации, что просто нечестно переубеждать, но он ответил абсолютно правдиво:

— Нет, я не из МОССАДа. Кстати, меня зовут Стивен.

— А я — Мария, — ответила она. — Мария Голдман. Ладно, если вы даже из МОССАДа, разве скажете?

— Логично, — согласился он. — Пойдемте отсюда. А то нас загребут для лечения от психических травм.

Она кивнула, выражение глаз изменилось.

— Да, так может сказать только американец.

— Почему? А вас разве не лечат?

— Только по серьезным причинам. Это у вас по любому поводу. И без повода тоже.

Участок улицы уже оцеплен полицией, их остановили, Стивен приготовился к долгим и неприятным объяснениям, однако полицейские лишь спросили, уверены ли, что могут о себе позаботиться сами. Стивен заверил, что могут, они с женой — круто сваренные, но все равно удивился, с какой легкостью их отпустили.

Все еще дикий первобытный мир, мелькнула мысль. Как было у первых поселенцев Америки, те тоже не знали специализированных лечебниц по психологической реабилитации.

Странно только, что в Америке евреи настроили этих лечебниц, а в Израиле их как будто и вовсе нет.

Мария легко поднырнула под желтую ленту оцепления, Стивен посматривал на ее окаменевшее лицо, в древне-диких глазах сверкает понятная жажда убийства. Здесь, вспомнил он, на этой древней земле родилось знаменитое: око за око, зуб за зуб, и сколько бы последующее христианство ни опровергало, ни насаждало свои более гуманные нормы, человечество предпочитает негласно придерживаться этой понятной своей справедливостью формулы: убийц — убить!

— Пойдем, — сказал он настойчиво, — теперь этим людям лучше нас помогут медики.

— А этим? — спросила она.

За огороженной лентой, которую охраняет полиция и набежавшие со всех сторон военные, толпится народ, там крики. Плач, проклятия, а внутри ограждения над трупами склонились те, кто чудом выжил: мать над убитым ребенком, парень с залитым кровью лицом над девушкой, у которой вырвало плечо и половину грудной клетки. Санитары его пытались поднять и увести, но он прижал труп к груди и ничего не слышал, не видел, не чувствовал, кроме своего безутешного горя.

— Пойдем, — повторил он.

Марию пришлось буквально уводить силой, она то и дело останавливалась, на ее лице такая ярость, что он не раз ощущал рядом с собой жрицу, которая бестрепетно вскрывает грудь очередного пленника на жертвенном алтаре и вырывает оттуда еще бьющееся сердце, под крики толпы вздымая его над головой в окровавленной ладони.

— Господи, — проговорил он, подпустив в голос малость испуга, самую малость, — что за страна, что позволяет у себя такое? Куда смотрит полиция?

Она сказала сквозь зубы со сдержанной яростью:

— Это единственная страна, в которой уже взрывались иракские СКАДы, «катюши» из Ливана, самоубийцы из Газы и снаряды из Сирии, но все равно трехкомнатная квартира здесь стоит дороже, чем в Париже!

Он округлил глаза:

— В самом деле?

— Уж поверь, — ответила она с глубокой грустью.

Он залюбовался такими быстрыми переходами от деловитости, с которой перевязывала раненых, к ярости, а затем к темной печали.

— Да верю, — ответил он торопливо. — Вижу, потому и верю. А так бы... не знаю. Может, не поверил. В нормальной стране из таких мест уже убежали бы.

— Евреи ненормальные, — ответила она.

— А ты?

— И я ненормальная, — ответила она с гордостью.

Он искоса посматривал на ее древнеегипетский профиль, такие видел на стенах гробниц фараонов, прохожие испуганно поглядывали на его окровавленную рубашку. Время от времени кто-нибудь подбегал и спрашивал, не нужна ли помощь.

Стивен всякий раз вежливо благодарил, наконец сказал Марии со смешком:

— В Америке была такая же взаимовыручка... во времена Дикого Запада!

— А сейчас?

Он пожал плечами:

— Мир стал безопасен. Люди не бросаются на помощь, предпочитая позвонить в полицию, медпомощь, ветнадзор, электрикам, газовикам... Специалисты все сделают лучше!

Она фыркнула:

— Ты считаешь, так правильнее?

Он снова пожал плечами:

— Наверное. Хотя мне, конечно же, жаль романтику тех диких времен, когда люди были проще. Вот как у вас сейчас.

Она сердито сверкнула глазами. С нею здоровались все чаще, а когда вошли в тесный двор, где со всех сторон высокие древние стены, к Марии с жалобными криками бросились женщины, вдвое очень немолодых бородатых мужчин обеспокоено поглядывали то на нее, то на Стивена.

— Был взрыв в кафе, — коротко объяснила Мария. — Если бы не вот он, жертв было бы больше... Нет, его только поцарапало, в больницу не хочет.

Стивен слышал такие горячие слова благодарности, что поспешил от неловкости нырнуть вслед за Марией в узкий проход.

Они вышли во внутренний дворик, похожий на каменный колодец огромных размеров, Мария открыла ключом дверь, зажгла свет и предупредила:

— Осторожно, ступеньки здесь ветхие... а ты вон какой огромный!

ГЛАВА 8

В комнате он снял рубашку, кровь на боку взялась коричневой корочкой. Он натянул кожу, посыпались мелкие струпья. Царапина оказалась длинной, но, чувствовал, неглубокой.

Мария быстро осмотрела ранку.

— Больно?

— Заживет, — ответил он с ухмылкой. — На мне заживает быстро.

— Ты в самом деле американец? — усомнилась она.

— А что не так?

— Американцы помешаны на здоровье, — уличила она. — У вас там поставили бы сейчас прививки от столбняка, десяток уколов от всех болезней, комплекс витаминов и курс лечения в особой клинике для пострадавших... И не забыть еще предъявить правительству многомиллионный иск за ваше пошатнувшееся здоровье, моральное и физическое!

Он с любопытством рассматривал ее.

— Вот как ты воспринимаешь нас?

— А разве вы не такие?

Он пошел в ванную, бросил рубашку в стиральную машину. Быстро огляделся, на полочке над раковиной обычный женский набор всякой фигни в красивой упаковке, бритвенный прибор, но это еще не говорит о присутствии мужчины: тогда приборов было бы два, у женщин обычно свой для бритья под мышками, а то и ног.

Через раскрытую дверь слышал, как на кухне зашумело. Обычно по звуку он умел отличить все кофемолки, мясорубки, соковыжималки, но это что-то иное. Возможно, израильского производства.

Она выглянула из кухни, волосы уже собрала в пучок.

— Прими душ, — посоветовала она.

— Раньше дамы?

— Пока заряжу обед, — объяснила она. — А потом я.

— А я сожру обед, — согласился он. — Хорошо.

— Обед будет готов, — ответила она злорадно, — когда выйду из душа. А пожирать недоваренное мясо — это получить несварение желудка.

Он ухмыльнулся и зашел в ванную, оставив дверь раскрытой. Если захочет, может присоединиться, душ у нее просторный. Не двойной, нет второго сиденья, но с откидной полочкой для ног. С ее весом и прямой спиной там сидеть можно.

Прохладная вода ударила со зверским напором, он вспомнил, что Израиль вроде бы испытывает недостаток воды, попробовал на вкус, прекрасная пресная. Евреи, как всегда, поднимают шумиху по всему миру, какие они бедные, какие несчастные, даже воды у них нет, а у самих бассейны переполнены...

Включил горячую, прозрачные стенки сразу же заволокло паром, стали матовыми. Если она и увидит, что оставил дверь открытой, то все равно он целомудренно скрыт, как прекрасный Иосиф от взора, как ее там, Зульфии, угадывается только его движущийся силуэт.

Странное позабытое чувство овладело им, когда медленно подставлял грудь и плечи тугим струям. Только в доме родителей чувствовал себя так легко и свободно. Даже в своей просторной квартире в Манхэттене ощущал себя все еще в рабочем кабинете, а когда купил домик во Флориде, надеялся хоть там ощутить комфорт и все удобства, к которым так стремятся американцы, а значит — все люди, но, увы, чувствовал себя так, будто купил выставочный экспонат и сам стал им.

И вот здесь, в тесной малогабаритной квартирке, небогатой, скажем прямо, чувствует себя удивительно уютно.

Когда он раздвинул пластиковые створки, в ванной комнате вовсю трудится стиральная машина, через стеклянное окошко видно, как в мыльной пене крутится нечто темно-синее, понятно, его джинсы.

Он влез в трусы и, шлепая босыми ступнями, вышел на кухню. Мария, стоя к нему спиной, заглядывала в кастрюлю. Она опустила крышку, он подошел сзади, обнял ее, чувствуя в ладонях довольно полные груди, вдохнул запах ее волос.

Все получилось бездумно, само собой, он сам не ожидал от себя такого действа, а Мария на мгновение замерла, затем ее тело расслабилось, он пару секунд чувствовал в своих объятиях восхитительное женское тело, потом она произнесла деловито:

— Рубашку я отдала тете Симе, это соседка. Она посмотрит, что можно сделать.

Он произнес ей в волосы:

— Да так уж и важно?

— Я так и сказала, — ответила она. — Сима сказала, что еще посмотрит среди рубашек ее старшего сына.

Он расцепил руки, она опустила крышку и медленно повернулась к нему. Взгляд ее пробежал оценивающе по его обнаженной груди. Ниже не скользнул, и Стивен ощутил, что ей вовсе не пришлось сдерживаться.

— У тебя хорошо развиты грудные мышцы, — сказала она. — Впрочем, вы там в Америке все на спортклубах помешаны.

— У меня и животные мышцы неплохие, — ответил он скромно. — В смысле, на животе. Пощупай.

— Может быть, позже, — ответила она. — Хотя еще не уверена. А теперь следи, чтобы не сбежало вот из этой большой кастрюли.

Она удалилась красиво и грациозно, не прилагая ни малейшего усилия, он в состоянии отличить доведенное до автоматизма умение манекенщиц от животной грации абсолютно здорового организма.

Из ванной она вышла с пышным тюрбаном на голове, в длинном белом халате, целомудренно запахнутом туго и перехваченном на талии узким пояском.

— Суп готов, — доложил он. — Сбежать даже не пытался, но попытки делало вот это... странное.

Она окинула взглядом кастрюльки и сковородки.

— Странное? — повторила с неописуемым презрением. — Это и есть знаменитый чолнт! Его только в этом квартале и делают!

— С ума сойти, — сказал он искренне. — В Штатах если что делают, то на всю страну. Это и есть демократия. А у вас какое-то постоянное ущемление.

— Ну да, — отпарировала она. — В центре Иерусалима самые населенные кварталы — мусульманский, христианский, армянский и еврейский. А каждый из них разделен на десятки обособленных общин, что враждуют одна с другой. А вокруг центра — сравнительно новые районы, каждый со своими микронациями, религиями, традициями, общинами и правилами. А вон там, в сторону северо-запада, арабские районы. Вообще черт ногу сломит с так называемым «своеобразием исторических и культурных черт»!.. Может, и лучше, если бы все стало одинаковым, как в пустыне или... в Штатах?

Он слушал с удовольствием, она ловко орудовала поварешкой, ароматный запах поплыл по кухне, в желудке довольно хрюкнуло и потерло лапки.

— Пахнет вкусно, — сказал он. — Хотя и не представляю, из чего этот чолнт.

— А ты как думаешь? — спросила она поддразнивающе.

— Не знаю, — признался он. — Наверное, что-то из жвачного и с раздвоенными копытами.

— А ты ешь только кошерное?

— Я ем все, — сообщил он честно, — что имеет отношение к биологии. Ну, кроме человечины. А вот вы лишены удовольствия отведать хорошо прожаренного кабанчика...

Она фыркнула.

— Знала бы, что у тебя такие вкусы, обязательно приготовила бы рагу из свинины. Но ты давай пробуй суп, а потом чолнт. Увидишь, что твоя жареная свинина и рядом с чолнтом не лежала.

Он краем глаза видел, как на экране жидкокристаллического телевизора появилось лицо госсекретаря Бергманса, замелькали кадры с видом американских авианосцев, линкоров, кораблей сопровождения. Комментатор торопливой скороговоркой сообщил, что вся эта армада движется в сторону Израиля, но тот уперся, назревает конфликт...

Стивен поискал взглядом пульт, не увидел, Мария на телевизор не обращает внимания, он попросил:

— Да выключи эту гадость! Надоела политика...

Мария улыбнулась, щелкнула пальцами, изображение мигнуло, на экране появились птицы с хищно загнутыми носами, пошли титры «Из мира дикой природы».

— Спасибо, — сказал он, — это намного приятнее... Хотя тоже ястребы.

Она отмахнулась:

— Да пусть.

— Пусть, — согласился и он. — Слушай, что мы все сворачиваем на политику? У тебя там ничего не подгорело?

— У меня ничего, — ответила она, ему почудилось некоторое разочарование в ее голосе, — а на сковородке... сейчас посмотрим.

После обеда они пили вино из высоких бокалов с длинными ножками. Снова он удивился чувству покоя и защищенности, словно в самом деле вернулся в родительский дом.

Они посматривали друг на друга поверх тонкого стекла, он видел, что и она прекрасно понимает, что, когда опустят бокалы, оба поднимутся и пойдут в спальню.

Странное единство, особенно если учесть, что он всегда предпочитал пухленьких блондинок. И обе его жены были блондинками, одна ушла через два года к преуспевающему адвокату, а вторая развелась через пять лет вроде бы успешной жизни, причем обобрала его до нитки. Но все равно с блондинками ему было легче и уютнее всего, а вот сейчас со странным просветлением понимал, что, оказывается, до сих пор понятия не имел о настоящем уюте.

Какой уют с этой хищницей, мелькнула мысль, когда они, взявшись за руки, пошли в спальню. Это же пантера, это же хищный зверь, перед которым я просто кролик...

Рухнули на постель, Стивен видел посерьезневшее лицо Марии, ее глаза. В них тот же покой, как будто и она ощущает то же странное чувство, что и он...

Некоторое время держали друг друга в объятиях, прислушиваясь к бегу горячей крови в их жилах, затем он, не говоря ни слова, сбросил трусы, а она почти одновременно распустила пояс на халате, оставшись обнаженной.

Он несколько мгновений рассматривал смуглое худое тело с резко очерченными чашечками груди, широкие алые ореолы с приподнятыми сосками, выступающие ребра и запавший живот, затем неторопливо накрыл губами торчащий кончик правой груди и сразу ощутил, как тот начал твердеть, разбухать, приподниматься в его рту горячим столбиком.

ГЛАВА 9

Файтер снова назначил совещание в подземном конференц-зале, хотя на этот раз круг участников еще шире: помимо предыдущих, добавились еще министры экономики, финансов, науки, руководители силовых ведомств. Их предупредили, что отныне их, как получивших доступ к сверхсекретной информации, будут откровенно прослушивать и записывать всюду, будь это в постели или туалете.

Замялся только Николас Фейт — министр финансов, но Файтер заверил, что о его связи с женой садовника все знают, но никто же не проболтался, так чего трусить? Продолжай, садовник и его «жена» — тоже агенты спецслужб, все под контролем...

Сейчас они входили по одному в кабинет, Файтер их встречал у входа, приветствовал рукопожатием и указал в сторону стола, вокруг которого уже выстроились в готовности стулья.

Когда все расселись и застыли в почтительном ожидании, Файтер поднялся во главе стола. Мертвая тишина и обращенные к нему лица, портреты на стенах, казалось, тоже прислушиваются к историческим словам, коим быть на скрижалях веков.

Файтер строго посмотрел на замерших в почтительной неподвижности министров.

— Итак, господа, начинаем очерчивать границы предстоящей операции, но должен сразу предупредить о некой особенности.

Он помолчал, подбирая слова, министры смотрят на него неотрывно, никто не двигается, только Ваучер нервно крутит в пальцах авторучку, но под взглядом президента выпустил ее из рук и вытянулся, словно новобранец на плацу.

— Особенность в том, — сказал Файтер с нажимом, — что в отличие от операций в Югославии, Ираке, Иране или Северной Корее, когда решение принималось открыто, когда подробно освещался каждый шаг подготовки к высадке войск, на этот раз все необходимо проделать по возможности тайно.

Ваучер сказал быстро:

— Мы давали возможность принять наши условия! Но израильтяне — не иракцы. Если они увидят, что мы настроены серьезно, они примут наши условия.

Файтер перевел взгляд на лица сидящих за столом, никто не повел и бровью, дипломаты, но от них повеяло несогласием так явно, что Файтер сказал сразу:

— Иракцы и югославы — одно, евреи — другое. Кто знает, какие контрмеры они примут по всему миру.

— Мы не вправе рисковать своими людьми, — добавил Гартвиг.

— Израильтянами — тоже, — вставил Олмиц. — Если сумеем провести все правильно, то ни один израильтянин не будет убит в боевых операциях.

Файтер поморщился.

— Надо попытаться сделать все, — сказал он ясным голосом, — чтобы это меньше всего походило на боевую операцию. Да, мы не скрываем, что оказываем давление с помощью всей армии. И даже временно арестуем всех, входящих во властные структуры и правительство. Но как только пройдут всеобщие и действительно демократические выборы, все будут отпущены на свободу.

Он перевел взгляд на Герца, тот кивнул и сказал деловым голосом:

— Операция должна быть предельно тайной. Несмотря на то что израильтяне свою мощь всячески преувеличивают и запугивают ею, их мощь в самом деле велика... во многих областях. А доступ к больным точкам нашей индустрии... немал, скажем мягко.

Файтер оглядел всех, силовики первыми пришли в себя, среди них обычный деловой настрой, словно речь идет о простых маневрах армии и флота, сказал с некоторой неловкостью:

— Не знаю, стоит ли это говорить... Я из того поколения, когда стали чураться высоких слов, слишком уж их обесценило предыдущее поколение, но сейчас хочу напомнить: настал момент, который войдет в историю как величайший триумф человечества!.. Многое будет забыто, но это — никогда. И наши имена войдут в историю навечно. Имена всех сидящих в этом зале. Мы вплотную подошли к моменту, когда нельзя откладывать объединение всех людей планеты в единое целое, в единый народ.

Он покосился на министра по делам науки, тот только вчера докладывал о стремительно нарастающих возможностях нанотехнологии. Пока что лишь крупнейшие корпорации подошли вплотную к выпуску мини-роботов размером с горошину, которые действуют автономно и скрытно, могут проникнуть куда угодно и, к примеру, вывести из строя крупнейшую электростанцию или атомный реактор, а завтра таких роботов смогут делать уже в кустарных мастерских. Если все это не поставить под жесточайший контроль...

— Мы давно были готовы к плану «Эллинизация», — сказал он, все слушали очень внимательно, кое-кто даже подался вперед, словно старался не проронить ни слова, хотя акустика в зале совершеннее, чем в концертных залах, — но мы не спешили, давая возможность странам и народам понять неизбежность воссоединения в один народ... Все эти годы наша политика была направлена на демонстрацию преимуществ свободы слова, путешествия без виз, отмены таможенных сборов, прочей хрени. Да, это привело к крушению некоторых деспотических и тоталитарных режимов. Для них исчезновение железных занавесов означало немедленный крах, зато народы тех стран вздохнули свободно...

Он увидел кривую улыбку на губах министра иностранных дел. Ему пришлось первому встречать все обвинения со стороны других стран, что-де Америка жаждет получить все мировые богатства, что ей нужна абсолютная власть над миром, нефть, газ, остатки залежей драгоценных металлов...

Сам улыбнувшись, он сказал с некоторой гордостью:

— Мы пошли тогда на то, что вызвали недовольство практически всех стран и правительств... однако народы тех стран охотно влились в нашу общую нацию, которая вот сейчас создается заново, как создавалась нация американцев после того, как Колумб открыл Америку!

Четвертый из новеньких, министр образования, довольно заулыбался. Его ведомство получило восемьсот миллиардов долларов на закупку электронных переводчиков в виде клипс и даже в форме штучек для пирсинга, что вдевается в мочку уха или в пуп. Таким образом, даже неграмотный крестьянин из Таджикистана свободно общается с любым на английском языке, тем самым цементируя новую, создаваемую нацию. В этих переводчиках намеренно заблокированы функции перевода на другие языки: неизбежный процесс слияния не стоит затормаживать, пусть наши дети общаются между собой уже без этих электронных штучек. А что общим взяли английский, а не, скажем, хинди, на котором говорит половина населения земного шара, то законный вопрос: а что те хиндусы сделали для того, чтобы их язык стал языком науки и техники, культуры, языком международного общения? Файтер кивнул в сторону Олмица:

— Мне кажется, наш директор ЦРУ готов сделать некое сообщение...

Олмиц вскочил, коротко поклонился:

— Не совсем так, я просто хотел бы вкратце повторить присутствующим то, о чем докладывал в прошлый раз вам, господин президент. Потому что это, увы, имеет далеко идущие последствия... Увы, даже очень далеко!

За пару минут он довольно коротко, но емко напомнил всем, что доктрина расового превосходства евреев над всеми остальными народами позволила заниматься преступным бизнесом без особых, так сказать, угрызений совести. В Торе сказано, что красть у гоя совсем не грешно, обмануть его не грешно, это все равно что обмануть корову. Таким образом, получилось, что если хетты, египтяне, римляне или немцы воруют — воры в любом случае, то евреи будут считаться ворами, если только начнут воровать у евреев. А если они обманывают другие народы, то это все нормально и нисколько не противоречит религиозным и моральным принципам. У других, дескать, воровать можно. Их можно даже убивать, все равно они не люди, а так, говорящий скот. Потому, естественно, и еврейская преступность расцветала пышным цветом еще в древности, и еврейские правители ничуть не стеснялись связей с преступными бандами, если те перекачивали уворованное у гоев богатство в их страну. Первый пример — массовое ограбление египтян при исходе с Моисеем, а наиболее крупные — это переводы миллиардов долларов еврейской мафией Лански правительству современного Израиля. А так вообще-то ограбление евреями всех окрестных народов продолжается доныне.

Герц хмыкнул:

— Не думаю, что закончится с упразднением Израиля.

— С предполагаемым упразднением, — подчеркнул Ваучер.

— Предполагаемым, — охотно согласился Олмиц. Он остро взглянул на Ваучера. — У вас еще есть надежды?

— Есть, — ответил Ваучер твердо. — Израиль стремительно превращается в светское государство!

— Ого!

— Представьте себе, — огрызнулся Ваучер. — Без всякого нажима.

— Да ну, — сказал Олмиц скептически. — Как я помню, еще со времен Навуходоносора превращается и превращается! Ладно, пусть преступная деятельность евреев на этом не закончится, как усомнился господин Герц, я даже с этим согласен. Преступники должны быть в обществе, это как вирусы, что постоянно обновляют защиту организма. Если эти евреи, уворовавшие миллиарды легальным или нелегальным путем, будут вкладывать их в экономику США... или в такие географические химеры, как Германия, Англия или Франция, хотя это теперь тоже США. То есть если будет перекладывание капитала из одного кармана в другой. А это, согласитесь, совсем не то, когда капиталы из США уходят в неподконтрольный ему Израиль.

Ваучер сказал упрямо:

— Нужно точнее отслеживать пути миграции преступного капитала! Израиль выдаст преступников... если наши доводы будут весомыми.

— Самые весомые доводы у крылатых ракет, — вставил слово Гартвиг. Увидел лица, добавил поспешно: — Я пошутил, пошутил! Понятно же, что теперь крылатыми ракетами ничего не решается. Всего можно добиться мягким, но беспрестанным нажимом.

Олмиц вытащил из «дипломата» пухлую книжку и потряс в воздухе.

— Вам кажется, это шуточка? Преступный мир евреев существует сотни лет. Вот книга, господин президент, изданная во времена Мартина Лютера, протестантского реформатора, если вы не слыхали. Америка стала страной протестантов благодаря этому немцу. Европа в это время была так заражена организованной преступностью, что власти были просто вынуждены опубликовать словарь преступных терминов. Лютер назвал эту публикацию «необходимым средством в борьбе с преступностью». Он написал предисловие к словарю, в котором подчеркнул, что словарь включает много иудейских слов. В предисловии Лютер пишет: «Я считаю, что эту книгу должны прочитать все, чтобы понять, что миром правит Дьявол и что люди должны бороться против его власти. Этот словарь создан евреями, так как в нем много иудейских слов, в чем может убедиться каждый, кто знает идиш».

Файтер кашлянул, указал глазами на часы. Олмиц спохватился, что увлекся и ударился в мелочи, оборвал себя на полуслове.

— Господин президент, — сказал он поспешно, — как видите, контрабанда и отмывание денег появились не вчера. Евреи набили на этом руку еще с тех времен, когда не существовало нынешних народов, не говоря уже о странах. Потому так трудно с ними бороться, трудно поймать, припереть к стенке. Но никогда еще положение не было столь угрожающим! Мы не должны затягивать с операцией «Эллинизация», ибо сейчас евреи перешли в наступление по всему миру.

Файтер уточнил:

— Еврейские преступные организации? Вы это уже говорили.

Олмиц покачал головой:

— Господин президент, как бы мне хотелось с вами согласиться! Но, к сожалению, практически все евреи — одна преступная организация. Преступная в силу своей доктрины в отношений других наций. И потому нет заметной границы между преступниками из «Русской мафии» и правительством Израиля. Те сотни миллиардов долларов, которые еврейские преступные синдикаты отправляют в Израиль, получают уже не преступники, а высокопоставленные правительственные чиновники! И моментально вкладывают в оборону Израиля, в инфраструктуру, в модернизацию промышленности, в хай-тек, в строительство научно-исследовательских институтов...

Файтер проворчал:

— Хотел бы я, чтобы наши преступники поступали так же. А то все вбухивают в игорные дома, в виллы по миллиарду долларов, где даже стены бассейнов инкрустируют драгоценными камнями... В чем видите наступление?

— Пошла новая волна, — объяснил Олмиц, — начатая СМИ, которые, как вы хорошо знаете, практически все в руках еврейских организаций. Волна обвинений уже не только немцев в холокосте, но и нас, американцев. Нам всем стараются привить неизгладимую вину перед евреями. Но если с русскими и немцами это проделать удалось, то с нами, американцами, это не должно случиться. А если пройдет...

ГЛАВА 10

Файтер смолчал, но по его глазам Олмиц видел то же самое, о чем умолчал сам: если США отступят или откажутся от нажима, это и будет полная победа Израиля по всей планете. И тогда страшно даже представить, во что это выльется в отношении остальных «неполноценных» народов.

Ваучер задвигался недовольно, сказал напряженным голосом:

— Я не понял, мы говорим на таком высоком уровне всего лишь о преступных организациях?.. Разве это не дело ФБР? Кстати, почему господина Бульдинга нет, если уж зашел такой разговор?.. Господина Олмица понять можно, у него еврейский вопрос — пунктик, но мы все здесь люди серьезные, зрелые, без подобного незрелого мальчишества...

Олмиц, ничуть не обидевшись, привык к таким выпадам, сказал рассудительно:

— Погоди, давай опираться на факты. А чтобы ты меньше меня обвинял в какой-то предвзятости или подтасовке, я буду приводить только слова еврейских же лидеров. Согласен? Ладно, вот книга «Рим и Иерусалим», автор — Моисей Хесс, учитель Карла Маркса и духовный отец сионизма и коммунизма. Открываем ее... вот здесь, смотри: «... мы, евреи, всегда должны оставаться чужестранцами среди гоев, то есть неевреев... Факт остается фактом, что еврейская религия — выше всякого еврейского национализма. Каждый и всякий еврей, независимо от того, хочет он этого или нет, автоматически, в силу своего рождения, связан узами солидарности со всей своей нацией... Человек должен быть сначала евреем, и только во-вторых человеком».

Ваучер вырвал из его рук книгу, с недоверием проверил издание, фыркнул и вернул Олмицу.

— Ерунда какая-то.

— Не ерунда, — возразил Олмиц. — Если бы Гитлер произнес: «Необходимо, во-первых, быть немцем, и только во-вторых человеком», разве это не цитировалось бы всюду как доказательство его бесчеловечности, расизма, нацизма и вообще отвратительной сущности?.. Сам знаешь, что именно так и было бы. Но никто не осмеливается даже рот открыть, когда подобные слова исходят от ключевых еврейских лидеров. Да какую бы еврейскую литературу ты ни раскрыл, везде эти же самые идеи еврейского превосходства! Над тобой, над остальными людьми и — хуже и обиднее всего — даже надо мною, таким умным, талантливым и вообще замечательным. Да ладно, вот тебе книга Якова Клацкина «Кризис и решение», давай-ка процитирую...

Ваучер сказал враждебно:

— Кто такой Клацкин? Знаю Фолкнера, знаю Хемингуэя, даже Сэлинджера, но Клацкина не знаю.

— Не знать Клацкина? — изумился Олмиц. — Да еврей ли ты? Клацкин — один из отцов современного сионизма!.. Ага, вот, нашел. Можешь следить за моим пальцем. «Мы не являемся евреями иностранного происхождения; мы — евреи, у которых отсутствуют избирательные цензы или резервации. Мы просто чужестранцы; мы — иностранный народ среди вас, и мы подчеркиваем, что хотим оставаться в таком состоянии. Существует широкая пропасть между вами и нами, такая широкая, что невозможно навести между ними никакого моста. Ваш дух является чуждым нам; ваши мифы, легенды, привычки, обычаи, традиции и национальное наследие, ваши религиозные и национальные святыни, ваши воскресенья и праздники... все они чужды нам. История ваших триумфов и поражений, ваши военные песни и боевые гимны, ваши герои и ваши подвиги, ваши национальные амбиции и стремления, все они являются чуждыми для нас. Границы ваших земель не могут ограничить наше движение, и ваши пограничные столкновения нас не касаются. Наше еврейское единство стоит вне и над границами вашей земли... Если кто бы то ни было называет иностранную, то есть нееврейскую, землю своей родиной, тот будет предателем еврейского народа. ... Лояльный евреи никогда не будет никем другим, как еврейским патриотом. ... Мы признаем национальное единство еврейской диаспоры, независимо от того, в какой стране она может проживать. Следовательно, никакие границы не могут удерживать нас в следовании нашей собственной еврейской политике».

Ваучер в испуге огляделся, лица остальных были суровыми и мрачными.

— Мы что, — сказал он нервно, — это всерьез? Я понимаю, на Израиль нужно оказать давление, Чтобы взять и эту часть планеты под контроль... но нельзя же поднимать волну неприязни к евреям вообще!.. Господин президент, скажите!

Файтер помолчал, лицо несчастное, а когда заговорил, голос звучат надтреснуто:

— Если нельзя так... то как? Как можно?

Ваучер беспомощно развел руками:

— Не знаю.

— Решение нужно принимать, — напомнил Файтер.

— Но есть же специалисты...

— Кто? — спросил Файтер. — Мы и есть эти специалисты. Пусть мы никудышные специалисты, но остальные еще хуже. У каждого из нас куча советников, но они лишь рекомендуют, а решения принимаем мы. У вас тоже целый штаб работников. И что же?

Ваучер помотал головой:

— Я знаю только, что так нельзя!

— Как нельзя, знают все, — отрезал Файтер. — Только никто не знает, как надо. Но мы должны решить. Мы сейчас решаем уже не за Америку, а за все человечество. К сожалению, население Америки, как и всего мира, отождествляет евреев и Израиль. Как нам только что процитировали, это не случайно... Да, я понимаю, что большая часть евреев и не думает переселяться в Израиль, знаю и то, что в самом Израиле большинство населения вовсе не разделяет каннибальские воззрения ортодоксальных иудеев... но у вас есть другой способ вызвать одобрение жестокого давления на Израиль?

Ваучер сказал осторожно:

— Господин президент, Израиль, как я уже говорил, становится абсолютно светским государством! В прошлом году там состоялись всемирные слеты секс-меньшинств, в этом — учрежден Праздник Поедания Свинины! Да-да, представьте себе. Чему никак не могли воспрепятствовать немногочисленные ортодоксальные группы... Словом, еще несколько лет, и Израиль будет полностью размыт. Он перестанет быть Израилем, а станет всего лишь географическим местом с преобладающим населением из евреев, но и то... ненадолго.

Файтер вздохнул:

— Я все это знаю. Но Израиль не зря называют мировым центром хай-тека. Все наиболее современные технологии: компьютеры, электроника, телекоммуникации, медицина... да и вообще все-все — реализуется у них на таком уровне, какого не могут достичь ни Европа, ни, увы, США. Кого-то это раздражает, а нас должно тревожить.

— Меня тревожит, — честно признался госсекретарь. — Не хотелось бы, чтобы пейсатые имели к ним доступ. Однако уровень нанотехнологий пока что не настолько высок, чтобы угрожать нам...

— Кто знает, — ответил Файтер угрюмо, — кто знает. Они свои научно-исследовательские центры для нас не открывают. Чем-то, конечно, делятся, но кто знает, насколько продвинулись на самом деле?

Госсекретарь развел руками, пробормотал:

— Можно только надеяться, что они не перепрыгнут общие для всех фундаментальные законы.

— Не перепрыгнут, — согласился Файтер, — но вдруг обойдут?

Олмиц едко заметил:

— К примеру, в Тель-Авивском университете открылся факультет биотехнологии. То есть там биотехнологии учат уже студентов! У нас только-только яйцеголовые в крупных научно-исследовательских центрах почти наугад комбинируют гены, добиваясь прироста зерна или увеличения яйценосности, а там уже учат студентов, как делать это и многое-многое еще!.. Я бы сказал, что это радостный показатель, если бы... он касался всего человечества, а не крохотного государства, одержимого маниакальной идеен господства над всем миром!

Ваучер заметил:

— Но мы тоже господствуем.

— Мы — это все человечество, — отрезал Файтер. — Все, что есть в США, все открыто всему миру. А Израиль сам постоянно подчеркивает свое противопоставление остальным людям, называя их народами гоев! Мы над этой причудой лишь снисходительно улыбались, пока евреи были в рассеянии и пока Израиль был слаб, но теперь... кто знает, не планируют ли раввины Иерусалима истребить все человечество и заселить планету одними евреями, как им завешано в их чертовых талмудах?

Он чувствовал, что зол, заметили и другие. Ваучер взглянул растерянно, а Гартвиг одобрительно, даже в глазах госсекретаря промелькнула тень удовлетворения.

Олмиц спросил почти весело, явно стремясь разрядить напряжение:

— Вы ли это, господин президент?

Файтер перевел дыхание, но кровь стучит в виски, он ответил все так же жестко:

— Оба моих деда пали в боях за освобождение Германии от фашизма, а вы хотите, чтобы я закрыл глаза на фашизм в Израиле? Более того, на расизм?.. Никогда, никогда, никогда не перестану бороться против идеи, что кто-то выше другого всего лишь по крови, по рождению, по принадлежности к какой-то нации! Именно за это мы стерли с лица земли германский фашизм. Только за то, что в Германии считали немцев благородной расой, а остальных — нет. И что же, я должен смириться с тем, что подобное о себе заявляет Израиль?

Гартвиг сказал с двусмысленной улыбкой:

— Вообще-то первыми это сказали евреи. А когда немцы вздумали подхватить идею и примерить к себе, евреи тут же натравили на Германию весь мир... Мы, старшее поколение, хорошо помним то, что уже вытравили из мозгов юного поколения: Вторую мировую у нас, как и всюду, называли еврейской войной, войной за еврейские интересы...

Он умолк, лицо стало серьезным. Файтер вздохнул, оглядел собравшихся за столом. Все подтягиваются, серьезнеют, в глазах появляется что-то такое, что простой человек, воспитанный на газетных клише, не в состоянии и вообразить: просветленность, убежденность в необходимости бороться за правое дело.

Израиль, говорят их взгляды и лица, должен исчезнуть. И как государство, и как идея. Впервые совпали, казалось бы, несовместимые идеи: военные, политические, нравственные. С военной точки зрения не должен существовать на планете регион, скрытый от абсолютного контроля и тотальных проверок со стороны американских органов. Если раньше танковый завод по размерам был равен городу средней величины, то очень скоро боевые нанороботы будут производиться на мини-заводе размером с картонную коробку. Нужно успеть разоружить армии по всему миру, уничтожить все арсеналы, а все работы в научно-исследовательских центрах поставить под строжайший и постоянный контроль с постоянным наблюдением за руками работников через особые видеокамеры.

И наконец, доводы с нравственной стороны, которую, по расхожему мнению, политики не принимают во внимание. Это, конечно же, ложь, запущенная в обращение самими политиками, которым важнее, чтобы о них думали как о прожженных циниках, считающихся только с реалиями, такие, мол, не прогадают. На самом же деле в политику чаще всего идут как раз самые возвышенные романтики, не потерявшие надежды собственными усилиями сделать мир лучше и чище.

Этих политиков с самого начала возмущали расистские законы в Израиле, но приходилось молчать, трезво считаясь с обстановкой в мире, который контролируют евреи. Но мир меняется, и точно так, как наконец-то насытившийся мир вдруг начал заботиться о здоровье, чего из-за более важных дел простого выживания никогда не делал, так и народы, наконец-то добившись у себя свобод и достойной жизни, начали оглядываться по сторонам и стараться помочь жить достойно и другим.

И нет человека на планете, который согласился бы с тем, что евреи — богоизбранный народ, а вот он — говно, так как всего лишь немец, француз, араб, русский, поляк, турок или мексиканец. Ни один, даже самый спившийся бомж и алкаш, умирающий от передозировки, не согласится, что он говно от рождения, а гордо скажет, что и он бы мог стать величайшим ученым или человеком искусства, но вот родители, улица, семья, собутыльники...

И когда люди, уже сытые и благополучные, начали осматривать всю планету, большинство спотыкается об Израиль.

ГЛАВА 11

Появился дюжий сержант в форме морской пехоты, опустил на середину стола огромный поднос с множеством разнообразных бутербродов.

Ваучер уточнил быстро:

— А кофе нам дадут?

Сержант кивнул, Олмиц сказал очень серьезным голосом:

— В целях секретности заседания всему персоналу вырезали языки и прокололи уши.

Ваучер спросил испуганно:

— Правда, что ли?

Олмиц кивнул на невозмутимого Гартвига:

— Спросите у него, это его команда.

Ваучер повернулся к военному министру, тот развел руками:

— Государственная необходимость. Все ведь знают, насколько вы болтливы.

Ваучер смотрел по сторонам ошалело, Герц первым не выдержал и начал улыбаться. Ваучер с облегчением вздохнул и замахал руками:

— Что вы меня все обманываете? Нехорошо так поступать со старым человеком. У меня чуть сердце не выскочило!.. Мне двойной кофе. Без сахара.

— Но с молоком? — спросил Олмиц. — С вашим сердцем...

— Дотерпит до того дня, — заверил Ваучер, — когда железное смогут ставить с долговременной батарейкой, а не с той, что сейчас в продаже...

Сержант, улыбаясь одними глазами, принес гигантский кофейник и кувшин молока. Все принялись разливать каждый себе сам, тем самым подчеркивая сверхсекретность совещания, закрытость, как в высших эшелонах масонской ложи.

Олмиц, демонстрируя заботу о Ваучере, подлил ему молока в чашку, как только тот отвернулся, после чего Ваучер поднял возмущенный крик. Файтер посматривал на всех испытующе, стараясь не делать этого открыто. Чувствуется нервозность, то и дело слышатся неловкие смешки. Среди присутствующих есть евреи, но это, так сказать, эллинизированные евреи, которые стыдятся родства с расистскими элементами среди своего народа и больше других заинтересованы, чтобы их выкорчевать. Есть полукровки, а есть, как говорят, самые опасные: чистокровные неевреи, но женатые на еврейках. Это та пятая колонна, которой больше всего страшатся в любом государстве.

Еще только угадывая впереди неизбежное столкновение с Израилем, ряд политиков полгода тому развернули кампанию за ужесточение мер к Израилю. Первый серьезный кризис отношений между США и Израилем возник, когда Израиль начал продавать Китаю и другим странам высокотехнологичное оружие. Если бы дело касалось только израильских разработок, США не сразу б нашли, к чему придраться, но в проданных гиперзвуковых истребителях нового поколения оказались использованы секретные разработки американских ученых, работающих на оборону. Это и стало поводом, после чего США потребовали полного прекращения подобных поставок.

Вспомнили, что еще в 2005 году было приостановлено сотрудничество между США и Израилем по программе «Мобильный тактический лазер высокой мощности» (Mobile Tactical High Energy Laser). США также приостановили участие Израиля в проекте «Боевой самолет будущего» (Joint Strike Fighter) и наложили ограничения на экспорт в Израиль американского высокотехнологичного оборудования, а также прервали разработку программы над строительством космической станции второго поколения.

Месяц назад министр иностранных дел Израиля Ахелон Рушди извинился перед США за возникший кризис. «Нельзя скрыть кризис, существующий сегодня в отношениях между США и Израилем относительно экспорта продукции военной промышленности, — заявил он в интервью радиостанции „Голос Израиля“. — Мы делаем все, чтобы разрешить этот кризис. Мы находимся на завершающих стадиях переговоров и надеемся, что решение будет найдено в ближайшее время. Мы приносим свои извинения, если действительно сделали то, что неприемлемо для американцев».

Две недели тому для урегулирования кризиса на переговоры с представителями Пентагона в Вашингтон отправилась делегация израильского оборонного ведомства. Накануне переговоров глава правительства Гахаон Шарон и министр обороны Мофаз Машан, по взаимной договоренности, отдали распоряжение израильской делегации согласиться на все требования США.

Однако привыкшее уступать правительство США на этот раз выдвинуло такие требования, что израильская делегация впервые испытала шок, близкий к библейскому ужасу. Закаленные в хитрых торговых сделках и ловких переговорах, они считали себя непревзойденными в этом деле, да и были ими — все-таки трехтысячелетний опыт! — но сейчас не видели ни малейшей щелочки, чтобы хотя бы начать переговорный процесс. Если раньше, как, к примеру, продав Китаю суперсовременного оружия на три миллиарда долларов, можно было после долгих переговоров и уступок отделаться всего лишь... извинением, то на этот раз требования США являются, по сути, ультиматумом.

Переговоры завершились, так и не начавшись, безрезультатно. Как сообщил один из членов израильской делегации, «не было достигнуто соглашения по всем вопросам, и потому потребуется новый раунд переговоров».

Израильская делегация поспешно вернулась обратно для консультаций и выработки новой линии поведения, а одновременно с ними, даже чуть опередив, на всемирные торжества по случаю очередного религиозного праздника в Израиль прибыло рекордное число паломников, почти втрое превышающее прошлогодний уровень. По этому случаю министерство туризма устроило грандиозный праздник для своих сотрудников, пообещало щедрые премии и надбавки, а тем временем две трети из «паломников» неторопливо разбредались по стране, чтобы находиться ближе к местам, где по сигналу достанут из тайников оружие.

Подготавливаясь к новому раунду переговоров, Израиль выразил серьезное недоумение, ибо если какие-то действия США можно объяснить, как к примеру, когда Израиль продал Китаю большую партию боевых истребителей, оснащенных новейшим вооружением, то после санкций со стороны США и извинений министра обороны Израиля с Китаем разорвали все договора на ремонт этих самолетов и дополнительное оснащение высокоточным оружием и радиолокационными системами. Сейчас же требования США попросту уничтожают суверенитет Израиля как самостоятельного государства. И никакие ссылки на то, что мир интегрируется, здесь не работают: существуют границы, через которые не перейдет ни одно из государств...

Здесь Израиль явно лукавил: ряд стран не просто легко перешел эти границы, но и с великой радостью отказался от своего суверенитета, предпочли быть штатом или областью в составе большой процветающей страны, чем самостоятельным нищим государством во главе с диктатором.

И все-таки Израиль все еще надеялся на переговоры, готовясь после долгих и трудных дискуссий с привлечением юристов, законоведов, философов и раввинов пойти на кое-какие уступки в плане суверенитета, но сохранить Израиль как самостоятельное государство с его уникальной системой ценностей.

Гартвиг кашлянул, привлекая внимание, он помешивал серебряной ложечкой кофе и не поднимал глаз от коричневой жидкости.

— Нас до того запугали... что мы боимся произносить некоторые слова, даже если в них нет ничего крамольного. Вот и сейчас у меня даже руки дрожат, хотя при чем здесь руки, если я работаю, как всякий политик, больше языком... Я хочу сказать, что мы сегодня приступаем к окончательному решению еврейского вопроса... Ага, вот вскинулись, а кто-то, напротив, уткнул глаза в стол, сверлит взглядом дыры... Или оставляет пятна на чистом вообще-то столе. И все-таки я скажу. Еврейский вопрос существует, как ни крути. Но с исчезновением Израиля исчезнет и сама проблема. Израильтяне вольются в мировую культуру, займут в ней достойные места, и вы сами понимаете, что это будут далеко не последние места, далеко не последние!.. Точно так же, как треть политического истеблишмента, финансового и экономического, находится в руках тех американцев, которых называем американцами еврейского происхождения.

Ваучер спросил настороженно:

— А как с ними?

— С кем? — спросил, в свою очередь, Гартвиг любезно.

— С евреями!

— Какими? — снова уточнил Гартвиг. — Вы вот еврей, вас кто-то ущемляет?

— Я имею в виду израильтян, — огрызнулся Ваучер.

— Вы не считаете, — поинтересовался Гартвиг нарочито угрожающим тоном, — что в нашей Конституции записаны самые справедливые законы? Я имею в виду, что все рождаются свободными и равными в правах, независимо от цвета кожи, веры и прочей ерунды?.. Или вы это считаете хренью, а себя все-таки лучше уже потому, что вы еврей, а не потому, что закончили два вуза, а я, к примеру, только один?.. Мы раздавили деспотические режимы в Европе, ликвидировали на Востоке и свергли в Азии. Так почему же оставим откровенно расистское государство на Ближнем Востоке?

Файтер посматривал на Гартвига с некоторым удивлением. Министр обороны всегда старался выглядеть всего лишь военным, а сейчас вон как разговорился, в самом деле — политик, но тут легонько похлопал по столу Уильям Бергманс, госсекретарь, привлекая внимание, сказал с неизменно обаятельной улыбкой и мягким голосом:

— В отношении моей страны, я имею в виду Штаты, чтобы вы не подумали чего-то еще, я предвижу, что процесс политкорректности будет завершен, когда из печати, а затем обихода исчезнут сегодняшние термины, которые гордо считаем политкорректными: «афроамериканец», «американец китайского происхождения», «американец латинского происхождения»... Они политкорректны только в сравнении с кличками прошлых лет: негр. китаеза, мексикашка, макаронник... Так вот, сейчас подготавливается законопроект, по которому запрещено вообще упоминать о происхождении человека, о его расе или национальности. Ведь не говорим же «американец немецкого происхождения» или «американец ирландского происхождения»? Из документов будут убраны любые намеки на расу или национальность, будет поощряться смена фамилий, имен, будет создана специальная комиссия, которая будет следить, чтобы не возникали общества по «сохранению корней», «традиций» и прочих опасных, очень опасных, уверяю вас, вещей!

Олмиц вздохнул:

— Ну, это мечты, мечты...

— Почему? — возразил госсекретарь. — Полагаю, программу ликвидации всех этих дикарских понятии о нациях и народностях начнем сразу же после... отмены Израиля. А пока нам всем шагать по лезвию бритвы!

Он виновато улыбнулся, мол, все-таки жаль, что нельзя просто так взять да и напасть на Израиль только потому, что это единственная страна, еще сохранившая независимость и не Желающая с нею расставаться. Это раньше были свободны в объяснениях Македонский, Цезарь или Дарий, а сейчас надо обязательно, чтобы выглядело так, будто вынуждены, другого выхода не осталось, и вот с прискорбием приходится...

Еще до первой встречи с президентом, когда они вспомнили слово «эллинизиция» и его первоначальный смысл, были запушены в средства массовой информации материалы про израильское атомное оружие, единственное оружие, что не под контролем США, затем вроде бы спонтанно возникали дискуссии о том, что самое засекреченное от общественности оружие — это израильское, никто не знает, сколько его, где оно, в каком виде. А это значит, что наверняка изготовлено множество «чемоданных» бомб. Настоящий кошмар для спецслужб всего мира: если такие бомбы попадут в руки террористов, в пепел превратятся целые города! Есть ли шанс, что террористы или диверсанты сумеют провезти в Штаты и разместить в крупном городе? Увы, есть.

С этой подготовкой общественного мнения нужно было пройти по лезвию бритвы: и внушить достаточно осязаемую тревогу обществу, чтобы при вторжении войск в Израиль не было особого возмущения, и в то же время не всполошить сам Израиль. Конечно, определенные службы насторожатся, но нужно не дать им возможности нажать на премьера и правительство своей страны с целью принятия конкретных защитных мер.

Олмиц взглянул на часы, перевел вопросительный взгляд на президента. Тот кивнул, тотчас же зажегся экран, в окружении журналистов госсекретарь Бергманс, с бисеринками пота на лице, говорил:

— ... у нас состоялись очень тяжелые переговоры с израильтянами по этой проблеме... Сейчас Израиль осознает всю серьезность происходящего. Поставки высокоточного израильского оружия недопустимы кому бы то ни было...

Олмиц заметил:

— Посмотрите на лица. Все журналисты уверены, что Израиль и на этот раз выйдет сухим из воды. Помните, израильский министр сделал многозначительную оговорку: «... если действительно сделали то, что неприемлемо для американцев», а наш Цицерон сказал лишь, что «Израиль осознает...». На дипломатическом языке значит, что каждый остался при своем мнении.

— Хорошо, — сказал Гартвиг. — Он и должен сделать вид, что евреи снова нас имеют во все отверстия. Тем больше будет возмущения, криков, требований разобраться с хитрыми евреями.

Бергманс с кривой улыбкой выслушивал отзывы о своем интервью, а Олмиц повернулся к Герцу.

— Сегодня в израильской прессе промелькнуло очень любопытное сообщение. Главный раввин ЦАХАЛа. израильской армии, Шломо Горен, заявил, что военнослужащие неевреи, погибшие за свободу и безопасность Израиля, считаются прошедшими гиюр. Это вызвало бурю возмущения ортодоксальных евреев, а раввин Кирьят-Арбы Дову Лиор сразу же заявил, что такого не может быть ни в коем случае. Даже героически погибшие за свободу Израиля не могут быть похоронены на одном кладбище с людьми высшей расы, какой является избранный народ чистокровных евреев.

Герц проговорил озадаченно:

— В самом деле?

— Представьте себе. Ситуация неоднозначная, как видите. Надо ее раздуть как следует. Все-таки колбасной алии куда больше, чем ортодоксов, это они кладут свои жизни на алтарь отечества... которое отказывает хоронить их рядом с людьми, а только рядом с собаками.

— Ну уж и с собаками...

— Да ладно вам, перехлест совсем небольшой, кто заметит? А вот то, что погибших за Израиль отказываются хоронить с чистокровными евреями на одном кладбище, — это факт.

— Я сегодня же распоряжусь, — пообещал Герц. — Будут запросы, возникнет дискуссия. Шум поднимется сам, нам не придется даже подливать бензинчику.

Их взгляды встретились, в этом кабинете понимают, что шум можно поднять и в Израиле, и по всему миру, где живут евреи. Проблема в том, что в девяностые годы в Израиль хлынула масса евреев из России, которую чуть позже назвали «колбасной алией». Как раньше ездили за колбасой в Москву, так потом все ринулись в Израиль, где будет у любого возможность покупать колбасу ежедневно. Все бы нормально, ничего стыдного нет в том, чтобы поехать за колбасой, но вся проблема в том, что эта колбаса... свиная.

Большинство из приехавших не знает и не желает знать ни о каких запретах на еду, они преспокойно работают в субботу, не соблюдают еврейские праздники, даже Новый год отмечают первого января, а не в канун рош ха-шана. Однако они грудью защищают Израиль как от арабов, так и от всяческих нападок со стороны «прогрессивного человечества». Таких «нечистых» евреев в Израиле большинство, и вот это большинство тоже объявлено неполноценными. То есть они лучше, чем остальные: немцы, французы, арабы, славяне, американцы, поляки — что совсем уж свиньи, но эти евреи хуже чистопородных. И потому недостойны даже после смерти лежать с ними на одном кладбище.

Файтер молча поглядывал на разговорившихся между собой силовиков и политиков. Немного ушли в сторону, даже сильно ушли, но это ничего, каждый либо изливает душу, либо выкладывает то, что его лично задело больше всего в этом «еврейском вопросе», будь он связан только с Израилем или вообще со всей диаспорой.

Олмиц, как глава ЦРУ, ревниво вспомнил и начал с жаром доказывать, что Израиль сам занимался терроризмом и продолжает заниматься и сейчас. Взять хотя бы поиск фашистских преступников по всему миру. У МОССАДа свои списки, он рассылает отряды убийц по всей планете, разве это не терроризм? Взять поимку Эйхмана, которого они отыскали в Аргентине, тайно захватили, держали в подвале, а чтобы вывезти его из страны, вызвали из Израиля правительственный самолет не то с министром торговли, не то экономики, неважно. Терроризм на правительственном уровне!

И это все опять же следствие их доктрины расового превосходства, когда евреям позволено в отношении неевреев все, границы государств для евреев не существуют, законы других государств для евреев тоже не святы, еще как не святы...

Интересно, мелькнула ироническая мысль, кто из них первым сообщит в Израиль об этом сверхсекретном совещании? И кто дословно перескажет, что кем было сказано и какое решение принято?

ГЛАВА 12

Мария спала, хищно-черные волосы разметались по всей подушке, создавая рисунок дикой необузданной красоты. Лицо должно бы смягчиться, у всех женщин во сне становится моложе и беззащитнее, здесь постаралась физиология, представляя спящего как милое безобидное существо, которое просто жаждется еще и укрыть собственным плащом от ночного холода, однако лицо Марии оставалось суровым и строгим, словно и в том мире торопливо перевязывает раненых, руководит их погрузкой и, возможно, проделывает не только это.

Он легонько коснулся губами ее щеки. Ощутил легкий пушок, как на спелом персике, такой бывает только у юных девушек, потом исчезает то ли сам, то ли под слоями тонального крема.

Ее длинные изогнутые ресницы не дрогнули, хотя глазные яблоки под ними чуть-чуть двигаются из стороны в сторону, явно видит сон.

Он вспомнил, что подобное лицо видел только однажды, когда ребенком был с экскурсией в Музее древностей, там увидел не то египетскую, не то иудейскую царицу, ее страстное лицо и удивительные глаза врезались в память, а потом, когда перешел в стадию взросления, именно это лицо появлялось в сладко-томительных снах, заканчивающихся взрывами наслаждения.

— Кто ты, Мария? — шепнул он едва слышно. — Кто ты?

Разведчик всегда должен быть начеку и всегда подозревать всех спутников, что они оказались рядом не случайно. Женщины в МОССАДе работали на оперативных должностях с первых же дней существования этой разведки, но сейчас их положение окрепло, их не меньше двадцати процентов сотрудников. В подразделении «Радуга», к примеру, их почти половина, столько же и в «Ярмарке». Правда, «Радуга» специализируется на тайном проникновении в чужие квартиры и офисы, чтобы что-то украсть или установить аппаратуру прослушивания, а «Ярмарка» обеспечивает прикрытие для офицеров разведки, когда те встречаются с источниками информации, но хоть и в меньшем количестве, но женщины служат и в других отделениях. В том числе в убойных.

Он улыбнулся, вспомнив, что замом начальника МОССАДа в его первый прилет в Иерусалим была знаменитая Ализа Маген, а сейчас человеком номер два в МОССАДе одна из ее способнейших учениц, лица которой никто не видел, Малка Гдыня.

Мария не просыпалась, он поднялся как можно тише, пальцы ухватили одежду, так же неслышно обулся. Когда протянул руку к двери, за спиной послышался скрип кровати.

Мария прищурилась от яркого света, что вломился в щель между шторами, глаза сонно мигали.

— Уходишь? — спросила она.

— Извини, — ответил он с широчайшей улыбкой, — ты так сладко спишь, что просто грех было будить. Мне нужно встретиться со своими туристами иначе поднимут переполох! Сама знаешь, с этими взрывами они ожидают всего. А руководитель группы отвечает за всех...

— Нужно ездить индивидуально, — проворчала она.

Он развел руками:

— Не все такие богатые. Но раз уж проснулась, как насчет того, чтобы вечерком встретиться и пообедать вместе?

Она переспросила с сомнением:

— Вечерком? Пообедать?

— Тогда поужинать, — поправился он и сказал с укором: — Ты чего такая придирчивая? Женщина не должна выглядеть умной!

— Но что делать, — ответила она хладнокровно, — ум не спрячешь. Номер телефона записал?

— Да.

— Тогда до вечера, — ответила она и рухнула навзничь. — А я еще посплю... Ты измочалил меня, орангутанг!

Он ступил из прохладного подъезда на улицу, поспешно надел темные очки. В неистовом блеске утреннего солнца колышется золотистый воздух, величественно вздымаются горы, а улица напоминает Великую Китайскую стену: точно такие же древние глыбы с обеих сторон, машинам не разъехаться, только маленький ослик смиренно провезет тележку, ни клочка зелени, однако он услыхал воркование голубей, спрятавшихся вверху не то в нишах, не то на месте выпавших камней.

Не за этих ли голубей Христос, первый пуританин в мире, прогонял из храма купцов, чтобы не торговали в святом месте, за что был бит и выброшен, как пьяный ковбой...

Он двинулся быстрым шагом, улочка вывела на площадь, там что-то бабахнуло, раздались крики, но убитых и раненых вроде бы нет, народ бросился не врассыпную, как в любой нормальной стране, а напротив — к месту взрыва.

Сумасшедшие, пробормотал он, снова нырнул в лабиринт узких улочек. Дорогу к своей гостинице выучил наизусть, да и вообще сумел выработать в себе этот птичий инстинкт, что приводит к цели.

В какой-то миг в мозгу остро кольнуло, он едва не сбился с шага, не понимая, почему инстинкт поднял тревогу, а еще через минуту в самом деле услышал сзади торопливые шаги.

Он тут же свернул, быстро пробежал чуть, снова перешел на шаг и, не оглядываясь, ощутил, как там, далеко позади, вынырнули его преследователи.

Сухо щелкнул выстрел. Над головой звякнуло, на шею посыпалась кирпичная крошка. Он упал, перекатился в тень, быстро отбежал и, пробежав вокруг массивного здания явно допотопной постройки, вернулся почти на то же место. Двое, не пряча лица, пробирались вдоль стены, всматривались в его следы.

— Я должен был разнести ему затылок! — прошептал один довольно громко. — Гад, как он оказался так далеко...

— Надо было подойти ближе!

— Я боялся, что этот еврей вообще исчезнет.

— Неважно, чего ты боялся. Важно, что промазал.

— Я?.. Кто лучше всех стреляет в нашей группе?

— А сейчас промазал...

— Ладно, давай обойди слева, я — справа. Он никуда не денется, идти сейчас на площадь — сразу потерять шкуру, он это понимает.

Стивен на цыпочках двинулся за тем, кто выглядит менее сообразительным и, главное, подчиненным. Как только они свернули за угол, он в два прыжка догнал, одной рукой зажал рот, другой захватил шею в локтевой захват и, натужившись, услышал, как хрустнули шейные позвонки, самые слабые в довольно прочном и хорошо защищенном человеческом хребте.

Тело опустил тихо, поспешно бросился обратно. Сердце колотится так, что в глазах темнеет, зло подумал о выпитом спиртном, о пренебрежении даже простой утренней гимнастикой. Первого догнал уже в последнее мгновение, тот остановился и тревожно посматривал по сторонам. Похоже, здесь они должны были встретиться.

— Ибрагим!.. Ибрагим!

Стивен с силой опустил ему на затылок кулак. Незнакомец подогнул колени, Стивен подхватил его, одновременно выдернул из руки автомат, опустил тяжелое тело под стеной. Через мгновение боевик очнулся, но лезвие его же ножа, острое, как бритва, чуть надрезало кожу прямо над сонной артерией.

— Тихо, — предупредил Стивен. — Чуть шевельнешься — смерть. А попытаешься крикнуть...

Даже в темноте видно, как посерело лицо боевика. Чтобы крикнуть, надо набрать в грудь воздуха, а острый нож пересечет горло раньше. Зачем он делал его таким острым?

— На площади стрельба, — сказал Стивен негромко то, что боевик знал и сам. — Народ сбежался туда, так что не надейся, что тебя сейчас вот освободят... Но времени у нас, ты прав, мало. Потому ты ответишь мне быстро и четко.

— Да, — прошептал боевик едва слышно, — да... а где Ибрагим?

— А ты как думаешь?

— Вы убили его?

— А вы крались за мной, чтобы спросить, который час? — ответил вопросом на вопрос Стивен. — Твоя счастье, что я — американец. Мы гуманисты и потому не убиваем пленных, а ты сейчас пленный. Потому отвечай всю правду, останешься цел.

— Я ничего не знаю, — шепнул боевик.

— Почему крались за мной?

— Мне велел...

— Ибрагим?

— Да...

— А кто ему?

— Не знаю...

Стивен прижал нож к горлу чуть-чуть сильнее, кровь потекла шире. Боевик тихо застонал.

— Мы не убиваем пленных, — пояснил Стивен, — но ты пока не пленный. Ты пока еще в бою. Вот ответишь на мои вопросы, тогда выйдешь из схватки... живым.

— Мистер, я ничего не знаю!

— Но кто-то же приказал вам идти за мной? Что он еще приказал?

Боевик поколебался, но лезвие уже касается сонной артерии, он прошептал:

— Убить...

— Понятно, — сказал Стивен. — Теперь верю. Кто приказал?

— Не знаю, сэр!

— Ого, уже «сэр». Но что-то ты врешь. Как можно не знать, от кого получаешь приказы? Боевик прошептал умоляюще:

— Приказы получал Ибрагим. А я только его помощник. Я подчинялся Ибрагиму и ни о чем его не спрашивал. Вы же знаете, сэр, чем меньше спрашиваешь...

— Тем сам целее, — согласился Стивен. — Ладно, теперь я ухожу...

Он отнял нож от горла и одновременно ударил кулаком в лоб, как глушат быков на бойне. Боевик стукнулся затылком о камень и затих. Стивен медленно отодвинулся, не спуская с него глаз, перебежал в развалины поблизости и затаился.

Боевик очнулся через две-три минуты, огляделся ошалело, ощупал горло, вскрикнул от вида крови на пальцах, но, убедившись, что рана неглубокая, вскочил и торопливо засеменил вдоль домов, даже не выбирая тень.

Стивен крался следом, проследил, как боевик дотащился до небольшого дома с плотно закрытыми окнами, толкнул дверь, она открылась без сопротивления. Стивен выждал, пока боевик вбежал в дом, юркнул следом, шаги гремели уже наверху, тот взбирался по ступенькам на второй этаж.

Стивен задержался внизу, слышно, как тот возился с чем-то, затем донесся его взволнованный голос:

— Алло!.. Ирма, это Фарид!.. Срочно позови Исмаила!

Некоторое время было тихо, затем тот же голос прокричал в страхе:

— Исмаил, ничего не вышло! Он убил Ибрагима и ускользнул! Что делать?

Судя по тишине, он долго выслушивал указания, потом прокричал с облегчением:

— Хорошо, хорошо! Будь благословенны твои родители, Исмаил, ты меня спасаешь!.. Да, я бегу прямо сейчас к Абдулле... Переехал?.. Да, запомнил, улица Братьев Сарна-оглы, дом шестой... Да-да, все скажу...

Слышно, как звякнула трубка, опускаясь на рычажки, явно защищенная линия, иначе мог бы позвонить и по мобильнику, эти обезьяны довольно быстро научились ими пользоваться.

Боевик спустился на первый этаж, но у самой двери сильная рука перехватила горло, тот же нож коснулся артерии в том же месте, тот же зловещий голос приказал:

— Застынь!.. Не шевелиться!.. А теперь рассказывай, что велел Исмаил?

Боевик булькал, хрипел, глаза вытаращены в панике, Стивен чувствовал его панический ужас, ну никак не удается освободиться от страшного франка.

— Какой... Исмаил?

— Не играй со мной, — строго сказал Стивен. — Я тебя вижу насквозь.

— Исмаил... Или старший в отряде...

— Ты старший в группе, — подытожил Стивен, — а Исмаил старший в отряде... Так?

— Ну... так...

— Без «ну», — сказал Стивен люто. — Мы с тобой уже знаем, что ты мне в прошлый раз соврал.

— Я не врал...

— Ты сказал, — напомнил Стивен, — что старшим был убитый, а ты так, помощник... По закону военного времени я имею право за это вранье тебя убить. Но я даю тебе шанс, это тоже записано у нас в Женевских конвенциях, что, если скажешь всю правду, я вынужден буду тебя отпустить... Вообще-то должен взять в плен, но как тут возьмешь в плен, а убивать права не имею, так что... Говори, скотина!

Очень подбодренный пленник сказал с остатками испуга:

— Исмаил — старший в отряде. Абдулла — связной... Только через него получаем указания от нашего шейха...

— У него охрана?

— Нет, — ответил пленник чересчур бодро, — какая охрана, тут же заметят!

— Понятно, — сказал Стивен. — Ладно, ты свободен.

Он с такой силой провел ножом по горлу, что заточенное до остроты бритвы лезвие проскрежетало о шейные позвонки, отпрыгнул от хлещущего кровью тела и быстро шагнул за дверь.

Как хорошо, что эти шакалы в самом деле верят в подобную гуманность франков, презрительно полагая ее слабостью. Вы еще не знаете, ребятки, что все ваши восточные изуверства и жестокости — детские игры в сравнении с тем, что ждет вас, когда попадете в наши цепкие лапы и нам что-то будет очень от вас нужно.

ГЛАВА 13

Дуглас брел по Тель-Авиву, разнеженный такой турист с большим фотоаппаратом на пузе, в руке пластиковый прозрачный пакет с сувенирами, вид беспечного ротозея.

Сегодня можно быть беспечным, первые дни нужно только вживаться, но все равно тренированный мозг автоматически отмечает, что вот там улочка слишком узковата для десанта, а вот здесь идеальная позиция для снайпера...

Иногда он останавливался, с широкой улыбкой восторженного простака, впервые попавшего в эту удивительную страну, наводил фотоаппарат на какую-нибудь стену, наверное, историческая достопримечательность, здесь все — достопримечательность, и делал пару снимков. Хотя, понятно, лучшая здесь достопримечательность он сам, но разве тупые евреи поймут, это они увидят потом, когда начнется и кончится...

Снимал, тут же рассматривал в особом окошке полученные снимки, иногда стирал и переснимал, иногда довольно улыбался и топал дальше, глядя по сторонам и часто спотыкаясь о неровную дорогу.

Узкая улочка вывела на площадь, шумную, залитую солнцем, на той стороне кафе с множеством столиков на тротуаре, масса беспечных людей с мороженым и высокими стаканами, где в лучах солнца то блестит радуга, то сверкают искры бенгальских огней.

Интересно, мелькнула мысль, что сейчас делает Стивен. Так уж получилось, что с ранней юности они соперничали и шли ноздря в ноздрю. Даже разбросанные на разные континенты, ухитрялись в одно и то же время получить первые ранения, первые награды, первые повышения.

«Даже женились, — отметил Дуглас с гордостью, — в один и тот же год, месяц и даже неделю». С гордостью, потому что брак Стивена распался, а вот его в том же состоянии, хотя с женой давно нет супружеских отношений и прежней теплоты, но для общества важнее, что женаты вот уже двадцать лет, важная стабильность для государственного служащего, которому еще подниматься и подниматься по служебной лестнице.

Он с удовольствием засмотрелся на стайку хорошеньких девушек за крайним столиком, веселые и загорелые, в коротеньких шортах, их и шортами не назовешь, скорее — джинсовые трусики, в маечках, бюстгальтер с такими спортивными фигурами не нужен, все с превеликим удовольствием тянули через соломинки темно-красный напиток, знаменитую «хази», хохотали, с удовольствием рассматривали прохожих.

Почему-то подумалось, что будь он террористом, обязательно заложил бы бомбу в это кафе, слишком уж на людном месте, а вон еще и автобус подъехал, народ сыпанул, как горох из дырявого мешка, самая простая самодельная бомба рванет, как...

Неизвестно почему, но он насторожился, мышцы напряглись, по телу словно прошли аппликатором с острыми иголочками, он невольно замедлил шаг.

Мощный кулак ударил с такой силой, что его подхватило и отшвырнуло, как щепку. Он автоматически сгруппировался, а дальше тело сделало все само: он еще в воздухе извернулся и ударился подошвами в асфальт, напружиненный, с оскаленными зубами, готовый к схватке.

Грохот взрыва едва не разорвал барабанные перепонки, но сейчас наступила странная тишина, только в другом мире пищали и квакали на разные голоса противоугонные системы. Взрыв произошел в самом кафе, оттуда вынесло двери и окна, смело столики с людьми, крови столько, как никогда он не видел в самых жарких схватках, но там раны остаются под обмундированием, а здесь все полуголые, кровь хлещет, как из свежезаколотых свиней.

Наконец-то послышались стоны, крики. Он быстро оценил обстановку. Здесь, на тротуаре, не меньше сорока человек, а еще неизвестно сколько в самом кафе. Но там наверняка большинство убиты, а здесь половину раненых можно успеть спасти...

Он в два прыжка оказался среди шевелящихся тел, ползущих, слепо хватающих руками воздух. Глаза молниеносно оценивали степень поражений, через две секунды он упал на колени возле девочки, что лежит на спине с широко распахнутыми глазами, кровь на щеке и на груди, обеими ладонями нажал на грудь и отпустил.

— Дыши!.. Будет больно, но ты будешь жить!..

Рядом женщина слабо стонала, кровь из нее хлещет, как из прорванного винного бурдюка. Другой рукой он пережал ей место, где проходит артерия, оглянулся. К месту взрыва уже сбегается народ, кто-то на ходу достает пакет индивидуальной защиты, кто-то несет автомобильную аптечку.

К нему подбежала и тоже упала на колени молодая темноволосая женщина, явно местная.

— Что делать? — крикнула она. — Что делать, говорите!

— Пережмите артерию, — велел он, — иначе через две минуты умрет от потери крови.

Женщина торопливо зажала указанное место, он отметил, что незнакомка не трусит, не паникует, хотя взвинчена чуть ли не до истерики, сам еще раз нажал на грудь девочки, она наконец глубоко вздохнула, заморгала.

— Вот и хорошо, — сказал он успокаивающе, — все будет хорошо!

Он пошел среди раненых, оказывая ту помощь, которую мог бы оказать на поле боя, через несколько мгновений обнаружил рядом ту незнакомку, что первой ринулась к нему.

Она сказала быстро:

— Прибыли первые санитары. Я передала им, сказала про артерию... Я вижу, вы знаете, что надо делать!

— Знаю, — ответил он коротко. — Этого переверните на спину, сейчас задохнется... А этого давайте приподнимем, не в его возрасте головой книзу...

Они бродили среди убитых и раненых, вскоре прибыли еще несколько машин «Скорой помощи», но их не отстранили, видя, как умело действуют, и только когда раненых погрузили в машины и прибыла полиция, место взрыва оградили широкой желтой лентой, прибыли взрывотехники, их вежливо попросили покинуть место теракта.

Один из полицейских протянул им полотенце, Дуглас и женщина вытерли руки и лица. Впервые они посмотрели друг на друга уже внимательнее и с тем горьким чувством, когда приходится видеть погибших друзей, а вот мы уцелели, но не виноваты, могли бы оказаться вместо вас, простите, что не уберегли.

— Вы действовали очень умело, — сказала женщина. — Меня зовут Синтия, друзья зовут Син. Сейчас мы пережили столько...

— Я понимаю, Син, — ответил он. — Это вы действовали очень хорошо.

— Я закончила курсы медсестер, — возразила она, — как и многие в Израиле, чтобы можно было оказать помощь в подобных случаях. Но все равно растерялась, потом увидела, как вы с первой же секунды...

— Иногда и я теряюсь, — ответил он, притворяясь, что не обратил внимание на ее имя. — Когда как, когда как... Извините, меня ждет моя группа туристов! Наверняка уже звонят в посольство. Побегу успокою...

Он быстро повернулся и самым скорым шагом, озабоченный до предела, заспешил с места теракта.

Со всех сторон сбегаются люди, но сразу же несколько добровольцев встали цепью и постарались не допустить посторонних, кроме санитарных и пожарных машин, с жутким пронзительным воем прибыли полицейские машины, быстро и умело, что говорит о большом опыте, выставили оцепление.

Уж в такую ситуацию Стивен не попадет, мелькнула мысль. Надо же, только приехал и сразу же, как говорят, в эпицентре событий! Повезло. Правда, терактов должно быть еще больше, его ведомство через подставных лиц передало арабским террористам оружие и мощную взрывчатку, умело замаскированную под самодельную, нужно еще больше раскалить здесь обстановку...

Интересно, что делает Стивен?

Стивен остановился на перекрестке, пропуская машины с желтыми номерами, в то время как автомобили с белыми пугливо ждали, пока проедут хозяева.

В Израиле, вспомнил он, мгновенно вскипая справедливым негодованием, у евреев желтые номерные знаки на машинах, а у арабов — белые, хотя те и другие граждане одной страны. Это что, как не желтые звезды на рукаве, которых гитлеровцы заставляли носить евреев?

Кулаки сами собой сжались, он чувствовал, как вздулись и затвердели желваки. Во всех странах боремся с малейшими проявлениями фашизма и расизма, все СМИ поднимают крик, едва где увидят скинхеда, а здесь страна победившего расизма... и никто не смеет сказать об этом слова!

— Ничего, — сказал он со злостью, — кроманьонцы убрали с арены неандертальцев, от которых произошли. Как они это сделали — неважно. Историческая, как говорят яйцеголовые, неизбежность. Так и мы, христиане, просто обязаны очистить планету от остатков нынешних неандертальцев.

По дороге в почтовом отделении купил телефонную карточку за сорок восемь шекелей, вышел на улицу, хотел было зайти в маленький магазинчик напротив, чтобы позвонить в Ирак, потом вспомнил, что за границу можно звонить с любого автомата, даже с уличного, здесь не Ирак, вставил магнитную карточку в щель, быстро набрал номер.

— Дорогая Джоан, — сказал он, услышав радостный женский вопль на том конце провода, — я уже здесь, как видишь... Или слышишь, неважно. Подыщу квартирку для нас, сразу же дам тебе знать.

— Ох, дорогой, — ответил женский голос, полный тревоги, — будь осторожен!

— Я осторожен, — ответил он.

— Там жуткие террористы!

— Они есть везде, — ответил он терпеливо.

— Но в Израиле арабы!

— А у нас баски, что ли?

Она сказала так же взволнованно:

— Не ходи по людным местам...

— Я сейчас подыскиваю квартиру, — ответил он, — мне совсем не до людных мест...

— Ходи пешком, — сказала она настойчиво, — не пользуйся этими ужасными переполненными автобусами! Именно туда и подбрасывают бомбы...

— Дорогая, — сказал он со вздохом, — здесь поминутный тариф, а льготное время звонков с восемнадцати до восьми. Я так спешил тебя обрадовать, что звоню в шестнадцать двадцать...

— Как шестнадцать двадцать? — воскликнула она. — Разве там не восемнадцать двадцать?

— Нет, дорогая, — сказал он терпеливо.

— Ох, — ответила она торопливо, — тогда все, все! Не трать деньги на то, что бесплатно получаешь дома. Целую!

— И я тебя.

— Береги себя!

За щелком послышались гудки, он с облегчением повесил трубку и вышел на жаркое солнце. У него был вид мужа, который отбыл обязательный разговор с женой, теперь может в самом деле малость оттянуться.

Стивен в самом деле чувствовал удовлетворение, ибо получил все от разговора, как имена, так и ориентиры. Кто умеет извлекать из подобного бестолкового разговора информацию, тот стал бы компьютерным гением, но пока еще нет таких программ, чтобы вычленяли из житейской болтовни то, что в нее упрятано.

Портье чуть улыбнулся уголками рта, как-то умеют вычислять тех туристов, кто с ходу заночевал в чьей-то теплой постели. Стивен тоже улыбнулся заговорщицки, мол, мы — мужчины, все понимаем, но помалкиваем, поднялся в свой номер, огляделся с порога, осторожно прошел к платяному шкафу, осмотрел чемоданы.

Следов обыска нет, а он оставил такие ловушки, что никакой МОССАД не обойдет, есть такие, что обойти невозможно.

Интересно, мелькнула мысль, Дуглас уже в Израиле? Наверняка в Тель-Авиве, он не был бы Дугласом, если бы выбрал не столицу...

Неожиданно злобно звякнул телефон, Стивен машинально протянул руку, но пальцы зависли над трубкой, в то время как другая рука так же автоматически вытащила пистолет. Он присел у стены, прислушался, но в коридоре тихо, на улице прошуршала машина, но не останавливалась, слышно, как ее занесло на повороте.

В стране, где он действовал в прошлом году, в номер то и дело звонили милые женские голоса, предлагая развеять его скуку, скрасить одиночество, а то и просто предлагали использовать свое тело, как ему только восхочется. Но в этой стране с этим строго, ни один управляющий такое не позволит, так что...

Он наконец поднял трубку, на той стороне тишина, он спросил нарочито сонным, он же заторможенный американец, голосом:

— Алло...

— Тысяча извинений, — произнес очень вежливый голос на ломаном английском, — мы знаем, что на вас совершено нападение, и очень сожалеем, что вам оказан такой прием на благословенной Аллахом арабской земле. Как попытку чуть загладить ваше впечатление, нам указано поделиться с вами некоторой информацией...

Стивен проворчал:

— Вы тоже были с ними?

— Что вы, — ответили на том конце трубки, неизвестный тихо засмеялся. — У нас, надеюсь, более расторопные люди. А там — одно дерьмо.

Стивен задрал голову, окно распахнуто, ветер колышет занавеску. Если в окно бросят гранату, то упадет ему прямо под ноги.

— А почему я? — спросил он.

— Вы американец, — ответил собеседник.

— И что?

— Значит, богатый, — сообщила трубка.

Стивен ощутил разочарование и одновременно — облегчение.

— Значит, просто выкуп?

— Да. А что, вас это не беспокоит?

— Беспокоит, — ответил Стивен поспешно. — Еще как беспокоит! Но я человек бедный. С чего они взяли, что могут за меня что-то получить?

— Получат если не с вас, — объяснил собеседник, — то с вашего правительства. Американцы своих не бросают.

Стивен вздохнул:

— Иногда мне хочется, чтобы бросали... Ладно, я очень благодарен вам за помощь. Даже за будущую.

— Увы, — ответил невидимый собеседник. — Все-таки будьте осторожны. Американцу трудно оставаться незамеченным. Даже в Израиле вас могут попытаться похитить. Для этого не обязательно куда-то вывозить, в самом Иерусалиме достаточно подвалов... Мы оставили на улице двух своих людей. Если вас попытаются достать, мы постараемся справиться с ситуацией сами. В крайнем случае поднимем тревогу.

— Ну, спасибо, — пробормотал Стивен ошалело. — Вы в самом деле меня несколько... удивили.

— Не стоит благодарности, — произнес голос учтиво. — Мы не хотим, чтобы вы пострадали.

На том конце провода положили трубку. Стивен постоял минуту, пытаясь разобраться в шараде, когда одна террористическая группировка арабов берется оберегать его от другой группы боевиков.

Что-то перемудрили в руководстве. Или какой-то, что под их полным контролем, сообщили, что от живых франков им будет намного больше пользы, чем от мертвых.

Еще бы, подумал он кисло. Кого ликвидация Израиля обрадует больше, чем арабов? У этих чернозадых будет праздник на всю жизнь...

Он сам сделал несколько звонков: заверил «руководителя туристической группы», что с ним все в порядке, звонил в бюро погоды, а в агентстве вольнонаемных гидов педантично интересовался расценками и маршрутами.

ГЛАВА 14

Очень довольный звонками, вышел из номера, на ходу выудил мобильник и сделал еще один звонок, однако попал не по адресу, ругнулся и сунул обратно в нагрудный карман.

Улица встретила зноем, ослепительным солнцем, на небе ни облачка, это же Израиль, а не дождливая Миссисипи, он стрельнул взглядом на огромный столбик термометра на старинной башне, простонал сквозь зубы.

За спиной раздался веселый голос:

— Тридцать четыре!.. Не слабо?

Он обернулся, к нему подходил Теодор Хольман, сытый и довольный, цветная рубашка навыпуск, короткие шорты, сандалии на босу носу. Стивену показалось, что Теодор что-то обернул вокруг пояса, чтобы выглядеть с брюшком и с валиками жира на боках.

— Жуть, — ответил Стивен искренне. — Как они живут при такой жаре?

Теодор хохотнул:

— Более того, уходить не хотят!

— Мало их взрывают, — заметил Стивен недобро.

— Мало, — согласился Теодор. — Правда, и те не лучше.

— Хуже, — уточнил Стивен. — Но так уж получается, что мы, американцы, всегда сочувствуем бедным и угнетаемым. Хотя я этих арабов вообще загнал бы в трудовые лагеря, пока не научатся уважать труд, науку, ученых людей. И выпускал бы в мир только после тщательного экзамена.

Теодор захохотал снова:

— Кто знает, может быть, так и будет?

— Да уж, — согласился Стивен, — мир прежним снова не будет, это точно.

Он заметил, что Теодор посматривает на него несколько ревниво. У Теодора не меньший послужной перечень побед и успешных операций на территориях чужих стран, но ему поручили, как объяснили наверху, самую сложную задачу, весьма отличающую его от остальных командиров отрядов. Ему поручено не захватывать, не взрывать, не блокировать выходы из казарм, а всего лишь обеспечить защиту тех американских граждан, которые работают по контрактам с израильскими фирмами. Массовый отъезд перед началом боевых действий вызвал бы серьезные подозрения израильских властей, так что под разными предлогами он начал убирать от опасных мест только тех, кто располагается в непосредственной близости от казарм или точек, где могут возникнуть жаркие схватки.

Предупредить никого нельзя, кто-нибудь из этих гражданских болтунов тут же поделится новостью со своими израильскими коллегами, дабы их тоже уберечь от опасности, а это значит, тут же станет известно МОССАДу. Появиться в нужное время в нужном месте необходимо уже с началом боевых действий, все объяснить и дальше охранять от возможных грабителей и мародеров, что неизбежно появятся как среди арабов, так и среди самих израильтян.

Понятно, Теодор жутко завидует остальным, но еще Дуглас перед отлетом убедил его, что заслуги военных, охраняющих важных гражданских лиц, приравнены к участию в боевых действиях. И потому боевые награды он получит наравне с теми, кому предстоит захватывать командные центры, казармы, аэродромы, штаб-квартиру МОССАДа и элитных десантных подразделений.

— Какие новости? — поинтересовался Стивен.

— Ничего интересного, — отмахнулся Теодор. — фестивали, концерты, уличные шествия... Лучше я вас отвезу на одну виллу в окрестностях города, там в самом деле повеселимся.

— Когда?

— Я дам знать, — ответил Теодор покровительственно.

Стивен усмехнулся, протянул руку. Они звонко хлопнули ладонями, у обоих широкие и твердые, как весла, Теодор подмигнул, повернулся, Стивен наблюдал, как он уходит беспечной походкой скучающего туриста, а пальцы уже дергаются, тянутся к мобильнику.

Едва Теодор скрылся за углом, Стивен приложил к уху мобильник, далекая мелодия ласкающе напоминает о морском прибое и жарких ласках на пустынном пляже, затем мелодия оборвалась, строгий голос произнес с едва заметной насмешкой:

— Отоспался, турист?

— И снова готов в бой, — ответил он бодро. — Как ты насчет вечера? В смысле, пообедать вечерком?

— Пообедать или поужинать? — переспросила она.

— Ну что ты такая зануда, — ответил он. — Просто вкусно поесть. И чего-нибудь выпить.

После паузы она сказала:

— Мне еще четыре часа на работе... нет, уже три...

Он взглянул на часы:

— Значит, в двадцать один сорок?

В мобильнике послышался мягкий смех.

— Здесь, в Израиле, существует такая единица измерения времени, как «между одиннадцатью и шестью». Ладно, дикий человек, я сама тебе позвоню, когда освобожусь. Ты ведь более свободен?

— Как птица, — заверил он. — И не знаю, куда себя деть.

— Я позвоню, — пообещала она,

Связь оборвалась, он старался убедить себя, что в ее голосе прозвучала нежность, такая непривычная для женщины ее яростного типа.

Посреди улицы медленно проехал армейский джип, такой нелепый и непривычный, но это если в американском городе, но здесь это норма, как и то, что у патруля автоматы в руках, готовые в любой миг выплюнуть длинную очередь раскаленного железа. Молодые парни с хмурыми напряженными лицами всматриваются в беспечных людей, с ними немолодой сержант с суровым лицом. Что-то подсказало Стивену, что этот прошел не одну войну, здесь их было несколько, не считая разных стычек и конфликтов с вооруженными отрядами террористов.

Как они здесь живут, мелькнула мысль. Здесь же ежедневно гремят взрывы, обстреливают машины, в мусорных баках находят гранаты и взрывпакеты, а люди ведут себя так, словно находятся в Париже позапрошлого века, когда и слова такого, как «террорист», не существовало.

Внезапно мелькнула мысль, дикая, невероятная, но из-за абсурдности не пожелавшая покинуть мозг: а не сценарий ли это самих сионских мудрецов, что все века стараются держать этот народ в постоянном напряжении? Ведь только так цементируется нация, так человек не расслабляется в бесформенное тесто, а то и просто говно, во что превратились когда-то сильные и суровые народы Европы. А здесь «сначала о родине, а потом о себе»...

Он перевел дыхание, покрутил головой. Так можно домыслиться и до опасной ереси, что евреи вообще-то в самом деле лучше остальных. Не потому, что лучше, а потому, что не дают себе опускаться... даже вот такими способами. Американцы, если честно, уже сбежали бы от такой фронтовой жизни, как и все остальные европейцы. Арабы разве что только не сбегут, да и то не все, но арабы дикий и фанатичный народ, а евреи... впрочем, тоже дикий и фанатичный, несмотря на множество ученых и продвинутых людей из их числа.

Джип проехал, он смотрел вслед, мелькнула мысль, что все-таки хотя армии упразднены, как и тайные службы всех стран, исключая США, но очень многие из тех, кого учили только подрывать мосты и бесшумно убивать человека голыми руками, так и не смогли найти подходящей работы, а жить на пособие, хоть и довольно высокое — правительство США благоразумно не поскупилось! — посчитали унизительным. Эти люди все еще полны сил, и хотя они не у дел, но охотно откликнутся на любую возможность насолить тем, кто лишил их смысла жизни.

Не у дел остались и те, кто вроде бы только и делал, что развлекался в своих суперфешенебельных виллах, перемешался от одного своего поместья к другому на собственных боингах, где есть даже бассейны, и бесконечно устраивал вечеринки и попойки для самых красивых и дорогих женщин мира. Все-таки большинство из этих людей не прожигающие наследство плейбои, а финансовые магнаты, хозяева трансконтинентальных корпораций, владельцы системы банков, что, как артерии, снабжает кровью промышленность, этим людям пришлось очень не по душе, что этот суперхищник наконец-то сумел подмять их всех, хищников поменьше.

Заварится каша, сказал предостерегающе внутренний голос. И так легко не пройдет, как обещали сверху...

Звякнул мобильник, он торопливо поднес крохотную коробочку к уху.

— Алло?

— Стивен, это Мария.

— Ура, — сказал он. — Честно говоря, я уже извелся.

— Береги здоровье, — посоветовала она.

— Почему?

— Как почему? Все вы, американцы, бережете здоровье.

— Ну, вообще-то... хорошо, буду, — пообещал он. — Ты где? Куда за тобой подъехать?

— Все равно заблудишься, — ответила она. — Или попадешь в арабский квартал, а там от тебя останутся рожки да ножки.

— Как вы живете? — вырвалось у него.

— По-израильски, — объяснила она. — Лучше скажи, где ты. Я доберусь быстрее.

Он огляделся, стараясь выглядеть туристом, впервые осматривающим эту историческую окаменелость, именуемую Иерусалимом, это на случай, если за ним наблюдают, воскликнул радостно:

— Здесь огромное количество бородатых и в шляпах!.. И все кланяются и что-то бормочут!

— У Стены Плача, что ли?

— Да нет, — ответил он, — ту я уже видел, помню... Погоди, я пошлю снимок...

Он сфотографировал вид вдоль улицы и гигантский семисвечник, что установлен перед массивным неприятного вида зданием, переправил ей, а через пару секунд донесся изумленный возглас:

— Так ты от меня на расстоянии пяти минут!.. Стой там, никуда не уходи. Буду минут через двадцать.

— Это ваше еврейское? — спросил он поддразнивающе.

— Что именно? — переспросила она.

— Идти пять минут, а будешь через двадцать...

— Ты в самом деле американец, — произнесла она с преувеличенным отвращением. — Я же должна хотя бы поправить прическу?

— Сдаюсь, — ответил он. — Жду.

На большом табло, расположенном на крыше трехэтажного дома, показывают поиски разбившегося самолета греческой компании, корреспонденты выспрашивали друг друга: техническая поломка или террористический акт, римский папа наконец-то посетил Россию, израильские вертолеты нанесли ракетный удар в Тулкарме, а танки прямой наводкой расстреляли три блокпоста палестинцев. Президент Египта, король Иордании и высшие должностные лица Сирии, Саудовской Аравии, Ирана и даже всегда лояльного к США Кувейта заявляют, что США намеренно не желает останавливать экспансионистские планы Израиля...

«Чувствую опытную руку, — сказал он себе. — США не могут не ответить на обращение президентов стран, где США взяли под контроль все армии, где закрыли все военные заводы и военные училища. Правительство США просто вынуждено, да, вынуждено принимать жесткие меры против Израиля. Это все под давлением мировой общественности...»

Он увидел Марию издали: рослую, гордую, с царственно прямой спиной, пышной гривой иссиня-черных волос, прямую наследницу всех цариц Востока, израильтянки они или нет, народ расступался перед ней, как трава, она улыбнулась ему издали, сердце его подпрыгнуло и застучало так радостно, что он прикрикнул: несолидно ему так себя вести, он не только человек взрослый, но и тертый, побывавший, он знает, что за женской улыбкой обычно прячется оскал.

— Твое счастье, — сказал он, — что я не совсем немец. Тот бы уже загрыз за такую беспунктуальность.

Она засмеялась:

— Это твое счастье! Здесь немцев не любят. Ну и как тебе здесь?

— Бедлам, — признался он, — организованному человеку, это я о себе, можно вообще рехнуться.

Она засмеялась:

— Говорят, мир делится на концлагерь и на бардак. Уезжая из любой страны в Израиль, евреи попадают из концлагеря в бардак. А сейчас этот бардак почему-то становится все бардачистее.

— Это все нашими усилиями, — засмеялся он.

— Усилиями американцев?

Он замахал руками:

— Что ты, что ты! Американцы как раз несут порядок. В какой ресторан зайдем?

— Сейчас подумаю, — ответила она. — У нас слишком широкий выбор...

Она взяла его под руку, от ее прикосновения по его коже пробежал сладкий озноб. Солнце давно опустилось за Храмовую гору, в Старом городе сгустились сумерки, нехотя зажглись фонари, сперва совсем ненужные и нелепые, но темнота сгущалась, и фонари казались все ярче и ярче.

Иерусалимские кафе, казалось бы, после участившихся терактов должны опустеть, но они как будто приняли некий вызов и остались заполненными народом до поздней ночи. А те, которые работают круглосуточно, явно будут открыты до утра.

Они медленно шли вдоль улицы, часто встречались армейские патрули, он всякий раз настораживался, видя готовые к бою автоматы, но Мария щебетала весело и беспечно, он переводил дыхание, кивал, соглашался.

На перекрестке кивнул в сторону девушки в защитной форме и с автоматом на плече:

— Только в Израиле столько женщин в армии.

Она грустно усмехнулась:

— Это единственная страна, в которой на первом свидании парень спрашивает у девушки, в каких войсках она служила, и единственная страна, где очень часто выясняется, что ее боевой опыт богаче, чем у него.

Он снова кивнул, она уже оживает, хорошо, рискнул пошутить:

— В новостях передали, что ваш президент застраховал все объекты, здания и сооружения на территории Израиля в крупнейших страховых компаниях США. Весь мир с интересом наблюдает за экономической гонкой этих двух супердержав.

Ее глаза стали холодными.

— Не знаю, как вы можете шутить над такими вещами.

— Мы над всем шутим, — ответил он беспечно. — А разве евреи поступают не так?

— Нет.

— А говорят...

— Про нас много чего говорят, — ответила она с горечью.

— Это и понятно, — сказал он сочувствующе. — Кстати, давайте посидим в «Симе». Ему в прошлом году исполнилось тридцать пять лет, это прекрасное место, такое неизменяемое в этом суетливом мире...

— Вы хорошо ориентируетесь в Иерусалиме, — заметила она. — Не всякий израильтянин знает город до таких тонкостей.

— Это не рядовое место, — возразил он. — Если вы не знаете «Симу», вы не израильтянка!

Она улыбнулась:

— Я знаю «Симу». Это внизу, у основания столичного рынка Махане Йегуда. Говорят, там вообще первыми в нашей столице начали готовить стейки на огне, шашлыки.

— А также густой суп евреев из Курдистана, — сказал он мечтательно, — его так и называют «суп из ноги». Всю ночь, с ума сойти можно, варят на малом огне куски осмоленной и вымоченной коровьей ноги... Конечно, со специями, картофелем и прочими вкусными штуками.

Она рассмеялась весело и задорно.

— Уговорили! Но только мы не будем ждать, пока они сварят суп из ноги. Хорошо?

— Идет, — согласился он легко. — Надеюсь, там отыщется что-то, что можно приготовить быстрее. Прямо при нас.

Хозяин «Симы» за эти годы уже отошел от дел, но его сын Гай крепко держал в руках семейное дело.

Стивен определил это еще с порога: чисто, работают мощные кондишены, столы накрыты белоснежными скатертями, хотя «Сима» не относится к элитным ресторанам, атмосфера подчеркнуто строго отдыхательная.

Мария выбрала столик, очень умело, заметил он одобрительно, все просматривается, а чтобы рассмотреть их, большинству нужно будет повернуться и тем самым обратить на себя внимание.

Стивен с интересом смотрел меню, остановил пробегавшего мимо официанта:

— Минутку... Что это за шашлык «Содом»?

— О, — воскликнул тот, — если у вас с желудком все в порядке, а я вижу, что в порядке, вы так прекрасно выглядите, то вам его нужно обязательно попробовать!.. Тем более вам как туристу. Лично я считаю, что знакомство с древней историей Израиля лучше начинать с ресторанов...

— Ого, — сказал Стивен. — Так чем он этот «Содом» отличается от просто шашлыков?

— О, — снова воскликнул официант. — Его ингредиенты: куриные гузки, томатная паста, красное вино, острый красный перец паприка, чеснок, красный перец гамба, мука, мясной бульон, гвоздика, мед, лук! Наш Господь уничтожил Содом и Гоморру за грехи, но грех сладостен, как мед, и остер, как перец! Еще язык и небо обжигает красный острый соус, как в те давние времена небесный огонь!

Стивен кивнул:

— Да, надо будет отведать... нет-нет, я сделаю заказ попозже, пока изучу меню.

Мария хитро посмеивалась, Стивен читал, брови вздымались выше.

— Круто, ничего не скажешь... котлеты «Бедные люди», маринад «Кавказский пленник», фаршированный голубь «Осло»... а вот куриные ножки, но не простые, а «правые» и «левые» под общим названием «Выборы»... Ух ты, фаршированная рыба «Иона», яйца «Самсон»... Что-то я плаваю в библейской тематике, про рыбу я уже что-то смутно помню, но про яйца... гм...

Она сказала весело:

— Здесь еще неплохое суфле из манной крупы «Сорок лет в пустыне». А на закуску можно взять небольшой такой воздушный торт «Отелло»...

— Почему «Отелло»? — спросил он с недоумением.

— Днем едите, — пояснила она преувеличенно серьезно, — а ночью душит.

ГЛАВА 15

Оба захохотали, привлекая внимание, на них с удовольствием посматривали другие посетители, таких красивых, здоровых, уверенных, сильных.

Он еще в первый приезд в Израиль заметил, что поесть здесь не просто любят, а обожают. И вообще едят много и часто, хотя чрезмерно тучных людей он не встречал вообще, это не то, что в США, где трехсоткилограммовые толстяки бродят по улицам стадами, устраивают пикеты по поводу того, что в автобусах слишком узкие двери, а в кинотеатрах — сиденья.

В то же время здесь все места, где едят, переполнены, будь это дешевые забегаловки или самые фешенебельные рестораны. Так по всей стране, везде видишь множество ресторанчиков разного уровня, как кулинарного, так и социального направления, этнографического оттенка. Правда, есть немало ресторанов разной ценовой категории, которые являются чисто национальными, особенно заметны узбекско-бухарские, ведь недаром же бухарские евреи скромно полагают себя самыми умными из евреев, а значит — и в мире, и потому их ресторанчики пользуются большей известностью, чем итальянские, русские, китайские, японские.

Мария сказала задумчиво:

— Статистика говорит, что треть американцев хочет похудеть, треть — прибавить в весе, а треть еще не взвешивалась... Это правда?

— Конечно, — ответил он убежденно. — Про американцев все — правда. Мы — всякие! В нас есть все. Она посмотрела пытливо:

— Все? Какой ужас...

Официант возник неслышно, Стивен предложил меню Марии, она отмахнулась, а он, чтобы не ломать голову над непонятными названиями, велел принести то, что у них свежее, здоровое и не слишком калорийное.

Мария выслушала заказ достаточно равнодушно, Стивен заметил с великим облегчением:

— Как это хорошо... Даже непривычно.

— Что?

— Что ты все ешь.

— А почему я не должна? — оскорбилась она. — У меня еще нет гастрита. И язвы желудка пока нет. Хотя от таких предположений...

— Я о запретах, — сказал он неуклюже. — У вас много запретов. Свиней не есть, жвачных и с копытами... или, наоборот, есть, не помню...

Она помрачнела:

— Не надо говорить о том, чего не понимаешь. В запретах таится великий смысл.

Он сказал успокаивающе:

— Да-да, я не спорю. Более того, согласен.

Она посмотрела с великим недоверием:

— Согласен?

— Да, — ответил он и объяснил: — Запреты действительно были необходимы в те дремучие времена, когда создавались. Запреты — основа нравственного совершенствования человека. Человек, соблюдающий запреты, всегда выше и чище того, кто, как говорится, полностью свободен. Чем человек ниже по интеллекту, моральному облику и соцположению, тем он свободнее. Потому это в самом деле великое, хотя многими и недопонимаемое решение... ну, насчет соблюдения даже нелепых запретов.

Она просияла:

— Спасибо! Я не думала, что поймешь.

— Ну да, я же американец.

— Извини.

— Погоди, — ответил он серьезно, — однако сейчас добавилось огромное количество новых запретов. Их более чем достаточно, чтобы не дать человеку расслабиться и превратиться в животное. Не стой под стрелой, не лезь в трансформаторную будку, не отдыхай на рельсах, не ходи на красный свет, закрывай кран, не суй пальцы в мясорубку, не трогай оголенный провод...

Она нахмурилась:

— Это не те запреты.

— Это запреты нового времени, — пояснил он. — Они такие же, только их намного больше. Их тысячи, миллионы! Они на каждом шагу, их гораздо больше, чем у древнего иудея. Именно эти запреты определяют, кому вообще жить, а кому в школу дебилов, а из выживших — кто на низшей ступеньке лестницы, а кто на высшей. Понятно, что на высших еще больше ограничений, начиная от добавочного умения завязывать галстуки и играть в гольф, а заканчивая умением пользовать столовыми приборами, где только вилок тридцать видов... Эти правила важны, они в самом деле работают и в самом деле четко отделяют низших от богоизбранных. Говорю без иронии, ибо Бог избирает постоянно работающих над собой, совершенствующихся, постоянно следит за такими и лишь краем глаза присматривает за стадом гораздо менее ценных, которые могли бы, но... не стали.

Она опустила глаза и неспешно резала стейк, орудуя ножом и вилкой. Когда Стивен спохватился и торопливо взялся за еду, Мария заговорила тихо:

— Ты хорошо сказал. Неважно, что неверно. Уже то, что ты сам осмысливаешь суть запретов, говорит в твою пользу.

— Почему неверно? — заинтересовался он, основательно задетый. — Запреты не есть свинину или приказ обрезаться на восьмой день — то же самое, что соблюдать требования и запреты, скажем, гороскопов. В гороскопы, кстати, всерьез верит гораздо больше народу. И соблюдает эти дурацкие предписания, мол, я — Рак, потому мне нужно то-то и то-то, а если учесть, что я родился под такой-то звездой, то мне нельзя этого и этого, а нужно вот это и это.

Она усмехнулась, он, ободренный, сказал уже без такого жара, примирительно:

— Что делать, человечество в основе своей такое тупое и суеверное стадо, что ему просто необходимы эти таинственные знаки свыше. Желательно, чтобы пришли из древности. Из глубокой древности! А если вообще из рук Господа или хотя бы его пророка, то это ваше, это клево, полный улет, записывайте нас в полные и абсолютные члены!

Она снова усмехнулась, а он, поперхнувшись, вдруг подумал: а чего это я накалился, распинаюсь о высоких материях, когда передо мной всего лишь хорошенькая женщина, с которой я провел дивную ночь... и светит еще одна?

Ее тонкие пальцы безо всякой рисовки изящно держат вилку, нож отрезает такие ровные полоски, что ни один повар в ресторане не сумеет, зубцы легко подхватывают и отправляют в рот...

«Господи, — подумал он вдруг в смятении, — да я воспламенился ораторским пылом потому, что она... дорога мне! Одной постели, даже самой дивной, мне вдруг мало. Я не хочу с нею только спать, вернее — трахаться. Я хочу и спать с нею, обхватив руками или подложив под ее щеку плечо, когда она во сне забрасывает на меня ногу и так сладко сопит в шею. Я хочу с нею ходить вот так вечерами в кафе, к друзьям, хочу принимать их у себя, чтобы принимал не один, а вот так вдвоем, а они потом, пошептавшись, спрашивали с пугливым восторгом, что за дикую пантеру привез из дальних странствий...»

Она ела все медленнее, наконец ее руки замерли. В темных глазах блеснуло нечто дикое.

— О чем вдруг насупился?

Он ответил тихо:

— Я только сейчас понял, что я счастлив.

Она фыркнула:

— Это от супа, что ли? Ты еще не попробовал, какое здесь жареное мясо!

— Все распробую, — пообещал он. — Мария... я в самом деле счастлив. Смотрю на тебя, и моя заскорузлая душа поет.

Она сказала недобро:

— Представляю, что она поет!

— И как, — согласился он. — С музыкальным слухом у меня проблемы, ты угадала. Зато громко поет. Во весь голос. Не знаю, что на меня такое нашло, но счастлив, как дикий кабан, что отыскал залежи желудей.

— Вот-вот, — сказала она. — Как кабан.

Ее руки снова заработали, деловито отрезая ломтики прожаренного мяса, а он вспомнил, что кабан здесь, как и у арабов, — нечистое животное. Вообще о свиньях стараются не упоминать даже те. кто не придерживается строго запретов Торы.

За столиками вдруг замолкли, даже ребята на эстраде опустили барабанные палочки, а певица остановилась с широко открытым ртом. Взгляды всех, как за столиками, так и музыкантов, устремились к большому экрану на стене между баром и кухней.

Вчера у блокпоста израильской армии «Каландия», что на дороге между Иерусалимом и Рамаллахом, снова прогремел сильнейший взрыв. Погибли спасатели, что разбирали предыдущий завал, и два офицера израильской армии. В ответ израильская армия только что вторглась в лагерь палестинских беженцев Рафак, есть убитые и раненые.

И сразу же все мировые агентства сообщили о вторжении армии Израиля в лагерь мирных беженцев, сразу же многие видные деятели гневно потребовали от США взять все в том регионе под полный контроль. И под словами «полный контроль» во всех странах явно имеют в виду действительно полный, когда здесь не будет других воинских соединении, кроме американских.

Стивен краем глаза поглядывал и на Марию, разом забурливший зал волнует мало, эта женщина сейчас ценнее всего Израиля. Мария же напряглась и смотрела неотрывно, пока не пошли новости о роскошной выставке бюстгальтеров в Париже.

Одернувшись, наткнулась на прямой взгляд Стивена. Спросила недобро:

— Рад?

— Чему? — спросил он оскорбление. — Люди не должны гибнуть!

— Требованиям, чтобы ваши янки и здесь все загребли себе.

Он покачал головой:

— Мария, ты не заметила, что мы никогда ничего не гребем? У нас еще в те древние времена, когда создавались Штаты, прямо в Конституции записали, что не имеем права захватывать чужие территории!.. Или ты думаешь, не могли бы присоединить Канаду с севера, а Мексику — с юга, чтобы весь северный континент принадлежал только нам?.. И вообще захватывать и называть своими территориями всякие там кубы, пуэрто-рики и даже всю Южную Америку?.. Извини, но это не нас тридцать семь лет требовали освободить оккупированные территории!

Она произнесла суховато:

— Захватывать можно и без формального присоединения к своей территории. Ладно, не будем об этом. Посыпь это мясо перчиком из желтой перечницы... Попробуй, а теперь посыпь из красной. Увидишь, как меняется вкус!

— А из белой? — спросил он. Она засмеялась:

— Это соль. Правда, соль очень вредна... для американцев.

— Только для нас? — переспросил он. — А нам показывали место, где жена Лота превратилась в соляной столб в наказание за то, что оглянулась. Мораль: на прошлое нельзя оглядываться, нужно идти вперед и вперед!

Она снова засмеялась, уже без отчужденности в голосе:

— Ты еще не безнадежен, если что-то запомнил из нашей истории. Только выводы делаешь странные.

— Это сказал гид!

— Наверное, он из Америки. Сейчас вас здесь столько, что от американцев в глазах рябит! Чего бы вам не двинуть так же скопом, скажем, в Индонезию?

— Зачем? — удивился он.

Она пожала плечами:

— А сюда зачем? Там хотя бы на крокодилов смотрели. Или с индонезийками бы спали, экзотика!.. А здесь вас столько, что одним присутствием начинаете размывать Израиль. Скажи честно, очень вас достает существование моей страны?

Она спрашивала спокойно, чересчур спокойно, даже не смотрела в его сторону, а наблюдала, как официант наливает в ее фужер вино, но потом взяла за тонкую ножку и взглянула поверх его края на Стивена так, как если бы смотрела вдоль ствола пистолета.

Сердце его стукнуло чаще, но внутренний голос предупредил строго: спокойно, не опережай, не горячись, и он тоже пожал плечами.

— Она всех достает.

— Знаю, — ответила она. — Но остальные лишь скрежещут зубами. Да еще фигу показывают в кармане.

— Верно, — согласился он, — вся мощь теперь только у нас. Видишь ли, я не политик. Скажу как простой обыватель, как рядовой гражданин Америки, который верит в Бога, в справедливость, в равенство всех людей перед Богом и законом... По справедливости человечество не может допустить существования Израиля...

— Почему? — ответила она напряженным голосом.

— По тем причинам, которые я перечислил. А еще в вашей древней доктрине, от которой вы не отказались, кстати, заложено достижение абсолютной власти Израиля над всеми народами.

Она поморщилась:

— А достижение всемирной власти США — это нормально?

Стивен покачал головой:

— Сама знаешь, это всего лишь полемический выпад, чтобы меня уесть. Власть Израиля — это именно Израиля, а власть США... что такое США? Это не страна, не народ, это тот строй, при котором большинство населения желает жить. Возжелает жить иначе — США тут же изменится. Повторяю, США — это олицетворение желаний самих жителей. А Израиль — это древняя воля, которая подчиняет все. И которой вы подчиняетесь, хотя многие требования звучат просто нелепо.

— На взгляд непосвященного, — ответила она. Ощутила, что звучит чересчур высокопарно и напыщенно, поправилась: — Так на взгляд первоклассника выглядят формулы высшей математики. Немногие в них видят смысл, но именно эти формулы создают турбины, космические корабли, проникают в тайны атома...

Он улыбнулся, смолчал, что-то слишком в разговоре с красивой женщиной воспламеняется от какой-то ерунды. Не потому ли, на самом деле, что подсознательно жаждет с нею разделять не только ложе, но и все-все, что может встретиться.

«Нам встретиться, — подумал внезапно. — Не ей и мне поодиночке, а нам».

— Что с тобой? — услышал он ее участливый голос.

Он пробормотал:

— Да вроде бы...

— Ты побледнел, — объяснила она. — И вообще у тебя вид такой, будто увидел привидение.

— Ну, — ответил он и попытался улыбнуться, — вряд ли я испугался бы так привидения.

— А что тебя пугает?

Она смотрела участливо и в то же время требовательно. Он глубоко вздохнул, сглотнул ком в горле и ответил так, будто бросался с высокого моста с темную воду:

— Меня пугает, что мы могли бы не повстречаться. Но в дрожь вгоняет нелепое и страшное... что вдруг какая-то глупость разлучит!

Она разглядывала его спокойно, изучающе, в темных глазах затаилась глубокая печаль.

— Разве вы, американцы, не считаете, что все люди взаимозаменяемы?.. Причем легко?

Он прошептал:

— Откуда такая глупость?

— Все ваши фильмы, — объяснила она, — о том, как у героя убивают горячо любимую жену, он бросается мстить, на ходу вскакивает в машину к незнакомой женщине... и если она еще и незамужняя, то уже ясно, станут мужем и женой даже раньше, чем настигнут убийцу.

Он отмахнулся:

— Фильмы — одно, жизнь — другое...

Она покачала головой:

— А у нас это все одно. Мы — люди Книги. Кто-то соблюдает ее полностью, кто-то частично, кто-то совсем чуть-чуть, но у нас нет этого разрыва: книги — одно, жизнь — другое.

— А ты, — спросил он, — в какой мере соблюдаешь?

Она лукаво улыбнулась:

— А ты как думаешь?

Он поморщился:

— Ну почему евреи всегда спорят? Почему отвечают вопросом на вопрос?

Она снова улыбнулась, уже с некоторой неловкостью:

— Извини. Другой тип мышления.

Он покачал головой:

— Что за другой тип? Вы что, марсиане? У всех людей один тип мышления.

— Нет, я, наверное, неточно выразилась... Наш тип мышления привел к тому, что даже все еврейские философы выражают свои принципы в негативной форме. Извини, сейчас подберу... Вот тебе пример глубочайшего различия в типах мышления, Христос сказал: «Делай другим то, чего желаешь для себя»...

— Прекрасный принцип, — сказал он настороженно.

— А вот Хилел, наш философ, который жил за сто лет до Иисуса, сказал: «Не делай другим то, чего не желаешь себе». Как видишь, бездонная философская пропасть между этими двумя высказываниями. Извини, можно откровенный вопрос?.. Скажи, но только откровенно: какую из этих формул ты предпочел бы, чтобы применили к тебе?.. Только откровенно!.. Не спеши отвечать, подумай.

ГЛАВА 16

Дуглас поднял крышку ноутбука, «Vista», повинуясь голосовым командам, мгновенно соединилась с Интернетом, особая программа начала просеивать сайты, отбирая нужные, в то время как секьюрити наглухо заблокировало любой несанкционированный доступ.

Как ни странно, мелькнула насмешливая мысль, но самый тяжелый удар еврейскому доминированию Пентагон нанес не бронетанковыми войсками или крылатыми ракетами, а созданием именно вот этого Интернета. Возможно, даже смертельный удар. Не секрет, что абсолютное большинство всех средств информации: телеканалы, газеты, радио — в руках евреев. И, понятно, они тщательно фильтруют информацию.

А кроме отбора информации, которую считают нужным пропустить для потребителя, так же тщательно следят, чтобы миф об их всемогуществе постоянно витал, зримо или незримо, в любом обществе.

Но вот пришел Интернет, расплодились неконтролируемые форумы, где каждый желающий может высказаться и быть услышанным, вернее, прочитанным, если напишет достаточно интересно и грамотно. И очень многие с изумлением увидели, что они не одиноки в своей подозрительности к евреям, что и другие тоже... и что эти другие — грамотные и образованные люди, а вовсе не обязательно — озверевшие скинхеды или дебилы с низкими лобиками.

Взрыва или погромов это понимание не вызвало, однако во всех странах увидели, что еврейское доминирование совсем не так уж и абсолютное. А от такого понимания рукой подать до поддержки тех кандидатов в руководящие органы, хоть в местные, хоть в высшие кто обещает придержать всяких некоренных... или тех. кто считает настоящей родиной другую страну.

Он сам мог перечислить не меньше десятка сенаторов, которые в этом году получили большинство голосов избирателей только потому, что пока еще сдержанно, но уже выступили против еврейского засилья. А сколько по такому же принципу избрано мэров, шерифов?

Самое же главное, что в Интернете появилось и пошло тиражироваться то, чего евреи никогда не показывали, предпочитая говорить об Эйнштейне и Фрейде: их расовая доктрина, которую исповедуют хоть и рьяно, но тайно: евреи — богоизбранный народ, высшая раса, а все остальные народы — говорящий скот. И потому все моральные законы, касающиеся людей, к гоям неприменимы: их можно обманывать, у них можно воровать, их можно посылать на убой. И еще евреи должны во всех странах поддерживать и помогать другим евреям за счет местных, это все равно, как если бы люди помогали друг другу среди стада хищных зверей. Это уже навязло в зубах, но это повторяли и повторяли, как будто изголодались, пока жили с завязанными ртами.

Он вошел на одном из форумов в чат, отстучал фразу:

— Привет!.. Я кровожадный Темный Принц!.. Тут есть сейлормуновцы?

Тотчас же побежали строки:

— Привет, Темный Принц!.. Я фанат Сейлормуна! Меня зовут Лошадка Аллаха...

— Хай, Принцяра... Я — громовержец Зевс. Говно все твои сейлормуны...

— Хэй, Темный, а я вообще Король, так что целуй мне жопу!

Он терпеливо просмотрел отклики, из трех десятков меньше половины случайных, а так вообще-то вполне безобидный чат балбесов-тинейджеров, никто всерьез не примет, отстучал ответ. Кто знает, сразу поймет, где и когда встреча, вышел из Сети, но некоторое время смотрел и слушал новости по CNN.

В американской печати, а затем и по всему миру только что разлетелась новость о новом отказе военнослужащих Израиля служить на оккупированных территориях Палестины. Представитель группы отказников Амит Машиах сообщил, что он подал петицию, под которой подписи двух тысяч солдат и офицеров. Они все отказываются нести службу на арабских землях.

«World news» тут же сообщили, что отказников поддерживают не меньше десяти тысяч военнослужащих, которые пока что не поставили по тем или иным причинам свои подписи. Все они считают размещенные на арабских землях войска такими же оккупационными, какими были войска фашистской Германии в странах Европы. Борьба арабов с ними является законной, а еврею недостойно пребывать на стороне зла.

— Хорошо, — пробормотал он, — прекрасно...

Би-би-си сообщает, что британский историк Дэвид Ирвинг написал: «По итогам многочисленных полицейских расследований, в 80% случаев выясняется, что акты вандализма на еврейских кладбищах совершались евреями, отколовшимися от еврейской общины». Это вызвало бурную реакцию, Израиль выступил с протестом, хотя это вообще-то не его собачье дело, речь идет о евреях тех европейских стран, где такое происходит, а с другой стороны, возликовали те, кто постоянно утверждал, что никакого холокоста не было, евреи снова все придумывают.

Газета «The New Herald» вообще призвала к широкой дискуссии в обществе, в печати моментально появились пространные отклики «за» и «против». Примечательно, что если раньше сказать что-то против евреев осмеливались только те, кому нечего терять: рабочие, иммигранты, шоферы, уборщики, то теперь пошли статьи достаточно серьезных и влиятельных людей. Одних это встревожило, других обрадовало до свинячьего писка...

— Хорошо, — повторил он с удовлетворением. — Просто прекрасно!

На часах полчаса до момента встречи, он захлопнул крышку, можно не торопиться, место выбрал поблизости, первым сошел с тропы, по которой толпами прут туристы и паломники. В сторонке уединенное местечко с живописно разбросанными глыбами, естественно, древними, как тут им все поклоняются, дикари...

Он сидел и фотографировал окрестности, когда начали подтягиваться «туристы» и «паломники», входящие в его группу.

Первым подошел Ганс Мюллер, коротко кивнул, рукопожатие было крепким и дружеским, хотя в приятельских отношениях с Дугласом никогда не был.

Он, как и Дуглас, прибыл на Международную ярмарку, что намечена к проведению в Иерусалимском Международном центре конференций. Очень удобное прикрытие, в состав комплекса входит двадцать семь залов, где размешаются от ста до десяти тысяч гостей, а также масса оборудованных залов для семинаров, необъятный Тедди-холл, залы для тематических вечеринок, коктейлей, а также залы со стенами и акустикой, для различных фестивалей.

Во всей этой пестрой толпе можно затеряться не одной сотне коммандос, и Мюллер подозревал не случайно, что они здесь не одни, просто в целях безопасности пока что им лучше не знать о существовании друг друга.

Вообще почти во всех крупных городах Израиля, будь это Тель-Авив, Хайфа или Эйлат, — везде проводятся либо конференции, либо фестивали, в этом году самые многочисленные, что с восторгом отметили местные СМИ, не подозревая, что резкий прирост как раз за счет внедренных в делегации коммандос.

Дуглас слышал, что руководство намеревалось даже воспользоваться международным парадом геев и под их видом заслать еще и пару сот зеленых беретов, но те наотрез отказались вплоть до увольнения из армии, пидоров не станут даже изображать, это ж потом насмешек не оберешься до конца жизни.

От «хитроумной» затеи командованию пришлось отказаться, с боевым духом солдат считаться необходимо, зато сотни три нарядили под металлистов и панков, разукрасили морды погаже и отправили на международный фестиваль тяжелого рока в стиле техносрань. Неважно, что многие в руках не держали музыкальных инструментов. Операция «Эллинизация» начнется за сутки до начала фестиваля, а тут уж важнее, кто как держит автомат с подствольным гранатометом.

Вторым подошел Дик Тревис, с ним незнакомый коренастый человек в форме офицера израильской армии. Дуглас взглянул на знаки различия, брови взлетели вверх. Рав самаль бахир, или расаб, как зовут иначе, само по себе очень редкое звание, означает что-то вроде почетного старшины-контрактника. Присваивается оно только после очень длительной службы, да и то если контрактник сумеет зарекомендовать себя высококлассным спецом. В армии США это на уровне подполковника, но там не бывает таких молодых подполковников.

Дуглас встал, ладонь незнакомца сухая и горячая, пальцы цепкие, но настороженные: коротко и сильно сжал и тут же отпустил.

— Уриэль Нисан, — представился он.

Дуглас сказал с широкой улыбкой:

— Мое руководство продолжает меня удивлять. Вы в самом деле...

— В самом, — прервал Уриэль. — Предваряя ваш следующий вопрос, скажу, что я — чистокровный еврей, патриот Израиля, и я не предаю свой народ. Как не был предателем Барух Спиноза, который первым вывел евреев из гетто и заставил их посещать европейские университеты.

Дуглас сказал торопливо:

— Понимаю. И восхищаюсь вами! Сколько таких, как у нас, так и у вас, кто не принимает прогресса, тянут назад в пещеры, отвергают общую семью народов!.. Давайте сразу определимся: я беру северо-западную часть города, вы — юго-восток, связь будем держать непрерывную. И посоревнуемся, у кого будет меньше жертв среди местных...

Израильтянин скупо улыбнулся:

— Не старайтесь меня щадить. Я буду убивать или выводить из строя всех, кто попытается остановить меня или мой отряд. Неважно, кто передо мной окажется: правоверный еврей или просто еврей. Такое в горькой истории моего народа уже происходило много раз. Это только со стороны кажется, что евреи только и делают, что помогают друг другу...

Подходили еще крепкие ребята, играющие роль туристов, паломников, членов различных делегаций. Трое разошлись по углам треугольника, обеспечивая охрану и электромагнитную завесу для микрофонов направленного действия, остальные с шумом и смехом расположились вокруг Дугласа и Уриэля.

Еще перед отправкой из США десантному корпусу Дугласа поручили захватить именно Тель-Авив, как столицу Израиля, самый крупный город и деловой центр, и Дуглас еще в самолете с энтузиазмом изучал карту Тель-Авива, «холм весны», как он сразу перевел на английский, чуть ли не самый молодой город Израиля, его начали строить жители Яффо на голых песчаных дюнах.

Стивен при распределении ролей охотно довольствовался ролью второго, так с великим облегчением решил для себя Дуглас, когда Стивен выбрал для себя Иерусалим, старый город, где ни особых правительственных зданий, ни военных баз, ничего такого, что оказало бы сопротивление оснащенному до зубов десанту.

Так, по крайней мере, счел Дуглас, и тут не катит ссылка, что в отношении евреев не действуют другие законы. В войне с эллинами они показали пример первой в мире религиозной войны, когда сражались и умирали не за власть, не за сокровища или территории, а за веру, за право совершать обрезание и не есть свинину, но сейчас учтен и опыт неудачной эллинизации тех далеких времен...

Глубже всех закрепился в Израиле Курт Вайсмер, сейчас он с завистью, но и с некоторым превосходством посматривал на молодых и немолодых коммандос. Ему не так повезло, как Дугласу или Стивену: забросить слишком много молодых и крепких мужчин под личиной туристов может показаться подозрительным, хотя в Израиль вроде бы прут все поглядеть на самую древнюю цивилизацию на свете.

Ему пришлось приехать в числе первой крохотной группы, потом в Израиль приезжали в течение двух последних лет и оседали, отыскивали работу и становились незаметными среди миллионов самых разных людей на свете уже сотни опытных диверсантов, а Курт всех их принимал, инструктировал, помогал устроиться.

Дуглас вскинул руку, все мигом умолкли, он сказал веско:

— Мы не должны держаться все одинаково. Это выдаст нас точно так же, как если бы мы ходили строем. Курт Вайсмер, он прожил здесь полтора года...

— И еще не обрезанный? — ахнул кто-то.

Несколько голосов заржало. Дуглас нахмурился:

— Тихо-тихо. Из каждого десятка один пусть начинает поиск работы. Это заодно поможет вам лучше познакомиться не только с городом, но и со зданиями внутри. Сейчас Вайсмер расскажет вам, как искать работу... Курт, прошу!

Тот поднялся, суровый и нахмуренный, смешки сразу умолкли. Он заговорил ровным голосом педагога, читающего урок в классе для дебилов:

— Нормальную работу вам искать не стоит, все равно бесполезно. Все схвачено местными. Хорошо, если найдете ту работу, за которую берутся арабы. Это уборщики на улице, сторожа и разнорабочие на стройках, на ремонте дорог и прочее-прочее, где не требуется ни ума, ни квалификации. Потом, конечно, попытайтесь устроиться получше, иначе будет выглядеть подозрительно, что квалифицированный инженер или опытный электрик продолжает работать мусорщиком.

— А почему не сразу? — спросил кто-то.

— Очень большая волокита с переподготовкой, — ответил Вайсмер незамедлительно, — пересдачей, а потом еще множество экзаменов. К тому же все ваши дипломы сперва очень долго проверяются, вплоть до того, что запрашивают с места ваших прежних работ все ваши данные. На это уходит уйма времени, а вам жить на что-то надо? Вот и подметаете улицы да подбираете каштаны за проезжающими ослами. Но потом, когда выяснится, что вы — в самом деле опытный инженер, вам все равно придется проходить переподготовку, потому что местные не считают даже наши американские дипломы... полноценными.

— Гады, — выругался один. — Я перебью этих экзаменаторов вместе с военными. За сопротивление демократии. Наши дипломы — лучшие!

— Они лучшими считают свои.

— Наши лучше уже потому, что мы — хозяева планеты, а не эти пейсатые! А как искать работу так, чтобы было видно, что ищу, а она не подходит?

Вайсмер улыбнулся:

— Проще простого. Неквалифицированный труд оплачивается не более чем 4,5-5 долларов за час. Если в объявлении предлагается больше или намного больше — что-то здесь не то. А вы все привыкли к оплате более высокой, вот и воротите нос. И не хотите работать рядом с арабами...

— Э-э, парень, мы не расисты!

— Зато здесь расисты, — напомнил Вайсмер. — И потому на самых грязных и низкооплачиваемых работах — арабы. Так что читайте объявления о найме на работу очень внимательно. Из Америки сюда приехали только жулики, так что держите ухо востро. Да и местные тоже, ну вы эту публику знаете! С вас не должны брать деньги за устройство на работу, особенно авансом. Нормальные посреднические конторы берут деньги с работодателя. Да и по закону не положено. Вам, конечно, будут говорить, что если вас в течение месяца не устроят на работу, то деньги вернут. Вернуть-то, может, и вернут, хотя вряд ли, но, во-первых, вам это будет стоить больших усилий, во-вторых, жулье успеет ваши деньги прокрутить несколько раз, заработать на них, а потом отдаст, если вы их начнете таскать по судам. А вот еще... В последнее время распространилось взимание денег якобы за страховку. Все это ерунда. Страхует вас работодатель, когда вы уже работаете.

Еще один сказал с некоторым недоверием:

— А я вот видел объявление, где серьезная фирма ищет работников, оплата большая...

Вайсмер кивнул, вид довольный, словно десантник подтвердил его слова.

— Это тоже рассчитано на приезжих идиотов. Слушайте внимательно: если в объявлении встретите примерно такой текст: фирма серьезная, солидная, американская и прочее-прочее, ищет работников энергичных, деловых, предприимчивых и так далее, оплата большая, хорошая плюс премии, обещано участие в прибылях и прочая лапша на уши, но будет указан только номер сотового телефона — не верьте. Все это ерунда. Можете не звонить. Нету серьезной, солидной, американской фирмы.

— А что есть? — спросил кто-то с интересом.

— Хочешь узнать — позвони. Магнитная карточка для звонков уже есть?

— Нет.

— Вон там внизу по склону почта, купи. Ну, мне было указано еще и ознакомить вас, как нанимать квартиру, как избежать, чтобы вас не обжулили при начислении зарплаты, как тратить заработанные деньги, но, во-первых, это очень много и долго, а во-вторых, это какой-то придурок сочинял эти инструкции. Он что, полагает, нам здесь всю жизнь торчать среди жидов?.. Вы не успеете первую зарплату получить... вы меня поняли? И вам неважно будет, большая она или малая, этими шекелями все равно только задницу можно будет подтирать.

ГЛАВА 17

Они шли по тесным улочкам Старого города, где не разъехаться двум легковым автомобилям, над головой сизо-лиловое небо с множеством крупных южных звезд, по обе стороны проплывают низенькие домики, а за ними вдали и одновременно так близко сияют в лунном свете Храмовая гора, резиденции патриархов, храм Гроба Господня.

Из распахнутых окон доносится музыка, крики болельщиков, Стивен услышал что-то про арабских подростков, забросавших камнями автобус с туристами.

Мария наблюдала за ним насмешливо.

— Разве это новость? — сказала она язвительно. — Вот вчера американской крылатой ракетой «Томагавк», стоимостью всего в два миллиона долларов, была уничтожена важная стратегическая цель в Ираке — подозрительный ишак стоимостью три доллара!

Он усмехнулся:

— Мы не жадные. Если нужно, выбросим на ветер и миллиард.

— Еще бы, — согласилась она с тем же ядом в голосе. — Особенно сейчас, когда США сворачивают программу «нефть в обмен на продовольствие» и разворачивают новую программу «нефть на халяву»...

— Да? — сказал он с интересом. — А как насчет известной еврейской дилеммы: ветчина на халяву?

Она расхохоталась:

— Это уже давно не дилемма.

— Вот как? И как ее решили?

Она покачала головой:

— Не скажу. Попробуй догадаться.

Попробую, ответил он мысленно. Для эллинизированных евреев это в самом деле не вопрос. Эллинизированный еврей — это тот, который несет миру идеи доброты и справедливости. А настоящий, как Мария называет этих пейсатых, это те, для кого других людей, кроме евреев, не существует. Для которых главное не к справедливости стремиться, а не есть свинину, не есть мяса с молоком, не зажигать огня в шабат... «Ненастоящие» дали миру великий закон «Люби ближнего, как самого себя», а для настоящего еврея это звучит как «Люби только еврея, а остальные — не люди вовсе». Только бы Мария оставалась такой же, какая сейчас...

Он обратил внимание, что Мария нарочито сделала крюк, чтобы обойти стороной Стену Плача, зато увидели церковь Дормицион, гробницу Захарии. Еще дальше можно было увидеть Бассейн султана, однако она решительно свернула в слабо освещенный переулок, он выглядел прорубленным в толще каменной горы, настолько одинаковый камень в стенах справа и слева, под ногами и везде впереди, насколько хватал глаз.

— Ты не в гробнице живешь? — спросил он шутливо. — Одни камни, хотя бы одна травинка...

— А ты не запомнил? — спросила она.

— Нет, — ответил он сокрушенно. — Я брел, как в тумане. Каким зельем ты меня отравила?

Она повела вдаль рукой:

— Вот там кнессет, здание Верховного Суда...

— Да ну? — спросил он с наигранным удивлением. — А я думал, что это все в Тель-Авиве.

Она коротко усмехнулась:

— Врешь ты все.

— Почему? — возразил он. — Ты же сама уверена, что мы, американцы, не интересуемся ничем в мире, кроме себя! Мы вообще единственная нация в мире, где, к примеру, никогда не преподавали иностранные языки. Вот настолько мы самодовольны и самодостаточны.

В каменном дворике, все так же больше похожем на дно каменного колодца, несколько женщин на лавочках чешут языки, двое подростков под слабым светом фонарей гоняют мяч. Стивен рассмотрел у обоих длинные пейсы, в сердце закралась жалость: только перед сном этим несчастным удается побыть просто детьми...

На стене краской написано: «Мечтаешь попасть в Америку? Поступай в ракетные войска!»

Мария перехватила его взгляд, отмахнулась:

— Это Иван написал. Вообще-то он Шломо, но его зовут Иваном. Он служил в ракетных войсках СССР, до сих пор рассказывает про сапоги на пульте...

— Русский?

Она задумалась на минутку.

— Ну... Если в Америке политкорректно называть негров афроамериканцами, то, может, у нас будет политкорректным называть таких, как он, израилороссиянами.

— А, — сказал он, — я знаю, что треть Израиля — это приехавшие из России. До сих пор хотят дать Америке достойный ответ, хотя она уже давно никого и ни о чем не спрашивает.

Мария поздоровалась с женщинами, те ответили вразнобой, на Стивена уставились с нескрываемым любопытством.

Едва Мария открыла дверь в квартиру, Стивен подхватил ее на руки и понес прямо в спальню.

— Сумасшедший, — засмеялась она ему в ухо. — Нет, ты не американец!

Ногой открыл дверь, но неожиданно громко и нахально зазвонил телефон на столике возле кровати. Тело Марии напряглось, Стивен с неохотой поставил ее на пол.

Однако ее лицо дрогнуло в усмешке, когда увидела высветившийся номер, Стивен заметил, что в последний момент не стала брать трубку, а нажала кнопку громкой связи. Раздался хрипловатый мужской голос, говорил по-английски, Стивен сразу уловил характерный акцент, присущий только славянским народам:

— Мария, дорогая!.. Нашему первенцу завтра исполняется двенадцать лет, ты помнишь?

— Помню-помню, — ответила Мария, хотя по ее лицу Стивен не сомневался, что впервые услышала.

— Отлично! — загремел голос. — Я приглашаю тебя, солнышко, это дело отметить. Но ты сама понимаешь, какое сейчас время, как сейчас всем трудно... Короче, приходи уже пьяной, хорошо?

— Обязательно, — ответила она весело. — Извини. Иван, у меня гости, потом поговорим.

Она прервала связь, Стивен развел руками:

— Не понимаю этот еврейский юмор.

— Это русский юмор, — поправила она.

— Какая разница, — возразил он. — Должен существовать только американский. Когда тортами в морду на банановой шкурке вверх копытами...

Она вскинула брови, готовая возразить, но сообразила, что он, в свою очередь, ловит ее на стереотипы про американцев, замахнулась шутливо:

— Америка нам не указ! Она нам — диктат...

— Диктат, — согласился Стивен.

Мария посмотрела пытливо, словно стараясь понять процентное соотношение шутки и хвастливой правды, съязвила:

— Это потому, что дайте американцу точку опоры, он тут же положит на нее ноги?

— Вот такие мы архимеды, — согласился он снова.

Она не противилась его рукам, но и не отвечала, будто оставалась в своем мире. Но он настойчиво и терпеливо задействовал все эрогенные, зоны, ее тело из холодной мраморной глыбы медленно превращалось в теплый воск. Наконец он ощутил, как под кончиками пальцев, разделенных лишь тонкой кожей, прокатываются волны огня, даже дыхание ее невольно стало коротким и горячим, она вскрикнула и, больше не сдерживаясь, обхватила его обеими руками.

После долгой паузы он с трудом выдохнул:

— Фу, теперь я понимаю...

— Что? — спросила она живо.

— Я догадывался, что если есть домашние хозяйки, то где-то должны быть и дикие... Теперь я обнаружил, где...

Она стукнула его кулаком по груди.

— Это ты дикий. Посмотри, какие синяки у меня на руках! И что у меня с плечами... Всю меня задавил, гризли!

Она легко поднялась, стройная и так же хищно гибкая, неслышно пробежала через спальню, оставив дверь открытой, исчезла. Слышно, как ударила тугая струя воды, донесся испуганно-счастливый смех...

Он лежал на спине, руки раскинул в счастливом блаженстве, едва не задремал, но прошлепали босые ступни, он поспешно поднял тяжелые веки.

Мария с хитрой улыбкой шла к постели, обнаженная, загорелая так, что выглядит изящной статуэткой из темной меди, вдруг ожившей, и что у нее на уме...

Он невольно засмотрелся на ее как циркулем очерченные груди, тоже покрыты загаром, хотя слабее, в каких-то случаях Мария загорает в купальнике, в каких-то — без, а низ плоского живота без всякой интимной стрижки, как прекрасна эта нетронутая парикмахерами дикость!

Он пробормотал с восторгом:

— Знаешь ли, а ты в самом деле идеальная женщина...

Она засмеялась:

— Теперь я тоже это чувствую. Но, странно, как это понял ты?

Он начал медленно загибать пальцы:

— Вот фразы идеальной женщины: прости, я была не права!.. Милый, ты уверен, что выпил уже достаточно?.. Я не слишком много разговариваю?.. Пойду-ка я на фиг!.. И самая важная: я решила с сегодняшнего дня ходить дома голой.

Она быстро возразила:

— Ничего я не решила!.. Просто очень жарко, и я думала, что ты спишь!.. Ладно-ладно, давай, я хочу послушать, в чем я еще идеальная!

— Давай, — сказал он, — лучше выпьем пива и посмотрим футбол, ну его на хрен, этот магазин!.. Не говорила еще?.. Жаль...

— Скажу, — пообещала она. — Я в самом деле не очень люблю таскаться по магазинам. Что еще?

— Ты не мог бы снова шлепнуть меня по жопе?.. Да ну, не пойдем сегодня гулять — рядом открылся отличный стрип-бар, зарулим туда?

Она расхохоталась и повторила очень серьезно:

— Милый, ты не мог бы снова шлепнуть меня по жопе?.. Да ну, не пойдем сегодня гулять — рядом открылся отличный стрип-бар, зарулим туда?

Он тоже захохотал и, ухватив ее в объятия, повалил на себя, а она, упершись кулаками в твердую, как нагретая солнцем гранитная плита, его грудь, отодвигалась, выгнувшись, как тонкая лоза. Он держал ее за бедра и чувствовал кончиками пальцев, как под ними струятся горячие потоки крови, как там становится все жарче, пока его собственные пальцы не начали плавиться в этой жаре.

Она хмыкнула и начала загибать пальцы:

— Ладно, а вот теперь признаки типичного американца: он гордится тем, что именно Америка победила Гитлера во время вьетнамской войны в Ираке, он даже кока-колу пьет завернутую в бумажку, он переспал со своим психоаналитиком, он очень хочет похудеть; но не знает, у кого спросить как...

— Я знаю как, — возразил Стивен весело, — пусть поступит ко мне на службу. Из любого быстро аскариду сделаю!.. Ну-ну, какие там еще за нами отличительные признаки?

Она загнула следующий палец:

— Каждую ночь он ложится спать с Синди Кроуфорд, а просыпается с Вупи Голдберг.

Стивен многозначительно улыбнулся и взглядом дал ей понять, что с ним ну совсем не Вупи.

— Непринужденность озорной пьяной драки, — сказала она педантично, — он всегда променяет на нудное судебное разбирательство. Еще он тщательно следит за уровнем холестерина на этикетке...

— Это да, — согласился он. — Мы — здоровая нация. В здоровом теле — здоровый дух!

— Это от греков, — определила она. — Девиз эллинов.

— Какой у нас сегодня день? — спросил он.

— Четверг, — ответила она.

— Слава Богу, — вздохнул он.

— А что тебя тревожит? — спросила она.

— Суббота.

Она вскинула брови, в глазах проступила неясная тревога.

— Тебе уезжать?

Он покачал головой:

— Я уеду только тогда, когда ты меня отошлешь. Хотя нет, я не гордый европеец, я — американец! Я буду сражаться за тебя. И постараюсь тебе доказать, что именно я — лучший мужчина на свете.

Она загадочно улыбнулась, кончики ее пальцев ласково пробежали по его волосатой груди.

— Я с этим не спорю уже сейчас. А что у тебя с субботой?

— У меня ничего, — признался он. — Я боюсь, что... у тебя.

Ее брови удивленно приподнялись, он прямо взглянул в темную глубину удивительных глаз. «Да, Мария, — сказал он мысленно, — я знаю, что в субботу настоящий еврей не включит стиральную машину, даже если нужно срочно постирать засраное белье или испачканную одежду, в субботу нельзя пойти в кино, как все люди, даже ответить на телефонный звонок, а можно только тупо посмотреть на мобильник, но... не дать пальцу коснуться кнопки.»

А чего стоит требование иудаизма, мелькнула мысль, что женщина обязана хотя бы раз в месяц окунаться в микву, ритуальный бассейн для омовений, без этого мужчина не имеет права прикасаться к ней. В буквальном смысле прикасаться, а не только ложиться с нею в постель. Возможно, в свое время это было хорошее правило, но миквы по-прежнему все те же: полтора на полтора метра, это что-то типа большого унитаза, когда там «омываются» многие женщины.

В то же время теперь практически в каждой квартире просторные ванные комнаты, где можно принимать ванны и наслаждаться, не рискуя подцепить грибок или что похуже. Однако «настоящие» евреи гоняют своих жен именно в микву, так принято, а ванна не в счет.

Она медленно кивнула, блеск в ее глазах погас.

— Стивен, — шепнула она тихо, — давай сперва доживем до субботы.

Она легла рядом, и хотя Стивен чувствовал, что и в ее теле столько же неистраченного жара, как и в нем, однако обнялись без всякой чувственности, как будто прятали друг друга от злого холодного ветра.

Он услышал возле уха прерывистый вздох, Мария положила голову ему на плечо и прижалась всем телом. Именно тело инстинктивно ищет зашиты у сильного мужчины, в то время как она сама, уверенная и до предела эмансипированная, полагает, что любые проблемы ей по плечу.

С чувством сокрушающей любви и жалости он обхватил ее обеими руками, сожалея, что у него не ласты и не может укрыть ее всю, спрятать в себе, уберечь от всего, что вскоре выпадет на эту политую кровью землю.

ГЛАВА 18

Файтер нервно барабанил пальцами по столу. Спецоперация армии Израиля на западном берегу Иордана привела к гибели пятидесяти двух палестинцев. Во всем мире правозащитные организации и средства массовой информации подняли крик. В их шуме потонули слабые оправдания, что операцию совершили в ответ на недавнее нападение арабских боевиков на автобус, где погибло пятеро израильских рабочих.

Даже некоторые из местных правозащитных организаций заявили, что нечего израильским рабочим там делать, лучше всем израильтянам убраться с незаконно оккупированной земли и оставить арабов в покое. И вот если арабы начнут нападать на Израиль, симпатии всего мира вернутся к израильтянам.

«Все верно, — подумал он хмуро, — но тогда израильтяне перестанут быть израильтянами. Им самим необходимо это напряжение, это постоянно разогреваемое чувство обиды, оно тоже помогает цементировать нацию, которая, честно говоря, уже трещит по швам».

«Правда, — напомнил себе трезво, — вот уже три или пять тысяч лет трещит. С того дня, как Моисей вывел из Египта пятую часть народа, а остальные остались, растворились среди египтян и стали египтянами».

А война против израильской оккупации нарастает. Даже без всякой поддержки со стороны спецслужб. Собственно, сами поселенцы, как в районе Газы, так и на западном берегу Иордана, с самого начала вели войну на два фронта: против арабов и против своего же правительства. Это они начали захватывать на арабских территориях холмы и строить там жилища, это было названо «войной холмов», потом название затерлось и забылось, но суть в том, что поселенцы, используя преимущество сплоченности и организованности, успевали укрепиться раньше, чем ошалевшие арабы, что, как стая разъяренных бандерлогов, начали потом собираться и бросаться камнями.

Таким образом, захватывая гивы, то есть холмы, самые романтично настроенные поселенцы вообще планировали покрыть арабские земли сетью поселений, размножиться, как велел Господь праотцу евреев Аврааму, и вытеснить с лица планеты сперва арабов, а потом и остальные народы. Правда, Штаты в том случае стояли твердо и постоянно настаивали, чтобы Израиль вывел свои незаконные поселения.

Летом две тысячи пятого Израиль вынужденно эвакуировал все из сектора Газа, арабы ликовали, хотя еще тогда Файтер чувствовал некоторую двойственность в своем отношении. Вообще-то поселенцам было что сказать в свою защиту, в смысле, что просто приходили и селились на ничейных землях. В смысле, не захватывали собственность, принадлежащую какому-то арабу. Селились на пустых холмах, на которые собственности ни у кого не было. Только в район Газы переселилось двести тысяч евреев, и в защиту говорили гордо, что ни одну оливу не спилили, ни один коровник не разрушили, что принадлежали бы арабам.

С одной стороны, когда их слушаешь, проникаешься их верой в справедливость и даже законность их поступков, ну хотя бы перед Богом законность: ведь что незаконного в том, чтобы занимать пустующие земли? Однако, с другой стороны, почему Европа противится наплыву эмигрантов, которые тоже хотят лишь поселиться в Германии, Дании, Франции, Италии? Почему Россия не знает, как закрыть границы от чуть ли не массовых переходов на ее территорию китайцев?.. Почему все президенты США, каждый по-своему, добавляли заслоны против незаконного проникновения мексиканцев и пуэрториканцов на территорию Штатов? Земля, даже ничейная, все равно принадлежит коллективному пользователю: народу той страны, в границах которой находится.

Тель-Авивский университет, к слову, находится на месте снесенной арабской деревни. Как и Лод, Яффо и множество других арабских сел и деревень. Современные израильтяне сносили их с той же жестокостью, как и древние иудеи под началом Иисуса Навина, вторгшиеся в Палестину, убивали всех местных жителей. Так и здесь, кто не успевал убежать перед наступающей бронетанковой мощью ЦАХАЛа, того вбили стальными траками в землю.

Нет, что ни говори, но Израиль должен исчезнуть. Евреи останутся, они должны раствориться в человечестве, как растворяются в нем немцы, англичане, славяне, китайцы и арабы. Как ни жаль прошлого, но жить нужно будущим.

Он прерывисто вздохнул, уже вторую неделю нелады с сердцем, врач настаивает на процедурах и длительном отдыхе, а ведь сердце у него было как у молодого быка!

От лифта звякнуло. Файтер согнал с лица выражение глубокой тревоги, приподнял уголки рта, привстал, снова сел. После отмеренной паузы створки раздвинулись, из глубины кабинки вышел Бульдинг, еще шире и толще, словно последние дни приплюснули и его, бульдожье лицо злое, тяжелая челюсть двигается из стороны в стороны так, будто дробит мелкие кости.

Файтер пожал руку, Бульдинг бросил на него короткий взгляд и тут же опустил, но Файтер понял, что от старого фэбээровца не укрылись ни его нервозность, ни тщательно скрываемый страх.

— Приветствую вас, господин президент! Счастлив видеть вас в добром здравии.

— Спасибо, Жан-Поль... У вас хороший цвет лица, но злое выражение. Что-то случилось?

Бульдинг фыркнул и бросил на стол президента книгу. Файтер увидел яркое название «Тайная война про I и II спреев» с подзаголовком «Как западные державы предали еврейский народ» и совсем мелкими буквами «Сокращенный перевод Арье Левина».

Бульдинг раскрыл и с пасофом прочел аннотацию:

— «Тайная война против евреев» — это поразительный отчет о предательстве Западом еврейского народа и Израиля...» Да-да, господин президент, это мы, оказывается, их предали, а не они нас... «... на протяжении всего двадцатого столетия. Эта книга основывается в значительной мере на недавно рассекреченных документах, интервью с сотнями сотрудников разведывательных органов и государственными служащими. Она является важным историческим документом и в то же время ошеломляющим разоблачением всеобщего заговора и обмана».

Файтер хмыкнул:

— Ну-ну. Всеобщего заговора и обмана.

Бульдинг вновь с отвращением швырнул книгу на стол.

— Как видите, они наносят упреждающий удар. Не они, оказывается, устроили заговор против всего человечества, а человечество вело тайную войну против евреев! Правда, здесь говорится только о «Западе», хотя под Западом имеется в виду не только Европа, Россия, но и США. Как будто не точно так же ведут себя японцы, китайцы, индийцы... а уж про арабов вообще молчу!

— Их оставляют на потом, — согласился Файтер. — Сперва превентивный удар по нас. Но... поздно.

— Началось, — согласился Бульдинг с превеликим удовольствием. — Мне приходится уже начинать сдерживать антиеврейскис настроения!

— Антиеврейские?

— Точнее, эксцессы, — уточнил Бульдинг. — А то было вплоть до погромов! Наши храбрецы, что ходили, засунув языки в задницу, разом осмелели, как только сообразили, что еврейские силы самообороны уже нейтрализованы.

Файтер кивнул, в преддверии этой дурно пахнущей войны начали особенно рьяно требовать стереть с лица земли Израиль те евреи, что веками живут в других странах. В Англии стали более англичанами, чем остальные, в Германии — немцами, а в России вообще вся русская интеллигенция состоит из евреев, искренне развивающих именно русскую литературу, русский театр, русский балет, русскую живопись.

Так же, как мусульманские общины на Западе ощутили угрозу своему существованию из-за исламских боевиков, так и евреи Запада и США, стыдясь оставшихся на древней прародине и не сумевших приспособиться к реалиям жизни, наиболее ревностно настаивают на скорейшем поглощении этого последнего пятнышка на карте, закрашенного другим цветом, где все еще свое правительство, своя армия, свое оружие и свое видение мира.

Многие из евреев, несмотря на нелюбовь к войнам, заявили, что вступят в ряды армии, если их пошлют наводить порядок в Израиле, как сумели навести в Ираке, другие делают крупные пожертвования в возможные десантные операции.

В воздухе уже начало витать ощущение последней из войн в истории человечества, после которой исчезнут всякие намеки на отдельные нации, языки, обычаи. Мир станет действительно единым, любой человек наконец-то сможет без всяких ограничений путешествовать в любую точку земного шара, разве это не счастье?

Файтер подвел Бульдинга к огромному экрану, там бескрайнее море, но Файтер бросил пару слов, и Бульдинг увидел с высоты птичьего полета множество боевых кораблей, в центре которых медленно двигаются два чудовищных авианосца.

— Седьмой флот, — коротко сказал Файтер.

— В Средиземном море? — спросил Бульдинг.

— Да, — ответил Файтер и чуть улыбнулся. — Мы должны подавить оставшиеся базы боевиков, такова официальная версия.

Бульдинг сказал торопливо:

— Я слышал, по всем средствам массовой информации прошли сообщения, что в ряде исламских государств снова созданы крупные террористические формирования! Естественно, мы не можем не отреагировать. А что командующий флотом?

— Адмирал Денгер? Истинной цели он пока не знает. Когда мы примем окончательное решение, он получит приказ повернуть к берегам Израиля.

Бульдинг кивнул. На Ближнем Востоке в самом деле произошли крупные волнения, участились террористические акты. Только сам президент и в руководстве ЦРУ знают, какие суммы пришлось вложить, чтобы создать хоть какие-то боевые отряды исламистской молодежи. Им открыли зеленую улицу для терактов. снабжали информацией, лучшим оружием, специальными минами, вроде бы изготовленными в кустарных мастерских, но очень мощных.

В газетах подробно расписаны все случаи бесчинств исламских фанатиков, аналитики предсказывали, что на этот раз войска США не только не уйдут, но, напротив, окончательно сместят все исламские режимы, заменив их светскими правительствами. Как в Турции. О Турции говорили постоянно, здесь деисламизация шла настолько бурно, что в мечети остались одни старики, а гомосеков, трансвеститов и больных СПИДом — как показатель цивилизованности общества — стало едва ли не больше, чем в раскрепощенной донельзя Америке.

Группировка «Хисболлах», уже трижды уничтоженная и разгромленная, ухитрилась среди бела дня прямо в центре Багдада захватить в заложники большую группу туристов. Требования, которые выдвинули, были совсем уж дикие и заведомо невыполнимые: убрать все американские базы из арабских стран, построить в Нью-Йорке самую крупную мечеть, на телевидении выделить телеканал для пропаганды ислама, разрешить преподавание на арабском. Как только с ними начали вести переговоры насчет выкупа, они начали убивать в день по заложнику, а отрубленные головы подбрасывали к зданию телевещания Ирака.

Крик возмущения разнесся по всему миру. Крайняя жестокость возмутила даже тех, кто вообще-то втайне злорадствовал, что проклятые туристы-толстосумы попались в лапы грязным арабам. Но одно дело, когда их там побили и обобрали, другое — когда вот так отрубают головы, будто в Средние века. В департаменте США с запозданием ответили, что направляют на Ближний Восток ударную группировку, которая окончательно возьмет под контроль эту взрывоопасную область и больше оттуда не уйдет.

Звякнуло, президент и директор ФБР оборвали разговор и повернулись в сторону лифта. Створки раздвинулись, вышли Олмиц, Гартвиг, Бергманс, Герц и Ваучер. Олмиц произнес с улыбкой:

— Снова этот лис пролез вперед для каких-то каверз!

— Еврей потому что, — сказал из-за его спины Ваучер. — Чего от них ждать?

Файтер пожимал всем руки, улыбался, широким жестом указывал на расставленные вокруг стола стулья. Бульдинг тоже обменивался со всеми рукопожатием и делал вид, что это он все организовал, а Олмицу еще и подмигнул заговорщицки, тот надулся и отодвинулся.

Когда все заняли места и молча смотрели на него с ожиданием, Файтер сказал деловым тоном:

— Итак, продолжаем работать над операцией «Эллинизация». Напоминаю еще раз, это не значит, что она будет осуществлена... Возможно, оказываемого давления будет достаточно, чтобы сопротивление Израиля было сломлено. Но мы должны вести себя так, словно в самом деле собираемся ввести в Израиль свои войска. И говорить так, словно это неизбежно.

В глазах Олмица увидел нечто такое, что можно истолковать как желание в самом деле ввести войска в эту проклятую страну, Гартвиг чуть улыбнулся уголками рта, только Ваучер воспрянул и посмотрел на президента с надеждой.

Малькольм Герц, начальник Управления национальной безопасности, взглянул на Файтера с вопросом в глазах.

— Господин президент, у меня напрашивающееся предложение...

Файтер кивнул поощряюще:

— Слушаем вас.

— Нужно безотлагательно подготовить и осуществить одновременную зачистку всех иудейских общин, — сказал Герц. — Не евреев, понятно, а иудеев. Ортодоксальных. Которые живут обособленно и не желают вливаться в общую семью народов.

Президент некоторое время раздумывал.

— Вы представляете, сколько понадобится сил?

— А на что у нас Национальная армия? — спросил Герц. — Все сделаем их руками, войска даже не понадобятся. Ну, разве что предоставят грузовики. Гораздо важнее обеспечить лагеря для интернирования...

Президент криво усмехнулся:

— В разных лагерях труднее устраивать... несчастные случаи. А еще лучше катастрофы.

— Вы правы, господин президент, — согласился Герц почтительно. — Лучше, чтобы все произошло один раз. Во всяком случае, я абсолютно согласен с вами, что ортодоксальных евреев не должно остаться вообще. Если уж они сумели сохраниться в нашем расовом и этническом котле, то после уничтожения Израиля укрепятся еще больше в своем... в своих заблуждениях.

«Мерзавец, — подумал президент без особой злобы. — Это ты сказал, а не я. Я тоже боюсь произносить такие слова вслух... так что это не ты со мной, а я с тобой согласен. Впрочем, когда все закончится, я, видимо, впервые даже не буду пытаться приписать всю заслугу в этой последней войне себе».

Олмиц поглядывал то на президента, то на Герца, обронил многозначительно:

— Вот уж вони будет!.. Пресса взбесится.

Рядом засопел Гартвиг, сказал злым голосом:

— Это точно. Ты помнишь неудачу с «Колумбией»?

Олмиц кивнул, потемнел, он в числе молодых, но уже достаточно высокопоставленных сотрудников в тот роковой день был допущен к запуску, гордился оказанной честью, и тем больнее был удар.

— Я несколько суток не мог спать, — ответил он угрюмо.

— Я тоже, — ответил Гартвиг. — Но хотя экипаж состоял из семи человек разных рас, наций и вероисповеданий, после просмотра всех телепередач о трагическом крушении челнока у меня начало складываться странное впечатление, что там погиб только еврей.

Бульдинг прислушивался, зло бросил:

— А разве не так? По их доктрине только евреи — люди. Так что они так и считают. Остальные — не в счет.

Ваучер горбился, вздрагивал, смотрел несчастными глазами. Воспользовавшись паузой, сказал почти жалобно:

— И все-таки я верю, что Израиль осталось дожать совсем чуть-чуть. Я сам видел, все семинары в израильских университетах, а также в институтах и техникумах идут на английском языке! То есть иврит уже не в ходу. Почти узаконено, что израильский ученый проводит за границей не меньше сорока процентов своего времени, так что, господин президент, иврит скоро останется языком только грузчиков и водопроводчиков.

Файтер слушал внимательно, чуть улыбнулся, кивнул довольно, но тут же его лицо погрустнело.

— Хотелось бы, чтобы все шло так. Не люблю силовых решений! Вообще не выношу...

— Так вполне может быть, — сказал Ваучер уже осторожнее.

Файтер услышал смешок Олмица.

— Вот именно, — сказал он, — «может быть». А нам нужно, чтобы наверняка. В последнее время ставки все возрастают и возрастают. Это раньше одна страна ничего не решала. А мы подошли к такому ужасному времени, когда все может решить один человек!

Ваучер сказал быстро:

— По большому счету. Израиль вполне демократическая страна! Религия в самом деле отделена от государства. Если не слишком присматриваться, там уже «несть ни эллина, ни иудея»... ну, почти, почти! Во всяком случае, к этому стремительно идет ситуация. Вот свежее сообщение: в Центре гуманистического скотоложства Шуламит Алони совершает торжественную церемонию бракосочетания Я зли Даян с Ханан Ашрауи... Как видите, ортодоксальные евреи не имеют власти, иначе бы этот Центр скотоложства разнесли бы по кирпичику!

Госсекретарь усмехнулся:

— Я бы и сам его разнес, но ирония в том, что поддерживать секс-меньшинства приходится обеими руками, как символ демократических ценностей.

Ваучер всплеснул руками:

— Да какое кому дело, кто как получает сексуальное удовольствие? Но если это поможет разрушить твердыню Израиля, надо поддержать и гомосеков!.. Главное, что Израиль уже разваливается. Его нужно чуть-чуть подтолкнуть...

Президент покачал головой:

— Сомневаюсь. Вот взгляните на книжечку... «Созидание еврейского будущего». Нет, автора нет, это сборник статей, как написано в предисловии, «явившийся результатом беспрецедентной по составу конференции, состоявшейся в канадском городе Торонто. С одной стороны — академически мыслящие ученые: историки, философы, теологи и социологи, а с другой — руководители североамериканских еврейских общин вместе обсуждали проблемы настоящего и будущего еврейского народа в рамках общинных структур американской диаспоры... роль Государства Израиль в жизни диаспоры — вот краткий перечень вопросов, которые обсуждались на конференции».

Госсекретарь развел руками:

— Это говорит только о том, что они встревожены за будущее Израиля. Я бы на их месте еще как был бы встревожен! Особенно после того, как мы сумели именно в Иерусалиме провести международный съезд гомосексуалистов, который тщетно старались запретить местные хасиды...

Файтер поморщился:

— Да что вы про этих гомосеков, как будто это такая уж наша великая победа! Будь моя воля, я бы их всех сам бросил под танки. Я из этой конференции вынес как раз обратное: они не просто уверены, что выживут, но и стараются подчинить себе уже и всю Америку.

— Господин президент, — воскликнул госсекретарь скорее обрадовано, чем встревоженно, — да где это?

Президент отчеркнул ногтем большого пальца.

— Вот, читайте! В предисловии просто упомянуто про роль Израиля в жизни диаспор, а вот на двадцатой странице прямо говорится о захвате ключевых постов... с благой целью, разумеется! А это уже не просто вызывает раздражение.

— Да, — сказал Гартвиг с двусмысленной улыбкой, — это вызывает другое чувство.

Госсекретарь углубился в чтение, Файтер не торопил, сам чувствовал себя гадко и тревожно, однако до конца президентского срока еще два года, отсидеться и переложить решение на плечи нового президента не получится: силовики жмут, разведка бьет тревогу, еврейское лобби в сенате и конгрессе фактически уже правит страной. Последнее бы ничего, если бы оно оставалось только еврейским и не было слишком связано, как пуповиной, с израильским правительством.

ГЛАВА 19

Бульдинг, насупившись, поглядывал на всех, как громадный бульдог на растерянных щенков, кашлянул, привлекая внимание.

— Никогда, — сказал он недовольным голосом, — не считал господина Герца великим стратегом, но сейчас признаю и целиком поддерживаю его своевременную идею о наведении порядка внутри страны.

Герц отвесил ему иронический поклон:

— Благодарю.

— Не за что, — ответил Бульдинг невозмутимо. — Вы брякнули очень хорошую мысль... Наверное, жена подсказала, а я поддерживаю все правильное и своевременное. Евреи в стране, все мы понимаем, практически ею рулят... прошу не обижаться нашего дорогого президента, и, тоже признаю, рулят неплохо. Но на них оказывают сильнейший нажим ортодоксы, постоянно обвиняя, теребя, заставляя, требуя денег... и те, я говорю о наших евреях, время от времени вынужденно делают движения... не совсем, скажем так, лояльные нашей стране.

Герц снова ответил поклон:

— Спасибо. Вы тоже высказали неплохое понимание. Видимо, вам внук растолковал эти нехитрые премудрости.

Файтер, чуть повеселев, вместе с другими наблюдал за перепалкой силовиков, а Бульдинг сказал громко и со вкусом:

— Сейчас уникальное время! СМИ настолько сильны, что среднему человеку можно вбить в голову буквально все, что заблагорассудится достаточно умному и умелому человеку. В данное время, как я заметил, уже целое поколение евреев оболванивается историями о подлости и вероломстве неевреев. Я как раз имею в виду, что наших евреев, которые вполне вписались в нашу жизнь, оболванивают либо ортодоксы, либо по заказу ортодоксов. Сперва в холокосте обвиняли только немцев, обвиняли долго и со вкусом, всячески сгущая краски, сейчас, когда это вдолбили в их головы, расширили географию, виноватыми стали уже правительство Штатов, католическая церковь и папа римский, а завтра станет уже и весь христианский мир. Ну, про ислам уже молчим, а Индию и Китай сионистские проповедники оставили на третий, завершающий этап. Те тоже окажутся в чем-то да виноваты...

Уильям Бергманс сказал с раздраженным высокомерием:

— Да вы, господин Бульдинг, антисемит!

Бульдинг не испугался, не обиделся, не начал оправдываться, а только кивнул с самым довольным видом, словно госсекретарь подтвердил его слова.

— Вот-вот! Я давно заметил, что даже простое повторение слов еврейских лидеров является антисемитизмом. Не странно ли?.. Значит, что-то в их словах существует очень нехорошее, не так ли?

Бергманс смолчал, но быстро и взволнованно заговорил Ваучер, министр экономики:

— Нет, все не так!

— А как? — спросил Бульдинг коварно.

— Вы не так трактуете!

Бульдинг покачал головой:

— Я на всякий случай никак не трактую. Просто цитирую слово в слово. Кстати, если вы еще не заметили, цитирую только отцов сионизма, а не каких-то гитлеров. Не понимаю вашего возмущения, господин Ваучер!.. Вроде бы не хасид... или хасид? Ладно, вот еще прелестная книжица «Антисемитизм», автор — Бернар Лазар. Вот у меня закладка на любопытнейшем месте... Читай: «... при такой враждебности, если бы это отвращение проявлялось бы в отношении к евреям только в какой-либо момент времени или в отдельной стране, то было бы легко учесть локальные причины такого отношения. Но данная раса всегда была объектом ненависти со стороны всех наций, среди которых они селились. Но поскольку враги евреев принадлежали к различным расам... то должно было быть так, что общие причины антисемитизма всегда таились в самом Израиле, а не в тех, кто противостоял им».

Ваучер слушал, нахмурившись, наконец кривился, словно слушал пьяную ругань портового грузчика.

— Знаете, все эти цитаты ничего не доказывают. Вы беретесь цитировать отцов сионизма, которые закладывали краеугольные камни Государства Израиль, но это не значит, что государство построено именно таким, как хотели они. Да и они, создавая его, прибегали иной раз к несколько, скажем так, преувеличениям. Образности! Художественным гиперболам. Вы бы еще Тору процитировали, как любят делать антисемиты! Там вообще ох и ах, но надо же делать поправку на время, когда создавалась Тора, и нынешний век!

Он говорил уверенно, с пренебрежительной насмешкой, полностью подавляя оппонента, растаптывая, вбивая в землю и растирая сверху подошвой, однако Бульдинг ну никак не соглашался на роль недоумка, слушал спокойно, тоже с усмешкой. Острые глаза неотрывно следили как за лицом взволнованного Ваучера, так и за выражением его глаз.

— Хорошо сказано, — признал он.

— Наконец-то я вас убедил, — сказал Ваучер с облегченным вздохом. — Вы не совсем безнадежны, господин Бульдинг.

— Нет уж, — ответил Бульдинг, — на меня пафос не действует, факты как раз в том, что иудаизм становится все опаснее и жестче в отношении неевреев. Посмотрите Еврейскую энциклопедию, что вышла в этом году. Там добавлены очень любопытные статьи! Посмотрите-посмотрите... А еще я уже говорил о мощи кино. Сейчас мир заполонили тысячи и тысячи великолепно сделанных фильмов, в которые вложены огромные, просто баснословные деньги, о том, как неевреи преследуют евреев. Сейчас к ним, правда, прибавились еще и фильмы, в которых превозносится ужасающая мощь МОССАДа, которая может достать любого на любом конце земли. Запугивание началось с фильмов, где МОССАД отыскивает по всему миру боевиков, убивших олимпийских спортсменов, и самих убивает их без суда и следствия, а сейчас уже раскручивается новый виток, на котором обывателя должны запугать так, что он начнет трястись при одном слове «еврей».

Герц, как и Файтер, посматривал с интересом на перепалку директора ФБР с министром экономического развития. Ему едва ли не проще всех пришлось в работе над подготовкой к операции «Эллинизация». Все материалы у него под рукой, собирал не один год, вообще начинал как молодой сотрудник с изучения растущей роли преступных корпорации и трестов, потому и сейчас, будучи директором ФБР, лучше всего знает мир этнических преступных групп.

В отличие от рядовых обывателей он прекрасно знал, что это только по гангстерским фильмам Аль Капоне, Джон Диллинджер и Лански — величайшие гангстеры мира, итальянцы, а самая могущественная мафия в США — итальянская коза ностра, на самом же деле все лидеры преступного мира были и остаются ев реями.

Само создание и существование Израиля во многом состоялось благодаря деятельности преступных организации, из которых выделялся огромный синдика! с базой в Нью-Йорке, который был одним из самых могущественных и жестоких в истории США. Он специализировался на заказных убийствах, и на его счету были сотни смертей, кражи сотен миллионов долларов. Газета «Ньюсуик» сообщала: «Каждый год Лански и его сообщники вкладывают огромные суммы денег в израильские фонды. Правительство боится потери миллионов долларов незаконных денег, которые сначала отмываются бандитами, а затем переправляются в израильский бизнес и промышленность».

Журналист Джек Ондерсон поднимал этот вопрос в «Вашингтон пост»: «Это взятка мировых размеров, она берется из нечестных предприятий в США и отмывается перед тем, как попадает в Израиль». Герц собрал и коллекцию фильмов, из которых не самое последнее место занимает голливудский хит «Багси» о самом жестоком и кровожадном убийце, правой руке Лански, в котором еврейского гангстера играет Уоррен Бетти с его чисто англосаксонской внешностью. Естественно, это приятнейший молодой человек, привлекательный романтик с самыми чистыми идеалами. Сценарий к фильму написал Джеймс Тобак, а режиссер — Барри Левинсон.

Разумеется, все данные на этих сценаристов, режиссеров и прочих-прочих. хасиды они или нет, вот в этой папочке. И когда операция все-таки начнется... а она начнется, иначе Бога нет, то всех их свезут в хорошо охраняемые лагеря. А сейчас уже надо продумать меры, чтобы они из этих лагерей не вышли.

Уже знакомый сержант принес кофе, соки, молоко. Каждый взял свое, только Ваучер запросил минеральной воды. Гартвиг, демонстрируя знание предмета, напомнил веско, что во всех пророчествах каббалы сказано, что тот, кто в последние дни Иерусалима будет им управлять, станет властелином мира. И все израильтяне живут этой мыслью, этой идеей. А если учесть, что иудеи — люди идеи, в отличие от людей вещей Запада, то нужно не только захватить Иерусалим, но и, увы, стереть с земли.

— Мы должны смотреть в будущее, — сказал он твердо. — Будущее — это звезды, это города на всех планетах, это расцвет всех возможностей человека... Какие камни древности? Для них в том чистом сверкающем мире науки и техники места нет, это точно.

Ваучер бледнел, краснел, покрывался синими пятнами. Остальные держались лучше, однако напряжение в помещении сгущалось так, что под потолком начали собираться тучи.

Бульдинг, непоколебимый, как австралийский континент, проговорил упрямо:

— Мы не можем игнорировать факт, что практически все банковские махинации контролируются евреями. Евреями и целыми еврейскими организациями. В том числе отмывание преступных денег, торговля наркотиками... и кое-что похлеще, похлеще! Не надо на меня смотреть такими глазами, не надо. Я знаю, что говорю. И на каждое мое слово — вот ссылка. Еврейская мафия правила всем преступным миром Америки в старые времена, правит и сейчас. Но сейчас в руках преступных организаций такие средства, что превышают бюджеты некоторых европейских стран! Это уже не просто беспокоит в преддверии, так сказать, возможной операции «Эллинизация».

Бергманс произнес задумчиво:

— Но, по слухам, правительство и верхушка организованной преступности достаточно срослись, чтобы вполне доверять друг другу. Бульдинг нахмурился:

— Это вы на что намекаете?

— Просто передаю то, что говорят в широких народных массах.

— Спасибо, — сказал Бульдинг язвительно. — Вам из вашего лимузина слышнее, о чем говорит народ, чем мне.

— Не сомневаюсь, дорогой Бульдинг. Вы, кстати, тоже вроде бы правительство!

Бергманс покачал головой:

— Я чуть ли не единственный человек в правительстве, который не интересен никакой мафии. Кстати, это у вас не навязчивая идея видеть везде козни и заговоры? Так ведь можно, подозревая всех, настолько расширить список подозреваемых, что не сможем сконцентрировать усилия на действительно важных направлениях. Мы то и дело получаем сигналы о высадке крупных отрядов боевиков, специально обученных где-то в Европе, о сверхнеуловимых киллерах, что получили задание убить нашего премьера и сорвать мирный процесс. О готовящемся мирском десанте сирийцев, о зомбированных полицейских из охраны высокопоставленных лиц, что в нужный момент по сигналу повернут оружие против тех, кого охраняют... Все оказывается чепухой, если не считать шахидов-одиночек, но и тех мы научились либо вылавливать, либо расстреливать до того момента, как они приведут в действие взрывное устройство...

Бульдинг сказал с величавым спокойствием:

— Это моя работа — подозревать всех.

Ваучер вздохнул, поинтересовался жалобно:

— Надеюсь, дорогой Жан-Поль, хоть меня не подозреваете?

— С какой стати? — удивился Бульдинг. — Конечно же, подозреваю.

— Ну спасибо, — сказал Ваучер саркастически. — А почему?

— Как «почему»? — еще больше удивился Бульдинг. — А докажи, что не шпион!

Олмиц поддержал как силовик силовика:

— И вообще, где гарантия, что он сейчас не бросится на нас и не покусает? Вид у него еще тот... Может быть, на всякий случай отправить его на перепроверку психической адекватности? А то у него что-то глазки бегают... и руки вроде бы потные...

Файтер поглядывал на повеселевших министров, все инстинктивно стараются уйти от неприятной темы, что так по-человечески понятно, но... теперь уже не уйти.

Первый крупный эшелон суперэлитных частей уже просочился в Израиль поодиночке и малыми группами. Очень кстати пришелся вывод израильских поселений из сектора Газа. Акции протеста охватили тогда весь Израиль, со всех стран мира начали приезжать добровольцы, которые вместе с израильтянами устраивали многотысячные демонстрации, призывали к неповиновению, уговаривали полицию и армию не подчиняться правительству Ариэля Шарона, объясняли, что это предательство — оставить Газу.

Их деятельность частично увенчалась успехом: в армии появились «отказники», что готовы ценой жизни за шиша и. страну от внешнего врага, но отказывались выселять своих же сограждан из их домов, по которым потом пройдется бульдозер, а земля будет отдана арабам. Но правительство Шарона устояло, и тогда эти «сочувствующие» большими группами проникали через все слабые кордоны полиции в район Газы и бросались под бульдозеры, не давая сносить дома израильских поселенцев.

Наступила великая сумятица, чаша весов заколебалась, потому ничего удивительного, что в те дни со всех стран мира массами поехали евреи и просто сочувствующие, которые стремились поддержать выступающих за израильскость сектора Газа. Намного меньше было тех, которые приехали поддержать Шарона, да, такие были. Впрочем, практически все они составляли костяк группы «А». Именно они должны, вооружившись на месте из заранее заготовленных тайников, захватить правительство, депутатов кнессета, все средства телекоммуникации, хотя при всеобщем засилье вездесущего Интернета последнее уже не так важно, как было в прошлые войны.

Но это было давно, те первые давно закрепились, устроили тайники с оружием, которым снабдят второй эшелон, прибывший в Израиль только что. Третьему эшелону местное оружие не понадобится; эти будут сброшены с воздуха уже вооруженные до зубов, высадятся на десантных судах с моря или с транспортных вертолетов.

Они все прибывают в Израиль, прибывают, а слишком долго держать их там нельзя. Будет громадный скандал, если все раскроется. Так что нужно либо поскорее начинать операцию «Эллинизация», либо... отменять.

ГЛАВА 20

Файтер вздохнул, пересилил нежелание подниматься и что-то говорить, заставил себя встать, выпрямиться и сказать ровным голосом:

— Что нового может сказать военный министр?

Гартвиг поднялся, окинул всех тяжелым взором, словно прошелся гусеницами тяжелого танка.

— У нас в Генеральном штабе около сотни сценариев на любые случаи. Должен сказать, что еще никогда наш мозговой Центр не разрабатывал операцию настолько тщательно, с учетом буквально исчезающе малых величин. Были задействованы все компьютеры как Пентагона, так и ряда корпораций, причастных к обороне. Даже «Голубой Джин-6», который все еще на стадии испытании и отладки, решал для нас стратегически важные задачи...

Олмиц спросил осторожно:

— На стадии отладки? Не допустит ли ошибок?

Гартвиг покачал головой:

— Результат был перепроверен на двух других сверхмощных компьютерах. Разница лишь в скорости вычислений. Хочу добавить, что как раз на вооружение поступило оружие нового поколения. В первую очередь я имею в виду три разновидности роботов-комаров: два из них для наблюдения и сбора информации, а третий для уничтожения живой силы и боевой техники. При попытке захвата такой «комар» взрывается, как крупный фугас. С ними мы имеем абсолютный контроль над всем, что происходит.

— А спутники? — спросил Бульдинг.

— Спутники рассмотрят комара на поверхности, — ответил Гартвиг, — но не заметят слона в бункере. А наши боевые «комары» умеют незаметно проникать во все укрытия. Словом, со стороны военных операция обеспечена всем. Другое дело, пришлось повозиться с военными специалистами...

Файтер повернулся к Герцу:

— Насколько обеспечена секретность?

Директор Управления национальной безопасности доложил четко:

— С моей стороны сделано все, чем мое ведомство могло помочь. Но это военный городок, он целиком под управлением военного министерства...

Гартвиг сказал солидно:

— На первом этапе со всех специалистов взята подписка о неразглашении. После чего их всех поселили в закрытый городок типа Лос-Аламоса. Связи с внешним миром — никакой. Кроме того, установлено круглосуточное наблюдение за каждым, об этом знают, специально оговорено в контракте, чтобы не вопили о нарушении их личных свобод...

Файтер прервал:

— Контракт оговаривали заранее?

Гартвиг поморщился:

— Шутите? Уже в городке, когда за спиной захлопнулись железные ворота, когда разместились и сообщили им, какие баснословные деньги получат за свои два-три месяца работы в закрытом городке... Представьте себе, все оказались настоящими американцами!

— То есть их заинтересовало только количество нулей в графе «Гонорар»?

— Верно. А уж потом, когда им огласили условия работы, все начали требовать льгот, приплат, добавок, повышенных ставок.

— И как?

— Разумеется, во всем пошли навстречу. Все-таки это последняя битва!.. После этого все танковые армии распускаем, танки на переплавку, а танкистов — на обучение гражданским профессиям. Ради такой захватывающей дух перспективы жалко ли переплатить несколько лишних миллиардов долларов?

Файтер криво усмехнулся:

— Тем более что теперь не сами платим за все, а припрягли весь мир. Но все равно как-то нужно будет объяснить конгрессу, сенату...

Гартвиг вскинул брови:

— Не заранее, надеюсь?

Файтер усмехнулся. Сейчас, когда в район предполагаемых боевых действий начинают стягиваться морские силы, военно-космические, а элитные коммандос уже там, на месте, любое сообщение уж точно не будет «заранее».

— Но объяснить придется, — напомнил он.

— Члены конгресса почти все немолоды, — сказал Гартвиг успокаивающе, — многие из них еще помнят свое детство, когда варварские бомбежки превращали целые города в развалины! Подумать только, при каждом налете погибали тысячи и тысячи мирных жителей! Самым успокаивающим для них будет сообщение, что не будет танковых колонн, что прут через всю страну, разрушая кибуцы, разгоняя скот, а наши доблестные солдаты не стреляют по всему, что движется. Вы сами понимаете, что мир изменился...

Ваучер сказал сварливо:

— Это мир! А вы изменились?

— Вы лично меня хотите уесть, — поинтересовался Гартвиг, — или вообще военных, как меднолобых? Если о военных, то скажу вашим конгрессменам, как вот сейчас вам, что в современной войне все ограничится хирургическими ударами по военным объектам, электростанциям и прочим узлам израильской инфраструктуры. Массовой гибели людей уже не допускается. Вообще не будет гибели гражданских люден.

— А не гражданских?

— Даже потери среди израильских военных постараемся избежать. Зачем? Все мы люди, все должны жить и... работать на благо человечества. Всего человечества, напоминаю, если вы вдруг почему-то забыли. Воина будет исключительно гуманной. Но зато будет дикий страх в Тель-Авиве, никто не хочет погибать, этот страх свяжет им руки.

Ваучер сказал раздраженно:

— Как же, помню, помню... Вот точно так же, в этой позе и поводя в воздухе ручкой, то же самое красиво и очень убедительно говорили насчет Ирака. Но ракеты часто отклонялись. Тем более нельзя, чтобы такое случилось в Израиле.

Гартвиг кивнул, взгляд его оставался непроницаем, как и лицо.

— Я понимаю вас. В самом деле, евреи — не арабы. Последних не жалко, мусульмане все — враги. Уверяю вас, сейчас на вооружение поступило оружие нового поколения. Ракета, запушенная за пять тысяч миль, попадает в брошенную на землю монету! И отклониться от цели уже физически не может: новейшая система управления полетом не позволяет отклоняться ни на миллиметр. Это будет трехминутная воина: неожиданный массированный удар авиации и крылатых ракет неядерными высокоточными боеприпасами по стартовым позициям израильских ПВО, подавление всякой деятельности на военных аэродромах...

Ваучер буркнул:

— Ладно, это скажете конгрессу. А нам?

Гартвиг сказал с видимым удовольствием:

— Три года назад мы могли обрушить на противника три тысячи тонн высокоточного оружия, а в этом году уже тридцать тысяч тонн!.. Надо сказать, что за неимением другого противника я распорядился израсходовать все тридцать тысяч тонн. Я имею в виду, что следующим противником будет разве что космический флот из другой галактики, но к тому времени мы разработаем и оружие помощнее.

Файтер заметил сухо:

— Это разумно. Тем более что деятельность военных заводов мы начали сворачивать еще с прошлого года. За три года нужно остановить не меньше чем семьдесят процентов производства танков, боевых самолетов, подводных лодок. И освободить военные склады, которые сможем приспособить под более разумные цели.

Гартвиг указал на экран:

— Самые разумные цели — вот там.

Ваучер сказал напряженно:

— Я одного не понимаю. Если «Эллинизация» в самом деле напрямую продолжает то благороднейшее дело, которое начато было Александром Македонским, то зачем планирование этих жестоких ударов? Зачем взрывать мосты, дамбы, информационные центры и промышленные объекты? Если мы хотим всего лишь эллинизировать израильтян, то есть — американизировать?

Гартвиг окинул взглядом всех, его слушают внимательно, улыбнулся с явным превосходством человека с «кольтом» над простым пастухом.

— Современные «короткие войны» нацелены прежде всего на уничтожение экономики вражеского государства. Не пересекая территориальных границ, можно разрушить всю инфраструктуру. Делается это в первую очередь ударами высокоточных ракет... В войне нового, шестого, поколения живая сила — например, сухопутные войска — никак не влияет на ситуацию, да и противнику совершенно неинтересна. В Югославии погибли всего пятьсот двадцать четыре человека, но страна оказалась полностью обезоруженной и тут же приняла все условия, которые ей продиктовали войска НАТО, то есть наше командование. Оставшись без экономики и вооруженных сил, любое государство теряет независимость...

Ваучер задумался, ему показалось, что подобное где-то слышал или у кого-то читал.

— Тогда мотивы мне понятны, — пробормотал он, — однако все же высокоточные ракеты будут поражать, помимо точно накрытых целей, еще и массу непричастного к войне народа.

Гартвиг отмахнулся:

— Они все причастны. Это во времена феодализма солдаты враждебных армий сражались, а крестьяне на соседних полях с любопытством смотрели. Сейчас воюют все. Израильтяне воюют против нас уже тем, что не желают вливаться в единую семью народов, в человечество. Это и вина, и грех, и даже преступление. За что и будет им наказание. Всем.

Но говорил он слишком бодрым голосом, Ваучер посмотрел на военного министра пристально, словно отсеивая истину от брехни, в глазах вопрос: неужели все эти разговоры всерьез?

Файтер взглянул на экран, там деликатно мигает огонек, сообщая, что для него есть любопытная информация. Все замолчали, повернули головы к экрану.

Поколебавшись, Файтер включил, уже догадываясь, что увидит. Взволнованный женский голос быстро сообщал:

— ... две ракеты «Касам», выпушенные из сектора Газа, упали в жилых кварталах города Сдерот. Одна ракета упала в районе Натан Эльбаз, вблизи городского кладбища, не причинив вреда, вторая попала в складское помещение дома, расположенного на улице Рон Шукрун. Пятерым жителям дома потребовалась медицинская помощь для выхода из состояния нервного шока...

Камера показывала картины страшных разрушений, плачущих женщин, залитое кровью тело ребенка на руках онемевшего от горя отца, а также сбегающихся молодых парней, что вскидывали кулаки и грозили с голыми руками пойти на проклятых оккупантов...

— Часом позже, — продолжил с экрана тот же голос, — минометному обстрелу подвергся израильский поселок Мораг, расположенный в секторе Газа. Как сообщил по телефону житель поселка, в сторону Мора-га выпушено по меньшей мере четыре минометных снаряда, один из которых разорвался на территории поселка, а два — вблизи въезда в Мораг. Жертв и разрушений нет...

— Вот видите, — воскликнул Ваучер — арабы сами обстреливают!

— ... на это, — договорила дикторша, — израильская армия ответила рейдом отряда из двенадцати танков. Были обстреляны из тяжелых орудий ближайшие дома, в которых, как предполагается, скрываются снайперы. Также разрушены ракетным огнем дома на ближайшем холме, откуда, предположительно, корректировали огонь по израильским поселениям. По разным сведениям, убито от семи до пятнадцати палестинцев, количество раненых неизвестно...

Гартвиг сказал саркастически:

— Ничего себе, адекватный ответ.

— Сказано же, — огрызнулся Ваучер, — что воздавать надо сторицей!

Файтер внимательно слушал, и хотя вроде бы все укладывается в пользу начала операции, во рту стало сухо, а потом он ощутил едкую горечь, словно печень возмутилась и плеснула вверх порцию желчи.

Неужели не удастся увильнуть? Неужели МОССАД, заметив угрожающие приготовления, не сообщит все своему правительству, не надавит, не объяснит, что у них нет шанса?

Или Израиль, цепляясь за свою уникальность, будет стоять до конца?

В Торе сказано, что евреи вышли из Египта «хамушим», то есть пятая часть народа. Остальные остались в теплом и сытом рабстве, где об их ночлеге и кормушке заботится хозяин. За время скитания в пустыне не раз возникали бунты, требования вернуться в Египет, где было тепло и сытно, многие группы одна за другой откалывались от племени, ведомого Моисеем, и втихую исчезали в ночи.

Из рассеявшейся по миру диаспоры разве что каждый сотый остался евреем, остальные предпочли стать египтянами, греками, римлянами, турками, франками, бриттами, готами, тевтонами, галлами, славянами, немцами, поляками, русскими, французами, англичанами, якобинцами, коммунистами...

Из этого сотого процента сохранившихся в еврействе лишь считанные проценты переселились в Палестину и начали строить Израиль. И вот сейчас, даже в Израиле их крохотная часть, что тонет в море репатриантов-свиноедов, не желающих принимать мракобесные законы насчет ограничения свобод, в том числе в еде и отдыхе.

Как надавить так, чтобы там на местах дожали местных мракобесов? И заставили принять справедливые требования США? Это ведь не требования США, это требования прогресса, требования движения человечества вперед!

Огонек продолжал мигать, указывая другой канал. Файтер взял лазерную указку, Гартвиг первым уловил, о чем речь на экране, довольно крякнул и огляделся, победно поднимая плечи.

Всеевропейская комиссия, как сообщают новости, провела новый социологический опрос, результаты оказались ошеломляющими. Уже свыше семидесяти процентов европейцев назвали Израиль главной угрозой миру. Естественно, руководство Евросоюза поспешило выразить свое негативное отношение к результатам опроса и резко осудило «предвзятость против евреев». Однако факт, что рост антиизраильских и антиеврейских настроений наблюдается по всей Европе. Эти настроения выплескиваются не только на бытовом, но и на государственном уровне. Отношение к евреям ухудшается как в исламском мире, так и в Европе и Соединенных Штатах. По мнению собеседников RBC daily, «евреи стоят на пороге новой катастрофы, которая по своим масштабам может превзойти холокост».

Как они утверждают, для того чтобы выжить, еврейский народ должен любой ценой отстоять Израиль.

Президент поднял взгляд на Олмица, тот улыбнулся и развел руками. Можно подумать, говорил его взгляд, что и результаты опроса подтасованы самими евреями, чтобы дожать правительства европейских стран. Добиться для евреев больших привилегий, хотя же и сейчас в сторону еврея нельзя бросить косой взгляд, сказать что-либо такое, что можно истолковать как антисемитизм. Что автоматически включает высшее руководство страны, уверения в том, что «любые проявления антисемитизма будут наказаны со всей жестокостью», и всяк понимал, что если кто обидит француза, тот получит минимальный срок, а кто, еврея — того в лучшем случае упекут на вечную каторгу, а то и сразу на электрический стул.

Однако опросы показали, что отношение к евреям и Израилю в мире стремительно ухудшается. Это очевидно любому, кто внимательно следит за информационным потоком. Один из премьер-министров заявил на саммите: «Во Второй мировой войне европейцы убили шесть миллионов евреев из двенадцати. И все равно евреи правят миром! Мы должны выиграть эту битву!»

Ваучер смотрел с ужасом, Герц сказал зло:

— Неужели и этот опрос общественного мнения их не образумит?

Гартвиг удивился:

— Кого?

— Израильтян, конечно!

— Вы в самом деле полагаете, что мнение недочеловеков им интересно?

Герц поправился:

— Я хотел сказать: неужели не отрезвит? Если весь мир уже против, то человеки или недочеловеки... так ли существенно? Если у недочеловеков в руках хорошие дубинки — с этим считаются даже законченные придурки.

Ваучер сказал быстро:

— Израильтяне — не придурки!

— Значит, на что-то надеются? — спросил Гартвиг. — На что?

Бульдинг буркнул:

— Недочеловеки с дубинками могут поучить уму-разуму всяких эйнштейнов, если те их заденут. Надеюсь, наши коммандос уже там.

Файтер смолчал, но всем видом дал понять, что да, но это настолько сверхсекретная информация, что даже при таком составе заседающих он не может подтвердить. Но если МОССАД как-то об этом дознается, то это станет еще одним камешком на чаше весов...

Олмиц сказал сварливо:

— Надеюсь, наши коммандос искренне считают, что их забросили туда всерьез, а не для пропагандистских целей?

Гартвиг обменялся быстрым взглядом с Файтером, сказал холодновато:

— Смею вас уверить, что если наши десантные группы и будут заброшены, то в полной уверенности, что для захвата ядерных объектов, правительства, телевидения. Вы бы посмели им сказать, что десять тысяч суперэлитных бойцов заброшены только для того, чтобы спустя какое-то время позорно вывести их обратно?

Файтер чувствовал, как холод и безнадежность проникают под его одежду и замораживают кожу. Он бросил беглый взгляд на термометр, там привычные двадцать четыре градуса, как всегда, его любимая температура.

«Аспирину бы принять, — всплыла вялая мысль. — Нет, надо сделать все, чтобы мне дали повод отменить это чудовищное решение. Войны быть не должно. Тем более такой...»

Он глубоко вздохнул, в сердце остро кольнуло. Прислушался в недоумении, никогда раньше ничего подобного не случалось, сердце у него здоровее здорового.

— Все наши претензии, — сказал он, — все наши претензии...

Он замолчал, не в силах выговорить то, что кажется таким ясным и понятным.

— Что, господин президент? — спросил Гартвиг встревожено.

— Все наши претензии, — повторил он замедленно, — были бы сняты... да, были б сняты, если бы...

Он снова замолчал, на этот раз заговорил Бульдинг, взгляд стал острым и цепким:

— Да, господин президент. В каком случае мы сняли бы все свои претензии и требования?

«И отменили бы эту дурацкую войну», — договорил Файтер мысленно, а вслух сказал:

— Если бы они отказались всего-навсего от одного-единственного пункта в их доктрине!.. От одного-единственного. Самого бесчеловечного, который вызывает негодование вот уже тысячи лет у всех народов. Я имею в виду их богоизбранность, их расовое превосходство.

Гартвиг усмехнулся, Бульдинг перевел дыхание, развел руками:

— От чего угодно откажутся, только не от этой дурости.

— Если бы евреи, — продолжил Файтер, чувствуя себя так, словно оправдывался, — если бы они составляли некий масонский орден с замкнутой структурой, со всеми их заморочками насчет обрезания и свинины, но чтоб это была именно организация, равно доступная для всех народов! И тогда не было бы претензий. Наоборот, все были бы счастливы, что какая-то группа взяла на свои плечи такую тяжесть и несет на благо всего человечества... А так получается, что тяжесть-то несут, но только для себя, а в далеких планах у них стереть с лица земли все остальные народы и создать Великий Израиль на всю планету!.. Кстати, не таких уж и далеких планах.

Гартвиг хмыкнул:

— Вы так вздохнули вначале, что я в самом деле подумал, что вы на такое надеетесь всерьез.

— Мне так хотелось поверить...

Гартвиг буркнул:

— Никто из нас не каннибал с окровавленным ртом. Но я даже предположить не могу, чтобы евреи отказались от своей идеи насчет своего расового превосходства.

— Как вам сказать, — ответил Файтер медленно, — как вам сказать... Если бы они от этой сладкой дури отказались... это было бы великим благом. Как для всего человечества, так и для них. Но…

— Ну-ну?

— Это были бы уже не евреи, — закончил Файтер.

Их слушали внимательно, у всех очень серьезные и как будто посыпанные пеплом серые лица: Олмиц вздохнул, сказал задумчиво:

— Это были бы какие-то новые евреи. Новые.

Часть II

ГЛАВА 1

Если у тебя есть доступ к Интернету, то ты возишь с собой все библиотеки мира, все картинные галереи, все кинофильмы, все философские труды, как и все анекдоты, порнуху, альбомы скабрезных фото, всю музыку, начиная от высокой классики и заканчивая последним писком молодежной моды.

Стивен воспользовался старым добрым яндексом, ввел «Эллинизация» и нажал на Enter. Поисковая машина выдала полмиллиона ссылок, он щелкнул на первой и сразу с головой погрузился в дивный мир, когда рушились огромные державы и рождались новые, когда прихоти владык меняли карту мира, и один человек, будь он царем огромного государства или простым пастухом, мог круто изменить направление всей цивилизации.

Если бы не внезапная загадочная смерть Александра Македонского на тридцать втором году жизни, эллинизация всего Востока, включая Иудею, была бы закончена при его жизни. С этим согласны все историки, так как именно эллинизацию он ставил во главе своей политики и на Восток повел свою тридцатитысячную армию против миллионной персидской только для того, чтобы дух высокой культуры эллинов проник во все уголки мира.

Однако его наследники, полководцы, были заняты борьбой друг с другом, распространение греческой культуры среди варварских народов казалось делом нелепым. Все покоренные страны должны были платить всего лишь дань, кстати — небольшую. Эллины ввиду своей немногочисленности опасались народного недовольства, и потому покоренные народы наслаждались спокойной и мирной жизнью под греками, когда их никто не притеснял, а законы уравняли всех, такие простые и понятные.

Благодаря завоеваниям Александра греческая империя раскинулась почти на весь известный мир, торговые люди ликовали, потому что без охраны и препятствий могли забираться в такие отдаленные уголки мира, о которых никто и не слыхал. Конечно же, торговля по большей части была в руках евреев, они быстро богатели, плодились и вскоре стали многочисленным народом.

«Они проникли во все страны, и трудно указать такое место в мире, куда бы это племя не пробралось и не стало господствующим», — писал греческий географ и философ Страбон в первом веке до н.э. В каждом греческом и негреческом городе Малой Азии имелось значительное еврейское население.

С этого и началось то, что называется «эллинизация». Несмотря на то, что после смерти Александра направленная эллинизация негреческих народов не производилась. Она пошла сама по себе, так как очарованные высокой и утонченные греческой культурой народы начали воспринимать греческие манеры, обычаи, язык, детей называли греческими именами, а то и сами принимали, интеллектуалы жадно поглощали труды греческих философов, знакомились с такой дивной и захватывающей дисциплиной, как геометрия Эвклида, ставили в своих, уже в своих, театрах трагедии Софокла, Эсхила.

С этим компом он выехал общественным транспортом за город, среди живописных развалин наткнулся на разношерстных туристов, что фотографировали, сами снимались то в обнимку, то лежа на древних камнях, по которым ходил, возможно, сам Христос.

— Кто в охранении? — спросил он. — Вы трое? Сочувствую, но зато по сторонам поглазеете... Остальным собраться, дважды повторять не стану.

Он воспользовался простейшим Google engine-2, редко у кого нет на харде, на экране появилась голубая с пятнами зелени планета, на треть укутанная облаками. Стивен ловко орудовал тачпадом, планета стремительно увеличивалась, слои облаков пробивать не пришлось: над всем Израилем безоблачное небо, поверхность стремительно приближалась, появился город, быстро разбежался на кварталы.

Здесь Стивен остановил палец, указал на экран кивком:

— Иерусалим. Сейчас мы точно определимся, кто что захватывает, высчитаем время и уточним маршруты. Как видите, не обязательно переть через узкие улочки, где нас могут блокировать, проще обойти по длинной дуге, но так не потеряем время, а сэкономим. Вильдор, ты берешь первую группу. Твоя задача — блокировать Иегудит...

— Где это? — спросил Вильдор.

Стивен посмотрел на него с укором, тот должен был сразу выучить весь город, благо это не Каир с его сотнями тысяч кривых улочек и не Москва, где названия меняют с приходом каждого президента.

Второй из его командиров, Герт Макмиллан, коротко объяснил:

— Дубина, это в центре. Между улицами Яффо и Давид Елин.

— Да он больше по кабакам, — хохотнул кто-то за спиной. — А они на окраине...

— Да и шлюхи там дешевле, — добавил другой.

— Да ему везде будет дорого, — уточнил третий остряк. — Во-первых, жадный. Во-вторых, с его-то рожей...

Вильдор зло сопел, Стивен малость выждал, давая поржать, заодно точнее поймет настрой своих коммандос, половину из них видит впервые, сказал негромко:

— Хорошо, хорошо. Теперь ты, Герт. Возьмешь под контроль улицу Ха Гидем...

— Знаю, — ответил Герт торопливо, не давая закончить. — Я там все знаю!

— Где это? — уточнил Стивен.

— Это тоже центр города, между улицами Наркис и Бецалель.

— Отлично, — одобрил Стивен. — Видите, олухи, как надо разрабатывать детали операции?

Вильдор буркнул:

— Да он просто местный еврей. Переодетый. Я сам видел, он обрезанный.

— По самый корень, — с самым серьезным видом уточнил остряк за спиной.

— Тихо-тихо, — прикрикнул Стивен. — Рихард, ты берешь под контроль Аба Бердичев. Это район Ха Гива Ха Царфатит.

Рихард торопливо двигал районы Иерусалима по экрану своего ноутбука.

— Это где?.. Не вижу надписей...

Вильдор хохотнул:

— Идиоты евреи, не надписали на крышах названия своих кварталов, чтобы Рихард не ломал голову.

— Это рядом с улицей Ха Хаиль, — уточнил Стивен. Он сам чувствовал некую несерьезность операции, хотя к ней и готовились, как никогда, тщательно. — Не расслабляйтесь, ребята. Здесь такое курортное солнце, что я уже вижу, как наш боевой дух испаряется, подобно каплям пота, упавшим на раскаленные камни. Видите, как я сам заговорил красиво?

Они слушали внимательно, он вздрогнул, вдруг ощутив в воздухе аромат ее кожи, а ветерок коснулся его лица так, словно прядь ее волос.

Он поднялся, подвел всю группу к каменному парапету, что окружал гору почти по всей верхушке.

— Вы можете все рассмотреть отсюда, — предложил он, — но, сам предполагаю, все начнется, как обычно, ночью. Точечные удары, несколько крылатых ракет...

— И будет темно, как у Вильдора в заднице, — сказал Рихард. — Ничего, пойдем на ощупь. Тут есть такие аппетитные, что на ощупь — самое то.

— Рихард прав, — сказал Вильдор. — Он когда вылез у меня из задницы, что-то говорил насчет очков для теплового зрения. Шеф, а что вон там за странные почтовые ящики: половина красных, половина желтых? Желтые — это для евреев, уже знаю, а красные... для коммунистов?

— Желтые — для внутригородской, — сказал Стивен терпеливо, — а не для евреев, это автомобильные знаки у них желтые, чтобы отличать от арабов, а красные — для межгорода и международных. На всякий случай запомните, что доллары можете поменять только в главных почтовых отделениях.

— А по чекам евро?

— Если не больше шестисот шекелей.

— Понятно, — сказал Вильдор, — разумная предосторожность в стране, где как на вулкане.

— И еще, — напомнил Стивен. — Почта закрыта по субботам.

— Ах, черт!

— И по основным праздникам, — добавил Стивен.

— Ну, по праздникам понятно, но по субботам...

— Ничего, — буркнул Вильдор, — скоро все переменится.

Стивен строго показал взглядом, что о таком даже думать нельзя, чтобы не отразилось на лице, но Вильдор кивнул на огромный рекламный щит «Новой партии», видимый даже отсюда с горы, требуют полностью превратить Израиль в светское государство, запретить религиозным деятелям вмешиваться в политику. Если к власти придет «Новая партия», как они обещают, будут отменены все мракобесные законы.

«Не придет, — подумал Стивен обреченно. — Несмотря на все миллиарды долларов, что в нее закачали со всех сторон множество фондов, как штатовских, так и разбросанных по свету».

И вовсе не потому, что вот-вот в дело вступят крылатые ракеты. Не позволит Мататьягу бен Аарон, лидер ультраконсервативной ортодоксальной партии. Даже ультраортодоксальной, как называют его партию.

Они спускались с горы веселой толпой беспечных туристов, пили баночное пиво, горланили песни и фотографировали все подряд, но старались поймать в кадры больше хорошеньких девушек, чем эти гребаные достопримечательности.

— С субботами понятно, — проворчал Вильдор, — а праздники, как я слышал, отмечаются по скользящему графику?

Стивен засмеялся, развел руками:

— Увы, они отмечаются по лунному календарю, как менструации у женщин. Так что каждый год приходятся на другие дни нормального календаря. Начинаются тоже не как у людей, а после захода солнца, вечером, и заканчиваются ровно через сутки тоже после заката.

— И что, все закрыто?

— Закрыто, — подтвердил Стивен. — Все магазины, офисы, министерства, хуже того — не работает общественный транспорт.

— Уроды, — сказал из-за спины Рихард мрачно. — Ничего, все здесь изменим.

— Изменим, — согласился Стивен. — Но схватка будет нелегкой.

Рихард расхохотался:

— Шутите, командир?.. Сколько здесь народу? Американцы плюнут — Израиль утонет.

— Кстати, — напомнил Стивен, — все мечети и Храмовая гора в дни Рамадана доступны для посещения только для мусульман.

— В смысле? — спросил Рихард враждебно. — Побьют?

— Ничего страшного, конечно, — объяснил Стивен, — если потащишься туда, как турист. Остановят вежливо, там есть для этого люди, крепкие, но вежливые, скажут, что нельзя.

— А если я попру?

Стивен усмехнулся:

— Перестань. Если у себя дома в мечети не заходишь, то почему здесь?

— Да так, из принципа. Не люблю ограничений.

Стивен поморщился:

— Тучи сгустились еще в одном месте... Может сорваться такая лавина, что... Не зря наши аналитики уже с месяц чешут затылки и перебирают сценарии.

Рихард спросил настороженно:

— Что еще?

— Скоро выйдет из тюрьмы Мордехай Ванину. Не слыхал? Еще бы, молод еще... Этот тот суперсекретный израильский агент, который выдал мировой общественности, что Израиль создал собственное ядерное оружие и готов его применить.

Рихард наморщил лоб, сказал неуверенно:

— Что-то помню, но... без деталей.

Стивен отмахнулся:

— Даже те, кто думают, что знают все, ошибаются. Это была сверхсекретная операция по спасению Израиля. Его едва-едва не уничтожили в начале восьмидесятых, Израиль спасся невероятным напряжением сил, но разведка донесла, что арабы, не смирившись с поражением, быстро собираются с силами и снова готовятся напасть на Израиль. Это и понятно, у них немерено и денег, и люден. А новые танки, самолеты, все оружие — закупили в том же году. Словом, МОССАД приготовил эту операцию по утечке информации, что Израиль имеет на вооружении атомные бомбы...

Рихард спросил с удивлением:

— А что, он не имел?

Стивен отмахнулся снова:

— Не в этом дело. Надо было дать общественности убедительнее доказательства. Обязательно должен выдать секретнейшую информацию человек, сам работающий в этой программе! Попасть она должна обязательно в серьезные многотиражные западные газеты... Словом, парня выбрали очень умело: он в самом деле работал в ядерном центре, так что мог детально описать внешний вид реакторов и даже где какие поручни, но только работал он простым техником. А чтобы превратить его в «физика-ядерника», пришлось поработать ученым, артистам, психологам. Создали образ чудаковатого ученого-либерала, который хоть и работает над ядерной программой, но верит во всеобщее братство и категорически против любого применения ядерного оружия.

— Ну-ну, — сказал Рихард с интересом. — Не тяни за хвост, командир. Видишь, как все слушаем! Даже на баб перестали оглядываться.

— Мордехай Ванину, — пояснил Стивен. — поехал в Австралию на конференцию ядерников, но там познакомился с неким Герерро, а тот свел его с корреспондентом западной газеты. Сенсация была еще та!.. Арабские армии так и остались в казармах, ибо Ванину «разболтал», что ракеты с ядерными бомбами, нацелены на все столицы арабских стран, и если, дескать, Израиль слишком уж припрут, то, сами понимаете... Словом, арабы с того дня ограничиваются только интифадой да комариными укусами в виде террористов-смертников, на это Израиль уж точно не сможет ответить ядерным ударом...

— А что с Ванину?

Стивен отмахнулся:

— МОССАД его «выкрал», тайно перевез в Израиль, где его поставили перед судом и дали предельный срок. Смех еще в том, что судьи ничего не знали и клеймили сволочь очень искренне. Весь срок, понятно, Ванину отмотал очень нехило, но, когда всякие правозащитники требовали предоставить им возможность посмотреть, не жестоко ли обращаются с узником, его приходилось срочно перевозить с Багамских островов или Майорки в камеру, где он несколько часов изображал заключенного.

Рихард похохатывал, мотал головой, но Стивен оставался очень серьезным.

— Ванину выходит на свободу. Теперь с ним могут поговорить более обстоятельно спецы разведок ЦРУ или Англии. Легенда раскроется, могут подумать, что в Израиле с атомным оружием не так уж и гладко...

Рихард прервал:

— А как на самом деле?

— Сейчас, думаю, у них есть ядерное оружие всех видов и назначения. Но тогда они выиграли так необходимое им время. Однако ядерное оружие начинает появляться и у других. Вот посмотри данные о намерении израильских ВВС нанести удар по ядерному реактору в Бушере. Это в Иране. Когда-то они разбомбили ядерный реактор в Ираке, что остановило разработку атомного оружия Саддамом Хусейном, теперь планируют повторить такое же в Иране... Рихард спросил встревожено:

— Они это всерьез? Без наших санкций?

— Это же евреи, — ответил за Стивена враждебно Герт. — Считают себя богоизбранным народом, а мы все — дерьмо. С нами считаются поневоле, когда заставляем. Для Израиля главная проблема не разбомбить атомный реактор, а спастись от ответного удара. Авианалет иранских ВВС отобьют, понятно, однако от ракетного удара так просто не уйти, несмотря на всю их мощь ПВО. У Ирана есть ракеты «Шихаб-3», у них радиус — две тысячи километров. Все их ну никак не сбить.

Стивен кивнул, покачал головой:

— Думаю, ничего не случится. Вовсе не потому, что иранский ядерный реактор работает под нашим наблюдением. Просто операция, ребята, начнется вот-вот. Точную дату никто вам не назовет, но вы сами увидите ее приближение...

Рихард хохотнул:

— Ну да, бомбы, что ударят по бункерам, уж как-то да разбудят!

— Думаю, — сказал Стивен, — после авианалета получим приказ к действию через полчаса-час: Первый удар наносим своими силами, затем подходит подкрепление. Для въезда в Израиль через Иорданию и Египет есть несколько КПП, там стандартные визовые правила, так что проблем у второго эшелона не возникнет. Тем более что ввиду особого случая на этот раз на всех КПП будут наши люди.

Вильдор сказал ликующе:

— Это значит, можно сразу на танке?

Стивен поморщился:

— Еще скажи, с каменным топором. Операция будет бесконтактной. Повторяю для тугослышащих: сперва хирургические удары умными бомбами, а затем мы занимаем пункты связи и устанавливаем на крышах высотных домов пулеметы. Вот и все... в общем.

Герт спросил деловито:

— А со стороны Иордании?

— Там три пограничных КПП, — ответил Стивен, — на мосту Алленби в районе Иерихона, Арава к северу от Эйлата и еще один на мосту шейха Хусейна на реке Иордан севернее Бейт Шеана. Этого для нас вполне достаточно.

— Тем более, — сказал Вильдор понимающе, — что и там будут наши люди?

— Естественно, — ответил Стивен серьезно, не принимая легкомысленного тона, — Последняя военная операция человечества должна быть безукоризненной. Помните, войдет во все учебники! Не только военные. Детишки будут о ней читать в букварях, как о последней войне, после которой настали вечные миры и щасте.

ГЛАВА 2

О последней войне, вспоминал он на обратном пути, У каждого народа свои великие и победоносные войны, свои победы и свои великие подвиги, которыми гордятся.

Японцы, к примеру, любят горделиво рассказывать о самураях и кодексах чести, русские всякий раз упоминают, что бросались грудью на дзоты, шли на таран, кидались под танки, обвязавшись гранатами, для французов гений всех времен и народов — Наполеон, а вот иудеи вроде бы никогда никаких побед не одерживали, в этом Стивен был уверен, пока во время длинного перелета через океан не пролистал бегло историю евреев.

И было такое, что засело острой занозой. В детстве и юности часто читал книги на историко-патриотическую тему. О том, как первопоселенцы отважно дрались с индейцами, а когда враги наседали, то, чтобы не попасть в руки этих дикарей, отважно вонзали себе в грудь кинжал, бросались со скалы или в реку. Конечно, сдавшихся всегда неизмеримо больше, и во времена воины с индейцами, и с англичанами, и с немцами, но все равно как хорошо было в детстве петь: «Никогда-никогда-никогда янки не сдадутся!»

Каждый случай отважного поведения становился предметом гордости, ибо народ, где есть люди, способные жертвовать собой, имеет будущее. Но вот обыденный случай, о котором не так уж и многие знают, который никак не отмечается. В 70 году римские войска окончательно подавили восстание евреев, только около тысячи зелотов сумели бежать из Иерусалима в крепость Мосаду и укрепились там. Три года римляне вели осаду и предпринимали попытки взять Мосаду, но, хотя их было около 15 тысяч легионеров, это оказалось непросто. День и ночь римские инженеры сооружали тяжелые катапульты и тараны, наконец двинулись под прикрытием «римских черепах» к стенам.

Судьба защитников была ясна: схваченных мужчин и женщин продадут в рабство. Собственно, это даже гуманно: ведь не перебьют же, не развешают на крестах, как всю армию Спартака, а просто продадут на невольничьих рынках, где из века в век продают тысячи и сотни тысяч невольников. Вон в одном Риме на каждого римлянина приходится по несколько рабов!..

Однако же 960 евреев, защищавших Мосаду, сказали, что евреи по своей религии никому не могут быть слугами, как только Всевышнему, потому они умрут, но не будут рабами. В ночь перед последним штурмом глава восставших Бен-Яир велел уничтожить в крепости все. кроме еды, чтобы ворвавшиеся римляне видели, что не из-за недостатка еды защитники покончили с собой, после этого десять человек взяли в руки мечи... Дело в том, что самоубийство — грех, потому эти десять убили женщин и детей, а также всех остальных мужчин, а затем один из них убил остальных девятерых, и только тогда сам покончил с собой. Хотя говорят, что он не покончил с собой, по той же причине, что самоубийство — грех, а тайком ускользнул — одному проще, ускользнул, чтобы поведать миру правду, и что этим последним защитником был сам Иосиф Флавий, написавший потом «Историю Иудейской войны».

Для любого другого народа этот случай стал бы величайшей из памятных дат, но странный народ иудеи: отмечают только духовные победы, только духовные достижения, только ступеньки на долгой и высокой лестнице нравственности...

Еще с дороги, едва распустив группу, начал названивать Марии, но ее телефон не отвечал, расстроенный вернулся в номер, позвонил оттуда, снова облом, принял душ и снова полез в Интернет, на этот раз только для того, чтобы убить время.

Надежда на то, что встретятся вечером, оказалась зряшной. Полночи извивался в жаркой комнате, несмотря на работающий кондишен, наконец заставил себя заснуть, а там сразу же прыгал с парашютом, стрелял из крупнокалиберного пулемета, подкрадывался к часовому и резал ему горло, как барану, молоденькому такому парнишке, у которого дома мать и отец, ждут, невесту уже наверняка присмотрели...

В последнем сне бежал по ступенькам на башню, раздался треск, под ногами обрушился весь пролет. Он падал в бездну, дыхание замерло в смертной тоске... и проснулся с сильно стучащим сердцем. Ладонь автоматически скользнула под подушку, рукоять армейского пистолета «беретта», как влюбленный в хозяина щенок, с готовностью скользнула навстречу.

Чувство страха стало уходить, но тут он услышал, как далеко в коридоре негромко звякнуло. Он нарочито оставил там пустую банку из-под пива, брошенную вроде бы случайно, но именно в том месте, где пройдет нога любого, кто вздумает вторгнуться в снятый им номер. На всякий случай, вдруг да чудом минует, есть еще одна в его номере, где все небрежно, разбросано, неубрано, как и положено для одинокого мужчины, что приехал на недельку по делам и заодно оттягивается на полную катушку.

Очень медленно он перевел предохранитель и опустил палец на курок. Не сводя ствола с двери, дотянулся до второго пистолета, «зиг-зауэр» Р-26, демонстративно оставленный на столике возле кровати, взял и тоже поставил на боевой взвод. Теперь надо прикинуть, кто это может быть, потому что у всех своя тактика, а ему нужно угадать точно, потому что на такие дела по одному не ходят: один сумел бы достать его прицельным выстрелом, высмотрев через оптический прицел, издали.

Дверь, к счастью, одна, но стрелять могут также и через окно. Правда, он на втором этаже, но можно как свеситься с крыши, так и подняться по приставной лестнице.

Окно разлетелось, несколько быстрых выстрелов продырявили постель. Его пистолет рявкнул трижды в ответ, за окном мелькнула тень, выстрелы оборвались, а он толкнул ногой кресло, чтобы оно перевернулось, громко захрипел, застонал, и тут же дверь распахнулась, но второй пистолет сразу задергался в его руке, и очередь из автомата ушла в потолок.

Он отпрыгнул под укрытие стены, еще раз выстрелил в дверной проем, над телом неизвестного, из пробитой головы которого сразу начала расплываться темная лужа. Теперь уже оба пистолета нацелены на пустоту коридора, он некоторое время ждал, однако на улице приглушенно хлопнула дверь, послышался шум отъезжающего автомобиля.

На улице раздались возбужденные голоса, затем коротко взвыла сирена полицейской машины. Он осторожно приблизился к убитому, молодой худощавый мужчина, вид типичного работника низших категорий, такие ходят везде неприметные и тихие, работают либо уборщиками, либо грузчиками, очень редко поднимаются до квалифицированных работ. Но чтобы стрелять, особой квалификации не требуется, как они считают. И еще они всерьез верят в то, что Бог создал людей, а Кольт уравнял в правах.

Полицейский внимательно проверил его документы, осмотрел разрешение на ношение оружия. Появились еще двое, на Стивена посматривали недоверчиво, вопросов не задавали, быстро и профессионально осмотрели комнату, Стивен обратил внимание, как оба, не тратя лишние секунды, определили траектории пуль, восстановили для себя картину схватки.

Офицер сказал медлительно, он не спускал пристального взгляда со Стивена:

— Вы очень умело разделались с нападающими.

— Я не родился коммерсантом, — ответил Стивен, стараясь, чтобы голос звучал самодовольно. — Когда-то я служил в самой лучшей армии! Служил, скажу с заслуженной гордостью, неплохо. Если слыхали про «Бурю в пустыне», то я был в передовом батальоне, что вошел в Бейрут!

Офицер поскучнел, здесь каждый день гремят взрывы и раздаются автоматные очереди, а этот хвастается, как, схоронившись за толстой танковой броней, въехал в город, разбомбленный так, что не оставалось ни одного, способного держать в руках даже пистолет.

— Вам повезло, — сказал он, — но будьте осторожны. В последнее время боевики что-то обнаглели, уже дважды ухитрялись похищать бизнесменов прямо здесь, в Иерусалиме! Такого еще не было.

— Безобразие, — согласился Стивен. — Почему их всех не убьют?

— Скажите это вашему президенту, — ответил полицейский недружелюбно.

— Нашему?

— Наш премьер хорош, — согласился полицейский, — но все-таки это ваш не дает нам нанести такой удар, чтобы навсегда отбить у них охоту к таким забавам. Или, по крайней мере, мы бы сумели отбить желание у арабов хозяйничать в нашей стране.

«То есть депортировали бы все арабское население, — подумал Стивен с мрачным негодованием. — Или сразу в газовые камеры?»

— Да, — согласился он вслух, — теперь я вижу, что наш президент чересчур добр и гуманен. К некоторым лицам надо быть построже. Теперь я тоже считаю, что террористов надо истребить.

Полицейский вздохнул, смолчал, но взгляд был красноречив. Хорошо бы, прочел Стивен в его глазах, если бы на каждого из вас, проклятых либералов, напали вот так, вы бы тогда по-другому запели.

— Возможно, — сказал офицер, — мой начальник пожелает задать вам пару вопросов, но я и так вижу, что дело чистое. Они пытались вас убить или похитить, вы защищались. Фото этого, которому вы так умело всадили пулю прямо в лоб, я видел в картотеке... Дважды привлекался, всякий раз выходил за недостатком улик...

— Ну вот и хорошо, — сказал Стивен бодро. — Я сэкономил деньги налогоплательщиков.

— Это да, — согласился полицейский, он впервые улыбнулся. — Нам меньше работы.

— Рад помочь!

— Вы не собираетесь пока покидать город?

— Пробуду еще неделю, — сообщил Стивен. — С вашими ребятами обычно удается быстро договориться. Это с джапами все тянется, церемонии любят, да с китаезами никогда не поймешь, где они каверзу готовят. А вы народ торговый, шустрый...

Офицер поскучнел еще больше. Уже и армия показала себя в боях, и ученые берут Нобелевские премии, а все равно евреев считают лишь торгашами.

Он вяло козырнул, все трое отбыли. Чуть позже прибыла машина, забрали труп, а хозяин гостиницы прислал столяра и стекольщика, чтобы сразу заменили дверь и вставили стекло, дабы не отпугивать туристов от вообще-то приличного заведения.

ГЛАВА 3

Файтер то и дело вытирал быстро потеющие руки, Гартинг выглядит не лучше, а всегда невозмутимый Олмиц сейчас бледен, как привидение, и натянут, как струна,

— Их подготовили, — сообщил он президенту нервным шепотом. — Обработали. Если сорвется, уже ничего сделать не сможем.

Файтер смотрел, как в зал входят сенаторы: главы комитетов, групп, секций, председатели авторитетных организаций. Каждый знает себе цену, каждый прекрасно представляет мощь тех сенаторов, от лица которых он здесь, а вместе с ними и ту часть избирателей, которая доверила им говорить от их имени.

Когда все заняли свои места, Файтер вышел к трибуне с самой беспечной и обаятельной улыбкой, поздравил всех с редкостной погодой, когда после тайфуна установилось нечто нежное, безветренное, с ясным небом и температурой в двадцать пять по Цельсию.

— Не стану утомлять вас рассказом о международном положении, — сказал он. — Сейчас информация настолько доступна, что даже сверхсекретные документы как-то появляются в Сети. А что происходит в мире, вы знаете не хуже меня. И знаете, что Израиль по-прежнему отвергает все наши предложения о совместном контроле за его ядерными арсеналами, военными заводами... И вообще требует полного невмешательства...

Он говорил и всматривался в лица, холеные, значительные, полные достоинства, с аурой могущества. Не меньше трети из них евреи. Часть продолжает поддерживать Израиль, хотя и уговаривают смягчить расистскую политику, другие переводят в Израиль сотни миллионов долларов, пользуясь доступом к солидным международным фондам, но и эти — эллинизированные, что значит — на его стороне. На стороне интеграции Израиля в международное сообщество. А деньги переводят. потому что Израиль — свой, ему надо помогать, так везде во всех иудейских текстах. Но сейчас помогать — это в первую очередь удержать Израиль от лобового противостояния с США.

— Мы хотим помочь Израилю, — сказал он с нажимом. — Именно помочь!.. Лишь небольшая часть израильтян придерживается расистской, по сути, доктрины, а все остальные, их подавляющее большинство, — за светское государство. Мы — демократы, мы не можем спокойно смотреть, как небольшая группка населения навязывает свои взгляды и свою власть. Вы знаете, какому нажиму мы подвергаемся со стороны мирового сообщества, что все еще допускаем существование этого островка, изолированного от всего человечества!.. И мы видим, что раз уж приняли на свои плечи роль всепланетного полицейского, то мы должны... просто обязаны принять меры!

С первого ряда сенатор Джонсон, представляющий Юту, но самое главное — Международное сообщество Национальных банков, поинтересовался:

— Все это нам давно известно, господин президент. Как мы поняли, вы хотите предложить какой-то план действий? Мы слушаем вас внимательно.

Файтер вздохнул, он сам чувствовал, что за общими словами, давно известными и затертыми от частого употребления, скрывает страх и нежелание произнести роковые слова.

— План действий прост, — ответил он, — но он не становится от этого приятным. Скажу честно, мне очень хотелось бы этого избежать. Как и вам всем, полагаю. Но Тель-Авив уперся... Потому мы планируем продолжать давление на Израиль всеми способами: политическими, экономическими, дипломатическими, но в то же время готовимся и к худшему...

— Худшее — это что? — поинтересовался другой сенатор, представитель группы умеренных республиканцев. — Израиль нападет на нас?

— И завоюет, — сказал кто-то замогильным голосом.

Файтер ответил без улыбки:

— Будем готовить силовой вариант.

Кто-то воскликнул шокировано:

— Что, как в Ираке или Корее?

Файтер покачал головой:

— Нет-нет, те времена по сравнению с нынешним — сплошное варварство. Хотя времени прошло немного, но на вооружение поступило настолько новое оружие, что просто немыслимо... Вы знаете, что даже солдат мы стараемся вооружать несмертельными видами оружия: электрошоковыми, лазерными, оглушающими, парализующими... а уж оружие, что несут наши самолеты...

Он умолк, покрутил головой, сенаторы заинтересованно переговаривались, наконец Джонсон потребовал:

— Выкладывайте, что у вас в загашнике? Наконец-то узнаем, куда утекали деньги из «черного фонда»!

Файтер оглянулся, повел рукой:

— Полагаю, военный министр расскажет лучше. Господин Гартвиг, вам слово!

Гартвиг вышел спокойный, уже овладевший собой, улыбающийся.

— Войне пришел конец, — сказал он с сожалением. — Были же времена, когда рубили мечами, кололи пиками... Эх, времена были! А сейчас я дожил до такого позора, что принимаю на вооружение бомбы, которые... не убивают. Уже подумываю не просто об отставке, а о намыленной веревке.

— Скажите, — потребовал Джонсон, — когда решитесь, я приду с фотоаппаратом!

Гартвиг поклонился:

— А вам самому не грустно, что уходит романтика битв?.. Ладно-ладно. А о новом оружии вам лучше расскажет один из его создателей, доктор Мордехай Бэлза. Он специалист по этим вопросам. Доктор Бэлза, прошу вас, проясните ситуацию!

Из-за его спины вышел невысокий, но все равно сутулый человек в больших роговых очках, свет играл на огромной лысине, череп сильно вытянут, сразу многим пришло в голову, что в этом случае «яйцеголовый» — очень точное слово.

Доктор Бэлза нервно откашлялся, видно, как смущается и робеет в присутствии множества политиков, но, едва заговорил, мгновенно глаза загорелись, спина выпрямилась, а голос зазвучал, как торжественная песня:

— Эта бомба, которую мы разрабатывали и создавали несколько лет, сейчас поступает на вооружение американской армии. Я должен сказать, что нигде и мире нет ничего подобного. Более того, только в нашем обществе могло бы появиться требование создать нелетальное оружие... огромной мощности.

Сенатор, что сидит рядом с Джексоном, поинтересовался:

— Нелетальное, но огромной мощности?

— Именно, — сказал Бэлза с подъемом. — Огромная мощность для большого радиуса. А для человека абсолютно неважно: разорвется она от него в двух шагах или в двух километрах. Эта бомба и есть та, о которой говорил господин... господин... в костюме с красным галстуком.

Политики вежливо засмеялись, а президент пояснил благодушно:

— Это министр экономики, опасайтесь его задевать, иначе урежет финансирование науки... Впрочем, мы слушаем вас очень внимательно.

Бэлза поклонился, тут же взял в руки световую указку. На стене засветился прямоугольник, стала видна огромная, метров пять в длину, металлическая сигара. По щелчку стенка стала прозрачной, все увидели внутри множество батарей, конденсаторов, а кое-кто рассмотрел и заряд обычной взрывчатки, упакованный в металлическую трубку.

Бэлза заговорил с подъемом:

— Это самая технологичная в мире бомба!..

Джонсон заметил громко:

— Кто-то здесь говорил о самой гуманной.

Военный министр огрызнулся рассерженно:,

— Вы сперва дослушайте.

— Да слушаю я, слушаю, — ответил Джонсон сварливо. — Только со словом «технологичная» ассоциации совсем другие, как вы если не понимаете, вы же кадровый военный, то хотя бы догадываетесь.

Гартвиг кивнул Бэлзе, тот указал на трубку со взрывчаткой.

— В момент взрыва вся энергия целиком превращается в электромагнитный импульс. Для доступности называет ЭМИ, говорят, что политики не понимают длинные слова. Этот ЭМИ на десятки километров в диаметре сжигает всю электронику и вообще всю электротехнику. Вы помните, что случилось однажды с Нью-Йорком, когда на одной подстанции перегорели кабели! Весь город на несколько часов погрузился в хаос, встало метро, лифты, перестали работать водопровод и канализация... Да что там Нью-Йорк, катастрофа охватила три штата! И все из-за того, что произошла авария из-за перегрузки на одной-единственной станции!

Сенатор спросил с интересом:

— И теперь вы намерены оставить без света военные базы противника?

Яйцеголовый радостно улыбнулся:

— Не только без света, господин сенатор. Когда простые люди говорят «без света», то обычно имеют в виду по простоте электричество, хотя даже они могли бы догадаться, что электричество — это не только электрические лампочки. Мгновенно остановится вся промышленность, весь транспорт, исчезнет связь, даже Интернет, головная боль любого правительства, ибо Интернет нельзя контролировать!.. Абсолютно все люди останутся как без света, так и без тепла, холодильников, кофемолок, тостеров, кондишенов... Да это еще можно перетерпеть, но мгновенно остановится подача воды и, простите за выражение, работа канализации...

Из третьего ряда один из сенаторов, ярый ястреб, крякнул, спросил с интересом:

— Это значит, что евреи утонут в дерьме?

— Если их не спасти, то утонут, — подтвердил ученый. — Но, как я понял, у вас нет такой цели...

Он оглянулся на военного министра, как будто укоряя его за предательство, тот кашлянул и поднялся:

— Господа, как вы поняли, эта бомба никого не убивает. У нас есть свидетельства серьезных ученых, что электромагнитный импульс... как видите, в отличие от политиков я легко выговариваю такое слово, так вот этот электромагнитный импульс на человека абсолютно не действует. Бомбы будут взорваны в полночь, когда все спят, и большинство населения просто проснется утром в доме с неработающими холодильниками, водопроводом, канализацией, телефоном, всей аппаратурой и даже мертвыми лифтами. А тем временем наши бравые десантники высадятся в заранее отмеченных токах и все возьмут под свой контроль. Их аппаратура будет работать превосходно!

После двухчасовых слушаний сенаторы разошлись, Файтер в своем кабинете принимал силовиков, а Гарт-виг привел и яйцеголового. Тот перестал горбиться, а сквозь стекла очков на президента взглянули очень серьезные глаза.

Бульдинг дружески хлопнул по плечу ученого, тот наблюдал из окна, как сенаторы усаживаются в лимузины и разъезжаются по своим кабинетам. Понятно, что трое-четверо сейчас же отправят по тайным каналам в Израиль подробный отчет о слушании.

— Прекрасно проделано, Мордехай!

Тот нервно дернул плечом:

— Не называйте меня этим дурацким именем, генерал! И вообще, что за нелепая идея так по-жидовски обозвать живого человека?

Гартвиг хлопнул с другой стороны, загоготал:

— Во-первых, сенаторы должны верить, что бомбу разрабатывали и готовы применить против Израиля евреи. А ворон ворону глаз не выклюет, евреи ни за что не нанесут своим соотечественникам большого урона. Дескать, международная еврейская солидарность. Потому выбрали простое еврейское, даже израильское имя...

— Я понимаю, но почему такое дурацкое?

Военный министр захохотал громче. Засмеялись и директор ЦРУ с директором Управления национальной безопасности.

— Маленькая ответная месть, — пояснил директор Олмиц. — Когда-то израильтяне очень здорово навешали лапшу нам и всему миру с помощью подставного «ядерного физика» Мордехая Ванину. Он не был ни ядерником, ни физиком, но своей дезой здорово всполошил мир. И, вполне возможно, спас Израиль.

Файтер, не поворачиваясь, задумчиво смотрел на чертеж самой технологичной. Сказал негромко:

— А что, если в самом деле применить эти бомбы? Пусть израильтяне в говне утонут.

— Если бы утонули, — ответил Гартвиг с сожалением. — А то ведь выберутся... Им в дерме поплескаться — за милую душу. Так что для надежности лучше уж пройтись по ним сперва ковровыми бомбардировками... Да не по разу, а потом на развалины высадить войска. Мы должны довести до конца те благородные задачи, которые поставил перед собой Александр Македонский!

Файтер вздохнул:

— Да, конечно... Он бы сам все сделал, если бы не...

Он умолк, Гартвиг посмотрел на него остро.

— Вы в самом деле так подумали? А что, в этом что-то есть.

Файтер развел руками:

— Такие вещи должно знать ЦРУ.

Олмиц подумал, кивнул:

— А что, это в их духе. Умертвили самого опасного для себя человека! Кстати, надо об этом сообщить высаживающимся войскам. Хоть на полпроцента, но это добавит злости. Все-таки Македонский был нашим военным человеком! А убили его подло, отравили. Чисто по-еврейски!

Стивен, щурясь даже сквозь темные очки, взглянул на синее небо. Когда же дождь пойдет, нельзя же в такую жару что-то делать, как они здесь живут, если он, со здоровьем космонавта, чувствует себя разваренной рыбой!

Небо обманчиво нежное, с утра ярко-синее, а сейчас почти белое. Как из плавильной печи веет от Старого города с его узкими и кривыми улочками, словно прорубленными в камне — серый камень в стенах, камень под ногами, камень везде, и ни травинки, а уже чувствуется приближение полудня: раскаленного, душного и настолько сухого, что горло скрипит, как старая жесть.

Стрижи еще носятся с пронзительным криком, потом и они попрячутся, только победно горит купол мечети Омара.

Он вздохнул и снова в который раз нажал заветные три кнопки на мобильнике. После недолгих звонков щелкнуло, раздался голос, от которого дрогнуло сердце:

— Стивен, привет!.. Я уж думала, не позвонишь...

— Бессовестная, — вскрикнул он. — Я тебе звонил не переставая!..

— Не слышала, — ответила она удивленно. — Может быть, кот нечаянно отключил?

— Кот?

— Да, он любит играть с моими вещами.

— Какой кот, — закричал он так, что прохожие начали удивленно оглядываться, — ты была недоступна!.. Да и нет у тебя никакого кота!

— Я отключила? — удивилась она. — Это ты бессовестный! Такое со мной проделывал, и после этого называешь меня недоступной?.. Ладно, не оправдывайся, бить не буду. Это, наверное, в нашем гараже, куда я ставлю машину. Там всегда теряется связь. Не понимаю только, если бы в подвал загоняла машину, а то на второй этаж...

— Ты где? — прервал он. — Хочу тебя видеть.

— Когда?

— Как «когда»? — взорвался он. — Немедленно, конечно. А как иначе?

— Ну, Стивен, — засмеялась она, — у нас еще все впереди. Куда так торопишься? Смотри, объешься пресытишься. Снова разочаруешься...

— Мария, — прервал он. — Ты где?

— Я сейчас вышла из офиса, — сказала она.

— И куда направилась?

— В супермаркете цапну продуктов, закину домой...

Он вскрикнул:

— Через двадцать минут буду у тебя!

Она запротестовала:

— Я не успею!

— Тогда встречу у супермаркета! Это который в двух кварталах от твоего дома? С большой такой пальмой у входа?

— Да...

— Лечу, — ответил он и отрубил связь, пока она не нашла что возразить.

Сердце стучало мощно и радостно, он чувствовал себя так, словно только что принял освежающий душ, мышцы играют, помчался по улице чуть ли не вприпрыжку.

Прохожие косились на его вдохновленное лицо, словно он увидел ангела, а он подумал насмешливо, что в самом деле встретил, иначе что с ним творится такое, никогда бы не поверил, что будет радоваться, как щенок, что с ума сходит от ликования при виде горячо обожаемой хозяйки.

Пробегая по краю площади, услышал, как из переулка на той стороне донеслись выстрелы, яростные крики. После паузы снова выстрелы, винтовочные, автоматные, даже пистолетные.

Там моментально собралась возбужденная толпа, в середине несколько человек подняли на руки залитого кровью человека. Вокруг бесновались и потрясали кулаками, подогревая себя и других, совсем молодые парни, даже подростки. Убитого понесли, но быстро собирающаяся толпа остановила, и сам собой возник митинг, где почти все кричали и вздымали к небу кулаки. Иерусалим, мелькнуло в него в черепе ироническое, или западный берег Иордана, где точно так же прыгают арабы, разве что там еще и палят в синий небосвод. благо патроны у них в сотни раз дешевле, чем в США, и продаются на вес?.. Ничего, уже скоро наведем порядок.

Над головой приглушенно прогремело. Он в недоумении вскинул голову, звук на рокот преодолевающего звуковой барьер гиперзвуковика не похож, в бездонной голубизне за эти пять минут успели собраться белые облачка, прокатился непонятный гром, и вдруг воздух прочертило множество крупных сверкающих капель.

Дождь сыпал блестящими жемчужинами, капли с мягким чмоканьем разбивались о накаленный асфальт, затем их стало так много, что он в изумлении смотрел через сверкающую завесу внезапного ливня, и все это время ярко и победно сияло солнце, превращая каждую каплю в драгоценность. Над головой погромыхивало, все громче и громче, затем внезапно полоса дождя ушла дальше по городу. Далеко на том конце улицы внезапно суматошно заметался народ, попав под ледяные капли, а яркое солнце как сияло, так и сияет, как раскаленная добела римская монета.

Он добежал до супермаркета, успев промокнуть до нитки и так же быстро высохнуть. На всякий случай сразу взбежал по ступенькам, народ суетливо разбирает тележки с проволочными корзинками, он прошел мимо, удостоившись подозрительного взгляда охранника. В дальнем ряду мелькнула высокая прическа иссиня-черных волос, он ринулся туда, лавируя между растопыренными домохозяйками, как между обвешанными взрывчаткой шахидками.

Мария торопливо набирала в корзинку молочных продуктов, он подкрался сзади и сказал страшным голосом:

— Пройдемте, вы арестованы!

Она даже не вздрогнула, удивленно повела удлиненными глазами:

— Ты уже здесь?.. Ну ты и молния...

Он не понял, похвала или осуждение, выхватил у нее корзинку, сказал счастливо:

— Хочешь, я в зубах буду носить за тобой!

— Зачем? — удивилась она.

— Чтобы все видели, как я тебе служу!

Она улыбнулась, в глазах удивление, но он видел, что такое признание льстит, а выбирающие рядом товары женщины посмотрели на нее с откровенной завистью, что она, конечно же, заметила тоже.

— Ладно, — сказала она деловито, — пойдем. Хлеб возьмем по дороге.

В магазине на самых видных местах укреплены под потолком широкие телеэкраны. Когда в кассах появляется очередь в часы пик в конце рабочего дня, люди, продвигаясь к кассе, смотрят новости, но сейчас Стивен заметил, что в зале останавливаются даже с пустыми корзинами, смотрят заседания ООН, слушают комментарии специалистов по «проблеме Израиля».

На западном берегу Иордана новые теракты, израильтяне уже боятся отвечать огнем, чтобы не вызывать нового шквала негодования мировой общественности, но воодушевленные арабские боевики усиливают натиск, горят поселения, взрываются машины, тяжелый грузовик на большой скорости таранит переполненный автобус с израильскими студентами...

В глазах охранника он увидел некоторое облегчение, всякий человек с нестандартным поведением вызывает повышенное внимание, а так Мария расплатилась, Стивен переложил покупки в пакеты и гордо понес к выходу.

В холле народ тоже останавливался перед телеэкраном, мешая входящим и выходящим: местный ведущий взволнованно почти выкрикивал в телекамеры, что правительство США, по сути, предъявило ультиматум Израилю, иначе не назовешь те требования, которые там выдвинули.

— Пойдем быстрее, — сказала Мария торопливо. Она ухватила его за руку и потащила на улицу. — А то сейчас там соберется толпа.

— Боишься, что меня побьют? — сказал он шутливо. — По мне издали видно арийца англосаксонской нации... Или англосакса арийской крови.

— А что, — ответила она. — Могут. У нас всякие есть.

Он посерьезнел, спросил дрогнувшим голосом:

— Если бы меня стали забрасывать камнями, как у вас делается, ты бы тоже бросила камень?

Она ответила без улыбки:

— Сейчас камнями не забрасывают.

— Но все же?

— Камнями забрасывают только преступников, — сказала она, и снова он отметил, как она ловко обошла прямой ответ. — Осужденных судом...

— А я предстал бы перед судом как военнопленный?

Она засмеялась, ухватила его за руку. Они успели перебежать на мигающий свет перед машинами за миг, как те сорвались с места, и оба, довольные маленькой победой, дружно вбежали, не сбавляя скорости, в маленький переулок, а там в каменный колодец дворика, где Мария перешла на шаг и, чинно здороваясь с соседями, пошла к своей двери.

Стивен гордо нес за нею пакеты с покупками. Смотрите-смотрите, как еврейка еще одного блондина поймала, и теперь все его дети будут черными и обрезанными, все будут считаться евреями, и вот так белые все исчезнут, а мир будет заполнен еврейским народом.

А вот хрен вам, подумал он без злобы. Ассимилируем вас так, что и следа не останется.

ГЛАВА 4

Переступая порог, сразу ощутил блаженную прохладу, кондишен сопит трудолюбиво, в Израиле без него не выжить, отнес пакеты на кухню, после чего с наслаждением содрал рубашку и зашвырнул ее на спинку стула.

Мария улыбалась, однако он видел в ее глазах печаль и тревогу. Сказал напрямик:

— Извини, что я так бесцеремонно. Молодой народ, условностями и запретами не обремененный... Тебе не по себе от моего присутствия, или тебя гложет, как бы это сказать поделикатнее, судьба Израиля?

Она слабо улыбнулась:

— Ты прав. В обоих случаях.

— Из какого окна мне выбрасываться в отчаянии?

— Бесполезно, — ответила она. — Мы на втором этаже, а под балконом вскопанная под клумбу земля. Извини, Стивен, мне как-то не хочется шутить на эту тему.

Он выкладывал из пакетов на кухонный стол, а она сортировала, что в холодильник, что в корзину для фруктов, а что в раковину, чтобы помыть и сразу на стол. Руки ее двигались автоматически, но мыслями она явно далеко от этой комнаты.

— Мария, — прошептал он, — я люблю тебя!.. У меня к тебе несколько дикое предложение... но я очень хочу, чтобы ты ему последовала.

Она спросила безучастно:

— Какое?

— Я сегодня же возьму билет на самолет, — сказал он. — Ты отправишься в мою родную Калифорнию. Там тебя встретят мои младший брат и сестренка, там мои родители. Даже дед еще жив, представь себе — все еще играет в гольф... Ты подождешь моего возвращения.

Ее руки двигались все медленнее, наконец она остановилась, посмотрела на него в упор.

— Стивен, ты говоришь так серьезно... Значит, полагаешь, что здесь может случиться что-то похуже, чем появление шахидов?

Он сказал торопливо:

— Я люблю тебя. А когда любишь, страшишься за любимого человека. У нас самая безопасная в мире страна. А моя Калифорния — самый безопасный в стране штат. Ну, если не считать тайфуны...

— И землетрясения, — добавила она безучастно.

— Да, — согласился он, — но у нас к ним привыкли.

— Как и у нас к шахидам.

— Мария, я очень прошу тебя уехать...

Она покачала головой, взгляд не оставлял его лица.

— Стивен, что ты скрываешь? Ты хочешь отправить меня, но сам остаешься. Это нормально?.. Ты, конечно, не скажешь, зачем ты здесь, но все-таки... ты ведь знаешь больше, чем другие?

Он повернулся к плите, конструкция незнакомой фирмы, но разобрался быстро, включил нужную горелку, поставил деление на максимум.

— Другие тоже видят, — ответил он неуклюже. — Израиль противопоставил себя всему миру. Но когда мир то был занят драками друг с другом, то боролся за нефть, было не до Израиля. Сейчас Израиль как бельмо на глазу со своей исключительностью, расовым превосходством и демонстративным попранием демократических свобод. Как ни крути, но все человечество требует... упразднить Израиль.

Она сказала горько:

— Вот так просто? Упразднить? Вырезать всех поголовно, да?

Он поморщился:

— Мария...

— А что? — сказала она гневно. — Мы — народ Книги. Мы не можем отказаться от нее, только она спасла нас и провела через все испытания, через тысячи лет рассеяния и вновь собрала здесь, в Израиле.

Он сказал почти рассерженно:

— Кто вам вбил в головы такую чушь, что вас хотят истребить? Вы будете жить еще богаче, еще достойнее. Исчезнет всего лишь слово «еврей», которое у одних вызывает настороженность, у других — ненависть. А вы не исчезнете, вольетесь в великий американский народ, как уже влились тысячи и миллионы ваших соотечественников. Даже не американский, а общечеловеческий! Слово «американец» исчезнет точно так же, как «немец», «грек», «японец»...

Она прошептала в отчаянии:

— Мы не сможем отказаться от Книги. Это то же самое, что дать перерезать себе горло...

Лицо ее покрыла смертельная бледность. Она покачнулась, Стивен молниеносно подхватил ее на руки, подержал, вглядываясь в лицо, отнес в спальню и положил на кровать.

Чаще всего достаточно потерявшего сознание положить горизонтально, чтобы кровь снова прилила к мозгу и пострадавший очнулся, но Стивен на всякий случай пошарил в ящичках тумбочки у кровати, никаких лекарств нет, если не считать аспирина...

За спиной послышался слабый голос:

— Стивен...

Он обернулся, она с вымученной улыбкой пыталась подняться, он торопливо надавил ей на плечи.

— Лежи, лежи!..

— Прости, — произнесла она виновато, — со мной никогда такого не случалось.

— Все когда-то впервые, — сказал он бодро.

— Нет, я была уверена, что со мной такое никогда...

Он сказал почти серьезно:

— Я еще не встречал человека, который бы так болел за свою страну!

Она не успела ответить, в прихожей раздался звонок. Длинный, требовательный. Стивен насторожился, посмотрел на окно, на двери.

Мария с трудом поднялась и, держась за стену, пошла к двери.

— Будь здесь, — предупредила она. — Посмотрю кто. Я вообще-то гостей не жду.

Файтер отломил кончик второй ампулы и быстро выпил содержимое. Язык обожгло, по гортани прокатился огненный ком, будто проглотил стакан рома, хотя в ампуле две-три капли жидкости. Через пару минут рубашка на груди перестала подпрыгивать от частых ударов сердца, даже задыхаться перестал, а то будто карабкается в гору.

«Ну вот и хорошо, — мелькнула мысль, — а то пилюли, пилюли... Долго усваиваются ваши пилюли. Ничего, совсем немного осталось продержаться.»

На часах еще три минуты до начала встречи, кроме привычных силовиков, приглашен Теодор Юмекс, начальник Объединенных штабов, умелый стратег и прекрасный военачальник. После двух пластических операций выглядит просто сорокалетним, даже неприлично быть таким молодым начальником Объединенных штабов, но в то же время это самая светлая голова из всех военных, включая и самого Гартинга. Его эрудиция и его охват интересов поистине потрясают.

«Start-up, — вдруг вспомнил он новое словцо, совсем недавно появившееся в лексиконе. — Start-up!.. Еще вчеpa Уильям Бергманс, госсекретарь, и Ваучер, чувствуя приближение кульминации, попытались убедить его, что для того, чтобы создать что-то высокотехнологичное, нужны огромные штаты специалистов самой высокой квалификации. В любом научно-исследовательском институте таких направлении работают тысячи, если не десятки тысяч сотрудников. В Израиле же, дескать, ни один научно-исследовательский центр не может собрать под единую крышу и десятой доли таких специалистов.»

Start-up — благословение для заходящих в тупик научно-исследовательских разработок и головная боль для него, президента! Именно в Израиле пышно расцвели эти start-up-компании, когда коллектив в два-три человека создает продукты мирового уровня. А коллективы в десяток человек, работая опять же не в центрах мирового уровня, а у кого-либо на квартире, отыскивают прорывные пути к высоким технологиям! И кто знает, сколько из них создает новые виды оружия...

Он нервно вздохнул. Да что лицемерить, любые высокие технологии тут же находят применение в военной технике. Все становится оружием, так что Израиль нужно поставить под контроль немедленно. Буквально сегодня, ибо завтра может оказаться поздно.

Привычно звякнуло, он поднялся, не дожидаясь, когда откроется дверь, надел на лицо жизнерадостную улыбку уверенного в себе человека, а когда приглашенные один за одним подходили, почтительно кланяясь, всем энергично пожимал руку, демонстрируя силу и цепкость пальцев.

Пока все по его жесту рассаживались, он погрозил пальцем Бергмансу:

— Что-то вы меня пытались с толку сбить!..

— Господин президент...

— Кто вчера распинался о компаниях в сто тысяч человек? Это у нас помешаны на мегапроектах. У нас что ни компания, то десятки тысяч человек, если не сотни, а в Израиле существует такой феномен, как start-up-компании! Не слыхали?

Госсекретарь с великой неохотой кивнул, но тут же сказал:

— Они не дали на-гора ничего особенного. Ну ась-ку, еще кое-что прикладное, чем пользуются юзеры по всему миру...

Файтер кивнул:

— Верно. А что они дали для закрытых проектов?

Бергманс насторожился:

— Что-то известно?

— Пока только косвенные данные, — ответил Файтер многозначительно. — Но нам достаточно и того, что фирмы с численностью в несколько человек успешно разрабатывают продукты мирового уровня. Вчера в Израиль собиралась отбыть очередная делегация из штата Нью-Джерси, едва задержали их на неделю! Будут предлагать все, что угодно, стартаповцам, чтобы они открыли у них свои отделения. С ними конкурирует делегация муниципалитета Токио: гарантирует освобождение от всех городских и государственных налогов, только бы те создали филиалы в Японии...

— Уже прибыли?

— Вчера.

Бергманс отмахнулся:

— Ну, джапов не жалко. С другой стороны, разве плохо, что девяносто процентов сотрудников перспективных разработок «Нокии», «Сони», «Сименса» — израильтяне? Там они быстрее растворятся в кипящем мировом супе!

Президент вздохнул:

— Да вот что-то не растворяются. Если за все время с эпохи фараонов не растворились, то почему растворятся сейчас?

Госсекретарь взглянул очень внимательно:

— Потому что весь Израиль сейчас под нашим прессом. Который мы закручиваем все сильнее. Файтер вздохнул, кивнул на свободный стол:

— Садитесь, нас уже ждут.

Теодор Юмекс, начальник Объединенных штабов, подошел к стене, вспыхнул огромный экран. Блеснула лазерная указка, все внимательно наблюдали, как Юмекс ловко орудует ею, показывая на экране, выделяя и укрупняя некоторые участки, дает пояснения.

Во-первых, глобальную связь обеспечивают спутник «Милстар 2», также и всю защищенную и высокочастотную связь для стратегического и тактического командования. Широкополосную обеспечивает спутниковая система DSCS... вот она, а на базе этих спутников наконец-то заработала, можете нас поздравить, ГСОУ — глобальная система оперативного управления.

Передовые части будут видеть, где и сколько противника, какие впереди укрепления. Интенданты с точностью до патрона и коробки чипсов увидят, сколько чего у наступающих солдат, кому сколько доставить и как доставить с наименьшими затратами и по самому экономичному маршруту. Каждый командир танкового подразделения на своем дисплее увидит каждый свой танк, сколько у каждой машины снарядов, патронов, горючего, но куда важнее, что увидит каждый танк противника. Более того, на экран танового компьютера выводятся скорость, вес и прочие данные, как своей машины, так и противника, а по этим данным компьютер высчитывает, сколько у кого осталось патронов и горючего.

Он выделил на экране участок, все увидели быстро скользящую черточку.

— Наша гордость, — сообщил Юмекс с достоинством. — Тяжелый гиперзвуковой самолет SHAAFT. Он летает на высоте тридцати километров со скоростью, превосходящей скорость звука в двенадцать раз! Двадцать пять тысяч километров без дозаправки, если вы можете себе представить это расстояние. Конечно же, он не досягаем ни для русских, ни для китайских, ни даже для американских ракет, так как летит куда быстрее их.

Ваучер спросил с подозрением:

— Куда он направляется сейчас?

— У него обычное патрульное задание, — объяснил Юмекс. — Взад-вперед. Ничего особенного. Сейчас он несет двенадцать крылатых ракет с дальнобойностью в две тысячи километров, а это значит, что в состоянии поразить любую цель на любом материке планеты.

Он сделал паузу, давая понять, что все двенадцать ракет могут в любой момент ударить по целям в Израиле, если только политикам не удастся договориться.

— Вообще-то, — сказал он оптимистически, — когда все это закончится... я имею в виду нынешнее напряжение, этот чудо-самолет будет американские спутники на орбиту выводить, а все чужие — сбивать. Ну ладно, на некоторое время можно оставить всякие там английские и французские, это уже почти американские, но потом в космосе должны вообще остаться только американские. Даже если будут запушены из Лондона или Парижа.

ГЛАВА 5

Со стороны моря заходят три стратегических гиперзвуковых бомбардировщика «Глобальная достигаемость», каждый в двести пятьдесят тонн и длиной в семьдесят метров. Их прикрывают два RLV, оба на скорости, превосходящей скорость звука в пятнадцать раз, но со стороны Ирака заходит вообще космическое чудовище: SMV, этот летает с такой же легкостью в космосе, как и в атмосфере, абсолютно не достижим ни для каких современных видов вооружения, а его умные бомбы обладают такой же абсолютной невидимостью, как и сам самолет.

Все эти самолеты могут с легкостью прыгнуть в космос, чтобы оторваться от кучи преследователей, пройти там к цели, а оттуда поразить ее отвесными и абсолютно неотвратимыми ударами. Хоть на суше, хоть на море.

Госсекретарь пробормотал:

— Господи... Да одним можно стереть весь Израиль с лица земли! Зачем все эти чудовища стягиваются к его границам?

Файтер смолчал, но взгляд его сказал лучше слов, что даже здесь есть те, кто, несмотря на завесу сверхсекретности и клятву молчать, сразу же все услышанное и увиденное переправят в Израиль.

«И это хорошо, — ответил ему взглядом Олмиц. — Пусть эти пейсатые увидят, что их ждет, если не откроют свои арсеналы, заводы, подземные хранилища и не назначат свободные демократичные выборы.»

Начальник Объединенных штабов переключил изображение, показалась плывущая по морю эскадра, вид с большой высоты, корабли не рассмотреть, понятно только, что в центре сразу два авианосца.

— Наш флот, — сказал Юмекс почти с извиняющейся улыбкой, — благодаря распаду СССР внезапно занял уникальное положение. Российские океанские силы все слабеют, Индия и Китай пока еще дикари на каноэ, так что для американского флота не осталось серьезных соперников. Да, нам осталось только проецировать мощь на сушу. Новую стратегию мы уже опробовали под названием «Дельта», довольно успешно отрабатывали удары по берегу.

Он объяснил, что американские эскадры подходят вплотную к берегам, наносят сокрушающие удары эшелонами крылатых ракет и палубной авиацией, разрушая целые города, чтобы облегчить их захват морской пехотой. И каждый шаг любому солдату виден прекрасно: даже если враг впереди залег и замаскировался, от телеглаза спутника не укроется, на дисплее наступающего морпеха видно и цель, и расстояние до нее, и какого типа бронежилет на противнике...

— Сейчас, — напомнил он, — со стороны моря к Израилю приближаются атомные субмарины «Вирджиния». Их специализация — действия в прибрежных водах. Помимо разведки и уничтожения кораблей противника, они ударят крылатыми ракетами вглубь Израиля, затем высадят диверсионные группы. Тридцать эсминцев DD-21, это уже не эсминцы, а плавучие ракетные батареи, каждый несет на борту двести пятьдесят пусковых установок «Томагавк» да несколько сот этих ракет в трюме. Дальность боя «Томагавков» две тысячи восемьсот километров, а весь Израиль... ну, вы знаете, что весь Израиль — это узкая полоска пляжа, простреливаемая насквозь! Подойдут еще три авианосца... Понимаю ваши усмешки, как будто с истребителями и танками против мышонка, но, как я понимаю, наша операция — прежде всего демонстрация серьезности наших намерений? Наши суперавианосцы не подойдут к берегу, они обеспечивают вторую линию. С их палуб тоже поднимутся тяжелые бомбардировщики... Я имею в виду, что в любой момент могут подняться, если переговоры политиков зайдут в тупик...

Файтер попытался представить себе, что же предстоит бомбить этим палубным бомбардировщикам, если там даже после первого же удара крылатых ракет остается только перемолотый щебень от бывших городов и сел? Где после второго — все сплавится в шлак, не остается даже живой земли? Но ведь планируется наносить и наносить удары... по мертвой земле?

Впрочем, это рассуждения человека, обремененного душой и совестью. А государственный деятель в нем знает, что нужно освободиться от всего накопленного арсенала. На планете уже не осталось противника, а против инопланетян крылатыми ракетами не повоюешь. С ними можно воевать только тем, что сейчас проектируется в институтах, создается в бюро, как опытные образцы, а вот эти простые снаряды... лучше вот так, чем топить в самом глубоком месте Тихого океана!

Он подумал, что надо было использовать три ампулы, а то снова учащается что-то в груди, грудная жаба проснулась и ворочается, нажимая толстым задом на сердце, заставил себя сосредоточиться, но не столько слушал, сколько смотрел на участников совещания, следил за их реакцией.

А начальник Объединенных штабов с удовольствием рассказывал, как в старину корабли подходили к берегу, открывали огонь из всех пушек и одновременно высаживали десант. Десант, естественно, закреплялся, рыл окопы, а противник, опомнившись, пытался сбросить его в море. Но на этот раз десанту не нужны плацдармы, как не нужна пауза в ожидании подкрепления. Крылатые ракеты и умные бомбы сметают впереди любое серьезное сопротивление, потом амфибии с десантниками на борту еще в море выбирают слабые места в обороне противника: на своих экранах они видят страшные разрушения на берегу и направляют машины именно в щели.

Выкатившись на берег, они двигаются вперед на полной скорости, за ними внимательно следят сверху, заботливо подавляя всякое сопротивление шквалом огня с самолетов и ударами крылатых ракет с кораблей. Морпехи следят за происходящим впереди не столько своими глазами, что увидишь в клубах пыли от взрывов, но на экраны моментально выводится любая запрашиваемая информация, видны все такие же машины с десантниками, вся карта огромного поля, по которому двигаются боевые машины, там красным мигают крохотные очаги, где еще теплится какая-то жизнь..

Плавающие броневики, сделанные из титана, керамики и композита, вдобавок защищенные добавочной броней, по морю двигаются со скоростью пятьдесят километров в час и восемьдесят — по суше, бьют на полной скорости без промаха из пушек и пулеметов, бьют ракетами, ставят дымовые завесы...