/ Language: Русский / Genre:prose_counter, / Series: Странные романы

Скифы

Юрий Никитин

Лев Гумилев убедительно доказал, что все существующие этносы и суперэтносы имеют в своем начале небольшие группы пассионарных единомышленников (т.н. консорции), объединенных общей идеей. При благоприятных условиях консорция может перерасти в субэтнос, этнос и, наконец, суперэтнос. Например, компания собутыльников опального сына провинциального македонского царька создала крупную Империю. Несколько «верных», объединившихся вокруг Мухаммада, дали начало Мусульманскому Миру.

ru ru Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-09-27 D15A52D1-378C-4B7C-A8F4-309FCF36A5D9 1.0 Скифы Эксмо-Пресс Москва 2003 5-699-03391-2

Юрий Никитин

Скифы

Скифы

Посвящается ребятам из Корчмы, а также ее прекрасной хозяйке — Лилии!

Предисловие

Этим романом в серии «Миры» открывается подсерия «Странных романов». Кроме «Скифов» войдет «Я живу в этом теле», на горизонте маячат еще несколько, хотя ближайшие четыре будут из жанра меча и колдовства…

В этом романе все персонажи, активно участвующие или недавно участвовавшие — завсегдатаи виртуальной Корчмы, размещенной в Интернете. Ее основала Лилия, она же неизменная хозяйка сайта и модератор на протяжении всех трех лет. Разместили сайт на своем сервере ребята из relis.ru, которым отдельная благодарность за ресурсы, за их бескорыстную помощь.

В Корчму за пять лет заходило немало народу (на счетчике Рамблера уж под двести тысяч), часть стала постоянными посетителями, передружились, перессорились, ходили друг другу бить морды уже вживую, назначали стрелки, снова дрались и мирились, в конце-концов образовалось странное сословие (или создалась нация) корчмовцев.

Более того, разрастаясь, Корчма выпускала отводки: корчмовцы создавали свои тематические сайты. У кого с уклоном в философию, у кого — в религию, у кого — в чистое искусство, в кого — в русское язычество…

Однажды в Корчме появился персонаж, который подписался не Наполеоном, не Lancеlot'ом или Богом, а — Константином Крыловым. С первой же реплики он привлек внимание своими точными, умными, изящными сообщениями. В основном, они касались философии, политики, религии — причем, не поверхностно, а глубинно, но написано так живо и здорово, что ими зачитывались даже сопливые тинейджеры, случайно забредшие на сайт.

Понятно, что в буйной Корчме, где то и дело вспыхивают потасовки, где над головами начинают летать виртуальные табуретки, философский спор за неимением аргументов иной раз переходит в плоскость «ты сам козел!»и «от козла слышу!», мирному философу бывает не всегда уютно.

Через полгода-год Крылов построил свой сайт http://www.rossia.org:8101/forum/, соединил с Корчмой линками, и теперь я с удовольствием хожу на его сайт, где собирается та часть из корчмовцев, что предпочитает проводить время в неспешных вдумчивых беседах, а привычного корчмовского гвалта и мордобития сторонится.

Особенно мне нравится раздел DIXI, где Крылов дважды в неделю помещает свои комментарии на то или иное событие. Я рекомендую туда заглядывать всем-всем. Нет, лучше тем, у кого голова не только для восточных единоборств Более того, когда я взял персонажами романа ребят из виртуальной Корчмы, то с разрешения и одобрения Крылова утащил из DIXI немало его суждений в виде не только фраз, но и целых абзацев, вложил их главному героя романа (Константину Крылову, разумеется), а после прочтения романа (или до) рекомендую заглянуть в этот DIXI и почитать внимательно, неспешно, целиком, наслаждаясь как глубиной мысли, так и прекрасным язвительным слогом.

Честно, мне жаль, что прилавки заполнены низкосортными боевиками, а это DIXI, которому быть бы бестселлером, доступно только интернетчикам!

Еще раз напоминаю адрес Крылова, на этот раз прямой в DIXI: http://www.tragitio.ru:8101/dixi/0.htm

Остаюсь с уважением

Юрий Никитин

П.С. Да, и еще: за абсурдную идею романа Крылов ответственности не несет!:))) Он человек серьезный и положительный. Наглая идея целиком на совести автора.

П.П.С. Приношу извинения друзьям из Корчмы, не все поместились, а у тех, кто вошел, перекручены характеры. Но ведь там, за книгой, всего лишь жизнь, а здесь — художественное произведение! Сами понимаете, что в книге правильнее. Смешно слышать детские возражения типа: у вас неверно, в жизни не так! С каких это пор искусство идет за жизнью? Козе понятно, что реальность именно в художественных произведениях, а жизнь… это так, бледные тени искусства.

Глава 1

Вторую неделю на московском небе ни облачка. Прокаленный воздух обжигает глотку, на солнечной стороне асфальт прогибается под ногами, от каменных стен пышет, как от доменных печей.

Глазам больно смотреть на оранжевые дома, ослепительное небо. Солнце ухитряется отражаться даже от земли, предательски бьет снизу под опущенные веки. Крылов выбрел из подъезда, сощурившись как китаец, злился, что в очках пляшут разноцветные зайчики.

От троллейбусной остановки навстречу двигалась легкой пританцовывающей походкой дочь знакомой из третьего подъезда. Четырнадцатилетняя малявка, но уже вполне, вполне… Маечка на одной лямке, правая грудь обнажена, при каждом шаге задорно подпрыгивает — округлая, загорелая. Это называлось почему-то амазонить, хотя, если не изменяет память, амазонки грудь прижигали еще в детстве, чтобы та не мешала натягивать тетиву.

Обнажение — демонстрация вечных ценностей, сказал себе Крылов. Во дворе на малявку оглядываюся, выворачивая шеи. Сзади так же хороша: на приподнятых ягодицах провокационные вырезы, мелькает белая кожа, но Крылов отвел взор и попер дальше, в Центр. Мозг, который у него не мог не работать, ухватился за словосочетание «изменяет память», начал раскручивать: а с кем изменяет, зараза, а ради каких вывод изменяет… Нередко мозговая работа в таких странных направлениях давала поразительные результаты, что выливались в статьи: в солидных академических журналах поддерживали статус современного философа, а в популярных изданиях давали неплохие гонорары…

Судя по отсутствию народа на остановке, троллейбус только что ушел, Крылов вздохнул еще обреченнее, двинулся пешком, стараясь держаться в тени разновысоких зданий.

Дальше дорога пошла вниз, он ускорил шаг. Ветерок погнал по асфальту обрывок грязной газеты. В скверике дети гонялись за котенком. Двое бомжей сидят прямо на бордюре, а чуть дальше пьяная баба скатилась прямо на проезжую часть. Машины с осторожностью проезжали подальше от тротуара.

Редкие прохожие тоже сторонились, проходили под самой стеной дома. Навстречу Крылову шла молодая женщина, тоже начала еще издали загибать дугу, чтобы не вступить в зловонную лужу на асфальте. Лет под тридцать, маечку спустила до широкого пояса шортиков. Обнаженные полные груди сыто и неспешно покачиваются, налитые, женские. Крылов улыбнулся одобрительно, поощряюще. Молодец, мол, ты красивая, ходи так всегда, не обращай внимания на придурков, бомжей. А есть еще ублюдки, что свистнут или крикнут что-то в спину, тоже не реагируй, ты ж красивая. Женщина показала ровные белые зубы, выпрямила спину.

Глаза ее не то, чтобы сильно накрашены, но татуашь в палец шириной на бровях, на губах, на веках, даже на сосках, если рассмотрел верно, мелкие морщинки у глаз, но грудь в самом деле хороша, сохранилась, грех не попользоваться, не добавить себе обаяния, выставляя напоказ…

На той стороне улице возле «Валентины» переминается с ноги на ногу долговязый Гаврилов. Главный язычник Корчмы, блестящий знаток арийского прошлого, уверенный, что если Россия сбросит православие и вернется к истокам, т.е., к капищам и волхвам, то сразу все современные проблемы будут решены. Увидев Крылова, благовоспитанно помахал белой нежной ладонью.

На зеленый Крылов опоздал, на желтый не рискнул, а лавина машин сорвалась с места, понеслась с такой злобной решительностью, что он отступил на бровку тротуара. Они мчались, как тысячи гигантских блестящих жуков. Он терпеливо ждал, эти металлические чудища проскакивали «зебру» на большой скорости, к нему повернуты правым боком, так что видел либо пустое кресло, либо пассажира. Самцов он игнорировал, обнаженных женщин провожал глазами. В машинах их гораздо больше, чем на улице, что и понятно. На улице можно нарваться на сексуально озабоченного, на старого коммуниста или фашиста. Правда, в центре города, вообще в пределах Садового кольца новая мода уже взяла верх, женщины начинают появляться обнаженными до пояса, а то и полностью, но на окраинах бродят еще чуть ли не в паранджах, там обычно селятся выходцы из Среднего Востока.

В стеклах проскакивающих машин он видел себя: плотного… говорят, толстого, это враки, у него просто конституция такая, крепкая, настоящая. Видел, как его коротко стриженные рыжие волосы, как пламя вспыхивают в окнах вымытых до яростного блеска мерседесов и опелей.

Едва зажегся желтый, он привычно поправил массивные очки, ноги понесли через проезжую часть. При нынешнем уровне медицины поправить зрение — раз плюнуть, утром явился — днем уже вышел с нормальным, но для некурящего очки то же самое, что для иного сигарета: можно снять, тем самым прерывая разговор в нужном месте. протереть, одновременно лихорадочно подыскивая убийственные доводы… или же сладострастно растягивая победную паузу, как артист перед коронной фразой.

Гаврилов шагнул навстречу, они пожали друг другу руки. Выше Крылова на полголовы, зато на пудик полегче, он мягко и как-то вкрадчиво интеллигентно пожал пальцы, хотя чувствовалась сильная широкая ладонь. Иконописные глаза на строгом бледном лице были серьезными и даже трагическими.

— Тор уже там, — сообщил он как-то грустно. — Изучает меню. Там перемены, перемены…

— Нам нужны не такие перемены, — сказал Крылов значительно.

— Это не скажешь Тору, — ответил мягко Гаврилов. — Он теперь не просто любит пожрать и выпить…

— А что еще?

— Обожает пожрать и выпить!.. Во все другие перемены, кроме перемены блюд, уже не верит.

— Как там с местами?

— Похоже, у нашей кафешки трудные дни. Во всем зале только одна парочка…

— Да черт с ними, чужими кризисами! Нам же лучше, не будет тесно.

Короткий коридор вывел мимо туалета в полуподвальный зал. За дальним столом молодой парень боксеристо-братковского вида и девушка беседовали серьезно и приглушенно, словно затевали убийство. Парень в ветхой рубашке, спина протерта до дыр, торчат нити, шорты тоже как будто вытащил из мусорного ящика. Девушка так и вовсе непривычно опрятная и пристойная. По крайней мере ее крупная грудь прикрыта почти до шеи. А юбочка все-таки юбочка, а не постельные трусики.

Крылов остановился на ступеньках, плотоядно потер ладони.

— Не пришлось отстегивать за предварительный заказ!.. Валя, нам пивка. Лучше светлого. Да-да, для начала светлого.

За огромным столом с тремя кружками пива расположился крупный шкаф с огненно рыжей головой, широкий в плечах, а волосатые как у гориллы руки лежали на столе, ревниво охватив кольцом кружки с пивом.

Заслышав шаги, повернулся, встал, раскидывая лапы, что в размахе выглядели еще длиннее и толще. На толстых губах лопались пузырьки пивной пены.

— Сколько зим! — проревел он так, что зябко зазвенели стекла.

— Всего одна, — ответил Крылов.

Пришлось дать себя обнять, только дыхание задержал, у Тора сила медвежья, спросил:

— А где остальные? В конце пути одни герои с пощербленными мечами?

— И окровавленными, — согласился Тор. — Сладкой плотью врага.

— Просто опаздывают, — объяснил Гаврилов серьезно. — Там пара новичков, что не знают дорогу. Договорились встретиться у вокзала. Ласьков приведет, как гусей.

Тор широким жестом двинул по столу в их сторону две кружки. Пена еще на три пальца, плотная, тяжелая, сползает по стенкам медленнее, чем движется ледник. Крылов жадно ухватил сразу два тяжелых запотевших от холода драгоценных сосуда, вот она живая вода, припал, как конь после долгой скачки. Тор поверх голов Крылова и Гаврилова делал Валентине, молоденькой хозяйке кафе, отчаянные знаки: мол, ты же видишь, эти варвары отобрали, восполни потерю, а то кончусь…

Гаврилов заказал лимонад, пил интеллигентно, мелкими глотками. Его лицо оставалось таким же серьезным, а глаза — вопрошающими.

В раскалившейся глотке Крылова шипело, оттуда вырывались клубы пара, но он заливал и заливал холодное восхитительное пиво, пока кружка не задралась донышком, а на губы не сползли волны пены.

Кружки они с Тором опустили одновременно, синхронно повернули головы в сторону кухни, почему так медленно несут, где заказанное пиво, и тут за спиной раздались быстрые шаги.

Черный Принц шел в их сторону злой, как кобра. Даже галстук сдвинулся, что для него большее нарушение, чем для некоторых явиться голым в церковь. Но сейчас галстук сдвинулся, хотя во всем остальном Принц как принц: единственный из всех корчмовцев является в костюме, носки всегда в цвет галстуку, всегда только что от парикмахера, холоден и вежлив, настоящий светловолосый и голубоглазый ариец…

— Ублюдки! — процедил он с ненавистью вместо «здравствуйте». — В Большом Кремлевском дворце!!! Надо же, а? В Большом Кремлевском!

Крылов указал на стул рядом, но Черный Принц обошел стол и сел напротив.

— Да что случилось? — спросил Крылов.

— Сегодня рекламу видел, — бросил Принц с горечью. — «Девятого и десятого мая в Большом Кремлевском дворце состоится большое шоу сексменьшинств..» Не запомнил, то ли мазохистов, то ли эгбиционистов… Это в День Победы, а? И после этого наши политики, что такое позволяют, еще хотят, чтобы к Кремлю относились с таким же почтением, как к Букингемскому дворцу?.. Мать-перемать! Как в этот краткий миг понимаю этих сволочей, что стонут: «Угораздило же меня с моим умом и талантом родиться в России»! Хоть и таланта нет, но уже стыдно быть русским. Не хочу быть русским!

— Давай сделаем обрезание, — предложил Крылов.

— И евреем не хочу, — отрезал Принц.

— Я имел в виду ислам…

— И мусульманином. И негром или японцем не хочу. Как и немцем или всякими прочими шведами. Сам не знаю, кем хочу, но зато точно знаю, кем не хочу. Русским быть не хочу!!!

Все трое промолчали, уже не зная, что сказать. Это ж надо так страну довести, чтобы даже Черный Принц, который за русскость готов глотки рвать, вдруг так заговорил…

Валентина вышла из-за стойки неспешно, милая и чистенькая, работящая такая неизбалованная провинциалочка.

— Что-то еще заказывать будете?

Глаза Крылова стали масляными. Потер ладони, сказал вкрадчиво:

— Валюша, ты нам, пожалуйста, принеси, как было в прошлую годовщину Корчмы… Ну, таких же крупных раков. Мы тогда раззвонили о таких раках по всему Интернету. Странно, что здесь нет давки… Правда, Интернет пока что не у каждого любителя пива. А пиво… с пивом проще. Мне — темное, а остальным разрешаю заказать самим. К нам еще подойдут, так что тебе сегодня будет весело.

Она посмотрела с сомнением. Хорошенькая, но одетая скромно, явно побаивалась тех, кому слишком весело. В кафе-мороженых и прочих безалкогольных местах официантки все чаще рискуют ходить обнаженными до пояса, а то и вовсе, вовсе. но здесь опасное и коварное пиво, иные от него хмелеют так, что даже в монашеском одеянии не спастись от назойливого внимания.

Через полуподвальное окно хорошо видно залитую солнцем широкую улицу. По той стороне идет группа молодых парней, ни одной женщины. Постепенно сдвигаются к бровке, заранее высматривают щель в потоке машин. Во главе как авианосец двигается Журавлев. Когда он ступил на бордюр, бетонный блок заметно вмялся в расплавленный асфальт.

Крылов сказал довольно:

— Казацкому роду нет переводу… Кто-то ушел в буддизьм, кто-то вовсе женился, но вон трое новеньких. Интересно, кто из них Откин.

— Наверное, рыжий, — предположил Тор. — Морда ехидная. И шустрый больно. Весь, как мессаги…

Крылов промолчал, потому что когда первый раз собирались на невиртуальную встречу, тоже все поражались несовпадению. Его, к примеру все почему-то представляли чернявым остроносым субъектом, злым и раздражительным, с желтым нервным лицом, ядовитым, суетливым, а встретили накаченного бодрого толстячка, с румянцем во всю щеку, рыжего, веселого, хохочущего, любителя пива и женщин: любых, только побольше, побольше. Тор, напротив, настоящий Тор, как все и представляли: рыжий, огромный и могучий, бог грома и молнии, воинских забав, старший сын Одина. При взгляде на него, еще не услышав его ника, невольно ищешь взглядом знаменитый летающий молот, а когда услышишь, что этого гиганта зовут Тот, снова смотришь, где же все-таки этот чертов молот.

Поток машин оборвался, но Журавлев с высоты бордюра увидел спешащих в сторону кафе с другой стороны Lordwolf'а, Янковского и блистательную Лилию. Рослый Журавлев как ледокол раскалывает толпу… нет, с его седеющей головой он больше похож на айсберг. Янковский быстро-быстро объясняет что-то, жестикулирует с такой скоростью, словно руки работают пропеллером, а Лилия несет себя горделиво и вызывающе, на нее оглядываются как мужчины, так и женщины, лбы в гармошках: где раньше видели эту фотомодель или голливудовскую киноактрису? Никто из корчмовцев не решается спросить, сколько ей лет, уж очень блистательно красивая молодая женщина, но сколько в Корчме помнили, она всегда хозяйка сайта, как и хозяйка крохотного издательства, где она же и дизайнер, и грузчик, и продавец. И все встречи устраивает и организовывает тоже она, словно у нее в сутках часов по семьдесят…

Через окно видно как эти две группы, соприкоснувшись, исполняют ритуал приветствий: кто обнимается, кто щупает друг другу ладони, кто залихватски шлепает по влажным спинам. За это время снова вспыхнул зеленый огонек, Лилия толкнула зазевавшегося Журавлева на проезжую часть. Остальные потянулись послушно и аккуратно следом — это на обратном пути уже сами автомобили будут шарахаться от этого веселого галдящего сброда!

Из кухни накатывали запахи жареного мяса. Валентина знала, что если встреча затянется, то молодым здоровым желудкам потребуется нечто посущественнее, чем креветки.

В двери как тараном вломился бодрый гвалт. По дороге все перезнакомились, новички теперь с любопытством смотрели на ранее прибывших, стараясь угадать, кто из них кто. Крылов пошел по всем с протянутой рукой, ритуал ощупывания ладони, что поделать: живем в этом мире, называл себя, слушал имена, тут же забывал, улыбался, краем глаза посматривал, чтобы никто не сел на его любимое место у окна.

Рассаживались тоже шумно, двенадцать человек, самые отборные, самые интересные, показавшие себя в виртуальных спорах. Большинство продолжали бесконечные дискуссии, что начались еще в виртуальной Корчме и кипели по дороге.

Во главе стола посадили Журавлева и Лилию. Крылов посматривал на них с удовольствием. Журавлев, высокий, что редкость для людей его возраста, тогда акселерация еще не проснулась, крепкий как дуб, и, что самое удивительное опять же для людей его возраста: дружит с компом, знает программы, сразу же освоил Интернет и с удовольствием следит за всеми новинками, тут же апгрейдивает, знает характеристики плат, что еще только готовятся к выпуску, сам инсталлирует программы, а то даже и вносит в них кое-какие изменения.

Ходит он обычно, как и сейчас вон сел за стол, с расстегнутой на груди рубашкой, откуда выбиваются густая седая шерсть, длинная и с толстыми волосами, пуля запутается, рукава закачаны по самые предплечья, все такой же, как и сорок лет назад, не замечая, что его бывшие однокашники-хулиганы стареют, седеют, начинают ходить мелкими шажками, одеваются потеплее, потеплее…

К Крылову подсел Яшка, застенчивый, вечно горбился, что с его ростом вообще-то понятно.

— Чего Черный Принц такой злой?

— Наши гомосеки, — ответил Крылов, — или не гомосеки… не помню, какие-то сексменьшинства показ устроят в Большом Кремлевском Дворце. Не то публичное совокупление с животными, не то только друг с другом и желающими из публики. Ну, наш патриот желчью брызжет…

Его один корчмовец, злой и непримиримый большевик Матросов, прорычал:

— Что значит «наши»? Если гомосек — уже не наш. К стенке гадов!

А добрый Яшка встревожился:

— В самом деле гомосеки?

— Не знаю, — ответил Крылов. — Да разве важно? Все они гомосеки.

Яшка отпрянул вместе со стулом:

— Ну ты даешь! Как это?

— Должны быть места, — ответил Крылов значительно, — которые… э-э… святы. Куды низзя с барабаном и в шортах. Букингемский дворец, Тадж-Махал, Кремль… Это последние твердыни. Если в Кремле пройдет шоу юсовских клоунов, то, считай, последняя крепость России взята. А что у нашей армии все еще есть атомные бомбы, то это все фигня. Если в Кремле позволят ходить голым девкам, то, считай, Россия рухнула… И атомные бомбы не спасут.

Яшка возразил с неудовольствием:

— Ну, почему же так? Голые девки — это хорошо. Прогрессивно. Ты вон каждую провожаешь взглядом.

— Это не я провожаю. Это обезьяна во мне провожает, — объяснил Крылов. — Большая толстая и рыжая обезьяна. Гнусная. Я с ней борюсь… с переменным успехом, правда. Но борюсь. Чаще она меня, конечно, но борюсь же!.. Это очень здоровенная обезьяна. Когда она совсем меня одолевает, я иду на трюк: быстро поддаюсь ей, затем тут же… пока она еще ничего не хочет, беру верх!

Он захохотал, как приятно обескураживать собеседника, взгляд его неспешно скользил по лицам, уши вбирали слова, мозг привычно расчленят на паузы, интонации, тембр, не на миг не оставляя работу, как не прекращал даже в те редкие, надо сказать моменты, когда бывал в полной отключке: будь это глубокий сон или перепой. Во всяким случае нередко после пьянки он обнаруживал, что мозг сам по себе закончил заказанные ему еще неделю назад расчеты, за которые никак не мог взяться из-за нехватки времени или же потому, что постоянно отвлекают… эта гнусная обезьяна, или что-то еще.

Тоже обезъянье.

— Для меня стало понятно, что страна обречена, — сказал он размеренно, — когда я увидел как правительство в полном составе ринулось… в больницу навещать инфаркнувшего клоуна Юрия Никулина. Страна в разрухе, все горит, ломается, взрывается, а президент страны грозно требует от врачей, чтобы сделали все возможное, чтобы спасти жизнь его любимому клоуну. Мол, первоочередная задача России! И глава правительства Черномырдин мчится в больницу и трясет врачей, чтобы сделали все возможное, нельзя же умереть клоуну от какого-то инфаркта… Для меня дело не в том, что страна рушилась, что у правительства должны быть задачи поважнее, но… одновременно с клоуном в другой больнице, не такой престижной, умирал сам Святослав Рихтер! Рихтер — олицетворение культуры, искусства, перед которым весь мир почтительно снимал шляпы… но что такое для нашего правительства Рихтер? Кто его навестил? А вот клоун — это да. Да еще рассказывавший по центральному… подумать только — центральному телевидению пошлейшие анекдоты! В самое что и есть смотрибельное время, когда все вернулись с работы, поели и сели перед телевизорами. Да, это и есть та Россия, с которой противно… даже не подберу достаточно крепкое слово! Но мне противно. И потому я больше не русский.

Матросов сказал угрюмо:

— Ты будешь смеяться, но сейчас этому клоуну ставят в Москве памятник. Его именем назван новый автомобиль, две улицы в районе бульварного кольца, учреждена премия для Академии Искусств и ежегодный всероссийский конкурс: кто громче перднет!.. С трансляцией по всероссийскому телевидению. Это тебе не передачи или Большого театра, не международные конкурсы скрипачей, не какой-то Рихтер! Сам президент страны обещал присутствовать.

Черный Принц заявил люто:

— Все, хана, баста!.. Снимаю с себя латы русского националиста. Сбрасываю!

Яшка сказал ехидно:

— Можно подумать, ты долго усидишь без лат и копья в жаждущей драки длани.

А Черный Принц все не мог успокоиться, его руки тряслись, вилкой никак не мог наколоть ломтик рыбы, а когда попытался запить пивом, зубы стучали о край кружки, как будто барабанщик выбивал зловещую дробь перед казнью.

— Вот почему я и не хочу быть русским!.. И даже не хочу жить в этой гребаной России!.. Это же и от моего имени, позоря меня… мордой по стеклу, втаптывая в дерьмо по уши, президент страны… подумать, президент страны!.. посылает премьер-министра, посылает директора Кардиологического Центра и его лучших хирургом с наказам: бросьте вы все свое гребаные эксперименты, бросьте всех своих больных, пусть дохнут к такой-то матери, но мчитесь в эту лучшую из больниц и спасите именно этого человека!.. Как на меня посмотрят вот те девушки, перед которыми я стараюсь выглядеть человеком умным и образованным?.. Это же и от моего имени президент страны, игнорируя умирающего Святослава Рихтера, велит спасать клоуна, клоуна… мать ее, клоунскую Россию, для которой скоморох всегда был важнее священника!

Он поперхнулся, Яшка деликатно постучал его по спине.

— Не хочешь жить в России?.. — переспросил он участливо. — Но эмигрировать нам некуда…

Крылов горько засмеялся.

— Да, Гусев еще не объявил Марс областью России. Но если России, считай, уже нет… а то дерьмо, в котором стоим по уши, уже не Россия… то все-таки есть мы.

— Мы? Но мы же русские?

— Гм…

— Что не так?

— Просто вспомнил, что совсем недавно мы были не русскими, а советскими.

Глава 2

Напротив за столом деликатно смакует пиво, словно французское вино, Klm — подтянутый, с прямой спиной, интеллигентный, но с непривычно накачанными для интеллигента плечами. Грудь всегда вперед, спина прямая, словно как кавалергард по часу каждый день стоит у стены, касаясь ее всей спиной, ягодицами, затылком и локтями, вырабатывая осанку.

Если он сейчас заговорит о слезе невинного ребенка, промелькнула слабая мыслишка, я его стукну пивной кружкой. Вообще-то давно уже не встречал таких интеллигентных мальчиков, что за дверью своей квартиры, попав в более жесткую среду улицы, не прятались как улитки в свою раковину, а старались отстоять свой пятачок: накачивали мускулатуру, учились бить не только доводами, как учили интеллигентные родители, но и кулаками. Такие иногда даже не косили от армии, а сами просились в ВДВ. У таких на всю жизнь остается амбивалентность: не свойственная интеллигентам выправка и молодцеватость, желание защищать ставшую в чем-то родной армию, которую вообще во время службы ненавидели и презирали, но в то же время сохранили и возлелеяли весь мертвый набор гниющей на корню этой интеллигенции: а кто решать будет, слезинка невинного ребенка, сила — не аргумент, сперва все просчитать надо… из-за чего на таких непримкнувших смотрели, как на чужих, и «армейцы», и гнилоинтели.

Справа от Klm чистит креветок, как он представился, Раб Божий. Может быть, даже назвал настоящее имя, но кто их запоминает, уже с полгода его знают в виртуальной Корчме именно как Раба Божьего, так он подписывается в Корчме. Все привыкли представлять худого старика-аскета в монашеском одеянии, длинноволосого и с козлиной бородкой, но на очной встрече узрели хоть и худого, но не хилого молодого парня. На сайте православие защищал, как сразу все поняли, скорее, из упрямства, из чувства малограмотного патриотизма, явно считая Иисуса Христа соратником не то Невского, не то Донского. Лицо светлое, истовое, нечеловечески праведное, всегда словно бы чуть приподнятое в направлении к небу, пусть Господь зрит его, верного слугу, что исполняет Его Волю.

Крылов ненавидел тупое православие, но Раба Божьего любил, как любят человека абсолютно чистого и праведного, пусть даже не наших взглядов. Мы все, подумал он, любим и жалеет противников непрактичных, чересчур честных и щепетильных, которые, в отличие от нас, не ударят в спину, не дадут подножку, из-за чего мы их всегда… едва только возжелаем, но от того и не повергаем, что можем это сделать в любой момент.

В отличие от разжиревших тупых и вечно пьяных боровов, что играют роль православных священников, Раб Божий светится святостью. В его чистых глазах всегда любовь и жажда отдать себя всего без остатка Ему. Но Ему можно отдать, только вытаскивая остальное человечество из болота неверия, куда их засасывает все глубже….

По другую руку klm с бокалом чистой родниковой воды сидит аристократический Гаврилов — высокий, худой, бледный, очень сдержанный и мягкий в манерах, движениях, голосе, аргументах. Но это мягкость бархатной кожи на стальном стержне: его невозможно поколебать любыми доводами, если дело касается возрождения Древней Веры.

Этот знает о славянском язычестве абсолютно все, но в заслугу не ставит, не так уж много и уцелело после прихода проклятых византийских попов, что как саранча хлынули на Святую Матушку Русь… да-да, она была святой и матушкой задолго до рождения среди евреев этого еврея Иисуса Христа, так вот эти проклятые попы принялись огнем и мечом истреблять все древние памятники русской культуры, всю ее письменность, живопись, скульптуры, всю-всю самобытную культуру и всячески навязывать свою, чужую, как удалось заменить чисто русские имена на чуждые русским еврейские или греческие: Иван, Василий, Петр, Семен…

Он твердо знал, что единственный путь спасения России — это отринуть не только православие, как считает Крылов, Журавлев и еще двое-трое влиятельных корчмовцев, а вообще отбросить чуждое русскому народу христианство с его чужим богом… дело даже не в том, что он — еврей, не стоит принимать и немца или араба, надо вообще вернуться к истокам. То есть, возродить древнюю языческую веру. И назвать ее не языческой, ибо это ругательство, а подобрать термин поточнее…

Ага, вот уютно устроился ненавидимый почти всеми Матросов — крепкий бык, среднего роста, тоже из интеллигентов, как ни странно, но порвавший с этой гнилью, подчеркнуто груб, часто потирает расплющенные на тренировках костяшки пальцев. Знает пять языков, владеет боевыми приемами, готов подраться, чувство юмора на точке замерзания…

Матросов благоразумно сел между Яшкой и Бабаем-ага, самыми дружелюбными и открытыми корчмовцами, у которых нет ни только врагов, но и противников. Яшка — долговязый, сутулый, нескладный, чистая душа, искренне верящая, что из-за океана к нам идет самое что ни есть благо. Надо только брать лучшее, а худшее… не брать. То есть, Интернет брать, а Бивиса и Бэдхеда — не брать, не понимая, что весь Интернет-то получили только с молчаливым условием, что примем и Бивиса, и «не будь героем», и «жизнь — самое ценное», и тупейшими клоунами вместо театра.

Бабай-ага постоянно шутит, улыбается, всем раскладывает креветок и умело открывает бутылочное пиво. Неизменно веселый и добрый, неизменный гаситель всех конфликтов. Насколько Крылов помнил, Бабай-ага всегда является с хорошим коньяком, шампанским или пивом — в зависимости, куда направил стопы. Он работает на таможне, где занимаются как раз спиртным, спиртное достается на халяву, сам пьет, чтобы добро не пропадало, и ко всем является только с набором бутылок.

Для него буквально физическая боль, когда слышит споры, а когда споры вот-вот перерастут в драку, бледнеет и говорит умоляюще: как вы можете, мир прекрасен, до хрена вина и женщин, мы ж все человеки, даже американцы в чем-то глубоко внутри тоже почти люди, давайте выпьем, и все станет хорошо…

Но никогда не добавит привычное: «и не надо будет думать», потому что думает всегда, мозг у него хорош, только ленив и избегает крайностей, мысль о насилии невыносима, он хотел бы всем счастья, но так, чтобы никому не прищемить и пальчика, в этом часто солидаризуется с Klm и как раз потому старается сесть подальше от грубого Матросова, но Матросов не дурак, и вот теперь Бабай-ага поневоле окружил заботой и Матросова, не может о ком-нибудь да не заботиться…

Дальше еще пара новичков, смотрятся неплохо, но это выверт его памяти, что сложные формулы запоминает с ходу, а вот как кого зовут никогда не помнит с первого раза, а потом всю пьянку старательно вслушивается, как кто кого называет… Нет, долой церемонии, он же из ветеранов Корчмы, по праву дедов может не запоминать сразу салаг, лишь после третьего пива переспросит, как же их зовут, может быть с ними он как раз и спорил в Корчме? И кто-то из них обещать набить ему морду?

По ту сторону стола голоса стали громче. Спорили Откин и Klm, Откин умело и ровно, как биржевик, кем он и был на самом деле, излагал, Klm надменно выпрямил спину, сказал высокомерно:

— Все неверно. Я, как кадровый офицер и сын офицера… И даже внук офицера, как по матери, так и по другой матери…

— По какой матери? — вежливо поинтересовался Откин. Хлопнул себя ладонью по лбу. — Ах да, прости! Той самой, понятно…

Klm не понял что за усмешечки, по какому поводу, но ощутил, что подлый Откин его грязно и мерзко оскорбил, уже не первый раз, только понять бы, где и в чем, тут же на дуэль, мерзавца…

Со своим стулом подошел Черный Принц, подсел по-свойски, они все — старая гвардия, сказал деловито:

— А вы ж говорите одно и то же, только разными словами! Не заметили?.. Тем, кто в танке, объясняю для доступности…

Черный Принц, подумал Крылов усмешливо, единственный, кому корчмовцы прощают, можно сказать так, его ник. Обычно же ко всякому, кто входит на сайт под громогласными: Князь, Александр Македонский, Рюрик, Аристотель, Пифагор, а то и того хуже — King, Lancelot, Emperior, Budda и прочие сверхчеловеки, относятся, как к сбежавшим из психбольницы наполеонам. Но когда Черный Принц пытался сменить свой ник на нечто скромненькое и слащаво-правильное, корчмовцы зацыкали на отступника: тебе можно!

Он и в самом деле мог многое. Почти в любой области знания. А где не мог, то все равно не признавался в недостаточной компетентности, умело изворачивался, подставлял оппонента под его же собственные удары, и наблюдающему за дискуссией казалось, что именно Принц знает и умеет все, а против него выступают какие-то совсем уж тупые придурки. На него обижались, спорит он резко, но злость проходила, когда видели, как он размазывает по стенам других оппонентов: остроумно, зло, коротко, емко, ни одного лишнего слова, ядовито.

Яшка, он новичок в компах, допытывается у Бабая-аги, знатока:

— У меня снова комп не работает!

Бабай-ага спросил благодушно:

— После чего это произошло на этот раз?

— Я его включил — загрузился Нортон. Смотрю — у меня слева диск С и справа диск С. Я подумал — на фиг мне два диска С? И стер правый к чертовой матери.

Поднялся Раб Божий, властно постучал ложечкой по пивному бокалу. Гвалт начал умолкать. Раб Божий оглядел всех исподлобья, поднял пивной бокал, слегка отставив по-гусарски локоть, и сказал металлическим голосом, словно лязгал затвором:

— Корчмовцы!.. Пять лет как исполнилось нашему веселому и самому замечательному заведению на свете. Это и питейное заведение, и академия, и тренировочный зал на выживание, и все-все, как говорил Винни-Пух! Я, признаться, был поражен накалом страстей, когда первый раз рискнул переступить порог… Помню, шел спор между Черным Принцем и Кузнецовым о происхождении слова «Ильмень». По всему залу летали виртуальные табуретки, кто-то кого-то лупил. А вскоре, как мы все помним, состоялась первая невиртуальная драка между Ласьковым и Матросовым. Потом этих драк было немало, что значитца, теоретический спор продолжался другими средствами… Словом, слабые вскоре убегали на более тихие форумы, а яростные и непримиримые по сей день дерутся в нашей Корчме! Так пожелаем же сами себе, чтобы и через следующие пять лет мы вот так встретились здесь, а Валечка подавала нам пиво и креветок…

Над столом со звоном встретились эти массивные вместилища пива. Звенело, грохотало, кое-где плеснуло, клочья пены замедленно сползали по толстым стенкам. Сильно запахло разваренными креветками, это появилась Валюша с широчайшим подносом у самой груди, но груди не на подносе, как делают игривые официантки в иных кафе.

Ее ловкие руки быстро расставляли глубокие тарелочки. Ей помогали, весело перешучивались, тут же возник и пошел наматывать обороты неутихающий спор на тему «Как обустроить Русь?». Каждый вечер в Корчме, швыряние емэйлами, об этом же в газетах, но что делать: это национальный спорт русской интеллигенции, как в Бразилии — футбол, в США — рэгби, в Канаде — хоккей, а в племени мамбо-юмбо ритуальная пляска вызывания дождя.

Крылов тоже подавал реплики, швырял идеи, искусно парировал, переходил на личности и отступал, если успевали поймать за рукав, но что-то царапало сознание, пока не поймал себя на разглядывании девушки, что сидит с парнем за дальним столиком в уголке.

Парень, при более пристальном рассматривании, на этот раз показался обедневшим адвокатом. По крайней мере, внешность у него самая что ни есть адвокатская. Плотный, живой, смеющийся, дружелюбный, с обтекаемой внешностью, словно тюлень, только что вынырнувший из воды. Несмотря на его плотную крепкую фигуру штангиста, он производит впечатление человека, что как ртуть просочится в любую замочную скважину, а на той стороне снова встанет на ноги такой же улыбающийся, дружелюбный, не испортивший тщательно зализанной блестящей прически.

Он говорил и говорил, красиво блестя белыми как сахар зубами. Брови его приподнимались. Девушка тоже приподнимала брови, красивые полные губы кривились в беззвучном смехе.

За это время пришли еще одна парочка и шумная группа подростков с двумя длинноногими девицами без бикини вовсе. Их плоские, как у мальчишек, обнаженные груди не вызвали интереса, хотя соски от возбуждения и ожидаемого внимания затвердели, и торчат как тюбики помады. Крылов их не замечал, как не замечал, что грызет к пиву, но та девушка выделяется как лебедь среди гусей и серых уток, как горящий факел в сырой дождливой ночи!..

Он заставил стряхнуть с себя то странное очарование, что шло от той девушки, поднялся с кружкой пива, сказал громко для всех:

— Сейчас наша страна… да и весь мир, остро нуждается в идеях. Последние идеи были… в эпоху революции. Затем — пустота. На Западе идеи перестали двигать этих двуногих еще раньше. В этой пустоте изголодавшийся народ может ухватиться за любые идеи, пойти под любыми духовными знаменами духовных вождей. Мне кажется, нигде в мире нет такого бурлящего котла идей, как в нашей Корчме! Так пусть же так будет вовеки!!!

Дружно заревели, полезли к нему стукаться кружками. Запад выдохся, подумал Крылов мрачно, да и не был богат на идеи. Скорее всего, Россию и весь мир все же подомнет Восток: там идеи рождаются чуть ли не каждый день. Там Ренессанс идей. Но мы — Россия, а это нечто иное, чем Запад или Восток, Юг или Север. Мы не выдохлись, мы просто надорвались, пытаясь воплотить в жизнь одну из идей. Но сейчас в мир приходит новое поколение, не надорвавшееся. А значит, можно попытаться придумать что-нибудь снова. Но только такую же простую и понятную, как была идея революции: свобода, равенство, братство! Грабь награбленное. Точнее, такую же привлекательную…

Матросов завозился, сказал с отвращением:

— О каком возрождении России можно говорить? Вон Тор, куда уж националист, но только бы не быть русским, занимается ушу или сунь-хунем, слушает «Ай лав фак», жрет в «Макдональдсе»… Да что там говорить, если он даже ник себе взял откуда-то с Севера, где народец всегда был тупее и примитивнее русских!

Тор ощетинился:

— А при чем тут ник? Кстати, о птичках, все асы пришли откуда-то с Волги. Значитца, они тоже все русские, как горох в стручке. Первобытно русские. Там на севере одичали, потеряли высокую культуру русских, стали викингами.

— А чечены, — сказал с улыбкой Журавлев, — это те же чечены…

Он тут же забыл о реплике, наклонил голову к Лилии, переговаривались вполголоса, а вокруг них сразу вспыхнул жаркий спор, почему это викинги — чечены, ведь викинги грабили и насиловали в старину, в чечены — сейчас, викингам можно, они ж грабили всякие там франции и англии с корсиками, а чечены — нас, викинги — герои, а чечены — гады…

Крылов заметил, что парень, который адвокат, все чаще бросает в сторону их сдвинутых столов удивленно-настороженные взгляды. Верно, корчмовцы горячятся, разговаривают чересчур громко. Девушка тоже иногда слегка поворачивает голову, так что Крылов видел ее в три четверти лица, начинал любоваться безукоризненными чертами. Но он хоть иногда спохватывается, снижает голос, зато Тор ревел как медведь, Klm тоже все возвышал голос, и все походило на обычный пьяный треп молодых ребят, как если бы говорили о бабах, пиве и балдежниках.

— Итак, — заявил Матросов зло, — что мы имеем? Английский язык начинает подавлять другие языки, хотя английский — увы! — не самый совершенный, это скажет любой лингвист. Все народы и нации размываются как глина в теплой воде, становятся тоже американцами. Не по странам и государствам, а по языку. Но это первый шажок, потом «все немцы — объединяйтесь!» Мол, единый язык — единый народ. Понятно, что и единое государство. Американское, понятно.

— Не забудь Интернет, — добавил Тор.

Крылов ощутил, что разговор уходит в другую сторону, вмешался:

— Тор прав, Интернет — великое дело сближения народов. — Теперь можно общаться со всеми, находить невест и женихов на другом конце света, переезжать, смешиваться… Словом, Интернет ускоряет смешение всех народов в единый. Что, вроде бы, хорошо. Мол, все стали единым человечеством, нет войн за территории, нет взаимных претензий…

Яшка спросил капризным тоном:

— Так чем тебе это не нравится?.. А ведь не нравится, верно?

— Нет, — признался Крылов.

— Так ты за войны? — сказал Яшка враждебно. — За нищету и бесправие…

Крылов не стал дослушиваться, Яшка еще совсем новичок в Корчме, обратился к остальным:

— Но где гарантия, что мы… я говорю о России и всем человечестве, выбрали лучший вариант развития? Или даже пусть в самом деле лучший, но где гарантия, что так и пойдет по лучшему, не свернет, не заснет, не околеет от пока неведомых болезней, что уже незаметно зреют в недрах этого лучшего из обществ… Это говорю специально для Черного Принца, сам я его не считаю лучшим, даже плохим не считаю… да не Принца, а путь, путь!.. а как раз ужасным, отвратительным.

Черный Принц сидел напротив, но, похоже, не слушал. Крылов видел как дергается его лицо, а пальцы на кружке побелели.

— Сволочи, — повторял он. — Всех их напалмом!.. Нет, спина к спине привязать и на корм рыбам. Хоть какая-то польза будет.

Тор притащил стул, подсел, положил на интеллигентные плечи бревно, служащее у него рукой. Нет, дланью.

— Это все их штучки, — прорычал он сочувствующе. — Масонские… Только масоны могли протащить такую диверсию!.. Сами гомосеки, вот гомосекство и протаскивают везде. Особенно в нашу твердыню. Ты прав: после этой дряни кто наш Кремль уважать будет?.. А вот погнать бы масонов!

— А как их погнать? У тебя есть списки?

— А всех жидов погнать! — ответил Тор, не задумываясь. — Уж они точно масоны!.. Все до единого. И ежели наши ваньки тоже масоны, то лишь на подхвате: подай да то принеси. Шабес-гои, одним словом! А жиды — масонская верхушка. Жидов истребить — враз стране полегчает.

Черный принц проворчал:

— Зачем истреблять? Я бы, наоборот, установил связь с израильским движением… Ну, которое самое евреистое! Что всех евреев гребет под крышу Израиля. Совместно провели бы в России пару акций. Погромы или резню, или просто попугали бы, жидовня вся пугливая… Чтоб сами ринулись в Израиль! А там, считай, погибнут сами.

Тор удивился:

— Почему?

— Их же там поставят слесарями да дворниками, — объяснил Принц. — Арабов опасно, бомбы подкладывают! А еврей — слесарь, дворник, ассенизатор… это уже конец.

Раб Божий перебил с тоской:

— Ребята, что вы такое говорите? Как можно такие ужасные вещи? Спаситель наш, Иисус Христос, тоже был, по-вашему, евреем?

Черный Принц ощетинился:

— Вообще-то он был скифом…

— Да какая разница? Все мы люди. О душе надо думать! Духовность возрождать. Без духовности нам никуда.

Он затянул свою нескончаемую песню о духовности, а Тор и Принц хмуро тянули пиво. По Рабу Божьему духовность и духовенство — синонимы. Если кто-то о духовности, жалко лепеча, подразумевал книги и просвещение, то Рад Божий видел перед своим умиленным взором сотни строящихся церквей, нескончаемые церковные ходы с тысячами священников в раззолоченных ризах, все священные реликвии христианства в руках православия, все эти гвозди из Креста Христа, его пальцы, руки, все шесть черепов разного возраста, к которым в восторге и трепете стекается вся Святая матушка Русь,

Глава 3

На пороге появился высокий длинноволосый парень, бледный, худой. Всмотрелся с высоты ступенек, ему помахали, он заулыбался счастливо, торопливо сбежал в зал.

— Вот и Денис-из-Леса пожаловал, — откомментировал опрятный Черный Принц. — Не то лесной человек, не то пугало…

Денис-из-Леса пошел вокруг стола с протянутой рукой, Черному Принцу огрызнулся:

— Мужчина и должен быть слегка неряшлив! Или ширинка расстегнута, или рукав в говне!

Яшка, наименее радикальный из всех корчмовцев, робко предложил:

— Может быть, просто не барахтаться, а взять и сдаться Америке? Ну, если Америке нам в лом, обидно, то отдаться просвещенной Европе. Пусть нас разделят и введут свое правильное правление Франция, Англия, Германия, Швеция, Гугеланды…

Принц удивился:

— Какие это Гугеланды?

— А что, — сказал Яшка смущенно и покраснел, — нет такой страны?.. А откуда же голландский сыр везут… Ага, Голлания!

— Яшка, это сыр и хрен бывают голландские, а страна — Нидерштаты, понял?

Принц пожал плечами, с шумом вылез из-за стола. Его аристократическая ладонь мягко похлопала Яшку по костлявому плечу:

— Тебе лучше Крылов объяснит. Костя, скажи ему… Да и вообще, мне кажется, вопрос болезненный. А в России все болезное и все болезные просто на ура.

Крылов допил, громко крякнул, отставил кружку. На той стороне стола Бабай-ага перестал чавкать, замер, начал прислушиваться с интересом. Матросов тоже застыл, смотрел с угрюмой враждебностью. Да и другие уже прислушивались, кто одним ухом, кто двумя.

— Идея стать Западом, — сказал Крылов размеренно, — имеет на Руси давнюю и почтенную историю, равно как и западничество, как таковое. Не стоит, однако, эти идеи смешивать: это мысли по одному поводу, но по существу разные.

— Как это разные? — не понял Яшка.

Крылов сказал благодушно, но глазом остро сек, слушают ли, не потеряли ли интерес:

— «Вестернизаторство»в чистом виде — это, как правило, обычная, хотя и несколько наивная, программа модернизации. Как таковая, она лишена специфического идейного содержания и совместима почти с любой идеологией, кроме крайнего «почвенничества», в России мало популярного: хочется всё же делать ракеты, а не ковырять мотыгой мёрзлую землю. Более того, именно «оголтелые националисты» на деле обычно сторонники модернизации любой ценой! Их кумиры — Королёв и Курчатов, а взыскуемый ими потаённый град Китеж подозрительно напоминает Арзамас — 16.

— Ну да? — возразил Яшка саркастически. — А что ж тогда западничество?

Крылов смачно высосал креветку, Яшка подсунул ему уже скомканную салфетку с жирными пятнами, но Крылов промахнулся мимо салфетки, взамен ухватив кружку пива, что Валентина поставила перед Яшкой.

Отпил, перевел дух, он всегда умел держать паузу, сказал размеренно, словно диктовал школьнику-неучу:

— Западничество же — начиная с отцов-основателей — есть нечто совсем иное. Коротко говоря, оно сводилось и сводится к простейшей идее, как ты верно сказал, «сдаться Западу». Причём результат этой операции отнюдь не всегда мыслился как «присоединение к Западу». Если уж быть до конца последовательными, то основной идеей «западников» была не столько «кооптация в состав Запада», сколько подчинение «неправильной нации» нациям правильным. То исть, смирение своей «неправильной»… более того, по большому счёту, вовсе неисправимой! — натуры перед Светом и Истиной. Добровольное помещение себя в железную клетку — и, в конце концов… если уж договаривать всё до конца!.. добровольное жертвоприношение, ритуальное самоубийство, этакое сепукку — вспарывание себе живота с целью демонстрации чистоты намерений.. Соответственно, сторонники подобного modus operandi мыслят себя в роли восприемников национального покаяния, исповедников грехов российских, блюстителей затворов на клетке, в которой сидят русские, а в конечном итоге — в роли кайсяку, присматривающего за вспарывающей себе живот нацией. Словом, вот ты, Яшка, должен присматривать, чтобы русская нация поскорее и потщательнее вспорола себе брюхо и отбросила копыта.

— Костя, — возмутился Яшка, — это я-то? Да разве есть тут кто-то тише меня?

— Бабай-ага, — предположил Денис-из-Леса. — Нет, он после третьей бутылки коньяка уже того… не тихий.

— В тихом болоте Запад заводится, — ответил Крылов. — Разумеется, национальное самоубийство представляется западниками по-разному: начиная от тихого, добровольного, безболезненного самороспуска России на мелкие государства «европейского размерчика», и кончая жуткой и кровавой «второй гражданской» обычно с «национальным» оттенком. В среднем, кровожадных больше, однако сторонники безболезненного способа обычно влиятельнее. В конце концов, западническая программа самоуничтожения была осуществлена скорее по их сценарию. События девяносто первого и нескольких последующих лет.. не так ли? Пациент, правда, выжил. На отвратительную живучесть русских Просвещённые Западные Нации сетовали уже неоднократно. Русские по врождённой косорукости не сумели разрезаться как следует, но дырку в животе России таки проковыряли, проковыряли…

Яша сказал возмущенно:

— Ты хочешь сохранить Россию любой ценой? Так это ж национализм!

Крылов поморщился:

— Яша, тебе не совестно?

— А что, не так?

— Нет, конечно, — ответил Крылов. — Любовь к своему народу или всеобщая нелюбовь к какой-нибудь особенно надоевшей нации, вовсе не означает, что её недоброжелатели «националисты». Зачастую они сами не являются «нацией». Например, если в большом космополитическом городе большинство жителей не любят, скажем, цыган, то это ещё не означает, что это самое большинство «настроено националистически». Ничего подобного. Скорее всего, эта пёстрая масса горожан вполне себе космополитична, да к тому же ещё и состоит из чёртовой дюжины разных народов; цыган же не любят за жульничество, вымогательство, мелкое воровство, а теперь еще и за распространение наркотиков. Ничего специфически «национального»в этом чувстве нет. Точно так же жители того же самого города могут не любить, скажем, местную автоинспекцию, за вымогательство и поборы, но никому и в голову не придёт объяснять это любовью к старине и доказывать, что идиоты-жители мечтают ездить на телегах.. Не обязательно быть националистом, чтобы пытаться сохранить Россию!

Яшке сердобольно подвинули новую кружку пива взамен нагло украденной Крыловым-айятоллой. Чтоб заткнулся. Яшка умолк, все равно не слушают, с обиженным видом деликатно сдувал пену.

— Только монархия, — бухнул Klm. — Только монархия спасет Россию! Только твердое узаконенное и легитимное престолонаследие, когда заранее невозможна вся это свистопляска с борьбой за власть! И только кадровое офицерство…

Тор прервал:

— В монархии одно хорошо: жидовня не пролезет в президенты. Все остальное — гниль.

Над головой Крылова раздался извиняющийся голос:

— Ребята, вы меня извините…

Крылов обернулся, сразу ощетинившись. Правое плечо приподнялось, закрывая подбородок от возможного удара, сам готовый не улететь под стол и дать в чужое табло.

Парень, который раньше сидел с девушкой, теперь стоял за спинкой его стула. Вид у него был растерянно-виноватый, но глаза улыбались, рот растягивался до ушей, руки растопырил.

— Ребята, — повторил он, — что за речи?.. Ухам не верю. Ни про баб, ни про оттяжку… Изголодался я по таким весчам. Можно мне… и моей девушке подсесть к вам? Или у вас какое-то тайное собрание?

Крылов видел по лицу Тора, что явно собирается погнать нахала, но сам посмотрел за спину парня, поперхнулся. Девушка, оставшись в одиночестве, со скучающей миной спустила лямки сарафана. В обличие от большинства молодых женщин, что осмелились ходить по улицам полуобнаженными, загорелыми до черноты, она как будто нарочито пряталась от солнца: снежно белая кожа, чистая и без единого пятнышка, безукоризненная высокая грудь, словно очерченная циркулем, очень широкие алые соски с крупными кончиками.

Она неспешно тянула через соломинку коктейль. Полные алые губы, спелые как налитые теплым соком вишни, вытянулись трубочкой настолько эротично, что у Крылова в распаленном мозгу замелькали совсем другие картинки. Неизвестно, что Тор подумал, но закашлялся, пиво плеснуло на грудь, а свободная рука сделала приглашающий жест.

Парень оглянулся, помахал рукой. Девушка замедленно, словно восстающая из морской пены Афродита, поднялась из-за стола. Фигура ее была изумительная, в какой-то мере спортивная, но выглядела мягкой, теплой и податливой. Короткие шортики, которые правильнее звать не мини — , а микрошортами, переливались фиолетовыми блестками. Ткань походила на шелк, тонкая и не липнущая к телу. Но корчмовцы смотрели не на шортики.

Девушка несла себя на длинных стройных ногах, белых, с изумительно очерченными мышцами. Живот ее вылеплен красиво, женственно, но все таращились на ее полные груди. Слишком белые, они в самом деле были голыми, нагими, обнаженными, в то время как открывать грудь, загорелую дочерна, уже вроде бы и не считается обнажить.

Крылов вспикнул, словно свинья с кляпом во рту. Он в и д е л, что к их сдвинутым столам приближается идеал будущего года и даже десятилетия. Может быть, даже столетия. В каждом веке свои представления о женской красоте: коротконогая толстушка Манон Леско сейчас только с большого перепоя почудится эталоном красоты, как и толстозадые фламандские венеры рубенсов и прочих гениев кисти странных времен, сейчас это просто разжиревшие коровы, что не слыхали о фитнесе и аэробике. Совсем недавно мир охватила безумная любовь к ископаемой Нефертити: чахоточная головка на гусиной шее появилась на всех сумках, циновках, обертках, туалетной бумаге, на обложках журналов, ее именем называли кофе, кинотеатры, на базарах продавались всевозможные статуэтки, а на улицах откуда ни возьмись появились целые стайки нового типа женщины-подростка: с узкими бедрами, неспособными при родах выпустить ребенка, миндалевидными глазами, сутулые, плоские как спереди, так и сзади… Лет десять мир сходил с ума от этой уродки, затем так же быстро выздоровел, а эталоном красоты стала красотка с пышной грудью и вздернутыми ягодицами…

Эта девушка отличается от сегодняшнего канона красоты так же резко, как Нефертити от пышных венер фламандских мастеров. Если сегодня все женщины мира идут на любые пластические операции, делая лица под Клаву Фишер или Памелу Андерсон, то лицо Яны бросается в глаза прежде всего широким, как у монголки, овалом, далеко разнесенными глазами, тяжелой, как у профессионального боксера нижней челюстью.

Крылов помнил, что когда бросил на Яну первый взгляд, он решил, что она некрасива, а ее фигура даже в чем-то уродлива. И поглядывал в ее сторону тогда все чаще, потому что уродлива, потому что некрасива как-то странно, вызывающе, приковывающе внимание, даже завораживающе, как может лягушку заворожить змея, даже если на эту лягушку и не смотрит.

Он все же нашел в себе силы вскочить первым. Стул загремел, все задвигались, но его руки уже сграбастали от соседнего стола спинку стула, тело его приседало как у китайца, кланялось, а голос стал торопливым и заискивающим:

— Прошу, прошу! Вот сюда-с!

Тор в отместку, что опоздал, громко сказал парню:

— Возьми вон стул, а ты… Яшка, пересядь.

Яшка не понял, почему должен пересесть, но так как и без того тянулся поспорить с Черным Принцем, то встал и ушел, а парень попросту сел на его стул. Девушка царственно заняла место между Крыловым и ее парнем. Он встал, сказал с обезоруживающей улыбкой:

— Меня зовут Алексей. Просто Алексей. Я собирался оттянуться с Яной, но когда услышал ваши речи… Трудно утерпеть, когда слышишь не о забитых мячах, не о пиве и прочей лабуде…

Тор прервал с возмущением:

— Пиво не трожь!.. Мы пиво пьем!

— И я пью, — ответил Алексей весело. — И в туалет хожу, но что там делаю, не обсуждаю. А вот про Россию… Вы уверены, что самый верный способ обустроить Русь — монархия?

Девушка, сев с этим Алексеем рядом, и не подумала поднять лямки сарафанчика. Снежно белая грудь вызвала ассоциации с холодным мрамором, но в такую жару эт то, что надо, на фиг потные бабы, а от нее веет бодрящим холодом, словно снежная королева изволила появиться за их столом…

Крылов возразил с неожиданным подъемом, глаза то и дело поворачивались в сторону ее дивной груди, как будто впервые увидел, вон сколько колышут сиськами на каждом углу, но, если честно, такую грудь в самом деле еще никогда не видел…

— Великая Россия, — услышал он свой голос, что донесся как будто издалека, — возрождение духовности… Да хоть один понимает, что он мелет? Или говорит, как попка, весь тот вздор, который принято говорить? Если духовность, то обязательно попы в рясах, и — церкви, церкви, церкви… Даже не подозревают о католицизме, исламе, других религиях! А если возрождение, то обязательно — старая Россия с купцами, городовыми! А в самом ли деле нужна эта Россия — жандарм Европы?

Они молчали, хотя обычно, не дослушав, бросаются спорить с деликатностью чисто русских интеллигентов, не дослушав собеседника, только Klm сказу возразил:

— Мало ли что о нас говорили! Россия стояла на страже порядка. И наше кадровое офицерство! Вон у меня отец офицер, дед офицер, дядя офицер, так я с полным основанием утверждаю, что наша армия — самая интеллектуальная в мире…

— Так вам нужна именно Россия, — спросил Крылов с нажимом, — или же великая держава? Перед которой бы ломали шапки?

Глава 4

Девушка, которую Алексей назвал Яной, повела очами в сторону кухни. Валентина улыбнулась ей по-матерински, хотя явно ровесницы, на столе перед Яной появилась вазочка с розовыми шариками мороженого. Они чем-то напоминали ее соски, такие же сладкие на вид, которые безумно хочется взять в губы…

Крылов сжал челюсти до ломоты в висках. В черепе трещали канаты, когда он старался повернул глазные яблоки, не таращиться так откровенно и так глупо.

— Россия, — сказал Тор упрямо. — Нам нужна великая Россия!

Крылов выдавил с натугой;

— Так вот вам она, вы в ней живете! Освобожденная от всяких там республик, народов-прихлебателей, Россия единая и почти неделимая. Ах, вам хочется державу помогучее? Но у нас был Советский Союз, перед которым поджимала хвост и Америка и все-все-все. Однако вам Советский Союз чем-то не по ндраву.

Матросов подумал, буркнул:

— Ты прав. Советский Союз был круче! Перед ним все шапки ломали. А юсовцы говорили шепотом.

— Ну?

— Че «ну»? — переспросил Матросов.

— Значит, великая держава лучше?

— Так Советский Союз, — обиделся Матросов, — и есть Россия!.. Ну, Россия с разными там республиками.

Крылов развел руками. Он чувствовал, что если удержит глаза на корчмовцах, не даст повернуться в сторону Яны, то сможет говорить, двигаться, даже не захлебнется пивом.

— Наше правительство сделало большую ошибку, — сказал он, — поспешив ввести паспорта без графы «национальность». Теперь все со страхом смотрят друг на друга, подозревая в неких тайных обществах по сохранению прежней нации. Уж евреи, мол, точно не откажутся от своей, чеченцы и прочие кавказцы — тоже, только русские превратятся в рабочее быдло, которое лишили даже права на свой народ… Этим мы просто обязаны воспользоваться!

— Как?

Тор вмешался горячо:

— Создать общество по сохранению русского народа!

— Нет, тогда уж русичей, — возразил Черный Принц. — Русский — это прилагательное, вроде «русский еврей» или «русский армянин»…

— Русич — лучше, — определил Тор, — но что-то в нем есть…

Он замялся. Принц спросил:

— Что? Что в нем есть?

— Что-то, что мне не очень нравится…

— Еще бы еврею понравилось!

Тор сказал медленно, не обращая внимания на провокацию:

— Что-то в нем есть тоже от прилагательного. Или, точнее, от отчества. Как Иванович, Петрович, Козлович…

С той стороны сказал обидчиво Бебай-ага:

— Но-но, ты мне без намекивания! Сам козлович!

Крылов постучал вилкой по пивной кружке:

— Тихо-тихо! Да, но что лучше? Русак? Так это заяц летний. Русин? Так западяне зовут хохлов.

— А если просто — русы?

Все молчали, прикидывая, перекатывая в мозгах, где уже давно не скрипело сухо, а, скорее, хлюпало. Слышался стук ножей по тарелкам, чавканье. Тор с таким шумом высасывал креветку, словно та была размером с кракена.

На другом конце стола Журавлев мерно доказывал:

— Чтобы выбраться из этой дупы, надо что-то по-настоящему радикальное… или кардинальное.

— Кардинальное, — спросил ехидный Откин, — это от «кардинал»?

— Как и радикальное, — ответил Журавлев, — от радикала…

Откин распахнул в удивлении рот:

— Ради… Ради чего?

— Брысь, — сказал Журавлев беззлобно. — А то объясню заодно, что такое дупа. Надо сделать нечто такое, чтобы Россия изменилась рывком! К примеру, взять и заменить православие на католицизм… нет, для нас это еще не круто. Заменить вообще на ислам! Во-первых, рождаемость поднимется: в исламе аборты запрещены…

— А противозачаточные? — пискнул Откин.

— В русском исламе запретим, — ответил Журавлев уверенно. — У нас будет свой ислам, нашенский. Чужие исламы нам не указ, ибо скифы мы — с жадными и дикими глазами!.. У нас все свое, самобытное, доморощенное. А если и берем чужое, то по праву трофеев. И приспосабливаем для своих нужд, как казаки приспосабливали награбленные ризы архиреев на портянки и онучи.

А на другом конце стола голоса были громче, злее. Крылов видел как этот Алексей, этот молодой напористый адвокат, горячо и по-свойски влез там в дискуссию. Крылов слушал его со все большим изумлением. То, к чему он нередко продирался сквозь невероятно колючие кусты в ночи, для Алексея было ясно, как день. Любую проблему, из-за которой возникал спор, он брал и раскладывал как покорную девку, накурившуюся травки, сбрасывал с нее одежки, и все видели как на самом деле все просто и ясно. В нем чувствовались не только острый и ищущий ум, но и некая профессиональная хватка все упростить и разложить по полочкам для дальнейшего использования.

Крылов чувствовал, что у Алексея нечто в рукаве, встал из-за стола, пересел поближе, стараясь не смотреть на Яну, старательно подливал пива, Алексей не отказывался, но не тяжелел, только не так тщательно увязывал тезисы, а потом вдруг как-то умолк, оглядел всех заблестевшими глазами.

— Ребята, — сказал он проникновенно, но обращался к одному Крылову, умело вычленив в нем самого яркого, «за которым идут», — я вижу, вы тоже ищете свою нишу в этой гребаной жизни! Ленивое дурачье оттягивается, балдеет, кайфует, а вы… молодцы. У вас мозги кипят, работают, применение ищут. Ребята, вам признаюсь, другим бы не сказал!.. Я хочу создать новую партию. Или движение, еще не решил. Не смейтесь, это в самом деле очень перспективное дело!.. Я отыскал такую нишу, такую нишу!

Он запнулся, оглядел всех внезапно подозрительными глазами. Корчмовцы все равно слушают в полуха, больше смотрят на его спутницу, а он, быстро просканировав лица, чутьем политика уловил, что здесь не те, кто перехватит ценную идею, а, скорее, сами подбросят новые ходы, варианты, чужим пользоваться не будут — у самих головы пухнут от великих идей.

— Избирательной системой не охвачен огромный контингент лиц, — сказал он горячо. — Я говорю о дебилах… Ну, так называемых лицах с замедленным интеллектуальным развитием. Не смейтесь! Это очень серьезно и… очень перспективно. Дебилы сегодня — это негры в США начала того века. Их становится все больше и больше, размножаются как кролики, в то же время мы все больше смягчаем нравы и открывает доступ к должностям всяким сексменьшинствам! Негры сейчас в США уже не только в спорте, где кроме силы и выносливости ничего не требовалось, не только в шоу-бизнесе, где тоже ума не надо… но и в армии, им доверяют винтовки и автоматы, скоро разрешат управлять самолетами, им присваивают офицерские звания, а кое-где они уже стали мэрами и даже губернаторами!

Слева прислушался Бабай-ага, скривился, буркнул:

— К чему ты это?

— А к тому, — сказал с жаром Алексей, — что право голоса есть право голоса!.. И у белого академика англо-сакса, и у чернокожего слесаря оно одинаково!.. В районах с преимуществом негритянского населения обычно избираемым главой становится негр. Я хочу сказать, что если удастся объединить дебилов в одну партию, то можно будет на их голосах продвинуть своего депутата в Думу, активно влиять на политику!

Матросов поинтересовался враждебно:

— Ты всерьез?

— Абсолютно, — ответил Алексей. — Абсолютно. В этом направлении прут общепризнанные общечеловеческие ценности… Против Которых Спорить Нельзя! Если нельзя бороться, то надо возглавить!

Матросов смотрел подозрительно. С ампутированным чувством юмора, он никогда не мог угадать, шутят с ним или говорят всерьез. Видно же, что этот верткий сам смеется над этими общечеловеческими и общепринятыми. Но тогда, как можно… это же опуститься до уровня политика!

От соседнего стола донесся взрыв голосов. Раскрасневшиеся так, что стали багровыми, там обхватили друг друга за плечи Откин и Черный Принц, пробовали запеть что-то общее, хотя один начинал «Вы жертвою пали», другой — «Белую акацию».

Крылов поинтересовался:

— А что, конкретно, предлагаешь?

Алексей выпалил:

— Мне нужны помощники. Собрать эту массу, организовать, заставить… или найти стимулы, чтобы делали то, что нужно.

— А что нужно?

Алексей удивился:

— Все, что нужно нам! Главное, чтобы голосовали. Но, может быть, это чуть потом, до выборов в Думу еще три месяца… а пока нужно привлечь внимание общественности к несправедливо оттесненным членам общества, к несправедливо игнорируемым. Развернуть кампанию в прессе… среди вас есть пишущие?.. у меня есть концы на телевидении, однокашник работает в типографии — можно в выходные на сэкономленных… ха-ха!.. материалах отпечатать листовки, а то и вовсе красочные буклеты.

Те из корчмовцев, кто начал слушать его с интересом, скучнели, отворачивались. Сперва ожидали остроумный прикол, суперхохму, но этот на полном серьезе… Идея не то, чтобы нелепая, в ней что-то есть, но вот будто из дерьма вынырнула…

Крылов слушал внимательно. В отличие от остальных, сразу уловил, что этот вот — настоящий боец, настоящий политик — реальный, циничный. Идущий напролом к цели. Его не пугает, что придется идти через дерьмо по колено, по пояс, а то и по горло. Иной раз даже хлебнуть дерьмеца. Что делать, политика — грязное дело. Чтобы добраться до чистого берега, можно даже нырнуть, а уже там, на берегу…

А что на берегу, мелькнула злая мысль. Зачем отмываться, там все такие. Все шли через дерьмо, вон позади трупы утонувших, которых затоптали в предвыборной гонке…

Богиня, которую он так долго старательно игнорировал и вроде бы не замечал вовсе, потянулась за салфеткой. Ее упругая грудь коснулась его обнаженного локтя. Он ощутил сладостный ожог, так и не понял: ожог космического холода или недр Солнца, но кровь воспламенилась, горячая волна как таран шарахнула в голову.

Он задержал дыхание, чтобы не вскрикнуть, не вскочить с победным ревом, медленно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы, поднялся, бокал пива в руке, голос прозвучал очень громко, громче обычного:

— Ребята! Я повторяю снова: почему мы, как бараны, уперлись именно в идею великой России?

Тишина стала гробовой, прекратилось даже чавканье. Тор начал смотреть исподлобья.

— Объяснись, — потребовал Черный Принц.

Яна неспешно выудила из вазочки салфетку. Крылов видел краем глаза как она вытирает пальцы, а ее горячую грудь и на расстоянии чувствовал всеми фибрами, нервами, внутренностями.

— Почему цепляемся за идею великой России? — повторил он еще громче. — Даже вообще Руси?

Черный Принц сказал предостерегающе:

— Костя, что-то тебя не понять…

— Нет, — сказал Крылов все так же напористо, — подумайте! Нам что нужно на самом деле?

Тор сказал с неудовольствием:

— Я вижу, к чему ты клонишь. Да, нам нужно, чтобы нас уважали. Но уважают, как ты сейчас скажешь, и шведов и датчан, а их страны кто отыщет даже на самом большом глобусе? Нет, нам все-таки дай, что Россия — империя, что Россия — великая держава. Мы слишком долго были великой империей, чтобы вот так враз согласиться на роль шавки… Да, когда-то Македония держала мир за рога, потом — Персия, Турция, Швеция, Испания, Португалия, Британия…. Франция при Наполеоне стала сверхдержавой, но у них это вспышки, у них недолго, а мы тысячу лет были великой державой!.. Нет, как хочешь, но мне нужна великая Россия.

Крылов сказал с удовлетворением, все так же громко, не давая вниманию корчмовцев рассеяться, он даже чувствовал, что на него смотрит эта Яна:

— Тебе нужна великая держава. Ты хочешь принадлежать к великой державе. Ты хочешь гордиться тем, что ты — гражданин великой державы, с которой считается мир, которая поддерживает порядок не только на своей шестой части суши, но и отвечает за спокойствие в регионе, гораздо большем… Так?

Тор ответил настороженно, что-то ему не понравилось в торжествующем голосе:

— Ну, пусть так…

— Но почему все привязывать к России?

Тор опешил, лицо начало наливаться краской гнева:

— Я не вижу…

— Поясняю, — прервал Крылов. Хмель все сильнее кружил голову, но теперь мысль, не скованная оковами «как надо говорить и как поступать», понеслась галопом. — Мы все хотим видеть сильной державу, в которой живем. Так?.. Нам не дает покоя мысль, что когда-то она правила миром… или почти правила. Ведь совсем недавно по меркам истории никакого США не было, а Россия уже била шведов, била турков, била Наполеона. Мы хотим быть членами этой великой державы. Так вот, повторяю: почему уцепились за слово «Россия»?

На него смотрели уже все, раскрыв рты. Тор пробормотал, хмурясь:

— Поясни.

— Все просто, — ответил Крылов победно, ибо Яна уже не слушала Алексея, а смотрела с жадными интересом в прекрасных глазах на него, на Крылова. — Поясняю! Еще с большим успехом мы могли бы возродить не великую Россию, а, скажем, великую Скифию. Уж она-то в самом деле правила миром! Если войска Суворова победно шагали во Италии, Германии, Швейцарии, то скифы не только прокатывались по всей Европе, но и надолго оккупировали весь Восток, завоевывали все те страны, как то Мидию и Сирию, а египетский фараон Псамметих выходил навстречу с дарами и смиренно откупался от наших грозных предков, что грозили разнести в пух и перья все Древнеегипетское царство!

Все с облегчением вздохнули, задвигались. Снова звяканье ножек, вилок, бульканье пива, довольное сопение.

Бабай-ага сказал одобрительно:

— Да, это круто!

И Тор похвалил:

— Здорово ты о наших предках!

Яна скатала салфетку в шарик, теперь ее пальчики нерешительно зависли на общим блюдом с креветками. При этом ее грудь снова приблизилась к локтю настолько, что жар потек по всему телу.

Глава 5

Хмель победно распирал голову. Он чувствовал себя свободным и раскованным, мысль парила, а что тело отяжелело и расплылось как глыба воска на солнце — плевать, у человека нет ничего, окромя души.

— Чой-то, — сказал он в новом приливе энергии, — вы меня не поняли. Совсем тупые, да? Тор, переходи на мороженое, тебе пиво вредно. Вон греки с эллинами разве что на одном солнце онучи сушили, но с каким упорством присобачиваются в потомки того древнего народа! Прямо в дупу залезают, клещами не выдерешь. Еще бы! Тот вымерший народ дал замечательные эллинские мифы, породил Платона, Диогена, великих драматургов и поэтов… хотя школьнику известно, что на смену тому вымершему народу… я говорю об эллинах, пришли другие племена. Черный Принц подтвердит, что еще в древние века весь Пелопонес заселили славяне, а в средние века туда нахлынули турки. А до этого там сорок раз истребили начисто все население готы, алеманы, вандалы, арабы… Или не арабы, неважно. Не только эллинов, но даже тех, кто там селился после эллинов, истребляли не один раз. В конце-концов из самой последней волны заселения образовался новый народ, который остальной мир назвал новогреками, а их язык — новогреческим. Понятно, что и по цвету кожи и этническому типу эти новогреки даже совсем не греки. И близко с греками не сидели! Настоящие эллины были все сплошь рыжие и блондинистые, а нынешнее население — это что-то мелкое, черное и курчавое… Вы еще не поняли, что за кол я тешу на ваших головах?

Похоже, не поняли, от пива и жары осоловели. Только Лилия, по своей красоте имеющая право быть некомпетентной, пожаловалась:

— У тебя всегда такие длинные предисловия! Я теряю нить, а то и засыпаю.

— Ладно, — сказал Крылов зычно, краем глаза посматривал на Яну, но видел всех, — тогда сразу объясняю для неграмотных. Вместо того, чтобы искать какую-то мифическую Русь, которая якобы была великим… а то и величайшим государством тыщи и тыщи лет, да вот только почему-то никто из историков ее не отметил… повторяю, вместо того, чтобы искать эту Русь, вызывая насмешки всякого грамотного человека, почему не признать очевидный факт, что мы и есть потомки в самом деле великого народа — скифов?

Лилия спросила недоверчиво:

— Великого? Чем же он великий?

Крылов победно усмехнулся, зубы к него хорошие, усмехнулся еще шире, чтобы заметила Яна, улыбка ему идет:

— Скифы не знали грамоты… хотя лучше считать, что все их письменные источники погибли… что неудивительно при их-то кочевой жизни!… потому все, что знаем о них, это летописи других стран. А те чаще всего были не совсем уж друзьями. Скорее, совсем наоборот. И, тем не менее, все отмечали, что скифы первыми в мире изобрели стремена, что сразу сделало их конницу непобедимой. Они стали совершать немыслимые по дальности переходы. Их всадники, привстав на стременах, наносили страшные удары мечами противникам, у которых не было опоры в ногах…. Знаменитые скифские стрелы, длинные и с тяжелыми наконечниками, пробивали любые доспехи и щиты. Греческие авторы все отмечали, что скифы изобрели гончарный круг, ставший известным по всему миру, научили смешивать мед и олово, изобретя бронзу и положив начало бронзовому веку…. Скифский мудрец Анахарсис….

Откин пробормотал:

— Я что-то слышал о нем. Разве он был скифом?

— Почитай Плиния, — посоветовал Крылов. — А также… а, черт, забыл. Ну, есть еще уйма авторов. О скифах писали побольше, чем потом о русах. Все писали с уважением! Без любви, но с уважением. Мы — настоящие потомки скифов, а не липовые, как греки — потомки эллинов. И мы можем взяться восстанавливать на месте России это великое скифское государство. Ну как? Ладно, дам вам время на раздумье… Но недолго, скоро вернусь!

Возле единственной двери в туалет то и дело возникала очередь. К счастью, с его места дверь была видна хорошо, не нужно было выворачивать шею, как приходилось Черному Принцу или Тору. В нужные моменты, когда кабинка освобождалась, он успевал встать небрежненько и фланирующей походочкой отправлялся, почему-то делая вид, что рассматривает картины на стенах, а потом направляется просто покурить…

Яна тоже иногда вставала и удалялась к туалету. Крылов старался не смотреть, как она толкает дверь, но перед глазами тут же вставали картинки, которые не должны вставать перед глазами скифа. Наверное, он все еще не скиф, а всего лишь русский.

За столом гудели, перебивали друг друга, не слушали, каждый доказывал свое, но когда обратились к нему, он с охотой пустился в разъяснения:

— Как говорят «немецкая точность» или «французская косметика»… точно так же говорят: «русская лень». Если к французам прилипла репутация, что все до одного бабники, что итальянцы — католики и мафиози, японцы — каратеки и самураи, то русские — ленивые дураки. Слово «русский» стало синонимами «лентяй», «простодырый», «авосьник», «косорукий», а часто и вовсе «дурак». Конечно, можно долго бороться за то, чтобы реанимировать само имя русского, в самом лучшем случае удалось бы добиться сомнительного успеха в восстановлении репутации народа, в названии которого потеряно само определение «рус» или «русич», а осталось только нелепое прилагательное… сразу же вспоминается старый анекдот, когда Киссинджер спрашивает Косыгина: ты кто, мол, по национальности? Русский, отвечает Косыгин. Киссинджер улыбнулся и говорит украдкой: а я — американский.

Откин поморщился:

— Ты всегда говорить такими длинными периодами, что твои фразы подобно шпалам в железнодорожном полотне: сужаются и уходят за горизонт… Ты к тому, что имя скифов звучит?

Крылов развел руками:

— Это не я говорю. Древнегреческие и римские историки не знают ни славян, ни, тем более, русских. Но о скифах пишут со страхом и уважением. Признают не только их исключительную доблесть, но и великие открытия. Как изготовление бронзы из меди и олова, что положило начало бронзовому веку, так и создание гончарного круга скифом…

В проходе между столами появилась Яна, свеженькая и чистая. При каждом шаге груди колыхались, над узким поясом жировые складки стали словно бы чуть толще. Не в палец, а в полтора. Милые такие, вызывающие, хочется ухватиться зубами, поджать ноги и повиснуть…

Она улыбнулась издали, его горящие глаза светят как фары автомобиля. Он смотрел на нее, не скрывая, что убрал остатки одежды взглядом, повернул ее так и эдак, как трехмерную модель в виртуальном пространстве. Она слегка опустила веки, поняла, но не ощутила себя оскорбленной, чересчур вид у этого рыжего толстячка восторженный.

— Ну вот, — сказал он громко, стараясь, чтобы Яна его услышала, — наше объединение наконец во что-то вылилось конкретное. Итак, начинаем движение за воссоздание скифской державы, верно? Сегодня же вечером, то бишь, ночью, объявляем на сайте о наших целях, идеях…

— Сперва сформулируем сами, — напомнил Черный Принц педантично.

Крылов отмахнулся с небрежностью истинного русского интеллигента, который всегда чурается конкретной работы, зато умеет творить «вообще».

— Потом сформулируем, это мелочи… Зато какой размах, верно?.. Лилия, ты уж пожалуйста сразу сообщи в новостях на своем сайте. У кого найдется листок бумаги?.. Да нет, ручка и у меня есть… Главное, создаем скифскую державу, да? Взамен этой нелепой Руси, что везде мордой о все камни… сама, а тут ее еще и другие страны той же мордой по битому стеклу!.. А со скифами такое не пройдет, верно?.. Да, скифы мы!

Он заржал, все заржали, под глухой стук полных пивных кружек посыпались идеи, как обустроить Русь… тьфу на Русь, как обустроить Скифию, конечно же — великую Скифию, иной нам не надо, мы же — русские, то есть, как сказал великий Блок, скифы мы, с раскосыми и жадными глазами! Как укрепить Скифию, как повысить ее морально-идеологический дух, обороноспособность, поднять ярость масс…

Он записывал идеи, лист бумаги все же нашелся, Валентина смотрела с улыбкой. Перехватив его взгляд, подошла.

— Что-нибудь еще?..

За это время кружки опустели почти у всех. Крылов чувствовал в голове приятную захмелелость.

— Еще, — решил он. — Не спрашивай, поставьте перед каждым то, что он заказывал раньше.

— Просто повторить? — переспросила она сомнением.

— Да. — подтвердил он. — Просто повторить. Ничего нового.

Откин поднялся, круглое лицо расплывается в загадочной чеширской улыбке. Он вскинул на головой свой листок:

— А теперь давайте поконкретнее! Что необходимо именно для скифа?

Тор бухнул:

— Два лука и отравленные стрелы!

Откин поморщился:

— Вот так всегда. Разговоры вести мастера, а как до конкретного…

Крылов сказал практично:

— В Устав молодого или немолодого скифа надо вписать качества, необходимые для выживания вида. Т.е., любовь к Отечеству опустим, как устаревшее, зато в обязательном порядке скиф должен быть…

— Должен или должон?

Крылов подумал, отмахнулся:

— У нас есть лингвисты. У нас все есть. Потом разберемся. Все потом. А пока набросаем скелет настоящего скифа…

У дальней стойки Валентина откровенно зевала. Крылов посмотрел на часы, охнул.

— Ого!.. То-то наша хозяйка уже с ног валится. Ребята, давайте закругляться. Валечка, посчитай нам.

Скинулись, выгребли все деньги, вывернули карманы, а Костя и Черный Принц оставили в залог завтрашней уплаты часы. У обоих часы дорогие, у остальных штамповка, что не окупит и двух кружек пива.

За спиной был гвалт, возбужденные голоса, скрип отодвигаемых стульев, столы тоже расставили на места, Валентине их таскать тяжело.

Крылов поднялся из мира, напоенного запахами пива, разваренных креветок и сухого леща подвала в иную жизнь, которой всегда удивлялся. Вообще ночной город — это совсем не то скопление серых домов и спешащих двуногих, что накрыто серым или даже голубым небом.

Сейчас перед ними раскинулось нечто сверкающее огнями, а сверху все накрыла черная бескрайняя бездна с ее космосом, бесконечно далекими звездами, галактиками, квазарами. В мокром после поливалок асфальте отражаются перевернутые дома, огни фонарей, реклам, оранжевые и желтые окна домов. Вечно спешащие морлоки исчезли, а по блестящему тротуару беспечно разгуливают элои, слышен смех, к Крылову даже с той стороны улицы донесся запах дорогих духов и аромат хорошего вина.

Корчмовцы вывалились отяжелевшие, но в головах легкость, все продолжают спор о скифах, но на Яну теперь посматривали жадно все. На улице она снова в маечке, благопристойная, словно фотомодель, изображающая скромницу Джен Эйр, но все видели ее только что иной, у многих на висках вздулись жилы, всхрапывают, не сводя с нее глаз, что они только проделывают с нею в воображаемом мире, где липкие взгляды, не отскакивают, не спустив ее трусики даже наполовину.

Гаврилов и Раб Божий, непримиримые противники, вышли бок-о-бок. Пожалуй, они единственные, кто не раздевал взглядами Яну и не проделывал с нею всякое и разное. Удивительно мирно, что последний раз случилось полгода тому, они рассуждали сейчас, сблизив головы. Гаврилов загибал пальцы, Раб Божий следил внимательно, чтобы пропащий язычник не загнул лишний.

Философствуем, мелькнуло в черепе Крылова. Нас даже готовы послушать, как слушают рассказчиков анекдотов. Но только как рассказчиков, а не философов! Но как философов — никогда. Зато всегда жадно ловили каждое слово юродивых, сумасшедших, кликуш, политиков… И шли за ними, сокрушая несокрушимые империи, строя Царство Божье на земле, а философы… что философы? Они обращаются к менее важному — к рассудку.

Корчмовцы нестройной толпой медленно двинулись от кафе. Тоже элои, мелькнула насмешливая мысль. Наполовину элои… Утром проснутся морлоками, побегут на службу, будут жить привычными алгоритмиками, будут «как все», как принято, комильфо, но вечером начнется медленное преображение… Не сразу, ибо и после службы масса морлочьих дел: заскочить в булочную, отнести белье в прачечную, забрать туфли из починки, переустановить розетку, но все же перетекание в элоистость свершается, и вот уже перестраивают судьбы всего человечества…

Громкий бухающий голос Тора разносился над затихшей улицей, словно близкая канонада. С ним шел klm, все еще респектабельный, хоть и с раскрасневшиеся от выпитого рожей.

— Крылов круто завернул, — гремел Тор. — Клево! Прямо улетная идея. Самое то для сейчасья, когда нам не удалось построить на земле царство добра и cправедливости…

klm спросил насмешливо:

— Нам?

— Нам, — отрезал Тор. — нам, а не только старичью, что еще выползает на площадь с портретами Сталина! Повторяю, для слабо слышащих офицеров… как только таких берут в кадры?… когда нам не удалось построить коммунизм, тут же из всех подворотен выползла эта погань! Которая, пока мы строили, надрывая жилы, только жрала и трахалась. Теперь они выкапывают все нелепое и неверное, что стряхивалось… тьфу, стрясывалось… стрясовывалось в процессе строительства коммунизма и злорадно размахивают этим вот над головами: ага, натворили! А вот мы, хорошие, такого не делали. Никуда не шли. Никуда не стремились, жилы не рвали, просто ели, спали, отрывались, балдели, смотрели сериалы, добились свободы совокупления… вон уже и на улицах!..

— На улицах пока еще нет, — сказал Владимир — 2 с сожалением.

— Будут!

— Скорее бы…

— Ах ты ж гад! Из-за тебя порода людская испохабилась вся.

Владимир — 2 отступил к стене:

— Эй-эй, потише. Не все же? Ты вот какой буйный. Прямо буй-тур. Да и я еще орел что надо. Нас двоих хватит, чтобы дать здоровое потомство. А если ты не согласен, то можешь мне подтаскивать…

Тор плюнул ему под ноги.

Глава 6

Алексей попеременно подходил то к одному, то к другому, что-то говорил горячо, жарко, Яну от него оттеснили и окружили Владимир — 2, Бабай-ага, Яшка — записные бабники.

Когда Алексей обернулся к нему, Крылов спросил шепотом:

— Где ты оторвал такую богиню?

Тот чему-то хохотнул, ответил шепотом:

— Богиню?.. Ха-ха… Не поверишь, откуда она!

Крылов ответил шепотом:

— Поверю, даже если скажешь, что она с Марса.

— Не поверишь!.. — повторил Алексей. — Иду по улице, вижу как она идет… Все, понятно, на нее оглядываются. А жара, все полуголые. Возле киосков с мороженным — очереди. Догоняю ее, говорю: не хотите ли мороженого? И, пока она не успела цыкнуть на нахала, объясняю торопливо: мол, для себя поленюсь стоять в очереди, а для нее готов на самом солнцепеке!.. Вижу, улыбнулась чуть, отвечает вежливо, что не любит фруктового… Оказывается, и это успела рассмотреть. Я воспрянул духом, раз в морду сразу не бьет, говорю, что знаю где мороженное есть на все вкусы… Сам чуть не упал, когда она вдруг согласилась! Вот так мы и забрели сюда. Это уже здесь я выяснил, что она только вчера приехала в Москву из какого-то там Кунгура. Это не то Сибирь, не то Тьмутаракань. Да не просто Сибирь, а самый что ни есть медвежий угол! Где и телевизора-то все еще не видали! А кинопередвижку туда привозят раз в месяц, как при дедушке Ленине! Ну, мне сразу все понятно стало… И что неизбалованная провинциалочка, и почему нос не дерет, и что в Москве ей все в диковинку… Тут я за нее обеими руками и ухватился.

Крылов покосился на Яну. Она дружелюбно и светло разговаривала с Черным Принцем, у того жилы на шее вздулись как корабельные канаты от усилий удержать взгляд на уровне ее лица, не дать сползти на белоснежную грудь. На любом конкурсе «Big breast» или «Finest breast» она бы взяла первый приз, потому что ее грудь и очень крупная, и безукоризненна, и в довершение всего с бьющим с глаза неимоверно широким кружком альвеол, чистым и пурпурным, словно свет утренней зари.

— Черт, — вырвалось у него, — пропадет же!.. Это же Москва!

Даже то, что она преспокойно обнажилась до пояса, ни о чем не говорило, ибо в деревнях дети преспокойно водят коз на случку к козлу и следят, чтобы все прошло как надо, видят как петушок топчет курочек, а дворовый пес старательно трахает все, что движется. Деревенская девушка, которая спокойно может сбросить одежду в компании мужчин, потому что так делают другие девушки, в отличие от них может оставаться чистым и трепетным зайчиком.

Долго стояли на тротуаре плотной толпой, галдели, доказывали, орали, спорили. Как всегда, расходиться не хотелось, хоть уже заполночь, дважды мимо на сниженной скорости проезжала патрульная машина, но никто не бросался бежать проходными дворами, и блюстители порядка, облегченно вздохнув, проезжали мимо.

Редкие прохожие, завидев группу молодых парней издали, поспешно переходили на другую сторону улицы. Раб Божий поглядывал все тревожнее, возопил:

— Братия!.. Они ж тоже люди!.. Все созданы Богом! Пойдемте вон в сквер, там лавочки, там никого пужать не будем…

— Ура! — завопил Яшка. Он приехал из Питера специально на встречу, утром обратно. — Пообщаемся! У меня в сумке запас, кому?

Баночки пива расхватали раньше, чем договорил, шумной толпой двинулись в сквер наискось через дорогу. Издали блеснули фары, машина неслась с большой скоростью, но толпа есть толпа, да еще надравшись пива, да еще уже почти скифы, никто не бросился бежать, машина резко сбросила скорость, круто взяла влево, пронзительно скрипнули тормоза, проскрежетало железо по высоким бетонным плитам бровки.

Оглянулся только Крылов, он все старался замечать и делать выводы. Машина поползла, дребезжа какой-то полуоборванной деталью, потом с натугой набрала скорость и скрылась в ночи и отблесках желтых фонарей.

— Бога возьмем Табити? — деловито поинтересовался Матросов. — Нам нужен настоящий пролетарский бог — суровый и беспощадный!

Он победно оглядывался по сторонам, парил, удалось вспомнить верховного бога скифов, но Гаврилов безжалостно поправил:

— Табитс. Ее звали Табитс.

— Ее? А что, он не самец?

— Самка, — ответил Гаврилов. — Чесс слово, самка!..

Раб Божий сказал укоризненно:

— Какие-то слова вы пользуете, странные… разве ж божественной сути так говорят? Боги по сути своей двуполы. Возможно, троеполы.

Посыпались реплики, пошло бурное обсуждение сексуальной ориентации богов, во всех мифологиях боги совокупляются с животными, о скифах забыли, Крылов видел, что разговор может уйти в сторону, и о скифах больше никогда не вспомнят, это свойство русской интеллигенции, что как породные интеллигентные собаки могут концентрировать внимание на чем-то не больше двух минут, но это его идея, та самая, которой он привлек внимание этой богини из Кунгура тьмутараканского, потому возвысил голос, сказал саркастически:

— Эй-эй, не те ворота! Давайте сперва разберемся в самой сущности бога. Или Бога, что нам нужнее, так как монотеизм предпочтительнее перед политеизмом.

— Почему? — спросил Гаврилов обиженно, и Крылов понял, что теперь Гаврилов переходит в некую оппозицию. — Вон в Индии…

Крылов не стал доказывать, что здесь не совсем Индия, слоны по улицам не ходют.

— Что есть Бог? — спросил он. — Нет, я не стану пускаться в теологические объяснения. На это потребовалось бы сотни тысяч пухлых томов. Что есть Бог, который нам нужен? Всем: христианам, мусульманам, иудеям? Это такой дядя, которому мы вручает сформулированные нами правила поведения в обществе… и просим его бдить и следить за выполнением этих правил! Но, так как эти правила мы принимаем добровольно, то мы хотим, чтобы и наказание за отступление от этих правил было чисто символическим. Ну, что-то вроде, когда вместо публичной порки на Манежной площади просто качают головой и говорят укоризненно: «Ну, как не стыдно?»

— Что за бог… — пробурчал Раб Божий.

На него шикнули, а Крылов продолжал:

— Эти правила… я имею в виду Правило Бога, люди принимают сверх, так сказать, необходимости. Т.е., помимо общих законов, которым подчиняется вся масса населения. Какая-то часть людей, стремясь к совершенству, принимает ряд добавочных правил, что заставят их быть лучше и чище остальных. Но, так как эти правила «сверх необходимых», то и надзор за ними вручается не императору или местному князьку, а некому идеалу, перед которым будет просто стыдно или же «грешно». Как, скажем, тому из нас, кто бросил курить, а потом мы его застаем за курением втихую…

Klm раздраженно передернул плечами, будто за шиворот упала оса, буркнул:

— Кончай со своими намеками! Достали.

— Вот это и есть Бог, — продолжал Крылов невозмутимо, — который все видит, все слышит, от которого не укроешься. Умные понимает, что Бог — это просто набор правил, которые внутри нас, а богомольной старушке… или же растерянному интеллигентику проще верить, что в самом деле есть нечто огромное, всевидящее, что всегда успеет спасти, помочь, накормить, вытереть сопельки. А если Это и не сделает, то зато даст новую жизнь то ли в виде реинкарнации, то ли в роли ангела, то ли вовсе отправит в блаженную страну рая, что они будут царями, а бывшие цари будут им ноги мыть.

Откин, самый быстро схватывающий, нетерпеливо сказал с загоревшимися глазами:

— Все понятно. Мы должны составить набор правил. Так?

— Так, — ответил Крылов благосклонно. — Но не тех, за которые по уголовной или гражданской статье, а тех, за нарушение которых «стыдно». Или «грешно», что один фиг.

— Признаки скифа, — быстро сказал Матросов, — это прямая спина и гордый взгляд! За счет чего? А потому, что у скифа нет иррационального чувства вины, что лежит вроде бы изначально на русском народе. Я не стану разбираться, откуда и когда это чувство возникло, кто его принес и кто наложил, я просто констатирую факт, что скиф не отвечает за всю ту дурь, что натворили русские.

— Более того, — добавил Крылов, — все, что сделали русские достойного, мы объявляем заслугой уцелевших искорок скифскости в дремучей русской душе… что, по сути, так и есть!.. все победы — от наследия скифов, все открытия и все-все, что принято записывать в достижения — это проявления скифости… или скифкости?.. нет, лучше скифости. Меньше букв — запоминается лучше. А на грамматику — плевать, мы же скифы!.. Таким образом, мы будем чисты, с новой энергией ринемся на свершения, завоевания, достижения. У русских слишком сильно чувство грядущего поражения. Дескать, за что ни возьмемся, все через задницу. Особенно тяжко переживается поражение со строительством коммунизма, а потом неудачи с возвратом к капитализму…

Несмотря на ночь, несмотря на то, что все естественное не позорно, ребята стыдливо косились на Яну, вроде бы теперь все можно, однако по одному все же уходили в темноту. Слышно было как мощно лопочет листва, словно под ударами крупного теплого ливня. В в асфальт мощные струи лупили с силой пожарных шлангов, разгоняющих демонстрацию.

Возвращались, торопливо застегивали на ходу «молнии» на брюках. С ходу бросались в спор, на лету вламывались в дискуссии, получали оплеухи справа и слева,

Крылов беседовал с Рабом Божьим, когда подошел Матросов, не разобрался, но явно услышал, что разговор зашел о ненавистной поповщине, только в других рясах, сказал рассерженно:

— Религия? Да какого черта нам религия? Врач видит человека во всей его слабости, юрист — всей его подлости, попище — во всей его дурости… А от того, что поменяем попа на волхва — велика ли разница?

В сквере повис тяжелый вопрос, совсем недавно на этой же самой российской земле строили царство счастья без религии, рана еще свежа, кровоточит, а обгорелые руины торчат из развалин экономики, науки, морали… С другой стороны, церковь настолько пала, что даже дебилы в церковь не ходят, а только клинические идиоты и политики.

Крылов ощутил неладное, поднял голову, огляделся:

— А при чем тут попы, волхвы? Это лишь атрибутика. Но вера — дело другое. Скифам вера будет нужна!.. Возможно, они… то есть, мы, потому и уступили место другим народам, что потеряли веру? На этот раз наша вера должна быть крепка.

— И танки наши быстры, — пробормотал Раб Божий.

— Верить, — сказал наставительно Откин, — значит, отказывать понимать.

— Вера не начало, — вставил Матросов, — а конец всякой мудрости… Что же, скифы будут идиотами? Нет, я в такие скифы не пойду!

— Вера вопрошает, — сказал Крылов, — разум обнаруживает. Это сказал Августин, один из отцов церкви. Он же сказал: будем же верить, если не можем уразуметь. Ребята, если он не был скифом, то хоть сейчас режьте мне помидоры! Это же основа действующего человека, это закладка будущих крестовых походов, покорения Северного полюса и начало строительство коммунизма в России! Безверие опасно тем, что когда люди не верят ни во что, они готовы поверить во все. Мы это видим не только по массе ясновидящих, китайских гороскопах и даже шаманах, но и по политикам.

Бабай-ага сказал бодро:

— Да и вообще: у того, кому помогает Бог, помощник лучше.

А Черный Принц отметил задумчиво:

— Атеизм — это тонкий слои льда, по которому один человек может пройти, а целый народ ухнет в бездну. Так что я хоть и против попов, но тут Костя прав, какая-то религия нужна…

— Какая-то! — сказал klm саркастически. — Вон Гитлер пытался заменить христианство древней нордической религией, откапывал старых богов… и что получилось?

Крылов сказал зло:

— Уверен, что у него все ухнуло из-за нордических богов? Ну тогда и молчи в тряпочку. Ненавижу умников, что всюду прут со злорадным: а вот у Гитлера..! И что же, если у Гитлера дважды два равняется четырем, я должен иначе? По-моему те, кто талдычит постоянно о Гитлере, избрали его богом. А я буду говорить, что дважды два — четыре, без оглядки на Гитлера, Сталина, Хо Ши Мина или Иисуса Христа.

Денис-и-Леса зевнул, сказал протяжно:

— Не пора ли по домам?.. Уже полночь…

На него покосились, словно он громко и мощно испортил воздух. Не говоря уже о том, что сегодня суббота, а завтра воскресенье — отсыпайся вволю, но просто всегда так неохота расходиться, и всегда хочется уйти последним, взять от этой встречи все, выпить до дна…

— Ты чо, — удивился Тор, — жаворонок, что ли?

— Нет-нет, — сказал Денис-из-Леса поспешно, словно оказаться жаворонком в такой творческом среде это же признаться в неимоверной тупости и узости. — Я сова, сова! Прямо филин с крыльями. Просто подумал, что…

Тор поднес ему под нос кулак и дал понюхать:

— Думать, — изрек он, — вредно. Так говорит Раб Божий. Верить надо, чукча!

Крылов посмотрел на небо, поежился, ночью холодает быстро, сказал убеждающе, явно устрашившись, что сейчас все разойдутся:

— Итак, с чего начинается день скифа? Вот скиф просыпается… просыпается… встает с ложа… обязательно — правой ногой. Это первое. Второе, это до чая и кофе он обязательно сразу после пробуждения выпивает полстакана воды. Простой чистой воды. Из-под крана или пропущенной через очистители, неважно. Кстати, это советуют все йоги и все медики. Но нам важно, что эта простая процедура сразу же придаст гордости тому, кто ее исполнит. Как, кстати, всякая процедура по преодолению или дисциплинизации себя… Я помню, как гордился собой всякий раз, когда заставлял себя по утрам делать гимнастику! А гордость — основа нации. Русские охотно и даже поспешно ассимилируются в других странах потому, что считают себя хуже других. А вот скиф будет знать, что он всех лучше! Как лучше русских, так и всяких там европейцев, японцев, и прочих негров.

Раб Божий сказал задумчиво:

— А что… Выпиваешь пару глотков воды, произносишь молитву…

klm поморщился:

— Тебе бы только молиться!

— Да нет, — сказал Раб Божий очень серьезно, — молитва, помимо Святейшего Таинства Общения с Богом… еще и формула внушения. Она настраивает на определенный лад… Молитва скифа, учитывая нынешний темп жизни, должна быть из одной фразы, а то вообще из двух-трех слов. Любой психолог скажет, как это важно. Что-то типа: «Скиф — это победа!» «Нам нет преград на море и на суше!»

Крылов посмотрел на Раба Божия с некоторым уважением. При всей узколобости христианина этот все же иногда зрит корень любого учения. Наверное, общение в Корчме повлияло.

Денис-из-Леса сказал наконец:

— Черт… Метро уже закрылось! Придется через весь город пешком.

— А ты троллейбусом!

— Из троллов остались только дежурные. Вроде бы через каждые три часа… Но с моим счастьем только по грибы ходить, да и те прячутся.

klm предложил:

— Переночуешь у меня. Я отсюда за два квартала. А вообще-то давайте завтра этим же составом… Воскресенье, день выходной! Чтоб не откладывать дела в долгий ящик, соберемся не вечером, а эдак часиков к двенадцати дня. Как раз все проснемся, успеем проверить почту…

Гаврилов сказал ясным голосом:

— Лучше в каком-нибудь маленьком кафе без пива. Утро все-таки…

Раб Божий поддержал горячо:

— Да-да, проклятый язычник хоть раз да сказал верно!

Крылов смолчал, что эти антагонисты, ярый православник и ярый язычник, почти всегда говорят в один голос и приводят одни и те же доводы

Яна обратилась к Черному Принцу, тот стоит рядом, да и единственный при галстуке, но Крылову чудилось, что вопрос обращен и к нему тоже.

— А можно придти и мне?

Наверное, все почувствовали себя точно так же, как и Крылов, потому что загалдели, как гуси при виде широкого пруда с обильной ряской и множеством толстых жирных лягушек на листьях кувшинок:

— Конечно!

— Само собой!

— Вэлкам!

А простодушный Яшка бухнул:

— Мы все такие умные-умные, но пусть будет и что-то красивое!

Яна улыбнулась только уголком губ:

— У вас есть Лилия. Я не видела женщины красивее.

— Неужели вы редко смотрите в зеркало? — удивился Яшка.

А Денис-из-Леса сказал честно:

— Лилия хозяйка нашего сайта, наша сестра, мать, нянька, она же издатель и многое-многое чего еще. Вы видели, что она исчезла через полчаса после начала встречи? А вы смогли бы украшать нашу вечеринку всегда…

Она поморщилась:

— Меня не интересуют вечеринки.

Еще бы, подумал Крылов. Знаешь, что тебе на вечеринках купаться в бассейне из французского шампанского, а веер будут подавать министры и вожаки братвы. Что тебе вечеринка с бедными студентами!

Глава 7

Он всегда просыпался мгновенно, одним прыжком вскакивал с постели, но если в какой день перебирал с пивом, то пробуждение бывало трудным. Нет, голова не трещала, но во всем теле оставалась блаженная слабость, кайф, балдеж, расслабление, которого так добиваются придурки, и которое он так ненавидит всей мощью человека сильного и талантливого.

Сейчас одеяло улетело, он из положении лежа почти в сальто оказался на середине комнаты. В широком зеркале отразился крепкий молодой… да, еще молодой, сильный, плотный как бизон, с начинающимся животиком, складки на боках, куда от них денешься с этим сидячим образом жизни, а изнурять себя тренажерами кажется глупо для мыслящего человека.

Рот до ушей, глаза щурятся, как у дедушки Ленина. Вид довольный, слово в личине кота забрался в чужой погреб и пожрал всю сметану… Ах да, это же Яна снилась, он же с нею такое вытворял…

Горячая волна прошла по всему телу. Он оглянулся на смятую постель. Так и есть, мокрые следы, свежие, а вон уже блестит и топорщится. Значитца, приснилась по крайней мере дважды…

— Яна, — произнес он вслух. — Думаешь, я настолько был пьян, что не запомнил твой телефон?

На кухне зашелестело. Дед сидел в плетеном кресле, сам дотащил с балкона, в руках газета, очки с невероятно толстыми стеклами. Поднял глаза поверх очков на внука, в глазах любовь, но проворчал, на молодых надо ворчать, да и положено старикам ворчать:

— Спишь долго. Как в тебя столько сна влезает?

— Доброе утро, дед, — ответил Крылов. — Я тебя тоже люблю.

У деда не то, чтобы бессонница, старики спят мало, а его дед вообще спит по четыре-пять часов в сутки, высыпается, хотя деду можно бы храпеть хоть круглые сутки, давно на пенсии, восемьдесят два года от роду, а вот ему, Крылову, такое бы…

Из прихожей слышно было, как в дверь квартиры что-то бабахнуло, грохнуло. Крылов, морщась, вернулся в свою комнату, схватил первый попавшийся музыкальный диск и сунул в сидюк. Музыку врубил погромче. На лестничной площадке напротив обе квартиры занимает семья людей, которых в мире общечеловеческих ценностей деликатно называют людьми с замедленным уровнем развития. Их восемнадцать человек: муж с женой и шестнадцать детей.

В дверь бабахнуло так, что та едва не выгнулась. Крылов стиснул зубы, добавил громкости. Хотя для семьи замедленных выделили две трехкомнатные квартиры, но теперь места снова не хватает, оттого детишки часто затевают игры даже на лестничной площадке. Правда, они и так затевали…

Старшему — восемнадцать, это восьмидесятикилограммовый ребеночек, в самом деле ребенок, ибо по умственному развитию остановился на уровне трехлетнего, выше никакие педагоги поднять не могут. Когда такой ребеночек начинает биться головой в стены, в двери, в шахту лифта — на стенах остаются вмятины, железо лифта прогибается, ибо голова у ребеночка, судя по всему, литая, без пустот.

Вернулся на кухню, дед сидел с торжествующим видом. На газовой плите уже джезва, снизу полыхает синий огонек. Крылов заглянул, вода есть, дед налить не забыл. Кофе молоть, правда, уже не берется, пальцы ослабели, а кнопка на кофемолке в самом деле тугая.

— Дед, — предупредил Костя, — тебе кофе нельзя. Нюхать можно, а вот даже лизнуть…

— Сам нюхай, — огрызнулся дед.

Это было чисто ритуальное: и его предупреждение, и возражения деда. Как всегда достигался компромисс между строжайшим запретом врачей не смотреть на кофе вообще и желанием деда пить его ведрами — раздираемый противоречиями внук наливал деду маленькую чашку сла-а-а-а-абенького кофе, а сам торопливо поглощал свой крепкий, даваясь и обжигаясь, чтобы дед не успел раззавидоваться до инфаркта.

Прогремел телефон. В сумасшедшей надежде, что это вдруг звонит именно она, Крылов почти выронил чашку, метнулся через всю комнату. Пальцы ухватили трубку.

— Алло! — прокричал он. — Алло!

Из трубки донеслось:

— Это я, Черный Принц. Чо орешь?.. Я не разбудил?

Крылов сказал упавшим голосом:

— Привет… Просто плохо слышно. Ты ж знаешь, у меня под окнами дорога. Такой грохот стоит…

— Закрой окно, — посоветовал Принц. — Вообще в твоих случаях герметизируются и кондишен ставят. Странные у тебя отбойные молотки под окном: мне чудится ансамбль урюпинцев… Ну, и что ты надумал насчет конечной цели?

Крылов спросил настороженно:

— Какой цели?

Слышно было, как на том конце провода Принц задохнулся, словно его стукнули под дыхало. В мембране плямкало, сопело, наконец голос прорвался раздраженно-укоряющий:

— Ты что?.. настолько перебрал, что ничего не помнишь?

— А что случилось?

Принц заорал так, что Крылов поспешно отодвинул трубку. Голос вырывался злой, горячий, темные полоски начали разогреваться до вишневого цвета. Зачарованный Крылов слышал нескончаемый вопль:

— Ты забыл, что сам же и предложил?.. Пусть предложил только для того, чтобы привлечь внимание Яны… все видели, как ты токовал и хвост перед нею павлинил, но это в самом деле… ты же в самом деле предложит такое… что жить интереснее! Костя, не дури. Ребята уже повеселели, уже собираются. Мы уже тут кое с кем созвонились, соберемся, благо воскресенье, поговорим. Ребята загорелись!

Крылов покосился на часы. Десять часов. Раннее утро, но для таких жаворонков, как Черный Принц, уже разгар дня. Неважно, что выходной.

— У меня куча дел, — промямлил он. — Ребята, вам хорошо, все вы птицы волныя, а мне надо…

— Эх, — прервал Принц мстительно, — ну ладно, как хошь. Тогда придется мне самому Яне пиво покупать…

Крылов подпрыгнул. Голос вырвался раньше, чем он успел его зажать, скрутить и выпустить четко промодулированным и взвешенным:

— Яна? Она тоже придет?

— Конечно, — ответил Черный Принц.

— Но как…

— Думаешь, ты один запомнил ее телефон?

Крылов прокричал:

— Уже одеваюсь! Где договариваетесь встретиться?

Дед пил кофе мелкими осторожными глотками. Чашку держал обеими руками, поглядывал поверх нее хитро, похожий на старую облезлую мышь. Серое лицо со старческими коричневыми пятнами порозовело, в глазах появился живой блеск. Хмыкнул, по смолчал, слышно было только сербанье, которое не заглушила даже музыка из-под прикрытой двери.

— Дед, — сказал Крылов торопливо, — когда допьешь, ты ложись. Читать и в постели полезно, врачи все врут. Лады?

— Не беспокойся, — ответил дед бодро.

Крылов метнулся на кухню, где же брюки, все разбросано, торопливо хватал и одевался, с кухни донесся скрип отодвигаемого кресла. За деда можно не беспокоиться, даже после такого кофе он чувствует прилив сил, может даже сам помыть посуду, что часто с гордостью и делает, потом возвращается на свою узкую почти солдатскую кровать на надставленных повыше ножках, чтобы мог сам ложиться и вставать, с собой берет кучу книг из библиотеки внука. Чаще всего засыпает минут на двадцать, после чего снова может читать целыми днями…

Открыл дверь, выскочил, успев услышать тошнотворный запах, похожий на разлитый аммиак, и… его понесло, как на льду. К счастью, еще не отпустил дверную ручку, удержался, на дал себе упасть в зловонную жижу, хотя был близко, близко…

Ноги скользили, кое-как поднялся, отступил в прихожую, оставляя желто-серые следы. Кого-то из семьи дебилов вырвало, блевотина покрыла половину лестничной площадки. Кормят сволочей круто, среди желтой вонючей жижи виднеются куски полупереваренного мяса…

Крылов торопливо смывал в ванной с подошв блевотину, желудок поднимался к горлу. Перед глазами неотступно вставала эта смердящая лужа, вонь невыносимая, у дебилов больные желудки, срут тоже прямо в подъезде, во дворе, на детской площадке, везде — где припечет, все жильцы тут же разбегаются от невыносимой вони, но все интеллигентные и воспитанные, возмущаются дома на кухнях, глотают валидолы, спят только с успокаивающими…

Со второй попытки он открыл дверь, уже задержав дыхание. Бросил пачку газет, встал обеими ногами, быстро запер, огромным прыжком перемахнул на чистое место к шахте лифта. Но дыхание заканчивалось, задохнется, пока дождется кабины, понесся вниз по лестнице. Ладно, с десятого этажа сбежать, это ж почти утренняя зарядка бодростью…

Сколько он себя помнил, мелькнула мысль, он всегда был человеком довольно-таки благонравным. Под благонравием имел в виду не школьные отметки за поведение, и не туповатое добродушие, отличавшее некоторых товарищей по детским играм. Просто как-то не нравилось делать людям гадости. И если нечто всё-таки делал, то не со зла, а либо от непонимания, «что в этом плохого», либо уж потому, что просто не видел другого выхода. И если кто-нибудь внятно объяснял, почему так делать нельзя, и указывал другой выход, он с радостью соглашался и больше так не делал. Однако, беда в том, что объяснить такие вещи было довольно сложно. Потому что слушал, всему верил, но потом задавал один вопрос. Ну хорошо, так делать плохо. А как надо, чтобы сделать хорошо?

Он сбегал по лестнице, хватался за перила, чтобы центробежная сила не размазала о стенки, но уже с восьмого этажа пошел медленнее, осторожнее. Здесь тоже было… минное поле. А мозг, который никогда не отдыхает… по крайней мере, у него, услужливо воскресил воспоминания детства. Видимо, по аналогии или для иллюстрации того, от чего сейчас бежал или из-за чего сейчас так зло стучит сердце.

Да, в детстве он жил недалеко отсюда, в старом пятиэтажном кирпичном доме. Лифта, понятно, не было, да и какой лифт для пятиэтажного дома, это только в барских домах лифты, а его дом был простой, хотя и населен почему-то преимущественно интеллигенцией.

На первом этаже жила добрая бабуся, которая — от доброты — прикармливала уличных кошек, благо их было много: рядом благоухала помойка, обычное место их сборищ. Чтобы кошечкам было уютно, бабуся ставила мисочку с провизией около своей двери, и регулярно обновляла в ней корм. Кошки, разумеется, привадились, а подъезд приобрёл неповторимый устойчивый аромат кошачьей мочи и фекалий. Ага, вот почему память воскресила то детское время… Запах на лестничной площадке был тот же, только усиленный многократно: из могучего желудка дебила излилось кошачьих фекалий в десятки раз больше, чем тогда гадили кошечки…

Время от времени кто-нибудь пытался с кошечками разобраться, но, стоило только какой-нибудь мурке взвизгнуть, как бабка — то ли дежурившая под дверью, то ли чуявшая сердцем такие вещи — вылетала и коршуном кидалась на того, кто поднял ногу на бабкину животину. С бабкой разобраться уже никто и не надеялся: позиция её была известная и твёрдая, а иных методов воздействия на неё в пределах морали и закона позднесоциалистической эпохи просто не было. Время от времени, однако, кто-нибудь не выдерживал, и, заляпавшись в кошачьем кале, шёл к бабусе со скандалом.

Скандалы эти были однообразны и неуспешны, а проходили примерно так:

— Млин, мамаша, — говорил очередной пострадавший, — ну я не знаю, вы хотя бы убирайте за своими кошками, они ж тут всё, извините, загадили!

— Я те не мамаша, ты ко своей мамаше так обращайси, — поджимала губы бабуся, — И чё это я обязана тут убирать что-ли? Я тебе тута не поломойка, мне за это деньги не плотют, пусть кому надо, тот и убирает.

— Ну так же нельзя! — возмущался пострадавший. — Вы их на улице кормите, что-ли!

— А на улице им невкусно есть, — охотно объясняла бабуся, — вот ты (бабка принципиально тыкала всем «молодым») небось жрёшь дома, у телевизору, а не на улице, а у них ни дома нету, ни телевизору, они ж дикия, им бы погретьси…

— Да жизни нет от твоего зверья! — не выдерживал пострадавший. — Ты, бабка (на этой стадии все почему-то переходили на «ты»), забодала, млин!

— Ну ты и сволочь бессовестная, — как-то даже беззлобно констатировала бабуся, — вон морду какую наел, в ристараны небось ходишь с бабой своей, и дома ишо жрёшь, а хоть разок кошечкам рыбки вынести… а я из пенсии своей капеешной им рыбку покупаю…

Тут глаза бабки как бы начинали смотреть вовнутрь и наливались каким-то непонятным светом, — видимо, то было ощущение своей полной и абсолютной правоты. На этой стадии даже сильно разозлённый мужик отступал, бросая на последок что-нибудь типа «совсем из ума выжила»и тщетной угрозой «обратиться в милицию». Бабка на это только усмехалась: попытки уже были, и она хорошо знала, что милиционеры тоже ничего ей не скажут, кроме «ну, блин, мамаша». Была ещё попытка напустить на бабусю карательную психиатрию (то есть наябедничать по ноль-три на предмет «тут у нас старуха психованная чудит»), но и она кончилась ничем: что бы там не говорили, а свой умишко у бабки был при себе.

По тому самому, что бабкин умишко работал вполне адекватно, бабка отчаянно ненавидела и боялась детей, ибо понимала: мелкие гадёныши вполне способны обидеть её кошечек, и причём безнаказанно. Так оно обычно и получалось: дети с гиканьем и свистом разгоняли хвостатых, выкидывали миску с харчами, и вообще вели свою маленькую партизанскую войну. Бабка скандалила с родителями гадёнышей, и тем приходилось выслушивать бабкины речи, а гадёнышам делались подобающие внушения.

— Папа, ну почему ей можно, а нам нельзя! — громко возмущался очередной гадёныш, которому очередной попавший под бабку папаша от бессильной злости на ситуацию пребольно выкрутил ухо.

— Она старая… не лезь в её дела… не трогай её миску… — неубедительно врал папаша, — и вообще, не связывайся!

Этот категорический императив местного разлива — «Не связывайся!»— обычно вбивал последний гвоздь.

Дети, однако, бывали разные. В частности, в соседнем дворе жил некий Рома, мальчик из «нехорошей семьи», как деликатно выражались мамы и папы, объясняя чаду, почему с Ромой водиться нельзя. Семья, что правда, то правда, была прескверная, из серии «пьющие родители»; надо сказать, что и сын получился во всех отношениях неудачный. Особенно страшно было то, что он был «без тормозов», отморозок, по-нонешному.. В школе был известен ещё с первого класса тем, что чуть было не задушил в физкультурной раздевалке одного пацана. Несколько раз пытались «исключить», но дальше угроз дело, опять же, не шло: подобная экстраординарная мера каким-то боком вредила школьным «показателям», а потому никогда и не применялась. Угрожали ещё отправкой в «школу для дураков», однако тут срабатывали остатки совести: мальчик был вполне сообразительный, хотя проблемы с нервами у него имели место быть.

Крылов осторожно прошел площадку пятого этажа: подоконник уставлен пустыми бабочками из-под пива, эти не бьют, как бутылки — из бабки все равно сдать не смогут, а вот на полу подозрительно расстелена газета… Вот в одном месте бугрится, там проступило коричневое, а вонь указывает на состав… Кто-то из жильцов постарался, прикрыл.

Так вот. Рома, продолжил он мысль, возникшую совсем не случайно — у него почти никогда случайностей не бывает — время от времени посещавший их подъезд на предмет покурить и погреться, однажды заявился с канистрой бензина, намереваясь устроить кошечкам (а заодно, видимо, и бабке) Окончательное Решение Вопроса. До дела, правда, так и не дошло: взрослые Ромку таки поймали, скрутили, и от избытка чувств надавали, потому как плеснуть бензинчиком под бабкину дверь он всё-таки успел. Кто-то даже побежал звонить в милицию, однако Ромка умудрился, царапаясь и кусаясь, вырваться, и убежал в неизвестном направлении — не факт, что домой.

На том дело и кончилось. Интересно, однако, то, что бабка свою миску выставлять под дверь перестала. Кошечки, правда, продолжали приходить, гнусно орали, требуя жратвы. Но население подъезда осмелело. Кошечек стали гонять. И теперь уже папаши выкручивали ухи пацанам за попытку погладить котёночка: все как-то сразу вспомнили, что кошки помойные, опасные, и что они «разносят заразу» (какую «заразу», никто толком не знал, но это было уже и неинтересно).

История, что ни говори, банальная. Однако время от времени озадачивает вопрос: а почему это мы должны были терпеть кошачью вонь? В общем, по всему выходило, что не должны. С другой стороны, было точно так же ясно, что бабусю трогать было… не то чтобы вообще нельзя, но совершенно непонятно как. Говоря языком возвышенным и научным, отсутствовала конструктивная легитимная процедура приведения бабки в порядок. Существовавшая тогда моральная система допускала только два возможных метода воздействия: увещевания (по нарастающей — брань, ругань и скандал) и жалобы по начальству. Против первого бабка была защищена своим норовом, а против второго — статусом бабки (надо признать, что в позднесоветское время это был именно что статус: с бабками всякие мелкие местные власти старались не связываться, ибо хорошо знали, что выйдет себе дороже).

Более того: бабкины увлечения кошечками имели, как ни странно, некое оправдание. В самом деле, кошечек было «жалко», а те, кому их жалко не было, старались на это не нажимать, потому как это считалось «нехорошо». Слабых, сирых, обиженных судьбой, и по-всякому неудачных, полагалось жалеть — за одно только это. И тощенькие помойные кошечки идеально вписывались в парадигму.

Крылову захотелось хлопнуть себя ладонью по лбу. Ага, вот почему это воспоминание лезет в голову так настойчиво! Ситуация та же, только уже в масштабах страны. Только вместо кошечек — эти вот всякие дебилы, наркоманы, гомосеки, спидоносцы. А он уже тогда начинал догадываться, что кончится всё это очень плохо. Потому что при таком раскладе единственным способом решить проблему оставался… и остается — Рома!

Получалась очень нехорошая схема. Вот имеет место быть какое-то явление, которое всем мешает и всех раздражает. То ли стремительно растущее поголовье дебилов, то ли гомосеки-спидоносцы на каждом шагу, которые протестуют против всяких ущемлений прав — неважно. Однако, никакого нормального способа его прекратить не существует, ну и к тому же не связываться же! В конце концов появляется какой-нибудь отморозок Рома, который, конечно, гад и сволочь, но который «решает дело». После чего всё снова приходит в норму. Зато никто не брал греха на душу. Рома виноват. Он такой. Отморозок. Правда, его тоже можно пожалеть: у него ведь действительно плохие родители…

Грубо говоря, оказалось, что хороший человек (точнее, человек, желающий быть и называться «хорошим») решительно ничего не может сделать со всякими обидными явлениями жизни, разве что ныть. Из чего следовал железный вывод: дееспособно только зло.

Начиная с третьего этажа снова окунулся в тучу миазмов, вони, смрада, а на первом едва-едва не вляпался в широкую лепешку, что как жирная медуза сползает со ступеньки на ступеньку. К этому времени разогрелся так, что на спине взмокла рубашка. Словно не сбегал с десятого этажа, а взбегал. Да нет, так мощно не разогрелся бы все равно, это от злости… И теперь весь пропитывается этой вонью, этими запахами жидких экскрементов, снова пришлось задержать дыхание, пробирался уже медленнее, а на первом…

На первом и через подъезд шел, как по минному полю. Здесь кучи как старые, засохшие, с вызывающе торчащими кверху черно-коричневыми вершинками, там и широкие коровьи лепешки, еще свежие, исходящие паром, невыносимо смердящие, глаза лезут на лоб, но смотреть надо, чтобы не вляпаться, воздух уже не воздух, а желтый неподвижный туман, в котором должно гибнуть все живое… но нет: жужжат рои крупных зеленых мух, радостно набрасываются, ползают по лицу, пока ты хватаешься за перила, лезут в глаза, пытаются раздвинуть губы и протиснуться в рот, где влажно, где можно отложить яйца, из которых выведутся крупные жирные личинки…

С разбега толкнул дверь, но, проклятая, помня о своем магнитном устройстве, подалась с неспешностью стотонной банковской двери. Все запоры на входе в дом для удобства семьи дебилов отключены, и теперь в подъезд заходят и окрестные бомжи, чтобы погадить, посидеть на подоконнике и выпить в безветрии, поджечь все, что в почтовых ящиках, облаять сволочей, что живут в теплых квартирах…

Глава 8

На улице он долго жадно хватал широко раскрытым ртом воздух, словно вынырнул со дна океана. Живительный чистый воздух, пропитанный запахами бензина и масел: жильцы моют машины прямо под окнами, ароматом огромной мусорной кучи в пяти шагах, где не убирали уже две недели, и мусорных баков не видно под грудами гниющих отбросов

— Дееспособно только зло? — прошептал он. — Дееспособно только зло?.. Да, так думаю даже я… временами. Но как же насчет добра с кулаками?

Он отклеился от двери, потащился вверх по земляным ступенькам: дом одной стороной как бы в яме, но с другой стороны уже второй этаж, что значит — построен на склоне Воробьевых гор.

Придет Рома, мелькнула трусливая мысль. Придет Рома и все исправит… Решит и проблему дебилов. По-своему решит. Понятно, как. А мы на кухнях будем втихую радоваться, ликовать, но вслух наперебой друг другу будем говорить, что вот какой он нехороший, что нельзя же так, это ж чересчур грубо, ведь дебилы тоже люди, с ними тоже надо как с людьми… или почти как с людьми. Да, прошлое правительство чересчур много дало дебилам, но нельзя же так, как поступил Рома, ведь надо сперва все было просчитать, подумать, семь раз отмерить, чтобы ни одна слеза невинного ребенка не упала, ведь одна единственная слезинка невинного ребенка на чаше весом перетянет все-все на свете, а кто дал право Роме решать: кто дебил, а кто не дебил, это же такая тонкая грань, да и есть ли она, ведь ее можно проводить произвольно в любом месте, а значит — вообще нельзя проводить, ибо в некоторых случаях лучше умереть самому, чем совершить несправедливость к другому…

А вот хрен вам, ответил он мстительно. Хрен я вам сам лягу в гроб! Да еще и крышкой накроюсь сам. Ждите! Я сперва вас всех уложу. А сам постараюсь остаться по другую сторону гроба. Со всеми своими друзьями, приятелями и вообще со всеми нормальными людьми!

Перебежал по мостику, через улицу. Дальше открывалась площадь с памятником посредине. Сверху движение вокруг памятника напоминает богатый украинский борщ, который хозяйка энергично перемешивает невидимой поварешкой. Тысячи разноцветных машин, иномарок и отечественных, красные как бурак, зеленые, как всевозможная зелень, оранжевые как морковь и бледные как пастернак, двигаются по кругу, иной раз делают несколько кругов, пока удается прижаться к самому краю.

Впереди мужчина, хорошо и со вкусом одетый, остановился на тротуаре, расстегнул ширинку, долго и со вкусом мочился под дерево, совершенно не обращая внимания на проходящих мимо мужчин и женщин. Какой-то старик ругнулся, но останавливаться не стал: все, как утверждает нынешняя мода, что естественно — не позорно.

Еще за два квартала Крылов видел как точно так же один остановил машину, вышел и помочился на стену. Желтая моча потекла на тротуар. Не успел снова за руль, как появился милиционер, вытащил на место преступления, оштрафовал крупно, жестоко, по самой высшей ставке.

В самом деле, одно дело помочиться под дерево, там земля, а не асфальт, другое — на стену: законопослушным людям приходится переступать через его мочу, нюхать вонь. К тому же, пусть тут рядом нет деревца, но на машине мог проехать дальше, вон целая стайка деревьев…

Оштрафованный сперва жалко лепетал, пытался выскользнуть из-под штрафа, а когда вынужденно расстался с половиной содержимого кошелька, орал и возмущался. Милиционер что-то сказал вполголоса, Крылов не слышал, но явно о сопротивлении властям, и оштрафованный сразу уменьшился в размерах, уполз в машину.

Правильно, подумал Крылов сочувствующе. Как бы круто не менялась мораль, моды, взгляды — но всегда должны быть четко обозначены границы, через которые нельзя переступать. Это одна из основ благополучия умов… Эх, так бы просто все решалось на более серьезном уровне!

Ближе к метро «Пушкинская», откуда в свое время перетащили дом Сытина, площадь цвела широкими тентами. Бойко работали торговые точки, народу не то, чтобы людно: напротив через дорогу лакомый для приезжих «Макдональдс», но все же здесь всегда пьют пиво, едут мороженое, жадно глотают пирожки и пирожные, снова вскакивают и бегут, бегут…

На самом краю расположилась группка любителей пива. Он издали узнал могучую фигуру Тора, у него еще одна яркая примета — огненно рыжая голова, рубашка дикой расцветки, возле него нечто мелкое… ну да, Откин, вон и Черный Принц…

Вообще-то можно бы засесть в кафе, они все пустые, только вечером начнут появляться парочки и самодовольные придурки, считающие себя интеллигентами, но эти уже в печенках, достали тупостью и претензиями. Постоянно и велеречиво талдычут о свободах, но попробуй в их присутствии шаг вправо или влево от «правильной линии»! К примеру, можно сколько угодно пинать и поносить фашизм, но оброни хоть одно неодобрительное слово о евреях, «общечеловеческих ценностях», Малевиче или Кандинском! Не только истошный вой, но и будут призывы уничтожить красно-коричневую сволочь, мол, я разделяю общечеловеческие ценности о сверхценности жизни, но Есть Вещи, Которые Терпеть Нельзя!

Он уже завелся, но когда подходил к площадке, злость улетучилась, как пары эфира. За широким столом, уставленным кружками пива, расположились, Тор, Черный Принц, Lordwolf, Бабай-ага и Откин. Креветок еще не было, как и пустых кружек. Только начали, но ор уже такой, что музыки не слышно… Ах да, здесь ее вообще нет, как хорошо, только шум проезжающих автомобилей… да едва слышное подрагивание почвы под ногами: там трехуровневая развязка метро.

Он невольно обшарил взглядом всю площадь зал, но Яны нет, мир пуст, и вообще здесь только корчмовцы да пара гостей столицы, что жадно поглощает мороженое, такое лакомое в Москве и невкусное в родном городе.

Черный Принц приветственно помахал рукой еще издали:

— Еще подойдут!.. Долго ты добирался.

Крылов сел, ему придвинули кружку. Пенистая шапка покачивалась, грозя вот-вот пойти блестящим селевым потоком по толстому стеклу.

— Придет Рома, — сказал он, — и все устроит… Ребята, а ведь в самом деле, дождемся!

— Ты о чем? — спросил Черный Принц.

А Бабай-ага, которому всегда все было понятно и непонятно, сказал задиристо:

— А мы что, сами не ромы?.. Да мы такие ромы, что всем ромам по роме, а потом еще и кое-что в зад, чтоб голова не качалась! Ты чо, Костя? Ты чем не Рома?

Крылов жадно отпил, но удержаться не смог, осушил до дна. У дальней стойки сразу пришло в движение, вскоре из-за спины выдвинулись белые руки, официантка умело переставила с подноса тяжелые кружки из толстого стекла. Янтарное пиво, белоснежные шапки пены, где пузырьки лопаются медленно, неспешно, разжигая жажду.

— Журавлев и Лилия не придут, — сообщил Принц, — еще Барон и Локи вынуждены отбыть на дачи. Родня достала, зато напросились Кулебякин и Зомбоид. Ты знаешь их по сайту. Умные мессаги забрасывают.

— Уже знают, — спросил Крылов, — о чем речь?

— Я им рассказал, — ответил Принц. — Они в восторге…

Но сам, судя по его лицу, сам был вовсе не в восторге от хулиганской затеи. Да и самому Крылову при свете солнечного дня казалось смешным и нелепым все, что говорилось в пьяном угаре. А тут еще вот-вот подойдет Яна, появится ее роскошное тело, от него такой с ног сшибающий и то в время неслышный запах, не поймать никакими приборами, но сердце трясется, в низу живота жилы начинают судорожно напрягаться, а железы внутренней секреции обильно выделяют слюну. Про гормоны вообще молчок, и так из ушей выплескиваются, будто в черепе кто-то с силой бьет ногой по лужам..

— А я как раз с тусовки эльфистов, — сообщил Бабай-ага. — Вот уж поистине доброжелательные люди!.. Не чета нашим патриотам, что в каждом видят врага!

Крылов сказал с неохотой:

— Патриоты вообще-то не доверяют никому и ничему, даже себе, ибо свято убеждены в коварстве и могуществе противника. В этом они и усматривают собственную патриотичность. И если завтра на место нынешнего президента сядет их Барклаев, они тут же объявят его агентом мирового сионизма, а называть будут не иначе как Симон бар-Клае.

Подошел Матросов издали вскинул руки в приветствии. Уловил обрывок фразы, покраснел, обиделся, притащил от соседнего стола стул и спросил почти враждебно:

— А ты кто?

Крылов мягко поинтересовался:

— Ты имеешь в виду национальность?

— О национальности лучше не надо, — отрезал Матросов подозрительно. — Ты вон какой-то рыжий больно, а среди пархатых рыжих больше, чем среди ирландцев. Ты лучше скажи о своих убеждениях. Это надежнее.

Крылов сдвинул плечами:

— Да всегда пожалуйста! Мои убеждения полностью совпадают с моей национальной принадлежностью: «национальность и убеждения — русский». Правда, это не предельно точно. Я скорее патриот, нежели националист. В строго державном стиле: я люблю свою страну больше, чем «свой народ».

Матросов при общем молчании спросил еще подозрительнее:

— Это как?

— Под «моей страной», — ответил Крылов ровно, — я понимаю отнюдь не территорию. У меня как-то не захватывало дух при мысли о родных осинах. Если Россия захватила бы Францию или Индию, я бы не огорчился. Я понимаю Россию как «нашу власть», а не как «нашу землю». Честно говоря, я презираю саму идею «почвы», и именно поэтому считаю идею «суверенитета» глупой и гадкой. Когда кучка людей на кусочке земли вдруг начинает крыситься, хочется надавать им по раззявленным рожам. Как бунтовщикам и предателям. Ты уж прости, но я решительно не понимаю идеи типа «Для нас Россия должна быть важнее всего». Мне, разумеется, не нравится тут это самое «для нас». Потому что в таком случае и для эстонцев превыше всего их поганая Эстония, и для чеченцев, прости Господи за плохое слово, «Ичхерия».

Его слушали молча, он всегда умел говорить убедительно, но на лицах напряженное непонимание и вопрос. Матросов вообще смотрел исподлобья. Он в самом деле из тех, кто перед решительной схваткой с внешним врагом готов чистить собственные ряды до бесконечности, пока не останется один. А потом начнет копаться в себе.

— Поясни, — потребовал он.

— Нет такой самостоятельной идеи — «Россия превыше всего», — ответил Крылов. — Это просто вариант идеи «Каждый народ должен любить себя паче всех прочих». То есть все остальные тоже «право имеют». Но согласиться с этим никак нельзя. Не имеют они никакого «права», как, впрочем, и никаких «прав» вообще. Собственно говоря, все разговоры о «русской идее» упираются не в «идею», а в «Россию». Потому что непонятно, что такое «Россия»и на что она похожа. Условно говоря (тут со мной можно очень и очень поспорить, можно даже разгромить в пух и прах, но тем не менее определённую сторону дела я тут всё же попытаюсь хотя бы обозначить), в каждой стране есть нечто главное, вокруг чего вращается всё остальное. Типа того, что Израиль — это прежде всего «наш народ». Америка — «наш бизнес». Франция — «наша культура». Англия — «наши обычаи». Германия — «наши порядки». Разумеется, все эти соответствия весьма условны, но что-то такое в них есть

Бабай-ага спросил веселым голосом, он везде старается сгладить напряжение:

— А что Россия? Квас и матрешки?

— Россия, — ответил Крылов с нажимом, — это «наша власть»! Можно долго спорить о том, что такое «власть», и «наша» ли она, и все эти споры будут правильны и уместны, но уже внутри этого. Понимаете? Внутри. Потому что из этого надо исходить. Если мы не принимаем этого утверждения, или заменяем его другим, то мы промахиваемся, оказываемся вне всей патриотической проблематики. Я желаю себе и своей стране не столько полных магазинов, свободы, или еще чего-нибудь этакого такого. То есть это всё очень хорошие вещи, и, разумеется, очень хочется, чтобы всё это было. Но, тем не менее, в первую очередь я желаю себе и своей стране не этого. Во всяком случае, не прежде всего. Нет, прежде всего — победа над врагами, и, разумеется, власть. Наша власть. Потому что без этого ничего не будет. По крайней мере, для нас

Матросов подумал, буркнул полуодобрительно:

— Хоть ты и в очках, но сейчас брякнул в самую точку.

— В этом и состоит суть патриотизма, — продолжал Крылов. — Патриот желает своей стране (и своему народу) не столько «добра»и вкусной кормёжки, сколько превосходства. Демократ, разумеется, добавит «…без штанов», и вспомнит про Верхнюю Вольту с ракетами. И будет не прав. Штаны обязательны, потому что без них превосходства не получается. Чего Совок вовремя не понял, а потом советские удивлялись, чего это их негры держат за своих, а не за людей (а какие-то французишки, у которых атомных фугасов в сто раз меньше, пользуются полным решпектом. Демократы не всегда желают России зла. Но они обязательно жаждут ее унижения. Демократ может быть не против богатой России. Но Россия как государство должна быть, по их мнению, жалкой, всеми презираемой, неагрессивно-безвредной, нестрашной и не опасной (и, соответственно, неинтересной) ни для кого. Может быть, нас даже будут кормить за безвредность, и чечевичная похлёбка будет сытной и наваристой. Но мне не хотелось бы вступать в дискуссии относительно того, положат ли нам в миску достаточно гущи, и будет ли сей супчик сварен в полевой кухне НАТОвских частей, расквартированных под Владимиром, или в закопчёном ваххабитском котелке на развалинах дагестанской деревни.

Черный Принц грохнул пустой кружкой о стол. Лицо его, почти не тронутое солнцем, враз потемнело. Черных он ненавидел люто, черные — это все кавказцы, а не какие-то там негры, которых вообще не существует. На втором месте после черных у него стояло НАТО.

Крылов отхлебнул пива, сказал уже упавшим голосом:

— При этом я отдаю себе отчёт в том, что массовый патриотизм сейчас (и долгое время спустя) в современной России почти невозможен. Времена Минина и Пожарского прошли, а время «нового патриотизма» ещё не пришло. Демократы преуспели, а патриоты проиграли борьбу за массы. Массы предпочли даже не «Пепси» (это было бы ещё что-то внятное), а «Санта-Барбару»с «Просто Марией». То есть поглядение на чужую красивую жизнь; красивую не в последнюю очередь потому, что чужую.

Матросов выругался, Крылов чуть повысил голос, ибо Бабай-ага и Lordwolf уже не слушали, переговаривались:

— Из этого, кстати говоря, совершенно не следует, что патриотизм обречен! Если говорить серьёзно, патриотизм нигде и никогда не был «массовым». Патриотическое мировоззрения — привилегия и обязанность, которую могут на себя брать далеко не все, особенно в России. Собственно говоря, для обычного человека патриотические эмоции — это нечто экстремальное, нужное и уместное только в особых ситуациях (скажем, на войне). Патриотизм должен быть интегрирован в культуру, составлять её часть, может быть, «активное начало», но не в голом и явном виде. Одна из проблем с русской культурой состоит, кстати, в том, что там этого нет или почти нет. В таком случае «патриотическую идеологию»и надо создавать именно как мировоззрение «немногих лучших», а не как общенациональный клистир немедленного применения. Это не значит, что на «немногих лучших» надо остановиться и закончить дело кружковщиной. Но, по крайней мере, это правильное начало.

Глава 9

Матросов смотрел угрюмо. Крылов не понял его тяжелого взгляда, затем губы Матросова задвигались, он говорил свистящим шепотом, но Крылов чувствовал, что Матросов кричит во весь голос, кричит, надрывая связки, вон жилы надулись на шее, на лбу, а лицо побагровело, как переспелый помидор:

— Вы что же?.. Вчера такие орлы, мир переворачивали, а сегодня… в самом деле поверили… этим гребаным ящикам, этим писакам… что миром правят те жирные свиньи, которых мы выбираем? Они рулят? Вершителей судеб? И наших судеб?.. А нам позволено только выбрать из этого стада свиней… нет, даже не так! Нам позволяют исполнить ритуальный танец всеобщих и демократических выборов… но все-таки мы должны избрать именно тех, на кого нам укажут?.. Да еще быть по самые помидоры счастливы исполнением «своего гражданского долга»! Поверили?.. А вот хрен им!!! Ребята, у нас есть головы, а эти головы не только для того, чтобы носить шляпы или колоть лбами кирпичи на потеху этим свиньям!.. От нас зависит, каким будет мир… В каких странах и народах будут жить через сто лет! И какие страны будут, а каким не быть. И какие границы… и будут ли они вообще. И какие народы!.. Поймите же, мы можем!.. Мир можно менять и поворачивать каждое мгновение, что утекает, утекает, утекает! Но если можем, какого хрена нам оставаться статистами?

Крылов чувствовал себя неловко. Он только что вкусно и правильно порассуждал на тему национализма. Порассуждал оригинально, совсем не так, как говорят о нем правы или левые. Высказал парадоксальные свежие взгляды. Его слушают с вниманием, уважительно, восторгаясь блеском его логических построений…

Долго молчавший грубый Тор брякнул:

— А что? Щас мы и есть тилигенты, над которыми смеемся. Потрепать языками — ого, еще как можем. Да еще под пивко, водочку, соленые огурчики. А вчера мы в самом деле клевое дело затеяли… было.

Крылов чувствовал себя неловко. Вчера перебрал, это темное пиво — коварная штука, захмелелость подбирается незаметно. Что-то там говорили о скифах, он сам выдвинул парадоксальную идею построения скифского государства… ну да, подошла Яна, срочно надо было чем-то блеснуть… потом эту идею углубляли, расширяли,

А сейчас вот в самого начала не удалось сесть так, чтобы держать взглядом ту сторону улицы, откуда покажется Яна: все мужчины стараются сесть именно так, чтобы зад был защищен стенкой, а мордой ко входу, это называется «собака в конуре».

Подошел klm, за ним — Раб Божий, еще пара незнакомых, они назвали свои имена вместо ников, Крылов их тут же забыл. Да и они сели скромненько, рты не открывали, заказали пепси.

klm и Раб Божий сами сходили к буфету и вернулись с пивом и креветками. Крылов не утерпел, выдвинул стул, сел к столу боком, глаза косил, заговорил громко, убедительно:

— Да нет, я не отказываюсь от идеи… идеи Великой Скифии! Просто… я просто медленно подвожу базу под эту идею. Ведь это выбор пути! На самом же деле, сколько бы не говорили о бесконечности дорог развития, на самом деле, повторяюсь, выбор крайне узок. Это либо режим щажения, либо — тренировки. Третьего просто нет. Первый путь: это работать по минимуму, стараться не перетрудиться, работу искать такую, чтобы платили больше, а спрашивали меньше, после работы сразу же отдыхать, расслабляться, балдеть…

Матросов фыркнул:

— А кто живет иначе?

— Второй, — сказал Крылов невозмутимо, — это и после отработанного минимума добавить нагрузки: в учебе ли, в спорте, диете… Можно порасслабляться, жалея себя, но можно даже в усталости встать и покачать железо, наращивая мускулатуру. Можно сесть и до поздней ночи грызть гранит науки. Можно следить за своей фигурой, сгоняя складки жира с брюха и боков, выпрямляя спину, можно изнурять себя тренажерами, проливать пеки пота… Оба этих человека… щадильщик и тренировщик, получают равное удовольствие, но — разное! Один тем, что не утруждается, другой — что ходит с мощными мускулами, знает ассемблер и яву. Понятно, что первых, я говорю о щадильщиках, девяносто девять процентов в любой стране. И если начинать создавать новый народ… ну, пусть возрождать старый древний, то надо не просто ориентироваться на этот один процент, а надо сделать его обязательным…

— Как это?

— Ну, у всякого наступает такой момент, когда устает качать железо. Не потому, что мышцы трещат, это терпимо, а как бы… ну, другие не качаются, а счастливы. Так вот, качание железа для скифа должно быть обязательно.

Тор инстинктивно раздвинул плечи, напряг и распустил пласты мышц, лишь затем переспросил непонимающе:

— Качание железа?

Крылов поморщился:

— Я фигурально! Ты что, других фигур, кроме фиги, не знаешь? Качать железо — это идти через усилия. Только человек может качать железо! Никакое животное, пожрав, не станет трудиться сверх необходимого. И человек, который при первой же возможности старается отдохнуть, расслабиться, побалдеть — это уже не человек… с точки зрения скифа.

KLM сказал предостерегающе:

— Э-э, полегче! А то мне слышится что-то не то нацисткое, не то расистское. Мне, как еврею…

— Для скифскости нет ни эллина, ни иудея, — сказал Раб Божий торжественно.

klm удивился:

— Да что же, скифство — это вроде новой религии?

Матросов с явным сожалением покачал головой:

— Нет. Религии все обгадились здорово. В них все еще идут, но уже только идиоты. Некоторые еще из моды, из желания чем-то поживиться… Но древние узы крови говорят сильнее! Так что удобнее делать это национальностью. Ну, пусть пока народом или даже народностью. А потом, если выживем, то переведем и в национальность.

Откин пожаловался:

— У меня это пиво уже начинает из ушей выплескиваться!.. Нельзя ли перейти на что-то другое?

Тор заявил знающе:

— Чем больше выпьешь пива, тем красивее наши женщины! А что ты хочешь?

— Например, — сказал Откин сердито, — кофе.

— Нельзя, — ответил Бабай-ага сожалеюще.

— Почему?

— Сочтут интеллигентами. А то еще интеллектуалами в придачу. Нет, надо держать марку людей сильных и напористых.

— Это пивуны-то напористые? Да они только пузы отращивают! Только сопят, рыгают да гогочут перед телевизором. К тому же кроме матчей по футболу ничего не смотрят.

— Хоккей еще смотрят, — возразил Раб Божий с укором. — Я к примеру, хоккей смотрю… Ну, смотрел раньше. Но Матросов прав, я тоже перейду на джин с тоником. А немного интеллигентности тоже не повредит. Кофе — исконно посконно скифский напиток! Он рос в Аравии, просто куст тебе и куст, но как-то раз один скиф заметил, что козы, поев листьев кофейного дерева…

— Я эту легенду слышал, — прервал Принц, — но там было сказано, что заметил араб.

— А что еще было сказать? Скифы уже как тысячу лет ушли с Аравийского полуострова. А до этого двадцать девять лет оккупировали всю Азию, Палестину, Мидию…

— Знаю-знаю. Теперь это я назубок знаю. Так, говоришь, скиф кофе открыл?

— Скиф!

— Ладно… Эй, девушка! Смели тогда и на мою долю, хорошо?

— Эксплуататор, — укорил Бабай-ага. — Не по-скифски утруждать красивых женщин.

— А некрасивых?

— Некрасивых нужно, — сказал Бабай-ага с убеждением. — При чем здесь дискриминация? Пусть все стараются быть красивыми. Красивой стать может любая, стоит только постараться. А кому лень, той лом в руки и пусть асфальт долбит… Это я теперь знаю. Я вчера сбросил лишние восемьдесят килограммов!

Принц открыл рот, смерил его взглядом, не настолько уж Бабай-ага и был толстым, спросил недоверчиво:

— Это как?

— Развелся, — объяснил Бабай-ага, — так что теперь свободен, располагайте мной!

— Это в каком смысле?

— Я те дам смысл! Просто решил, что это слишком дорогая плата за то, чтобы мне иногда стирали носки.

По спине пробежала сладостная дрожь. Мышцы напряглись, плечи разошлись в стороны, а грудь выгнулась вперед, словно изнутри надували, как жабу через соломинку. Он еще не понял, на что так среагировали его рефлексы, но сердце подпрыгивало, кувыркалось, ходило на ушах, а душа внезапно потребовала, чтобы он встал и запел — громко и возвышенно.

Из далекого подземного хода вынырнула Яна. Там еще двигались в разные стороны люди, среди них мелькали обнаженные пояса тела молодых женщин, но Крылов видел только блистательную Яну: божественную, в легкой шляпке, спасающей от солнца, в легкой блузке, закрывающей ее от горла и до запястий. Юбочка, правда, микро, скорее — широкий поясок, белоснежные трусики выглядывают дразняще, длинные ноги несут уверенно и красиво…

— Классную девку отхватил этот хмырь, — послышался рядом завистливый голос Черного Принца.

Сердце Крылова оторвалось и, брызгая кровью, рухнуло в пропасть. Рядом с Яной шел разбитной и свойский Алексей, улыбающийся, круглый, румяный, благожелательный, с крупными буквами на лице: «Smile!», и надписью на Т-майке: «Make fuсk, no make war!».

Яна светло улыбнулась, Алексей помахал рукой. Он лучился радостью, безмятежным счастьем и благодушием. В воображении Крылова пронеслось, как он сладострастно изничтожает соперника, выламывает руки и разбивает камнем голову… просто за то, что тот идет с этой женщиной и владеет ею… изничтожает и нисколечки не чувствует себя виноватым…

Он встал, радушно раскинул руки:

— Прекрасно! А то мы уже начали переходить с пива на мороженное. Здравствуй, Алексей. Здравствуйте, Яна.

Алексей зябко передернул плечами. Сказал с отвращением:

— Мороженое после благородного пива? Какая гадость!

Яне со всех сторон выдвигали стулья. Она царственно присела, в ней чувствовалось смущение девушки из глубинки, где даже с самыми красивыми обращаются, как с коровами, без особых церемоний, а здесь надо учиться не отпрыгивать с визгом, когда тебе подают зонтик, и не выдергивать с воплем руку, когда ее пытаются поцеловать.

Алексей сел рядом с Крыловым. Безошибочно вычленяет лидера, вспомнил Крылов, старается произвести впечатление и завязать полезные контакты. Далеко пойдет, если милиция не остановит… Да какая к черту теперь милиция, одни чучела для насмешек!

— О скифах? — поинтересовался Алексей. Перед ним поставили пиво, он поблагодарил кивком, признался: — Хорошо вам… Говорить о скифах, все равно, что спорить о форме ушей эльфов. Значит, все у вас хорошо. А вот мне хреново. Черт, даже туфли купить не на что! Там трещина в подошве, вроде бы не видно, но когда дождь, то вся грязь почему-то пролезает и собирается, зараза… А назад ни в какую…

Крылов косил глазом на Яну, ее с двух сторон развлекали Черный Принц и klm. Один рассказывал про раскопки в Чертомлыцком кургане, другой доказывал, что русская армия — самая интеллектуальная в мире.

— Уши эльфов? — переспросил Крылов. — Почему уши… Ах да!.. Ну, почему же, можно попытаться сделать что-то и со скифами… Почему нет? Примкнешь?

Алексей признался:

— Да ты знаешь… После нескольких обломов хочется взяться наконец-то за что-то более реальное.

Крылов удивился:

— Это партия дебилов — реальное?

Алексей улыбнулся бесшабашно:

— Риск, конечно есть… но дело того стоит. В этой дикой стране могут пройти любые дикие идеи. К счастью, Россия — еще не приутюженная и подстриженная Европа. У нас еще могут рождаться мироменяющие идеи… к тому же есть народ, что пойдет за ними!

Крылов посмотрел пристально, Алексей высказывает те же мысли, что роятся у него в черепе. Значит, еще кто-то где копает в этом направлении. Ладно, пусть не в этом, но тоже копает. И может раньше докопаться до чистой воды. Или вообще до чего-то, но докопаться.

— А почему не бизнес? — спросил он.

— Облом, — пояснил Алексей. — Я ж говорил. В одном деле нас кинули, в другом — шеф собрал все деньги и смылся. Пробовал открыть дело сам, но для раскрутки не хватало бабок. Словом, надо было сперва открывать что-то липовое по сбору этих жабьих шкурок… Ну, отсюда один шажок до политики. Я сперва решил было создать какую-нибудь фирму, чтобы собрать деньги придурков… этих, которые замедленные, потом узнал, что за них все решают опекуны. Тоже облом! Но если создать партию придурков, то в нее вольются и те, кто их обслуживают: родители, больницы, организации, издательства…

— Издательства?

— Ну да, которые печатают для них особые пособия. Кстати, телевидение тоже поддержит, там ряд передач прямо ориентированы на дебилов. Всякие там угадай имя, счастливый случай, лото, лотереи, спорт, каскадеры-каскадеры, герой без галстука и штанов, сам себе автор и режиссер… А это ж на всех каналах! Так что поддержка будет! Понимаешь, надоело в драных штанах ходить… Да и тебе, разве не так? Нам неча терять, окромя дранья! А приобрести можем, все, все, все!

Он сделал загребательные движения обеими руками. И хотя он смеялся во весь рот, Крылов видел его серьезные глаза и твердые складки у рта.

Со своим стулом придвинулся, ерзая по полу с жутким скрипом, Откин. Сказал мечтательно:

— А если взять не скифов, а… ну, есть еще круче — викинги! Вон и Тор — за, он чем-то был у викингов.

Тор услышал, оскорбился:

— Тор — бог войны, грома и воинов у викингов!

— Вот-вот! Я ж и говорю, что и ты не последний пастух…

Крылов холодно взглянул на обоих:

— Зачем ходить далеко? Журавлев прав, возьмите чеченцев. Те же викинги.

Откин оскорбился, Крылов видел, что все начали морщиться, даже Черный Принц с трудом оторвал от вызывающе высокой груди Яны масляный взгляд, вперил в него, и что этот взгляд с каждым мгновением холодеет и становится тверже.

Крылов удивился:

— Вы что? В самом деле не видите, что это одно и то же? Ах, чеченцы плохи тем, что грабят вас, родимых, а викинги хороши, ибо грабили когда-то давно и не вас?.. Бросьте. Всего-то разницы, что одни жили в скалах, другие — в горах. Давайте о другом. Вы помните, что когда Гиммлер слышал слово «культура», он хватался за пистолет. Когда это слово слышит американец, он с готовностью ржет и ждет швыряния тортами. Но мы, скифы, тоже должны определить свое отношение к культуре!

— Культуре? — переспросил Тор с недоумением.

— К ней самой, — сказал Крылов с сарказмом. — Не к культуризму. Кто скажет, что такое культура, с точки зрения скифа?

Все молчали, посматривали друг на друга. Потом взгляды повернулись к Крылову. Тот пробормотал:

— А что, для вас и это новость?.. Культура — это возделывание. Это развитие общества, выраженное в в создаваемых им духовных ценностях. Материальных, понятно, тоже, но все же главное — духовные ценности. Мы знаем какие духовные ценности создала западная цивилизация… и знаем особенности, которые эти ценности принимают в той или иной европейской стране. Мы знаем общемировые духовные ценности Востока, ценности буддизма, ислама… Теперь надо определиться с духовными ценностями скифа!

klm не выдержал:

— Ребята, но это ж чересчур! Ценности вот так с ходу не придумываются.

Крылов сказал насмешливо:

— Да?

— Да, — ответил klm раздраженно. — Ценности создаются тысячелетиями!

— Всегда ли? — спросил Крылов размеренно. — Гаутама создал за пару лет размышлений, Христос тоже не очень долго ломал голову, а вот Мухаммад как придумал ислам, так он в таком же виде и идет по миру, подминая страны и народы. Если же учесть, что в тот регион, где жил неграмотный Мухаммад, не забредали ученые, мыслители, там не было школ, университетов, то выходит, что можно создать могучее учение, создать духовные ценности один человек за сравнительно короткий срок жизни!.. Ребята, нам намного легче. У нас на столе… а у кого и на лазерных дисках — хвала пиратам! — лежат все учения и все духовные ценности человечества, все их ошибки, все достижения, все наработки, вся дурь и все успехи. Если Волк вон стоит на ушах в сунь-хуне, если Откин нашел истину в буддизме, то… то что же, неужто это все, что мы в состоянии взять из мировой цивилизации?

— Так что же, у нас будет синтоизм… тьфу, синкретизм?

— Синкретинизм, — проворчал Тор. — Я что-то слышал про ворону в павлиньих перьях.

— Ни фига, — возразил Бабай-ага. — Это ты та самая ворона! С той самой минуты, когда занялся китайским тэквондо. Или когда купил дешевенький тайванький комп.

— У меня брандовский! — обиделся Тор.

— Отечественный? — спросил Бабай-ага ехидно.

Тор заткнулся. Из отечественного у него только стельки в растоптанных адидасовских кроссовках.

Глава 10

Яна, стучало в голове. Черт, чем он занимается, о чем говорит, когда под этим майским солнцем гормональное давление готово разорвать его, как фугас. Все его инстинкты могуче велят сграбастать ее и тут же поиметь, а он вместо этого что-то жалко пищит о новых ценностях, что должны придти в мир… Неужели кора головного мозга так сильна, ведь она всего лишь тонкая пленка на кипящем молоке… Да нет, что кипящее молоко древних инстинктов, что правят человеком и миром, велят коре говорит то, что поможет укрепить их власть, власть инстинктов…

Замужем она или нет? Наверное, все же замужем. Чтоб такая принцесса ходила свободно, без золотых оков? Наверное, замужем за пастухом или скотником, но здесь, в Москве, не сегодня-завтра будет принадлежать кому-то из тузов. Тоже понятно, только тузы могут владеть такими женщинами. Такими дорогими женщинами. Либо ее заметит и ухватит кто-то из финансовых воротил… такую да не заметить!.. либо из правительства, а то и вовсе криминальный авторитет. Впрочем, все это может быть в одном человеке. В России все возможно… А сейчас она пока свободна — Алексей не в счет, он просто первый ее знакомый… Наверное, она и остановилась у него, спит с ним в одной постели, покорно терпит все, что он с нею проделывает…

Он вздрогнул, рядом темпераментно вопрошал Откин:

— Кто во главе? Нет, вы скажите мне, простому демократичному скифу… Нет, лучше простому вольному скифу, кто будет во главе нашего народа? Или державы, как правильнее?.. Президент?.. Царь?… Папа римский?.. Верховный жрец?

Все повернулись к Крылову. Тот поневоле вынырнул из кипящего океана жарких видений, ответил с вызовом:

— А не один хрен?

— Как… это…

— Да так. Во главе должна быть личность. Сильная личность! Плевать нам на тот визг, что, мол, править миром должно большинство, а не личности. Личности правили миром всегда! И правят доныне, что бы там не говорили о коллегиальном правлении, о разделении функций. Если бы не Магомет, то исламского мира наверняка не было бы в помине… Даже не наверняка, а точно не было бы!.. Если бы не Наполеон Бонапарт, карта мира была бы другой. Если бы генерал де Голль не настоял на своем праве иметь французскую атомную бомбу, то Европа была бы не такой… Что бы не говорили о том, что не будь Гитлера, мол, на его место пришел бы точно такой же, а история не изменилась бы — брехня! Все знаем, что брехня. Только не хотим признаться самим себе. Не хочется подчиняться личностям, а вот «историческому ходу процесса»— дело другое. Не так, мол, обидно! Брехня. Какое ни ничтожество у нас президент, а с другим президентом, как мы понимаем, политика будет другой. Да что там президент! Даже когда меняются премьер-министры, и то страна меняет курс. А с ним в чем-то меняется курс и всех стран мира. Так что от личности зависит очень многое. Итак, во главе скифов должна стоять Личность. А как ее назвать… Ришелье был попом, а правил Францией и преображал мир совсем не по попячьему!

— Ксай, — предложил Тор. — что значит «царь». Царевичей так и звали: Колоксай, Арпоксай, Липоксай

Он умолк, истощив запас знаний по скифской истории ровно наполовину. Крылов снова ощутил, что на столе сидит и держит в ладонях пустую кружку его тело, а душа перескочила на ту сторону и сидит рядом с Яной, ревниво отпихнув Алексея.

Она не просто восхитительная, пискнуло в мозгу. В ней природа сумела воплотить такую чувственность, что мужчины шалеют, еще не видя ее, беспокойно поворачивают головы, оглядываются, а когда видят, морды становится такими мечтательными, что не стоило и пытаться угадать, что они с нею проделывают в своих разнузданных видениях.

— Как вам здесь? — рискнул поинтересоваться он.

Она раздвинула полные сочные губы в провоцирующей усмешке.

— Усы делают мужчину старше, очки — мудрее, а отсутствие денег — сговорчивей. Значит, вы самый умный, да?

Он пробормотал:

— У меня еще и денег нет… Так что вам удастся меня сговорить на что угодно.

Солнце сделало полукруг, тень отодвинулась, Крылов чувствовал с какой силой начинает припекать колени. Он сдвинулся со стулом подальше в тень.

В трех шагах по проезжей части проскакивали раскаленные как камешки в костре машины. В них щелкало, потрескивало. Из-под капотов летели искры. За рулем даже старые матроны сидели голые, нимало не стесняясь дряблой кожи или обвисших до пояса грудей, смотрели поверх руля, губы стиснуты зло, сигналят часто, чертовы пробки, чертова жара…

Откин спохватился:

— Ого!.. У меня собака негуляная. До завтра, ребята! Увидимся на сайте.

Черный Принц взглянул на часы:

— Да, засиделись. Со скифами кое-что решили. Остальное выложим на сайт, обсудим. Добро?

Алексей поднялся, Яна подняла к нему вопрошающие глаза. Сердце Крылова бешено заколотилось, заныло, на миг почудилось, что она останется, а Алексей уйдет… но Алексей протянул руку, Яна замедленно коснулась его ладони. Встала легко, словно невесомое облачко, сердце Крылова оборвалось, рухнуло и долго-долго летело в бездну.

— До встречи, — пропела она музыкальным голосом.

Алексей одарил всех сверкающей улыбкой государственного деятеля.

— До встречи, — сказал он. — Мне нравится с вами, ребята. Но у вас это игра ума, ролевуха. RPGшка. Вечные игры русской интеллигенции… даже той, что уже и не считает себя интеллигенцией! А надо бы что-то реальное…

Он стиснул пальцы с такой силой, что будь в ладони яблоко, во все стороны брызнул бы сок.

Все же возвращался в приподнятом настроении. Он и раньше участвовал в ролевухах, или, как их называют официально — RPG, role-play game, когда участники устанавливают правила игры, разбирают роли, а потом несколько дней, даже месяцев живут в новых образах. Часто получалось довольно забавно и всегда интересно. Но эта ролевуха получается самая интересная, необычная…

Дед спал в кресле, газета на коленях. Крылов убрал газету, ноги укрыл пледом, дед иногда мерзнет даже в зной, задернул штору. Спи, дед. Досыпай за те бессонные ночи, когда ты на брюхе полз под выстрелами к рейхстагу.

На кухне Крылов остановился в задумчивости: горячий кофе или холодное пиво?

В это время в дверь позвонили. Через глазок был виден кругленький человек с портфелем в руке, явный клерк, Крылов отворил дверь, даже не спросив «Хто?»

— Уполномоченный района по квартирному вопросу, — вежливо представился человечек. — Разрешите войти?

— Входите, — пробормотал Крылов. — Прошу…

Он отступил, кругленький вошел уверенно, деловито. Взгляд его был быстрым, цепким, но если люди из тайных служб больше смотрят на собеседника, читая его подсознательные реакции, то этого уполномоченного Крылов абсолютно не интересовал.

Аккуратно прижимая к боку портфель, уполномоченный прошелся по обеими комнатам, выглянул на балкон, вернулся в прихожую. Крылов ходил за ним следом, встревоженный, но из-за чертовой интеллигентности никак не решаясь спросил в лоб: какого черта надо?

Уполномоченный открыл и закрыл двери в туалет, ванную, придирчиво пощелкал выключателями, сказал укоризненно:

— Тугие… И почему так высоко? Теперь принято ставить на уровне пояса, чтобы даже ребенок мог сам зажечь себе свет… да и погасить. Если сумеет, конечно.

Он продефилировал на кухню, там так же придирчиво проверил как работает газовая колонка. Заглянул в духовку, покачал головой.

— М-да, не совсем удачная конструкция… Впрочем, это неважно.

— Я тоже так думаю, — сказал Крылов язвительно.

— Неважно потому, — изрек уполномоченный, — что все это придется заменить.

— Почему? — удивился Крылов.

— Газовая колонка небезопасна, — объяснил уполномоченный снисходительно. — Куда проще в обращении электроплита.

— Ну и что? — удивился Крылов. — Я как-то справляюсь.

— Вы? — удивился уполномоченный. — При чем здесь вы?

Крылов пробормотал:

— Потому что плитой занимаюсь я. Мой дед предпочитает, чтобы кофе готовил я. У меня это получается лучше.

Уполномоченный открыл окно, выглянул, озабоченно покачал головой. Крылов подумал, что с точки зрения уполномоченного надо и окно забить наглухо, чтобы случайно не выпасть с десятого этажа прямо на головы несчастных прохожих.

— Окна тоже придется забить наглухо, — сказал уполномоченный.

Он наконец вытащил из портфеля длинный узкий блокнот, из нагрудного кармана выловил нужную ручку. Щелкнул, выдвигая поршень. Крылов с недоумением смотрел, как тот водил ручкой по бумаге, перечисляя и расположение выключателей, розеток, плиту, окна, не застекленный балкон…

— Что вы пишите? — не выдержал он. — Что за бред? Какие еще решетки на балконе? Я не собираюсь выпадывать через перила!.. А тот, кто хочет покончить с собой, способ найдет!

Уполномоченный на миг оторвался от блокнота. В глазах росло удивление.

— А вы, простите, тут при чем?

Крылов оцепенел. Вздрогнул, сгоняя наваждение, проснуться бы, мелькнула мысль. Спросил уже с неловкостью:

— Я что-то недопонял?

— Да, — ответил уполномоченный. Он долго ничего не говорил, писал, и лишь когда упрятал блокнот в портфель, застегнул все замки и принял вид человека на государственной службе, объяснил снисходительно: — Ваши соседи по лестничной клетке напротив нуждаются в улучшении жилищных условий. Я доступно объясняю?.. Но они несколько… замедленны. Так это называется, а во всем остальном они нормальные законопослушные граждане России. Даже более нормальные и законопослушные, чем всякие там студенты, что устраивают митинги и беспорядки. Потому мы должны относиться к ним с предельным вниманием и заботой. Я объясняю доступно?

— Нет, — ответил Крылов. — Наверное, у меня эта замедленность. Это ведь моя квартира? У меня на нее ордер? Или у вас есть полномочия отменить этот ордер?

Уполномоченный даже отшатнулся от такого посягательства на государственные устои.

— Что вы, что вы! Никто не смеет отменить ордер, окромя суда. Но вы то, вы!.. Вы ведь интеллигентный человек, вон даже очки…

Крылов указал на вешалку:

— Вон там даже шляпа висела. Сейчас ее нет, но висела. У меня есть свидетели.

— Верю, — ответил уполномоченный с сомнением в голосе, — потому и говорю: разве вы д о б р о в о л ь н о не уступите свою жилплощадь своим соседям? А вам выделим квартиру в новом районе!

Крылов спросил, медленно накаляясь:

— В новостройках, где грязи по колено? Где в размокшей глине увязают самосвалы? Где ни телефона, ни Интернета, ни метро…

Уполномоченный укоризненно покачал головой:

— Вы же интеллигентный человек, как вы можете?.. Торгуетесь, это же стыдно!.. Наша интеллигенция, если вам это неизвестно, никакой грязи не боится. А лиц с замедленным развитием мы должны беречь, они в этой жизни совсем беспомощные. Здесь дом университетский, а жильцы, в основном, преподаватели университета, так что ваших соседей никто не обидит, а вот вы в районе новостроек сможете благотворно влиять на местную… местных. Сейчас как раз сдается в эксплуатацию дом завода ликеро-водочных изделий, есть свободные квартиры…

Ярость ударила Крылову в голову с такой силой, что в глазах потемнело. Кулаки сжались, налились горячей тяжестью. В мозгу замелькали сладостные картинки, как он бьет этого уполномоченного головой о стену до тех пор, пока вместо головы не останется красная теплая лепешка, а потом врывается к дебилам и вышвыривает их всех из окон…

Нет, пробилась трезвая мысль. Ему нельзя. Это им можно, у них и справка есть, что им можно все, а за последствия не отвечают, о вот ему нельзя. Он должен по всем канонам цивилизованного человека отступить, отдать эту квартиру быстро растущей семье дебилов. Здесь поставят электроплиту вместо газовой, заменят всю электрику, забьют наглухо окна и балкон, здесь будет грязь и вонь, испражнения станут выползать под дверь на лестничную площадку. Не выдержав смрада и растущего поголовья дебилов, продаст или поменяет квартиру семья профессора Медникова, что этажом ниже, побегут и остальные, как в Штатах пустеют от белых целые районы, когда туда переселяется семья негров…

Через багровый туман прорвался голос уполномоченного, а затем появился и он сам, нормальный чиновник, нормальный человек этого мира, этой цивилизации, забредшей в тупик.

— Вы, конечно же, понимаете…

Крылов выдохнул горячий воздух, сглотнул ком, ответил сквозь зубы, но бесстрастно, как машина:

— Нет.

— Но вы же интеллигентный человек! — воскликнул уполномоченный в ужасе. — Как вы можете? Мы должны относиться с предельной бережностью к таким людям! Они обделены природой, и кто, как не мы, интеллигентные люди, можем… и должны!.. возместить им?

— Что?

— Все, — ответил уполномоченный твердо. — Согласно общепринятым и общечеловеческим ценностям, всякая жизнь священна. Все возместить, все отдать! Разве не так? Разве вы не интеллигентный человек?

Посмотрел бы я на того, подумал Крылов зло, кто посмел бы сказать «нет». И кто откажется признавать «общечеловеческие ценности, обязательные для каждого человека». Это уже выглядит хуже, чем плюнуть в суп соседа.

— Нет, — сказал он, заставил себя нагло усмехнуться, добавил с нажимом. — Я скиф!

Уполномоченный выпучил глаза:

— Скиф?.. Это что, религия такая?

Крылов взял его за плечи, грубо развернул и толкнул в спину. Уполномоченный не противился, слишком ошеломленный, чтобы даже пикнуть. Он шел, сверившись со справкой, к доктору наук, явно же интеллигенту, который без спора, даже с предупредительной готовностью освободит квартиру и уберется черт-те куда, только бы помочь обделенным умом, только бы им жилось лучше. Даже оттуда, из медвежьего угла, если выживет, будет переводить им всю зарплату, как уже у него отбирают на этих замедленных половину жалования, половину услуг и всего-всего…

— Мать-перемать, — сказал Крылов громко. — Скифизацию!.. Поголовную!.. Или хотя бы захватить власть!.. И всех этих гадов… и дебилов, и дебилозаконников…

Он задохнулся, еще не в силах представить, что надо бы сотворить со всеми этими, дебилами и интеллигентами, но сердце, душа и даже холодный рациональный мозг, объединившись, требовали крови, огня, хруста костей под гусеницами танков.

— Какая ролевуха, — сказал он вслух. — Все это надо всерьез! Народ соскучился по крови. Да и не развязать все эти узлы… Только рубить, рубить, рубить!

И стало жутко и страшно, когда представил, что это вот — скифы, Великая Скифия, поклонение Черному Мечу, новые ориентиры для человечества — все это может быть реально.

Глава 11

На сайт он вломился злой, словно скиф в атаке на персидскую пехоту. На обеих форумах шло живейшее обсуждение скифскости. Как в Корчме, так и в Золотой Палате, отделении Корчмы. куда вход был только по паролям. Впервые всех удалось занять так надолго. Вообще-то проблема сайтов в том, что даже в самое жаркое и переломное время тем для дискуссий все равно не хватает.

При очных встречах вроде бы их в избытке, но очные далеко не каждый день, даже на кухнях, когда за водочкой и огурчиками соседи собираются поговорить о футболе и политике. А сайт — это место, где дискуссии и споры не прерываются ни на мгновение. Видно как поднимается волна, как самые выдержанные оппоненты бросаются в спор, забыв о тщательности аргументации, уже переходят на личности, по всей виртуальной корчме летают такие же виртуальные табуретки, а то и вовсе вроде бы умные и выдержанные люди договариваются о личной встрече, чтобы бить друг другу морды.

В Корчме это случалось часто, табуретки летают над головами посетителей каждый день. Лишь самые упорные сидят себе за отдельным столиком и перемывают кости древним ископаемым или же обмениваются ехидными комментариями по поводу находки загадочной Гипербореи.

Очень часто случались периоды затишья. Корчма, в отличие от любого невиртуального клуба по интересом, открыта все двадцать четыре часа без выходных и праздников, там постоянно кто-то возится, расспрашивается, гогочет, дразнит собаку или жутко ухает под разными личинами. Но сейчас, похоже, удалось бросить великолепную кость изголодавшимся умам. Скифскость обсуждают с таким жаром, с каким не обсуждали ни войну в Чечне, ни скандал с голой первой леди Империи и послом из Нигерии.

Прошла неделя после той встречи в кафе, когда он впервые выдвинул идею скифизации. В Альманахе, есть и такой раздел на сайте, начали появляться стихи, а затем и рассказы на скифскую тему. Простенькие, восторженные, примитивненькие, но пошли неожиданным косяком, а где есть масса, то появляются и орешки, изюминки, жемчужинки.

Еще за пару недель материала набралось на три альманаха. Устроили тайный рейтинг, отобрали лучшее, энтузиасты отнесли в типографию. Пришлось скинуться, но уж обойдемся пару месяцев без пива и сладкого, зато альманах…

Кто на самом деле Яна, мелькало в голове кстати и некстати. Она дважды приходила на встречи, всякий раз с Алексеем, слушала, улыбалась, кивала, снова слушала. Говорят, нет ничего печальнее жизни женщин, которые умели быть только красивыми. А Яна… она только красивая?

Как бы плохо, подумал следом, мужчины ни думают о женщинах, любая женщина думает о них еще хуже. Что думает о нас Яна, наслушавшись о скифах, трудно и представить…

— Я две недели прожил, — сказал он вслух, — не видя этой… Яны. Разве не доказал этом, что способен вынести все? Доказал. Так чего же я ною?

Страшным усилием воли бросил камень в радужную картинку, та померкла и отступила вовнутрь, как осколок голограммы.

Для большинства корчмовцев, как он видел, это стало самой увлекательнейшей из игр. Вроде бы RPG, но в то же время и real-time strategy. Корчмовцы, из которых половина уже гордо именует себя скифами, сообща создавали мир, забыв о женщинах, о пьянке и картах. Забывали о дискотеках, о травке, а в Интернете сразу же мчались к своему сайту, с разбега врывались в Корчму и, без всякого здрасьте, сразу в драку, в спор, левой пяткой аргумента в челюсть оппонента, одной рукой за пиво, другой за ножку табуретки, а третьей… в виртуальном мире, понятно, у каждого не по две руки, а столько, сколько хошь — третьей рукой листали в другом окошке справочники б-ки Мошкова, там справочники самые полные, а нам нужны самые-самые, скифы мы, с жадными и наглыми очами!..

В кафе собирались после того, первого дня, раз в неделю, а потом начали встречаться каждый день. Когда на пиво не наскребывалось денег, усаживались в скверике на мраморных ступеньках в тени у кочерыжки «, как этот памятник русско-грузинской дружбы назвала Лилия, а с ее легкой руки это название пошло сперва по молодежи, потом он встретил его даже в газетном заголовке.

С двух сайтов эмейлами предложили поставить у них «зеркала» Корчмы. Еще один поставил баннер Корчмы у себя и на подшефном сервере.

Крылов отдельным разделом в Корчме поставил «Скифскость», куда всобачил программу построения скифского общества, наметки Устава скифа. С первого же дня посыпались предложения, поправки, советы.

Лилия поспешно поставила отдельный счетчик и смотрела круглыми глазами, как цифры сменяются буквально каждую минуту. Вроде бы в Интернете много диковинок, но корчмовцы, похоже, сумели удивить сетенавтов…

Появились предложения разместить на их сайте коммерческую рекламу, которую Лилия с ходу отвергла, о чем рассказала с гордостью. На нее смотрели с непониманием и завистью: это же халявные деньги!

Рабочий день закончился, зимой уже стемнело бы, но в июле солнце висит в зените, прямые лучи почти плавят асфальт. Тор и Раб Божий уже встретились у «кочерыжки», сидели на мраморных ступенях, поджидая остальных.

Крылов подошел, поздоровался. Почти одновременно с другой стороны подошел Черный Принц, все так же в костюме, интеллигентно бледный, галстук на месте, но глаза злые.

Пока обменивались новостями, подошел Откин. Остальных решили не ждать, место знают, медленно побрели к сторону кафе.

По проезжей части проехала поливальная машина. Широкие струи, похожие на плавники гигантской рыбы, с шуршанием проползли по накаленному асфальту.

Народ шарахался с дороги, но одна группка то ли не заметила, то ли нарочито влезла под струи, а за ними под фонтаном нечаянно оказалась и солидная строгая женщина с пухлым кейсом с руке.

Молодежь пробежала с смехом, а она некоторое время стояла в растерянности. Намокшая блузка четко вырисовывала темный бюстгалтер, вода сбегала по строгой юбке на асфальт.

Крылов свистнул, женщина оглянулась, Крылов ободряюще вскинул большой палец. Тор ухмыльнулся и тоже показал этот универсальный жест одобрения. Решившись, она стащила намокшую блузку, сняла бюстгалтер и все это сунула в кейс. Полуобнаженная женщина в современном мире меньше привлекает взоров, чем в намокшей одежде.

Крупная грудь обвисла под своей тяжестью, но Крылов и Тор снова показали оттопыренные пальцы. Женщина, приободрившись, так и пошла по улице: взгляд прямой и строгий перед собой, походка независимая, деловая женщина, работает в достаточно высоких и строгих сферах.

Крылов подумал, что ей втайне давно хотелось пройти вот так по городу, обнаженной хотя бы по пояс, но не было случая, а сейчас вот это поливалка, всеобщая веселая дикарская неразбериха, комплименты двух незнакомых парней…

Тор проводил взглядом ее прямую спину, с широкими валиками жира в области пояса, сказал с сожалением:

— Эх, если бы она заметила, что мы — скифы…

— А что?

— Да так… Другим бы на работе рассказала. Мол, появились некие скифы, вежливые, женские достоинства ценят…

Откин слушал внимательно. Лохматые как у старика брови сдвинулись, напряженно раздумывал.

— К следующей встрече кое-что будет, — пообещал он. — Хотя… почему к следующей? Вы отправляйтесь к Валентине, я пока отлучусь.

Он исчез, Тор что-то выкрикнул вслед насчет дезертирства. Откин уже издали выкрикнул:

— Успею! Вы ж все равно до полуночи…

Черный Принц присвистнул, вытянул шею. Со стороны центра двигалась целая толпа. Такие возникают как зародыши больших митингов, но, правда, они сразу собираются на площадях, чтобы не мешать движению.

Впереди по тротуару шел с мегафоном человек, за ним валила толпа подростков, размалеванных, ярких, визжащих.

Крылов с изумлением узнал в человеке с мегафоном Алексея. Тот как раз перевел дух, прижал мегафон ко рту. Вдоль улицы пронесся могучий клич:

— Мы требуем!.. Да-да, мы не просим, а требуем полноценного представительства!.. Это неслыханно: в стране, где каждый пятый — гражданин с замедленным развитием, эти люди не имеют полноценного представительства в органах правления, законодательства!.. Их нет даже в районных органах власти!.. Но достаточно ли этим людям жалких подачек в виде квартир, денег на содержание, мелких льгот и прочих мелочей, которыми власть имущие пытаются отмахнуться от проблемы?.. Нет, мы не дадим отмахнуться!.. Это такие же граждане, как и все остальные граждане нашей великой страны!.. Не допускать их в органы правления — все равно, что не допускать евреев или женщин. Верно?

В толпе раздался дружный вопль:

— Верна!

— В точку!

— Прямо в дупу!!!

— Бивиса — в президенты!

Алексей, ничуть не смутившись, заорал еще громче, с воодушевлением:

— Вот когда партия женщин подняла крик, что их зажимают, для них специально создали место в правительстве. Теперь там всегда торчит хоть одна дура, хлопает глазами. Но нам не нужно такого липового представительства! Мы требуем законное место министра труда, министра отдыха и министра культуры!..

Вопли в толпе стали громче. Алексей прокричал, лицо побагровело, жили на висках вздулись, потемнели, как сытые пиявки:

— Нам не надо милостей от правительства!.. Сегодня мы создаем свою партию… или движение, как решим демократическим большинством. Назовем его «За равные возможности!» Под этим лозунгом нас поддержит вся интеллигенция, как творческая, так и… А за кого в этой стране интеллигенция, за того — вся самая разрушительная сила! Мы — победим!!!

Толпа удалялась в сторону центра, словно намеревалась взять штурмом почту и телеграф. Поливалка проехала в обратную сторону, в мокром асфальте заблистали тысячи крохотных солнц, острыми лучиками стреляли в глаза.

Тор остановился. Лицо его помрачнело.

— Мне завтра вставать рано, — сообщил он. — Пока… Но как ловко этот Алексей начал, а?

— Иди отдыхай, — разрешил Черный Принц. — А мы сейчас спустимся в кафешку насчет пивка и рыбки. Я гонорар получил за одну разработку. Угощаю.

Тор остановился, пятерня взлохматила затылок. Мучительно думал, колебался, изрек:

— Да что во сне хорошего?.. Пивко — другое дело.

В кафе решили не спускаться, душно, но Валентина тоже приучилась выставлять на улицу столы и стулья, так что разместились на свежем воздухе, все настолько голодные, что даже всегда сдержанный Раб Божий с ходу заказал Валентине сочный бифштекс, блинчики с мясом, а уж потом велел принести пива… Нет, поправился он, кружку пива сразу, чтобы промочить горло, но мясо, мясо, мясо — поскорее! И побольше.

Они опорожнили по второй, вышли из-за столов покурить. чтобы не травмировать некурящего Раба Божьего. От накалившихся за день стен настолько несло горячим сухим воздухом, что Крылов невольно отодвигался, пока не очутился у обочины. Там опасно близко проносились машины, фыркали горячими запахами бензина и перегретых масле.

— Как он начал круто, как начал, — сказал Черный Принц задумчиво. — Вообще-то это благодатная ниша… Согласно статистике, один из четырех человек — дебил.

Тор потыкал пальцем в Крылова, себя не забыл, в Откина, удивился:

— Крылов — нормальный, я вообще орел, Откин тоже в норме… Принц, ты этот, ну… четвертый!

Откин сказал серьезно:

— Нет, Черного Принца в партию Алексея не отдадим! Он единственный из нас нормальный. Даже галстук одевает!

Черный Принц, судя по его виду, обиделся, но сдержался, что для него удмвительно, только буркнул:

— С чего ты взял, что я нормальный? Я сам с собой не разговаривают только потому, что не верю себе на слово.

От перекрестка показался подтянутый KLM. С ним молодая девушка, с неплохой фигуркой, обнаженная до пояса, с татуировкой на груди и животе. KLM что-то сказал ей на ходу, она кивнул, заулыбалась корчмовцам еще издали.

— Извините, — сказал klm интеллигентно, — опоздал, дела… Это моя сотрудница, Наташа.

— Привет, — сказала Наташа.

Она тряхнула короткой прической. Глаза ее были чистые, выразительные, улыбались дружески. Когда протянула Крылову руку чистым дружеским жестом, тот решил, что для рукопожатия, тоже двинул свою навстречу, но девушка легонько взяла его за гениталии, слегка приподняла в ладони, словно взвешивая, улыбнулась, глядя ему в глаза.

Крылов подумал со смешанным чувством, что в этой быстро нарастающей лавине раскрепощения что-то есть, что-то есть… Хоть и гниет этот мир, но хорошо гниет, приятно гниет! Не так уж и хочется выходить из сладко гниющего мирка под холодный ветер нового мира, сурового и бескомпромиссного.

— Привет, — ответил он. Подумал, что не стоит ли ему тоже взять ее за интимное место, но это может что-то значить еще, здесь своя знаковая система складывающихся ритуалов, благоразумнее остаться слегка прибалделым. Лучше, когда не понятно, ретроград ли он или же просто еще не врубился в новую ситуацию. — Привет!.. Пива хочешь?

— Спасибо, — ответила она серьезно. — Но мне надо домой. Родители строгие! Я к одиннадцати вечера всегда в постели.

— Так до одиннадцати еще…

— Мне добираться в Чертаново.

klm распахнул объятия, загоняя всех обратно к столам, где пиво, соленая рыба, креветки. Крылов с сожалением проводил взглядом ее прямую спину с удивительно тонкой талией, где на тугой поясок сверху дразняще нависали тонкие валики молодой плоти.

Еще через час, когда все отяжелели, но не остыли, от ближайшей троллейбусной остановки неожиданно показался Откин. В руке была непомерно огромная сумка. Из-за чересчур длинных ручек она едва не тащилась по земле, а когда он приблизился, расслабил натруженные руки, сумка начала мягко подпрыгивать, словно ее набили футбольными мячами.

Тор замахал могучими дланями:

— Эй, хлопче!.. А мы уже собрались расходиться!

Откин, взмокший, с мелкими капельками пота на лбу и потемневшей рубашкой, бухнул сумку на пол возле стола.

— Как тяжко стало воровать! — пожаловался он. — Такое ощущение, что я эти деньги заработал.

— Деньги — зло, — согласился Тор. — Зайдешь на рынок, и зла не хватает. Ты где пропадал?

— Чукчи, — заявил Откин. — Да вы хоть знаете, что здесь?.. Валюша, мне того же, что у этих лоботрясов, только побольше.

Крылов суетливо распахнул «молнию» на сумке, закопошился во внутренностях. На свет появился ворох легких рубашек с коротким рукавом. Он спросил с недоумением:

— Ну и чо?

Тор взял рубашку, развернул. Черный Принц присвистнул. На груди шла крупная надпись: «Да, скифы — мы!». Буквы четкие, вызывающие, яркие. В свое время Откин первым начал снабжать всех кружками и чашками с рисунками из любимых книг, никто не допытывался, что за технологии, каждый из корчмовцев где-то да работает или служит, неприлично спрашивать, кто какой пост занимает, если человек сам не скажет, многие перебиваются с хлеба на воду, только бы не потерять доступ в Интернет, но кое-кто, чувствуется, от кризисов в экономике не страдает…

Тор брезгливо покопался в ворохе:

— На мой размер не найдется!

— Поищи лучше, — предложил Откин.

Все наблюдали как Тор растянул одну из рубашек в руках, прикинул размеры на глазок, решительно сбросил свою майку. Обнаженный до пояса, он в самом деле был похож на бога-громовержца, грудь похожа на медные латы центуриона, а густые рыжие волосы похожи на раскаленные докрасна кольца проволоки.

Все еще с недоверием он натянул рубашку. Надпись легла вдоль грудь, сделав ее визуально еще шире, а рубашка, даже Тор явно признал, как раз впору, Откин не зря быстро идет в гору, как биржевик, умеет просчитать заранее даже такие мелочи.

Черный Принц выдохнул:

— Круто!

— Выбирай по своей мелкой фигуре, — предложил Откин.

— Это у меня мелкая? — обиделся Черный Принц. — Да я… да я когда раздуюсь, то куда там Хануману!

Но сам переодеваться не спешил, доставал рубашки, те пошли по рукам. Минут за пять все уже переоделись, а их рубашки Откин сложил в сумку и объявил, что передаст в их фирменную прачечную.

Глава 12

Черный Принц предостерегающе свистнул. В их сторону шел Алексей. Уже без толпы, без мегафона. Раскрасневшийся, рубашка расстегнута по пояса, круглое как у кота лицо лоснится довольством. И хотя Крылов помнил, что у него самого рожа круглая, тоже обычно довольная — такой она смотрится, но в эту минуту возненавидел все круглые рожи на свете.

Алексей издали помахал руками, барьерчик не стал обходить, лихо перемахнул, едва коснувшись ладонью. Снова широко и дружелюбно заулыбался всем, вскинул руки, приветствуя всех разом.

— Я сказал Яне, — сообщил он, — что встречу ее здесь. Она задержится немного на пробах.

Крылов сразу ощутил, что готов простить Алексею половину его круглой рожи.

— Рискуешь, — заметил он как можно спокойнее. — На красный свет!.. А движение здесь сильное.

— Но не в субботу, — ответил Алексей весело. — Все уже на дачах, Москва опустела…

Он обошел столы, каждому крепко и с энтузиазмом жал ладонь и всматривался в лицо, словно Черчилль при обходе советских воинов, И каждому дружелюбно улыбался.

Откин заметил ядовито:

— Вообще-то ему можно.

— Что? — не понял Крылов.

— Это… через дорогу в неположенном месте. Он же теперь глава движения этих… замедленных.

Алексей заулыбался, плюхнулся за стол, на Откина посмотрел уважительно:

— Уже знаете? Эта служба у вас поставлена хорошо… Я вырвал учредительные буквально пару часов назад. Потому и опоздал, хотел похвастать чем-то весомым. Так что у меня партия теперь официальная!

Крылова это почему-то задело, сказал, не задумываясь:

— Извини, но этих партий и движений каждый день регистрируются сотни. Каждая сотая дотягивает до конца недели… Понадобится, и мы скифов зарегистрим. Тебе какое пиво?

— Светлое, — ответил Алексей, не задумываясь. Хвастливо хлопнул себя по карману. — Уже могу себе позволить.

— А темное?

— Со временем, — пообещал Алексей, — смогу платить и за темное.

От соседней скамейки слышались сдержанные вздохи, стоны. Спрятавшись в густую тень раскидистого клена, там совокуплялась парочка. Делали это почти украдкой, девушка сидела на парне к нему лицом, прижимала его голову к своей груди, почти не стонала и не вскрикивала, стараясь не привлекать внимание. Похоже, просто не дотерпели до более укромного места.

Крылов вообще-то не любил показушников, что для половых актов выбирают самые людные места. Временами ему казалось, что появился новый вид перверсии, когда в обычных условиях тишины и интима у таких не получается, им необходимо присутствие посторонних людей, толкотня в переполненном автобусе или многолюдье подземки.

Алексей толкнул его локтем:

— Видишь? Это тоже мои.

Крылов покосился на парочку. Парень и девушка выглядели вполне пристойно. Когда девушка на миг повернула в их сторону лицо, он отметил чистые почти аристократичные черты, характерную для много думающих людей посадку глаз, сдвинутые брови и складку над переносицей.

— Почему?.. Дебилы?

Алексей поморщился:

— Ну, у тебя и термины… Нет, эти явно не замедленные. Хоть ритм у них и… гм… замедленный, но это говорит как раз об их… незаторможенности. Мои избиратели как раз все это совершают в быстром темпе. Спешат к финалу! Нет, эти ребята мои по другой причине… Понимаешь, я подумал, а ведь кредо, что все, что естественно — не позорно, вполне подходит для девиза моего движения! Люди стараются освободиться от остатков старой сковывающей их морали. Ведут себя все свободнее, все естественнее, все ближе к натуре, природе. Все ближе к тому, что мы есть на самом деле. А это и есть мы, наша партия. Мы и есть натура, мы то, что человек есть. Все остальное — наслоение. Я уже вижу по твоему лицу, как ты готов все это истолковать… не трудись, я сам все понимаю! Но я политик, и ты политик. Мы политики. Я просто обязан, как политик, воспользоваться подвернувшейся ситуацией, чтобы увеличить количество своих избирателей, А ты назови хоть одну парламентскую партию, что не воспользовалась бы удобным моментом, чтобы не повысить свой рейтинг, престиж, расширить влияние на регионы?

Крылов смолчал. Даже самая рафинированная из партий в Думе, грушечники, что до свинячьего писка страшатся любой работы, только все критикуют и ни в чем не участвуют, даже та использует любой промах конкурента, чтобы захватить освободившийся пятачок.

Алексей тем указал взглядом в другую сторону, там милиционер подошел к группе подростков, что мочились прямо на тротуаре.

— Ага, — сказал он довольно, — вот и он работает на меня!

— Мент?

— Да.

— Каким образом?

— Запретами, — пояснил Алексей довольно. — То нельзя, это нельзя… Почему, скажи на милость, нельзя помочиться прямо вот так? Если никого не задеваешь струей?.. Если никому не намочил одежду?.. Это все нелепые запреты, пришедшие из прошлых веков!.. Суть их утеряна, но форма остается. Сегодня же я напишу памфлет на эти предрассудки!.. Ты знаешь, мне удалось по сходной цене купить одну типографию. Старенькая, но все же теперь своя… Ну, формально — моего движения, но ты же сам все понимаешь, верно? Институтишко один разорился, кому нужна астрофизика дальних галактик, вот я и подсуетился насчет типографии. Остальное растащили коммерческие фирмы. Воронье чертовы… Даже сотрудников разобрали. Которые помоложе, естественно…

Крылов изумился:

— Как тебе удалось… типографию? Это же бешеные деньги!

Алексей отмахнулся:

— Да не за свои! Просто я вовремя втиснулся со своим движением в их конфликт… а без конфликта какая приватизация?.. а когда все это кончилось, я был во главе одной группировки. Тот, которая и оттяпала типографию. И ребята все как на подбор: молодые, интеллигентные, верны общечеловеческим ценностям… Тоже мои… в принципе.

Крылов сказал язвительно:

— А что со старшим поколением? Их тоже возьми в свое движение. Они ж явно обиженные!

— Не удастся, — ответил Алексей с явным сожалением. — Старшее поколение — люди с принципами.

В самом деле, подумал Крылов, мы оба делаем ставку на молодежь. Старшее поколение остается вне сферы внимания. Потому ли, что все революции делает молодежь? Особенно, голодная молодежь?.. Нет, революции делает сытая, которую дня три не покормили… Странно, если подумать, мы оба поставили на сытых. Только Алексей исходит из того, что аппетит приходит во время еды, надо двигаться и дальше до полнейшего раскрепощения человека… а пределов этого раскрепощения он и сам не знает и вряд ли заглядывает в сгущающуюся тьму далеко, ибо там смутно маячат руины цивилизации, а среди развалин городов бродят одичавшие волосатые питекантропы с дубинками в руках, от которых тоже надо освободиться, как от несвойственных природе…

А я, мелькнула мысль, делаю ставку на то, что сыты уже по горло. Обожрались. Надо либо проблеваться, либо пропоститься.

Алексей привстал, замахал рукой. Дыхание в груди Крылова остановилось. Далеко по улице, выделяясь из толпы, как выделялась бы царевна-лебедь из стаи серых гусей, двигались Яна.

Она скользила как солнечный луч, как живое серебро, рядом с нею меркли и теряли краски все женщины, а мужчины сливались с серой стеной здания.

Грохоча стульями, все вскакивали, бестолково тащили стулья от соседних столов, даже раздвинули барьерчики. Яна прошла, одаряя всех улыбкой принцессы, грациозно опустилась на стул рядом с Алексеем.

— Мороженое? — спросил Крылов. — Какое?

— Пиво, — ответила Яна невинно. — Начнем со светлого.

Черный Принц сорвался с места, как стингер. Видно было его смазанный силуэт возле стойки, через мгновение он уже возник возле Яны с подносом. Две кружки светлого пива, широкая тарелка с раками… Черт, где добыл, остальные копаются в крохотных худущих креветках.

— Ты заделался официантом? — спросил KLM ревниво.

— Рядом с красивыми женщинами, — ответил Черный Принц, — мы все становимся… Эх, кем мы только не становимся!

Яна сдержанно улыбнулась. Взгляд ее чистых глаз одобрительно скользнул по собранной фигуре в костюме и при галстуке.

Крылов ощутил ревнивый укол, постучал ложечкой по краю пивного бокала, сказал громко:

— Итак, продолжаем! Строя великую Скифию мы, помимо самой Скифии, будем иногда оглядываться и на другие более или менее великие державы, что возникали потом на ее территории… Я имею в виду Российскую империю и СССР. О нынешней России говорить не приходится, это жалкое образование иначе как географическим понятием не назовешь.

Подошли Гаврилов, Денис-из-Леса, Lordwoif. Не прерывая Крылова, покивали издали, исполнили на той стороне ритуальные танцы приветствия, официантка выслушала заказ, принесла огромным поднос с дымящимися тарелками супа.

Денис-из-Леса по ту сторону стола от Крылова жадно хлебал суп, а потом, отодвинув тарелку, жадно принялся за огромный бифштекс. Он приехал прямо с неурочной работы, проголодавшись как волк весной, Гаврилов и Лордвольф тоже ели быстро и жадно, хотя не так шумно. Судя по голодным глазам, оба не успели подкрепиться в обеденный перерыв, с утра во рту ни маковой росинки.

Денис-из-Леса сразу с жадностью выпил две кружки темного крепкого пива, захмелел, теперь тыкал в бифштекс вилкой, промахивался, бурчал. Яна, выпив бокал пива, заказала котлету по-киевски, неспешно откусывала, подхватывала розовым языком растопленное внутри масло, Крылов едва удерживал себя на логической мысли, не позволял волне крови из гениталий ворваться в мозг и навязать свою волю.

— Пример СССР, — продолжил он сдавленным голосом, — еще свеж в памяти. Много говорят о его поражении. Но на самом деле поражение СССР случилось еще при Хрущеве… или при раннем Брежневе, не помню. В то далекое время, когда в наше воздушное пространство нечаянно или нарочито залетел южнокорейский лайнер. Наши ПВО тогда сбили его… и до сих пор Россия оправдывается! Правители начали оправдываться сразу, не перестают и доныне. То и дело в какой-нибудь газетке пятой колонны мелькнет статейка типа «Тайна южнокорейского лайнера» или «Почему сбили лайнер?»…

klm оживился:

— Точно! Сам недавно видел. Сами в себе чувство вины растравливаем.

Крылов отвел глаза от розового рта Яны, сказал жестко:

— Сбили и сбили. Правильно сделали. Он нарушил наше пространство. Было предупреждение, что все, что пересечет границу без разрешения, будет уничтожаться? На суше, воде или в воздухе. Было!.. Так и сделали. Нужно было с сознанием абсолютной правоты, подчеркиваю а б с о л ю т н о й правоты заниматься своим делом, не обращать внимания на визг. Хоть и ненавидели бы, но уважали бы, кланялись, льстили, уступали дорогу, приглашали бы на все мировые совещания. Не решались бы решить ни один глобальный вопрос, если мы не подставим под решением свою подпись. Кто оправдывается, тот перестает наступать. Хуже того, он отступает!

Алексей неспешно тянул пиво, глаза хитро блестели. Яна весело щебетала, Крылова всякий раз окатывала горячая волна, когда взгляд ее глаз хоть случайно падал в его сторону.

Раб Божий беспокойно задвигался, словно зацепил за шляпку анусом гвоздь в стуле и теперь изо всех тащит.

— Да это вроде бы понятно… — протянул он печально, — но это наше грубое чувство в нас говорит! Да и вообще, идти супротив общепринятого человеческого мнения…

— Общепринятое, — отрезал Крылов, — значит, неверное! Общепринято, что солнце встает на востоке, а заходит на западе. Но только немногие помнят, что это наша планета вертится вокруг Солнца!.. Но ты прав, надо нечто особое, злое, сильное. Но что? Что нужно придумывать… создать… именно нам и именно теперь, чтобы образ скифа… был! Чтобы он создался, выкристаллизовался в людском сознании. Это должно быть нечто необычное, резко отличающее от всех остальных людей, чтобы ставший скифом сразу ощутил свое отличие… и превосходство! И в то же время это должно быть достаточно легкое для большинства людей, доступное и… понятное.

Долго думали, сменили тарелки, пива выпили столько, что то и дело ныряли в дверь подвальчика, там просторный туалет. Только Тор в присутствии Яны решался отойти на пять шагов к ближайшему дереву, где добавлял желтой лужи, и без того широкой, пахучей. Столетний дуб, заставший еще не то Достоевского, не то Толстого, теперь приобрел цвет старого пива, даже листья пахли пивом.

Измучившись в поисках истинной скифкости, именно Тор выпалил:

— Да взять уже готовое! К примеру, не есть свинину. Что, разве трудно? Сейчас основная беда цивилизованного мира — ожирение. Тем более, что не едят свинину иудеи и мусульмане, наиболее могущественные сейчас… пока что, конфессии. Можно еще дополнить одним-двумя запретами. Не слишком крутыми, но все же понятными… к примеру, скиф не должен курить.

KLM сказал предостерегающе:

— Но-но, полегче! Нельзя так круто.

Откин поинтересовался ехидно:

— А пить?

— Если только это не ведет к аддикции!

— Слаба богу, — сказал Раб Божий благочестиво. — Я имею в виду, слава Табити. Но вообще-то лучше свинину заменить на просто жирное. Мясо молодого поросенка — прелесть! А вот сало… гм… Давайте запретим скифам есть сало, и любой жир, на каком бы мясо она не оказалось.

Черный Принц сказал разочарованно:

— Ну, от жира и так все отказываются…

— А так это можно объяснять религиозными соображениями, — отпарировал Крылов. — А что, тебе легко отказываться в магазине, когда продавщица тебе упорно заворачивает жирное мясо?

— Не, — вдруг сказал Откин решительно, — не пойдет.

— Почему?

— А как ты сам будешь выколупывать жирное из ломтика ветчины? Там тонкая полоска жира идет внутри!

— Ну, — сказал Тор нерешительно, но было видно, что он потерпел поражение, — можно установить предельную толщину…

Откин отмахнулся, отвернулись и другие. Запрет тогда выполним, если предмет запрета обозначен четко. А если надо с линейкой вымерять слой сала…

Тор сказал задумчиво:

— Нужны еще какие-то приметы… К примеру, на груди на цепочке можно носить меч. Обязательно — черный! Эмблема Черного Меча.

Глава 13

Глазные яблоки во впадинах черепах Крылова сами повернулись в стороны Яны. Он мысленно примерил ей на шею на золотой цепочке крохотный Меч, пальцы при этом будут касаться ее груди… как будто он уже не перещупал их сотни: огромных, крохотных, упругих, вялых как уши спаниэля! — но сейчас от одной только мысли в развилке стало горячо, словно туда налили расплавленного свинца, он едва удержал сдавленный стон.

Черный Принц, похоже, от пива одурел, заказал газированную воду. Промочили глотки, KLM сбегал за бутербродами.

Мозговой штурм длился во всей красе и мощи: еще за полчаса продвинулись с будущими праздниками скифов. Крылов предложил пока два: ежегодная годовщина победы над армии великой Македонии, а второй — память по разгромленному флоту Великой Скифии. Вернее, второй вовсе не праздник, но это очень важно — отмечать не только праздники, но и дни скорби! Этим как бы косвенно сообщаем, что таких дней у скифов совсем мало. А память в том, что в день гибели огромного скифского флота все скифы должны ставить на стол кораблик черного цвета… пусть даже бумажный, из клочка газеты, в перед этим корабликом класть какие-нибудь сладости. Как запоздалый дар далеких потомков великим предкам, что сражались доблестно и погибли доблестно в жестокой и неравной битве при…

— Черт, — сказал он с досадой, — не помню. Да и неважно, историки отыщут место.

— Удобное, чтобы спускать на воду траурные венки, — уточнил Откин.

— Да-да, — поддержал Тор, — где-нибудь у красивых скалистых берегов.

Раб Божий обалдело смотрел то на одного, то на другого. Возопил горестно:

— А истинное место вас не интересует?

Взгляды обратились на Крылова. Тот отмахнулся широким жестом:

— А кому это важно? Затонувшим скифам? Их родне?.. Памятники нужны живущим. Потому будем ставить там, где нам удобнее. Где от них больше пользы…

Алексей допил, со стуком поставил пустую кружку на середину стола. Лицо его раскраснелось.

— Ого, слышу политика! — сказал он победно. — А я уж думал, что мне противостоят идеалисты. Ты прав, надо воровать все, что может пригодиться. А объяснения для экспроприации всегда отыщется.

Крылов холодно промолчал, а Раб Божий, странно подбодренный такой сомнительной похвалой, сказал:

— Может быть, позаимствовать для веры что-нибудь из восточного?.. Воспользоваться человеческой леностью. Ну, из-за чего расцветают пышным цветом все эти учения, которые обещают без труда наловить любой рыбы… Когда не надо ни десять лет в школе, ни пять в институте, ни корпеть в лабораториях, а просто расслабиться, поиздавать какой-нибудь коровий звук, и вот приходит Великие Знание через незнание, Великие Умение, Просветление! Ты уже читаешь мысли других людей, шаришь у них в кошельках, рассматриваешь, роняя слюни, их грязное белье…

Крылов покачал головой:

— Соблазнительно, но… это все только для легкого заработка всякого жулья. На самом деле все эти учения привели к тупик. Взгляни на страны, где эти учения были распространены. Нет, нам нужна религия злая, энергичная, распихивающая других.

— Что-то вроде ислама? — спросил Раб Божий с испугом.

— Или иудаизма, — поправил Крылов.

Раб Божий отшатнулся, иконописные глаза стали еще шире.

— Что? Разве религия древних патриархов злая?

— А ты думал? Их бог кровожаднее всех богов на свете! И ревнивее. Зато «своих» назвал самым лучшим народом в мире, который призван руководить остальными, как скотом. Понимаешь? Скифы должны ощутить себя с самого начала не милыми чудаками, вроде гринписовцев, а людьми высшего сорта. Или расы. Как иудеи. Но эта ниша уже занята иудеями, нам теперь бы добавить звероватую энергичность и непримиримость ислама!

— И придумать, что-то еще, — добавил Тор практично.

Яна после котлеты заказала мороженое. Крылов впервые за последний десяток лет жизни ощутил, что эта вот ерунда, мороженое, может в каких-то случаях даже быть лучше пива. Яна подкапывает оранжевые шарики с двух сторон, те садятся в намечающуюся лужицу, но ложечка подхватывает, полные сочные губы призывно раскрываются навстречу…

Он поперхнулся пиво, вспыхнувшая в мозгу картинка была не то, что скабрезная, но чересчур мощная, он на миг перестал видеть остальной мир, даже в страхе подумал, что впервые поллюция с ним может случиться не во сне, а вот так, за столом, всего лишь рассматривая ее губы, ее вызывающую грудь, ее…

— Современная система юриспруденции, — заговорил он хриплым, не своим голосом, — привела в тупик. Ведь если один человеку отнял жизнь у другого, то он должен отдать свою! И хотя жизнь преступника не идет ни в какое сравнение с жизнью хорошего человека, все же мы на первых порах готовы удовольствоваться этой малостью… хотя я понимаю, почему раньше не просто предавали смерти, а смерти мучительной: на колу, в костре, четверовали, сжигали на медленном огне…

— А что, если и в самом деле… — начал Гаврилов мечтательно.

Крылов отмахнулся:

— Вряд ли стоит. У подростков может возникнуть нездоровый интерес… А сейчас что: убьет кто-то явно нарочито и явно жестоко, а ему дают пять-семь лет, из них отбудет три, и вновь на свободе!.. Даже такой вроде бы пустяк, как воровство, и то нельзя оставлять в прежних статьях. Жизнь на свободе нелегкая, не намного лучше, чем в зоне. У человека может появиться мысль: дай-ка украду миллион! Не попадусь — счастье, а попадусь, что ж, отсижу пару лет, выкопаю свой миллион и заживу как король!.. Так вот надо, чтобы такой человек уже не выходил на свободу. А если и выходил, то дряхлым старцем, когда эти деньги пойдут на клизмы. И за родней установим надзор, чтобы из пределов зарплаты ни на шаг…

Тор любовно погладил огромный кулак, дунул на него, потер. Костяшки заблестели, как отполированные сотнями рук подлокотники старого дума.

— Какие будем вводить обычаи?

Крылов покосился на другой конец стола, там Алексей наклонился к Яне, даже слегка обнял ее за голые плечи, что-то нашептывает в ухо. Рожа преподлая, выражение преподлейшее, гнусное, глаза похотливые, скот одебиленный.

— Черт, — — вырвалось у него, — надо подумать. Проще сказать, какие не будем.

— А какие не будем? — так же деловито спросил Тор.

— Надо подумать тоже. Соблазнительно запретить пьянство, курение, но тогда растеряем больше половины сторонников. Но как-то в исламских странах не пьют? И преступности там практики нет… Возможно, введем систему палалатов и просто скифов. Паралаты — их еще называли царскими скифами, это нечто вроде эдакого дворянства. А раз им больше дано, то больше и должно спрашиваться. Словом, мы разрешим употребление всей этой дряни, но только для простых скифов. А паралатам уже зась!.. Зато к высшим должностям будут допускаться только паралаты… Нет-нет, это не будет наследственным. В паралаты будем принимать, как недавно принимали, скажем, в комсомол или партию.

Тор задумался, прорычал:

— Паралаты… Гм, звучит хорошо. Круто. А… столицу где будем ставить?

Крылов усмехнулся:

— Ну… с далеким прицелом — это Москва. Все-таки само слово «Москва»— скифского происхождения.

Тор разинул рот:

— А самом деле?

— А опровергни, — ответил Крылов хладнокровно. — Что не русского или славянское — в этом сходятся все яйцеголовые. Значит, скифское. Что оно означает на скифском… ну, над выяснением поработают наши филологи. Именно наши, понял?

Тор еще не понял, но на той стороне просиял Откин, толкнул в бок филолога Гаврилова, знатока древних языков Черного Принца, сказал с великим почтением:

— Это будет здорово… Мы придумаем объяснение! Такое придумаем!

Крылов поморщился:

— Только не переборщите. Чересчур красиво или пышно — над вами воробьи смеяться будут.

Сухой воздух иссушал кожу. Она, как и кора дерева, требовала постоянной подпитки холодными соками из глубин земли. Со стола исчезали пустые кружки, взамен появлялись полные. Содержимое ненадолго переливалось в тела, откуда вскоре сбрасывалось с поверхности кожи, как дерево сбрасывает влагу с листьев, спасаясь от перегрева.

Тор поглощал содержимое пивных бокалов с такой скоростью, словно перед ним ставили наперстки.

— Кого будем брать в скифы? — поинтересовался он. — Кроме нас, орлов, конечно! Мы — паралаты, ессно.

Крылов ответил, не раздумывая:

— Да всех желающих.

Тор отшатнулся:

— А как обоснуешь?

— Очень просто. Великая Скифия занимала, как помним из учебника истории, земли от моря и до моря, как говорится. Египетский фараон дань платил, вся Палестина и вся Малая Азия была оккупирована скифами, по всей Украине и Европе до сих пор раскапывают скифские курганы… Их сейчас раскапывают даже под Тель-Авивом.

Тот ужаснулся:

— Это что же, и пархатые тоже могут называться скифами?

Крылов посмотрел в сторону Черного Принца, тот с готовностью объяснил:

— Когда скифы захватили, покорили и оккупировали всю Палестину, они стояли там войском двадцать девять лет. За это время, сам понимаешь, переимели всех женщин, их коров и овец. Да и потом, когда оккупация кончилась, и скифы ушли, часть все же осталась доживать свою старость. Часть вовсе обзавелась на оккупированных землях новыми семьями! Правда, за две-три сотни лет все ожидячились, язык скифский забыли… но мы ж берем по крови?

— По крови, — согласился Тор неуверенно, — У нас ведь самая что ни есть арийская кровь…

— Словом, все народы, которые живут на этих землях, могут именоваться также и скифами. Потомками скифов. И при желании могут с равным основанием называть себя скифами, как сейчас называют украинцами, немцами или татарами. Конечно, большинство предпочтет называть себя так, как привыкли: украинцами или турками, но найдутся отважные, найдутся люди с горячей кровью, найдутся те, в ком еще кипит отвага и романтика…

Яна с того конца стола уже не слушала Алексея, смотрела на него, на Крылова, блестящими глазами. Он чувствовал как его приподнимает на незримых крыльях, голос звучит громче и мощнее.

Прохожие иногда бросали беглые взгляды в их сторону. Одинаковые майки привлекают внимание, ясно. В сторонке остановился парень в яркой гавайке, волосы в три цвета, на затылке длинная коса. Вид у него был вызывающе наглый и одновременно какой-то голодный. Глаза быстро бегали по сторонам, а когда встретился взглядом с Крыловым, широко улыбнулся. Крылов решил было, что парень заинтересовался майками, холодно отвернулся.

Парень подошел к барьерчику.

— Скифы? — крикнул он оттуда.

Тор пробурчал недружелюбно:

— Ну?.. А ты, похоже, ирокез.

— Я заглядывал в Корчму. — сообщил ирокез с таким видом, словно внес на их счет мешок денег. — Вы там сговаривались встретиться здесь…

Черный Принц обратился к Крылову:

— Я ж говорил, надо емэйлами. А то всякая дрянь ползет без спроса.

— Ты прав. — согласился Крылов. — В следующий раз…

Ирокез, нимало не смущаясь, перелез через барьер, хотя проход был в трех шагах, подошел и уверенно сел за стол.

— Аморальник, — представился он. — Так я подписываюсь в форумах. Я абсолютно аморален! Для меня нет ничего святого!

— В самом деле? — лениво поинтересовался Тор.

— В самом! — ответил тот гордо. — В самом что ни есть самом!.. Я предлагаю поиметь вот эту деточку… можно прямо здесь, а потом распить хорошего пивка…

Он откровенно нагло разглядывал Яну. И, похоже, мысленно уже раздел ее. И что-то проделывал. Дыхание остановилось у Крылова, в голову плеснула горячая ослепляющая волна ярости. Но, прежде чем он успел пошевелиться, Тор, что сидел к аморальнику ближе, ухватил его одной рукой за волосы на затылке, с силой бросил лицом вниз. Крылов успел увидеть как широкое как бревно колено скандинавского бога быстро устремилось навстречу.

Гнусно хрустнуло. Тор приподнял аморальника и без труда перебросил через барьер. Тот распластался на тротуаре как экзотичная лягушка, на асфальте медленно расползалось кровавое пятно.

— Может, уйдем отсюда? — предложил Раб Божий пугливо. — Господи, прости им эти прегрешения!.. Ведь от любви к тебе творят, только меры не видят!

— Кто к любви? — не понял Гаврилов. — Тор или этот… аморальник?

— Наш крусайдер, — сказал Откин с гордостью, а для малограмотных перевел: — Крестоносец! Те тоже… гм… от любви к ближнему сожгли Константинополь.

Аморальник с трудом поднялся. Прохожие от него шарахались, обходили по широкой дуге. Крылов забеспокоился, всегда неприятно появление милиции, а тут всех потащат для выяснения, но аморальник зажал разбитое лицо ладонями, побрел вдоль улицы.

— Ну и черт с ним, — сказал klm с облегчением.

— Нехорошо, — сказал Раб Божий с укором.

— Что нехорошо?

— Черта упоминать, — пояснил Раб Божий. — Кто призывает черта, тот к нему приходит…

Яна преспокойно тянула через соломинку коктейль. Губы ее эротично вытянулись, Крылов задержал дыхание. Она вскинула ресницы, их взгляды на мгновение встретились. Он видел как дрогнули губы в понимающей усмешке. Она угадала его мысли, даже увидела ту скабрезную картинку, что во всей красе заполыхала в его воображении… и, судя по ее улыбке, она не чувствовала себя оскорбленной.

Он наконец разблокировал грудные мышцы. Спертый в легких воздух вырвался с шумом на свободу. Рядом Черный Принц сказал с легкой усмешечкой:

— Как эти придурки жаждут быть аморальными… среди моральных людей!

А Откин заговорил весело:

— А что я видел, что видел! Становится на подножку трамвая один мужичок, пугливо спрашивает у водителя: а у вас в трамвае тихо, хулиганов нет?.. Нет, отвечает тот, садитесь… А тот снова: а вы проверьте, а то в прошлый раз я сел, а в вагоне хам буянил, оскорблял, абсолютно аморальный тип, все люди от него шарахались… Водитель отвечает нетерпеливо: да нет хамов, садитесь!.. Уже и пассажиры начинают уверять, что в салоне ни одного хама нет, все вежливые, интеллигентные, мухи не обидят, садись, не задерживай трамвай!.. Ну, наш герой влезает в вагон, оглядывает всех, расправляет грудь и говорит: ну что, козлы? Раз все вы такие интеллигентные, мухи не обидите, то я вам, козлы вонючие, щас покажу!

Все посмеивались, кто нервно, оглядываясь, кто ржал во весь голос, а Тор любовно поглаживал кулак, явно сожалея, что половину кайфа отдал асфальту.

Раб Божий, побледневший и с вытянувшимся лицом, повторял страстно:

— Нельзя так!.. Нельзя! На силу — силой, это же упадок, это назад в пещеры…

— Добро должно быть с кулаками, — сказал klm наставительно. — Как вон у Тора-крусайдера. Это говорю, как офицер и сын офицера из офицерской семьи!

Глава 14

Алексей выждал, пока Яна деловито доскребет ложечкой в вазочке, поднялся:

— Ребята, нам пора. Рад был пообщаться с вами!

Простодушный Тор удивился:

— Ты чо так рано? Оставайся. Мы еще не все пиво выжрали!

Он захохотал, Алексей покачал головой:

— Извините, ребята. Хорошо с вами. Но, увы, увы…

Он с самым сокрушенным видом развел руками. Мол, с ними отвел душу в интеллектуальной беседе, но вот и работать приходится, никуда не денешься!

Крылов с трудом растянул губы в улыбке. Да, ты молча говоришь, что от разговоров перешел к делу. Но еще больнее, что ты сейчас уходишь с Яной.

Едва, отяжелевшие от пива, расплатились, вышли из-под тентов, солнце с такой готовностью рухнуло на плечи, что тела прижало гравитацией к поверхности планеты, словно очутились на Юпитере. Крылов подумал о давлении света, после пива таком ощутимом.

Асфальт под ногами заметно прогибался. По проезжей части проползла поливалка. Широкие струи доставали тротуар, молодежь с визгом подпрыгивала, слышались веселые вопли.

В выбоинах остались крохотнейшие лужи, там колыхались злые солнечные солнца, нещадно били снизу в глаза яркими лучами. Крылов чувствовал, что морщится, как китаец при виде европейца. Корчмовцы вышли все как инкубаторские куры, в одинаковых майках. Прохожие внимания почти не обращают: каждое общество, кружок, секция, клубы делает свои надписи, это стоит копейки, ничего удивительного…

Снова двигались то тесной группкой, то и дело соступая с узкого тротуарчика на проезжую часть, то разбивались по два-три человека, в то же время не теряя из виду основную массу. Ревматическими переулками выбрались на широкую артерию Тверской, пошли уже монолитной массой.

Сразу же, едва вышли в этот благословенный Центр, один благообразный старик с седыми волосами до плеч, такими изображают почему-то композиторов, всмотрелся внимательно и с удивлением. Тор ощетинился, от стариков всегда ждешь неприятностей, но тот лишь сказал с недоверием:

— Ого! Наконец-то культура пошла в массы!

После этой загадочной для Тора реплики была вторая. Когда они проходили мимо гостиницы «Центральная», там же на Тверской, очень приличная старушка, одетая старомодно, ахнула в восторге:

— Господи, наконец-то наша молодежь взялась за ум!

Тор и Откин, подбодренные такими загадочными словами, уж от стариков поддержки никак не ожидали — все они коммуняки! — вовсе взыграли, стали смотреть соколами, двинулись по главной улице столицы неспешно и по-хозяйски.

Гаврилов, самый осторожный из корчмовцев, подошел к Крылову, сказал с опаской:

— Цель создания Великой Скифии очень заманчива… Но, боюсь, за нами пойдут только государственники, часть коммунистов да монархистов… А нам нужна еще морковка, за которой пошли бы и остальные. Простые обыватели, именуемые в России интеллигенцией. Что для нее важнее всего?

Крылов сказал:

— Наша интеллигенция прежде всего хотела бы остаться этим классом бездельников, которые на кухне поругивают власть и порядки, но пальцем не шелохнут, чтобы помочь обществу… э-э… улучшиться. Более того, ей и не хотелось бы перемен, несмотря на все их крики, ибо тогда ее в самом деле заставят работать, как она пашет в мыле в любой стране, кроме нашей матушке-России. Но сила за ней, как ни странно, все еще есть. Чтобы ее переманить, нужна понятная ей морковка.

— Ну-ну, у тебя слишком длинные вступления!

— Предлагаю, объявить ближайшей целью… как при Хрущеве объявили достижение космоса, объявить достижения человеком бессмертия.

Матросов крякнул. Судя по лицам, остальные тоже ощутили себя неловко. Тор спросил кисло:

— Ты это всерьез?

— Очень, — ответил Крылов в самом деле очень серьезно. — На самом деле, объявление сверхценности жизни уже пришло в противоречие с теми огромными суммами, которые уходят на то, что интеллигенции совсем не нравится. На дурацкие шоу, сигареты, духи или программы по освоению космоса. Для интеллигента он сам — космос, единый и неповторимый! Его нужно изучать, лелеять, нянчиться!.. Интеллигент до визга страшится смерти. Сколько бы он не говорил о Царствии Небесном, о сверкающей трубе, через которую пролетит прямо Христу за пазуху, на самом деле ему жаждется оставаться вот таким, какой он есть, замечательный и уникальный, с его толстым пузом и прокуренными легкими, желтыми от крепкого чая зубами, гаденькими привычками, которым он находит гордое оправдание! Словом, ему хочется существовать всегда на своей кухне, где он может всласть перемывать всем кости, но самому ни за что на себя не брать ответственность. Вот я и предлагаю, для привлечения этих многочисленных придурков, по нелепости зачисленных в совесть нации, объявить жизнь человека во главе национальной программы. Сперва — лечение всех известных и неизвестных недугов, плюс — продление жизни, насколько это возможно при нынешнем состоянии науки, затем — разработка методов продления жизни за счет искусственных органов… неважно, механических или взятых от обезьян, а в конце — достижение индивидуального бессмертия. Наша интеллигенция не такая бесшабашная, как остальной русский народ, которому жизнь не дорога! Интели сразу смекнут, кого поддерживать выгодно. Тут же переметнутся на нашу сторону и сами начнут находить новые доводы ускоренной скифизации страны и общества.

Они дошли до края улицы, потоптались. Наступил всегда неловкий и даже мучительный момент, когда все вроде бы выяснили, обо всем переговорили, пора расходиться, надо расходиться, отсюда вот всем в разные стороны, но расставаться очень не хочется, у всех есть что сказать… только оно еще где-то в глубинах, не всплыло, не созрело.

Тор сказал первым:

— Еще бы в программу вдвинуть идею насчет жидов.

— Что именно?

— Ну, насчет окончательного решения вопроса. Или хотя бы частичного… Придавить их, гадов! А то везде, все захапали, все гребут, правят нами, погоняют… Костя, что молчишь? Ты не увиливай, не увиливай.

Крылов поморщился:

— Кто увиливает? Просто все проблемы делятся на две категории: нерешаемые и… решаемые сами собой. Мне кажется, что с ростом скифизации эта проблема тоже решится. То ли сама собой, то ли что-то изменится в обществе. Или вы думаете, что оно останется таким же?

Тор засмеялся:

— Оно уже не такое!.. Ты посмотри на нас. Если идут по Тверской скифы, то это — человеки. Нас сразу видно. Все остальное — двуногие с набором «общечеловеческих ценностей». А русские они или юсовцы — одно определение: скот.

Минут через двадцать у бордюра остановилась машина с синей полосой. Трое милиционеров вышли, поигрывая дубинками, прошлись мимо, потом еще разок. Всякий раз их уши вытягивались в сторону корчмовцев-скифов на четверть.

Крылов не выдержал, сделал приглашающий жест:

— Ребята, не мучайтесь! Подойдите и слушайте. Пива не обещаю, даже мороженого не дадим, но слушайте вволю.

Менты сделали вид, что не услышали, вернулись в машину и унеслись. Все верно, со стороны корчмовцы выглядят, как шайка заговорщиков. А отсюда и до Моссовета рукой подать, и всякие банки для терактов как на ладони.

Мимо дефилировали полуобнаженные девушки, покачивая бедрами. Здесь, в самом центре, где полно милиции, некоторые решались снимать даже трусики. Особенно шикарно выглядели те, кто успел загореть в купальнике. Контраст между коричневой кожей и нежно белой, действительно обнаженной, был так силен, что даже невозмутимый Черный Принц то и дело терял нить, а его глазные яблоки неотрывно поворачивались за колышущимися ягодицами.

Парни бродили по двое-трое. Всяк трусит в одиночку, а так черпают друг у друга наглость, заговаривали, гоготали, угощали незнакомок пепси и кока-колой. Кто-то бегал к лоткам мороженого, там уже образовалась очередь, как в славное советское время.

— Лады, — сказал наконец Матросов. — Мне в сторону Белорусского. Кто со мной? Я на троллейбусе.

— Так чего ж в эту сторону перся? — удивился Тор.

Матросов не сказал, почему, но по его виду было и так видно, почему, даже за троллейбусом не бросился почему.

— Мне в ту сторону, — сказал Гаврилов.

— И мне,

— И мне, — сказал Черный Принц и добавил, — почти.

Остальные с явным сожалением нырнули в черную подземную нору. Оттуда пахло прохладой и подземными водами. Крылов с ребятами пропустил еще три троллейбуса, наконец Денис-из-Леса не выдержал:

— Так мы садимся или нет?

В салоне на них поглядывали искоса. Ребята разношерстные, не то, что болельщики, те все одинаковые, как из одного стручка, а среди этих есть даже очкарики…

Крылов тоже ощутил, что надпись на майке словно бы к чему-то обязывает. На нем написано, что он — скиф, а значит, он и должен вести себя как-то иначе. Как солдат, который в увольнительной, забежав домой, может переодеться в цивильное и вести себя, «как усе люди», а когда снова в мундире, уже тянется перед офицерами, козыряет старшим…

Ага, подумал он, это может стать отличительной приметой скифа.

В салон на остановке вошли двое стариков, с ними была немолодая женщина с сумками. Крылов встал, с ним почти одновременно поднялись Денис-из-Леса и Бабай-ага. Крылов повел рукой на освобожденные места:

— Садитесь, пожалуйста.

Старики заулыбались, приятно удивленные:

— Кто же вы такие, ребята? С виду вроде бы русские, но такие вежливые, уважительные…

— Наверное, — предположила старушка, — они лица кавказской национальности… Те к старикам уважительные. Правда, только к своим.

Денис-из-Леса ответил почтительно, но достаточно громко, чтобы услышали по всему троллейбусу:

— Мы скифы, отец.

— Кто-кто? — переспросил он, приложив руку к уху, думая явно, что не расслышал.

— Скифы! — громыхнул Денис-из-Леса с готовностью так, что даже стекла звякнули, а из кабинки выглянул испуганно водитель. — Скифы, отец.

А Бабай-ага добавил:

— С жадными и грубыми очами.

Крылов поправил тихо:

— Вроде бы, «руками».

На своей остановке выходили, провожаемые почтительными взглядами пассажиров. Среди входящих была женщина с ребенком, Денис-и-Леса и Бабай-ага с готовностью помогли ей взобраться по крутым ступенькам, подали ребенка, Крылов махнул водителю, что вот теперь можно и трогать.

Троллейбус покатил, в заднем стекли белели лица с вытаращенными глазами. Денис-и-Леса сказал довольно:

— Вот теперь старый хрыч будет всем рассказывать, а старики поболтать любят, о каких-то скифах. Поползут разговоры. А так как никто не знает, что это такое, приплетут, присочинят, приукрасят… Мы станем чем-то вроде ангелов с белоснежными крыльями.

Но Бабай-ага хмурил лоб, думал так напряженно, что мозги скрипели как тормоза форда-скорпио на крутых поворотах, выдал наконец:

— А это надо ввести в правило поведения скифа. Нам неудобство крохотное, зато резонанс все окупит.

Денис-из-Леса усомнился:

— Да стоит ли такую малость?

— Это не малость. Вон Мухаммад определил какой ногой вставать с постели, а какой переступать порог туалета, куда уж мелочь! Нет мелочей, если касается ежедневной жизни. Зато человек, которой встает с нужной ноги, считает себя лучше других двуногих. А уверенность в жизни много значит!

— Не уверен — не обгоняй, — сказал Денис-из-Леса значительно.

— А уверен, — согласился Бабай-ага, — обгоняй и дави. Уверенность в своей правоте дает моральное право влупить встречному по башке. Бей иноверцев!

Вечером Крылов вломился в Интернет с первой же попытки, что при линиях связи в его районе вообще-то чудо. Правда, хотя здесь качает слабовато, но зато не рвется через каждые две-три минуты.

На сайте шла горячая дискуссия. Несколько энтузиастов из других городов прислали рисунки, какими видят скифа, еще больше было предложений по госустройству скифов, начиная от просьб покончить с засильем жидов и кончая настойчивыми требованиями включить в состав скифов атлантов и зеленых человечиков, от лица которых и выступают корреспонденты.

Он начал писать первую мессагу, когда в модеме щелкнуло, связь оборвалась. Не успела программа начать попытку повторного соединения, как зазвонил телефон. Раньше в таких случаях Крылов считал, что это проклятый звонок разорвал связь с Интернетом.

— Алло! — сказал он раздраженно.

Голос в трубке звучал резко, уверенно, с легким лязгом металла, но в нем была не столько ненавистная милитаристическая нотка, сколько избыток простой здоровой силы, а металл звучал не лязгом затвора, а звоном бросаемого в ножны меча:

— Это клуб исторической баталистики! Нас очень заинтересовало ваше общество. Мы бы хотели с вами посотрудничать…

Крылов посмотрел на будильник, самое время для солдафонов, но рановато для такой, как он, творческой личности:

— Я не совсем понял, чем мы можем…

Голос сказал жизнерадостно:

— О все просто! У нас есть роты, батальоны и даже полки гусар, улан, кирасир, гренадеров. В последние год-два появились отряды времен Куликовской битвы… так сказать, русские ратники. Сами шьем костюмы, сами выковываем мечи, делаем луки и стрелы… Но, честно говоря, хочется чего-то яркого, необычного! А ваша идеи насчет скифов как никогда нам кстати. Нам хотелось бы знать, как они одевались, какое было вооружение, как строили отряды…

— Зайдите к нам на сайт, — предложил Крылов.

— А где ж мы вас откопали? — сказал голос жизнерадостно. — Даже линок бросили! Давайте баннер, на своем сайте поставим. Понимаешь, парень… эт ничо, что я на «ты»?

— Ничего, — ответил Крылов, морщась.

— Так вот, — продолжал голос, звонивший чисто по-русски забыл назваться, — у вас там больше филозопия да религия, а нам нужна одежда, пуговицы… или скифы еще пуговиц не знали? Тогда что у них было: крючки, заколки, булавки? Сапоги на мягкой подошве или на высоких каблуках, как у Васьки Буслаева? Стремена у них уже были, или только седла?.. А форма уздечек?

Крылов почесал затылок:

— Честно говоря, этому мы уделили места и времени мало. Вы правы. Сегодня же выставим на сайт все материалы по древним скифам. Какие нароем. Предкам надо все-таки больше внимания, вы совершенно правы!..

Голос в трубке сказал довольно:

— Тады лады! А материалы по одежде, сбруе и всем прочем есть?

— Метров на сорок, — заверил Крылов.

— Ого, — сказал голос уважительно. — Если мегов на сорок, то с графикой? В джипегах?

— В гифах, — ответил Крылов. — Все скручено.

В трубке зашуршалось, послышались голоса, говоривший с кем-то советовался, потом из мембраны снова раздался голос:

— Могу подослать к вам человека с зип-дискетой или чистым сидюком. По Интернету скачивать такие объемы — в трубу вылетим.

— Мы тоже не сами деньги печатаем, — сказал Крылов.

В трубке послышался смех:

— Договорились! Диктуй адрес. Кстати, на форумах и чатах я появляюсь как Serjdog, но вообще-то моя кличка — Серый Пес.

— Отлично, Серый Пес, — сказал Крылов.

Глава 15

Он рухнул в постель под утро, а вынырнул из глубокого сна всего через три часа. Выспавшийся, бодрый, готовый к труду и обороне, как говорили раньше, или ломать и строить, как говорят сейчас.

Хреново только то, что предыдущие два дня были выходными, а сегодня понедельник. Рабочий день. А поскольку он живет в переходную эпоху, то этот переход по нему, как трактором по тундре…

Раньше, в допотопное время, люди обязаны были каждый день ходить в определенные места трудиться. Приходить в столько-то, уходить во столько-то. Скоро остатки этой дури уйдут в прошлое, люди будут трудиться дома, а работу отправлять по Интернету. Не тратить время и бензин на передвижение к службе и обратно, не жечь нервы себе и другим в переполненном городском транспорте.

Но, так как он в переходной эпохе, то начальник отдела уже принимает работу по Интернету, то зачем-то ревниво следит, чтобы служебное время его подчиненный сидел дома за рабочим столом, а не шастал по бабам и пивным. Как будто ему не все равно, где он придумает новую конструкцию узла или более удачную формулу отвода выхлопных газов!

Накопить бы денег, мелькнула мысль, да купить ноутбук! Связывался бы с конторой из любой точки, хоть из постели подружки… С ноутбуком он всегда на работе, никакой босс не поймает.

Из кухни вкусно пахло супом. Дед в своем репертуаре: спит еще меньше, чем он, при каждой возможности поднимается и шастает по квартире, как тень отца Гамлета. Суп явно из бульонных кубиков, иногда деду уже кажется, что вернулись времена Великой Отечественной, когда из Англии везли яичный порошок, прессованные брикетики куриного супа…

— Доброе утро, — поприветствовал он весело, — я там оставил свежие газеты!

— Спасибо, Костик, — ответил дед слабым, но совсем не старческим голосом. — Спасибо, все просмотрю.

В его время газеты приходилось выписывать, да и то в очередях, а сейчас в почтовый ящик бросают каждый день полдюжины бесплатных, чего дед понять не может, и чему очень удивляется.

Комп включился от прикосновения к пробелу. Пока Крылов чистил зубы, тот загрузился, вошел в режим дозвона, добрался до сайта.

Когда Крылов кликнул на ссылку, ему показалось, что на сервере опять поломка: весь длинный лист сообщений помечен, как непрочитанный. Потом сообразил, что так и есть, за ночь набросали мессаг со всей России. Много пришло даже из-за рубежа. Скифами интересовались отчаянно, а в спорах, судя по заголовкам, часто заканчивалось виртуальным мордобоем.

Особо яростно на сайте воевал один из новеньких энтузиастов под ником Либеральная Нежить. Так его обозвал Матросов, так и прижилось. Вернее, обозванный сам стал так подписываться с вызовом.

Он с жаром вошел в работу, которую Крылов все еще воспринимал больше как хохму, потому охотно перекладывал на плечи инициативной группы все больше теории, обоснований, а на плечи остальных распределил груз администраторских функций.

При все этом веселом хулиганстве — возродить великую Скифскую державу! — все же иногда накатывала холодная волна. Он в самом деле начинал чувствовать себя подобно Моисею, который из группы беглецов из плена решил создать новый народ, придумал для него новые законы, объявил, что даны самим богом, да не просто богом, а Богом, и что теперь все должны жить по-особому. Чтобы привыкли, чтобы детей от колыбели приучили к новой роли, он сорок лет водил своих последователей по пустыне, избегая соприкасаться с другими племенами и народами. Может быть, водил бы еще пару сот лет, для верности, но помер, а его ученики с его новым народом отправились в зеленую долину Ханаанскую, постепенно завоевали тамошних земледельцев. Был страх, что снова размоются как народ, но устояли: ведь они по Завету — самые лучшие, особые, избранные! Как же таким чистым смешиваться с прочим грязным людом, который надлежит именовать просто «народы». Они — люди, остальные — народы… Гм, для скифов надо тоже что-то подобное.

Правда, здесь нет пустыни, куда бы увести возрождающийся народ, который пока язык не поворачивается называть скифами. Здесь всюду СМИ, Интернет, навязчивое мнение обывателя, который знает как жить правильно. А правильно, это «как все люди»… Да и они сами, корчмовцы, все еще рассматривают это как веселую хохму, как интеллектуальное хулиганство, но холодная волна страха накатывается все чаще потому, что ведь они все в России, которая ни в чем не знает удержу! Которая уже строила коммунизм… естественно, для счастья всего человечества.

Они в России, где все возможно.

А это и ура, и увы.

Дед притащился на кухню, с кряхтением вломился в кресло, такое же древнее, как он сам. Пошарил, не глядя, по столику. Но газет там не оказалось, забыл в комнате.

— Тебе звонил Феликс, — сообщил он.

— Что-то велел передать?

— Да нет… сообщил просто, что нашлись ребята, игрушку делают про Скифа. В начале — мелкий и слабый, затем добивается власти в своем племени, расширяется, укрепляется, заодно отбиваясь от соседей, братьев, старейшин, шаманов, волхвов, затем начинает постепенный квест в дальние страны, завоевание мира… Что-то связано с вашим бредом?

Крылов поморщился:

— Дед, это просто игра. Ролевуха. Есть толкиенутые, есть булгакнутые, ну, а мы — скифы…

Дед покачал головой:

— Да? Теперь не поймешь, где игра, где не игра. Или проще: весь мир — игра, а люди в нем — актеры. Эх, Костя… А вы могли бы в самом деле тряхнуть мир! Он и вправду загнил, загнил… Но на перегное вырастают сильные и дикие цветы. Это ж мы, мое поколение, сломали последний барьер морали и нравственности: сексуальная революция, свобода половых выражений, бисексуализм, легализация гомосеков, лесбиянок, скотоложников… А что осталось вам? Развивать наш успех еще дальше? Но дальше падать уже некуда! Уже и так в дерьме по самые уши, уже глотаете это самое!.. И выход только один: качнуть маятник в другую сторону.

Крылов готовил кофе, краем уха прислушивался к попискиванию модема в комнате:

— В сторону пуританства, что ли?

— В сторону строгости, — сказал дед неспешно, — подавления своих животных инстинктов, возрождения уже забытых понятий чести, доблести, верности. Это нормальная потребность общества! Как у организма, обожравшегося сладким, возникает потребность в соленом огурчике, селедке или хотя бы ломтике черного хлеба с солью… Общество, переевшее, скажем, свободы, легко может пропустить к управлению диктатора, а переевшее свобод, легко может качнуться к строгости ваххабитов, фундаменталистов…

Крылов дал пенке подняться к краю, загасил огонь. Коричневая шапка начала медленно опускаться.

— Дед, а что, по-твоему, может в самом деле произойти в нашем обществе?

Дед сам положил в свою чашку сахара, внук всегда зажимает, якобы бережет сердце деда, до этого держал в ладонях, чтобы внук тайком не отсыпал.

— Да все, — ответил он, не задумываясь. — Все! Это если благополучную Германию взять, то там ни религию не сменить, ни форму плавления, ни… ни вообще! А у нас обанкротилось все, на что ни посмотри. Хоть православие, хоть власть, хоть русская идея, хоть что хошь. У нас все может, Костик! Все может случиться.

Крылов помешал в джезве, чтобы гуща осела, выждал, начал осторожно разливать по чашкам. По кухне потек густой сильный запах.

— И что может произойти? — спросил он, почти не слыша себя. Коричневая струйка завораживала. — Смена власти?

Дед поставил чашку, придирчиво следил, чтобы внук заполнил ее по самую полоску.

— Кого удивишь сменой власти? — сказал он пренебрежительно. — Это может в любой стране. Но только в России можно что-нибудь… Ну, скажем, провозгласить своей целью восстановить попранную справедливость… или же в самом деле воссоздать некогда разрушенное могучее скифское государство.

Костя поперхнулся, горячий кофе попал в не то горло, он сам себя старательно постучал по спине.

— Дед, — сказал он предостерегающе. — Ты без меня лазил на сайт? То-то у меня за неделю месячная норма набежала!.. Дед, не бери в голову. Это у нас игра ума, не больше.

Дед буркнул:

— Жаль. Сейчас время такое, можно осуществить все, что в голову взбредет. Надо только десяток-другой энергичных мерзавцев. Остальные ведь — стадо. При царе были православным стадом, при Советской власти — молчаливым, сейчас — крикливое, но все равно стадо. Сильных можно увлечь идеей, а остальные будут строить покорно… да-да, могучее скифское государство! С его высокими моральными устоями, воинским духом… э-э… устоями морали. Это уже говорил? Неважно. У нас это возможно. Почему евреям можно было воссоздать свой Израиль через две тысячи лет после его уничтожения?.. Они тысячи лет скитались по миру, но наконец собрались и восстановили его на прежнем месте, хотя были планы воссоздать то в Аргентине, то в Анголе, то в Крыму…. А вам еще проще, территорию искать не надо!

— Почему?

— Отбирать ни у кого не надо, — объяснил дед сварливо. — Ведь здесь Россия! А русские сейчас без драки отдадут и себя, и землю родную, и все-все… Повопят немного, но отдадут.

До обеда он пахал за компом, выхлопные газы взлетающей ракеты никак не хотели ложиться в красивую формулу. Именно в красивую, за годы работы он уже усвоил, что правильное решение бывает только красивое.

Сели с дедом обедать, обнаружил, что кончился хлеб, а дед, как все старое поколение, без толстого ломтя хлеба не мыслил ни завтрака, ни обеда, ни ужина.

Чертыхнувшись, сорвался с месте, пулей вылетел на лестничную площадку, зажал нос, огромным прыжком одолел расстояние до лифта. Кабинка стоит на седьмом, видно, не занята.

Дождался, вломился, поспешно ткнул пальцем в кнопку с номером «1». Как всякий горожанин, не понимал, как можно без острой необходимости ходить по лестнице, когда есть это уже не чудо техники, а обязательное средство передвижения.

Когда выскочил из подъезда, даже замедлил шаг, восхищенный и потрясенный. С востока подобно локомотиву двигалась туча. Огромная, как Уральский хребет, иссиня черная, со зловеще задранным краем, она подминала небосвод непомерной тяжестью. Воздух спрессовался, звуки стали отчетливее, люди двигались медленно, увязая как в жидкой клейкой массе.

Солнце светило ярко, оранжевое, жгучее, но туча приближалась, и, хотя еще не коснулась солнца, на землю обрушилась странная призрачная тень, мир слегка померк, как при частичном солнечном затмении.

— Ни фига себе, — сказал Крылов вслух. — Хорошо, что мы не скифы… Тем бы в своей голой степи деться некуда!

Ему почудилось, что у него что-то со зрением, мир потерял краски. Торопясь, он понесся вдоль улицы, булочная через два дома, длинные как танкеры последнего поколения.

А со спины его настигала тяжелая тьма. Нет, не ночь, просто в серый бестеневый мир прорвался холод, будто над городом завис исполинский ледник. Крылов показалось, что где-то открылось окно в открытый космос, оттуда пахнуло небытием. По коже побежали мурашки, напоминая, что могучие люди — всего лишь мелкие букашки на поверхности глиняного шарика, летящего через бездну.

Он влетел в булочную, пронесся вдоль полок, руки привычки схватили черный хлеб — для деда, пару саек, батон белого хлеба — это для себя, пальцы бездумно отсчитали деньги.

— Возьмите сдачу, — сказала девушка строго.

Она сидела за кассой надменная, в фирменном костюме, застегнутая на все пуговицы, на красивых волосах нелепый кокошник.

— Проверьте, — отмахнулся Крылов, — там без сдачи.

Он вылетел как пуля, дома ждет дед, а на улице вот-вот влупит ливень, за дверью мир все такой же серый, словно от солнца осталась едва ли треть, а дома застыли мертвые, как Уральские горы.

В плотном как стекло воздухе возник вихрь, вздыбилась пыль и пошла стеной, тоже странной, ибо за ней, как за забором, оставался тот же неподвижный воздух. Крылов на бегу зажмурился, пропуская движущуюся стену из пыли, окурков, смятых оберток, грудь его непроизвольно расширилась, он вздохнул ставший редкий воздух. Рядом судорожно разевала ярко накрашенный рот немолодая женщина, глаза испуганные, пальцы шарят в сумочке, явно ищут лекарства.

Все вдруг ощутили себя при перепаде давления, как глубоководные рыбы, выброшенные на берег. И тут же дальнюю сторону улицы заволокло туманом, автомобили и дома исчезли. Туман быстро двигался в их сторону.

Крылов ощутил, что такая стена ливня сметет и его, как грязную обертку из-под мороженого. Огляделся, бегом припустил под широкий козырек соседнего дома, на первом этаже которого размещен какой-то НИИ.

Ливень обрушился, как водопад. Стена из падающих струй сразу стала такой плотной, что он почти поплыл, сразу промок, целлофановый пакет норовил выскользнуть из пальцев, как скользкая рыбина.

Захлебываясь, он проломился сквозь завесу падающей воды, ударился о твердое, холодное, скользкое и, как ему показалось, мягкое. Вода разбрызгивалась о мраморные ступени, он развернулся и увидел вместо улицы сплошной серый шумящий туман.

А сам он очутился в тесном предбаннике массивного дома сталинской постройки. Внутренняя дверь осталась на кодовом замке, немолодая грузная женщина в промокшей одежде прижималась толстым задом к створкам. Крупные капли, похожие на прозрачные улитки, сползали по ее толстым ногам.

— Ну и ливень, — воскликнул Крылов. — Черт, всего один дом не добежал! Я живу в соседнем…

Женщина молча качнулась к входной двери, Крылова отодвинула корпусом, притянула за ручку, дождь отрезало, грохот стих, а через толстое стекло видно было как в тумане раскачивается не то призрачная вершинка дерева: то появляясь, то исчезая, не то это так шутили водяные струи.

Закрыв дверь, женщина вольно или невольно прижала Крылова задом ко второй двери. Влажный воздух быстро нагревался, стало как в бане. От одежды пошел пар.

Крылов ощутил, что этот огромный зад… гм… что-то в нем есть, недаром же настолько горячо в развилке, просто зудит, подкорка требует своего, руки словно сами по себе поднялись, стиснули широкий круп, похожий на конский. На большом пальце правой руки нелепо болтался пакет с хлебом и булками, стучал женщину по бедрам. Женщина не среагировала, Крылов медленно потащил подол вверх. Против ожидания, женщина снова осталась безучастной. Зад оголился огромный, разделенный на два белых полушария, как будто доставшийся от более молодой женщины. Он вообще замечал, что тела у женщин сохраняются гораздо лучше, чем лица, у этой же и кожа чистая, шелковистая на ощупь, и тугая, жаркая…

Трусики сильно врезались в плоть. Когда он зацепил под тугую резинку и потащил вниз, на коже остались красные глубоко вдавившиеся полоски. Он потер пальцами, зная, что женщине это приятно, трусики дальше пошли легче, скатались в жгутик.

Женщина едва слышно вздохнула и задержала дыхание, когда он торопливо вжикнул «молнией», его руки обхватили ее сочный тугой зад, эти ягодицы, которые не зря же так называются, ибо есть мелкие лесные ягодки, есть крупные садовые ягоды, а есть ягодицы… а это и вовсе царь-ягодицы…

У нее вырвался легкий вздох, а он не сдержал довольного рыка. За окном по-прежнему бушует ливень, все заняло три-четыре минуты, его ослабевшие руки кое-как подняли и встащили на прежнее место трусики, с неохотой опустил подол платья. Все это время его пакет с хлебо-булочным болтался на руке.

Сквозь стекло дерево стало видно целиком, все-таки это дерево, грохот оборвался, словно его отрезало большим мясницким ножом. Женщина толкнула дверь. По улице вдаль уходила серая стена ливня, из этой серости появляется дорога, застывшие в лужах автомобили, столбы, дома по обе стороны улицы…

Крылов ощутил мягкий толчок, это его напоследок прижали задом, в следующее мгновение женщина вышла из подъезда, огляделась по сторонам и быстро пошла через улицу. Поток воды скрыл проезжую часть целиком, женщина сняла туфли и перебралась на ту сторону босиком. Но и там обуваться не стала, так и пошла: туфли в одной руке, раздутый пластмассовый пакет — в другой.

Он протер совсем уж запотевшие в этой парилке очки. Воздух врывается свежий, чистый, пахнущий озоном. Мысли тоже чистые, умытые. Они всегда чистые и умытые, когда эта похотливая обезьяна в нем умолкает, получив свое.

— Да что со мной? — сказал он вслух. — Неужели и я… тоже?

Он сам не понял, к чему это «тоже», но стало стыдно даже перед незнакомой домохозяйкой, что решилась выйти первой, в то время как вон видно рожи мужчин на той стороне улице, все еще не решаются выйти из магазинов, как и он тоже…

Глава 16

За уходящим ливнем уходил и сильный ветер. Крылов устыдился. вышел наконец, поежился. Черт, до чего же приятно это вот так… До чего же сочный толстенный зад! Просто задище… Что естественно, то незазорно.

Черт, но ведь так же точно и Яна!.. Это не зазорно. Почему же ему так хочется, чтобы она ни с кем так, а только с ним? Атавизм? Пережиток эпохи рабовладельчества?

Кстати, скифам придется определиться и в… этом. Оставлять все, как есть — нельзя, где же реформы, но и раскрепощаться дальше тоже некуда — уже уперлись в стену. Нет, в дно, дед прав. Разве что совсем погасить разум, обрасти шерстью и уйти жить в леса «свободной и счастливой жизнью неиспорченных цивилизацией зверей».

Значит, маятник надо качнуть в обратную сторону. Вообще-то он, похоже, уже вот-вот сам качнется обратно, надо только оседлать это движение, объявить борьбу за чистоту нравов. А так как все половыми свободами обожрались до рыгачки, то может что-то получиться очень интересненькое…

Злое и очень-очень интересное.

Позвонил один из корчмовцев, редкий, хоть и старый гость, по имени Замполит. Все почему-то сразу же ассоциировали его с политработником, хотя его ник расшифровывался просто «зам по литературе». В их богатенькой фирме у шефа, оказывается есть и такие заместители.

Из трубки доносилось бодренькое:

— Я перебрал мотор! Теперь я на колесах. Если что надо будет…

Только у него из всех корчмовцев, машина. Более того, он даже ездит в ней на службу. Туда и обратно. Остальные корчмовцы знают только троллейбус да метро, а Замполит гордо вещал, что он уже пять как не спускался под землю. Все знали, что врет: его жигуль ломается часто, от подземки никуда не денешься, но молчали, соглашались. И так все бессовестно пользуются его услугами, он отвозит на вокзалы в три часа ночи, встречает родственников из далеких Тмутараканей, распихивает их узлы, а весной отвозит груды садового инвентаря корчмовцев, а то и устаревшие холодильники на дачи…

— Буду иметь в виду, — поблагодарил Крылов.

— Я слежу, — сообщил Замполит. — Волна, которую мы подняли своей идеей, прет во все стороны! Будто мы не камешек бросили в тихий пруд,а целую скалу обрушили.

— Откуда заметно? — поинтересовался Крылов.

— Как откуда? Даже на службе у меня все знают! Чесс слово, не от меня.

Вскоре он и сам убедился у киоска, что о них действительно многие уже знают. Одна мелкая фирма рискнула выпустить пластмассовые фигурки древних скифов. Покупали их не больше, чем осточертевших черпашек-ниндзя, но все же покупали, а в условиях спада, когда важно отыскать хоть какую-то нишу, скифская тема пришлась кстати. Вслед за фигурками людей и коней в продажу пошли игрушечные сувениры в виде скифских луков, мечей-акинаков,

Артель, выпускающая гребни, неожиданно выпустила пробную партию гребешков с орнаментом из знаменитой Чертомлыцкой могилы, где скифский грифон клюет льва, а также гребешки с известным каждому школьнику изображением, где два скифских воина бьются с греческим всадником.

В одном киоске, на который повесили бодрую табличку «ООО» Скифы «, стали появляться во все большем ассортименте майки, кепки, сувениры, значки, даже почтовые конверты с изображением сцен из скифской тематики. Как Крылов заметил, сперва ребята добросовестно копировали все, что было известно по раскопкам, рассказам греческих историков, затем в ход пошли вольные трактовки, и чем дальше они отходили от оригиналов, тем древние скифы выглядели мужественнее, выше ростом, сильнее всяких там греков и прочих изнеженных народов, которые уже тогда несли в себе зерна болезни, что разрушает ныне западную цивилизацию.

Начиналась твориться легенда, как в свое время сотворили американцы со своими ковбоями, которые на самом деле вовсе не были ни смелыми, ни мужественными суперстрелками из двух револьверов, а просто бедолагами, что не могли найти места в жизни в Европе, поехали искать уголок незанятой земли в Новом Свете… И не были такими уж крутыми ребятами: крутые неплохо устраивались и в самой Европе!

Но с каждым вестерном, а их издается в год больше тысячи книг, с каждым фильмом о ковбоях, эти первопроходцы выглядят все смелее, выше ростом, круче, неустрашимее и даже выбритее и нашампуненнее. Та же история с викингами, самураями, шаолинцами… Так что мы, сказал он себе, не открываем ничего нового, а идем нога в ногу с другими цивилизациями.

По телевидению в рубрике курьезов промелькнуло сообщение о чудаках, которые ставят своей целью возродить скифскую державу. Это было между информацией о стычке рокеров с байкерами, и известием о найденном в Подмосковье чуде-грибе в три килограмма. И рокеры, и чудо-гриб всем показались куда интереснее, а кто такие скифы не помнят даже школьники.

Единственно, что хоть как-то утешило Крылова, так это молчок о деятельности Алексея. По слухам, он не только зарегистрировал движение «За равные возможности», но даже выбил у муниципалитета где-то на краю города помещение под офис, начал пропаганду…

Дело не в дебилах, что могут заинтересовать народ больше, чем скифы, каждого интересует себе подобное, но там Яна, там ее тело и ее… он не мог выговорить это слово, но в этом теле в самом деле пряталось нечто такое, что выше и ценнее даже такого роскошно идеальной плоти. И что тянуло так, что в груди болезненно рвались какие-то жилки.

У Алексей позиция устойчивее, мелькнула злая мысль. Над дебилами не поприкалываешься, как можно над скифами. Неприлично. И если подойти к человеку на улицу и с напором Алексея потребовать у него червонец на лекарства для «лиц с задержкой развития», никто отказать не посмеет. Другое дело, скифы — предмет насмешек…

В конце месяца сразу две газеты одновременно дали материал о скифах. В воскресных номерах, когда требуется что-то ярко, забавное, экзотическое. Там шли репортажи о новых зверях в зоопарке, кулинарные рецепты, кроссворд, рубрика «Знаете ли, что…»а также забавные мелочи, анекдотичные ситуации.

Крылов заметил, что на этот раз сказано больше, хотя все в том же ироническом тоне. Мол, богата земля русская… нет, уже российская, чудаками и людьми «с приветом».

Они снова собрались в том же кафе, Валентина неслышно и не ожидая заказов подавала пиво, ставила на стол неизменные креветки: мелкие, худые, разваренные из замороженности так, что распадались на части.

— Мы можем, — убеждал Крылов с нажимом, — с ходу освобождаться от тех ошибок, от которых русские, как и все прочие народы, не могут освободиться в силу… э-э-э… историчности, что ли. Потому что так было, потому должно быть так и дальше! И если и меняют пришедшее в негодность, то берут еще худшее из старого наследия. К примеру, когда рухнул коммунизм, то обращение «товарищ» заменили еще худшим…

Откин завозился, сказал с неудовольствием:

— Ну, чем же «господин» хуже? Уважительнее…

— Отрыжка холопских времен, — сказал Крылов высокомерно. — Лакейских, угоднических, что так внедрялось в наш народ… э-э-э-э… их народ, русский, ведь мы уже скифы!.. и которые, к сожалению, так прижились. Именовать другого господином, это принижать себя. Это называть себя Ивашками, Степашками, Васильками, Петьками и прочими холопами, рабами, а только князей и царя величать полностью по имени и отчеству. Даже то, что у тупого не думающего дурака, я говорю о русской интеллигенции, считается изысканным тоном, я говорю о концовках писем, вроде: «Ваш покорных слуга…»

— Да, — подтвердил Матросов гордо. — В этом «товарищ» лучше…

Крылов кивнул:

— Лучше. Но не идеальный вариант. Подразумевает равноправие, товарищество. Но такое мгновенное сближение не всем нравится, разве что тупым американцам, что сразу начинают звать друг друга по имени, хлопают по плечам, даже президента страны… но это и понятно, там президент ни по уму, ни по манерам не отличается от слесаря… Гм, это я уже говорил где-то… Я, к примеру, не люблю сразу сходиться с людьми. Сперва хочу присмотреться, так сказать, на дистанции. А «товарищ» подразумевает в самой основе слова, что я с ним щас прямо раздавлю поллитру и начну о бабах. Нет, надо что-то нейтральное.

— Вроде «Эй ты!», но в оцифрованном варианте?

— Лучше, облагороженном, — поправил Гаврилов, морщась. — А еще лучше..

Матросов вдруг сказал:

— А давайте просто «скиф»!

Раб Божий возразил печально:

— Когда Наполеону сказали, что русские вывезли все пожарные штуки и подожгли Москву, он воскликнул в ужасе: «Да это скифы!».

— Ну и что? Да плевать нам на какого-то Наполеона! Кстати, кто это?.. Даже в этой фразе видна, признанная нашим врагом, самопожертвенность нашего народа, что еще сохранялась в этих вообще-то смирных славянских племенах. Скифы шли на жертвы, но умели отстоять свою независимость. Благодаря скифам, что влили свою горячую кровь в этот вообще-то смирный как коровы народ, русские и сумели давать отпор французам, немцам и прочим, которых скифы в свое время ставили, как хотели…

Тор предостерегающе наполнил:

— Ты ж сам плел, что скифы расселились по всей Европе! Значит, среди немцев, французов и всех, как ты говоришь, прочих, немало скифской крови.

Крылов признался:

— Виноват, занесло. Вообще-то этот козырь пока стоит припрятать в руках… нет, вообще убрать в рукав, если мы хотим, чтобы наши организации появлялись и там, по всей этой гниющей Европе.

Раб Божий аккуратно вытащил из папки распечатанные на принтере листки, бумага белая, плотная, разложил по столу между пивными кружками. Тоже красиво разложил, гармонично. Он весь гармоничный, тут ничего не отнимешь. Бабай-ага с порога бы швырнул на стол папку, а если бы та задела в полете голову Тора и рухнула на пол, громогласно обвинил бы длинные уши Тора, не арийскую форму черепа и вообще косорукость русского народа, намекая, что он уже скиф, а вот Тор — все еще отсталый русский…

— Вот, — сказал Раб Божий. — Вот примерно так…

На листках в разных проекциях был изображен Меч. Не просто Меч, а всаженный рукоятью в гранитный постамент. Собственно, Меч везде был одинаков, отличались только постаменты. Квадратные, пирамидальные, в виде толстеньких колонн, даже замаскированные под обкатанные морскими волнами валуны.

Матросов первым поинтересовался:

— Это… в честь нашей будущей победы?

Раб Божий мягко возразил:

— О душе надо думать, а не о победах. Это для души! Прежде всего надо создавать святыни, ибо народ без святынь — тупое стадо. Раз уж святейшее и самое правильное в мире учение нашего Господа Христа в русском народе как-то недопоняли и не уверовали во всей полноте, то пусть этого не повторят скифы… Этот Меч будет первым символом… гм… ну, что-то вроде…

— Церкви? — подсказал Откин ехидно.

— Часовни, — ответил Раб Божий сердито. — Для церкви придется создавать что-то более…

— Крутое! — подсказал Откин с энтузиазмом. — Чтоб сразу челюсть до пола. Класс! Клево! Круто!

Раб Божий и Матросов с одинаковой брезгливостью отодвинулись от этого бивиса. Крылов пересмотрел листки, ткнул пальцем:

— Предлагаю этот. Глыба массивная, впечатление необработанности, дикой грубой мощи. Остальные слишком красивы. Можно подумать, что меч порушил цивилизации и теперь победно царит на их руинах. А на самом деле именно меч вычленился из дикости, как символ культуры и силы человека.

Рядом сопели, хмурились, переговаривались, даже спорили, наконец Денис-из-Леса сказал нерешительно:

— Вообще-то Меч я берусь отковать в своих мастерских. Если где-то удастся решить вопрос с постаментом, то можно в самом деле…

— Нужно, — сказал Раб Божий с нажимом.

— Нужно, — сказал и Барон.

Klm прищелкнул каблуками. Голова его коротко дернулась вниз, что у ротмистра явно означало энергичное и категорическое согласие.

— Я берусь решить с транспортом, — сказал он отрывисто. — В моей фирме есть погрузчики, а кран могу одолжить у строителей.

По ступенькам в подвальчик бодро сбежал Барон, когда-то частый гость, а потом почти стушевавшийся, когда его стали доставать за его баронство, на которое «у него даже бумаги есть». С ходу, бегло поздоровавшись, ухватил листок, переспросил с сомнением:

— Меч? Вместо икон с Христом и Богородицей?.. Не знаю… Хотя в этом что-то есть… Христианством наелись за тысячу лет. К тому же протухло, а нас все еще заставляют его жрать. Даже насильно. Без попов теперь даже собачью будку не откроешь, надо-де освятить…

Лицо его оживилось, глаза заблестели. Почти видно было как по мириадам нейронных нитей забегали импульсы, создавая мысли, сплетая их в концепции,

— Культ Меча, — обронил Крылов, — может привлечь молодежь. Подрастающее поколение чувствительно к наследию предков.

Матросов сказал торопливо:

— Точно! Золотые слова. Это ж можно всех придурков, что сейчас толкинисты и воландисты, собрать под наше знамя!.. ну, эти чокнутые, что наряжаются в шкуры и зеленые тряпки, а потом с воплями носятся по лесополосе!.. Их до черта. Скажи, Klm, ты ж тоже был с этими…

Klm поморщился:

— Не с этими, а… У меня просто была там одна знакомая.

— Хорошенькая? — вклинился Откин.

— Сгинь, нечистая сила.

— Так что насчет придурков?

Klm сказал с достоинством:

— Насчет придурков, не знаю. По ним у нас ты спец. А вот культ меча среди молодежи популярен чрезвычайно! Не заметили? Популярнее, чем автомат Калашникова. Магазины ломятся от мечей всякого вида: франкских, рыцарских, арабских, а уж про эти доставшие нас всех катаканы…

— Катакана — это алфавит, — радостно сообщил Откин.

— Ну, хироганы или дайкатаны, — огрызнулся Klm, — много на Руси придурков, всех размеров и оттенков! На мечах бизнес делается круче, чем на подпольной продаже водки или пиратских дисков на Горбушке. Это говорит… Да это не мое дело, о каком именно неблагополучии это говорит! Но ясно, что если водрузим Меч вместо слащавого иисусика, то навлечем на свою голову проклятия попов и радостные вопли этих доморощенных меченосцев.

— Попы не сдвинутся с места, — деловито сообщил Черный Принц. — У них жопы тяжелые. Они только за бабки шевельнутся… Если им кинуть на лапу, то и Меч придут освятят, им без разницы. Лишь бы навар был. Лады, ребята! Я включаюсь. Располагайте мною. Я ни фига ни в кузнечном деле, ни в камнетесье, но вот подтащить или оттащить…

Глава 17

Языками потрепать все мастера, подумал Крылов, от говора к вечеру трещит голова, а мелкие фигурки скифов пляшут даже на обоях и потолке. Так и с Мечом, поговорят и забудут…

Однако Денис-из-Леса, что увлекался ковкой декоративных мечей, на чем неплохо подрабатывал, собрал все эскизы и снимки, ушел, пообещав клятвенно Меч выковать. Да не простой меч, а Меч, которому поклонялись скифы! Выковать, подобрать подходящий пьедестал, закрепить, а потом установить где-нибудь в скверике.

Крылов видел как сперва всех охватил восторг, а потом, как водится у русской интеллигенции, полнейшее уныние. Не разрешат, не позволят, не подпишут бумаги, не нам такие дела пробивать…

Гаврилов, глава язычников, поворачивался вместе со стулом, смотрел на всех большими удивленными глазами.

Возопил:

— Да кто не разрешит? Кто не позволит?

— Кто надо, — ответил Раб Божий, — тот и не разрешит. Мы даже не знаем, к кому обращаться.

— За чем?

— За разрешением.

Снова, как часто случалось, Крылов увидел как все умолкают, головы поворачиваются в его сторону. Он ощутил подленький страх, ибо он тоже теоретик, хорош в дебатах, вообще непобедим, но сейчас дело коснулось конкретного, весомого, грубого, что можно будет пощупать…

— Давайте не будем ни у кого ничего спрашивать, — предложил он. — А что? Вон у нас запрет на «ракушки»! А мой сосед со второго этажа поставил. Прямо у себя под окном посреди газона. Походили жильцы, погалдели, даже людей из ДЭЗа вызывали, но все пшиком и закончилось. Даже оштрафовать не сумели! Так что никакая власть до нас не доберется!

А флегматичный Тор буркнул:

— Им есть кого стричь. А с нас, голых, что с кабанов шерсти…

Откин, самый темпераментный, загорелся:

— Где ставить будем?

— Можно на излучине Москвы-реки, — заикнулся Гаврилов, — язычники обычно предпочитают возвышенность в излучине…

Крылов прервал:

— Там поставим второй Меч. Побольше. Давайте не искушать судьбу, а? Сперва попробуем в простом московском дворике. Я каждый раз хожу через один… Местечко удобное. Три детские площадки, все по краям. Ближе к центру трансформаторная будка, но совсем неприметная, а в середине остатки большой клумбы. При Советской власти там цвели розы, а теперь просто куча мусора. Жильцы после ремонта туда выбрасывают рамы… Собачники собираются рядом, но на кучу собак не пускают, там полно гвоздей, битого стекла… Если там водрузим Меч, то… думаю, это только украсит сквер!

Долго и старательно вели подготовку среди населения микрорайона. Взяли под охрану скверик, выгнали бомжей и пьянчуг, невзирая на их права человека, пытались созвать жителей окрестных домов на субботник, шиш, никто не вышел, тогда своими силами убрали, почистили, вскопали клумбу и починили скамьи, покрасили, отрывая деньги на краску из скудной зарплаты.

А еще через три дня Денис-из-Леса доложил:

— Меч готов!.. Вчера закончили ковать, закалили, сегодня зачерним…

— А разве ковали не из черной бронзы? — сварливо спросил Гаврилов. — Надо из черной!

— А ты секрет черной бронзы знаешь? — огрызнулся Денис-из-Леса. — Ты Аносов, да?.. Или Амосов? Это тебе не секреты задрипанного булата отыскать!.. Меч из черной бронзы железные мечи рубил, будто камышинки!

Крылов сказал успокаивающе:

— Ребята, меч как меч, с этим в порядке. Как с постаментом?

Взгляды обратились на Бабая-агу. Тот вскочил, вытянулся:

— Готов! Если Klm обеспечит грузовик и кран… Хотя, на худой конец, можем и без крана затащить в кузов. Я на всякий случай упер со стройки пару длинных бревен. И досок.

Тор поиграл мускулами, заявил бодро:

— Затащим!.. А то вон Волчок застоялся без дела…

Он приподнял за шиворот Lordwolf'а. Он лупил передними лапами по воздуху и перепугано озирался по сторонам:

— Я?.. Меня?.. Грузить мне, интеллектуалу?

Денис-из-Леса за последние дни исхудал, щеки покрылись ржавыми оспинками, явно ковал меч по старинке, не нацепив на морду щиток электросварщика. На руках среди плотных желтых мозолей еще и розовая кожа после лопнувших водяных пузырей, но глаза блестят, как звезды после дождя, губы расползаются, уголки поднимаются к мочкам ушей.

— Акинак, — сообщил он. — Воссоздан по многочисленным воспоминаниям. Современников, ессно. Вот такому они и поклонялись!

Покрывало отлетело в сторону. Крылов задержал дыхание. По диагонали кузова лежала широкая полоса черного металла. К концу сужается, острие грубовато, но скифы — не эллины, больше заботились об эффективности, чем об изящности, на другом конце Меча — крестообразная рукоять. Тоже простая, но удобная в хватке… если можно вообразить ладонь, вдвое шире человеческой.

Денис-из-Леса, как прочитал мысли, объяснил:

— Двукратное увеличение. Скифские акинаки были подлиннее римских мечей, что вообще-то больше ножи для разделки рыбы… но короче двуручных рыцарских. Чтобы соблюсти пропорции, я выбрал самое оптимальное соотношение.

— Здорово, — сказал за спиной Крылова впечатленный Тор, — вот это да!

А практичный Откин поинтересовался:

— А как закреплять будешь? Постамент Бабай-ага уже где-то спер, привез.

Бабай-ага обиделся:

— Спер? У меня рабочие полдня мудохались. За три бутылки водки!

— В самом деле, — сказал Либеральная Нежить, — если Меч не закрепить, то пацаны мигом снимут и на металлолом отбабахают…

— У нас ребята лихие, верно.

Денис-из-Леса сказал:

— Хватит языки чесать, навались! Я разорюсь, если продержу машину еще хоть полчаса. Видите в рукояти дыру? Пропустим железный прут, ясно?.. Он уже зацементировал в постаменте от самого низа. Пропустим через дыру, я сам заварю, меня третий разряд по электросварке! Так что меч могут упереть только с самим постаментом.

Машину обступили с веселыми воплями, толкались, суетились бестолково, кое-как вытащили, едва не роняя на ноги. Бабай-ага тут же начал объяснять, что в старину были богатыри, не вы, на что Гаврилов, с ампутированным чувством юмора, начал рассказывать какие мелкие богатыри в Оружейной палате,

День выдался пасмурный, дул холодный ветер. Изнеженный klm начал ворчать, Раб Божий мягко укорял и ссылался на Волю Господа, у которого нет плохой погоды, а Крылов заявил бодро:

— Нам повезло!.. Собачников будет меньше. Да и пенсионеры не выползут на лавочки.

— Старость надо уважать, — сказал Раб Божий.

— Уважаю, — согласился Крылов еще бодрее. — Только — издали. А когда начнут советовать на постамент возвести бюст Ленина, ты что им ответишь? А бабки здесь настойчивыя…

Раб Божий зябко передернул плечами. Это молодежь косяком прет в церковь, пусть даже из любопытства, но у старичья нет Бога кроме Бога Ленина, а Сталин — пророк его. А то и вовсе Бог нового поколения…

— Да, — ответил он с дрожью в голосе, — меч надо будет водрузить как можно скорее… Пока бабки не разобрались, что мы ставим не совсем Ленина.

А Откин предложил:

— Скажем им, что это и есть Ленин. Его таким видит художник!

— Не поймут бабки, — вздохнул Гаврилов. — Они ж все на соцреализьме выросли. А ты им буржуазный авангард всобачиваешь! Пошли, я уже договорился с шофером. За три сотни отвезет. Час за подачу, час на разгрузку.

Откин присвистнул:

— Час на подачу — понятно, это все дерут, но разгрузим за две минуты!

— Другие драли дороже, — объяснил Гаврилов. — Пошли, это еще легко отделаемся.

Уже по дороге Откин спросил:

— А крановщику сколько?

— Какому крановщику? — удивился Гаврилов. — Все ручками, ручками. Вот этими белыми, которыми только за джойстик хватаешься…

Раб Божий на крыльце остановился, пряча лицо от злого ветра, вымолвил с чувством:

— Ну, с Богом!

— С богами, — поправил Гаврилов сердито. — Чистыми светлыми богами славян, светло изукрашенными…

Ветер трепал верхушки деревьев, по улице мелкие смерчи носили обрывки газет, оберток мороженого, окурки и прочий сор, на крыше загремела жесть, а когда вошли в скверик, там угрожающе раскачивались молоденькие деревца.

Собачники враждебно смотрели на грузовик, здесь только для пешеходов, на что заранее были приготовлены контрдоводы, что у вас собаки не на поводках и даже без намордников, но собачники только подались чуть дальше в сторону детской площадки, корчмовцы же ринулись открывать борта.

В душе Крылова заныло. Он, как собака, что чутьем угадывает приближение землетрясения, ощутил ошибку. В самого начала надо было привлечь профессионалов. Нет, с проектом и даже изготовлением Меча получилось, но вот установка…

С гиком и преувеличенно лихими воплями каменную глыбу с торчащим Мечом подтащили к борту. Собачники стали подходить, любопытствуя, пошли расспросы. Крылову хотелось цыкнуть на своих, оборвать, растоковались, даже работать прекратили, агитируют, но лишь взялся тащить сам, закряхтел погромче…

Первым устыдился klm, с ломиком подбежал, поддел, а Гаврилов и Денис-из-Леса принесли веревки. Klm и Откин вернулись с толстыми досками, уперли одним краем в землю, другим подставили к борту. С четверть часа приподнимали глыбу, пока не удалось взгромоздить на край досок.

На машину залезли Матросов и Тор, зацепили глыбу. Крылов крикнул сверху, чтобы там внизу придерживали. Если рухнет, то глыбе ничего, даже если скатится, но Меч погнется. Плохая примета.

Собачники смотрели удивленно. Один, вокруг которого носился молоденький ротвейлер, поинтересовался:

— А разрешение вы получили?

Крылов не успел цыкнуть, как Откин громогласно удивился:

— Разрешение? Какое разрешение?

— На установку этого безобразия!

— Это не безобразие, — обиделся Откин. — Это священный символ скифов! Они на него насаживали каждого сотого пленного. Да и жертв… Чтоб кровь текла на землю. УФ, тяжелый, зараза…

У Крылова дрогнуло внутри, когда один из собачников приложил к уху коробочку сотового телефона. Губы его шевелились, он говорил и поглядывал на странных ребят, что, оказывается, даже не получили разрешение властей… Андергаундники, значится! А быть андеграундниками в стране, где разрешено все, вплоть до труположества, это вовсе ни в какие ворота не лезет!

Постамент заваливался то на одну, то на другую сторону. Все взмокли озверели, тащили на вершину бывшей клумбы уже без шуточек, хмурые, сосредоточенные. Крылов снова подумал, что надо было скинуться да нанять профессиональных грузчиков. Хотя бы из числа тех, что дежурят возле мебельных магазинов. Зато водрузили бы сразу, получили бы за скорость на бутылку водки и пошли бы довольные…

Распахивая землю, как плугом, глыба наконец всползла на вершину. Всего-то на метр выше окружающей площадки, а все в мыле, будто тащили на вершину Эвереста!

Тор, от него прет как от коня-тяжеловеса, гулко выдохнул:

— Все!

Klm кинулся на постамент грудью, попробовал качнуть, подтвердил:

— Ага!.. Хрен свернешь!

— Если ветром, — согласился Откин. — Но если ворона сядет…

Крылом посмотрел на грозящее небу острие. В самом деле, можно бы сделать острее, чтоб уж наверняка даже воробей не сел. Хотя нет, не сядет. Не так остро, но все же отполированное лезвие…

Гаврилов ходил вокруг клумбы, обозревал со всех сторон. По его примеру пошел и Бабай-ага, тоже смотрел то так, то эдак, а на взгляд Крылова меч и есть меч, это не скульптура раздирающего пасть льва Геракла, что сзади смотрится иначе, чем сбоку или спереди.

Уже собрались заглянуть в ближайший пивной бар, надо-де обмыть меч, обмывание — тоже старинный ритуал, видоизмененный из жертвоприношений пленных именно этому мечу, как из дома напротив высыпала целая толпа. Впереди бежал молоденький ротвейлер. На бегу подхватил толстую суковатую палку, понесся, держа ее поперек пасти. За ним торопился хозяин, а следом двигалось с десяток парней и мужиков в странной одежде. Крылов не сразу признал московских казаков, они даже писали себя на старый манер «козаки», что давало повод звать их хохлами.

Черт, да в том доме доживает век когда-то созданное на волне энтузиазма «Козаки Москвы», нечто балалаешное и матрешисто-самоварное. Но на день города они одевают свою клоунскую форму и гордо выходят на улицы…

Ротвеллерист крикнул издали:

— Жиды пархатые!..

Крылов опешил, чего-чего, но этого не ожидал, да и другие корчмовцы растерялись. Казаки надвинулись, трое остановились перед противниками, постепенно накаляясь, по их мордам Крылов видел, что они мучительно ищут повод начать ссору, остальные же сразу двинулись к памятнику.

Их били, вымещая обиды за неудачи с движением их липового казачества, за неудачи в бизнесе, за мелкую зарплату, за все, за все, шалея от того, что бить почти что можно, что те совершили незаконное, хоть и не вредное для общество, но у них нет «бамаги», а тут почти что за правое дело, за порядок, закон, Советскую… тьфу, вообще власть и общепринятые человеческие ценности, мировые и верные.

Тор и klm дрались плечо к плечу. Их теснили, но оба держались стойко: Тор за счет чудовищной силы, KLM еще не все забыл из того, чему обучали в ВДВ. Остальные скифы с побитыми лицами, порванными рубахами, вывалянные в земле, пытались как-то сопротивляться, но их били, гнали, пинали, пока сквер не остался далеко за спиной, а под ногами не оказался асфальт дороги. Здесь люди, по проезжей части ходит троллейбус, может проехать и патрульная, лучше не связываться, и так полная победа над этими пархатыми…

Крылов провел ладонью по лицу. Очки потерял в самом начала схватки, пальцы нащупали вздутости на челюсти, а когда коснулся скулы, охнул. На кончиках пальцев осталась кровь.

Скифы ругались, редкие прохожие обходили их опасливо по широкой дуге. Крылов чувствовал как их группу окружает облако поражения, разгрома. Почти зримое, тягостное, желтое как предательство и тяжелое, словно они выползли из озера ртути.

От реки почти не веяло свежестью. Спустились по мраморной лестнице, долго смывали кровь. Больше всего досталось Тору: у него даже торс, растеряв остатки рубашки, пламенел кровоподтеками, ссадинами, длинными царапинами. На klm болтались лохмотья. Поколебавшись, он содрал их аккуратно, отнес к ближайшей урне для мусора.

Откин бегом поднялся наверх, исчез ненадолго, а когда вернулся, в руках был широкий лоток с мороженым.

— Освежись, — предложил он почти бодро. — Можно даже прикладывать к боевым ранам.

Глава 18

Молча сидели на мраморных ступеньках, смотрели с свинцово серую грязную воду. Мороженое Откин купил самое дорогое, изысканное, только девиц угощать, но почти никто не чувствовал вкуса.

Гаврилов начал что-то рассказывать про языческие способы заживления ран и ссадин самовнушением, умолк, вскинул голову.

Сверху со стороны улицы по мраморным ступенькам нерешительно спускался ирокез. Тот самый, который тогда сказанул гнусность по поводу Яны… почему-то обычные в отношении других женщин вещи в ее адрес кажутся гнусностью, а Тот тогда показал этому аморальнику, он так и назвался, что он попал не совсем туда..

Тор увидел прошлую жертву, зарычал. Ирокез тут же остановился. Лицо его было виноватое.

— Ребята, — заговорил он торопливо, — я читал о вашем сборе. Хотел придти, потом не долго не решался… а когда пришел, там уже доламывали Меч, сволочи! Может быть, я чем-то могу помочь?.. У меня есть сот пять долларов. Если могут пригодиться… ну, в общем деле…

Крылов прикладывал мокрый платок к лицу, разбитые губы щипало. Смолчал.

Тор сказал зло:

— На фиг нам твои зеленые?.. Купи на них пива.

Он зарычал, это Откин начал отдирать присохшие к ранам клочья от рубашки. Откин зашипел сочувствующе, но рванул сильнее. Тор выругался. Про ирокеза больше не вспомнили, а он послушно исчез.

Но минут через десять по ступенькам сверху зашлепали тяжелые шаги. Ирокез нес перед собой, сильно откинувшись назад, ящик пива. За ним шли еще двое посыльных из магазина, каждый держал перед собой по два ящика.

Ирокез поставил ящик у ног Тора, словно принес жертву. Посыльные смотрели на побитых критически, с недоумением. Ирокез расплатился с ними, оба ушли, ирокез торопливо открыл верхний ящик:

— Вот… как вы и велели!

Тор хмыкнул, его огромная лапища пошарила в ящике. На свет появилась темная бутылка с выпуклыми письменами и рисунками.

— Это что же… Ты на все доллары купил?

— На все, — ответил ирокез просто. — Это хорошее пиво. Лучшее в Европе.

Тор сковырнул крышку, сделал пару глотков. Лицо его стало задумчивое. Корчмовцы не двигались, наблюдали.

— Хорошо, — выговорил наконец Тор. — В самом деле пиво… классное. Ладно, ребята. Может быть, ради такого пива примем?

Раб Божий посмотрел печальными очами, сказал проникновенно:

— Тор, не продавай душу свою ради суетного.

— Пиво, — возразил Тор, — это вечная ценность!

Раб Божий обернулся к ирокезу:

— Сын мой, туда ли ты пришел?.. Через дорогу… ладно, не через дорогу, но через две улицы отсюда есть пункт вербовки добровольцев в «Общество равных прав». Там как раз проповедуют свободу от морали… Тебе туда, ты перепутал!

Аморальник оглянулся нервно, краснел и бледнел, переминался с ноги на ногу. Уже сделал было шажок назад, Крылов видел как парень жутко дерется сам с собой, ибо отступить — это дать слабейшему в себе победить, и все, возможно, это последняя попытка сделать что-то самому, а не плыть по течению…

— А что? — спросил ирокез с внезапной злостью, — разве вы не растаптываете старую мораль?

— Мы создаем свою, — возразил Раб Божий елейно, — а это две большие разницы!

Ирокез переступил с ноги на ногу. Лицо все больше краснело, словно его как рака держали в кипящей воде.

— А может, я тоже… — просипел он.

— Что?

— Ну, создавать…

Корчмовцы откровенно улыбались. А расхохотаться им не давали только ссадины и кровоподтеки на челюстях. Крылов ощутил, что парень уже начинает пяться, сейчас уйдет, хотя еще не сделал движения, но в душе уже отступил, уже поворачивает..

— Ребята, — сказал он громко, — а если он аморальник только для той морали, старой? Которую мы тоже не принимаем? Ну, у него свои формы протеста!.. Это можно даже назвать борьбой… при наличии особой фантазии. Не гоните его в шею… но и не подпускайте близко. Если он так рвется поучаствовать, то дайте ему место… в штафном батальоне, к примеру.

Ирокез взглянул с такой горячей благодарностью, что Крылову стало неловко. Как будто жизнь мальцу спас, а не послал под огонь на передовую. Позволил умереть, так сказать, за Великое Дело.

Похоже, все подумали об одном и том же. А Тор сказал уже как своему парню:

— А что доллары гавкнулись, то не жалей, не жалей! Деньги всегда нужно срочно пропить, так как потом их просто не будет…

Когда ирокез ушел с каким-то заданием от klm'а, Откин сказал глубокомысленно, без привычного смешка:

— Умирает старый еврей от дизентерии, просит врача: запишите, прошу вас, что я умер от сифилиса! Тот ахнул: да зачем же такую гадость?.. А пусть внуки думают, отвечает умирающий, что их дед умер, как мужчина, а не как засранец…

В своем дворе к великому удивлению встретил Алексея. Сперва не узнал: из подъезда вышел незнакомый плотный солидный мужчина, круглое лицо, в руке портфель из коричневой кожи…

Тот первым заулыбался, махнул рукой. Крылов с изумлением узнал человека, которому сказочно повезло первым встретить Яну. Сказочно и несправедливо, просто слепой случай. А мог бы и он оказаться там в это время…

Под ложечкой болезненно заныло, а во рту ощутил горечь, будто глотнул настойку полыни.

— Привет, — сказал он удивленно. — Что с тобой? Ты враз так осолиднел… И пинджак с карманами в такую жару! Да еще этот портфель…

Алексей с жаром пожал ему ладонь. За это время он как-то одновременно и похудел, явно беготни много, и будто потолстел, или так держится, как актер, что умеет изобразить как толстого, так и худого.

Он хохотнул:

— Я ведь теперь — глава движения! Мне так положено. Да знаю-знаю, что ты думаешь… Этих партий и движений, как собак нерезаных. Но ты ведь сам понимаешь, сейчас время именно для нас. Сильных и хищных!

Он снова захохотал. Зубы у него белые, ровные, явно чистит два раза в сутки, улыбка располагающая, отрепетированная перед зеркалом.

— А ты чего ко мне заглядывал? — поинтересовался Крылов. — Без звонка, странно как-то…

Алексей развел руками, брови взлетели в великом изумлении:

— К тебе? Вот эгоист! Да только в том подъезде сорок семей!.. Но ты почти прав, я побывал на твоем этаже.

Крылов спросил чужим голосом:

— Ты был у…

— Точно, — сказал Алексей обрадовано, словно Крылов подарил ему миллион. — У твоих соседей. Да ты не кипятись, не кипятись!.. Как будто я за тобой шпионю! Честно. Просто я приходил к твоим соседям. Это ведь мои потенциальные избиратели, потенциальные члены моей партии… или движения… Черт, все еще путаюсь, как его называть. Как думаешь, что в перспективе значительнее?

Крылов задержал дыхание, из груди рвется мат. Как будто мало по Москве дебилов, семей дебилов! Но он пришел именно сюда!

— Назови организацией, — сказал он зло. — Почему нет?

Алексей на миг призадумался.

— Организация? Это неплохо… Организация подразумевает дисциплину, полный контроль вожака, подчинение нижестоящий вышестоящему, а те подчинены мне, стоящему на вершине… Но, боюсь, будут затруднения с регистрацией. Да и сами затрудненники плоховато поддаются дисциплине, сам знаешь… Гм, ну ладно, я побежал! Увидимся.

— Удачи! — сказал Крылов.

Только в Корчме да самые близкие знали, что поделать удачи — значит обозвать дебилом. Мол, сам неспособен ничего добиться, получить, суметь, заслужить, а может рассчитывать только на то, что упадет с неба…

Алексей на ходу оглянулся, прокричал:

— Спасибо! Кстати, Яна передавала привет…

Он скрылся, а Крылов на всякий случай прислонился к стене дома, настолько разом ослабели ноги. Вряд ли этот соврал, хотя мог для пользы дела брякнуть и что-нибудь для него приятное. Такое вот живут по Карнеги: людям надо говорить только хорошее, тогда их можно обобрать до нитки. Нет, он бросил как приятное, но мелкое, что не жалко. Ведь не может же он, толстый и рыжий, да еще в очках, стать на пути такого крутого? Основателя партии или движения? Ведь провинциалка не разберется в тонкостях, для нее глава партии почти что глава правительства…

Домой вернулся, дед спит в кресле, газета на коленях, откинулся на мягкую спинку, похрапывает. Стараясь не шуметь, Крылов на цыпочках прокрался мимо, вытащил из холодильника колбасы, взял хлеба и ушел в комнату к компу.

На сайте за это время уже попытались учинить раскол. Вдохновленные идеей возрождения благородного народа скифов, некая группа в которой в противовес скифам начала создавать организацию под девизом: «» Евреи — не нация, а организация! Вступайте в нашу организацию!!!«и уже обнародовали Устав Нового Еврея. Начали принимать всех желающих, которые обязуются соблюдать устав и платить членские взносы.

На сайте в чате бушевал Бабай-ага:

— Ребята, это вообще черт знает что! Я — сам еврей, настоящий. У меня не только мама еврейка, но и папа до самого колена!.. В евреи так просто не берут. Евреем надо родиться! А те, кто принимают иудаизм и вроде бы тоже становятся евреем — хрен им, все равно никто их евреями считать не собирается. Мы, евреи — расисты, как ни подходи к этому слову. Только про нас этого говорить нельзя, а про всех остальных — можно. И нужно.

Глава новосозданного кружка-орзанизации возражал:

— Ты не понял, паря. Мы создаем Нового Иудея, понял? Настоящего. До которого вам, прежним иудеям, как плотнику до столяра или юзеру до линуксоида. Будем брать туда всех, у кого есть мозги. А если ты с замедленным развитием, то будь ты хоть трижды чистокровным до колена или до лодыжки, все равно не берем такое отребье!.. У тебя как с замедленным?

— Что? — не понял Бабай-ага.

— Вот видишь, — сказал Новый Иудей с удовлетворением, — тебе чо беспокоиться? Все равно не проходишь.

Выходит, подумалось само собой, без всякой связи с баталиями в виртуальной Корчме, Алексей держит Яну достаточно крепко, если может даже передавать от нее приветы. Он как-то обмолвился, что она приехала покорять столицу, как художница, а все мы, москвичи, знаем, как часто у провинциалов горят крылья…

Эта провинциалочка, похоже, тоже выбрала не совсем тот жанр для успеха… Нет, даже и мысли не мелькнуло насчет фотомодели или маникенщицы… хотя, если честно, то, конечно же, мелькнуло, но ощущение неудачи пришло от слишком близкого знакомства с компьютерной графикой.

Это в прошлом художники зашибали деньгу на портретах маслом, тогда не было даже фотоаппаратов, а теперь большинство вовсе перешло на рисование по экрану. Другие сшибают деньгу, быстро составляя коллажи из многочисленных клип-макетов. На каждом сюдюке их десятки тысяч, а на продвинутом дэвэдэшнике — миллионы. Всегда есть из чего выбрать по вкусу заказчика, а при необходимости слегка подрихтовать тут же на экране, увеличить или изменить пропорции, перекрасить, подсветить, изменить фон — все в течении одной-двух минут. Берут за такую работу художники до смешного дешево, заказчики довольны, но все равно такие художники зарабатывают совсем неплохо. И Яне, с ее провинциальным стремлением все рисовать ручками, не пользуясь щедрой коллекцией шаблонов, придется совсем непросто…

Он вспомнил оценивающий взгляд Алексея. Этот дебилоид прекрасно понимает, что провинциалке на художестве не только не разбогатеть, но и не заработать на хлеб. Интересно, успел ли уже предложить более серьезное покровительство? Чем просто разделить с ним место на койке? Вряд ли. У самого протертые штаны и туфли с отваливающейся подошвой!..

Хотя, правда, портфель уже из настоящей кожи.

Если передавала привет, то он имеет право позвонить! И хоть это телефон Алексея, она остановилась пожить у него, пока определится в Москве, но можно выбрать время, когда Алексея наверняка нет дома, у него забот полон рот…

Он отчаянно трусил, пальцы дрожали, а во рту пересохло. Кое-как со второй попытки набрал номер. Дыхание остановилось, а вдруг Алексей дома, телефон на том конце уже звонит и звонит, Крылов наконец оторвал трубку от уха, как вдруг в мембране щелкнуло, сдавленный голос что-то пробормотал.

Он вскрикнул:

— Яна?.. Это я, Крылов!.. Мы с тобой общались на сходках корчмовцев!

Голос пробормотал еще невнятнее, он уже усомнился, что голос принадлежит Яне, заговорил быстро, торопливо:

— Яна, я очень хотел бы встретиться!.. Знаю, это нельзя говорить по телефону, но что б не делал, ты у меня перед глазами!…

Ее голос, теперь он различал, словно бы пытался выговорить что-то, но из мембраны доносились только сдавленные звуки, после чего щелкнуло, связь оборвалась.

Он остался сидеть, как пришибленный. Не сразу услышал, что в руке раздраженно пикает трубка, виновато и с величайшей осторожностью понес на рычажки.

Мысли самые дикие и странные хаотично заполняли мозг, так же резко оставляли полностью. Череп то трещал от напора, то пустел как метро после полуночи. Кровь приливала тяжелыми горячими волнами, в висках начинали стучать молотки, затем там же резко он начинал слышать в ушах звон незримых колокольчиков….

Телефон зазвенел так резко, что Крылов подскочил. Стук спул с грохотом, в голове мелькнуло, что разбудит деда, пальцы цапнули трубку, метнули к уху:

— Алло?

— Это я, — послышался ровный и чистый голос, — Яна. Ты звонил…

Он поспешно прокричал:

— Да-да!.. Яна, умоляю, выбери время, чтобы нам встретиться. Любое. Но чем раньше, тем лучше!

На том конце провода было долгое молчание. Затем голос нерешительно произнес:

— В Москве положено отложить на день-два, а то и на три… Но я из провинции, я… могу и сейчас. У меня сейчас есть свободное время, так что почему и нет?

Крылов выдохнул счастливо:

— Ох, Яна… Ты просто золото. Давай, я буду тебя ждать у памятника Пушкину? Я слышал, что Алексей живет там близко в коммуналке?

— Верно, — ответила она. — На Ермоловой. Я смогу быть там через десять минут.

Он закричал в панике:

— Через десять я не успею! Мне добираться… Давай через тридцать минут?

— Договорились, — ответил ее бесконечно милый голос, — Через тридцать минут я буду. Учти, я не опаздываю.

— Ты золото, — пробормотал он. — Ангел, а не женщина! Еще и не опаздываешь…

Глава 19

Из дома вылетел, как будто его выдрало вакуумным взрывом. На улице выскочил на середину дороги, остановил первого же частника, все сейчас шабашат, велел гнать в Центр, прямо в Центр. Не куда-нибудь, а к памятнику великому поэту. Если надо, то нарушая эти гребаные правила, он заплатит.

Хозяин машины посматривал на него испытующе, стараясь понять, имеет ли дело с провинциалом, что вырвался наконец-то в Москву, теперь у него командировочное настроение, ему сейчас бабы, рестораны, казино…

— Надолго в Москву? — поинтересовался он.

— Что? — очнулся Крылов. — В Москву?.. Нет, я москвич. Ты не обращай внимания, это я так… сделка века намечается.

— А-а-а, — протянул водитель разочарованно, Крылов понял, что выпал из сферы повышенного внимания подшабашника. С самого крутого бизнесмена не сдерешь так, как с самого мелкого командировочного из глубинки. Те все еще по старинке сорят деньгами, а у бизнесменов вошло в моду демонстративно беречь копейку. — Тады да… Щас приедем, в это время пробок нет. Или почти нет…

И все же, на скорости подъезжая к памятнику, он видел стройную фигуру Яны. Она подошла к мороженщику, что-то интересовалась, парень картинно выпячивал грудь и все старался заглянуть ей за глубокий вырез. Мимо прошла совершенно обнаженная девчушка, груди и ягодицах татуировка, он не обратил на нее внимания, а Яну жадно раздевал взглядом.

Крылов заскрипел зубами, бросил:

— Останови!

— Здесь нельзя. Сейчас развернусь…

— Тут разворот только возле Центрального телеграфа!

— Да, но…

— Держи!

Крылов бросил ему деньги, водила послушно начал сдвигаться к бровке. Крылов открыл дверцу, когда машина притормозила, выскочил на ходу и бросился в сторону памятника.

Яна развернулась в его сторону с неспешностью королевской яхты. Глаза ее смеялись, пальцы деловито снимали обертку с эскимо на палочке. Провинциалы всегда жадно лопают московское мороженое, Крылов знал.

— Извини, — выдохнул он, — чуть опоздал…

— Да нет, — ответила она беспечно, — это я вышла раньше. Люблю Москву!

Ее полные, очень красные без всякой помады губы вытянулись в трубочку, шоколадный верх мороженого исчез, обнажился молочно белый столбик. Она бесстыдно посасывала, слизывала с краев, глаза ее смеялись.

Он сказал с замешательством:

— Извини, но я просто… когда позвонил, я даже не понял… Что-то случилось? Ты так ответила… что я подумал…

Она спросила лениво:

— Что ты подумал?

— Что ты заболела, — выпалил он. — Горло у тебя хрипело…

Она удивилась:

— Как я могла говорить с членом во рту? Он как раз тыкался мне в гланды… Или в голосовые связки, не знаю. Собирался кончать, зачем мешать?..

Глаза ее были чистые, невинные. Теперь шоколадные стенки исчезли, белый столбик входил в ее рот целиком, Яна слизывала со всех сторон быстро тающие сливки, эскимо худело с каждый погружением в красный горячий рот, такой влажный и такой, такой… такой!

Сердце колотилось неистово. Крылов чувствовал как пальцы сжимаются в кулаки, он, философ, чувствует в себе пробуждение зверя, Поспешно стиснул в груди дыхание, в барокамере легких, опасно быстро растет давление. В обычной жизни он чувствовал некоторое облегчение, довольно подленькое, как признавался себе втихушку, если женщина кому-то да принадлежит. Ну там жена сослуживца или вообще чья-то чужая жена, чужая любовница, а он просто урывает себе от чужой законной собственности. Это и придавало ореол казановы-робингуда, и не надо было брать на себя какие-то, хоть малейшие обязанности. И его нисколько не задевало, что этой женщиной кто-то пользуется еще, помимо него. Наоборот, это он пользовался чужим, запретным. Это всегда возбуждало, пьянило голову, придавало романтичный оттенок. Но… с Яной этого привычного чувства почему-то не возникло.

Он с великим трудом выпустил сквозь стиснутые зубы струю воздуха, стараясь сделать это медленно, чтобы не взорваться. И чтобы не сжечь горячим дыханием этот мир, не испугать Яну струей огня.

— Поедем отсюда? — предложил он.

— Поедем, — согласилась она с готовностью.

— Куда?

Она рассмеялась, губы от частого соприкосновения с холодным столбиком эскимо, а затем с горячим воздухом, раскраснелись еще больше, набухли, как созревшие бутоны роз.

— Я плохо знаю город, — призналась она. — Потихоньку осваиваю, но все-таки…

Он задержал дыхание, другой бы давно уже предложил насчет коитуса, а здесь язык как прилип к гортани, и даже то, что проделывает с нею Алексей, не позволяет снять с нее ореол святости, с великим трудом выдавил:

— Тогда ты еще не видела… что такое Интернет? Во всей его мощи? Хочешь, покажу?

Ее глаза засияли, она воскликнула по-детски:

— Конечно!.. Я столько о нем слышала!

— У Алексея нет?

— Нет, — ответила она просто. — У него все очень… бедновато. Но зато он живет в самом Центре.

— А я, — ответил он, — в самом престижном районе!.. Центр весь загазован, экологически мерзок, зато мой район, университетский… А комп у меня со всеми наворотами, моден скоростной, а связь… О, ты все увидишь!

Счастливый он выскочил на проезжую часть. Машины проскакивали мимо, здесь останавливаться строжайше запрещено, но один отчаюга все же решился, почти на ходу открыл дверь.

Крылов быстро запихнул Яну, ввалился следом.

— Уф!.. Гони на Мичуринский проспект.

Он жил не богато, можно сказать даже — бедновато, хотя зарабатывал неплохо. Просто деньги всегда уплывали меж пальцев. Не раз он оказывался прижат из-за безденежья к стене, занять в наше время почти немыслимо, и с той поры заставил себя отложить приличную сумму «на всякий случай». Сейчас был именно тот случай, и, выскакивая из дома, он захватил с собой почти половину, чтоб уж точно было с запасом.

По его указке водитель свернул к магазину, на котором горела надпись «Любимые продукты», припарковал, Крылов расплатился, щедро отстегнув чаевые, вылез и церемонно подал руку Яне.

Яна, правда, не поняла жеста, выпорхнула с легкостью, он на миг увидел в разрезе сарафана белые полушария, засмеялась:

— Ты живешь в магазине?

— Я в соседнем доме, — ответил Крылов небрежно. — Но в моем холодильнике, боюсь, пусто. Давай заправимся по дороге…

— Давай, — легко согласилась Яна.

Крылов открыл перед Яной двери, холл освещен, как в праздничной фойе театра, подтянутые дружелюбные охранники, молоденькие девочки за кассами, все в приятной зеленой униформе.

Крылов взял металлическую корзинку, Яна поинтересовалась тихо:

— А здесь… не переучет?

Он знал, что подобная пустота магазина всегда пугает провинциалов. Провинциал привык к самым дешевым магазинам, а где дешево, там и людно, толчея, спертый запах, воздух тяжел от взаимной ненависти…

Он ответил вполголоса:

— Что ты, Яна. Здесь хорошо.

Он вел ее вдоль полок небрежно, словно завсегдатай, хотя был здесь всего раз, когда помогал Вовкулаку, богатому соседу, наполнить багажник его автомобиля перед выездом на дачу.

Яна встревожено скосила глаза на уборщицу. Опрятно одетая женщина, стараясь сделать это незаметно, быстро прошлась по их следу тряпкой и тут же исчезла. Пол блещет чистотой, а на полках, подсвеченные лампочками, сверкают как драгоценные камни экзотичные фрукты, овощи… Да что там экзотичные, яблоки и груши выглядят такими толстыми, сочными и свежими, словно тоже растут неведомо под каким солнцем и на какой планете!

А в мясном отделе Яна и вовсе остановилась, тихо обомлев. Такой роскоши еще не встречала, а Крылов видел в ее глазах недоумение: все свежее, свежайшее, долго храниться не может… но где же покупатели?

Пока хорошенькая девушка взвешивала ему салаты, в магазине появился еще один… нет, двое, за осанистым мужчиной шла серенькая, как куропатка, жена. Мужчина по хозяйки захватил, не глядя, корзинку на колесах, погнал ее перед собой, как таран. Жена семенила позади, как и надлежит добропорядочной мусульманской женщине.

Эта пара двинулась сразу в мясной отдел, Яна убедилась с тихой ревностью, что на женщине серьги с крупными бриллиантами, каждый стоит десятка мерседесов, но сама женщина в старых растоптанных туфлях, да и мужчина одет с той великолепной небрежностью, какую могут позволить себе очень богатые люди.

Крылов поспешил увести Яну дальше по узкому проходу кондитерского ряда, там с обеих сторон коробки конфет, всякие, разные: от простых леденцов: и у богатых могут быть причуды, до роскошнейших металлических ящичков, внутри которых самые лучшие в Европе, лучшие в мире, лучшие из лучших…

На выходе четыре кассы, ни у одной нет очереди. Милые девушки, совершенно не накрашенные… наверное, здесь нельзя, зато с умелой татуашью, чистенькие, свеженькие, тоже вымытые свежие яблочки, ждут их чинно и воспитанно.

Все четверо Крылову и Яне заулыбались, как своим старым любимым начальникам, под началом которых им жилось хорошо и вольно. Яна даже растерялась, к какой же двинуться, но Крылов явно знал про жуткую участь буриданова осла, широким жестом воздел корзинку и грохнул ею на столик:

— Прошу!

Девушка улыбнулась еще шире, продуктов этот парень набрал на месячную зарплату инженера, хорошо, настоящие люди с достатком никогда не выставляют его напоказ, ее пальчики быстро и ловко отстучали по наклонной клаве ее агрегата, тот и здесь показал свою выучку: не выплюнул с грохотом чек, а выдал его вежливо и бесшумно.

Крылов чек не взял, что значит — перед бухгалтерией шапку не ломает, а продукты переложил в пластмассовый пакет. Охранник сделал движение: мол, давайте донесу до машины, но Крылов отмел широким жестом:

— Я живу в соседнем доме!

На лицах охранников, как и девочек за кассами, появилось одинаковое выражение почтения. К их магазину примыкает элитный дом, построенный по индивидуальному проекту. Весь участок огорожен, охрана на входе, известно про подземные гаражи, а зимние сады видны издали. Еще доходят какие-то смутные слухи про непонятные выделенки, оптоволокно и прочие непонятные вещи. А когда видели как из ворот выезжает потрепанный жигуль, то знатоки шепотом говорили, что у этого чудака под капотом упрятан мотор от феррари ручной сборки.

По пути остановился у аптечного киоска. Купил презервативы. Симпатичная продавщица, обнаженная до пояса, с мелкими как пипетки сиськами, улыбнулась мило, спросила дразняще:

— Вам завеpнуть или натянуть?

Яна громко фыркнула. На улице ветерок шелестел травой у обочины, тоже сочной, зеленой, выращенной на витаминах и анаболиках. Яна не поняла многозначительных слов Крылова про соседний дом, и когда он провел ее мимо оградки с охранниками к замызганному зданию старенькой хрущебы, ничуть не удивилась и не огорчилась. Треть москвичей живут в хрущебах, каждый обустраивается как может, и все надеются, что вот-вот их снесут и взамен вселят в роскошные хоромы.

За выметенным и выдраенным до блеска участком престижного дома начинался участок дома простого, а значит — неблагополучного. Сразу словно солнце зашло за тучу, здесь темно, грязно, на выщербленном тротуаре блестят сочные плевки, в ямках и выбоинах грязные обертки от мороженого, смятые сигаретные пачки, темные окурки, обгорелые спички, застрявшие со времен их изобретения, сломанная оградка перед домом, обглоданные неведомой силой кусты, и без того жалкие, засыхающие, облупившиеся…

Его дом назойливо показывал всем, что он составлен из грязно-серых плит. Составлен кое-как, плиты кое-как состыкованы, щели подчеркнуто небрежно замазаны темным цементом. Крылов всякий раз представлял, как однажды гигантские руки небрежно составили эти кубики, зачерпнули в гигантский мастерок темного раствора, мазнули по стыкам, почти не глядя, в то время как сам суперкаменщик лениво болтал с соседом, мало обращая внимания на опостылевшую работу.

Стыки даже тех плит, что состыкованы терпимо, замазаны с той же оскорбительной небрежностью, что позволительно только в отношении крайней бедноты, всяких там безропотных учителишек, инженеришек, врачишек. Вся стена дома расчерчена этими грязными прямыми полосами на квадратики, будто те гиганты собирались поиграть в крестики-нолики, но сами же побрезговали, а расчерченная стена так и осталась.

Крылов заботливо поддерживал Яну под локоть: на повороте ямы в асфальте такие, что автомобили даже не рискуют проезжать, просто проломили оградку и прут по газону, теперь там такая наезженная колея, словно прошли танки.

Его подъезд третий, с какой стороны дома не зайди, всегда мимо раздолбанных лавочек, где якобы старушки перемывают кости проходящим мимо… Как же! Это было при гребаной Советской власти. А теперь, когда освободились от ее засилья, на лавочках и под лавочками спят пьяные бомжи, на детской площадке среди разбитых в щепки качелей группа подростков гогочет и допивает последнюю бутылку портвейна, лапают и ставят в позу пьющей оленихи пьяную девку, но это еще ничего, вон рядом трахаются двое мальчишек, а третий тычет в вену шприцем, не мало не смущаясь, что из окон могут смотреть не только жильцы дома, но и родители…

Из второго подъезда вывалились четверо подростков. Сердце Крылова стиснулось. Ему в следующий, нельзя не пройти мимо, вот если бы чуть быстрее собирал продукты в пакет, не театральничал перед Яной, то успели бы миновать и даже вошли в его подъезд…

— Во! — сказал один довольно. — Гляди, это тот хмырь, что с нами знаться не желает!

Крылов дернулся было, чтобы ускорить шаг и успеть пройти мимо, но ощутил, что чувство гуманитария подводит, те на прямую дорожку, ведущую вдоль всего дома, успевают раньше.

Он не знал этих соседей, да и не хотел знать, вчера это еще примерные или полупримерные школьники с ранцами за спиной, а сегодня вдруг так вытянувшиеся во взрослых дядей: ум тот же, зато с радостным удивлением обнаружили, что могут дать сдачи даже отцу, пытающегося ремнем заставить учить уроки…

Они все четверо высыпали на дорогу, перегородили, дабы очкарик не ушел. Сердце бухало в груди так сильно, что кровь мощными толчками ударялась в барабанные перепонки. Крылову показалось, что он глохнет на какие-то доли секунды.

Он переложил оба тяжелый пакета с продуктами в одну руку, пальцы подхватили увесистый булыжник. Он крепко сжал, пошел к тому, что выглядит старшим. Кровь вздувала мышцы, он внезапно ощутил, насколько он крепок телом, а эти все четверо — бледные хиляки, которых можно и надо бить, топтать, размазывать по асфальту.

Вожак забеспокоился:

— Ты че, припадочный?

— Нам жизнь не дорога, — процедил Крылов с чувством, на этот раз страх даже не успел появиться, он знал, что бросится сам, первым, будет рвать, бить, кусать, ломать кости, наносить вред… пока в нем самом останется хоть капля жизни. — А мразь мы бьем везде, где встречаем!

Один из подростков сказал пугливо:

— Воедя… да ну их! Это из этих… как их…

— Скифы мы, — сказал Крылов свирепо. — А ты мразь, сейчас рухнешь в пыль, а я напьюсь твоей крови…

Он замахнулся, вожак пугливо отступил, на то и вожак, чтобы сразу оценивать противника и принимать единственно верное решение. Под ноги попалась пустая банка из-под пепси, вожак грохнулся на спину, нелепо перекатился на бок и, вскочив, помчался вдоль бесконечного как кризис дома. Пристыженные соратники, кто бегом, а кто еще пытается сохранять лицо, отступили шагом.

Крылов отшвырнул камень, на ладонь прилипли частички асфальтовой смолы, Яна без пугливости ухватила его за локоть:

— Ты был великолепен!

— Был? — удивился Крылов. — Я великолепен всегда.

— Уже не сомневаюсь, — заявила она. — В настоящем мужчине всегда отыскивается нечто пещерное… Как ты схватил камень! Это надо было видеть. Правда. Жаль, ты не видел своего лица…

— Скифы мы, — повторил он. Странное чувство силы не оставляло его, словно, назвавшись скифом, тут же получил через биополе, как бы сказали чокнуто-рерихнутые, от древних скифов ярость и бездумную жажду кровавой схватки. — Скифы мы… с жадными очами…

Глава 20

Ступеньки подъезда развалились, два года уже никто даже не пытается жаловаться в ЖЭК, старики вовсе дожидаются, когда их кто-то сведет на безопасный асфальт, дверь испещрена похабными надписями.

Крылов вошел в подъезд первым, в постсоветское время правила этикета другие, подозрительно огляделся, давая глазам привыкнуть к полутьме. Яна вошла, толкнув его теплым боком. Голос ее прощебетал безмятежно:

— Ты полагаешь… что это у вас серьезно?

— Что?

— Ну, эта… скифскость.

Он повел ее по ступенькам вверх, лифт останавливается между первым и вторым, заговорил, сам удивляясь тому, что его не трясет, как после такой стычки трясло бы еще полдня, а то и завтра боялся бы выйти из подъезда:

— Яна, в мире постоянно борются две силы. Только две! Не ти детские, о которых всякий думает в первую очередь: Зло и Добро, Тьма и Свет, Закон и Хаос… Первая сила — хочу просто жить, а вторая — нет, надо строить некое совершенное общество. Один цикл постоянно сменяет другой: устав строить, человечек плюет на недостроенный фундамент, ложится на песок, подставляя брюхо солнышку и говорит: как много я терял, пока строил! Солнышко, птички, бабочки, а я не замечал…

— Он прав, — заметила Яна. — Тебе не тяжело? Давай помогу.

У нее было чистое лицо и честные глаза провинциалки, что с готовностью придет любому на помощь. Даже мужчине, ибо там, у себя в Кунгуре, она, возможно, таскала тяжести и даже неизбалованно махала киркой на дороге.

— Такая ноша не тянет, — ответил он небрежно.

Она усмехнулась хитро:

— Даже удивительно, что ты не стал брать ни вина, ни водки!

— Гм, — пробормотал он, — а… да не стоит, думаю.

Смолчал, что у него на кухне стоит пара бутылок шампанского, очень даже неплохого, а запас пива он пополняет, едва в ящике остается меньше пяти бутылок.

Они встали перед лифтом, красный огонек показывал, что занят, хотя через решетку были видны неподвижные шланги, тросы, провисшие как качели силовые кабели.

— Но вот, належавшись и наимевшись, — продолжал Крылов, — человечек чувствует в душе смутные позывы что-то строить высокое, чистое, совершенное, чтобы стать лучше, чем он есть сейчас… И — начинается все снова.

— Почему снова?

— Снова, — поправился Крылов, — да не на том же месте. Всякий раз фундамент достраивается, поднимаются стены… Если стены и ломают, то чертежи остаются. И опыт остается, до какого места строить можно, а откуда уже пошло черт-те что…. Черт, грузят что-то в лифт, что ли?

Яна слушала с интересом. Спросила:

— Значит, вы стараетесь оседлать это самое высокое? Что глубоко-глубоко внутри?

— Да, — пробормотал Крылов, — что-то в этом роде.

— Оседлать святые чувства, — сказала Яна с удовольствием, — и заставить их работать на свою животную программу! Да вы просто редкие сволочи!

Но говорила весело, глаза блестели. Крылов не врубился, шутит она или всерьез, но сейчас главное, что не простилась перед закрытой дверью лифта, не сослалась на срочную необходимость быть в другом месте.

— Самые великие дела, — ответил Крылов, — делаются как раз на эксплуатации великих чувств.

— Мерзавцы, — сказала она с чувством. — Редкостные мерзавцы! Да вы настоящие политики!

За решеткой вздрогнуло, хрюкнуло. В глубокой норе зашевелилось, задвигалось, пошли двигаться толстые кишки шлангов, кабелей, проводов, Крылов с облегчением перевел дух.

В тесной кабинке, все еще держа в одной руке оттягивающие пальцы пакеты с провизией, он чувствовал как все замкнутое пространство заполняется ароматом здоровой созревшей самки. Едва не застонал, лифт ползет со скоростью поднимающийся гор, а в крови уже не зуд, а жар, пламя, расплавленный металл…

Двери распахнулись, он задержал дыхание. Жена Мони немного убрала, но вся лестничная площадка пропиталась запахом экскрементов, мочи и блевотины.

Крылов метнулся к двери и сунул ключ в скважину. Несмотря на предупреждение милиции, что нельзя доставать ключи еще в лифте, мало ли кого встретишь на площадке, он пренебрегал этой опасностью, ибо что опасность, если на площадке порезвились дети Мони: уже никакой грабитель сюда не поднимется!

Яна царственно переступила порог. В это время за спиной Крылова щелкнуло, он видел затылком как начала открываться дверь соседа. Ноги сами поспешно внесли в прихожую, он потянул за собой ручку. В висках с облегчением стучала мысль: успел! Успел… Без разговоров за жизнь с Моней или его женой, на что почему-то так падки все дебилы…

Яна сразу зашла в туалет, потом, как знал по ритуалу Крылов, будет ванная, сам он торопливо переложил продукты из пакетов в холодильник, кое-что сразу поставил на огонь, на всякий случай задернул полупрозрачные шторы на окнах. В последнее время в доме напротив что-то поблескивает, какой-то маньяк все еще подсматривает за жильцами в бинокль, хотя этих голых баб полно даже на улице…

Окна дома напротив, да и других домов, что-то смутно напоминали, он сперва не мог врубиться, но когда подсознательно двинул указательным пальцем правой руки, нажимая кнопку мыши, понял и засмеялся. Много сидит за компьютером, много.

Пока Яна плескалась в ванной, на цыпочках сбегал в комнату деда. Тот спит на диванчике, с постели вставать труднее, дед даже на ночь старается теперь устраиваться на диване. Газеты рядом, пультик от ящика тоже, лекарства на столике, только руку протянуть…

Так же неслышно вернулся на кухню. В ванной все еще плескалось, донесся ее счастливый смех. Провинциалка все еще открывает новинки и причуды сантехники, навороты сверхсовременного дизайна.

На короткий миг увидел себя со стороны: взволнованного, с вытаращенными глазами, гормоны выплескиваются из ушей, красный, потный, чуть-чуть стало стыдно, но руки продолжали расставлять бокалы, а в черепе засела горько-мудрая мысль: жизнь все же сложнее, все не предусмотреть и Соломону, иначе бы, потеряв голову, не женился на козлоногой, не бахвалился бы пьяным перед Китоврасом, после чего в бомжи на долгие года…

Яна вышла с капельками воды на лице, волосы влажные. Крылов с облегчением увидел, что она только посвежела, хотя обычно на женщин после ванны смотреть, понятное дело, страшился. Но Яна… даже татуашь она сделала разве что из-за моды, ее губы и так безукоризненно очерчены, а глаза…

Крылов сглотнул слюну. Яна выглядела настолько прекрасной и одухотворенной, что горячая кровь из гениталий внезапно мощно устремилась в сердце, там защемило, захотелось упасть на колени и совершить что-нибудь идиотское: к примеру, читать стихи, петь, взывать и говорить только возвышенно и… еще возвышеннее.

— Ого, — сказала она, — какой ты быстрый!.. Уж думала, что ты будешь жрякать меня, а ты вон какой обжора!

Она подошла, взглянула ему в лицо. Крылов неотрывно смотрел в ее смеющиеся глаза. Ее пальцы тем временем ловко отыскали «молнию» на его джинсах. Он услышал знакомый звук, когда она потянула за язычок, все это время смотрела ему в глаза, дразнясь, и Крылов ощутил, что весь его разум, отточенный интеллект — все это лишь тонкая пленка на вскипевшем молоке глубинных инстинктов.

Если с другими женщинами он знал, что они женщины, которых он пользует, и которые в свою очередь имеют его, что их, женщин, вообще-то много, как и для них свет полон крыловых, то сейчас словно бы включилось Сверхзнание, открылись бездны и тайны, а его взяла и повела рука более мощная, что разум, которому всего-то не больше миллиона лет.

Эта могучая сила заявила мощно, что вот наконец-то перед ним тот сосуд, та почва, к которой он стремился всю жизнь, к которой полз, ради которой жил. Здесь его семя даст наилучший плод, здесь разрастется нечто небывалое, что сейчас он совершает абсолютно то, для чего его предназначила эволюция, для чего рукой Бога была создана первая клетка, что прошла по длинной цепи эволюции, отбрасывая всяких там динозавров, и вот сейчас он, Крылов, венец эволюции, свершает то, ради чего все это замысливалось Творцом: отыскал самое лучшее на свете лоно, куда внедряет свое семя… нет, даже не свое, он сам лишь инструмент в руке Бога…

Очнулся он только с последним вскриком-выдохом, настолько мощным, словно отлетала душа… не из умирающего от старости тела, а душа подвижника, силой духа швыряющая ее Творцу к звездам.

Да, он все еще на кухне, сидит, обессилев. Брюки полуспущены: он сам, поживя в неблагополучном районе, называл их штанами. Яна поднялась с колен, все такая же чистая и свеженькая, даже капли воды после купания не успели высохнуть на лбу, глаза смеющиеся.

— Ну вот, — сказала она деловито, — теперь ты можешь говорить… не таким хриплым голосом.

— Ох, Яна!.. Но почему…

— А гормоны на мозги не давят, — сообщила она. — Я в каком-то журнале читала.

— Да я не о том…

Инстинкты не то, чтобы на какое-то время стихли, вот прямо сейчас потребуют повторной вязки, им нужны гарантии, организм беспокоится, бросает все резервы, но мозг, что все это время был в бессознательном, копил мощь, сейчас забарахтался, наскоро сформулировал мысль, что-де неэстетично вот так, он же хоть всего на шажок от обезьяны, но все же на шажок отодвинулся, надо быть хоть штаны… тьфу, брюки снять, заодно и рубашку, жара, потный…

Яна с ленцой наблюдала, что в этом самце произошла смена хозяев, движения стали рассчитанными, а рык, рев, хрипы переросли в членораздельную речь, все еще со следами прежних хрипов и рыков:

— А о чем?

— Яна…

— Что?

— Да так… Хотел сказать, что мне никогда так… но подумал, что у всех запас слов ничтожно мал, как вот и у меня. И большое, и малое вкладываем в одни и те же слова! А еще хуже тем, кто пытается на бумаге. Я хоть могу кивками, тембром голоса, паузами… а у них только неполных три десятка условных значков…

Она сказала с той же ленцой:

— Это ты уже о себе. Не хватает слов, чтобы сформулировать свои тезисы о Великой Скифии?

— К черту Скифию, — ответил он и ухватил ее тело. — Сейчас я хочу тебя.

— Что в тебе за кипящий котел, — удивилась она. — Солнечная радиация, что ли?

Он пытался ее потащить в комнату, но она заупрямилась, там дед спит, он возразил, что у него двухкомнатная квартира, есть еще одна, Яна помотала головой: а вдруг старика разбудим, их жалеть надо, и тогда он положил ее прямо на обеденный стол кухни, ухватил жадными пальцами сочные ягодицы…

Едва не потерял сознание, настолько все произошло мощно, настолько это было важно, что теперь вроде бы уже можно и не жить: основную функцию выполнил, а она, эта женщина, теперь может съесть его, как паучиха съедает паука за дальнейшей ненадобностью.

На плите в джезве кипела вода. С великим трудом он сделал крепчайший кофе, отпил почти кипяток, откинулся на стуле. Яна преспокойно общипывала виноградную гроздь, очистила и съела с огромным удовольствием банан. Видно, что для нее это все если не в диковинку, то вот такого отборнейшего винограда никогда не пробовала, даже бананы самые что ни есть выдержанные…

Он с облегчением видел, что ей по фигу любые апартаменты, а она за это время в Москве можно повидать всякие пентхаузы, но кухня есть кухня, русская интеллигенция вся кухонная насквозь, пропахшая кухней, все великие произведения за последние полста лет творились на кухне и доныне пахнут кухней.

Отпил еще кофе, в мозгу прояснилось. Стало несколько стыдно за свою обезьянность, не так планировал, хотел же покрасивше, а не так, как все, сделал голос чище, сказал:

— Так вот, возвращаясь к нашим скифам… Не такие уж мы и оторванные от земли идеалистики, как тебе кажется… может быть. Мы ставим вполне реальные и достижимые цели. К примеру, скиф не должен покупать иностранные товары! Достижимо это? Достижимо. Конечно, если в продаже имеются отечественные! Пусть даже ниже качеством, но свои. Ибо если покупать свои, то они смогут стать лучшими в мире, а если покупать импортные, то отечественная промышленность умрет вовсе.

— Ну и что? — спросила она.

Он растерялся на миг, затем вспомнил, что должен все накрепко привязывать к личным интересам, суетливо порылся в предвыборных лозунгах всех партий и движений, мозг мгновенно вычленил одну фразу, а голосовые связки тут же начали оформлять в слова:

— Яна, это же так… просто!.. Мы сразу привлечем внимание крупнейшей аграрной партии в Думе. Они от своих щедрот отстегнут нам что-то на прокорм и поощрение, мы же на них работаем почти впрямую… а там и промышленная партия захочет поддержать…

Она усомнилась:

— Думаешь, вас заметят?

— Если Алексей, — воскликнул он, — сумел привлечь в свою партию эстрадных поп-звезд, то почему… Ладно, дело не в Алексее. Откин — пробивной парень, он сумеет прорваться к помощникам депутатов, заинтересовать их, а потом добьется и приема у председателя промышленной партии! Я имею в виду, производителей отечественных товаров. А главное — чтобы выслушали. Денег нам надо мало, а пользу можем им принести большую…

Она проговорила задумчиво:

— Если сумеете заинтересовать, то… Верно, самые большие деньги у аграрников да промышленников. Вчера показывали по телевизору, что какой-то ловкач из их партий тайком перевел в Швейцарию сто миллионов долларов, так в руководстве партии только отмахнулись: мол, семечки, стоит ли обращать внимание?

Он подбодрился, Яна слушает внимательно, сказал с жаром, которого на самом деле не чувствовал:

— И, конечно же, мы покончим с нелепым всепрощением! Нельзя, чтобы устно проповедовали одну мораль, а соблюдали другую. Это разрушает любое общество. Надо вывести из подполья так называемую злопамятность.

— Да вы что…

— А то! Что за фокусы, когда человек творил преступления, а потом покаялся, и все списывается? Он сразу уравнивается с теми, кого обманывал, за чей счет жил и пировал?.. Да еще ему повышенное внимание и забота, как «исправившемуся»? Не-е-ет, каждый отвечает за свои поступки. И все они, как добрые, так и недобрые, остается в его списке навсегда. Навеки!

Она возразила без уверенности:

— Но ведь можно что-то натворить по молодости… Еще не зная последствий…

Крылов удивился:

— Да мы что в пустыне живем? Родители нам с пеленок объясняют, что можно делать, а что нельзя! Но даже если нет родителей, то говорят воспитатели в детском саду, учителя в школе, соседи, прохожие, газеты, радио, телевидение… Шалишь, все знает, что такое хорошо, что такое плохо! И если кто-то делает непотребное, то знает, что делает именно непотребное! Но если будет знать, что спросят не по христианскому смирению, не подставят еще и другую щеку, а в ответ влупят так, что мозги останутся на стене, то таких героев поубавится, поубавится…

Она призадумалась, сказала практично:

— Да, это найдет отклик. По крайней мере, в начале.

Он спросил уязвлено:

— Почему только в начале?

— На самом деле люди не такие кровожадные, — объяснила она. — Это сейчас вопят, требуют смертной казни даже карманным воришкам. Но когда сядут за стол присяжных, злости поубавится. У меня был один знакомый… судья, он со смехом рассказывал, что судья выносит всегда более строгий приговор, чем предлагают присяжные.

Он заметил крохотную заминку в ее речи, но стерпел, сказал только:

— У тебя великолепная память!

Напрягся, только сейчас понял, что это прозвучало двусмысленно, как в том старом анекдоте про выходящую замуж девственницу, но Яна среагировала только на комплимент, мило улыбнулась, а он с облегчением вспомнил, что те сотни и тысячи мужчин, пользовавшихся ее телом, значат для нее не больше, чем толкотня в переполненном троллейбусе. И помнит она их не больше, чем тех, кто ехал с нею сегодня в метро и украдкой щупал ее задницу.

Часть 2

Глава 21

Шампанское как раз остыло в самую меру, он умело откупорил, не бабахнув пробкой, разлил по высоким бокалам. В душе пело, Яна большими глазами смотрит и на шампанское: настоящее французское, выдержанное, старое, робко пробует маслины и оливки, пришлось объяснить межу ними разницу, взвизгнула от счастья, попробовав старинный сыр из Щвейцарии…

— Да, — сказала она убежденно, — это жизнь. Вообще у вас в Москве все кипит, бурлит! За то время, что я в Москве, на моих глазах Алексей создал и возглавил движение «За равные возможности!», а ты… ну, ты что-то придумал с этими… как их, скифами.

Он спросил ревниво:

— Считаешь, глупость?

Она мило улыбнулась краешком губ.

— Разве это важно? Зато я видела в киосках фигурки скифов. Вчера на Тверской целая группа подростков лезла на памятник Пушкину и читала оттуда Блока. Про скифов, ессно.

— Милиция их разогнала?

— Еще бы!.. Вообще у вас интересно. Особенно, женщинам.

Он поинтересовался, сбитый с толку неожиданными поворотами ее мысли:

— Почему?

— Да разве у нас в Кунгуре есть косметологи?.. А вот у вас… Видно же, как то одна певица, то другая, третья — все исчезают на неделю-другую, а затем появляются как новенькие копеечки!… Сбросив пара десятков килограммов жира, заменив зубы, подняв скулы, сделав нижнюю челюсть по последнему писку… А еще натянут вместо старой и дряблой — безукоризненно чистую гладкую кожу без единой морщинки, молодую и свежую, посадив по заказу родинку в нужном месте, нужного размера и цвета…

Она горестно вздохнула. Он рассмеялся:

— Тебе-то что?

Она ушла чисто по-современному, провожать-де не надо, и Крылов с чувством гаденького облегчения закрыл дверь, вымыл посуду, привычно сел за комп и ушел в бескрайний Интернет.

На сайт приходили все новые сообщения о скифах. В городе в самом деле образовывались кружки по скифам, общества скифов, студии по изучении культурного наследия скифов… истинных славян. Все требовали материалов, хотя корчмовцы сами черпали сведения из популярных энциклопедий. Со всех сторон, теперь уже из других городов тоже, спрашивали, как скиф должен вести себя в том или иной случае. Сейчас, в современном мире!

Около часа знакомился с материалами, а когда вырубил модем, пусть отдохнет, пока он еще чашечку кофе, тут же раздался резкий требовательный звонок.

— Заведи второй телефон! — потребовал злой голос. Крылов узнал Черного Принца. — До тебя не дозвониться!

— Да все мечтаю о мобильнике…

— Лады, когда-нибудь разбогатеем. Ты сможешь приехать?

Крылов прислушался, на кухне послышалось шарканье. Это дед проснулся, ищет что бы такое освоить вредное для желудка.

— Могу, — ответил он. — Что-то важное?

— А ты как думаешь?

Черный Принц сам открыл дверь, обрадовался:

— Ого, как быстро! Машину купил, что ли? У меня уже Откин, klm, Гаврилов… целая шайка! Даже Владимир — 2 и Ласьков пришли, а это совсем уж редкие птицы! Давай, Костя, впрягайся. Дело очень серьезное. Очень!.. Кунигунда! Кунигундочка, ты где? Сделай и для Кости чашечку кофе! И бутерброд.

Послышалось шлепанье по линолеуму, словно из комнаты в их сторону двигался крупный утенок, только что вышедший из воды. В проходе появилась молодая полная девушка, обнаженная, со снежно белой кожей. Волосы ее были в беспорядке как на голове, так и на лобке, словно остервенело чесалась.

Она протяжно зевнула, почесалась под мышками, Крылов увидел подрастающие темные волосики, проворчала:

— Здравствуйте, Костя… Вы что, кроме пива и кофе других напитков не знаете?

— Еще как знаем, — ответил Крылов весело, добродушная подружка Принца нравилась открытостью и добродушным нравом. — А что еще есть?

— Томатный сок, пепси…

— Кофе! — решил он. — При таком раскладе…

Еще через час пришла Ольга, младшая сестренка Кунигунды, студентка. Еще более полная, сочная, дышащая здоровьем. В отличие от Кунигунды ее «Ольга»— настоящее имя, на сайтах она ходила под другим ником, покрасивше. Раздвинув ребят, вывалила на стол пакетики с нарезанной ветчиной, сдобные булочки, две банки со сгущенкой, а сама шмыгнула в ванную.

Послышался шум льющейся воды. Ольга громко и немузыкально напевала, плескалась, хихикала. Кунигунда наготовила бутербродов на четверых, для проголодавшейся сестренки вытащила из холодильника большую застывшую котлету и взгромоздила на ее бутерброд.

Потом шум воды оборвался, Ольга вышлепала из ванной комнаты мокрыми подошвами, даже не вытершись, лишь чуть промакнула волосы, свеженькая, вся в тугих капельках холодной воды. От ее кожи повеяло ощутимой прохладой, груди топорщились, соски заострились, потемнели и стали похожими на речную гальку.

Она остановилась в коридоре перед зеркалом, красиво изогнулась, бесстыдно выпятив ягодицы, сказала громко:

— Ах-ах! Как я люблю свою изящную фигуpу, тонкую талию, кpасивые бедpа, подтянутый живот… И как ненавижу слой жиpа, котоpый это все скpывает!

Она захохотала, протиснулась на кухню, нарочито задевая молодых парней толстым упругим задом и торчащими грудями, села напротив Крылова, расставив ноги. Волосики на бывшем интимном месте такие же черные на белом-белом теле, как и у сестры, только Ольга просто ленится ходить на далекий пляж, а бедной студентке загорать некогда, нагрузки теперь ой-ой…

Она со смехом ухватила самый великанский бутерброд, тот в ее руках укорачивался быстро, так лесной пожар уничтожает сухой лес, глаза молодо и задорно смеялись. Капельки на ее коже блестели, вздутые и упругие с виду, как жемчужинки, но молодое сильное тело разогревается быстро, Крылов почти видел как вода испаряется, вот уже и грудь потеряла твердость камня, а коричневые кончики призывно заалели…

Откин сказал весело:

— Соседка возвращается из магазина, в руках полные сумки, прет к лифту… А тут кабинка настежь, оттуда совершенно голый мужик и говорит ей весело: оп-ля!.. Ну, моя соседка посмотрела и ахнула в ужасе: господи, яйца забыла купить!

Посмеялись, только Гаврилов сказал серьезно:

— Брехня. Мужчины раздеваться не будут. Никогда.

Наш главный язычник прав, подумал Крылов трезво. Раздеваются только женщины. Хотя вроде бы мы, мужчины, все еще хозяева жизни. Может быть потому, что женщин раздевали всегда, а если и одеваем, то все равно так, чтобы выставить на показ все их прелести. Смешно, если кто-то скажет, что миниюбочки или лифчики что-то так уж скрывали! Да и юбочки становились все откровеннее, а лифчики превращались в некие символические ленточки, да и то прозрачные…

Но, мы, мужчины, все еще в брюках. Пусть укоротившихся до шортов, до очень коротких шортов, но все же некую грань не переходим. Похоже, и не перейдем. А если перейдем, то нескоро. То будет уже другой человек. Все-таки у нас с пещерных времен заложено суеверие, что какую-то роль играет размер полового члена. Каждый ревниво смотрит, чтобы у соседа не оказался больше… Потому на всякий случай мужчины свое богатство друг перед другом ревниво скрывали все века. Так, похоже, будет еще долго.

Он вздрогнул, Принц настойчиво говорил:

— Ты о чем таком важном задумался? Я говорю, что со всех сторон кричат, давай подробности, а мы не успеваем, не успеваем! Спрос на скифов оказался куда выше, чем мы ожидали!

Крылов одним глазом следил, как Кунигунда молола кофе, солнечный луч проник в щель между шторами, ее широкие белые ягодицы в месте падения луча светились, словно налитые оранжевым медом.

— Надо использовать даже поражения, — пробормотал он. — Да, побили нас тогда… Но тем более мы имеем право на праздник Первого Водружении Меча!

— Что это?

— Принято будет собираться в скверах, — пояснил он, — с собой брать самые дешевые пирожки… Нет, сперва надо сутки попоститься, ведь половина из нас все еще живет впроголодь, все копейки отдает Интернету, черт бы побрал этого паука! — а утром с этими самыми пирожками будем сходиться в свои скверы. Или же в несколько заранее назначенных…

— Лучше назначенных заранее, — сказал Откин с кривой усмешкой. — Нужно же будет туда сперва завести мусор, горы опавшие листьев… А потом, после театрализованного представлениями собственными силами… обязательно, собственными!.. они вкушают эти пирожки, тем самыми разделяя с нами, приобщаясь к нам, получая частичку нашего мятежного духа и нашей святости. Ведь мы уже станем святыми? Гаврилов, у скифов был культ святых?

— Был культ ларов, — ответил Гаврилов. — Это что-то вроде домовых. Маленьких, мохнатых, как вон ты сейчас и есть.

— Надо будет пересмотреть и культ отрицателей, — предложил klm. — Или ниспровергатей, как правильно?.. Ну, всякие там герои, что храбро плевали в святыни, срали в храмах или пердели на званом королевском обеде. Сами ничего не сделали, не создали, но их ценят за те кучи дерьма, что они наложили в храмах. К примеру, вон Франсуа Рабле зачислен в классики за его вонючий роман «Гаргантюа и Пантагрюэль», где все только жрут и срут. Причем сранье описывается на двух-трех страницах, а как Гангантюа подтирал задницу — так целая глава. А то и две, не помню.

Раб Божий сказал с удивлением:

— Вот уж не думал, что ты будешь защищать церковь! Ведь Рабле — борец с церковной моралью…

— Мне плевать на церковь, — ответил klm с раздражением. — Но лучше церковная мораль, чем отсутствие морали, как предложил Рабле и его мерзкий последыш — русская интеллигенция. Я хочу сказать, что для скифов должна быть разница между строителями и ломателями. А пока что в России… да и в прочем гребаном мире иной сратель стоит выше, чем чиститель. А та сволочь, что мусорит на улице, считается духовно богаче, чем убирающей за ней дворник. Уже тем, что мусорит, а не убирает!

Черный Принц деловито сделал пометку в блокноте:

— А что? Он прав, хоть всего лишь klm, а не я, умный и замечательный. Они все хотят быть… или хотя бы выглядеть — добрыми! Как сволочи, как и эти, растерянные. Идиоты! Быть добрым совсем нетрудно, это справедливым быть трудно.

— А что есть справедливость?

— Истина в действии, — ответил Черный Принц. — Даже если это действие бьет очень сильно! С несправедливостью либо сотрудничают, либо сражаются. Другого не надо.

Владимир — 2 не проронил ни слова, слушал внимательно, размеренно двигал ложечкой в чашке. Ласьков вообще почти не двигался, тихий и неслышный, зато Матросов морщился, хмыкал, похрюкивал, наконец бросил раздраженно:

— Так мы о будущем говорим или нет?.. А то слишком уж влезаем в эти… древности. Не нравится мне это. Мне вообще-то по фигу, кем был мой прадед, мне куда важнее, кем будет мой правнук.

Крылов развел руками:

— Ну, ребята… А вы чего хотели? Национальное возрождение всегда начинается с интереса к разного рода «древностям». Интерес, если честно, приходится подогревать. Если еще честнее, то некоторые «древности» иногда приходится изготавливать самим по мере надобности. Эти древности обязательно или «славные», или «ужасные». Славные — служат источником восхищения и вдохновения, а ужасные — для разжигания справедливого гнева и возмущения.

Матросов морщился, Крылов чересчур откровенен, буркнул:

— У нас в самом деле хватает и славных дел, и ужасных деяний. Скажем, скифы по время вавилонского пленения вывели из Израиля три тысячи семей в проклятый Вавилон…

— Славное деяние! — громыхнул Тор с удовлетворением. — надеюсь, не довели?.. В смысле, дорога длинная, а за попытку к бегству и тогда по головке на гладили…

— Ужасное, — возразил Откин с гневом, — я, как еврей… Ладно, как скиф еврейского происхождения, до сих пор чувствую ужас того древнего холокоста…

Крылов вскинул руки:

— Прошу вас, успокойтесь! Не будет отвлекаться. Главное в том, что восхищаясь или возмущаясь чем-либо, мы тем самым, оказывается, принимаем на себя определённые обязательства. Соответственно, тот, кто заставит, вдохновит или как-то иначе принудит других людей восхищаться или возмущаться, тот, тем самым, сможет и заставить их принять на себя кое-какие обязанности. Как только этот факт обнаруживается элитой, национализм превращается в политику.

Тор потряс головой:

— Чой-то мне непонятно. Ты мне мозги не пудри, давай на пальцах. Сам говорил, умное — всегда простое.

— Вот тебе на пальцах, — ответил Крылов. — Допустим, ты неожиданно получил в наследство от дальнего родственника прекрасный дом. Ты с радостью вселяешься, перевозишь вещи, делаешь ремонт и закатываешь грандиозную пьянку. Тебя, понятно, поздравляют, говорят приятные слова, какой ты счастливчик. Однако, вскоре выясняется, что дом заложен, и тебе придётся выплатить немалую сумму по закладной. Не надо объяснять, что это? Эта сумма так велика, что ты не стал бы покупать этот дом за такие деньги — но теперь ходу назад уже нет: начиная с того, что ты уже привык к новому жилищу, и не хочешь возвращаться в старое, и кончая тем, что не хочется терять лицо перед знакомыми и друзьями, которых ты приглашал и бахвалился…

— Ага, — ответил Тор, просияв, — понятно. Только это такое с Рабом Божьим. Это он получил от своей бабульки домик в Подмосковье…

Крылов заговорил чуть громче, не слушая, обращаясь к остальным:

— Примерно в таком положении оказывается народ с открытием своего славного (или страшного) прошлого. Быстро выясняется, что он, народ, оказывается, кое-что должен этому прошлому («памяти великих предков», «национальному чувству», и прочим такого рода инстанциям) — а именно, соответствовать, быть достойным, не посрамить, не подвести, и так далее (например, «национально освободиться»). С другой стороны, это же самое прошлое даёт и некие права (по типу — «после того, что они с нами сделали, мы имеем право на…»). Разумеется, этот кредитор и одновременно источник прав, есть сама история (на практике её интересы представляет националистическая элита общества).

Тор радостно насторожился:

— В самом деле, националистическая?

— В дальнейшем, — продолжал Крылов, — выясняется, что история является универсальной легитимизирующей силой, ибо с её помощью можно объяснить и оправдать всё что угодно. История открывает себя как неиссякающий родник власти: оказывается, в ней всегда можно найти повод для любых (ну, почти любых) действий, достаточно только потрясти какой-нибудь старой грамотой, или вспомнить старую легенду. Сама власть занимает место хранителя этого самого прошлого, которым и от имени которого она и управляет, или, иначе говоря, полномочного представителя этого самого «всеобщего кредитора и источника прав», то есть «предков», «исторического прошлого народа», и т.п.

— Мы и будем этой властью? — практично поинтересовался Откин.

— Еще бы, — ответил Крылов, не моргнув глазом. — Главное, повторяю: никогда не изменяйте правде! Изменяйте саму правду.

Глава 22

Ольге наскучили умные речи, на лекциях и то интереснее, ушла, фыркнув. За нею удалился Бабай-ага, вскоре со стороны комнаты послышались смешки, потом сочные чмокающие звуки, словно в забившемся туалете работали вантузом.

Гаврилов косился с неудовольствием, не утерпел, встал и толкнул створки окна. Вместе со свежим воздухом ворвался и грохот улицы, гудки машин, визг тормозов.

— Ты раньше, — напомнил он строго, — был сторонником имперского сознания.

— Я им и остаюсь, — отпарировал Крылов. — Просто имперское создание демонстрирует иную стратегию, только и всего. Скажем сразу, что оно не менее исторично, чем националистическое, но его стратегия легитимации направлена не в прошлое, а в будущее. Империя — это предзаданное единство земель и народов, которые вошли в неё, или — рано или поздно — должны в неё войти. Великая Скифия — это империя. А будущее любой империи — это или весь мир, или та часть мира, которая по каким-то причинам представляется единственно важной и достойной внимания. В этом смысле история (в том числе, разумеется, и история входящих в Империю народов) принимается во внимание «постольку поскольку»: понятно, что таковая существует, и с ней надо как-то считаться, но не более чем с любым другим техническим обстоятельством. Сакральное измерение эта история приобретает только в контексте имперского проекта, как история, направленная в будущее (разумеется — имперское будущее). Поэтому, кстати говоря, имперское прошлое совершенно не обязано быть «славным». Римляне, самый имперский из всех имперских народов, сами считали себя потомками троянцев. То есть — потомками побеждённых.

Тор помотал головой, вытаращил глаза:

— Погоди, я совсем поплыл… Что-то ты от скифов ушел далеко. Важно для нас иметь славное прошлое или неважно?

Крылов сказал с нажимом, подчеркивая каждое слово:

— Мы могли бы обойтись без этого славного прошлого, мы ж ориентируемся в будущее! Но раз оно у нас есть, то будем его использовать на всю катушку.

Из комнаты появилась раскрасневшаяся Ольга. На белой нежной коже пламенели, медленно исчезая, отпечатки пальцев.

Она скрылась в ванной, через минуту пришел Бабай-ага. Тоже малость вспотевший, на ходу задернул «молнию» на брюках.

— Ну что, — сказал он покровительственно, — уже похоронили великий рюсский народ с его загадочной рюсской душой?

Черный Принц придвинул ему бутылку пива. Бабай-ага ухватил ее обеими руками жадно, припал к горлышку так, словно Ольга выпила из него всю жидкость. Гаврилов брезгливо отодвинулся: он и в жаркой пустыне не стал бы хлестать вот так из горла.

Ольга вышла все еще жаркая, блестящая как дельфин, вся кожа покрыта крупными бусинками холодной воды. Грудь ее, размятая грубым Бабаем-ага, слегка отвисла, но зато стала вроде бы вдвое крупнее.

Тор беспокойно завозился, глаза его вывернули девушку наизнанку, поднялся.

— Ольга, — сказал он, — я как-то не замечал, что у тебя такие длинные ноги!

Она пошла в комнату, мощно двигая ягодицами из стороны в сторону почти от стены до стены. На пороге оглянулась. Глаза были хитрые, на вздутых от красных поцелуях губах появилась усмешка.

— Хочешь проверить… не придется ли нагибаться?

— Ага, — ответил Тор, — ага.

Больше он ничего не смог выдавить, скрылись вдвоем, а Гаврилов еще больше поморщился и подсел ближе к окну.

Бабай-ага причмокивая, высасывал последние капли из бутылки. Крылов сказал ему мирно:

— Хоронить русский народ? А если ли он? Вообще об этом странном народе почему-то принято рассказывать всякие небылицы. Иногда безобидные, но чаще всё-таки нет. Среди обязательного супового набора всяких историй «про сложний дюша рюсский мужичок» часто встречается байка о некоем присущем русским людям «коллективизьме», также известным как «соборный дух». Сейчас, правда, об этом стали говорить поменьше, потому как действительность даёт очень уж мало оснований для рассуждений о «традициях русской общины», где, дескать, один был за всех и все за одного. Больше стало разговоров об обнаружившимся у «рюсский мужичок»в последние годы пещерном индивидуализме и полнейшем равнодушии к судьбе ближнего. На самом деле, конечно, дело не в очерствлении сердец: увы, русские сердца скорее уж чересчур мякотные и тестяные, нежели чёрствые и каменные (о чём в нынешней ситуации можно только пожалеть). Однако, надо признать: что-то в этих разговорах по поводу «индивидуализма» таки есть. В общем, речь-то о действительно «имеющем место быть» явлении: у русских людей с их пресловутым «коллективизмом» бывают сложности с «совместными мероприятиями», особенно долговременными и требующими личной ответственности каждого за конкретный результат.

— Хорошо, — сказал Бабай-ага с чувством, — что я татарин. Или еврей, не помню.

— Вчера ты был хохлом, — напомнил Гаврилов.

Крылов продолжил невозмутимо:

— При этом дело отнюдь не в «неумении работать как одна команда». Достаточно сложные коллективные действия, особенно «скорые»и не связанные с личной ответственностью, русские умеют делать хорошо и довольно споро. Адаптивность же русских людей вообще очень высока, а процесс «вхождения в коллектив»у нас проходит куда проще, чем это принято среди иных народов. Русский человек, оказавшись на новом месте, довольно быстро принюхивается и притирается.

Гаврилов поинтересовался мягко:

— Так в чем же проблема?

— В том, что русские не доверяют друг другу. Не то, чтобы мы все считали друг друга «плохими»— чего нет, того нет. Дело совсем в другом. Доверие отнюдь не является синонимом так называемого «хорошего отношения к человеку». Вообще говоря, когда мы используем слово «доверие», нужно все время помнить, что доверяют не «человеку как таковому», а его возможностям, умениям, навыкам, способностям (сюда же, кстати, относятся и так называемые «моральные качества»). Оказываемое «доверие» совершенно не зависит от того, как мы относимся к данному человеку. Отец может обожать свою маленькую дочурку, но ни за что не даст ей сесть за руль или даже погладить ему брюки — просто потому, что она не способна водить машину или удержать в руке тяжелый горячий утюг. С другой стороны, тот же человек вверяет свою жизнь и здоровье врачу, к которому он не испытывает никаких чувств — просто потому, что доверяет его образованию, способностям и навыкам специалиста.

При этом нужно иметь в виду, что такие способности, как пунктуальность (ну, хотя бы прийти на запланированную встречу вовремя) — это тоже способности, а не только «моральные качества». Человек может быть удивительно симпатичным, очень хорошим, просто золотым и бриллиантовым — но при этом хронически опаздывать, терять деньги, и срывать все и всяческие планы. Такие качества, как честность, умение «держать слово»и т.п. являются чем-то средним между «талантами»и «моральными нормами». Во всяком случае, это что-то такое, что зависит не только от наших добрых намерений, но что еще и «уметь надо».

Гаврилов снова напомнил мягко:

— Так почему тогда не доверяют друг другу русские? Я спрашиваю, как скиф, учти.

— Потому что считают друг друга ни к чему не способными. Многие современные русские люди (особенно подвизающиеся в области бизнеса) думают о своих согражданах крайне скверно, полагая, что все они или пройдохи, или растяпы, но в любом случае мало на что годятся. Прежде всего это касается так называемых «деловых качеств», отчасти также и моральных. При этом недоверие друг к другу нисколько не мешает «хорошим отношениям»: можно ведь считать окружающих, как бы это сказать… добрыми, симпатичными, безобидными неумёхами. В некоторых кругах такое отношение друг к другу довольно-таки распространено. «С хорошими людьми хорошо водочки выкушать, пивком отполировать». Но «дела делать» предпочитают (при возможности) с «западниками», или на худой конец с какими-нибудь «евреЯми», потому как «хоть и обманут, сволочи, зато не подведут».

Бабай-ага подумал, сказал с чувством:

— Нет, лучше пойду в иудеи!

Денис-из-Леса слушал Крылова краем уха, постоянно прислушивался к звукам из комнаты, даже от шумного окна отсел, наконец поднялся, сказал с виноватой усмешкой:

— Что-то Тора долго нет. Пойду загляну…

— Заглянь, заглянь, — посоветовал Откин саркастически. — Не очень глубоко только забирайся.

Денис-из-Леса исчез, а Крылов поморщился, сказал громче:

— То есть русские люди не доверяет другим русским людям, поскольку не верят в их (и свои тоже) возможности и способности, (как деловые, так и моральные, например «способность держать слово»). Оправдано ли такое отношение друг к другу? Да сколько угодно. Но тут есть одна тонкость: мы ведь не только нарываемся на это, но и сами способствуем. Люди (иногда бессознательно) ощущают, чего от них ждут (не «хотят», а именно ждут — это разные вещи) и так же бессознательно подстраиваются под «ожидания». Если с тоскливой обреченностью ждать, что «опять обломят», то всенепременно так оно и будет. Недоверие (даже бессознательное) плодит поступки, оправдывающие это недоверие, — что, разумеется, воспринимается как подтверждение того, что оно было оправдано.

Он сделал паузу, отхлебнул пива, а Гаврилов сказа мягко:

— Это верно, ибо человек, не доверяющий другим, но остро ощущающий свою к ним принадлежность, в конце концов начнет и к себе относиться с известным недоверием. Сознательно на эти темы он, конечно, не размышляет, но где-то в подсознании начинает шевелиться такая мысля: «Они не заслуживают доверия, они ничего не могут и не умеют. Я принадлежу к ним, я такой же как они. Значит, и со мной что-то не в порядке.»

— Хорошо сказал, — согласился Крылов. — Это человек все свои ошибки и неудачи начинает понимать (опять-таки вне ума, где-то там на дне сознания) как проявления «изначальной порчи» (например, принадлежности к «нашему бедному-несчастному-больному народу»). То-есть, мы больше вообще не должны возвращаться к дискуссиям про этот обреченный народ! Он уж чересчур бедный, несчастный и больной! Можно бы и вытащить из болота… но на фиг стараться, когда на этом географическом пространстве мы развертываем державу скифов? А русские пусть останутся в древней истории, как гиксосы да всякие там поляне с древлянами!

Через открытую дверь было видно могучую фигуру Тора: вышел полуголый на кухню, там оделся. Слышно было как хлопнула дверца холодильника, наконец явился, прижимая к груди запотевшие бутылки.

— Еще с уродами надо решать, — напомнил он. — Многие спрашивают насчет уродов!.. мы ж теперь главный штаб скифизации, надо что-то решать!

Крылов посмотрел на него холодновато, но пиво из рук принял:

— А сам ты как считаешь?

— С уродами, понятно, — ответил Тор, не задумываясь, — Дебилам весело жить не запретишь, но можно сделать, что смеяться им не захочется. Мы, скифы, это сделаем. Всех под нож! Сразу десяток ворон одним камнем: и генофонд почистим, и финансовое бремя со страны снимем, и политических противников… чик ножом по горлу и — лапти кверху!

— Самых могущественных противников, — подтвердил klm с хмурой усмешкой, — это сообразуется не только с нравами скифов, но и с самыми демократическими установками. Только при демократии противники удушаются не так явно. Но вот что мне не нравится… Скифы убивали своих стариков!

Тор оскорбился:

— А разве нам кто-то велит их убивать? То были одни скифы, мы — другие. Да и те старые сведения можно объявить ложными. Мало ли что о скифах писали! Сами скифы о себе письменных свидетельств не оставили. Все, что о них знаем, это все со слов их злейший врагов! А что враги могут сказать хорошего?

Гаврилов сказал озабоченно:

— Все верно, все верно, кто спорит? Но дело в том, что со стариками в самом деле сейчас проблема. Во всем мире проблема, но богатые страны еще как-то тянут… хотя уже стонут, а у нас хребет вот-вот подломится. Еще пятьдесят лет назад, это всего миг, у нас был один пенсионер на десятерых работающих. Сейчас на двух работающих — один пенсионер. Которому надо не только платить пенсию, но и выпускать для него массу особых лекарств, непригодных остальному населению, строить для них дополнительные больницы с расширенными отделениями геронтологии, чего раньше не делали… Не буду перечислять, скажу, что дальше будет еще хуже: через пятнадцать-двадцать лет на каждого работающего придется по пенсионеру. Этого не выдержит экономика даже самых богатых стран.

А Откин буркнул:

— А если учесть, что пенсионеры имеют право участвовать в выборах, то понятно, что править будут они. И только в своих интересах. Ребята, klm прав, хоть и ротмистр. Что значит, вовремя из армии смылся. С проблемой стариков что-то делать придется. Ни одна партия, что идет к власти, не может обойти этот больной вопрос…

Крылов помолчал, сердце предостерегающе стукнуло. Поинтересовался как можно безразличнее:

— Ни одна?

— Ни одна, — подтвердил Откин.

— Это старые молчат, осторожные. Зато новые должны что-то сказать, у них борьба за массы. Что сказал глаза партии «За равные возможности»?

— Алексей? — удивился Откин. — Да, ты прав, ему отвечать пришлось. Правда, никто бы не догадался задать этот неприличный, даже непристойный вопрос, но раз уж я оказался в нужном месте и и в нужное время… Как он увиливал, как увиливал! Это надо было видеть. Не дурак, как его дебилы, понимает, вопрос опасный…

— Ну и..?

— Наконец я прижал его прямо под телекамерами. Свет, юпитеры, микрофоны к носу! Деваться некуда, ты бы видел как он провозгласил патетически: что если даже ему придется кормить сто стариков, то лучше останется без штанов и будет голодать, но отдаст последний кусок хлеба, последний ватт электричества, самсогреет их любовью…

Настало угрюмое молчание. Гаврилов завозился, вполголоса выругался. Откин буркнул:

— Красиво сказал. Я тоже подпишусь. И все… тоже. Как люди. Как люди сердца. Я ни хочу ни у кого отнимать кусок хлеба, я хочу спрятать голову в песок, как страус. Я не хочу, чтобы у меня вообще был выбор: кому отдать этот единственный кусок хлеба — моему любимому деду или моему малолетнему сыну. Пусть кто-нибудь сделает этот страшный выбор, а я затем на уже полной продуктов кухне побурчу, что это было сделано негуманно, грубо, что я родился слишком рано… или слишком поздно, что моя возвышенная душа против таких жестокостей и суровостей бытия… Что, собственно, и есть горькая правда. Как ни смешно.

— Какой смех? — спросил тихо Раб Божий. — Мы все — люди других эпох. Недаром же не уживаемся в этой нелепой… Но что делать? Гаврилов прав, перед обществом очень серьезная проблема. Если с дебилами нас как-то да поймут, хоть обвинения в жестокости будут нас преследовать и в могилах, то со стариками так не пройдет. Мы их любим! Это наши родные, любимые. Если мы, по молодости и ругались с ними, спорили, враждовали, уходили из их квартир, старались жить отдельно, чтобы вообще их не видеть, то со временем все больше убеждаемся в их правоте, их мудрости, их непрерываемой любви к нам, дерзкий и неблагодарным… Ты знаешь, Костя, я все понимаю умом, я знаю четко, что угрожающий рост пенсионеров — гибель всей цивилизации, но если меня поставят перед выбором: моя бабушка или я… я лучше сам приму яд или кинусь с крыши!

Молчание было тяжелое, горькое. Наконец Откин спросил как бы нехотя:

— А если выбор: твоя бабушка или твоя дочка?

Раб Божий опустил голову:

— Все равно лучше умру я.

Черный Принц заметил:

— И оставишь умирать голодной смертью и бабушку, и малолетнюю дочь. Да, это очень интеллигентно и возвышенно. Одухотворенно даже. Красиво. Но если мы — скифы, если рвем со старой моралью, то нам плевать, как мы выглядим со стороны. Все равно эти придурки… интеллигенты они или дебилы через какое-то время будут выглядеть и говорить как мы, скифы.

Откин усмехнулся ядовито:

— Дебилы… не будут.

— А интеллигенты?

Глава 23

Откин ответил не сразу, Крылов уловил, что тот прислушивается к звукам из соседней комнаты. Да и сам он, если честно, слушал корчмовцев-скифов только наполовину, воображение усердно расшифровывало приглушенные звуки и рисовало самые удивительные картинки.

Похоже, он был не один такой: Раб Божий завозился смущенно, буркнул:

— А что?.. Надо мозги прочистить… э-э… освободить. А то всякая дурь лезет.

Он торопливо исчез. Через распахнутую настежь дверь донесся приглушенный смешок Ольги, сытый и довольный. Впрочем, Раб Божий за собой дверь деликатно прикрыл.

Крылов неспешно вытер рот тыльной стороной ладони, заговорил мягким вкрадчивым голосом:

— Русскую интеллигенцию… в ее нынешнем виде, нужно уничтожить как класс еще и потому, что это единственная сила в России, которая никогда и не при каких обстоятельствах не признавала свою вину, никогда не брала на себя ответственность за те или иные… нехорошие акты, теракты или законы. Русская интеллигенция себя правой считает всегда. Априори. А если и винит вроде бы, то еще больше расхваливая: вот, дескать, наша интеллигентность не позволила нам остановить вовремя наступление большевизма, наше хорошее воспитание не могло противостоять режиму Сталина, и наша терпимость к чужим мнениям позволила в нашей среде жить и действовать всяким там Лысенко, Берии, Шолохову, Маяковскому… То-есть, мы правы всегда, во всем. Режим не прав всегда, но мы помогать ему не будем исправлять положение в стране и в мире, а только будем поливать грязью, ибо так мы косвенно хвалим и нахваливаем себя… Понятно, что такая интеллигенция абсолютна индентична дебилам. Те передают свой дебилизм через половые акты, через наследственность, а русская интеллигенция — через тусовки. И то, и другое — заразно. И то и другое подлежит санации.

Гаврилов кашлянул, напомнил:

— Я понимаю, мы все подсознательно стараемся уклониться от неприятной темы. Это тоже черта чисто русской интеллигенции… Пусть решит кто-то другой! Что все-таки будет делать со стариками? Мы их любим, это наши старики. Мы сами в конце-концов станем стариками. Так что даже из простого животного эгоизма мы должны оберегать наших стариков, чтобы потом оберегали нас. К тому же понимаем, что только неблагополучные цивилизации сбрасывали своих стариков со скал, как это делали лица кавказской национальности, оставляли замерзать в лесу, как делали славяне, топили, как делали почти все прибрежные народы… У скифов не было ни скал, ни морей, потому они просто рубили своим старикам головы. Это в нашем обществе не пройдет… Точнее, это начнется, когда все рухнет, когда население озвереет и будет драться за последний кусок хлеба, когда будут умирать от голода не только старики, но и дети, женщины, и все те, кто не смог озвереть. Но что делать сейчас?

Крылов пожал плечами:

— Не вяжется с современными моральными установками? Тем хуже для этих установок. Просто объявим их устаревшими. Все видят, что в самом деле устарели, все смутно недовольны, но как выбраться из тупика псевдогуманизма не знают. Мы, скифы, дадим новые установки! Новые и в тоже время освященные, так сказать, веками и даже тысячелетиями нашей великой истории скифского народа. Великого скифского народа!

Откин спросил настороженно:

— Какие моральные установки?.. Ты знаешь, с этим надо осторожно.

— Они освящены веками, — ответил Крылов, усмехнувшись. — Это со скифского времени пришли моральные установки, запечатленные в поговорках и пословицах: женских могил нет в поле, мужчина в постели не умирает… и так далее, у одного Даля можешь нарыть десятки. Еще не понял? Надо воспеть героический уход из жизни. Надо славить тех, кто сумел уйти из жизни добровольно, выполнив свое предначертание и ощутив приближение немощи. Создать моду на красивую смерть в старости!

— Но это противоречит христианским…

Гаврилов оборвал себя на полуслове. Владимир — 2 сказал задумчиво:

— А что? Крылов прав. У нас будет своя религия. Та, прежняя, но чуточку адаптированная к современности… А что? Разве христианство не адаптировалось? Ведь по христианству все науки — богомерзские, женщины должны ходить только в платках… Скифы поклонялись Мечу, то была героическая религия. Жить нужно было сурово и красиво, умирать тоже красиво, а не на больничной койке, когда ходишь под себя, а санитарки тебя тайком проклинают и ждут не дождутся, когда же издохнешь…

Откин сказал воспрянувшим голосом:

— Ага, понятненько. Я, значит, пороюсь в словаре Даля. Попробую нарыть этих героических поговорок! А то все чаще теперь слышишь: не будь героем, оно тебе надо, плюй на все и береги здоровье…

— А я песни, — сказал Ласьков. — У меня, помню, на двух дисках попадалось что-то из старого.

— Сборники «Песни наших дедов»? — спросил Откин саркастически.

— «Лучшие песни тысячелетия», — ответил Ласьков уязвлено. — Ну как? А из коллекции твоих дисков ни одна песня не доживет до конца недели.

Явилась Ольга, сменила тарелки, в большую вашу насыпала соленых орешков. Оглянулась на распахнутую дверь, видно на ложе распластавшуюся как камбалу Кунигунду, сказала со смешком:

— Хорошо летчику, прилетает на аэродром, а там его девушка ждет! Хорошо машинисту: приезжает на вокзал, а там его девушка ждет. Хорошо моряку — приплывает в порт, а его там девушка ждет! Плохо только девушке: то на аэродром, то на вокзал, то в порт… Но кому-то повезло: все собрались в одной квартире.

На сайте бушевала буря на скифскую тему. Лилия сбивалась с ног, пришлось добавить еще два форума, по темам. На скифов неожиданно возникла мода, на московских улицах среди молодежных банд рокеров и байкеров появились и крутые ребята с надписями на майках «Да, скифы — мы!». Их сторонились даже блатные: скифы оказались без тормозов вовсе.

Но его мысли все возвращались к Яне. Он никогда не спрашивал ничего о Алексее, хотя, как понимал с жутким холодком сладкого отвращения, Яна ответила бы честно и просто, как все, что она говорила и делала. И рассказала бы все с подробностями.

Крылов ощутил, что он все еще чуточку отстает от стремительно нарастающего раскрепощения нравов. Может быть потому, что он все-таки технарь, а Яна из гуманитариев, что во все времена отличались свободой нравов, а за ними покорно шло все остальное человечество.

Да, он знал, что редкий начальник не попользуется своей смазливенькой подчиненной, но Яна в прошлый визит с простодушием деревенской дурочки преспокойно рассказала, что когда пришлось устраиваться в местную кунгурскую газетку, пришлось отсосать у всех мужчин, начиная с главного, и кончая грузчиками. И что в любое время ставили и пользовали, пока поднималась по служебной лестнице. И что служебная лестница в первую очередь дает возможность отсекать всех тех, кто оказывается ниже. В конце-концов, стала замглавного, и уже только тот ее мог пользовать «по праву», остальных отшвыривала одним презрительным взглядом… Не потому даже, что неприятные — мужчины, как мужчины, а просто на фиг ей это нужно, лишние… не то, чтобы даже хлопоты, а так — лишние движения.

Крылов перевел тогда было дух, главный редактор — это все-таки не вся редакционная кодла, но Яна без паузы сообщила, что рамки той газетки стали узки, она перешла в издание покрупнее, с большим тиражом, что выходит на хорошей офсетной бумаге, глянцевой обложкой, и ее отделения уже есть в шести крупных городах страны…

Он стиснул челюсти, смолчал. Мелькнула мысль, что неплохо бы самому стать главным, иметь свою газету — роскошную, на офсете! — и тогда бы никто другой…

Но тут же вспомнил, что даже в Кунгуре она брала интервью у различных деятелей, начиная от мелких политиков — к крупным ходят рангов повыше, — и кончая вожаками мелких банд. Как-то без стеснения упомянула, что для того, чтобы разговорить одного хмурого деятеля, отсосала у него, после чего он расслабился и выложил ей на два интервью, на редакционной планерке материал отметили, как удачный.

— А черт, — пробормотал вслух, — не газету бы… А если газету, то главредом ее! Чтобы на интервью других, а сама только по телефону, да по Интернету…

И тут же пришла отрезвляющая мысль, что для того, чтобы ее сделать главредом, надо иметь газету в собственности. Но чтобы иметь газету в собственности, кем надо быть самому?

Из комнаты донесся скрипучий голос:

— Ты мне, Костик?

— Спи, — крикнул Крылов раздраженно. То дед не слышит, когда орешь прямо в ухо, то улавливает, едва пошлепаешь губами. — Это я с зелеными человечками разговариваю!

— А-а-а, тогда ладно, — ответил дед. — Если устанешь их ловить, позови. Помогу.

Затихло, а его мысли снова вернулись к Яне. Он зло пинал себя ногами, обзывал червяком и всякими дурными словами, бросал в грязь и топтал, как нечто совсем уж ненавистное и мерзкое, но устыживался ненадолго, тут же ловил себя на постыдном перелопачивании последнего свидания.

Она спит с Алексеем! Не просто позволяет себя пользовать во всех вариантах, как позволила ему, даже сама пошла навстречу, а спит с ним, кладет голову ему на грудь, обхватывает рукой за шею, закидывает на него ногу во сне.

Спит — это важнее, интимнее, чем простой коитус. Правда, у нее в Москве нет, где жить, но могла бы и с ним, вот в его комнате. Дед в одной, они — в другой. Но ей это и в голову не приходит. Почему? Да потому, что Алексей в ее глазах явно сильнее. Они только языками чешут о древнем величии скифов, по-детски грозятся восстановить державу скифов… ха-ха!… а вот Алексей действует сильно и напористо.

Партию зарегистрировал, активную агитацию ведет, уже дает интервью… вернее, сам умеет найти концы, чтобы это свое интервью навязать и проследить еще, чтобы интервью появилось в печати. А вот он все еще хлебалом щелкает, мечтает… интеллигент российский, что ни говори о разрыве с этой гребаной российскостью, тем более — с интеллигентностью.

Поймал себя на том, что старается доказать, будто им движет простейшее мужское самолюбие, выросшее из собственнического инстинкта самца. Дескать, еще чуть — и сам бы бросил, а то и мог бы отдать, подарить, а то и просто забыть о ней за кучей дел, дело-то непростые, непростые! — но вот так позволить у себя отнять, ощутить себя перед другим самцом слабее в самом древнем и мощном из чувств… нет, никогда!

Да, когда тебя пинком с работы, когда лопается банк с твоими деньгами, бомжи спалят дачу, предаст самый верный друг — эти потери несравнимы с той, когда у тебя уводят женщину. На все вроде бы есть причины: инфляция, сокращение мест, криминал, но когда уводят женщину, то этим другой самец демонстрирует свое преимущество над тобой. Самым наглядным и неприкрытым образом. И самым обидным. Оскорбительным. Нет, даже оскорбляющим.

На кухне заскрипело, это дед поднялся из кресла. Слышно было как пошла вода из крана. Крылов прислушался, вон звякнул стакан, еще чуть… ага, журчание прекратилось. Уже два раза дед забывал закрывать кран. Правда, Крылов тоже забывает иногда, но это он, у него это от заморочек, а у деда может быть от склероза…

Он поморщился, в голову настойчиво пихались гадкие слова насчет старческого маразма, у деда не может быть маразма, он орел, мужчина, такие мрут на бегу, на лету… но в сознание глубоко сидело знание, что прадедушка умирал, прикованный к постели, ходил под себя, и так продолжалось четыре долгих года, а бабушка умерла совсем недавно, всего три года тому, тоже было нелегко…

Он зябко передернул плечами. Хотя забота о последних месяцах умирающей легла не на его плечи, но запах лекарств, мочи и экскрементов преследовал еще с полгода, хотя квартиру после этого дезинфицировали, сделали косметических ремонт, заново наклеили обои, но, судя по въевшемуся в стены запаху, надо было бы заменить и штукатурку.

Или поменяться квартирами, подумал он. Но тут же мелькнула мысль, что поменяет, скорее всего, шило на мыло. Найдется такой же, кто не захочет жить в квартире, где умерли его старики, и где все пропитано запахом их смерти…

Дед сидел с листками в руках. Щурился, далеко отводил руку, шевелил губами. На газовой плите готовится закипеть чайник, а на столе уже две большие чашки. Крылов заглянул: в одной чаю почти ложечка, в другой — несколько крупинок. И без сахара.

— Дед, — сказал он ласково, — тебе со сливками?

Дед отмахнулся:

— Тебе мало, что я кофе пью со сливками?.. Еще и чаю вкус портить.

— Врач сказал, что тебе и чай только со сливками!

— Врач, — сказал дед презрительно. — Что врачи понимают… Человек — это пока еще тайна. Ты мне другое скажи. Ваше общество, как я понимаю, разрослось, разрослось… Уже и серьезные люди обращают внимание?

Крылов снял чайник, горячая пузыристая струя дугой ударила в чашку. Забурлило, а когда он наливал в чашку деду, в его чашке по самые края колыхалась, быстро успокаиваясь, коричневая ноздреватая масса, похожая на торф.

— Обращают, — ответил он. Из груди рвался ликующий вопль, что еще как обращают, но с суровым дедом старался держаться так же красиво и мужественно, как со всеми держался дед. — Мы ломим, гнутся шведы!

— А кто шведы?

— А все, кто не скифы, — ответил он, не задумываясь.

— И русские?

— И они тоже. Дед, русские — это не нация, а название косоруких неудачников. Им прилепили все грехи, какие только можно придумать, как мы сейчас чукчам присобачивает известный менталитет, французам — бабничество, а итальянцам — болтливость и многодетность. Хуже того, что русские с этим согласились и сами на всех перекрестках повторяют о своей косорукости, тупости, лени, неумении отличить правую руку от левой. Если нет возможности с этой дурью бороться, переубеждать весь народ, что он-де не такой, то проще из этого народа выйти. И сразу стать другим.

Дед смотрел поверх чашки чая. Взгляд из-под набрякших век стал острым.

— Многие так и делают, — заметил он. — Бегут во всякие там французы, американцы.

Крылов отпил чай, переждал, пока горячая струйка растворится в пересохшей за ночь глотке.

— Там свои проблемы, — ответил он наконец. — Кто бежит в американскость или европейскость, бежит из простого огня на склад горючего, где уже начинается пожар. Он еще не виден, но там скоро грохнет так, что Россия покажется огоньком в камине… Это всеобщее довольство и стремление нигде пальчик не прищемить обойдется дорого. Дороже, чем нам строительство коммунизма! Нужно начинать с нового народа, дед.

— С нуля?

— Дед, — удивился Крылов, — где ты видишь нуль? Мы — хитрые! Мы везде берем лучшее, объявляемся своим, давно утерянным. Или украденным. Мы только возвращаем себе свои ценности!

Дед хмыкнул, но отвечал. Крылов заглянул через край листа, поинтересовался:

— Наши правила?.. Что-нибудь заинтересовало?

Дед смолчал снова. Веки на миг приспустились, поднялась дряблая рука, смахнула слезу, в последнее время левый глаз часто слезится без всякой причины, но когда открыл глаза, Крылов видел с каким напряженным вниманием дед читает, читает…

Он уже оделся в прихожей, а дед читал все тот же листок, остальные непотревожено лежат на краю стола. Не читал даже, а то ли перечитывал, то ли запоминал текст.

И только уже на лестничной площадке Крылов вдруг вспомнил, что именно было на том листке. Восхваление доблестного ухода из жизни!

Глава 24

На службу добирался час, еще час ходил по отделам, общался, зашел к шефу и выслушал покровительственное о молодежи, что не чтит старших. А могла бы эта молодежь почаще бывать на работе. Мал ли что сдает работу в срок и вовремя! Работа в коллективе — это нечто другое, чем работа на кухне. Надо не отрываться от коллектива, русский народ был велик соборностью…

Крылов терпеливо слушал, все равно зарплату задержали до после обеда, потом сходит в заму и тоже выслушал о падении нравов, наконец отстоял очередь у кассы, а домой уже не бежал, а летел. Отнять, стучало в голове, у деда эту проклятую программу по внедрению новой моды! Моды по красивому уходу из жизни престарелых. Нашел, что читать, дурак… Молодым читать — и то мурашки по спине бегут, а старику читать так и вовсе до инфаркт хватит. Или инсульт, у кого что ближе.

С разбега сунул в щель палочку магнитного ключа. Лифт, конечно же, на самом верху, но, к счастью, никто не перехватил, не взялся перевозить в этажа на этаж мебель. Крылов едва не подпрыгивал, торопил медлительную технику.

В квартиру ворвался, как ураган. В туалете горит свет, но пусто, тихо работает телевизор. Дед на диване, раскрытая газета прикрывает лицо.

— Дед! — закричал Крылов страшным голосом.

Он сорвал газету. Старческие веки дрогнули, глаза приоткрылись. Дед сморщился от яркого света, проворчал:

— Что кричишь?.. Пальчик прищемил?

— Дед, — повторил Крылов обессилено, — дед…

Он сел на столик возле кровати. В сердце еще щемило, но во всем теле разливалось великое облегчение.

— Так что орешь? — повторил дед крепнущим голосом. Он сделал попытку приподняться, Крылов положил ладонь ему на грудь, удержал. — Что там… я не выключил газ?.. Или свет в ванной?

— Ты все выключил, — ответил Крылов. — Отдыхай, я сейчас разогрею ужин.

Однако, когда он гремел кастрюлями, в прихожей зашаркали дедовы шлепанцы. Дед появился на пороге, Крылов ногой придвинул ему плетеное кресло. Дед за спиной сопел, кряхтел, долго усаживался. Теперь, чтобы сесть, приходилось одной рукой взяться за стену, другой опереться о стол. Потому так неохотно переползает с места на место, что все дается с трудом, а кто любит зряшные труды?

— Ну и как твои скифы? — спросил дед.

— Я сделаю омлет, — ответил Крылов. — Могу с ветчиной, хочешь?.. И гренки в молоке. Так что попируем! Скифы? Да со скифами все путем. Развиваемся настолько бурно, что просто…

Он умолк, разбивал яйца. Это дед его научил еще шестилетнего брать яйцо в правую ладошку, левой аккуратно стукать тупой стороной ножа, деля яйцо строго пополам. Здесь важно рассчитать силу удара, чтобы яйцо и расколоть на две половинки, но только как бы надколоть, чтобы не пролилось в ладонь, но зато легко раздвинуть обе половинки над сковородкой, выпуская на горячую поверхность, где шипит масло, неповрежденный желток. Дед учил шестилетнего малыша не разговаривать, не отвлекаться, и потому даже сейчас замирает до сих пор, хотя теперь яйца может разбить с закрытыми глазами.

Дед с одобрением следил, как внук действует в строгих традициях его школы. Да и яйца готовит на простой сковородке, без всяких модных наворотов и прочих экологических безобразий.

— Скифы, дед, — ответил Крылов бодро, — живут и размножаются! С такой скоростью захватывают регионы, что и царю Атею не снилось.

— Это как же?

— Да создаются кружки, общества по всей России!.. Мы общается по Интернету, а это не совсем то, что на перекладных, когда из Петербурга в Москву за два месяца — уже здорово!

Дед помолчал. Газета не шуршит, Крылов оглянулся. Дед откинулся на спинку кресла, со старческого коричневого лица глаза смотрели совсем не старческие. Взгляд взыскивающий.

— Что-то не так, дед?

— Да нет, — проговорил дед. — Все идет чересчур хорошо. Тьфу-тьфу! По-моему, все хорошо только потому, что никто еще не сообразил, что это у вас не совсем мальчишечья шалость.

— Дед, — обиделся Крылов.

Дед слабо отмахнулся:

— Да ладно, передо мной не делай лицо, как Киса… Вас воспринимают, как новую породу хиппи, яппи, битников, панков и всяких таких безобидных закидонов молодежи. Повзрослеют, мол, забудут про эту дурь.

— А ты, дед, тоже так думаешь?

— Тоже, — ответил дед. Он пожевал губами, словно загонял вставную челюсть на место, добавил: — Но мы можете успеть захватить власть до того, как повзрослеете!

Крылов удивился:

— Власть?

— Ну да. Не обязательно же на выборах или в результате военного путча! Власть берут и сменой курса, сменой моды, давлением на саму власть, сменой ориентиров, религии…

Крылов сказал с удовольствием:

— Ага! Мы как раз скифского бога вместо Христа предлагаем.

Дед с безнадежностью отмахнулся:

— Снимай яичницу. А то подгорит, витамины уйдут.

Крылов с поспешностью вывалил яичницу на тарелочки. Дело не в витаминах, деду все труднее пережевывать жесткое. Даже вставные челюсти помогают мало. Молчит пока, но все больше предпочитает манные кашки, перетертые овощи…

Спал он по два-три часа, но даже во сне скакали в островерхих шапках бородатых люди, страшно размахивали саблями… хотя откуда сабли, сабли появились впервые у гуннов… воздух со змеиным свистом распарывают длинные стрелы, а кровавые закаты соединяются с кровавыми пожарами на черной земле.

Работу забросил, занимался урывками, по Интернету отвечал по скифам, давал указания местным обществам, советовал, разъяснял идеи и цели ново-старого народа скифов, выслушивал и принимал подсказки с мест, которые оказывались нередко не только на других концах страны, но даже в ближнем и дальнем зарубежье.

Едва выходил из Интернета, телефон взрывался нескончаемыми трелями. Чаще всего звонили свои, чужаки закидывали емэйлами, но постепенно его телефон стал таким популярным, словно его писали на заборах.

Сегодня он сам скакал через горящую степь, рубил острым кривым мечом, конь расправил крылья, взлетел над пылающими городами… и тут прозвенел назойливый звонок, даже не звонок, а жестко и отвратительно простучало молоточком по металлу.

Он вслепую попытался нащупать будильник, но это оказался телефон. Голос Черного Принца ворвался в череп:

— Опять спишь?.. У тебя сонная болезнь? Скорее давай в кафешку к Валентине. Там такое творится!..

— Да что там?

— Так такое! — повторил Черный Принц.

В голосе были ужас и удовольствие разом. Крылов натянул шорты, майку и помчался к двери, на ходу всунув ноги в сандалии.

Открыл дверь, запоздало задержал дыхание. Воздух тяжелый от смрада, дети Мони снова нагадили на площадке и даже внизу на ступеньках, вон кучи. Перила в коричневых бугорках, это средненький любимец семьи резвится, обожает вымазывать… Хорошим таким счастливым смехом детства заливается всякий раз, когда кто-нибудь из взрослых берется за перила, а потом с проклятиями отдергивает перепачканную руку… Еще он умеет реветь как паровозный гудок, вот только говорить так и не научится, хотя уже восемь лет от роду.

Крылов, переступая через дерьмо, добрался до дверей лифта. Было мучительно ждать, когда старенький лифт поднимется на его десятый этаж, но еще страшнее бежать по лестнице, рискуя поскользнуться на жидком дерьме, у средненького оно всегда жидкое и невыносимо вонючее.

До дворе ему встретился сам Моня, глава этой семьи замедленных. Хороший добрый мужик с умом трехлетнего младенца, что так и не научился читать, как и курица не умеет считать больше, чем до трех, однако это не мешает ему усердно подметать во дворе и перед домом. Особенно он любит сгребать осенью листья.

— Кость, — сказал он. — Кость, ты не беги, Кость!.. Ты постой, Кость!.. Вот что я тебе скажу, Кость… Что я тебе хотел сказать, Кость?

— Не знаю, — ответил Крылов. Он начал потихоньку отодвигаться, перед этими умственно отсталыми всегда чувствовал вину, словно сам в чем-то посодействовал их появлению на свет. — Ты вспоминай, а я пока пойду…

— Не, — вскрикнул Моня, — вспомнил!.. Да и как же не вспомнить, когда… а что когда? Ага, Кость, ты в очках, ты знаешь.

— Знаю, — ответил Крылов тоскливо.

— Во-во, — сказал Моня радостно. — Вспомнил!.. Маня грит, что теперь нам должны дать квартиру исчо… Но мне не надо другую квартиру, Кость. У меня есть квартира, верна?

— Верно…

— Вот и я грю! Нам надо только больше, больше, больше! Нам грят, что нашу квартиру расширят… Ну, весь этаж будет нашим. Понял, Кость?.. Мы сломаем стену и присоединим ту, где ты щас… Только и делов!

Крылов спросил тупо:

— А я куда?

Моня в затруднении раскрыл рот:

— Куда?.. Да ты идешь? Вот идешь себе и иди, иди, иди… А мы пойдем в твою квартиру.

Кулаки Крылова стиснулись сами. Чтобы не ударить в эту тупую рожу, он повернулся и пошел в сторону магазина, хотя надо было идти совсем в другую сторону. Уже на пороге гастронома понял, что отступил, как всегда отступал, но раньше отступал перед силой, наглостью, напором, новыми русскими. На этот раз отступил вообще перед дебилом.

Перед наступлением на мир дебилов.

В их семье Моня самый развитый, Жена его, Маня, владеет десятком слов, а дети, по закону генетики, опустились еще на ступеньку развития, их даже не учили разговаривать, однако по нелепейшим «общепринятым общечеловеческим ценностям» Маня была объявлена матерью-героиней. Крылов помнил день, когда ей вручили медаль, диплом и всякие там знаки отличия, а также трехкомнатную квартиру, тем самым проведя ее вне очереди, в которой остались ждать люди нормальные и здоровые. После чего Маня регулярно рожает, как крольчиха, по ребенку через каждые девять месяцев. Чтобы детей не тревожить, для нее освободили трехкомнатную квартиру по соседству, объединили обе в одну.

И вот они уже знают, подумал Крылов с отвращением, что на добавочных детей им дадут и добавочную квартиру. Внезапно на спину обрушился холодок, не сразу даже понял, что же так напугало, а потом сообразил, что и в самом деле у него отнимут, а им дадут! Вот так просто придут к нему из ЖЭКа или чего-то там квартирного, скажут: вы же человек нормальный, как-то выживете. К вам еще приходили, предупреждали, предлагали. Вы отказались, а теперь мы вас решили переселить на окраину, там хоть ни телефона, ни дорог, ни коммуникаций, зато свежего воздуха вдоволь. А эти, вы же понимаете, убогие, им надо помогать, уступать, отдавать…

И он уступит, отдаст, потому что «так принято». Про себя будет клясть все это самыми матерными словами, но вслух скажет торопливое «да-да, я все понимаю…», после чего разросшаяся семья дебилов займет его квартиру, а потом и весь этаж…

Только и надежда, подумал он в бессильной злобе, что полные идиоты уже не могут размножаться, у них эти функции нарушены. Правда, дети Мони еще могут совокупляться, а значит из шестнадцати дебилов получится пара сотен полнейших идиотов, что даже гадят под себя… Это же сколько им понадобится квартир, а затем больниц, врачей, медсестер, лекарств?..

Он все ускорял шаг, от него несло жаром. Похоже, даже разговаривал на ходу, как выживающие из ума старухи, прохожие сторонятся, кто-то свистнул вслед.

Умерил шаг, задышал медленнее, взгляд медленно начал очищаться. Вчера был дождь, но сегодня небо снова ясное, синее, начинает жарить, как на сковородке.

На том месте Пушкинской площади, где на просторе пятеро столов под игриво разноцветными тентами, он увидел огромную толпу. К обочине на скорости подъезжали патрульные машины, бравые ребята выскакивали, смотрели с бордюра, что-то нервно выкрикивали в микрофоны.

Сами корчмовцы оккупировали все выносные стулья, но кроме них, как заметил Крылов, всю площадь заняли тусовочные разношерстные группки молодежи… с редкими вкраплениями старшего поколения… вон еще какие-то рокеры оккупировали парапет на входе в метро, и не жарко им в черных куртках, хоть и на голое тело… а подальше целая толпа веселых парней и девчонок, у которых на лицах крупными буквами написано желание подраться. В руках он заметил плакаты, пока свернутые.

Черный Принц заметил издали, выбежал навстречу. Пожал руку, сказал свистящим шепотом:

— Это все наши!.. Те, что в Корчму ломанулись на последних неделях. Да не корчмовцы, а уже скифы!.. Нравится им, немедленных действий требуют. Костя, мы эту волну вызвали, надо ею управлять!.. А то черт знает, что она сметет… Остальных не жалко, но как бы и нас заодно…

Крылову притащили стул, кто-то сунул в руки тяжелую холодную кружку. Ноздри жадно раздулись, пальцы стискивали толстое стекло, словно хватали молодую пленную эллинку, или кого там хватали в набегах скифы.

Краем глаза посматривал на собравшихся. Десятка два человек присели на корточках вокруг столов, даже неловко вот так сидеть и лакать пиво под их взглядами, другие примостились рядами на каменном бордюре, остальные сгрудились стоя. Все из-за одуряющей жары запаслись мороженом или баночками пива.

Хотя в виду той же жары даже дряблые мужички со свисающими через пояс животиками начали ходить без рубашек, черт с нею, мужской красотой, весь все, что естественно — не позорно, корчмовцы не расстались с Т-майками, Крылов издали увидел броскую надпись; СКИФЫ.

Даже Тор, которому бы только щеголять великолепной мускулатурой, у него грудь как медные латы легионера, и то в майке, гордая надпись красиво изгибается на могучих выпуклых пластинах.

А ведь в самом деле получается, мелькнула трусливая и вместе с тем хвастливая мысль. Наша идея построения Великой Скифии — вот она, охватывает, как говорили классики, массы…

Он жадно осушил всю кружку и, не притрагиваясь ко второй, кивнул на группу корчмовцев, что с бабочками пепси устроилась в двух десятках шагов в сторонке:

— А Барон не гнется, заметили? Ведь сколько мы, если честно, на него помоев вылили за его баронство, сколько по голову стучали! Сколько пинали, топтали, лягали, бодали! По стенах размазывали его самого и его баронство, купленное оно или подлинное!.. И что же? У Барона все такая же прямая спина и гордый вид. Он з н а е т, что он барон, вот в чем дело!.. Знает, что он — белая кость и голубая кровь, что бы мы там не говорили, как бы не изгалялись.

Тор оглянулся на Барона, тот, похоже, услышал, посматривает в их сторону с вежливым интересом.

— Ну и что, — буркнул Тор. — ты предлагаешь сделать русскому народу прививку баронства?

— Быстро схватываешь, — похвалил Крылов. — Только не русскому, а уже скифскому… Виноват, именно русскому, из-за чего тот превратится в скифский. Не сразу и не целиком, но чуточку скифскости добавится. Ведь русский человек глубоко и непоколебимо уверен в своей имманентной дурости, отсталости, косорукости и косорылости. Вон Барон, у которого этой косорукости и косорылости выше крыши, не только сам не гнется под нашим нехилым напором, но и нас всех приучил, что он — личность, что с ним надо считаться. И ведь считаемся же!

Тор перебил нетерпеливо:

— Костя, это все база. Базисное. А нам пора уже продумывать и детали. Собственно, мы их тоже… в процессе, так сказать. А сейчас надо срочно ответить на вопросы: как мы относимся к свободному распространению оружия, к повышенным льготам для лиц с замедленным развитием…

Крылов вспомнил Моню, перед глазами встала загаженная лестничная площадка, в ноздри удара вонь, от которой выворачивает желудок.

— Под нож, — ответил он свистящим шепотом. — Всех дебилов — под нож!.. Человеческий род пора чистить от грязи. Оставим только здоровое потомство…

Глава 25

Вспышка ярости была неожиданной, слишком резкой, он видел как от него даже слегка отодвинулись, он слишком резко заявил о попрании общечеловеческих ценностей, и только Гаврилов, спокойный и благообразный, вскинул к полотнищу тента иконописные глаза, что-то подсчитал в уме, сказал мягко:

— А квартиры, полученные в результате зачисток от семей дебилов… отдадим молодоженам! Знаете ли, молодожены всегда нуждаются, а ведь это — будущее любой нации. Нет, не всем отдадим, а только тем, у кого появляется третий ребенок. А у кого четыре, пять — тем вааще!

Крылов скрипнул зубами. Ярость била в череп горячими волнами.

— Моими соседями, — сказал он, — могла бы стать многодетная семья с десятком детей. Которых не надо кормить и одевать до старости!

Тор подумал, бухнул:

— Насчет молодоженов, хорошо. Но это когда еще!…А сейчас, после зачисток от дебилов, такие квартиры стоит передавать нашим русским беженцам из среднеазиатских республик. Они сейчас живут в землянках, их здоровые дети становятся больными, а мы этих…

Он грязно выругался. Откин деловито вписал в программу скифизации пункт о поголовной ликвидации лиц с замедленным развитием. Подпунктиком добавил, что индекс интеллекта будет определять особая комиссия.

— Что еще? — спросил он.

Владимир — 2 сказал озабоченно:

— Надо еще один момент продумать… О кастовости, что ли. А то, знаешь ли, мы все «за», но кто-то побоится покупать кота в мешке.

Откин тут же растянул широкий рот в наглой усмешке, рожа круглая, как у кота, довольная:

— Кто не хочет покупать кота в мешке, пусть из него вылезает!

Тор рыкнул, не обращая на остряка внимания:

— Каста у скифов? Как варны у индийцев? Брахманы, шудры, неприкасаемые?

Владимир — 2 покачал головой:

— Не то… Когда мне было пятнадцать лет, я пошел устраиваться на завод. С приятелем. В отделе кадров взяли нас слесарями, дали бумажку в зубы, сказали: идете по территории к большому корпусу… Понятно, вышли мы на эту территорию, оробели. Везде большие страшные машины ездят, каких в городе не видели, погрузчики, мужики в замасленных робах ходют… Все чужое, страшное, ни одного знакомого лица. А перед тем большим корпусом вовсе вышли с десяток здоровенных работяг, блестят от машинного масла, угрюмые как медведи, остановились покурить. Кое-кто присел на корточки, смалит, кто-то подгреб под задницу пару кирпичей…. Смотрят, а мы подходим. Подходим, а коленки дрожат, дрожат! Все мы, подростки, сильны и уверены только в стае себе подобных, друг перед другом стараемся круче казаться, а вот так страшно, аж жуть!.. И тут мой приятель, Толька Худяков, говорит этим страшным мужикам жалобно: ребята, нет ли папироски…

Откин спросил заинтересованно:

— А что это?

Черный Принц шикнул, а академически образованный Раб Божий объяснил:

— Это сигаретка такая. Наполовину пустая, в плотной бумаге. С одной стороны трубочка получается, ее в пасть, а зажигают всегда с другой стороны…

Откин так и остался с открытым ртом, не понял, А Владимир — 2 продолжил:

— Тут работяги сразу стали шарить по карманам, вручили ему папироску, дали прикурить, а тем временем то ли Толька поинтересовался, как тут работа и сколько за нее платят, то ли мужики сами начали расспрашивать, но Толька стоит среди них, как среди своих, смалит сигаретку, беседует, будто век с ними жил и работал, а я как дурак в сторонке. Стою и чувствую, что я — чужой! Меня в этот закрытый клан для курящих не принимают. Мол, ах так ты чище и лучше нас? Так и пошел бы ты от нас… подальше. Словом, тогда я многое понял, почему подростки курят. И когда нам врачи твердят, что через двадцать лет от рака легких загнемся, я тоже, помню, смеялся: нам парни, которые старше нас лет на десять, уже казались стариками! Двадцать лет — вечность.

Гаврилов спросил сочувствующе:

— Так ты тоже стал курить?

Владимир — 2 удивился:

— С какой стати? Я к шестнадцати годам уже бросил. Пить, правда, пил, чтобы быть с работягами вровень… Но мы отвлеклись. Я хочу сказать, что все курящие чувствуют себя единой нацией. Как евреи и