/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Странные романы

Трансчеловек

Юрий Никитин

Все эксперты и все опросы могут сказать, какие книги покупаются лучше, какие хуже. Или какие жанры. Но какая книга действительно нужна, необходима, востребована — этого не могут сказать никакие опросовцы. Тем более, не знают читатели… если книга еще не написана. Подобная ситуация, чтоб вы знали, называется неудовлетворенным спросом. Но вот эта книга, так необходимая человечеству, наконец-то написана. И даже издана. Читайте, и будет вам счастье! И да наступит новый странный мир. В который из вас кто-то войдет. Но кто-то — нет.

Юрий Никитин

Трансчеловек

Предисловие

Фантастика той тоталитарной эпохи руководствовалась двумя великими глупостями, что тогда выдавались за истину. Первая: робот — дура, человек — молодец, а вторая — бессмертие ужасно и омерзительно.

О роботах я никогда не писал, чувствовал фальшь в самой постановке вопроса, а на бессмертии крепко ожегся. Будучи бунтарем по натуре, с первых вещей принялся доказывать, что быть бессмертным — хорошо. И все мои вещи на эту тему заворачивали взад. Эта несусветная дурь, как мне кажется, началась с некого перса популярного произведения, бессмертного, одного из двенадцати бессмертных. Одиннадцать «разрушили себя», а этот вот остался жить и все никак не решится помереть, ведь так надо, обязательно надо помереть, а он все никак не решится, хотя и жить не хочет таким вот всемогущим, бессмертным и неуничтожимым извне. Ах-ах, какой он несчастный, все дружно плюем в труса.

Не знаю как кто, но я сразу же ощутил, что вообще-то не прочь оказаться на месте этого «нещщасного». И уж никак не стал бы страдать от своей бессмертности и завидовать обычным людей, счастье которых оказывается в том, что вскоре склеят ласты!

Увы, при культе личности в политике возникали культы, культики и культяшки во всех сферах деятельности. Все редактора заучено твердили: переделайте концовку, чтобы ваш бессмертный раскаялся, передумал и отказался от бессмертия, признав его ошибочным. Тогда да, дорога будет открыта. Как и сотням другим. Кто читал тогдашнюю фантастику вспомнит, как тогда мощно перли клоны, все одинаковые, как доски в заборе: бессмертие ужасно — герой кончает жизнь самоубийством, бессмертие ужасно — герой покончил с собой, бессмертие отвратительно — герой поспешно себя убивает…

Где сейчас те угодливые авторы?

НИКОГДА и НИКОМУ в те времена не удавалось сказать что-то в защиту бессмертия. К счастью, вся та система лжи и дурости рухнула вместе с политсистемой. А я наконец-то снова собрался для очередной попытки, на этот раз уже не с рассказом или повестью, а в самом деле выношу на ваш суд крупную весчь. И не в стиле «Троих», хотя там тоже бессмертные, но «Трансчеловек» — совсем другой жанр, пока еще не существующий.

Назовем его когистикой, от cogito — мыслю, ибо чего уж скрывать, в массе своей традиционная фантастика, так сказать, бытовая. Хоть на страницах гремят галактические войны — это дамские романы для мужчин. Расшифровывать не буду, умные поймут, а мнение напыщенных дураков никогда в расчет не принимал, из-за чего в их среде всегда поднимается такой раздраженный вой при слове «Никитин».

Да, я — когист. В крайнем случае — писатель-когист.

Почему когист, и что за жанр когистика — узнаете, дочитав роман.

Ваш

Юрий Никитин

Трансчеловек

2006-й год, 30 май, 18.00 по Гринвичу.

Самое лучшее место в мире для отдыха отыскивается сразу, когда опускаешь голову на женские колени. Нежные заботливые руки чешут, гладят, выстригают волосы в ушах, а потом тонкие мизинчики копаются в ушных раковинах, вылавливая срезанные волоски. Несказанно балдежное чувство, как будто снова в утробе, нет более глубокого наслаждения…

Надо мной ойкнуло, мягкие ладони начали спихивать мою отяжелевшую голову.

— Уже шесть часов!. А я еще не красилась!

— Успеешь, — запротестовал я. — Еще в носу подстриги…

— У тебя там не растут, — уличила Кристина. — Мал еще!

Она поднялась, моя голова расслабленно бухнулась на диван. Не поднимаясь, я смотрел, как Кристина в тревоге и недоумении выгибается перед зеркалом, но никак не рассмотрит спину и затылок. Потом села за трельяжный столик краситься, там жуткий набор всяких лаков, гелей, снимателей, соскребывателей, ножичков и пилочек, хитрых крючочков и прочих блестящих, как на столе хирурга, штучек, а я переполз на другой конец дивана, где меня ждет ноут одного заказчика.

Поломка хитрая, но я все настроил еще два дня тому, только придерживаю чуть, дабы самому насладиться мощным камнем, самой крутой видюхой, ОЗУ на два гига, новой системой охлаждения, из-за чего абсолютно не слышно, работает это чудо или нет. Сейчас с ходу вошел в Интернет, подключился к одной из онлайновых, где скорость проца и мощь видеокарты многое решает, порубился малость, но уши автономно ловят передвижение Кристины. Слышу ее недовольное бурчание, что вот еще одна морщинка проступила, а тут как бы две старые замазать… Даже не глядя в ее сторону, чувствую какой у нее процент готовности к выходу.

Потом бесконечно долго бурчала, что за зиму ужасно растолстела, ах-ах, ни одно платье не налезет, как жить, надо бы что-то такое съесть, чтобы похудеть, именно за три дня похудеть, к Голембовским придти уже худой и стройной, я лениво бурчал, что ничуть не растолстела, надо верить не бенькам своим, а напольным весам, платья сидят, как и сидели.

— Ничего не понимаешь, — пожаловалась она, — это провожают, как могут, а встречают по одежде!

— Женщина без недостатков, — сказал я ласково, — ценима куда больше, чем без одежды.

Она насторожилась, красивые дуги бровей приподнялись на середину лба.

— Ты это к чему?

Я выключил комп, поднялся. Мне, чтобы одеться, достаточно вылезти из домашних тапочек и сунуть ноги в туфли. Проделав все это, я обнял ее сзади, поцеловал в макушку, как раз на уровне моих губ, сказал ласково:

— Ты хоть и злобная, но я люблю тебя, зверушка.

— Это ты злобный!

— Нет ты. Ты с меня одеяло стаскивала.

— А ты лягался!

— Я? Да никогда в жизни! А вот ты…

Она вывернулась, снова принялась приглаживать на бедрах платье, подтягивать живот и приподниматься, так все женщины выглядят более стройными.

— Идем? — спросил я.

Не отвечая, она тщательно подкрашивала губы, вытягивая их трубочкой. Лицо очень серьезное, сосредоточенное, будто делает сложнейшую операцию на мозге, даже не дышит, а когда оторвала от губ эту липкую красную палочку, сосредоточенно пошлепала ими, разминая комья и заделывая микроскопические щели, подвигала во все стороны, то сжимая в старческий жемок, то раскрывая на поллица.

— Готова. — сообщила она. — Видишь, как быстро?

— Вижу, — ответил я и снова чмокнул ее в макушку. — Пойдем, не люблю опаздывать.

— Женщине прилично опоздать на четверть часа!

— Зато неприлично мужчине, — возразил я. — А по нас определяют, кто в доме главный.

— Определяют, — отпарировала она, — насколько ты добрый! Уступчивый. А если вовремя, значит — зверь, садюга, железный кулак. Бьешь меня смертным боем, тиранишь…

На выходе из подъезда, солнце ударило в глаза с такой силой, что Кристина ойкнула и поспешно одела широкие, на поллица, очки: нет морщинкам у глаз. Люди впереди почему-то сходят с тротуара, обходят по проезжей, рискуя угодить под автомобили. Кристина испуганно ухватила меня за руку. Посреди тротуара в желтозеленой луже грязи барахтается, пытаясь подняться, вдрызг пьяный мужик в рваной одежде. Небритый, слюни и сопли выползают толстыми зелеными гусеницами, глупо улыбается, а второй, такой же, но чуть трезвее, пытается поднять дружка, то и дело падает, стукается распухшей мордой об асфальт, пачкается в этой грязи… что вовсе не грязь, а то, что выползает из их промокших отяжелевших штанов, заполняя воздух удушливой вонью.

У первого кровь на брови, на затылке слиплись волосы, будто крашеные, у второго ссадины на морде, на локтях, на кулаках. Первый громко и дико заорал похабную песню, всю из мата, второй хихикал и снова тянул его то за руку, то за плечо, уговаривал встать и пойти к Маньке, которую поставят на четыре кости…

Тротуар подле домов узок за счет дороги для машин, мы с Кристиной тоже соступили на проезжую часть. Тротуар залит жидким дерьмом на всю ширину, от обоих пахнуло густой вонью застоявшейся мочи, блевотины и чего-то омерзительно кислого. Кристина побледнела, едва сдерживает тошноту. Первый хрипло вопил похабщину, второй увидел нас и заорал:

— Люди!.. Помогите!.. Помогите поднять Ваську…

Мы поспешно огибали их по проезжей части дороги, сзади раздраженно гуднула машина. Пьяный орал все громче:

— Люди!.. Вы же хрестьяне?.. Помогите… ха-ха.. поднять… гыгы… поднять… мать-перемать…

Мы торопливо выскочили снова на асфальт, сердце мое колотится, кровь бросилась в голову. Не выношу, когда грязный мат направлен на женщин, а он весь попадает в них, если женщины слышат.

За спиной еще долго раздавались пьяные вопли: то дикарски ликующие, то гневные, все перемежается матом, а волна омерзительной вони догоняла нас с порывами ветерка еще несколько раз. Уж и не знаю, чем можно так обосраться, что за дерьмо пропитало штаны и вытекло на тротуар, залив до самого бордюра, эти двое не сидят на диете, как проклинаемые ими миллионеры, что вкалывают с утра до вечера…

Кристина часто дышала, я все ускорял шаг, наконец дом величаво повернулся и, как могучий ледник, отрезал от того мира. Двое дворников в оранжевых, словно революционеры из Украины, комбинезонах старательно собирают мусор, у нас не принято бросать его в урну, хотя та в двух шагах, проехала поливальная машина, тугие струи сбили грязь с проезжей части, грязная вода побежала под бордюром.

На этой стороне дома просторная стоянка, правда, по праву самозахвата: владельцев машин оказалось больше, чем любителей сокращать дорогу через газон, так что все наши машины здесь. Я работаю простым ремонтником бытовой техники, но на тойоту хватило. Я отыскал ее взглядом в тесном ряду припаркованных на газоне машин. Подержанная, с левым рулем, зато всего за тысячу баксов, в то время как новенькие отечественные вдвое дороже, а качество почти то же.

Я старался думать о том, куда едем, но в душе поднимается жестокое, мстительное: убивал бы! Убивал бы всю эту мразь, которую мы, оказывается, по своей гуманности должны всякий раз вытаскивать из дерьма, обмывать и снова выпускать на улицу, чтобы они снова срали, били стекла, ломали все, что можно испортить, воровали, травились наркотиками и приучали к наркотикам школьников…

Кристина взглянула с испугом, пальцы тряхнули меня за руку.

— Успокойся!.. Весь горишь. Что делать, Россия в самом деле спивается, это не газеты придумали…

Я прошипел зло:

— Да и хрен с нею! Пусть спивается. Пусть подыхает… эта Россия! А мы с тобой — разве не Россия? Мы ж не спиваемся?

Они прижалась ко мне, успокаивая, заставляя расслабить застывшие, как камень, мускулы. В голове стучит злое: хрен с нею, с такой Россией. Пусть дохнет такая Россия. Я ей даже помогу сдохнуть хорошим ударом по голове, чтобы сдыхала быстрее. Но сдохнет та Россия, пьяная и обосраная, барахтающаяся в собственной блевотине. Останется эта, что работает, трудится, учится, карабкается к знаниям, приобретает вторую специальность. Останется трезвая, сильная, цепкая, живучая.

И пусть хоть половина вымрет, захлебнувшись собственным дерьмом, чем будет им же пачкать вторую, а эта вторая, вместо того, чтобы учиться и работать, будет то и дело вытаскивать из дерьма первую, обмывать, лечить, одевать в чистое и спешно ремонтировать выбитые стекла, поломанные лифты…

Перед машиной Кристина нарочито замедлила шаг, чтобы я успел зайти с ее стороны и открыть для нее дверцу. Ерунда, конечно, сама умеет пользовать и передними и задними клешнями, но мне нравится оказывать подобные знаки внимания, а она, хоть и современная женщина, не поднимает крик о мужском шовинизме, принимает с милой благодарной и очень женственной улыбкой.

Машина стронулась с места, я перевел дыхания, что так завелся, почти каждый день вижу какую-нибудь пьяную мразь, она ж везде, но вместо того, чтобы убивать их на месте, Госдума решает где построить новые корпуса больниц «для реабилитации». Перевел дыхание, традиционно спросил, какой дорогой поедем, Кристина так же привычно ответила, что мне виднее, где в это время могут быть пробки. Я вырулил на шоссе, движение не слишком, перестроился в левый ряд и погнал, стараясь приноровиться к «зеленой волне» светофоров.

Голембовские, как и мы, купили квартиру, а не «получили», купили на свои заработанные, это теперь предмет гордости и сдержанной похвальбы не только у такой молодежи, как мы, но и вообще. После торопливого ремонта обставили недорогой, но хорошо сделанной мебелью, импортной, кстати, теперь созывают гостей и всем бахвалятся успехами. Жена Голембовского, Жанна, предупредила, что у них все еще кое-как и на белую нитку, но ведь ремонт невозможно закончить, можно только прекратить, так что ждем-с, ждем-с!

По дороге остановились купить шампанского, конфет и цветов, я изнылся, пока Кристина перебирала цветы и вместо того, чтобы купить готовый букет, вместе с продавщицей начала составлять из отдельных цветков что-то новое, как будто эти пучки цветов чем-то разнятся кроме цены! Продавщица даже не удивилась такой дури, подбирает один к другому вместе с Кристиной, щебечут что-то на своем птичьем языке, а я, как раздраженный осьминог, покрывался цветными пятнами, переминался с ноги на ногу. Идущие мимо мужчины бросали на меня понимающе-сочувствующие взгляды.

2006-й год, 30-е мая, 18.40 по Гринвичу.

У дома Голембовских дорогу перегородил неопрятненький грузовик. С него снимают мешки с цементом, с другой стороны задним бортом подогнали трейлер, дюжие грузчики стаскивают мебель.

Один лифт постоянно занят, ремонтники норовят захватить и второй под свои нужды, но жильцы чуть ли не охрану выставили: один лифт только для жильцов, мы с немалыми трудностями поднялись на двадцатый этаж, на захламленной площадке в одном углу куча пустых ящиков и упаковки от мебели, в другом — двери и окна, которые жильцы заменили на что-то лучше..

Голембовский открыл по первому звонку, радостно улыбающийся, с силой пожал мне руку, у него это пунктик, Жанна выскочила навстречу и расцеловалась с Кристиной, в то же время ревниво и молниеносно осмотрели друг друга, не переставая щебетать и улыбаться.

В прихожую, пока мы переобувались в домашние тапочки, вышел Коля, наш общий приятель, румяный и улыбающийся, в своих вечных десантных штанах, пошел ко мне с протянутой издали рукой, как Брежнев в кинохронике. Несмотря на свои тридцать лет, он все еще для всех Коля, хотя вот Голембовский еще со школьной скамьи Аркадий, и даже для жены — Аркадий, но никогда — Аркаша.

— Привет, — сказал Коля жизнерадостно и постарался посильнее пожать мне пальцы. — Как дела?.. Кристиночка, вы оба выглядите просто чудесно. А мы тут вчера малость дернули… Не помню, как и домой добрался. Морда сильно помятая?

— Да нет, нормально, — ответил я.

— Брешешь, — сказал он обрадовано. — А глаза красные?

— Чуточку, — ответил я, чтобы сделать ему приятное, хотя глаза совсем не красные. — Самую малость.

— Вот видишь, — сказал он ликующе, — Это у меня здоровье железное! Другого бы свалило. Пойдем, пока дамы пощебечут, дернем по рюмочке красного…

— Не хочу, — ответил я.

Он удивился.

— Почему?

— Мне хватит, когда за стол сядем.

— А я винца всегда готов лишний стаканчик, — сказал он с оптимизмом. — Красное вино полезно для здоровья! А здоровье нужно, чтобы жрать водку. Кстати, почему таблетки пьют, а водку жрут?

Он похохатывал, мы прошли в большую комнату, навстречу поднялись Леонид и Михаил, обменялись со мной вялым рукопожатием. У Михаила — усы, роскошные хвастливые, а у Леонида — бакенбарды. Я с ними держусь вежливо, но друзьями никогда не станем: не считаю полноценными тех мужчин, кто вот так печется о внешности. Такие усы не сами по себе вырастают: их надо холить, выращивать, ухаживать, лелеять, всякий раз перед зеркалом накручивать кончики то так, то эдак, а выбривать осторожненько вокруг, стараясь не зацепить лишнюю волосинку. Словом, в нынешней заботе мужчин о внешности есть нечто педерастическое, недаром же так быстро растет число этих извращенцев.

По мне, что педерасты, что усачи с бородачами — одно и то же.

Жены у обоих, Настя и Марина, вполне нормальные быстро полнеющие клухи, домовитые и хозяйственные, таким не до перверсий. Хотя, кто знает, чему обучатся с такими орлами-гедонистами. Еще в комнате Юлиан, рослый молодой мужчина в малиновом пиджаке, с комплексом Дон-Жуана, как деловито сообщил мне Коля, школьный приятель Аркадия и Михаила. Он не понравился мне тем, что сразу начал раздевать Кристину глазами, а я ему, понятно, тем, что раздеваю как раз не глазами.

Юлиан суховато поклонился мне издали, но вылезать из-за стола не стал. Коля притащил стул и, подсев к Кристине, начал с жаром рассказывать про новые возможности, которые открыл в байме «Sims-2». Посыпались словечки насчет текстур, скинов, модов, оба с горящими глазами рассказывали, как устраивают личную жизнь персонажей, чтобы те не ссорились, продвигались и службе и были счастливы, я тихонько отсел к Аркадию, хозяину квартиры, где мы регулярно устраиваем тусовки.

Он посмотрел хитрыми глазами.

— Знаешь, уже и Леонид начал спрашивать у Кристины как проходить ту или иную байму. Как она помнит все закоулки и где какой ключик? Тебе все мужики завидуют!

— Не знаю, — ответил я, — я ни во что не играю, кроме тетриса или чего-нибудь простенького. Мне всегда времени не хватает!

— И мне, — вздохнул он, — а она у тебя и первая все баймы проходит, и работать успевает… Давай, пока все соберутся, по рюмочке красного?

— Без меня, — ответил я. — За рулем, увы.

На балкон вышел Михаил, я пошел к нему, но когда оглянулся, стакан перед Аркадием все так же пуст, а он сам с видом знатока внимательно изучает этикетку.

Со стороны кухни раздался веселый голос Жанны:

— Мужчины!.. К столу, к столу. Настя, Марина, загоняйте их сюда. Что они там разбрелись?

Кристина бросила на меня победоносный взгляд, мы чувствуем некоторое превосходство: уже понимаем, что это глуповато: все встречи, праздники и мероприятия отмечать обязательно обильной едой и такой же выпивкой. Что было хорошо в голодном мире наших прадедов, как уже не совсем, не совсем в нашем изобильном мире.

Стол в самом деле ломится от жареного и пареного, обязательных оливье, мы все начали по одному устраиваться на треугольном диванчике. Кухня не предрасполагает к приему гостей, но в России традиционно встречаются на кухне, а спорить против традиций себе дороже. Коля сел первым и с победным видом знатока начинает откупоривать бутылку. Стул возле него пуст, Настя перехватила подсказывающий взгляд хозяйки, передвинулась, заставив пересесть и мужа, а Коля, сдирая фольгу, начал запальчиво и подробно рассказывать, что он бросил Эвелину, что она вовсе не была ему невестой, что это была всего лишь легкая интрижка, он сам в ней разочаровался и бросил.

Рассказывал слишком подробно, с жаром. Его слушали, кивали, отводили глаза. Я подумал с неловкостью, что слишком силен этот инстинкт в нас… или не инстинкт, а как его правильно назвать, ну это чувство, когда панически страшишься, что женщина тебя оставит, в этом как будто нечто ужасно позорное, и потому стараешься оставить ее первым. Я замечал это с самой ранней подростковости, когда только начинаем встречаться с одноклассницами, у других остается на всю жизнь.

Помню, одно время по всем каналам крутили арию герцога из «Риголетто», где этот хлыщ распевает, как эти красавицы в любви вечно клянутся, но оставляют так же шутя, так же шутя, но мол, я — сама круть, «…оставляю их раньше я, но оставляю их раньше я!», и мы все, слушавшие, облегченно вздыхаем: ага, он оставил их на секунду раньше, так что все в порядке, честь спасена, он не опозорен.

Я, наверное, урод, но при неизбежных расставаниях я всегда предпочитал, чтобы инициатором оставалась или выглядела женщина. Во-первых, так просто благороднее: брошенная женщина всегда выглядит несколько униженно, во-вторых, я сам выгляжу достойнее, ибо, глядя на меня, начинают говорить: да что это она перебирает, как свинья в апельсинах, ведь хороший же парень…

В глазах других женщин у меня в таких случаях рейтинг не ниже, как у брошенного, а выше, чего не понимает Коля со своим детским самоутверждением.

Шампанское хлопнуло, пробка ударилась в потолок. Что ж, это в приличных домах так не делают, но в кабаках, где гуляют пьяные купчики, которые хотят, чтобы все видели, как они гуляют, это хлопанье пробками — обязательно, я снова ощутил тепло руки Кристины. Мы уже знаем, что хлопать пробками — неприлично, и уже так не делаем. Вот уже месяц.

Жанна хозяйским взором оглядывала стол. Тарелки с холодным мясом, с горячим, мясные салаты, жирная рыба, белый хлеб, множество бутылок дешевого вина, две бутылки водки — на любителей, одна — шампанского, это мы принесли, играя роль эстетов.

Кристина несколько замялась, прежде чем опуститься на лавку, осторожно расстегнула верхнюю пуговицу на джинсах, тонкие пальцы дернули «молнию», только после этого присела. Я смолчал, остальные посматривали с понимающими улыбками, многие женщины ходят в таких обтягивающих джинсах, что даже сесть не могут, а Кристина, неловко улыбнувшись, сказала извиняющимся тоном:

— Жаночка, это не то, что ты подумала…

Она понимающе промолчала, я спросил:

— А что надо было подумать?

— Я сделала пирсинг, — ответила она тем же виноватым тоном. — Но еще побаливает, когда поясом жмет.

Все заинтересованно вытянули шеи. Я удивился:

— На пузе?.. Покажи!

Она снова встала, приподняла маечку. Блеснули два черных шарика в районе пупка: верхний помельче, нижний крупнее. Кожа вокруг обоих покраснела, даже припухла.

— Круто, — сказал я искренне. — А почему черные? У других я видел такие блестящие…

— Это временные! Так всегда делается. Потом поставлю настоящие. Тебе в самом деле нравится?

Она смотрела с такой надеждой, что у меня защемило в груди.

— Очень, — сказал я искренне. — Ты молодец. У тебя такой чудный животик! Потеплеет, будешь ходить только в топе.

Она с неловкостью улыбнулась.

— Чудный… скажешь такое. Я все толстею! Только и надежды, что теперь поневоле худеть, и фитнесить вдвое больше.

Женщины посматривали с завистью, а Настя, моложе Кристины на пятнадцать лет, но быстро толстеющая, взглянула с откровенной злостью. Да и все женщины поглядывают очень уж испытующе, Кристина как белый лебедь среди крупных невзрачных гусынь. Даже Жанна, на что уж общаемся постоянно и тесно, то и дело косится на Кристину с тем же немым вопросом: как ухитряешься с парнем, моложе тебя на восемь лет?

Я сделал вид, что поглощен разливанием вина по фужерам. Абсолютное большинство мужчин, которые вот так с женщинами старше себя — люди зажатые, закомплексованные, не в состоянии вот так же легко общаться со сверстницами. У тех слишком высокие требования, всегда могут сравнить с N или D, с которыми трахались вчера, потому зажатенькие мужчинки трусливо предпочитают женщин как бы второго сорта, а то и третьего, у которых требования к партнеру поневоле ниже.

Я это знаю, но плохо то, что знает и Кристина, постоянно ищет во мне то зажатость, то трусость, то неполноценность, а я не умею убедить, что просто люблю ее, что она в свои тридцать два года в сто тысяч раз лучше этого стада одинаковых семнадцатилетних телок, веселых и скачущих по дискотекам, с еще не расплывшимися в горы мяса фигурами, но внутри уже коровами, даже коровищами, которыми станут очень скоро.

Выпили за встречу, некоторое время закусывали: в России, в основном, не еда, а закуска, потом по второй, разговоры пошли чуть раскованнее, все мы привычно посматриваем на телевизор — непременный участник любого застолья. У Голембовских обновка: осточертевший громоздкий ящик заменили жидкокристаллическим экраном. Правда, всего пятнадцать дюймов, но все-таки входящий в моду панельный LCD. Не случайно присобачили на стену. Конечно, как картину, не повесишь: задняя стенка должна отводить тепло, потому такой нелепый с виду зазор между стеной и задней панелью, но все равно и шаг вперед, и бахвальство достатком.

Изображение даже четче, чем у нашего, но у меня с наибольшей на рынке диагональю — девятнадцать дюймов, так что я скромно молчу, а Коля сразу завелся, завопил с гневом и возмущением:

— Вы посмотрите, что показывают! Что показывают, а? И это телевидение!.. Кладбище для собак! Собак хоронят, как баронов: а еще и памятники из мрамора им ставят!.. Тьфу, до чего мир докатился!..

— Это верно, — согласился Леонид. — раньше про человека говорили, мол, похоронили, как собаку, а здесь собаку хоронят, как знатное лицо. Это самое VIP, да?

— Верно, — подтвердил Михаил. — Эта самая VIP-персона.

Я тоже привычно кивнул, изобразил возмущение. Это уж совсем перехлест, когда люди мрут в канавах, а собак кормят красной рыбой и покупают им лежанки, на которых и королева не отказалась бы опустить зад. Хотя с другой стороны, пусть мрут, мы с Кристиной только что видели таких. Которых мы якобы обязаны перевоспитывать, лечить, обирать с них блох и вытирать им слюни.

Аркадий, наливая себе в граненый стакан водочки, сказал с недоброй ухмылкой:

— Больные люди так делают. У кого желудки здоровые, те знают куда лишние деньги истратить!

Он ухмыльнулся, налил и Коля. Хотел долить Насте, но та покачала головой и указала взглядом на бутылку с портвейном. Коля кивнул понимающе, взял бутылку и налил ей красненького.

А те, хотел было поинтересоваться я, кто зарабатывает больше, чем сумеет пропить? Это для нас зарплата в триста долларов — предел, а если человек получает тысячу, десять тысяч или даже сто? Если станет пить самое дорогое коллекционное вино, и тогда не пропьет. Но все равно, разве можно хоронить любимую собачку, вот так пышно? Или же лучше истратить на этих, которые мрут в канавах?

Я представил себе, как милосердный миллионер раздает деньги этим бомжам, как они на радостях бегут в магазин, покупают водки столько, что упиваются вусмерть, кое-кто вообще не отходит, пьет, пока не околеет… нет, тоже хреново.

Настя, накладывая салат, восхитилась:

— Жаночка. какой вкусный салат, дорогая! Сама купила?

— Конечно! — ответила Жанна с милой улыбкой. — Жена должна уметь готовить мужа, а не салат.

Настя всплеснула пухлыми ручками:

— Что может сделать женщина из ничего? Прическу, салатик и трагедию. Ты настоящая женщина, Жаночка!

— Нет такой еды — салат, — объяснила Жанна и взглядом указала на Колю. — Есть такая закуска.

Настя тоже посмотрела на бравого Колю и сказала заботливо:

— Жаночка, Коле салатик надо подстелить помягче…

— Сделаю, — пообещала Жанна, — хотя в прошлый раз он поцарапал морду лица не моим салатом.

— А чем?

— Похоже на следы от твоей брошки…

Это у них дружеская разминка, уже и женщины приняли манеру «небритого героя».

Аркадий, поглядывая на экран одним глазом, взял пульт и начал щелкать по каналам, но везде как раз показывают взорванный террористами кинотеатр, где погибло двести зрителей. К счастью, среди погибших российских граждан нет. На разных каналах показывают свои съемки, но все ликующе подчеркивают, что среди погибших нет россиян. За столом это приняли с чувством глубокого удовлетворения, только я тихонько сказал Кристине:

— Прекрасный комментарий. А остальные, дескать, пусть гибнут, не жалко!

Кристина улыбнулась, Леонид услышал, поморщился.

— Ну что ты такое говоришь?

— Это не я, — пояснил я, — это по телевидению говорят!

— Там говорят, что среди погибших наших нет.

— А остальные — не наши? Остальные пусть гибнут.

Леонид поморщился сильнее.

— Ну что ты так резко… на самом деле, конечно, имеют в виду не это. Но, правда, своих жалко больше, чем чужих, это ж понятно…

— Конечно, понятно, — согласился я.

Кристина грустно улыбнулась, что-то в нас есть такое, что смотрим эти передачи с удовольствием, наблюдаем, как вытаскивают залитого кровью человека из-под развалин, а сами продолжаем накладывать на тарелку мясной салат. Кто-то по биологии еще помнит, что вообще-то мы один биологический вид, но все равно — приятно видеть как там гибнут, а мы раскрываем очередную бутылку шампанского и накладываем новую порцию жареного мяса.

Коля поднялся с наполненной рюмкой.

— Дайте мне точку опоры, — заявил он, — и я произнесу тост. Все мы знаем, что в вине мудрость, в пиве сила, в воде — бактерии! Вообще все беды от водки. В лучшем случае — от коньяка. Но не водкой единой пьян человек, наши девочки вообще водку не уважают, так что на столе ее почти нет… значит, она ценится выше.

Леонид сказал с неудовольствием:

— Ты прям как грузинский тамада!

— Верно, — ответил Коля, — закругляюсь. Так выпьем же…

— … за что, что собрались, — закончил Леонид.

— Прекрасный тост, — одобрил Коля. — На жизнь надо смотреть проще.

— И она ответит тебе тем же, — поддакнул Леонид так искренне, что Коля ничего не заподозрил. — ты прав, мужчине нужна жена, потому что не все в жизни можно свалить на правительство.

Коля застыл с раскрытым ртом, стараясь вспомнить, когда же он такое говорил, но Леонид посмотрел на него честными глазами человека, который никогда не врет, осушил рюмку и принялся перетаскивать на свою тарелку аккуратно нарезанные ломтики селедки.

Коля опрокинул рюмку с недопитым красным вином, по белой скатерти торжествующе расплылось красное вино. Все закричали, что к счастью, к счастью, Настена посоветовала посыпать солью, а Леонид с усмешечкой сказал, что «Тайд» и это отстирает. Потом, когда прошли по третьей, у Михаила с вилки соскочил ломтик жирной селедки, он тут же снова подцепил на зубья, но на скатерти осталось жирное желтое пятно.

Коля таскал на свою тарелку розовые ломти буженины, красные — форели, белые — сала, щедро посыпал солью и перцем, затем рука привычно цапнула бутылку с водкой, как-то машинально налил рюмку до краев. Одним глазом посматривал на работающий телевизор, там раскручивают кампанию по распродаже четвертых пней в преддверии прихода шестидесятичетырехбитной платформы, цены снижены, красотки в купальниках предлагают в рассрочку и кредит, все без процента, почти халява, так что налетайте, братцы!

— Надо купить, — сказал Леонид солидно. — Рекомендую! Я как только приобрел, сразу же пару сот книг скачал!

— Так за скачивание же надо платить, — сказал Михаил. — Разве не так?

— Я скачивал по локалке, — объяснил Леонид.

— Ну и что?

— Во-первых, выложили пираты. Во-вторых, за локалку не платят, хоть гигабайты перекачивай!.. Я уже два фильма оттуда утянул.

Коля сказал рассудительно:

— Фильм — еще понимаю, но вот как эти чудаки читают с экрана?.. Это вообще уроды. Разве что-то может заменить чтение лежа на диване обыкновенной книжки, когда шелестят страницы, когда переворачиваешь, а не скроллируешь, когда можешь вернуться и заглянуть на пару страниц взад?

Михаил молча чокнулся с ним, дружно выпили. Леонид лишь презрительно усмехнулся, мне почудилось, что не спорит только из вежливости. Сам он, знаю, читает с экрана ноута, и шрифт выставляет сам, и размер страницы, да и перелистывать на пару страниц взад умеет, не говоря уже о том, что на одной флешке может возить с собой в нагрудной кармашке десяток тысяч книг.

Вообще мы все соглашаемся, что техника — зло, хотя никто и не подумает отказаться от бытовой техники и перебраться жить в пещеры или хотя бы в палатку, соглашаемся, что лекарства из трав лучше, чем синтетические, соглашаемся, что надо пить и есть все, здоровьем путь дорожат трусы, а мы — лихие, крутые, бесшабашные и безбашенные…

— Я тоже читаю с экрана, — заявила Настена, она самоотверженно поддерживает мужа в любом случае, даже если не понимает, о чем он говорит. — Это прогрессивно!

Жанна сказала с неудовольствием:

— Пусть прогрессивно, но как неудобно!.. Согласись-ка!

— От согласиськи слышу! — радостно отпарировала Настена.

Стук вилок и ножей, сплетающиеся в паутину голоса, слушая которые, начинаешь пьянеть еще до того, как алкоголь поступит в кровь. Воздух незаметно разогревается от множества горячих тел, запах пота начинает пробиваться сквозь все завесы дезодорантов, причудливо смешивается с ароматами жареного мяса.

Первые блюда опустели, Жанна пробовала усиленно впихивать горячее, у нас в России из-за вечно голодного прошлого все праздники принято отмечать обильной жратвой. Хозяева больше всего страшатся, что гости вдруг да не ужрутся, это же такой позор, и даже вот такие трепетные интеллигенты, как Аркадий, и то не могут вырваться из этой ловушки, но я в этой компании единственный неинтеллигент, поднялся и сказал, что жутко хочу курить, так что извините, отлучусь на балкон.

За мной с явным облегчением потянулись мужчины, весь вечер просиживать за обильно накрытым столом чуточку нелепо. Если бы наши родители, а еще лучше, бабушки и дедушки, вот так же отмечали праздники — это понятно: им уже не до танцев, да и все еще стараются отъесться хоть теперь за все голодное детство.

Юлиан во время сидения за столом все посматривал на Кристину, я видел как выпячивает грудь, делает то умный вид, то весьма томный, то вскользь упоминает, что он уже в одном шаге от должности старшего менеджера, это такие возможности, такие возможности, особенно корпоративные льготы, но Кристина лишь улыбалась вежливо, однако продолжала разговор с Аркадием и Жанной.

Во время перекура, после которого снова надо будет за стол, Юлиан подошел красивый и наглый, в руках по фужеру вина, один вручил мне, поинтересовался весело:

— Правда. что только упорный, каждодневный труд может сделать из обезьяны слесаря шестого разряда?

— Не знаю, — ответил я очень вежливо. — У меня пятый.

Он приятно удивился:

— Пятый? А что ж так низко?

— Со старшими манагерами надо было банку раздавить, — объяснил я. — А я пью только с теми, с кем изволю.

Его лицо напряглось, когда я посмотрел ему в глаза и выплеснул содержимое фужера прямо с балкона. Все говорят, что у меня недостаточно интеллигентное лицо, то-есть, что думаю, то на нем и проступает крупными буквами, Юлиан пробормотал что-то и попятился, кто знает этих слесарей, вдруг и его того, вслед за красным вином, а квартира на восьмом этаже…

Леонид, вот уж не ожидал, сказал вдруг, что это мы, как старичье, только за столом и за столом, посидим хоть в большой комнате, Жанна так ее украсила, грех не похвалить, и мы с большим облегчением расселись на диване и в креслах. Настена и Валентина, поглядывая на Кристину, завели громкий спор насчет ботулакса, вживления золотых нитей, силикона, подтяжек, а так как Кристина не среагировала, перешли на обсуждение сенсации насчет стволовых клеток. Уже, вроде бы, их добычу удешевили настолько, что один укол стоит не больше месячной зарплаты. Всего нужно пять-семь, так что можно собирать денежки на будущее, ведь морщин не миновать, а любая женщина все с себя отдаст, только бы помолодеть хоть чуточку…

Я слушал, посматривал на раскрасневшиеся лица наших добропорядочных жен. Оба хоть и спорят, но оба доказывают друг другу, как хороши стволовые клетки, как они спасут их внешности, преобразят, улучшат здоровье, фигуры… Я вообще-то сам считаю, что стволовые клетки — круто, о них весь мир в лапти звонит, но вот посмотрел на этих и уже начинаю сомневаться. Бывает так, что достаточно посмотреть на своего соратника, послушать, после чего начинаешь думать: а не дурак ли я?

Если хорошенько пошевелить мозгами, то все надежды на чудодейственные стволовые клетки прут от нашей тайной неприязни к машинам, к технике. Мы даже лекарства делим на синтетические и «натуральные», хотя козе понятно, что ну не могут травяные настои неграмотной бабы Матрены или каких-то дохлых китайских императоров — не один ли хрен, конкурировать по лечебным свойствам с разработками суперсовременной химии. Но мы, как пещерные люди, предпочитаем «натуральные».

Какие стволовые клетки, они ведь тоже из такого же дерьма, как и мы сами. Что они могут: ну чуточку омолодить, ну даже очень омолодить, но это и все, а вот стремительно развивающиеся технологии уже сейчас поражают мир чудесами. Вот сейчас, когда смотрю на Жанну и Настену, яснее ясного становится, что если они в восторге, то явно какая-то дрянь или же полный тупик.

2006-й год, 30-е мая, 19.35 по Гринвичу.

Супруги Каневские пришли, как всегда, с опозданием. Яркие, праздничные, поглядывающие на все и на всех свысока, оба белозубые, статные, только Анатолий располнел еще больше. Альбина тоже прибавила в формах, но ей идет: пышные груди вылезают из низкого выреза, круп широк и приподнят, губы стали толще и сексуальнее, как раз тот случай, когда хорошего человека чем больше, тем лучше.

Пока они расцеловывались в прихожей с хозяйкой, Леонид вылез из-за стола, Коля заметил вдогонку:

— Что-то часто пользуешься туалетом… Хоть одно дерево посадил?

Сам он однако тоже выбрался навстречу Каневским, галантно поцеловал Альбине ручку, воскликнул потрясенно:

— Альбина, где это ты так загорела?.. А где не загорела?

Еще через четверть часика раздался звонок в дверь, Аркадий поспешно выбрался из за стола.

— Наша Светлана!.. Узнаю, узнаю…

Светлана, рослая блондинка с роскошной копной волос и в маечке, что открывает литые загорелые плечи и плоский живот, вошла с ослепительной улыбкой, ослепительно красивая, как фотомодель, прямоспинная, с высокой грудью и дивной тонкой талией — работа инструктором в шейпинг-центре обязывает и самой быть картинкой, иначе народ не станет ломится в такую группу. С улыбкой позволила обнять себя Аркадию, шаловливо коснувшись безлифчиковой грудью, расцеловалась с Жанной, всех-всех одарила сияющей улыбкой безукоризненно ровных и белых зубов.

Мужчины начали двигать задницами, ужимая жен, но Светлана подсела к Кристине, ее лучшей подруге.

— Что опаздываешь, — упрекнула Кристина, — все вкусное съели!

— Прекрасно, — откликнулась Светлана с энтузиазмом. — Меньше придется сбрасывать.

— Все калории высчитываешь, — упрекнула Кристина.

— Работа такая, — вздохнула Светлана, но в ее голосе смирение было пуще гордыни, мы переглянулись понимающе. — Такая я нищщасная…

Кристина хихикнула, только у нас троих работа совпала с хобби: Светлана в любом случае изнуряла бы себя на тренажерах, мне нравится зарабатывать ремонтом видеомагнитофонов, телевизоров и компьютеров — я вообще обожаю сложную технику, а Кристина еще со школьной скамьи грезила тайнами вселенной, а теперь вот получает зарплату как сотрудник Центра астрономических вычислений.

Я невольно скользнул взглядом по остальным за столом: все пашут только из-за жалованья, все клянут работу и ждут не дождутся лета, чтобы на юга, и только нам троим повезло, безумно повезло. Специалисты говорят, что если изобилие для всех, то лишь один из тысячи продолжил бы работу, остальные тут же оставили бы свои осточертевшие конторы и предприятия.

Светлана и Кристина поклевали одну дольку торта на двоих, причем обе старались отгрести жирную часть друг другу, и выковыривали сухие дольки, Коля поднялся с фужером в руке.

— Дорогие… гм… товарищи! Вот читал я Пушкина, "Выпьем с горя! Где же кружка?", и понял, что он так и остался то ли негром, то еще кем-то непонятным, но русским стать не сумел. Ну кого из нас, если хотим выпить, тем более — с горя, интересует местонахождение какой-то там кружки? Вон Леонид вообще собирается из горла…

Леонид обиделся:

— Я же пиво! Пиво — можно.

Коля сказал поощрительно:

— Да все можно. Алкоголь нужно принимать таким, какой он есть. А вообще ты прав: где пиво — там и Родина! Сам знаешь, когда водка заканчивается, закуска становится просто едой, а разве мы такое кощунство допустим? Там выпьем же за…

Кристина слушала с таким интересом, будто в самом деле восторгается его речами, потом сообразил, что смотрит с симпатией на самого Колю: в самом деле хорош и колоритен, душа нараспашку и сердце на рукаве, добрый и отзывчивый, все его слабости на виду, да он и не слишком скрывает, даже бравирует ими. В наше закомплексованное время и в нашем сложившемся кружке общения, где комплекс на комплексе, он выгодно отличается дикарской чистотой и открытостью.

Все с разной степенью энтузиазма выпили, а мне вот нельзя — за рулем, как удобно. Сделал вид, что покидая стол ради облегчения кишечника, иначе будут обижаться, вышел в другой комнату, а оттуда на балкон. Майский вечер теплый, небо окрасилось в нежные алые цвета, облака застыли, потемнели, с востока идет плотная темнеющая синева, а на западе еще догорает закат, прижимаясь к земле, небосвод над ним почему-то светло-зеленый, почти прозрачный, а в самой выси вообще что-то невообразимое…

Сзади простучали каблучки, пахнуло знакомым запахом. Кристина подошла свежая, сунула мне под майку холодные ладошки, явно минуту назад из-под под ледяной струи.

— Ага, страшно?

— Брысь отсюда, жаба! — заорал я, но он хихикала и грела лапы, пока не услышала сзади голоса, убрала руки и сделала вид благовоспитанной девочки.

В комнату вошли Леонид и Михаил с женами, заскрипел диван под их грузными раскормленными телами, а мы смотрели на высокие дома, где начинают загораться огни, машины включают фары, очень красиво, когда по одном стороне дороги идут с желтыми огнями, по другой — удаляются с красными.

На балкон к нам зашла Светлана, красноватый свет заиграл на литых плечах.

— Кристиночка, ты не будешь очень против, если я уведу твоего… дружка потанцевать?

— Сделай одолжение, — ответила Кристина легко, — научишь танцевать, спасибо скажу.

Светлана протянула мне руку, я помотал головой.

— Из меня танцор, — объяснил я, — как из… ладно, смолчу. Ты знаешь.

— Когда медленно танцуешь, — объяснила она с лукавой улыбочкой, — ничего не мешает…

— Каждой хорошей девушке, — согласился я, — по плохому танцору!

— Тогда все в порядке, пойдем?

Я упирался, но она ухватила за руку цепкими пальцами, привыкшими сжимать гриф штанги, умело дернула, и я вынужденно поднялся, чувствуя, что меня поднимает что-то вроде шагающего экскаватора. Она сразу прижалась, заставила двигаться едва-едва, так что даже с моим умением такое танцевать можно, согласен. От ее сильного здорового приятно пахнет духами, я старался напоминать себе, что это она отбивает запах пота, а так вообще культуристки потеют, как лошади или балерины.

— У тебя плотные мышцы, — заметила она одобрительно, — тебе качаться нужно.

— Зачем?

— Вздуешь такие мускулы! Все мужчины будут завидовать.

— Зачем? — повторил я. — Я, так сказать, извини за выражение, интеллектуал нижнего уровня. У нас появиться с мускулами — позор. Мы тяжелее проца или харда ничего не поднимаем. Сила есть — ума не надо, и все такое прочее. Все-таки главное не сила, а правильный вектор ее приложения.

— Знание — сила, — весело отпарировала она, а незнание — мощь миллионов. Мужчина с мышцами всегда смотрится лучше, чем без оных. Кем бы он ни был. Уж поверь, мы, женщины, говорим друг с другом без утайки.

Она умолкла, только бросила взгляд на Кристину, я тоже промолчал. В Светлане, если особенно не приглядываться, не всякий рассмотрит мастера спорта по фитнесу, а еще раньше она занималась бодибильдингом и пауэрлифтингом. Просто очень хорошая фигура, крупная грудь идеальной формы, наверняка твердая, словно из дуба вырезанная, отшлифованная и покрытая лаком, широкие плечи и тонкая талия, а руки очень красивые, с тугими трицепсами, которые у женщин начинают отвисать уже со студенческого возраста.

Ей двадцать семь, вспомнил я. На два года больше, чем мне. Может быть еще и потому посматривает на меня заинтересованно. Если я выбрал в подруги женщину, старше себя на восемь лет, то разницу в два года вообще не замечу. Не то, что остальные козлы, уже седые, а все молоденьких девочек ищут.

В комнате Коля, возбужденно блестя глазами, рассказывает внимательно слушающей его Насте:

— Иду я себе в магазин, вдруг из-за угла заряд из BFG… Ну, я сразу все понял, тут же в магазин, взял одну беленькую, две красных, вышел: на душе, как в раю!

Настя сказала с игривым неодобрением:

— Ах, Коля, сколько же ты выпить сможешь?

— В меру выпитая водка, — сказал Коля наставительно, — хороша в любых количествах. В жизни человек должен попробовать все и решить, нужно это ему или нет. Кто-то не все пробует, а кто-то, попробовав, уже не может правильно решить.

— А ты решаешь, — спросила она как-то намекающе, — правильно?

Он не понял, что его клеят, или же сделал вид, что не понял, так бывает дешевле, вскинулся оскорбленно.

— А как же? От нечего делать пьют только недалекие люди. Умный всегда найдет причину.

Она покачала головой:

— Ох, Коля, Коля… Ты не пробовал вернуться к нормальной жизни?

— Только вчера вернулся к нормальной, — сказал он обвиняюще. — Вернулся, а ее уже нет… Ну, что оставалось, как не тяпнуть по маленькой?

Она засмеялась, широко раскрывая сочный рот, откинулась на спинку дивана, чтобы грудь выше и вся как бы в постели, должен же он раздеть ее глазами, если алкоголь не совсем пригасил мужские инстинкты, у нее такое роскошное нежное тело, белое, как сало молодого поросенка, вот уже несколько лет не знающее загара, чтобы сохранить белизну мяса.

— Кроме вина и водки, — сказала она уже без намеков, — в жизни столько удовольствий! Особенно, в мужской.

— Увы, — сказал он уныло, — на эти удовольствия уходит весь мой заработок. На жизнь не остается!

— Повышай квалификацию, — посоветовала Настя. — Володя уже и в НИИ подрабатывает…

Коля удивился, повернулся ко мне.

— Правда? Володя, держись подальше от науки: выяснилось, что научные исследования вызывают рак у лабораторных крыс.

Я не успел объяснить, что мои научные исследование начинают и заканчивают ремонтом компьютеров, но Коля уже отвернулся, пропел весело:

— На горе стоит хомяк. Его мучит отходняк… Если не было бы глюка, жизнь была б такая скука!

Ко мне подошла Светлана, сказала лукаво:

— Ох, Володя, не в мудрости сладость жизни…

— Да не занимаюсь я наукой, — возразил я. — Просто помогаю с одним проектом для института металлургии. Ты же знаешь, я беру подработки везде, где удается.

— Всех денег не загребешь.

— Я люблю работать, — возразил я, сразу ощетиниваясь, никто не любят, когда подозревают в жадности. — Мне нравится работать.

— Если хочется работать, — сообщил Коля, — ляг, поспи — и все пройдет. Если человек вкладывает в работу всю душу, то на общение с людьми у него уже ничего не остается. А разве мы живем не для общения?

Настя сказала ехидно:

— Может, Володя живет ради зарплаты, потому и зарабатывает много?

— То, что работать ради денег нельзя, — сказал Коля, — согласны все, поэтому одни работают, не получая денег, а другие получают деньги, не работая. Если честно, то ничто так не отбивает желание работать как зарплата. Если я не найду себе достойной и хорошо оплачиваемой работы, пойду на психфак наглядным пособием.

2006-й год, 31 мая, 01.00.

Обратно выбрались заполночь, все-таки у Голембовских здорово, хоть и бурчим, но кто теперь не бурчит, расставались с сожалением. Аркадий и Жанна вышли нас проводить, с нами одновременно собрались Светлана и Юлиан. Он предложил довезти ее, но Светлана напросилась к нам: и по дороге, и пощебечут с подругой.

Мне показалось, что Юлиан совсем не разочарован, он вообще-то побаивается слишком сильных и уверенных женщин, да кто их не побаивается, поцеловал Светлане руку, помахал нам уже от своей машины и хлопнул дверцей. Светлана и Кристина шушукались всю дорогу, хихикали, пугали меня инспекторами ГАИ, ведь я все-таки откушал пару фужеров вина, но все прошло мирно: Светлану высадили возле ее дома, а через десять минут уже подрулили к нашему.

В лифте я украдкой присматривался к Кристине. Показалось, или в самом деле пару раз в глубине глаз мелькнул страх? А лицо побледнело, даже такому толстокожему, как я, заметно. Вообще я не очень чувствительный человек, но кожей чувствую, когда с любимой женщиной что-то не совсем так.

— Рассказывай, — потребовал я уже на лестничной площадке, — рассказывай!

Она вздохнула.

— О чем?

— Не прикидывайся, — отрезал я зло. — Думаешь, у меня глаз нет? У небе неприятности. Говори, что случилось?

Она ответила с вымученной улыбкой:

— Да нет у меня неприятностей! Успокойся.

Я зло тыкал ключом в замочную скважину, не попадал, сказал с быстро нарастающей яростью:

— Знаю, это Жанна тебя обидела!.. Эта гадина всегда пыталась вбить между нами клин.

Она усмехнулась.

— Успокойся. Она положила глаз вовсе не на тебя.

— Все равно, — прорычал я, — эта тварь не может, чтобы не укусить!.. Слушай, давай не будем больше ходить к Голембовским на эти сабантуйчики? Нам и двоим хорошо. А новых знакомых будем подбирать осторожно, очень осторожно…

Она покачала головой, повторила в третий раз:

— Успокойся. Просто у меня настроение что-то…

Линдочка уже виляет обрубком хвостика по ту сторону, едва дождалась, пока дверь откроется. Кристина присела, давая себя обцеловать, почесала за ушами. Я закрыл на два оборота, тоже опустился на корточки.

— Ну разве нам не хорошо? — спросил я. — Кристина, выходи за меня замуж!.. Ну выходи! Выходи. Что тебя держит?

Она засмеялось, как мне почудилось, еще более грустно, чем обычно, когда я задавал этот вопрос, а я уже спрашивал сто тысяч раз.

— Ах, Володя… Ну чем тебе плохо вот так?

— А я хочу скрепить узы, — настаивал я.

— Чем, простой печатью на простой бумажке?

— Не простой, — возразил я, — а гербовой. Наверное, гербовой. А почему бы нет?

Она покачала головой.

— Нет.

— Почему? — спросил я. — Почему ты не хочешь выйти за меня замуж по-настоящему?

Она потянулась в постели, переспросила:

— По-настоящему, это как? Разве мы не муж и жена по факту?

— Мне этого мало, — возразил я упрямо. — Я хочу, чтобы все было и по закону! С печатями.

Она покачала головой.

— Увы, я девушка старых взглядов. Сейчас это у нас все воспринимается знакомыми, как баловство, флирт, но замужество… ты же моложе меня на семь лет!

Я сказал зло:

— Вон Деми Мур вышла замуж на парня, что ей в сыновья годится! И все считают, что нормально.

Она покачала головой.

— Нет, нет и нет. Мой муж должен быть не просто моим ровесником, а старше. Намного старше.

— На сколько? — спросил я довольно глупо.

Она вздохнула.

— Не знаю. На много. Мужчина должен быть старше. Так принято. Как на меня посмотрят, что я пришла в ЗАГС с ребенком, моложе меня на восемь лет? Вот если бы старше… да не на восемь, а лет на двадцать… Нет, такие браки, как был бы наш, недолговечны.

— Я никогда тебя не оставлю, — ответил я.

— Ох, Володя!

— Я никогда тебя не оставлю, — сказал я клятвенно. — Никогда! Никогда.

Она слабо улыбнулась, но я ощутил по ее молчанию, что не верит, не видит нас в будущем вдвоем. Я стиснул челюсти, ну как не может понять, что я действительно люблю, молча пошел в душевую, в кабине вспыхнул свет, это я однажды настроил, чтобы лампочка загоралась, когда открываю, включил музыку здесь же в душевой, у меня такая вот продвинутая кабина, долго смывал пыль и пот, все ждал, когда придет Кристина, не дождался, она уже спит в разобранной постели, согнувшись в комочек, подтянув колени к подбородку, маленькая и настолько беззащитная, что захотелось заплакать от бессилия, что не могу спрятать ее в груди и носить там, чтобы на нее даже листок с дерева не посмел нагло обрушиться всем весом и острыми краями.

Тихо-тихо, замирая на каждом движении, я опустился рядом, подгреб тельце, так умело вылепленное, что все его выпуклости без зазоров вошли в мои вогнутости, облек ее, как твердая скорлупа жемчужину, мои губы оказались возле ее уха, так что мое мощное дыхание сделает ее сон спокойным, защищенным, обхватил и вжал в себя, жалея, что я не осьминог, а еще лучше, кальмар, у того лап еще больше, долго лежал так, замирая от сладкого щема…

2006-й год, 31-е мая, 09.00.

Рано утром попили кофе, она унеслась на работу, я просмотрел заказы на предмет ехать ли в контору, либо сразу отправиться по вызовам, заглянул в Интернет и сразу отыскал свеженькое объявление насчет ремонта мака. Сердце мое застучало ликующе, люблю мощные машины, да и фирма солидная, такая ремонтников со стороны не берет, позвонил на всякий случай, там ответили зло и коротко: приезжай немедленно!

Я ринулся к двери, на подоконнике звякнул телефон. Я рассерженно сделал крюк, схватил трубку.

— Алло!

— А, это ты, Владимир, — прозвучал в мембране женский голос, — а Кристина там?

— Нет, — сказал я, — уехала на работу. Вернется только к вечеру. Что ты хотела, Анжела?.. Скажи, если хочешь, я передам.

На том конце запыхтело, голос прозвучал с длительными паузами:

— Да, это я, Анжела, угадал… Мне вообще-то Кристину… Ладно, я потом позвоню.

— Как знаешь, — ответил я равнодушно и, положив трубку, выбежал из квартиры. Анжела, старшая сестра Кристины, меня недолюбливает, как и вся ее немногочисленная родня. Вообще о Кристине из них никто не вспоминал, но как-то дознались, что связалась с парнем, который ей в сыновья годится, говорили именно так, с ума сошла, надо ее как-то образумить, с того времени ей постоянно долбили, что она ведет себя по-дурацки, я вот-вот брошу ее, не лучше ли поторопиться найти достойного солидного мужчину, это он пусть вдвое старше, зато у нее не будет впереди травмы, когда ее бросят, как ненужную вещь…

Впрыгнул в машину, на скорости вырулил на дорогу, нарушив пару правил, но такой заказ упускать нельзя, и тут с холодком сообразил, что вообще-то Анжела знает, где Кристина работает, а еще знает, что в это время она в своем Центре астрономических вычислений. Ко мне домой она обычно не звонила, вдруг да я возьму трубку, а это ж так трудно сказать «Здрасьте!». Да и вообще звонила всегда Кристине по мобильнику…

Пальцы враз похолодели, баранка вспотела и начала проворачиваться. Я исхитрился выудить мобильник, набрал рабочий номер Кристины.

— Отдел планетной статистики, — оторвался грубый мужской голос.

— Извините, — сказал я, — это Владимир вас беспокоит. Кристину можно оторвать на минуточку?

Слышно было как голос спросил что-то в сторону, еще два голоса ответили, наконец он сказал:

— Сегодня она будет только с обеда. Если успеет.

Я спросило встревожено:

— А что случилось?

Голос ответил с недоумением:

— Мы откуда знаем? Какое-то женское обследование. Женщины всегда что-то выясняют. Хорошо, что нас Бог создал человеками…

В мобильнике щелкнуло, а я поспешно прибавил газу, с левого края меня уже оттирают, угрожая ударить бортом. В голове сумятица, страх, самые дикие мысли, начиная от того, что Кристина забеременела и старается решить эту проблему без меня, и кончая банальной ревностью, ибо на Кристину засматриваются многие мужчины, в ней нет той броской и беспощадной красоты, как у Светланы, зато есть чистая лучистость, что согреет каждого, на кого посмотрит кроткими теплыми глазами.

Охрана остановила меня еще у ворот, я с трепетом назвал себя, и меня не пришибли, а позволили припарковаться у подъезда, где уже сверкают на солнце шестисотые и джипы с темными стеклами. Второй раз проверили на входе в здание, но, оказывается, мое имя уже есть, пропустили, а девушка в опрятной одежде целомудренной секретарши провела меня в одну из больших комнат, где у меня сразу участилось дыхание, а руки затряслись, как у вора, попавшего в сокровищницы Кремля.

Такие сервера только-только начали выпускаться, в них вбито столько новинок, что у меня слюнки текли, когда читал компьютерные новости. Я смотрел жадно, ко мне подошел немолодой мужчина в рабочем костюме, оглядел критически.

— В самом деле беретесь?.. Ладно, только нужно все быстро. Завтра ожидаем приезда инвесторов…

Я кивнул, все понятно, инвесторы — это все, это не какой-то там президент страны, царь или король, все вертится вокруг инвесторов, а не какого-то там правительства.

— Приступаю, — сказал я. — А что у вас случилось с вашей обслугой?

Он скривился, махнул рукой.

— Двое отравились на вчерашнем банкете в ресторане, третий в отпуску, а четвертый уехал хоронить дедушку…

Я кивнул, прекрасно, хоть и нехорошо радоваться чужой беде.

— Прекрасно. Обесточен? Я могу приступать?

— Да, — ответил он обреченно. — Вы в самом деле знакомы с этой штукой?

— У меня они в коридоре стоят, — ответил я бодро. — Штук пять… нет, десять!

Он вздохнул и удалился. Я быстро снял кожух и с головой влез во внутренности суперкомпьютера. За спиной иногда что-то топало, грюкало, слышались голоса. Наконец сообщили, что столовая для сотрудников на втором этаже, а еще есть буфет. Это я услышал, потому что уже разгибал ноющую спину.

— Ох… можете включать.

Инженер сбегал за начальником отдела, тот примчался, как на скутере, спросил с надеждой:

— Получается?

— Готово, — ответил я скромно. — Кстати, я там малость кое-что поправил. У вас слишком уж усложненная конструкция. Да и проц я малость разогнал… Раз уж вы раскошелились на такую дуру, то на пару кулеров тем более разоритесь.

Не слушая, он врубил, впился взглядом в быстро бегущие цифры на черном фоне, компьютер тестирует перед новой работой, охнул:

— Как вам удалось поднять частоту?

— Я ж говорю, — сказал я скромно, — чуточку разогнал. Можно было на треть, но я добавил всего десять процентов…

— Да вы запорете компьютер!

— Даю гарантию, — сказал я, хотя понятно, какая с меня гарантия. — Все будет тип-топ. Где у вас касса?

Домой я возвращался довольный не столько солидной оплатой, сколько тем, как сумел пустить пыль в глаза. На самом деле я не пропускаю новостей из компьютерного мира, а там было и об этой модели. Уже после их выпуска и продажи первых серверов инженеры компании пришли к выводу, что вообще-то поосторожничали, на самом деле частоту можно поднять процентов на двадцать, если, конечно, обеспечить более мощным охлаждением. Я это читал и даже посмотрел схему, по которой предлагали переставить кулеры, чтобы вместо трех поместить шестеро. Я прямо из их фирмы позвонил в магазин и заказал с немедленной доставкой не только замену поврежденной платы, но и добавочные кулеры.

2006-й год, 31-е мая, 20.35.

Кристина пришла усталая, под глазами круги, у рта резкие морщинки, которые я стараюсь не замечать. Они почти пропадают, когда она веселая и довольная, но в редкие минуты усталости выглядит несколько старше. Нет, ни на тридцать два, как на самом деле, а так, на двадцать пять. Но и двадцать пять для нее тоска смертная, это ж мне двадцать пять, а женщина должна быть обязательно моложе, хоть умри!

— Звонила Анжела, — сообщил я.

Кристина насторожилась.

— Что она сказала?

Голос, которым произнесла эти слова, показался мне слишком уж напряженным, у Кристины даже дыхание прервалось.

— Да так, — ответил я, — так… поговорили…

Она спросила резко:

— О чем?.. О чем говорили?

Я сам ощутил растущее напряжение в комнате, помедлил и сказал нарочито загадочно:

— Да так… о разном. Но… знаешь, я просто не могу поверить в то, что она сказала… Это вранье, да?

Кристина вздохнула, из нее словно выдернули стержень, на котором держалась все дни. Я едва успел подхватить, усадил рядом на диван, принялся целовать в шею, кусать за уши. Она сказала слабо:

— Я же просила не говорить… Я просила никому не рассказывать…

— Почему? — спросил я. — Почему не должен был узнать первым я?

Она прошептала:

— Потому что мы оба только тем и занимаемся, что оберегаем друг друга.

Я держал ее в руках, как ребенка, легонько баюкал, бережно целовал в волосы, лоб, уши.

— Что делать, — прошептала она с отчаянием, — что делать… Нет, опоздали. Четвертая степень. И никакая диагностика не помогла бы… Есть такие виды рака, что развиваются молниеносно.

Дыхание у меня оборвалось, в глазах потемнело. Как будто издали я услышал свой истончившийся голос:

— Рак?.. При чем здесь…

Она вздрогнула, отстранилась рывком. В глазах метнулся страх и запоздалое понимание.

— Но разве сестра не…

— Прости, — прошептал я убито. — Она ничего не сказала, это я хотел тебя разыграть… Я думал… я подумал совсем на другое. Но, Кристина, такое не может просто быть! Мы же ведем здоровый образ жизни, у нас нет в родне умерших от рака…

— Есть, — ответила она слабо. — В моей родне двое. Дедушка умер, а еще двоюродная тетя.

2006-й год, 1-е июня, 01.40.

Она спала тихо, но неспокойно, а я зажег настольную лампу на кухне и устроился там с ноутбуком. Яндекс выдал сотни тысяч сайтов по проблеме рака и несколько миллионов статей, я резко сократил поиск по слову «лейкомия», выдал три тысячи сайтов, сузил еще, оставив сотню, начал просматривать, с каждой минутой сердце сжималось еще больше, во рту накапливается горечь, а отчаяние начинает распирать грудь.

Везде это судорожное блеянье: «…в ближайшие пять лет ученые обещают найти радикальное средство», «…через три года начнет испытание первая вакцина против рака», «…ученые окончательно расшифровали ген рака, полная победа над ним не за горами», однако сейчас все пока только разводят руками и обещают, что процент выздоравливания достаточно высок, если суметь обнаружить на ранней стадии, если рак развивается очень медленно, и если организм достаточно здоров, чтобы выдерживать раз за разом чудовищные дозы химиотерапии.

Еще я узнал, что от рака умрут все. Раковые клетки появляются в теле каждого, но развиваться обычно начинают после тридцати-сорока лет. У одних развивается быстро, у других настолько медленно, что человек умирает в возрасте девяноста или ста лет, и только вскрытие показывает, что раковая опухоль изрядно подросла за последние пятьдесят лет, но не она явилась причиной смерти.

Очень распространенный, к примеру, рак прямой кишки, вообще развивается медленно, и врачи, обнаружив его, обычно ничего не делают, а только советуют следить пациенту раз в три-четыре года обследоваться, чтобы следить за ростом опухоли. Но есть и быстрые виды рака, когда заболевание распространяется стремительно. Один из таких видов — лейкомия.

Кристина проснулась утром, когда я все еще шарил по сайтам, всматриваясь воспаленными глазами в адреса, увы, уже не клиник при научно-исследовательских институтах, а всевозможных целителей. Весь Интернет пестрит ссылками на чудесные излечения, я лихорадочно пролистывал рекомендации как народных целителей, так и откровения всяких тибетских мудрецов, особо жадно читал про энтузиастов, что опробовали комбинации лекарств и чего-нибудь необычного, но современно, к примеру, ряд врачей, действительно врачей, превозносят метод поглощения высокооктанового бензина, мол, здоровым клеткам не вредит, а раковые убивает, другие обещают исцеление, если …

Ее теплые руки обняли меня сзади. Тихий голос прошелестел над ухом:

— Ты даже кофе не пил…

Я прижался щекой к ее пальцам, таким тонким и жалобным, в глазах защипало. Она ощутила влагу, порывисто вздохнула. Я потащил ее к себе на колени, сцепились в объятии. Слезы из моих глаз хлынули горячими едкими струями, грудь судорожно вздымалась. Я не плакал с детства, но сейчас словно за все годы взрослости.

Она не целовала, не утешала, все лишнее, только прижималась всем телом, словно старалась защитить меня от моих же слез, и в то же время сама искала защиту, ведь я — мужчина, а мужчина должен защищать и беречь свою женщину.

На работу она все-таки пошла, хотя я уговаривал бросить эту ерунду, надо искать пути спасения, ну не может такого быть, чтобы мы не одолели, не смогли, мы же молодые и сильные!

Оставшись один, я снова с головой влез в Интернет. Пробежался по ссылкам, везде отмечают стремительный рост онкологических заболеваний. Настолько быстрых, что появился термин «моментальный рак». Конечно, рак не бывает моментальным, любая раковая опухоль растет и развивается даже не годами, а десятилетиями, а заметной становится только на последнем этапе, однако же совсем недавно рак не был так распространен, а теперь трудно найти человека, который с ужасом не обнаружил бы в себе быстро растущую опухоль!.

Я читал и читал, поглощая за этот день и ночь столько информации, сколько не получал за всю жизнь. Я прочел и всю историю раковых исследований, и о всех применяемых способах, даже не о всех срабатываемых — эти в случае с Кристиной бессильны, а вообще… Везде звучит этот безнадежный страх перед раком, ужас и покорность баранов, которых ведут на бойню. Ничего не сделать, рак невозможно заметить, пока он растет и зреет, человек все так же здоров и бодр, и только на последней стадии, когда рак расползется по всему телу, а метастазы начнут быстро поглощать здоровую ткань, начнутся боли…

Ранняя диагностика — чушь, только некоторые виды рака удается обнаружить до последней, четвертой стадии, да и то не всегда, хотя и с высоким процентом вероятности, а все остальные сваливаются, как снег на голову. А если еще учесть, что человек не ходит каждый месяц проверяться именно на рак, потому что общие анализа никогда не выявят рака, для него нужно особые, отдельные, очень сложные…

Методы лечения… ладно, официальную медицину пропустим, она честно призналась, что ничего не может… пока что, а вот неофициальная предлагает тысячи способов, но я прочел первые два десятка, и стало ясно, что утопающий и за гадюку схватится…

2006-й год, 3-е июня, 12.20.

Я два дня пробегал по городу, в последней отчаянной надежде искал филиал Института Крионики. Узнав, что мне нужно, направили в Северное Бутово, где сооружается первое в стране хранилище. Там предполагают хранить замороженные в азоте тела умерших, чтобы в будущем разморозить, вылечить и дать им возможность прожить до конца. Мне даже популярно объяснили, что когда человек умирает, он еще не умирает, хотя наша медицина момент смерти все отодвигает: сперва смерть считали остановку дыхания, даже зеркальце прикладывали к губам для окончательной проверки, затем смертью считали остановку сердца, а теперь вот — прекращение деятельности мозга. Однако и в этом случае человек еще жив, если сразу же заморозить, то вся проблема будет в правильном отморожении… потом, когда научатся лечить рак и прочие болезни.

— Это будет стоить сто тысяч долларов, — сообщил менеджер, наблюдающий за строительством. — Конечно, как первый взнос. Затем ежегодно по двадцать-тридцать тысяч на поддержание нужной температуры, на зарплату обслуживающего персонала. Уверяю вас, проект совсем не коммерческий, мы ничего не навариваем…

Я стиснул челюсти. Дело не в том, что у меня в лучшем случае наскребется тысячи две-три, а надо сто, я готов даже грабить банки, но хранилище закончат только через полтора года! А потом еще через полгода, после полной отладки оборудования, начнут принимать первых пациентов!

Кристина, исхудавшая, как скелет, лежала с закрытыми глазами. Я сидел на краю постели, ее исхудавшие пальцы в моей ладони. Набрякшие веки затрепетали, силясь подняться, я сказал быстро:

— Лежи-лежи! Я здесь.

Ее губы слабо шевельнулись.

— Володя…

— Я здесь, — повторил я.

— Прости…

— За что? — спросил я раздавлено. — Это ты прости, что я не уберег… Я мужчина, я должен уберегать…

— Ничего ты не… должен, — прошептала она, не поднимая век, высохших, в полопавшихся красных нитях. — Прости, что причиняю боль… И что ухожу…

— Ты не уйдешь! — ответил я со злостью. — Ты не уйдешь! Я не отпущу… Мы еще побегаем… и Линдочка будет приставать к тебе с игрушками…

Она слабо улыбнулась. Улыбка так и осталась на ее изможденном лице. Прибывший врач объяснил, что могла бы прожить еще неделю, но сердце отказало раньше. Все к лучшему, сказал он с грубоватой прямотой. Последние дни самые ужасные, человек умирает в жутких мучениях, когда не помогает даже сильнейшие наркотики. И выглядит такой человек ужасно.

Похоронили на далеком загородном кладбище, она не принадлежит к знатным персонам, даже могилку самую простую дешевую. Всем распоряжались Анжела и ее дядя, единственные отыскавшиеся родственники, унаследовавшие ее квартиру. Даже в счет этой квартиры они не раскошелились на могилку, хотели отправить в крематорий, куда сдают бездомных бродяг, я снял все свои наличные и, оплатив место, добился, чтобы похоронили достаточно пристойно и оплатил место на кладбище за десять лет вперед.

Родственнички поулыбались над моей дуростью, исчезли, и больше я их не видел. Продали они ее квартиру или кто-то вселился, я уже не знал, так как постарался забыть тот телефон и вообще все утопить в рюмке, нет, в стакане. Большом, граненом.

Сколько я пил, не знаю, меня несколько раз выводили из запоя, потом я обнаружил себя играющим в Sims-2, где у нас с Кристином свой домик, живем дружно и счастливо, принимаем гостей, а вот Кристина забеременела, начал расти живот, появился ребенок, я приучаюсь его пеленать и кормить из бутылочки…

Однажды в прихожей раздался звонок. Я поморщился, надо бы отключить вовсе, но звенит и звенит, я наконец дотащился до двери, кое-как справился со щеколдой. На лестничной площадке Аркадий и Жанна, с заранее заготовленными скорбными лицами, но у обоих вытянулись еще больше, когда увидели в каком виде я на самом деле. Аркадий коротко обнял и, передав меня жене, тут же прошел в комнату, Жанна обняла меня и заревела во весь голос.

Я некоторое время крепился, но слезы брызнули из глаз, мы крепко держали друг друга, слезы бегут ручьем, оба вздрагиваем от рыданий, а Аркадий быстро вернулся из комнаты с ворохом одежды.

— Одевайся, быстро! Я поставил машину в запрещенном месте.

Жанна сказал сквозь всхлипывания:

— Да-да, Володя… Одевайся, пожалей нашу машину…

Аркадий сказал с неловкостью:

— Я еще и приткнул ее так, что любой заденет. У вас перед домом совсем нет стоянки.

Я не понимал, зачем нужно одеваться, но они так тормошили и настаивали, что я тупо под их натиском переоделся, двигаясь как сомнамбула, Аркадий запер дверь на два оборота, подергал за ручку, проверяя, сунул ключи мне в карман, и мы спустились на лифте в холл.

Машину в самом деле Аркадий приткнул рискованно: другие едва проползают в узком проходе, грозя процарапать бока. Мы торопливо заняли места, он вырулил на дорогу.

— Леонид защитил диссертацию, — сообщил он. — В двадцать девять лет — доктор наук! Молодчина. Он снял зал в кафе «Валентина», будут только друзья. Велел без тебя не возвращаться. Да и все ждут. Кристине завидовали, это тоже правда, но ее любили. И, верь — не верь, но хоть какой сейчас мир ни черствый, но мы все скорбим. Жанна как вспомнит Кристину, так ревет…

2006-й, октябрь.

Кафе «Валентина», которое я застал еще как небольшую комнату с двумя столами, по мере успеха раздвигало пределы, прикупало соседние помещения, сейчас уже не кафе, а предприятие по достойному и солидному отдыху. Большой зал, где общая публика, три небольших зальца для торжеств, свадеб и прочих юбилеев, Аркадий и Жанна повели меня к дальней двери, в ближайший зал дверь распахнута, я успел заметить очень богатое убранство, люди за столами солидные и явно криминального склада. Женщины тоже все одинаковые — юные длинноногие красотки, это из сопровождения, так называемые секретарши на выезд.

В нашем зале все поскромнее, доктору наук не тягаться с криминальными авторитетами, за двумя сдвинутыми столами уже сидят Леонид и Михаил с женами, Коля и Светлана рядышком, еще несколько довольно приятных людей, с которыми я встречался то у Голембовских, то на общих мероприятиях. Стол заставлен пока салатами и холодными закусками, плюс — вина и коньяки, даже свернутые белоснежными киргизскими юртами салфетки стоял неподвижно и чинно на пустых тарелках.

Улыбки исчезли, все поднимались и, кто как мог, выражали мне соболезнование. Аркадий усадил меня рядом с Светланой, она молча опустила ладонь на мою руку, вздохнула, но не промолвила и слова. Обычно предпочитающая красные тона, сейчас в простой бесцветной блузке, открывающей широкую полоску между голубыми джинсами и самой блузкой, я даже успел заметить блеснувший лиловым глазом камешек, мощная грудь приподнята так, что просто неприлично, но не упрекнуть насчет ухищрений насчет особой формы бюстгальтера: его просто нет.

Она сразу принялась заботливо накладывать мне на тарелку, ломтики ветчины и буженины: мужчинам надо мяса, сама налила мне водки. Я постоянно ощущал ее горячее сочувствие, что как хорошие духи обволакивало меня, согревало, забирало чуточку тоски.

— Ешь, — приговаривала она, — ешь! Так исхудал, что одни кости… Как не рассыпаются? Вообще-то у тебя сухожилия довольно толстые. Но кости тонковаты…

— Ладно тебе, — ответил я вяло. — Как на бойне рассматриваешь.

— Тебя до бойни полгода откармливать надо, — сообщила она. — Вон Жанна и Настена все мечтают похудеть, а у тебя само собой. Сколько дырок на ремне проколол?

— Не знаю.

— Вот видишь, — сказала она укоряюще, — а нельзя так, нельзя. Глядя на тебя, журналисты все время пишут, что Россия голодает.

Я невесело хмыкнул.

— Хорошо, что спивается не по мне… пусть лучше на тебя смотрят.

— Смотрят, — сообщила она. — В июньском номере буду на обложке журнала «Бодишейпинг».

— А это еще что?

— Новое направление в спорте. Среднее между бодибильдергством и шейпингом. Чтобы и мускулы были, но не такие вызывающие, как у женщин-культуристок, и чтоб фигура в идеальном порядке.

— Да, — согласился я, — я бы тебя все время на обложки помещал. Все журналов.

Она хитро улыбнулась.

— Всех? Даже «Плейбоя»?

— А что, — сказал я, — у тебя разве там что-то накладное? Красивую фигуру и голой показать не зазорно. Пусть гады завидуют.

На помост вышел оркестр, разобрали инструменты и сразу же заиграли очень громко и напористо. Из-за их спин выскочила женщина в мини-трусиках и, едва не проглатывая микрофон, запела так же громко и ресторанно. Две-три пары покинули столики и слились в покачивающемся танце.

Светлана следила за ними чуть прищуренными глазами.

— Помнишь, — напомнила она, — в прошлый раз мы даже танцевали.

— Из меня танцор никудышний, — напомнил я.

— Хорошему Фаберже, — намекнула она тонко, — ничего не мешает. Но я танцевать не потащу, посидим, помолчим.

Она поглядывала на меня, как на больного сиделка. Я с безразличием смотрел, как она откинулась на спинку, демонстрируя и высокую грудь, и прекрасно вылепленный голый живот с поблескивающей звездочкой пирсинга в пупке. Ноги красиво закинула одна на другую, дивно вылепленные, даже выточенные, отшлифованные, ни одного волоска, великолепное произведение искусства.

— Ты все еще в коме? — спросила она вдруг. В глазах я видел неподдельное участие. — Жизнь идет, Володя. Даже уходит. Ты хоть знаешь, сколько времени прошло?

— И потому ты взялась прожигать ее? — спросил я в тон. — Не слишком ли для шейпингистки этот стол… опасен?

Она сдержанно улыбнулась.

— Куда опаснее охладеть к жизни, чем прожигать её. Не согласен?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Сейчас мне просто все обрыдло.

— Я знаю, — сказала она, — ты все строишь виртуальные миры в компьютере. Баймишь, баймишь… Но это ведь те же утешительные сны, не реальность.

— Иногда в прошедшем сне, — сказал я равнодушно, — больше смысла, чем в собственной жизни.

— Кристина была и мне подругой, — напомнила она. — Лучшей. С ее потерей из меня как будто часть души вырезали. Но жить надо, Володя. Ты чем занимаешь?

— Живу, как моль.

— Это как?

— Проел пальто, костюм, сейчас проедаю последние брюки.

Она положило ладонь на мое колено и сжала. Я ощутил, что моя нога попала в пресс, который автомобили превращает в аккуратные кубики металла.

— Значит, ты подошел к последнему рубежу. Давай я завтра заеду за тобой, отвезу на работу. Ты прекрасный ремонтник, технику знаешь. В нашей фирме есть и для тебя занятие. Поступила новая техника, обслуживать пока некому. С руководством уже переговорила.

Я угрюмо промолчал. К нам подсел Коля, он успел вроде понарошке забрести в соседний зал, откуда вежливо, но молниеносно выставили могучие бодиярды, теперь Коля возбужденно рассказывал, что в одной только Москве сто семьдесят тысяч бандитов, обыкновенных, простых, которые занимаются рэкетом, облагают налогом на рынках и базарах, воруют автомашины, а на дорогах занимаются подставами, вламываются в квартиры, грабят прохожих и так далее, ничего сложного, как например, торговля наркотиками, оружием или банковские операции.

А вот знатоки, радостно доложил он нам, подсчитали, что если только вот этих обыкновенных бандитов… убрать, то страна получит в год триста сорок миллиардов долларов. Проще говоря, каждый из жителей страны получал бы по две тысячи долларов ежегодно. Если же их не просто… убрать, все понимаем, что это значит, а послать на какие-нибудь рудники, то это еще одна нехилая прибавка. Но все-таки самое главное, что люди перестанут страшиться выходить гулять вечерами…

Мы оба слушали равнодушно. Светлана уверена, что в рукопашной уложит хоть десяток обыкновенных уличных хулиганов, а мне живу я или нет — без разницы. Коля обиделся, сказал, что мы две чурки бестолковые, мудрых идей не понимаем, завидел Михаила и, похлопав по сидению рядом, усадил, придержал за плечи, чтобы не убежал, рассказал для начала про бандитов, гуляющих в соседнем зале, затем обрушился на политику, правительство, развращенное телевидение, которое порнуху даже днем показывает, где одни дебильные шоу, вообще все телеведущие — дебил на дебиле и дебилом погоняет…

Михаил морщился, кривился, поглядывал на меня и Светлану с укором, что отдали на растерзание напористому десантнику, наконец сказал мягко, но достаточно настойчиво:

— Коля, перестань. Перестань, как с луны упавший, возмущаться засильем порнухи, глупости и легковесности на телевидении, радио, в литературе. Неужели непонятно, что это для того двуногого скота, который и производит все основные ценности: качает нефть, добывает уголь, руду, перерабатывает в металл, бензин, пашет поля и выращивает хлеб?

— Основные ценности? — завопил Коля.

Михаил вскинул руку.

— Погоди. Я сказал «основные ценности», на которых и зиждется благополучие всего остального. Уже понятно, что невозможно простого человека заставить читать умные книги, слушать симфонии, предпочитать высокохудожественные фильмы порнухе и боевикам. Не дано ему, а наперекор себе он ничего делать не хочет. Лозунг «Принимайте меня таким, какой я есть» — это кредо простого и очень даже простого митрофанушки, который даже с гантелями позаниматься не может, а старается купить пилюли, чтобы похудеть, продолжая жрать в три горла. А то и вовсе даже с пилюлями не худеть: принимайте, мол, меня таким!

Коля сказал азартно:

— Значит, надо вытаскивать его из дерьма!

Михаил взглянул на Светлану, на меня.

— Володя, вы согласны с Колей?

Я вспомнил тех вонючих обосранных бомжей, которых мы с Кристиной брезгливо обходили по проезжей части, как и весь остальной народ, невольно покачал головой.

— Я бы их еще и добил.

Коля дернулся, будто я предложил добить его самого, Михаил усмехнулся.

— Вы слишком категоричны, Володя. Но нельзя не признать, что все попытки приподнять простого человека до своего уровня… обломались. Слишком уж нас мало, а их миллиарды!

Коля спросил сварливо.

— У вас, что, другая концепция?

— Да, — ответил Михаил скромно, но посмотрел в нашу сторону, словно выпрашивал помощи. Светлана опустила ладонь на мои пальцы. От ее руки идет сухой дружеский жар, я в самом деле ощутил, что я не совсем один в черном мире.

— И что же вы придумали? — спросил Коля с подозрением.

Михаил ответил мирно:

— Думаю, это придумывается… или делается само собой.

— И что же?

— Просто оставить эти безнадежные попытки. А свою энергию употребить на то, что даст какую-то отдачу. Проще говоря, оставить простого человека там, где он есть. Перестать возмущаться засильем глупости на телевидении, а принять это как данность. А то ведь как-то несправедливо: семь миллиардов создают все материальные богатства, но смотреть фильмы должны такие, которые смотрит золотой миллиард? Да какой там миллиард, от силы — сто миллионов человек! Нет, им свое, нам — свое.

Коля нахмурился, поинтересовался с недоверием в голосе:

— А для нас — свои каналы?

— Возможно, — ответил Михаил, — к этому придем. Главное, что именно сейчас вот намечается… еще не проявившаяся тенденция и потому не замечаемая ни политологами, ни футурологами, тенденция… нет, пока только созрели предпосылки к ней, к тенденции разделения человечества на высших и низших…

Коля фыркнул:

— Это уже было в средневековье. Благородные и… прочие.

— Все развивается по спирали, — напомнил Михаил. — Только на более высоком уровне. Мы наконец-то признаем… или наши дети признают неравенство, и будут жить по этим правилам. Это не обязательно узаконивать. Достаточно это понять и принять. И, главное, перестать тащить всю эту инертную и сопротивляющуюся массу народа до своего уровня. У нас пупы развяжутся и руки оторвутся, а они и на миллиметр не поднимутся.

Мое сознание постепенно как бы затуманивалось, не в силах одновременно воспринимать и музыку, доносящуюся из главного зала, и многоголосый говор за столами, а тут еще нарастающий жар от ладони Светланы, она словно молча переливает в меня часть своей дикой силы. Грустная истина в том, проползла ленивенькая мысль, что именно этот двуногий скот, презираемый и третируемый — за дело! — все-таки именно этот скот, для которого снимаются дурацкие комедии, устраиваются пошлейшие шоу, именно он, являясь массовым потребителем, позволяет снижать цены на телевизоры и всю электронику, на продукты питания, на все-все, что является массовым продуктом. А на падающие с его стола крохи можно развивать науку и совершенствовать технику. Что делать, пока нет другого пути. Построение коммунизма, где все должно «по сознанию» и все люди должны быть «сознательными», быстро выдохлось именно по причине, что строить коммунизм впрягли все-таки скот, в котором от человека меньше одного процента.

Они спорили, музыка грохочет, певица уже просто выкрикивает что-то в зал, делает загребательные движения, в зале царит пьяненькое расслабленное веселье двуногого скота, хоть и в хороших костюмах, но только этот двуногий себя скотом не считает, для него двуногий скот только тот, у кого нет диплома и кто не носит галстук. Увы, более жизненным оказался этот путь, когда все достижения цивилизации работают на удовлетворение запросов этого двуногого скота, лишь бы он работал больше, покупал больше, и тогда можно развивать человека «всесторонне». То-есть, он и срать станет больше, но и тактовая частота компьютеров возрастет…

Коля сказал с неудовольствием:

— Ну, Михаил, ты какую-то странную зависимость выводишь Смотри, сперва героями были великие воины, полководцы, создатели империй. Ну там Александры Македонские, Ахиллы, на худой конец — Чапаевы. Затем пришла эра ученых: весь мир узнал имена Эйнштейна, Ферми, Бора, Максвелла, Оппенгеймера, о них писали, ими восхищались, им старались подражать, по их стопам пошли самые умные, самые талантливые…

Он сделал паузу, Михаил сказал нетерпеливо:

— Телись, не надо театральных жестов.

— Да это я просто не решаюсь, — ответил Коля, — сказать, в каком дерме сейчас мир. У нас не знают героев…

— …да и хрен с ними, — вставил Михаил.

— Согласен, — ответил Коля невозмутимо, — но не знают и того, кто создал компьютеры, Интернет, автомобили, космические корабли, расшифровал ДНК… зато у всех на виду и на слуху создатели новых причесок, новых выкроек платьев. На какой канал не переключу, везде интервью с дизайнером нового способа зачесывания волос, все это на фоне роскошнейшей виллы, которую этот дизайнер купил за каких-то сто миллионов долларов, разве это деньги, а еще на заднем плане мачты его яхты за двести миллионов. В то же время я назову десяток виднейших ученых, которые приподняли нашу цивилизацию на новую ступень, но им едва-едва хватает денег на хлеб.

— Ну уж и на хлеб!

— Ладно, — уступил Коля, — на хлеб хватает. Но у них не только таких вилл и яхт нет, но нет возможности ставить опыты, что могут дать человечеству жить без болезней, жить счастливо, летать на другие планеты и даже к звездам! Именно эти ученые дали возможность этим дизайнерам причесок получать вот такие сумасшедшие деньги, но сами… куда мир катится?

Я вдруг ощутил себя легче. Не то, чтобы с души спал могильный камень, нет, и не спадет, чувствую, я из таких вот повернутых, но все же что-то задело. Я сам примерно так чувствовал, только не мог словами, а Михаил, недаром кандидат наук, умеет формулировать. Хрен с ними, теми двуногими, нечего с ними нянчиться. Но и Коля прав: если бы хотя бы часть денег, выбрасываемых на придумывание новых гелей для увеличение женской груди, направили на медицину, трак успели бы победить до того, как…

В темном беззвездном небе блистающий, как осколок арктического ледника, острый серп луны, яркие фонари не могут соперничать блеском, прижались к асфальту. Воздух по вечернему еще вечерний, хотя заполночь, разогретый асфальт и стены домов щедро отдают накопленное тепло. Автомобили выстроились темные и загадочные, только крыши блестят, как у металлических жуков, да вспыхивают фары у тех, к кому подходят хозяева.

Из кафе то и дело выводят хозяев жизни, кто-то блюет прямо на тротуар, двое добрались до своего авто и шумно мочатся на колеса. Женщины пьяно щебечут, у одной бретельки сползли на локти, мужчины игриво щипают за дойки, она глупо хихикает и томно выгибается, призывно раскрывая разогретые приливом крови губы.

Аркадий и Жанна повели меня к машине, но Светлана сказала твердо:

— Вы с ума сошли!.. Вам же в другую сторону. Пока доберетесь, уже на работу будет пора.

— Светочка, а ты…

— Да отвезу я его, отвезу, — заверила она. — мы же почти соседи!

— Да знаем, но…

— Никаких «но», — отрезала она. — Володя, дверцу открыть сумеешь?

2006-й, октябрь.

Жизнь продолжается, вспоминал я Михаила. Продолжает ее и он, хотя лучшим периодом своей жизни считает внутриутробный. Коля вообще считает, что жизнь хороша, в какой бы позе она не проводилась. Но Кристины нет…

После моих отчаянных метаний по Интернету в поисках эликсира от рака осталось множество закладок. Я снова и снова перебирал их, кликал, бегло просматривал, ну неужели ничего и не было, ведь это же такая жуть для всех, все умрем от рака, все до единого, кроме тех, кто ухитрится умереть раньше…

Вот одна из закладок на слове «нанотехнологии». В прошлый раз я лишь бегло мазнул взглядом по строкам, не увидел рецепта, как вылечить немедленно, сейчас начал вчитываться, стараясь понять, зачем забукмарил. Судя по анонсу. Настоящая нанотехнология начнется с момента, когда удастся создать наноманипулятор, что будет брать атомы и строить из них заданное. Такой наноманипулятор должен управляться нанокомпьютером, что будет в роботе-сборщике.

Таких манипуляторов, понятно, нет. За их изготовления назначены немалые премии, только IBM выделило четверть миллиона долларов, но, думаю, размер придется удвоить. А то и не раз. Знатоки уверяют, что такое создадут уже в 2010-м, но что-то не верится, это ж через четыре года, правда, другие знатоки указывают на 2020-й, дескать, именно тогда создадут такой миниатюрный комплекс, а он уже соберет своего дубля по вмонтированной в него программе, без помощи человека.

Это называется репликацией, или ассемблированием. В ДНК записаны репликативные свойства, благодаря ним одна бактерия за час может размножиться до сотен миллионов. Точно так же может размножиться и наш робот-сборщик, ассемблер. Эти крохотные существа вместе с потоками крови будут переноситься по телу, следить за его состоянием, тут же вмешиваться и в зародыше удалять любую злокачественную опухоль, удалять бляшки с сосудов, прочищать закупоренные варикозные сосуды, чисть и латать изнутри…

Я задержался в этом месте, скопировал и бросил в загашник. По-моему, это я уже хватался за все, как утопающий хватается и за гадюку. Хотя, если подумать непредвзято, то нанотехнология обещает в самом деле настоящие чудеса. Среди них — полное избавление от всех болезней, выключение гена старости, долгая жизнь, переходящая в бессмертия, а там…

Сердце мое колотилось все чаще. Кровь бросилась в голову, я наконец-то вспомнил, какие безумные мысли рождались и выныривали из кипящего котла в мозгу. С помощью нанотехнологий можно будет прожить до тех времен, когда… даже вслух произносить страшно, сейчас об этом подумать дико, но тогда, в том дивном мире все будет возможно.

За окном в ночи отвратительно сработала сигнализация у какой-то машины. Кошка прыгнула на капот или еще что, но теперь будет сигналить и сигналить, хотя бы кто бросил бутылку с коктейлем Молотова. Кто не считается с покоем жильцов, с тем тоже можно не считаться.

Настроение резко упало, дурак-автовладелец напомнил, в каком мире живу. Люди мрут, как мухи. Не только потому, что срок жизни мал, но и болезни косят, как траву. То, что я прожил дольше Кристины, моя ли заслуга? Вполне может быть, что и во мне уже развивается какая-то смертоносная гадость.

Ага, вот еще сайт, где тоже обеспокоены нашим здоровьем. Люди хотят жить без болезней, хотят жить дольше. Пытаются понять, как это сделать в нашем еще диком времени. Дескать, старение и гибель живого существует лишь потому, что природе так удобнее для своих целей движения по пути усложнения. Но бессмертны клетки крови, кишечного эпителия, клетки опухолей. Существуют и бессмертные животные, те же гидры. Или медузы. Сейчас тысячи лабораторий, стараясь друг друга обогнать, стараются продвинуться по пути продления человеческой жизни. В идеале — отменить старость и смерть вообще, но пока хотя бы только продлить жизнь. Ну там на сто-двести лет. Хотя уже сейчас некоторые говорят и про тысячу. Да зачем тысячу: достаточно и сотни лет, чтобы за это время достигли бессмертия, и можно было выбить: умирать ли, чтобы попасть в рай, или же топтать грешную землю дальше?

Ну-ну, размечтались… Ага, вот хорошая фраза: «…ученые заявили, что если вы достаточно молоды, не старше тридцати, то сможете дожить до того времени, когда смерть вообще будет отменена. Разумеется, при условии, что станете скрупулезно и точно пользоваться всеми средствами для сохранения и продления жизни».

Череп мой разогрелся, мозги кипят, в лихорадочных испарениях мелькают самые причудливые образы, постоянно всплывает лицо Кристины, вижу ее глаза. Я малость схожу с ума, но именно в таком вот помраченном состоянии и приходят гениальные идеи, открывают фундаментальные законы вселенной, придумывают бессмертные стихи, вообще отыскивают новые пути…

Я не потрясатель основ, но идея, которая пришла мне в голову, кажется чудовищной. Я должен, должен попытаться дожить до этого времени. Мне двадцать пять, так что шанс есть. Конечно, при условии соблюдения и всех условий, и чтоб наука не подкачала, отыскала пути к бессмертию или неограниченному продлению жизни за те сроки, когда жизнь в моем теле еще будет теплиться.

Вообще-то я, как все люди на свете, с неизбежностью смерти смирился, о ней вообще не думаю. Ведь все умирают: умерли Платон, Сократ, Гомер, Наполеон, папа римский, Ньютон, Сталин, Ломоносов, словом — все люди прошлых времен. Так же точно умрут все великие люди сегодняшнего дня. Так что и мне дергаться вроде бы не с руки. Но если есть шанс, хоть крохотный, и если меня все еще терзает эта рана… почему-то уверен, что так и будет терзать, эта незаживающее, я мужчина, который обязан хранить и беречь свою женщину, а я вот не смог, не сберег, не сохранил…

А так вот, в безумно-бредово-пророческих видениях расплавленной каши в мозгах вижу еще более безумный шанс, что я все-таки встречусь с нею. Ради этого стоит жить, стоит начинать высчитывать калории, худеть или отказываться от мяса. Еще не знаю, но уверен — все вынесу, все стерплю, все перемогу, но обязательно увижу ее и скажу те слова, которые уже не сможет отвернуть.

Час за часом, день за днем я все больше влезал с головой в тот мир, необычный и причудливый, что стоит на пороге, но мы в упор не видим, по дурости своей и убогости всерьез полагаем, что если сейчас машины большие, то в будущем будут еще крупнее, если сейчас летаем между городами и даже континентами, то в будущем будем летать на таких же самолетах — ну чуть видоизмененных! — между планетами, а то и между звездами. Да что там звезды, между галактиками будем летать на этих огромных самолетах, названных разве что звездолетами, и приводимых в движением ультраплазмахренью.

Фигня, не будет звездолетов. Вообще. Да и людей, похоже, не останется.

2006-й год, октябрь

Я уже поднаторел в программировании, так что для меня не составляло труда натянуть на сгнерированых персов личины Аркадия и Жанны, Коли, Михаила с Настеной, Леонида, Юлиана, Анатолия и Альбину, которые Каневские, еще друзей из круга Кристины, их фотографии у меня есть на харде, а вместе с баймой поставляется и небольшая тулза для точной юстировки лиц, фигур, характеров.

В конце-концов, я создал не только карту и персов, но целый мод. Затем какой-то гад сумел пролезть в поисках номеров кредиток в мой комп, наткнулся на модификацию, скачал, и она пошла гулять по Интернету. Видимо, оказалась в чем-то интересной или революционной, во всяком случае создатели баймы, к которым она попала довольно быстро, заинтересовались, захотели использовать некоторые мои придумки, обратились к руководству, а они, толстые денежные мешки, велели найти неизвестного умельца.

В конце-концов меня вычислили, пригласили к сотрудничеству. Я отказался наотрез, наорал, спустил с лестницы и бегом вернулся к своему виртуальному миру, где все живы, где все по моей воле, а у нас с Кристиной подрастает ребенок…

Если бы не Линдочка, я бы вообще не выходил из виртуального мира, потому что есть и пить как-то глупо, когда достаточно кликнуть на иконку, и степень насыщенности поднимется от «голод» до «полного насыщения». Правда. попить иногда мне удавалось из-под крана, но без еды я, похоже, мог бы прожить всю жизнь. Ну, тот отрезок, который мне оставался.

И только Линдочка ничего не понимала и не хотела понимать в волшебных виртуальных мирах: выла, хватала за ногу и тащила к двери. Когда я дважды проигнорировал, она навалила кучу у самой двери, так что я, зажимая нос, долго убирал совком, потом отмывал и совок, и коврик. Вывел на улицу, она и так насрала столько, будто выгуливаю слона, а не моську.

Раз уж вывел, зашел в магазин напротив, купил ей целый мешок собачьего корму. Себе, кажется, тоже что-то купил, уже по инерции. Линдочка вроде бы удовольствовалась кормом, а я раньше не баловал разносолами, сам жру, что попало, и тебе неча рыло воротить, но наотрез отказывалась ходить в туалет, как делают некоторые кошки, а орала, выла и скреблась у двери, чего раньше никогда не делала. Правда, я выводил ее раньше дважды в день, а сейчас вроде бы не совсем и каждый…

Собачники мне попеняли, что у собачки может лопнуть мочевой пузырь, она ж будет терпеть, ей стыдно пустить лужу, это у нее может случится только уже в почти безсознательном состоянии, это молодые могут уписяться, а у старых рефлекс терпеть до выхода на улицу… и я начал выводить эту сволочь, с болью выходя из прекрасного мира в этот злой и несправедливый.

Однажды, когда я только вернулся с улицы, раздался звонок, я взглянул на номер, незнакомый, решил было не брать, но звонки длились, я наконец разозлился, схватил трубку.

— Алло!

Тоненький девичий голосок прощебетал испуганно:

— Ой… Это Владимир Спивак?

— Да, — прорычал я, — чё надо?

Она пропищала с еще большим испугом:

— Не кладите трубку, соединяю вас с шефом…

Послышался щелчок переключателя, на том конце провода раздался сильный уверенный голос:

— Владимир? Это Уховертов, директор фирмы «Корнелиус». Вы у нас однажды ремонтировали сервер. Сейчас к нам прибыла еще кое-какая техника… я хочу предложить вам работу.

— Что за работа? — буркнул я настороженно.

— Начальника компьютерной службы, — ответил он с удовольствием. — Вам самому, думаю, не справиться, так что у вас будут два помощника. Это не бог весть какой высокий пост, но приличное жалование, оплачиваемый отпуск, пропуск в наш фитнес-центр…

Я слушал внимательно, а когда он назвал сумму жалования, я спросил изумленно, неужели на такие деньги они не могут переманить что-нить совсем крутое из банка или ФАПСИ. Уховертов засмеялся и объяснил, что моя фамилия у них с того дня так и осталась в числе кандидатов в расширяющийся компьютерный цех, но окончательное решение приняли, когда узнали от конкурентов, что пытались соблазнить на сотрудничество очень толкового программиста, а им оказался именно я…

— Бред, — буркнул я. — Я не программист. То, что я сделал, может сделать любой школьник. Если захочет.

Голос в трубке прозвучал очень благожелательно:

— Вы и в прошлый раз сказали, что поломка ерундовая. Может быть, так и было, но сколько бы на вашем месте надувало щеки и говорило о великих трудностях, которые только они сумели одолеть!.. Владимир, я прошу принять наше предложение. Я уже знаю, у вас было несчастье, даже беда… но мне почему-то кажется, что в нашем коллективе вам понравится.

Я оглянулся на свой дисплей, где фигурки продолжают свою жизнь, сказал еще недовольнее:

— Все-таки вам нужен программист. А я, скорее, технарь. Специалист по железу.

— Нам нужен, — сказал он серьезно, — толковый, кто ориентируется в новых головоломных штуках и умеет быстро соображать, что с ними делать. Владимир, мы в самом деле ждем вас!

Я положил трубку, от компа донеслись испуганные голоса, я ринулся мирить, улаживать отношения, с головой влез в жизнь своего мирка, тут же забыв о разговоре. Правда, вечером зашли Аркадий и Жанна, пришлось оторваться от Sims’а, угощать кофе, за столом невзначай проговорился о предложении, Аркадий спросил про оклад, а когда я назвал цифру, он схватился за сердце.

— И ты отказался?

— Да, — ответил я недовольно.

— Почему?

— Не знаю. — ответил я. — Обрыдло все. Ничего не хочу.

Они переглянулись, Жанна ушла в ванную, я услышал шум льющейся воды. Через минуту она выглянула.

— Аркадий, помоги ему сбрить эту ужасную бороду, а я посмотрю пока, во что можно будет переодеться.

Аркадий довольно улыбался за моей спиной, а я долго всматривался в зеркало, стараясь отыскать того беспечного Владимира, какой смотрел на меня из зеркала раньше. Сейчас хмуро поблескивает сухими, как слюда, глазами, исхудавший мужчина с седой прядью, лицо аскетичное, глаза запавшие. Похоже, этот человек никогда не улыбается.

— А теперь я тебя подцирюльню, — заявила Жанна безапелляционно. — Лучше бы, конечно, в перукарню, но везде по записи, а где без нее, то… уж лучше я сама.

Аркадий привел меня и почти силой усадил посреди комнаты на стул. Жанна набросила мне на плечи простыню, взялась за расческу, Аркадий пробормотал:

— Вылитый Саддам Хусейн в тюрьме.

— Превратим в Бреда Питта, — уверенно заявила Жанна.

Директор фирмы показался знакомым. Это он жаловался, что программисты отравились кулебякой с рыбой, а я тогда сумел блеснуть, сумел… Не знаю, был он уже тогда директором или стал вот сейчас, но помещение мне показалось почти вдвое больше, словно сломали стену и присоединили соседнее, а место для сервера уже подготовили в хорошо оборудованной комнате.

— Мы навели о вас справки, — сообщил директор, — все вас характеризуют, как человека, хорошо знающего компьютеры и ясно представляющего, в каком направлении они развиваются. Так что подобрать подходящую машину поручаем вам. С тем расчетом, чтобы через год не выбрасывать на помойку, а совершенствовать, улучшать, заменять старые платы более мощными…

— Хорошо, — сказал я. — Благодарю за доверие. Хоть и неприятно, когда наводят справки, но… ладно. Когда?

— Прикиньте, — ответил он, — что нужно. Понадобятся еще и комплектующие, составьте список, а потом ко мне за утверждением. Мы пока что маленькая фирма и не очень богатая, но на мощную машину уж как-нибудь раскошелимся. Понимаем, как много от них зависит.

— Мощные машины в магазинах не стоят, — предупредил я.

— Закажите напрямую в фирмах, — сказал он нетерпеливо.

— И у них нет, — сказал я честно. Уточнил: — Готовых. Такие собирают на заказ.

Он нетерпеливо отмахнулся.

— Лучше меня знаете, какой должна быть мощная машина. Действуйте! Но не затягивайте.

— Сроки?

— Постарайтесь в неделю.

— Ого, — вырвалось у меня. — Ладно, попробую. Через десять минут у вас будет полный список.

Он усмехнулся.

— Знаете назубок?

— Это не бабочки, — ответил я. — Тех даже от комаров и жуков отличаю с трудом. А компьютеры… все разные.

2007-й год.

На новой работе, где сотрудники новые, и сверхмощная машина новая, которую нужно не только привезти и установить, но и наладить, чтобы все бесперебойно и с горячей заменой дисков, я влез в работу с головой, намереваясь побыстрее все сделать, а потом вернуться в свой мир, где все живут хорошо и счастливо, Кристина ждет меня с работы, уже приготовив ужин, ребенок ползает под столом и таскает паровозик…

Но работы сваливалось все больше, я перелопачивал уже с трудом, но, к счастью, это не бабочек ловить или цветочки нюхать, в моем распоряжении все ресурсы огромного сервера, о таком даже не мечтал, работать с ним — счастье, для решения новых задач я ухитрился находить новые тропки, благодаря чему наша фирма сумела выиграть два тендера и получить пару жирных заказов, не считая десятка мелких.

Как-то незаметно прибавилось жалованье, под моей рукой оказалось еще двое шустрых молодых ребят. У меня свой кабинет, я заменил там диван и все чаще оставался там ночевать, против чего руководство ничуть не возражало.

Одновременно начал подбираться к осуществлению той дикой идеи, что не вызрела, а как-то вспыхнула в полубезумном бреду, обросла плотью, обрела скелет, я встал под ее святое знамя и поклялся сделать все, чтобы построить это светлое царство на земле.

Слава Интернету, в нем обыскал все, на что потребовалось бы несколько лет долгих изысканий. На медицинских форумах кое-что уточнил, на сайтах спортивных товаров сравнил цены препаратов, записал пару адресов магазинов медтехники, и не поленился съездить, хотя все можно заказать и по сети с доставкой на дом.

Но такое заказывать лучше, когда знаешь, что заказываешь, а я как баран бродил вдоль стендов, где выставлены непонятные блестящие штучки, одни с пугающими шлангами, будто щупальца спрутов, другие с циферблатами и пультами, третьи и вовсе с крохотными телекамерами на конце гибких трубочек: неужто можно самому глотать и смотреть, что у тебя в желудке?

С биодобавками, что обещают здоровье и долгую жизнь, долго не мог разобраться: инструкции к пользованию настолько часто противоречат одна другой, и сделаны так крикливо и заманивающе, что даже мне, вовсе не академику, видно подхалтуривающих ребят: вчера продавали ворованную рыбу, потом клепали пиратские диски, а сегодня перешли на биодобавки.

Кто-то просто поставляет их с Запада, эти только прибрехивают о чудесных возможностях своей продукции, другие вообще подделывают в погоне за сверхприбылью. Все только начинается, Интернет заполнен противоречивыми объявлениями, призывами. Больше всего достала эта реклама насчет увеличения пениса. В первые дни, когда случилось это эпохальное открытие и началась всемирная кампания, читал с интересом, потом обилие начало раздражать, затем удалял уже по названию. Судя по обилию фабрик, что спешно строятся по всем континентам, уже конкурируя по вводу в строй с заводами по производству компьютеров, увеличение пениса — самая важная проблема человечества.

Да, увеличить пенис, а потом, когда конкуренты сумеют увеличить еще больше, то спешно наращивать мощности, чтобы увеличить еще, еще и еще. Та же ситуация, как в производстве компьютеров. Как только Intel повысит частоту хоть на пару мегов, тут же AMD делает рывок и выдает превышение на три-четыре, а то и все пять. После чего Intel, поднатужившись, через пару недель сообщает о достигнутой тактовой частоте еще на десять мегов выше, что через месяц уже будет доступна пользователям вместе с новыми процами.

Помню, мой первый комп, 286-й, имел тактовую частоту в четыре мегагерца. Сейчас у меня стоит, или вернее, лежит, на столе ноутбук с тремя гигагерцами. Через пару лет обещают, по закону Мура, уже восемь-десять гигагерц. Если такими же темпами пойдет наращивание размеров пениса, то очень скоро каждый увеличенец будет возить его перед собой на тележке. А потом понадобятся и платформы с моторами и множеством колес, похожие на низко посаженные бронетранспортеры.

Из наших, похоже, Коля явно пользуется эти увеличителями, причем — ударными дозами, не зря же морда в прыщах. И вид предельно изнуренный, это значит, часто сознание теряет. Понятно, почему.

Я занимался с гантелями, когда в прихожей раздался звонок. На лестничной площадке Светлана и Коля, уже приготовившие самые радостные улыбки. Я распахнул дверь, Светлана всмотрелась, брови поползли вверх, а Коля протянул руку:

— Привет, старик!.. Шли мимо, Светлана и говорит, давай заглянем, как там наш отшельник… Не возражаешь?

— А что изменит? — спросил я. — Заходите, раз уж прете без звонка..

— Собаки нет? — спросил он опасливо. — А то я собак боюсь. Меня почему-то всегда кусают.

— Да у меня и не было, — напомнил я. — Разве Линдочка — это собака?

— Да кто тебя знает, — ответил он. — Когда одиноко, лучше уж собаку завести. Все лучше, чем женщину.

Светлана легонько ткнула его в бок, он скорчился и сделал вид, что сломала все ребра. Они сделали вид, что вытерли ноги, прошли в комнату, где Линдочка с кресла подняла голову и пару раз вяло шевельнула хвостиком.

Коля раскрыл рот и растопырил в великом удивлении руки. На месте обеденного стола, за которым вся компания сидела не раз, распивая пивко — спортивная скамья, а на дешевом синтетическом коврике — набор гантелей. В углу беговая дорожка с максимальной длиной в два метра и регулируемым углом наклона, с набором манжет для кардиодиагностики.

— Ничего себе. — задумчиво сказала Светлана. Она оценивающе взяла с пола самую тяжелую гантель, я такие в жиме лежа на спине поднимаю четыре раза, легко и просто покачала бицепс.

— Легковата… но для начинающего — неплохо. А плечи или грудь чем качаешь?

— Это и есть для груди, — огрызнулся я.

Она снисходительно улыбнулась.

— Ничего, для начинающего и так сойдет. Вообще-то для плеч бери на пару половинных блинов меньше, чем при жиме от груди лежа. А для рук вообще ставь половинки. Здесь у тебя два по пять и блинчики по два с половиной, еще гриф в два кэгэ… имеем по семнадцать на руку. Значит, на плечи — пятнадцать, да и то будет тяжеловато. А для руки большие блины скинь. Для начала хватит и четырех с половиной…

Коля вышел на кухню, слышно было как загремел посудой. Послышался шум льющейся воды. Светлана потрогала мой живот.

— А для этого что-то делаешь?.. Учти, женщины в мужчинах прежде всего ценят плоское рельефное пузо в шесть квадратиков. Еще лучше, если в восемь. Вот посмотри, как у меня… Нет, ты пощупай, пощупай!

Я нехотя подумал, живот у нее в самом деле, как вырезан из светлого дуба, но тугие мышцы скрыты тонким нежным слоем женского жирка, такого зовущего, что кончики пальцев ощутили зуд. Светлана сделала вид, что не заметила как стыдливо отдернулась моя рука, на лице ничего не изменилось, но я ощутил ее тайное удовлетворение.

В другое время она потрогала бы меня и ниже, но между нами все еще Кристина, как вообще между мной и всеми женщинами мира, остается уповать, как я видел по ее глазам, только на время, что все лечит, если не брешут.

— Знаешь, — сказала она с явными сожалением, — чувствую себя как тампакс: в хорошем месте, но в плохое время. Я бы с удовольствием позанималась с тобой…

С кузни донесся вопль:

— Володя, а как у тебя эта мудреная кофемолка запускается?

— Кофе нашел? — крикнул я.

— Я все нашел!

— Там на крофемолке сбоку зеленая кнопка… Слева.

— Ага, — послышалось довольное, — отыскал!

Донесся шум размалываемых зерен, Светлана повернулась ко мне. Глаза ее полны сочувствия и дружеского участия.

— Коля говорит, что иной раз за высокими моральными устоями жизни не видно…

— Это намек? — спросил я. — Знаешь, Света, скажу честно, у меня впервые в жизни появилась цель.

— А до этого?

— Да разве то цели? — перепросил я. — накопить и купить мотоцикл. Заработать больше — поставить дисплей с диагональю на целый дюйм ширше. Накопить — купить тачку круче…

Она поощряюще усмехнулась.

— Все мужчины так живут. Во всяком случае все те, кого знаю.

— Я тоже знаю только таких, — ответил я невесело. — Но есть же люди?.. Есть же цели?..

— А какая цель у тебя?

Я оглянулся в сторону кухни, там звякает посуда и доносится веселый голос Коли. Он врубил плеер, телевизор и музыкальный центр, которого я не касался с того дня, как Кристина сказала о своей болезни, подпевает и, похоже, даже подтанцовывает со своей медвежье-слоновой грацией.

— Есть, — ответил я, — есть. Кому-то покажется смешной, кому-то — дикой… но теперь у меня цель есть.

Она сказала медленно:

— И как у всех мужчин, конечно же, грандиозная и далекая. Вот почему я так и не стала лесбиянкой. Люблю мужчин за эту наивную дурость.

На кухне Коля тряс рукой и дул на пальцы. Увидев нас, пожаловался:

— Вроде и неплохо химию знал, а вот забыл основной закон!

— Какой? — полюбопытствовала Светлана. Она захватила с собой семнадцатикилограммовую гантель и как теннисный мячик перебрасывала ее из руки в руку.

— Горячая джезва с виду такая же, как и холодная!

— Это все, — спросила она, — что ты запомнил на уроках химии?

Он не отрывал взгляд от темно-коричневой пористой поверхности в узком горлышке, еще не поднимается, но уже набухает, поинтересовался:

— Почему турок — мужчина, а турка — эта штука для кофе?

— Потому же, — ответила Светлана, — почему американец — человек, а американка — бильярд.

— А индеец человек, — обрадовано подхватил он, даже засиял, — а индейка — птица.

Она снисходительно улыбнулась в мою сторону, Коля в своей стихии, здесь с ним не тягаться. Он сразу же завалит сведениями, что поляк человек, а полька — танец, канадец — человек, а канадка — стрижка, знает и единственное исключение, так что если поддерживать разговор в этом направлении, мы получим такой ворох приколов, что не выкарабкаемся до утра.

Мы оба с удовольствием рассматривали ее точеную фигуру, когда она прошлась вдоль полки, где выстроились пластиковые коробочки с глютамином, L-карнитином и даже ацетил-L-карнитином, всевозможные добавки и даже трехлитровая бадья с протеином в фирменной упаковке Твинлаба.

— Интересная подборка, — проговорила она задумчиво, — вроде бы не случайный подбор, но все равно не просекаю фишку. Работаешь на массу? Так надо больше креатина с антианаболиками. Если на силу, то у тебя совсем не вижу рибозы, а как без нее? Не забудь что-нибудь для суставов, им придется потрудиться в любом случае.

Я пробормотал:

— У меня несколько… иная методика.

— Развелось этих методик, — заметила она с неодобрением. — Все обещают без усилий и похудеть, и мышцы нарастить, и молодость обрести… Только, мол, купите наши препараты! На самом деле, пока не прольешь реки пота, ничего не получится. Смотри, не ловись на эти дешевые приемчики.

— Не словлюсь, — пообещал я.

— Многие ловятся, — сообщила она. — Всем хочется без труда да рыбку из пруда.

Я смотрел, как она снова с легкостью, не напрягаясь и не меняясь в лице несколько раз качнула этой предельной пока что для меня гантелью бицепс. От плиты усиливается дразнящий аромат, я принюхался, Коля угадал с количеством ложек, а Светлана сообщила деловито:

— Кофеин тоже сжигает лишний жирок, но в мышцы не переводит. Если хочешь, чтоб нарастали сухие мускулы, употребляй рибозу. Я дам адресок, где недорого и с качеством в порядке. А то подделок развелось и в спортивном питании…

Коля переставил джезву на подставку, запах обалденный, деловито порылся в холодильнике. Оглянулся, лицо обиженное.

— Издеваешься, — сказал он плаксивым голосом, — где твой второй холодильник?

— И этот великоват, — ответил я.

— А где мясо? Мясо где, спрашиваю?

— Мясо? — переспросил я. — Какой-то ты хыщный…

— Человек — хыщник, — ответил Коля гордо. — А у тебя даже колбасы нет!.. Ты не буддист, случаем? У тебя ж гастроном прямо под носом, там все есть. Я как-то заглядывал, одной буженины пять сортов!.. А какая баранина, какая баранина… Такой даже в Стокмане не отыщешь.

— В Стокмане есть все, — заступилась Светлана, — только подороже. Увы, там для состоятельных господ, а мы простенькие такие… господа.

Коля хохотнул:

— Мы там заметили в холле записку на доске объявлений: «Господа, не ссыте в лифте!». Есть у вас люди с юмором.

Он резко оборвал себя, лицо стало серьезное, мы все трое наблюдали за горячей коричневой струей, что заполняет по очереди три чашки. Закончив, Коля с глубоким облегчением вздохнул, лицо из умного снова стало нормальным. Он переставил с плиты на стол три тарелки с огромными бутербродами, увы — с рыбой.

— Черти что, — сказал он с неодобрением, — рыба, рыба… мы что, в пустыне?

— Там была манна, — напомнила Светлана.

— А рыба где? — удивился Коля. — Я ж помню, где-то рыба!..

— Рыба должна быть везде, — сказала Светлана и с удовольствием взяла бутерброд с толстым ломтем рыбы. — Хороша, хороша… Коля, ты не понимаешь… Спортсмен должен быть в первую очередь здоров… изнутри. Если печень барахлит, мускулатуру не накачать. Никак! Даже та, что есть, растает, как снег на горячей сковородке. А в рыбе ненасыщенные жирные кислоты, понял? Вероятность смерти от остановки сердца снижается втрое, а от инсульта — в девять раз!.. Володя все верно делает.

— Кто не курит и не пьет, — ответил Коля, — тот здоровеньким помрет! Я не враг своему здоровью, я ему соперник.

— Современные люди принимают добавки, — заметила Светлана. — Теперь этого уже не очень-то и стыдятся. Кое-где почти модно. В определенных кругах, конечно.

— Я ими не пользуюсь, — заявил Коля без особой жалости в голосе. — На дорогие не хватает денег, а на дешевые — здоровья. Да и вообще… Здоровый образ жизни улучшает здоровье, но ухудшает качество самой жизни, верно?

Она кивнула.

— Да, конечно. От некоторых радостей приходится отказаться. Но взамен получаешь другие…

Она выгнулась, закинув руки за голову, у нас обоих невольно перехватило дыхание. Могучая и полная грудь приподняла маечку так, что уже не только живот видно, но и выше, выше… а вон красиво вылепленный живот переходит в четко очерченные холмы, вершины которых скрыты майкой, талия настолько узка, что руки сами тянутся ухватить и проверить: в самом ли деле пальцы рук сомкнутся, а безукоризненные руки, юные и в то же время женственные, должны бы обнять за шею…

— Ты не шейпингистка, — заявил Коля. — ты эта… как ее… фотомодель!

Она засмеялась, очень довольная.

— Эх, заглянул бы ты к нам, когда тренировки! Эти фотомодели качают такие штанги, не всякий пауэрлифтовик поднимет. От них пот ручьями, ибо стройные безцеллюлитные ножки и попки так просто не даются! А на фото такие милые, женственные, мягкие, беззащитные…

— Здоровье, — сказал Коля, — это просто незнание своих болезней! Вон у меня был двоюродный дядя, так тщательно берег здоровье, что умер, ни разу им не воспользовавшись. Не понимаю, зачем так жить?

Он громко сёрбал кофе и с таким аппетитом пожирал бутерброд, что Светлана понимающе засмеялась и, спросив у меня взглядом разрешения, поднялась к холодильнику. Мы с Колей одновременно уставились на ее тугой зад в сверкоротких шортах, больше похожих на плавки, выставляющих на обозрение ягодицы, похожие на поверхность огромных бильярдных шаров, такие же твердые, гладкие, без намека на целлюлит или возраст.

Она повернулась уже с куском рыбы в руках, в глазах смех, все понимает, все мужчины смотрят на нее одинаковыми глазами, сказала весело:

— Но, зато, с такой фигурой, я могу быть полной дурой!

— Ты не дура, — поспешно сказал Коля. — Ты такая умная, что неуютно даже…

— Даже с такими вот формами? — удивилась она.

— Нет, — признался он честно, — когда смотришь на формы, то… Тогда не раскрывай рот! Или чирикай что-нить, будто блондинка какая…

— Так я и есть блондинка.

— Натуральная? — спросил он с недоверием.

— Самая, что ни есть, — заверила она. — Вот вы все не можете понять, почему у блондинок корни волос черные… Посмотри, какие у меня! И корни белые.

— Чудовище, — заявил он убежденно. — Я не понимаю, как блондинка может быть и красивой, и умницей!

— Я прикидываюсь, — сообщила она.

— Блондинкой?

— Нет, умной. Это Альбине надо быть умной, а мне зачем? Сравни ее интеллект и мой бюст! Мой — круче.

Коля поспешно размолол зерен еще на три чашки, а Светлана, соорудив бутерброды, подошла к полке и снова уставилась на биодобавки оценивающим взглядом профессионала. Скорее всего, оценивает с позиций фитнесистки, хотя для меня прием добавок — возможность стареть в соответствии с заложенной генетической программой организма. То есть, не опережая ее. А так как большинство ученых полагает, что генетический порог человека где-то на уровне ста двадцати лет — ста тридцати лет, то человек, принимающий эти штуки, должен прожить этот срок. Во всяком случае, такова теория. Даже не теория, а так… надежды.

По этим шатким гипотезам не доживаем только потому, что сами же укорачиваем дурными привычками и неправильным питанием. Ну, а если кто-то жаждет прожить дольше физиологически отпущенного срока, тот должен решиться на более серьезные меры. То-есть, на гормон роста, на ДГЕА, на ИГФ-3, и прочие рискованные пока что и непроверенные временем методы.

Правда, может показаться, что гормон горста и прочее все равно не воздействуют на генетическую карту, но на самом деле ощущение такое, что все-таки происходит мощное омоложение организма. Возможно, генетические часы старения перезапускаются снова. Подтверждений нет, но до полной проверки и подтверждений дожить не так уж и просто.

— Неплохо, — заметила она со сдержанным одобрением. — Только слишком сильный крен в сторону здоровья. Вон три препарата для регенерации печени!.. Здоровая печень необходима, чтобы переваривать массу протеина и креатина, без них мускулатуру не накачать, но я что-то креатина не вижу вообще.

— Протеин есть, — сообщил Коля и указал на трехлитровую пластиковую емкость. — Вон. Какой-то суперочищенный! Из сыворотки. А может Володя у нас не столько качается, сколько здоровье поправляет?

— Здоровье лучше всего поправлять физическими упражнениями, — возразила она. — Гантелями, бег хотя бы по такой дорожке, если лень выйти и побегать в парке…

— Да и вообще, — сказал Коля. — Вон в нашей деревне один дед пил водку, как воду, курил самосад… все называли горлодером, ни один не мог выкурить такую самокрутку, а дед смалил по десять в день!.. И те, кто не пил и не курил, уже давно перемерли, как мухи на морозе. А тот дед, как написала мне мамаша, недавно на молодой девке женился в свои девяносто пять лет!..

Я смолчал, только кивал и улыбался, я же хозяин, с гостями спорить неприлично. Но достало, что когда упоминают какого-то долгожителя, то обязательно смакуют, что ел все, никаких диет, курил и пил не только вино, а еще коньяк и водочку. Про Черчилля непременно, как же без него, уже и не помнят, что был премьером или лауреатом Нобелевской премии по литературе, зато знают, что прожил девяносто лет, отличаясь необыкновенной тучностью, постоянно курил толстенные кубинские сигары, выпивал в день бутылку бренди, схлопотал девять инфарктов, но все равно пил, курил…

Но никто не знает, да и не желает знать, что Черчилль раз в год ездил в Швейцарию в особую клинику по продлению жизни, где в течении двух месяцев проходил полный курс очищения и оздоровления, что он обязательно спал не меньше часа днем и не менял этого важного для укрепления здоровья правила ни при налете немецких бомбардировщиков, ни когда королева вызывала во дворец: да пошли они все, здоровье дороже! Кстати, в той клинике постоянно обновлялись Бернард Шоу, погибший в автокатастрофе, Соммерсет Моэм и еще куча народа, все они прожили дольше девяноста лет. Так что не надо про их вредные привычки. Шварценеггер не раз фотографировался с сигарой во рту, но на самом деле не курит и не пьет, но это народу совсем не интересно.

Мы выпили еще по чашке, а так мы не какие-нить европейцы сраные, что могут пить кофе просто так, да еще и без сахара, но у нас и сахара в каждой качке на треть, и бутерброде в руках такие, что мускулы напрягаются. А если бы мы были еще и хохлами, то вместо рыбы у каждого на тонком ломтике хлеба лежало по толстому шмату сала.

— Хорошо выглядишь, — одобрительно заметил Коля. — Вообще, русский человек вынесет все, что Господь пошлет, и еще все, что плохо лежит.

— Качаюсь, — объяснил я. — Вон еще здоровье берегу.

Он спросил насмешливо:

— Ты что, хочешь жить вечно?

Я смолчал. На этот вопрос во все века и тысячелетия во всех странах и при всех режимах отвечали одинаково. И вопрос давно превратился в риторический, который не требует ответа.

Но я впервые готов был дать ответ, который Коля никак от меня не ждет. Ответ, который должен б прозвучать смешно…

И я смолчал.

Коля покосился в сторону телевизора, все-таки включил, но Светлана убрала звук до минимума, Коля всмотрелся в быстро мелькающие кадры хроники.

— Вот, — сказал он с возмущением, — американцам понадобилась нефть, и напали на Ирак. А если понадобятся балалайка, валенки и, страшно подумать, водка? Кстати, а почему это у тебя водки нет? Ты кто, горбачевец?

— Зато вино осталось, — сообщил я, защищаясь.

Он встрепенулся.

— Где? Я не нашел!

— Вон в ящике, — сказал я и указал пальцем.

Он с торжеством вытащил красивый деревянный футляр, а из него — литровую бутылку причудливой формы. Когда-то мне подарили, я такую красоту открывать не стал, спрятал в ящик, постепенно забыл, а при запое в помрачении лакал только водку из холодильника.

На столе появились три рюмки, Светлана свою тут же перевернула вверх дном, еще на службе, я помотал головой — нужно сегодня закончить срочную работу и сбросить по емэйлу, Коля вздохнул и налил себе одному.

— Ну вот, опять, нет повода не выпить. Жизнь прекрасна, удивительна, если выпить предварительно. Все взаимосвязано: живешь — хочется выпить, выпьешь — хочется жить. Года приходят и уходят, а выпить хочется всегда…

Светлана мягко улыбнулась, Коля неисправим, говорит будто фразами из расхожих анекдотов, но все от того, что человек чувствует ущербность своего языка, хотел бы что-то сделать, но не может, ума и образования не хватает, вот и украшает свои речи перлами из анекдотов, афоризмов, услышанных сентенций, и речь его уже ярче, интереснее, а то и остроумнее.

Коля вскинул рюмку и посмотрел на просвет.

— Красиво… Как будто смотрю на закат Европы. Хорошее вино! Вообще жизнь без женщин и вина бесполезна и скучна. Говорят, красное вино полезно для здоровья. А здоровье нужно, чтобы пить водку. С моим здоровьем я могу выпить больше поллитра! И больше литра могу. И даже больше полутора!

— А меньше ста грамм слабо? — спросила Светлана.

Он обиделся.

— За кого ты меня имеешь? За лилипута? Думаешь, я не пробовал вообще бросать пить? Вот только дня три тому пытался бросить. Утром следующего дня осознал: недобросил…

Она засмеялась.

— Плохо размахнулся?

— Не знаю, — признался он. — Наверное потому, что я вообще-то на вещи смотрю трезво. А если смотреть трезво, то хочется выпить. Вон смотри по новостям опять говорят, что Россия близка к самоубийству. Да мы и сами знаем, что без приезжих страна вымрет, с ними — развалится. Уже через десять лет число граждан России… не русских, а вообще граждан!.. сократится со ста сорока до сотни миллионов человек. Вымирающие окраинные территории заполнятся мигрантами из других государств. Уже вот-вот Дальний Восток станет китайским… А этих проклятых чучмеков я бы вообще всех перестрелял! Жили бы в своих горах, так нет же, поналезли…

— Ненавижу, — согласилась и Светлана. — Наглые, грязные, вонючие… и туда же: «Дэвушка, давай будэм знакомы!»

— Перестрелял бы, — повторил Коля, налил и снова выпил. — хуже негров.

— Да и негров в Москве уже хватает, — снова согласилась Светлана. — Но чурок, конечно, больше. Куда смотрят наши бритоголовые?

— Надо бы как-то помочь ребятам, — сказал Коля. — Все им сочувствуем, а как помочь, как языки втягиваем в задницы!

Я слушал его горячую речь, очень пылкую и насыщенную, не так давно и я заводился с полуборота, а сейчас как молотом стукнуло: да ведь, если все пойдет так, как идет, то очень скоро, еще при моей жизни, на планете не останется ни русских, ни черножопых, ни китаез, ни жидов, ни хохлов или кацапов, а еще исчезнут чурки, мусульмане, христиане, буддисты, синтоисты, сатанисты и даже язычники.

Будет единое человечество, а потом, потом…

Я отвлекся, с холодком в душе скользнул мыслями дальше, дальше, вздрогнув от громкого и чересчур оптимистично-обвиняющего тона Коля:

— Сегодня с нами ты не пьешь, а завтра Родине изменишь!

Он уже перевернул наши со Светланой фужеры и наливал красное вино. Я хотел было отказаться, затем вспомнил как читал где-то, что красное вино укрепляет сосуды и снижает давление, смолчал. Светлана тоже не стала на этот раз противиться, ее тонкие красивые пальцы изящно обхватили длинную тонкую ножку.

— Утром выпью пива, — заявил Коля, — просто похмелюсь, днем еще добавлю, вечером нажрусь…

— Где пиво? — спросила Светлана.

— Да это я так, — ответил Коля беспечно, — Как повяжешь галстук — береги его, он ведь от Версаче, стоит ого-го. А вот еще: из двух зол выбирай меньшее, из двух жоп выбирай большую… ха-ха, здорово? Одна голова хорошо, две — лучше, а три, как вот у нас, уже повод выпить.

Он снова налил в свой фужер, мы со Светланой отказались, он победоносно засмеялся, ведь пить — признак доблести, а кто отказывается, тот — ха-ха-ха! — здоровье бережет, как ни стыдно? Люди, плюйте на него!

Я подумал, что человек, который не просто сам пьет, но еще и других уговаривает выпить, даже нажраться, пусть даже очень хорошим вином, не должен жаловаться на подростков, расписавших матюгами стены подъезда, а лифте еще и насравших. При всех кажущейся разнице это в одном ряду. Взрослому человеку неприятен и даже враждебен вид опрятного подтянутого партнера, самому бы на его фоне выглядеть этаким спортивным и моложавым бизнесменом, который и на тренажерах, и в теннис, но как, если пузо через ремень, а морда от пьянства похожа на испорченное тесто?

Лучший способ — опустить партнера, уговаривая выпить, расслабиться, отдохнуть, оттянуться, побалдеть, махнуть на работу рукой: всех денег не заберешь, и все такое. Для этого и самому можно выпить, а еще больше рассказывать, как вот вчера нажрался, не помню, кто и домой меня привел, вот гудели, так гудели — чуть хату не спалили!

А его сын, глядя на такого лихого папу, точно так же бунтует против правильности и упорядоченности мира. По-своему. На своем уровне. Сейчас гордится, что насрал в подъезде и побил стекла в телефонной будке, а подрастет, будет гордится, что может бутылку водки из горла, что в театре ни разу в жизни, что пьет и по бабам, и плевать на какую-то печень, один раз живем, в могилу ничего не утащим, гуляй, Вася, жги боярское имение и эти проклятые книги, от них глаза портятся, ломай компьютеры, от них дуреют…

Коля спросил встревожено:

— Володя, что-то ты весь потемнел. Зуб болит?

— Да, — пробормотал я, — зуб.

— Не меня? — спросил он догадливо. — Не сдерживайся, дай в морду. Может, отойдет? Но лучше Светлане, больше удовольствия! Все-таки бить женщину — это класс. А ей все равно, она как из дерева.

Я покосился на Светлану, она печально улыбается, словно видит мои мысли. Что роднило ее с Кристиной, обе не любили все эти глупости, которые называются драгоценности: золото, камешки, дорогие висюльки в ушах или кольца на пальцах. Разве что Светлана работала над фигурой и внешностью, а Кристина предпочитала компьютер помощнее, экран пошире и с хорошим разрешением, новую аудиоаппаратуру. Единственное, что на ней было из украшений, это всегда самый стильный плеер, мобильник с фотокамерой, часы с множеством разных функций.

— А мне говорили, — сказал Коля грустно, — не откладывай на завтpа то, что можно выпить сегодня. Володя, если ты не будешь убивать время, оно убьет тебя. Начинать делать глупости нужно как можно раньше, тогда будет время их исправить, так что давай налью?.. Ну, как знаешь… Человек, любящий жизнь, не насилует ее своими мыслями. Он живет просто, безмятежно, как вот я.

Светлана поднялась, мы думали, что в туалет, но я слышал как она прошла дальше в комнату, вышла на балкон, Линдочка ревниво потащилась за нею следом. Слышен был тихий смех Светланы, она уверяла моего сторожа, что ничего не сопрет, ничего не разобьет, все останется в целости. И что вообще Линдочка — молодец, хорошая, очень хорошая собачка.

Линдочка бурчала, я слышал в низком недовольном рыке недоверие. Она и Кристину приняла с большим недоверием, только через пару недель начала с нею играть, приносить мячик, а когда я задерживался с поздними заказами, влезала к ней на постель.

Коля кивнул им вслед.

— А ты знаешь, ее прочат в руководители шейпинг-клуба.

— Ого, — сказал я, — выходит в бизнес-леди?

— Да, — согласился он, вздохнул. — Нет равноправия полов: женщину, стремящуюся походить на мужчину называют красиво — бизнес-леди, а мужчину, стремящегося походить на женщину — просто пидаром.

— Это ты стараешься походить?

Он обиделся:

— Почему я? Такой прикол. Ты что, приколов не понимаешь?.. Без приколов жить скучно. Вообще вся жизнь — сплошной прикол. Только понимать надо, что живем в нем, и все станет легче, на все махнешь рукой. Как можно к приколу относиться серьезно?.. Ладно, засиделись мы у тебя. Проводишь до метро?

— А что вы не на машине?

— Зачем, когда ты возле метро?.. мы ж, чудак, специально к тебе ехали! А у тебя даже водки нет.

С огромной неохотой я вышел, устояв перед просьбой Светланы взять Линдочку, пусть, дескать, прокакается к ночи. В ночи ярко полыхают огни реклам, цветные световые слоганы, блестящие машины бесшумно проскакивают по асфальту дороги, послушно останавливаясь перед красным светом. Пешеходы, правда, на указания светофора плюют, все с детства усвоили: переходя улицу, посмотри направо, а потом налево — нет ли милиционера, а потом переходи. У нас это бунтарство против правил уже в крови, в костях.

На Светлану народ таращит глаза и даже оглядывается. Слишком хороша для нас с Колей. Рядом с нею выглядим дворняжками.

Коля засмотрелся на яркую рекламу ночного клуба напротив. Оттуда вываливаются подгулявшие мужички с яркими женщинами, их усаживают в лимузины, слышатся понимающие женские смешки, машины степенно выруливают на проезжую часть и уносятся по блестящему от разбрызганной воды шоссе.

— Хорошо живут, — вздохнул Коля. — А вот из Екатеринбурга поступило тревожное сообщение. Как сообщил корреспонденту первого телеканала пресс-секретарь мэрии, водки в городе осталось всего на два дня…

Светлана засмеялась, от ночного клуба к ней начали присматриваться.

— Ох, Светка, — сказал Коля, — как ты только одна ходишь поздно ночью… В городе столько озабоченных!

Она отмахнулась.

— Если попадется симпатичный, я его сама изнасилую. Но это если попадется. А так везде одни уроды.

Коля вздохнул печально.

— И уродам хочется тебя… потрогать. Город, увы, это огромное сообщество, в котором люди одиноки вместе.

Она покачала головой.

— Я не одинока. У меня мой фитнес-клуб! Он мне заменяет и семью, и родню… Ну ладно, ребята, вот подходит мой поезд!

Вдали на эстакаде зажглись огоньки, Светлана припустила к станции, нужно еще успеть проскочить через турникет и взбежать по лестнице, Коля заорал и помчался следом.

Обратно топаю быстро, автоматически придерживаясь правила «левой руки», т.е.. иду по левой стороне тротуара, пропуская незримых встречных пешеходов справа. Так, как будто у меня на левой руке щит, которым настороженно прикрываюсь от встречного, пропуская его справа, а в правой руке у меня обнаженный меч.

Это правило, как уже понятно, стихийно возникло много тысяч лет тому, но сколько этого тупейшего быдла, что до сих пор не усвоили это правило, и прут, вытаращив глаза перед собой, не важно, правая или левая сторона? Их толкают, пинают, а они ругаются, что вот какие пошли некультурные люди.

Повбывав бы!

Видимо, этот мусор останется в прошлом, немыслимо, чтобы и эти человеческие отбросы получили бессмертие или хотя бы действительное долголетие. Вот этим дебилам и надо проповедовать, что жить надо по-мужски: т.е., пить, плясать и помереть как можно раньше. Лучше — от передозировки, это романтично. Или захлебнувшись блевотой при перепое, как мужественный и неустрашимый Аттила, бич народов, гроза и потрясатель Европы.

Вернувшись, пришлось выдержать стремительный натиск Линдочки, бедняжка ухитрилась встать на задние лапы, как пудель и, подпрыгивая, старалась лизнуть в лицо. Я подхватил ее на руки, сам поцеловал, она трепыхалась в моих объятиях и уверяла, что чуть не умерла от горя, когда я бросил так надолго в пустой и сразу чужой квартире.

Полка с биодобавками уже забита, блестящие баночки и коробочки с яркими наклейками назойливо привлекают внимания, просятся в руки. Конечно, как говорит Светлана, можно вообще обойтись без эти препаратов, если жаждешь жить здоровой жизнью, отдалить старость. Таскать гантели, бегать хотя бы на беговой дорожке, соблюдать диету, правильно дышать, отказаться от всех вредных привычек вроде регулярных и бесцельных выпивонов, не переедать — все это даст солидную прибавку к жизни лет эдак на двадцать, а то и на сорок.

Конечно, это не спасет от рака, диабета, Альцгеймера, но все-таки отдалит на десяток-другой лет. Словом, я смогу прожить сто лет. Так что, если сейчас 2006-й, то, учитывая, что уже истратил из отпущенного мне срока четверть, помру в 2081-м. Правда, могу и не прожить ста лет, нет еще таких статистических данных, может быть организм все-таки как-то взбунтуется, и такого слишком «правильного» сам как-то угробит. Намного раньше.

Но если пользоваться добавками, то есть и обещанный шанс, что проживу намного дольше. Если не до самого бессмертия, то до продления жизни на очень долгие сроки. Правда, добавки — только обещание продления жизни. На самом деле никто ими еще не пользовался в течении жизни. Может быть, если попить с десяток лет, то умрешь от них в куда больших корчах, чем от рака?

Словом, большинство населения относится к биодобавкам с предубеждением, что и понятно. Я сам им не очень-то доверяю и не люблю, но они дают мне шанс выполнить то, что я задумал, потому буду принимать их столько, сколько нужно. И ничто меня не остановит.

— А тебе дать гормона роста? — спросил я. Линдочка повиляла хвостиком и сообщила преданным взглядом, что из моих рук съест все. — Правда. вырастешь со слона… С другой стороны, чем раньше начнешь, тем лучше…

Высыпал ей в мисочку горсть сухого корма, и пока она громыхала и звякала ею, подсел к компу. Судя по прессе, а теперь пресса — это Интернет, обычные новости на бумаге смотрят только старики, их уже не переделать, так вот Яндекс выдал, что за самую высокую продолжительность жизни спорят Швеция и Япония. Для меня существенно, что среднестатистический швед, доживающий до 84 лет, начал использовать добавки где-то лет в 60. Он и раньше бы рад, да только были только диеты да пробежки, теперь же со всеми средствами продления жизни двадцатипятилетний швед проживет все сто лет.

А где швед, там проживу и я. К тому же медицина каждый год открывает новые пути, дороги, тропки. Порой — рискованные. А порой — очень рискованные, зато обещающие очень много. Главное же в том, что окончательная победа над старением в самом деле если не близка, то ее можно рассмотреть и даже, если очень постараться, можно дотянуть до ее прихода. Те миллиардеры, которые прожигали сотни миллионов на покупках ненужных островов или картин Тициана за те же сумасшедшие деньги, теперь вложат деньги в исследования по продлению жизни — увидят шанс дожить до бессмертия лично.

Когда чистил зубы на ночь, из десен снова начала сочиться кровь, на которую не обращаю внимание вот уже пару лет. Или больше, мужчины не очень-то обращают внимание на такую ерунду, как и не впадают в панику, когда увидят новую морщинку на харе или седой волос.

Я промыл щетку, сполоснул рот, зубы как зубы, троих уже нет, шесть с пломбами, что выпадают всякий раз, если начну жрать ириски или что-то подобное.

— Завтра, — сообщил я Линдочке, — тебе придется полдня побыть одной.

Она жалобно скульнула, а когда я лег и выключил свет, так долго сидела рядом и постели и смотрела преданными любящими глазами, что я наконец сказал раздраженно:

— Ну что тебе?

Она скульнула снова.

— Этого делать нельзя, — сказал я зло, — не понимаешь?

Не понимаю, ответила она взглядом и вилянием хвостика. Ну вот не понимаю, хоть убей, почему нельзя. Разве я не замечательная, как ты как говорил?

Я закрыл глаза, полежал, а когда открыл, она все так же сидит в темноте, как суслик, и смотрит мне в лицо.

— Ладно, — сказал я, сдаваясь, — залезай! Но только сегодня.

Она моментально запрыгнула, прижалась к моей спине, засопела в ухо. Слезы навернулись на мои глаза сами по себе, я старался сдержать рыдания. Линдочка тяжело вздыхала, пару раз лизнула за ухом, сладко засопела. Очень медленно горечь отступила, я заснул.

2007-й год.

Сегодня со страхом заметил, начали отслаиваться ногти. Одно время расслаивались, но теперь куда хуже: отделяются, как крылья жука. Сперва по углам возникли широкие карманы, куда забивается грязь, я попробовал привычно почистить зубочисткой, с неудовольствием обнаружил, что карманы гораздо глубже. И вообще пустоту делает сама зубочистка, ноготь охотно отделяется от мякоти при самом легком усилии.

Поспешно начал глотать желатиновые капсулы, удвоил поступление кремния и магния, они вроде бы усиливают, добавляют, укрепляют и все такое, но что случилось, то случилось: отслоенное не вернешь, пришлось обращаться с руками крайне осторожно, пальцами двигал, словно они из хрупких сосулек. Модница так не бережет свеженакрашенные лаком ногти, как берег их я.

Два месяца я подгонял взглядом рост ногтей, очень осторожно срезал, панически страшась повредить еще больше, наконец пошли ногти, что приросли так, что оторвать можно только с мясом. Как, впрочем, и должны.

Закончилось с ногтями, но не успел перевести дух, как однажды среди ночи проснулся от того, что остервенело скребусь ногтями, будто собираюсь разорвать грудь, как сделал некогда Данко. Зудит все тело, а во сне я ухитрился расцарапать грудь до крови. Сам виноват, не читаю о противопоказаниях и побочных реакциях, но кто из нас дочитывает инструкции до конца? Абсолютное большинство вообще в них не заглядывает, это пусть немцы все по уставу и инструкциям, а мы… лучше уж потом почешем затылки. Да и не только затылки.

В зеркало отразилась вспухшая красная, как луна перед грозой, морда, багровые царапины на груди, засохшая кровь. Хороший у меня сон, не проснулся, хотя разодрал почти до мяса. Надо, кстати, ногти постричь, а то по деревьям можно лазить, как медведю за медом.

2007-й год.

Анализы показали картину тревожную, но это я выслушал, не дрогнув. В моем организма в самом деле такое творится, что все медицинские приборы зашкаливает. Я пытаюсь изменить биохимию организма, но он — гомеостат, потому стремится вернуться к исходному положению. Какие-то препараты поспешно выводит, какие-то расщепляет на составные и часть усваивает, как безвредные вещества, часть выводит через почти, нагружая их так, что моча темнее пива.

Гораздо тревожнее, что в печени и в желудке обнаружились новообразования. Этим эфемизмом врачи начали заменять пугающее слово «опухоль», как в свое время безобидным словом «опухоль» заменили слово «рак», от которого мурашки по коже. Новообразования пока невелики, можно понаблюдать, но если между ними есть связь, то…

Врач умолк, не все можно брякать пациенту, но умному достаточно, а здесь и не умному ясно, что прозрачно намекивают на метастазы. Медлить нельзя, я пошел, даже ринулся на дополнительные анализы и обследования. На увеличенных снимках опухоль в печени видна отчетливо, еще больше — на стенке желудка.

— Чем это грозит? — спросил я.

— Пока только начинается перерождение доброкачественной опухоли в злокачественную, — ответил врач. — Рекомендует интенсивную химиотерапию. У вас организм здоровый, сеансов пять выдержите, а за это время уберем эту гадость без следа. Нужно будет только в течении пяти лет раз в год проходить обследование.

— Последствия?

Он сдвинул плечами.

— Волосы вылезут, потенция упадет, еще какие-то мелочи, но о них ли думать, если на карте жизнь?

— А что насчет операции?

Он снова пожал плечами.

— Пока нет ясных показаний. А у нас и так очередь на операционный стол.

— А за отдельную плату?

Он покачал головой.

— У нас с этим строго. Вам проще обратиться в частную клинику. Но, предупреждаю, это очень большие расходы.

— Спасибо, — сказал я.

Да, судя по моей одежде, не скажешь, что я уже из обеспеченного класса и зарабатываю вполне достаточно, чтобы скопить на покупку приличного особнячка в элитном районе. В самом деле, как говорит шеф, надо сменить имидж. Хотя бы костюм заказать от Версаччи, а то вечно в потертых джинсах, словно подсобный рабочий.

В частной клинике все по высшему разряду, по кабинетам шляться не пришлось, провели под ручки всего в два, нужные снимки сделали за пару минут, предъявили, все показали и объяснили, после чего дали время для решения.

— Желудок оперируем, — сказал я, — за печенью… пока последим.

И опять никаких вопросов или уговоров: если клиент платит, он всегда прав. На следующий день меня промыли так, что я чувствовал себя пустой шкурой, уложили на стол и очень тонкими иглами, таких никогда не видел, ввели обезболивающее. Я попросил разрешения наблюдать за процессом операции, и зеркало над операционном столом чуть сдвинули, чтобы я не пропустил ничего забавного.

Я бодрился, но в груди пусто и холодно. Жил бы, как все, никаких бы опухолей, никаких затемнений, изменений, диспропорции, нарушения функций. Добавки, все добавки…

Острый нож вспарывает брюхо с неприятным треском. Хирург сосредоточен на операции, но одна из медсестер постоянно поглядывает на мое лицо, спросила торопливо:

— Может быть, все-таки зеркало закрыть?

— Не… надо… — прохрипел я.

— Зрелище, — сказала она жалостливо, — не для слабонервных…

— Я не слабый…

— Завидую, я бы не смогла!

Я ощутил себя чуть бодрее. Приятно видеть еще более слабых и трусливых. И неважно, что может просто прикидываться трусливой, чтобы я чувствовал себя могучим и отважным, все равно приятно.

— Что делать, — ответил я чуть увереннее, — надо привыкать. Это будет первая, но не последняя…

Она спросила:

— Почему?.. У нас прекрасные хирурги. Все будет хорошо.

— Да, — ответил я, — но операций будет еще много.

Судя по ее лицу, подумала про пластические операции, какие еще могут, человек с вырезанным куском желудка так же здоров, как и все остальные, разве что лишен возможности обжираться на званых приемах, где на халяву можно набить брюхо на неделю вперед. Но это поначалу, потом желудок растянется, и снова можно в три горла, это же одно из трех главнейших радостей жизни!

Живот вскрыли, жуткое зрелище, никогда бы не подумал, что во мне столько требухи и кишок. Вообще-то знал, но знать одно, подумать — другое, я всматривался как все это выглядит, чтобы потом, когда будут вгонять во все эти митохондрии кремний и магний, представлял себе, что это такое, как выглядит, и как должно измениться под воздействием. Да, под воздействием.

2007-й, декабрь.

Прекрасная новость под конец этого года, 2007-го: начались работы над новым типом диска, который будет вмещать по меньшей мере полтора терабайта. Это не хард, а обычная лазерка! Народ только начал переходить с сюдюков на дивидюки, а на лазерных дисках, которые поступят в продажу уже в 2010-ом, будет помещаться по 300-500 нынешних дивидишек. Про сидюки к тому времени вообще забудут, как про каменные топоры.

И еще одна многозначащая деталь: в Intel оптимистически заявили, что в 2010-ом они создадут настолько производительный процессор, который будет эквивалентен быстродействию мозга шмеля!

Все лекарства и окололекарства делятся на четыре группы, A, B, C, D. В первую входят все те, что проверены во всех странах и ведущих клиниках, везде получены точные результаты, что позволяют с уверенностью рекомендовать к применению. Во вторую входят лекарства, апробированные в одной стране, но пока не проверенные в других. В третью входят те, что получены в какой-то лаборатории и прошли испытания в небольшой клинике на небольшой группе пациентов, но данным по которым еще нет. Ну, а в четвертую группу входят все непроверенное, но в принципе могущее как-то возможно в какие-то случаях помочь при определенных обстоятельствах, однако данные клинических испытаний отсутствуют абсолютно.

Так вот БАДы принадлежат именно к четвертой группе.

2007-й год.

В вагоне метро стоя рассматриваю с насмешкой всех, кто бросается к освобождающемуся месту и поспешно всаживает задницу в щель между такими же задницами. Почему? Неужели изнемогают от усталости? Нет, парни молодые. Но свободное место на лавке — это же возможность «занять место» и не дать его занять другому. Да, соль именно в этом. Не дать другому. Опередить. Это как будто успеть раньше занять какую-то важную вакансию.

Я уступил место женщине, достаточно еще молодой, чему она несказанно удивилась. И все время посматривала на меня в нетерпеливом ожидании, когда же начну клеиться, не мог же я уступить место вот так «за так».

По эскалатору бежал вниз, а вверх поднимался быстрым шагом, в то же время молодые парни, едва ступив на эскалатор, застывали, чтобы не сделать лишнего усилия, не шагнуть, ведь лента все равно принесет их к месту.

Это как раз те, которым всю жизнь копаться в дерьме. Сейчас это подростки и молодые мужчины, но пройдут годы, и они, вот эти берегущие усилия, страшащиеся, чтобы не переработаться, так и будут копаться в дерьме до старости. Именно потому, что страшатся переработаться. Именно потому, что боятся сделать лишнее усилие.

Да, им копаться в дерьме, и умрут в дерьме… те, кто еще раньше не сопьется, не умрет от передозировки, кого не убьют собутыльники за стакан водки. Вот они и не входят в «золотой миллиард». Именно потому и не входят, что страшатся перетрудиться.

И, честно говоря, вот такое я чудовище, мне ничуть не жалко будет оставить их в прошлом. Оставить умирать. Правда, не от чумы или оспы, а от старости.

2008-й год.

Сегодня снова был на медобследовании. Врач с ленивым любопытством выслушал о биодобавках, поинтересовался, а на кой хрен мне все это надо. Сравнительно здоров, а чего еще, вот вся Россия больная — и ничего, пьет, гуляет, в ус не дует. Я заискивающе пояснил, что в моем роду все вообще-то постоянно болели и рано умирали, потому мне хотелось бы как бы сказать, пожить хотя бы чуточку дольше родителей… и не начинать страдать от всяких артритов и воспалений желчных пузырей, начиная с сорока, а то и тридцати лет.

Он пожал плечами, послал на анализы. Пришлось приходить рано утром натощак, крови нацедили столько, что ощутил легкость в голове, как у Хлестакова. Когда через три дня пришел за анализами, оказалось, что не сделали самый главный, на рак. Медсестра обиженно пожала плечами: на рак, оказывается, сдают в отдельную пробирку, которую отправляют совсем в другую клинику, а здесь на месте такие анализы не проводят.

Злой, я же именно за этим анализом и пришел, я дал нацедить из себя снова крови, прошла еще неделя, а когда наконец пришел к терапевту, он долго рассматривал снимки, листки с анализами.

— В целом, — проговорил задумчиво, — очень даже хорошо… Вот только это затемнение в печени… гм… лучше все-таки пройти повторные анализы…

Я воскликнул:

— Повторные? Да я от этих едва не загнулся!

Он сказал успокаивающе:

— Да теперь все будет просто. Нужно посмотреть только вот это место повнимательнее. Это не займет времени. И крови из вас цедить не будут.

Все еще сомневающийся, я пошел на повторный. Анализы, просвечивание, глотал всякую гадость и снова становился, ложился, принимал разнее позы перед просвечивающими меня насквозь аппаратами.

Врачи совещались, на меня оглядывали осторожно, говорили шепотом. Наконец вынесли вердикт, что в моем организме пока еще нет злокачественных образований, но слишком много опухолей, которых просто не должно быть у тридцатилетнего парня.

Дескать, чем я загнал свой организм, как безжалостный всадник лошадь. И если так буду продолжать, то…

2009-й год.

Чуть ли не каждый день просыпаюсь со страшной мыслью, что у меня рак. Хуже всего то, что он у меня в самом деле, как почти у каждого взрослого человека, но сейчас пока что раковые клетки только группируются, образовывают крохотные узлы, которые через несколько лет дадут метастазы, и тогда уже не спастись никакими силами.

У стариков рак развивается настолько медленно, что врачи практически никогда не принимают мер, ибо человек раньше умрет от старости, чем задушит рак, но чем моложе, тем рак идет быстрее, а в юности вообще стремительно: человек сгорает за несколько недель, в то время как в сорок лет — за два года, а в шестьдесят — уже за десять. Цифры, понятно, усредненные, но все равно мне хреново: мне всего тридцать, а раковые клетки во мне уже есть, уже собрались в узлы, уже растут.

Одна надежда на медицину: изо всех лабораторий сообщают о победных опытах, о благополучных экспериментах. Везде обещают, что через пять-семь лет рак будет окончательно побежден.

Вот только протянуть бы эти пять-семь лет без метастаз. Уцелеть бы в этот период, а потом…

Природа отчаянно сопротивляется слишком долгой жизни. Любой созданные ею организм должен выполнить главную задачу: дать потомство, а потом сдохнуть, чтобы освободить ареал, где кормился. Иначе не останется места для прокорма потомству. Но только у одних это происходит сразу же после спаривания, как у пауков или богомолов, когда оплодотворенная самка съедает «ненужного» больше самца, или у лососевых, которые умирают, выметав икру, но у млекопитающих младенцы рождаются такими беспомощными, что старшее поколение должно некоторое время кормить, учить охотиться или, напротив, прятаться от хищников, и уже потом строго по плану откинет копыта.

Дольше всего взрослеет детеныш человека, его нужно научить не просто самостоятельно есть, пить и ходить, но еще и помочь пройти сложнейшую систему обучения в детском саду, школе, вузе… но потом родители становятся обузой, младшее поколение само их отторгает, старается жить отдельно, как происходит в популяции любых животных. У людей продолжительность жизни увеличилась за счет того, что на них зачастую ложится еще и забота о внуках, но это уже весьма слабая привязка к жизни и ее оправдание.

Таким образом для природы нет никаких обоснований в долгой жизни человека. Ученые наивно полагали, что если суметь выключить «механизм старения» тем или иным способом, то человек будет жить вечно. Ну, разве что метеорит упадет на голову, так как в страхе за жизнь будет ездить по дорогам в танках. Увы, вот сейчас в лабораториях ученых начинаются первые, пока еще робкие, шажки по продлению жизни, по отдалении старости…

Я потер ладонями лицо, задумался. Как не понимают, что пока мы — люди, этот механизм не отключить. Вернее, пока мы — животные. Ведь на самом деле что такое люди, как не животные, научившиеся говорить, читать и писать, а также пользоваться столовыми приборами? В остальном мы ничуть не отличаемся от животных: все стремления и цели абсолютно одинаковые. Да и генетический год с обезьянами в нас настолько один в один, совпадает на все сто процентов, что специалисты ошарашены: а почему же они — обезьяны, а мы — люди?

Страшноватый выход только один… Да, слишком страшноватый. Хотя я сам себя и называю самым крайним экстремистом в этой области, однако даже для меня это страшно, жутко. Если суметь отказаться от биологической составляющей, то что станет с нами? Захотим ли жить вообще? Ведь стремление жить — это самый мощный инстинкт, заложенный столь глубоко, что даже в самой примитивной амебе он есть.

Жаль, правда, что начиная с той же амебы заложен и приказ умирать: та же амеба, давая жизнь двум другим, сама умирает, исчезает. Можно ли отключить только второй механизм, если они с первым одно целое?

Звонок в прихожей, на большом экране улыбающаяся физиономия Коли, он прикладывает палец к сенсорной пластине входной двери в подъезд.

— Привет! — сказал он. — Это я, ликуй!

— Ликую, — буркнул я и дал сигнал двери впустить. — Прям в пляс пойду.

Пока Коля проходил через холл, где его просматривают автоматы на предмет взрывчатки, химии или наркотиков, я пытался сообразить, что ему надо, и лишь когда он вошел в лифт, и тот устремился вверх, я подумал о молчаливом сговоре компашки Аркадия: все видели, как тяжко я принял уход Кристины, как-то договорились не выпускать меня из виду, заботиться, присматривать, помогать. В первый год раздражало, на второй начало смешить, потом сообразил, что это им самим нужно больше, чем: общая забота объединяет, потому лишь и не рассыпалась кампания, как рассыпаются со временем все, благодаря мне все живут общей заботой, как бы удержать от пьянства, наркотиков, самоубийства, вообще от всего плохого.

Коля явился веселый, шумный, размашистый, облапил меня, принюхался, скривился.

— Опять трезвый!.. Ну ты даешь! То не просыхал, а теперь засох, как дождевой червячок на солнцепеке!.. Да и ликования что-то не зрю на твоем обезображенном интеллектом лице.

— В самом деле? — удивился я. — Я вообще-то все тот же ремонтник…

— Ну да, рассказывай!

Он прошелся, как обычно перед полкой с добавками, их стало еще больше, присматривался критически, морщился с неудовольствием, словно я вот прямо перед ним облажался, как никогда, наконец спросил напрямик:

— Делаешь ставку на то, что будешь жить вечно?

— Да, — ответил я так же прямо. — делаю.

— Володька, чудак, а ты хоть понимаешь, что шансов у тебя нет? Как и у никого из нас?

— Почти, — сказал я.

— Что «почти»?

— Почти нет шансов, — пояснил я. — Почти.

— Все равно!

Я покачал головой.

— Для меня — не все. Какая-то доля процента все же есть. Понятно, если все карты лягут в самой выигрышной комбинации. Не будет войн, а технический прогресс будет переть по нарастающей, вовремя откроют средства для продления жизни еще на десять лет… еще на двадцать… а потом, когда буду на краю могилы, но еще живой, сумеют отключить «ген смерти».

Коля фыркнул.

— Уже подсчитано, что простейшая операция на генах будет равна стоимости трех авианосцев. Что-то около трехсот миллиардов долларов.

— Цены упадут, — сказал я.

— Но не настолько же, — сказал он твердо, — чтобы могли воспользоваться и мы.

Я развел руками.

— Как знать, насколько упадут. Во всяком случае, если я окажусь прав, то выигрыш будет просто неимоверным. Так что продолжу, если ты не против.

— Да кто против, — ответил он благодушно. — Если тебя это отвлекает, дает силы, то всегда пожалуйста! Просто когда-то нужно начинать и жить. Понятно, годы идут, поневоле и сам начинаешь думать о всяком разном. О жизни и смерти, о поисках эликсира бессмертия. Но все-таки я, покопавшись в памяти, вспомнил, что умерли и Аристотель, и Ньютон, и Гаусс, и любимый мною Маяковский… так чем я лучше?

Он смотрел пытливо, словно в ожидании ответа или опровержений, но если человек решил, то решил, переубеждать глупо, да и надо ли оно мне, я лишь развел руками.

— Времена были другие. Не думаю, что Аристотель, Ньютон или даже Маяковский отказались бы от бессмертия. Тем более, что Маяковский прямо писал: «Воскреси! Свое дожить хочу!»

— Но только дожить, — напомнил он. — Он хотел лишь прожить полноценную жизнь, оборванную его пулей в молодости.

— Я тоже хочу прожить полноценную, — пояснил я. — Только моя полноценная должна прекратиться тогда, когда сочту я, что пора прекратить. А не тогда, когда в разгар бурной деятельности сработает ген смерти.

Он вытащил меня из квартиры почти силой, машина припаркована в том же месте, где когда-то приткнул Аркадий, но Коле повезло меньше: за это время успели слегка поцарапать бок. Он разразился такой отборнейшим матом, что попрятались даже наши любители футбола, а когда вырулил на шоссе, еще некоторое время отводил душу, проклиная дороги, дураков на дорогах и дураков, что строят дороги.

У Аркадия собрался весь цвет нашей тусовки, меня поприветствовали, как самого дорогого гостя. Впрочем, как иначе: на мне многое держится, было время, когда здесь только и говорили, как меня вытянуть из бездны, строили планы по спасению и даже расписывали деловито дежурства, чтобы постоянно держать меня под контролем.

Трудно найти лучшее средство объединить людей, чем дать им ощутить свое превосходство и позволить участвовать в спасательных работах. Хотя, если честно, они в самом деле спасли и держали меня на первом этапе, а потом я уже делал вид, что все еще держится на них, и что без них мне снова кранты.

Коля принес коньяк и шампанское, теперь это редкость, производство алкоголя во всем мире упало так резко, что сперва дорогие коньяки продавали по цене простого вина, а вино по цене пива, а потом, когда закрылось большинство ликеро-водочных заводов, цены снова подскочили, теперь любой коньяк и любое шампанское шли по цене коллекционных.

Я пить отказался, Коля наябедничал, что у меня биодобавок даже прибавилось, пришлось некоторое время выслушивать со всех сторон, какое это грандиозное жульничество, что на самом деле эти порошки и пилюли только вредят, а если и не вредят, но и пользы не дают, а платить приходится дорого, и что вообще это какое-то помешательство…

В этом месте начали переглядываться, умолкать смущенно, только Аркадий продолжал картинно бушевать в праведном гневе, глаза сверкают, даже волосы вспушились, я не поверил глазам: там начали проскакивать мощные электрические заряды.

В прохожей раздался звонок, я вздохнул с облегчением, Светлана всегда опаздывает, и всегда спасает меня от поучений и указаний, как жить, что делать и каким нормам следовать. Правда, сама…

Я вышел навстречу, Аркадий и Жанна уже расцеловываются, выскочил из комнаты и Коля, шутовски приложился к ручке, потом поцеловал дальше, дальше, а когда добрался до локтя и начал жадно посматривать на ее вызывающую грудь, Светлана расхохоталась:

— Коля, Коля!.. Я же знаю, что в подметки не гожусь тем виртуальным красоткам, которых ты творишь!

— Светочка, — воскликнул он, — ты бы знала, с кого я их делаю!

Они похохотывали, перешучивались, я подумал, что сперва люди перестали стесняться вставных зубов, перестали скрывать, что прибегают к услугам пластической хирургии, а теперь и последняя твердыня пала. И мужчины, и женщины без смущения рассказывают о занятиях виртуальным сексом с голографическими персонажами, только что не вдаются в подробности. Пока что. Как только инженерам удалось наладить передачу тактильных ощущений, сразу же армия любителей виртуальных радостей возросла во сто крат. Социологи говорят, что абсолютно все мужчины сразу же попробовали заниматься сексом с виртуальными персонажами, большинство с первого дня предпочло их женщинам, и лишь немногие придерживаются старых правил, однако даже эти пережитки прошлого время от времени оттягиваются в виртуале.

Причем, как утверждают многие исследователи, именно эти ригористы чаще всего прибегают к нестандартным вариантам: совокупляются с инопланетными тварями, гномами, эльфами, гигантскими пауками или ящерами…

Коля подхватил Светлану под руку, пытаясь увести на балкон, она со смехом высвободилась и подошла ко мне, одновременно спортивной походкой и в то же время дразнящей, истолковывай как хочешь, преподает и стрип-пластику, основу танцевального стриптиза, так что умеет двигаться и улыбаться обворожительнее колиных персонажей.

— Володя, прекрасно выглядишь!

— Спасибо, — ответил я, — а о тебе даже боюсь сказать…

— Так ужасно?

— Нет, просто слов не подберу.

Она засмеялась, довольная, поцеловала в щеку, задержав губы чуть дольше обычного, чтобы я оценил и прочувствовал прикосновение ее горячей зовущей груди.

Вообще-то они гордятся не так уж и зря: все их общество выше меня, так сказать, по классу. Аркадий — доцент, Михаил и Леонид — кандидаты наук, (яяяя кто-то из них уже доктор) у всех остальных — высшее образование, да не простое, а полученное в элитных вузах, Настена даже закончила Сорбонский универ. Только я единственный с незаконченным, в свое время учился в Бауманке, но бросил из-за финансовых трудностей.

Это Кристина, у нее тоже высшее, меня туда ввела, ремонтник всякой бытовой техники, а теперь вот я с их настойчивой помощью поднялся до главного компьютерщика фирмы, правда, фирма далеко не гигант, но все же стал им, так сказать, вровень. Не в смысле образования, а по занимаемой должности. По должности я сейчас, пожалуй, выше даже доцента Аркадия. У меня и народу в подчинении больше, и оклад втрое выше.

— Ты совсем не пьешь? — спросил Коля с подозрением. — Может, тебе ампулу вшили?

— Да вроде нет, — ответил я.

— Вроде — это как?

— Не пью, но все еще удивляюсь, что не пью.

— Значит, можешь?

— Но не хочу.

Он взял бутылку и посмотрел на свет.

— Как можно не хотеть такое пить? Не понимаю. Вот до чего доводит праведная жизнь. Зачем такая жизнь? Все равно умрем, так чего же всего беречься?

Аркадий услышал, повернулся к нам.

— Володя, ты все еще потребляешь эти подделки?

— Почему же подделки, — пробормотал я, — если бы только подделки, кто бы их брал? А так производство растет, растет… Люди ощутили вкус к здоровью.

Коля сказал с азартом:

— Неужели все? Неужели поддельные? А, расскажи!

Он явно провоцировал, я сделал вид, что занят салатом из капусты, и не слушаю.

— Все! — заявил Аркадий победно с видом христианского мученика, абсолютно уверовавшего в собственную правоту. — Вчера показывали по жвачнику, как еще одну банду накрыли! Какой склад у них, какой склад… Там самолеты можно ставить! И все это заполнено ящиками с поддельными… этими самыми биодобавками.

Коля спросил громко:

— Значит ты, Аркадий, вроде бы не самый дурной на свете, покупать такое не станешь?

— Ну нет, — отрезал Аркадий с неподдельным возмущением. — Ни за что! Чтоб я кормил этих жуликов, покупая их поддельные лекарства? Да ни за что!.. Ну ни за что!

Леонид прислушался, на лице явное сомнение, заговорил с некоторой нерешительностью:

— В свое время я специализировался по Гете… Так вот он, написавшие на старости лет «Фауста», на самом деле в молодости много лет потратил на поиски эликсира бессмертия. Даже собственную алхимическую мастерскую создал!.. И тоже полагал, что осталось вот-вот, но не больше, чем десять лет, и бессмертие с вечной молодостью будет получено. Увы, эту мечту пришлось воплотить в поэме… Но бессмертие искал не только Гильгамеш. Его на полном серьезе искали и Гален, и Ко Хуан, и Авиценна, и Роджер Бэкон. Самое интересное, что все они, опираясь на достижения своей эпохи, отвечали уверенно: «через десять лет найдем рецепт бессмертия!»

Он говорил уверенно, но глаза грустные, мерзкий холод пробежал по моей спине. Леонид умен, знает, что говорит. Вполне возможно, что бессмертие хранится у природы в той же коробочке, где и термоядерный синтез. Сколько я себя помню, о нем говорят, что вот-вот будет достигнут. Да что там я, отец мой с детства слышал заверения, что термоядерные станции пустят вслед за атомными. И что термоядерные будут намного экономичнее, так что сразу вытеснят атомные.

Коля сказал с гусарским смешком:

— У Гете была последняя надежда продлить жизнь, как он считал, когда в возрасте восьмидесяти двух посватался к восемнадцатилетней девице…

Леонид кивнул.

— Да, тогда считалось, что молодая девушка способна разогревать застывающую кровь старцев. Но у Гете вышел облом, он был безобразно тучен, и девица не решилась… Да и не помогло бы, как не помогут все эти современные средства. Надо не тешить себя беспочвенными надеждами, а принять свой жребий. И постараться пройти жизненный путь достойно.

Лицо его было скорбное, даже торжественное, словно обращался к вечности и то ли укорял ее, то ли бахвалился, что вот, дескать, как мужественно по-керкегоровски и даже а ля Камю смотрит в лицо беспощадному небытию.

Жанна сказала мягко:

— Вы слишком всерьез это принимаете. У Володи это вызвано… ну, вы же знаете, особыми причинами.

— Его потряс, — поддакнул Аркадий, — сам факт, что мы — смертны. Обычно об этом не думаем. Мы все живем, как будто мы бессмертны. А тут вдруг пришлось взглянуть в лицо беспощадной реальности.

Я помалкивал, обо мне говорят, как о свихнувшемся, ну да ладно, пусть говорят. Там они самоутверждаются, так они выше, умнее и вообще. Но когда я смотрю на них, то приходит в голову дикая мысль, что как раз их знания и усвоенный пласт многовековой культуры и является тормозом на пути понимания новых реалий.

У меня, к примеру, нет этой высокой культуры, потому легко усваиваю все новое, даже если это новое подобрал на помойке. А вот они хорошо и твердо знают, что возможно, а что невозможно, что противоречит высшим ценностям, а что в струю, они видят плавное течение жизни, а я вижу впереди, вот прямо на следующем шаге, период сокрушающей переоценки ценности жизни. Все века и тысячелетия человек мечтал просто выжить, уцелеть. Кроме того, еще важнее было выжить клану, общине, племени, ведь там дети, кровь, ростки, и человек все века воспитывался в убеждении, что жизнь клана важнее жизни индивидуума. И потому самоотверженно жертвовал жизнью ради процветания племени: бросался в разлом на римском форуме, клал руку в огонь, бросался на амбразуру.

Сейчас же, когда исчезают не только кланы и племена, но и народы стремительно сливаются в человечество, отпадает необходимость жертвовать жизни ради победы «синих» над «оранжевыми». Сейчас границы почти открыты, миллионные стада туристов туды-сюды, как тараканы, и видят, что и те, и другие вообще-то одинаковы, и вообще воевать не за что.

В этих условиях ценность человеческой жизни неизмеримо выросла сама по себе. Или сама собой.

Аркадий сказал участливо:

— Володя, а может быть, в самом деле… вам стоит заглянуть к психоаналитику? Я могу порекомендовать одного, прекрасный специалист. И все те тайны, которые вы ему скажете, умрут вместе с ним…

Я сказал устало:

— Аркадий, это вам всем нужно к психоаналитику. Стремление избежать смерти — самое естественное и здоровое желание. Любой зверь убегает от опасности! Это инстинкт. Только зверь еще не знает, что помимо смерти в когтях хищника есть еще смерть от старости, а человек вот знает. И тоже старается избежать. Пока только здоровым образом жизни да пластическими операциями, но когда-то…

— Ну-ну, — сказал Аркадий поощряюще.

Я ответил, хотя и понимал, что им как о стенку горохом, а я только выгляжу дураком:

— Когда-то человек добьется того, что люди перестанут умирать. Мне кажется, сейчас все выступают против бессмертия по принципу «зелен виноград». Горько допустить мысль, что бессмертие все-таки будет достигнуто через три-четыре поколения, но мы не доживем!.. Вот и начинаем придумывать оправдания, почему нужно умирать. А если предположить, что бессмертие открыли сегодня, и уже сегодня мы можем жить столько, сколько хотим… как бы вы поступили?

Аркадий сказал поспешно:

— Взгляды от материальных выгод не меняют!

— А почему? — спросил я. — Ну наивный я такой вот, не понимаю, почему на самом деле должны отказываться? А от долгой жизни вижу только выгоды. Не говоря уже о самом главном доводе…

Все замолчали, Аркадий спросил осторожно:

— Каком?

— Просто жить хочется, — ответил я.

Даже Коля наконец уяснил, что я не пью, а если пью, то фруктовые соки, мне наливать не стал, зато остальные пили, как мальчишки, которым нужно обязательно «перепить» один другого, потому ревниво следили друг за другом, чтобы не пропускал, а то я пью, а он — нет, как можно, нечестно, неспортивно.

Я по настойчивой просьбе Леонида и Михаила начал довольно нехотя рассказывать, каким будет мир, по моему мнению, через пару десяток лет, а лучше — лет через пятьдесят, когда жизнь человеческую начнут продлевать и продлевать до тех пор, пока смогут открыть или изобрести бессмертие.

Слушали не только они двое, даже их жены притихли и ловили каждое слово. Я сообразил наконец, что в самом деле для них эксперт: постоянно слежу за этими новостями, которые никогда не бывают на первых страницах газет или на телевидении. Даже утонченный Аркадий и то гораздо лучше знает, с кем очередной шоумен поссорился, помирился или вступил в однополый брак, чем ответит насчет марсохода или космического аппарата «Кассини».

И все-таки это он, выслушав достаточно внимательно, вскричал патетически:

— Володя, какой-то уж совсем жуткий мир ты нарисовал! Я не хотел бы в нем жить!

И огляделся горделиво, как дуче на трибуне, полагая, что это и есть самый весомый довод. Вот он, такой замечательный, не восхочет жить в том мире, значит — тому миру сгинуть, как же он, этот мир, обойдется без него, уникального?

Я сжал челюсти, этих уникальных столько, что хоть дороги асфальтируй. Прошлое столетие простому человечку постоянно льстили, что каждый человек — уникален. Самобытен и вообще — целая вселенная! Это как доски в заборе, к ним если очень долго присматриваться, тоже можно заметить уникальность: в одной сучок в одном месте, в другой — в другом, а третья так и вовсе треснутая…

Вежливый я донельзя, а то бы прямо в лоб закатал, что, дескать, обойдутся… вернее, обойдемся, в своем жутком мире без него. Никто его и не приглашает в общество, которое я нарисовал. Даже будет проситься — не пустим. Когда-то неумелых и криворуких охотников вообще изгоняли из племени, потом пришел гуманизм, ни к чему негодных начали кормить бесплатно, а они в ответ до сих пор пытаются совершать революции, чтобы изменить такое общество, создают молодежные банды, пингвинозащитничество, а также все виды андеграунда. Сейчас эта лафа кончилась.

Не по нашей воле кончилась: барьер для перехода из личиночного стаза «человек» в более высокий, трансчеловечество, настолько высок, что большинство из этих простых никогда не перешагнет. Для них это «перешагнуть через морально-этические установки», хотя все, что мы делаем, напрямую вытекает из базовых установок развития человечества и полностью соответствует самым что ни есть морально-этическим..

Из-за того, что жизнь коротка, настолько коротка, что нет смысла пытаться продлить ее праведной жизнью: ну какая разница, если при разгульной и несдерживаемой проживешь до семидесяти, а если на диете, да еще откажешься от алкоголя, курения, обильной пищи, крепкого кофе, доступных женщин — то жизнь продлится аж на два-три года? А для человека, который не гусарствует, он видит все несколько иначе. К примеру, идет по улице, видит — огромная куча дерьма…

— Фу, — сказала Жанна и скривилась.

— Кто-то из бомжей нафекалил, — продолжил я с той невозмутимостью, под которой кроется злость, — прямо посреди тротуара! Да столько, что ой-ой!.. Можно, конечно, обойти, но вот мы видим как вполне приличный человек с удовольствием вступает в это дерьмо…

— Фу, — сказала Жанна громче, — Володя, как ты можешь?

— Вступает новенькими ботинками, — злорадно сказал я, — затем вообще брякается задом и возится задом, перекатывается с боку на бок, а в довершение всего зачерпывает остатки обеими пригоршнями и размазывает по своему лицу…

Жанна встала и с достоинством удалилась на кухню. Спина прямая, ноги хоть и полные, но сохранили форму, а задница ну просто огромная. Коля с удовольствием проводил ее взглядом.

— Ну ты даешь, — сказал он, — с чего бы он стал в дерьме валяться? Да еще с боку на бок?

Света с дивана смотрела на меня с беспокойством.

— Да, Володя, — сказала она, — ты что-то завернул уж что-то очень сложное. Наверное, компьютерное?

— Да, — сказал и Михаил, — какой-то слишком сложный образ.

— Да? — спросил я — А вот наш Коля подтвердит, что бывает. И часто. Так проделывает кое-кто из наших друзей…

— Ну-ну?

— А как сам Коля вчера рассказывал, как он ужрался в их компашке? Не помнит, кто и домой привел! А как рассказывал, как они жрали, как свиньи, как кто кого перепил, как и начальник отдела первым отрубился, его повели было спать в другую комнату, но уронили, потеряли, квартира ведь ого-го, трехкомнатная, заблудиться легко!.. Так и проспал он до утра на полу на собачьем коврике…

Коля гордо ухмыльнулся, Светлана хихикнула, я развел руками.

— Видите, вам смешно! И весело. И ничего не видите в том, что эти люди добровольно довели себя до состояния свиней… да при чем тут свиньи? Это даже весело. Поощряется нами, то-есть, общество, общественным мнением! Разве мы не общественное мнение? Для меня пьяный — то же самое, что вывозившийся в дерьме! К тому же сам, добровольно. Шел себе, увидел дерьмо, мог бы обойти, так нет же, дай вымажусь… вот такой я герой. А потом с гордостью буду рассказывать друзьям и коллегам, как ужрался, обблевался. Ну прямо всего вывернуло… вон Настенька на той неделе рассказывала, как в обнимку с унитазом всю ночь простояла на коленях…

Настена сказала возмущенно:

— Неправда!

— Что, не стояла?

— Я жаловалась, а не хвасталась!

Все посматривали понимающе, каждый тоже преувеличивает свои подвиги в этой области, я чувствовал, что пора бы остановиться, я же рублю основной столб нашей цивилизации, но нечто изнутри меня продолжало говорить:

— Но ведь о таком стыдном поступке… все-таки пьянство нехорошо, правда?.. О таком стыдном можно бы и промолчать? Даже лучше помолчать? Но не промолчала же, верно?.. Рассказывала долго, с подробностями похохатывала, и все вокруг похохатывали одобрительно. Это все от нашего осознания, что жизнь коротка, что все равно помрем. А раз так, то какой смысл вести себя чисто и праведно, Бога ж все равно нет, так гуляй, Вася… ну пусть Коля, извини, это поговорка такая, а так вообще ты гуляешь так, что любой Вася позавидует…

Коля гордо приосанился, но Аркадий смолчал, да и Михаил с Леонидом смотрят как-то странно. Жанна опомнилась первой, защебетала, оглянулась в сторону кухни, оттуда плывут мощные запахи крепкого кофе.

— Ой, Альбиночка уже сварила! Какая умница, всегда вовремя…

— Это Анатолий варил, — наябедничал Коля. — У нее бы сбежал и все плиту бы тебе залил!

— Типун тебе на твой великий и могучий!

Весело, с шуточками и приколами отправились пить кофе, но какой-то осадок остался, зря я так резко. Вообще от меня никто подобного не ожидал. Обычно я отсиживался рядом с Кристиной, которая брала на себя все светские разговоры, а я только улыбался и кивал, счастливый, что попал в такое высокое общество. Их не изменить, это мне можно меняться: я — внизу, мне нужно карабкаться вверх в «приличное общество», я могу и должен воспринимать что-то новое, а они уже достигли благополучного культурного уровня.

Потому, когда расходились, прощались особенно сердечно, обнимались, целовались, обещали чаще звонить и чаще встречаться. Светлана довезла меня до моего дома, спросила тихо:

— Ты в самом деле так изменился?

— Разве не видно? — пробормотал я.

— Видно, — вздохнула она. — Ты как-то резко возмужал… Не сердись, но ты выглядел да и был мальчишкой рядом с Кристиной. А сейчас зрю не мальчика, но мужа.

— Разве это плохо? — спросил я, защищаясь.

— Нам, женщинам, нет. Но, наверное, тебе самому неуютно?

Я посмотрел в ее мудрые женские глаза, что если что и не поймут, то безошибочно почуют.

— Честно говоря, да. Но мне так нравится.

Я начал открывать дверцу, она сказала в спину:

— Что, так и не пригласишь меня зайти?.. Ладно-ладно, шучу, не надо такое лицо. Держись, Володя!

2010-й год.

Провалилась очередная попытка создать заслон против игры транскорпораций: когда мощными денежными вливаниями создаются условия для оранжевых революций. В одной многострадальной Украине, где начало положила померанцевая революция Ющенко, прокатилось одна за другой сразу три: блакiтна — под руководством батька Грицайло, шабельна — Кондратюка, а недавно всех смела кайловая, ее возглавили братья Костюковские. Всякий раз отменялись все предыдущие законы, полностью сменялось правительство, дважды даже вводили новые деньги: первый раз — бандеровки, второй — петлюровки.

Народу это так понравилось, что когда братья Кузьменки сформировали правительство и правили два года, начались толки, что пора бы снова что-нить подобное, это ж как весело: палатки на Майдане, бесплатная жратва и пиво, танцы, песни, разгул, а где-то можно побить автомобили и пограбить какую лавчонку, никто не пикнет против справедливых революционеров, выражающих чаяния…

Экономика вошла в глубокий штопор, как-то не тянет работать, когда некто может вбросить миллиарды долларов только на то, чтобы вышли на площадь и с песнями и плясками требовали смены правительства и отставки президента.

Самая азартная игра велась между гигантами Sony, которая подмяла и в Штатах две трети всей электроники, правда. сама обамериканизировавшись, и объединением Микадо-2: те и другие ухитрились сменить правительства в трех десятках стран, но самое чудовищное для простого человека было в том, что никакой заметной выгоды супергиганты для себя не искали. Так, игра, вроде гольфа для особо важных персон.

Журналисты подсчитали, что Sony сменили восемнадцать правительств, а Микадо-2 — двадцать семь, причем, в Грузии у них ведется постоянная игра, правительства и парламенты там сменяются, как в калейдоскопе, народ ликует, всем теперь только хлеба, зрелищ и революций, работа не в чести, когда перманентная борьба за более светлое будущее… а тем временем останавливаются заводы, изнашивается оборудование, однако население живет за счет огромных денежных вливаний в противоборствующие партии.

Но особый счет идет не на смену правительств, это уже привычно, а на смену режимов. Если начиналось все как замена тоталитарных режимов демократическими, то когда везде угнездилось это одинаково серая демократия, Микадо-2 сумела отыскать потомка последнего грузинского князя, сформировала вокруг него оппозицию, щедро профинансировала пропагандистскую кампанию, и однажды новая волна «революции роз» совершенно бескровно и демократически смела прогнивший режим, оторвавшийся от народа, и поставила во главе страны князя Кукаридзе, объявив монархию.

В ответ Sony поработала в соседней Армении, вливанию в оппозицию составило около двух тысяч на человека, что втрое превышало богатство всей Армении. Это дало возможность так же бескровно и демократично сместить проворовавшихся президента и его карманный кабинет министров, а во главе страны встал верховный каталикос всех армян Вазген Восемнадцатый.

Обозреватели спорили, как на футбольном матче: что круче — монархия или теократия, а Sony и Микадо-2 исподволь вели подрывную работу в странах соперников. К несчастью, оба преуспели почти одновременно: в Грузии возмущенный народ опомнился и сместил князя, а с ним отверг и устаревшую, вообще-то опереточную монархию, взамен заслуженно поставив во главе патриарха грузинской церкви, а в Армении вдруг появилась стремительно растущая партия монархистов-атеистов, она распространила свое влияние на всю Армению, ее представители однажды ворвались в парламент и объявили, что власть переходит к королю Гугену Первому, а режим отныне будет монархическим.

2011-й год.

Букв не хватает катастрофически. На каждое слово нацеплено уже столько значений, что приколистам, эстрадным острословам и игрословщикам — такое раздолье, что уже неинтересно. И так любая фраза, даже самая невинная и прямая, приобретает два-три двусмысленных оттенка, а если еще не отшлифовать перед тем, как брякнуть вслух, то вообще такое тебе припишут, что можно сразу на виселицу.

Сперва эта жесткая привязка к буквам раздражала, потом начала тормозить общение «золотого миллиарда» (остальным шести миллиардам вполне хватает словаря Эллочки), верхнему эшелону перестало помогать даже заимствование из других языков, когда привычным «там» словам «здесь» даются другие значения, как, к примеру, driver у нас вовсе не водитель, а file вовсе не вырезка из рыбы.

Начинается переход на импы, хотя и не насильственный, но все равно болезненный. Старшее поколение в ауте. Новое бурлит, разделилось, споры переходят в драки. Хорошо, хорошо, пусть дерутся. Это лучше, чем митинговать и пытаться мешать глобализации или наступлению высоких технологий.

Дураков хватает, и всегда они, именно дураки, пытались остановить технический прогресс, прикрываясь лозунгами о защите простого и даже очень простого человека.

Биодобавки — дело все еще новое, производство развивается хаотически. И, как в любое новое дело, сулящее огромные прибыли, сюда хлынула масса жуликов и темных дельцов. Я чувствовал себя ветераном движения, уже сам мог с высоты опыта что-то посоветовать, хотя это дело гиблое — каждый считает, что только ему ведома истина, сам слежу за всеми новинками, стараясь понять: рекламный трюк жуликов или же в самом деле создано нечто обещающее повысить индекс здоровья?

Снова в моду входит йога, траволечение, но это для тех, кто не может позволить себе дорогие препараты. Я, к счастью, могу, но с биодобавками тоже надо меру знать, однако где она та мера? Жру все, что обещает здоровье и долгую жизнь…

Я сегодня на первые полосы в новостях вышел грандиозный скандал. На этот раз не чистки в правительстве, не финансовая пирамида: омоновцев не хватило для грандиозной операции собственных сил, подключили фээсбешников, провели совместную и взяли по стране около двухсот фирм, арестовали и опечатали две тысячи складов, с которых в продажу поступали поддельные биодобавки.

На этот раз не просто умелое копирование, при которое поддельное практически неотличимо от оригинала, и пользу все равно приносит, не плацебо, когда вместо необходимых компонентов продаются пустышки из мехи муки и крахмала: в лаборатории провели тщательный анализ и определили, что использовались чрезвычайно токсичные вещества. Вряд ли по злому умыслу, скорее всего — по дурости и невежеству, желанию поскорее сколотить состояние на очередной моде.

Я сделал запрос, среди опасных добавок, оказалась треть тех, которыми я перестраивал биохимию организма. Я представил себе, что скажет Аркадий, злорадничать не будет, даже посочувствует, но его сочувствие горше злорадства: я же говори! Я же предупреждал! Я же советовал…

Не впадая в панику, я выбросил опасные, проверился у врачей, выслушал, что посадил печень, в почках и желчном пузыре опасные камни, к тому же в поджелудочной появилось довольно крупное образование. Совсем недавно его называли «новообразование», заменив пугающее «опухоль», а теперь вот вообще просто «образование». Осталось только добавить «высшее» или «незаконченное среднее». Предложили понаблюдать, а если начнет увеличиваться — немедленно под нож.

Щас, ответил я мысленно. Имея на руках снимки и анализы, я скорректировал добавки, некоторые начал потреблять ударными дозами, и когда через год пришел на медосмотр, тот же врач долго сравнивал новый снимок со старым, морщил нос, наконец сказал с раздражением, что в прошлый раз, наверное, сделали недостаточно тщательно.

Вообще началась, можно сказать, уже коммерческая гонка за здоровьем. Как только пошла мода на моложавых и подтянутых, с прилавков начали сметать все жиросжигающие. Медицинские центры, не веря своему счастью, получали от торговых фирм многомиллионные заказы на новые кремы, гели, спреи, которые оздоравливают, омолаживают, улучшают, подтягивают, разглаживают, убирают.

Медицина, ощутив к себе дружественное внимание общественности и финансовую помощь воротил, заинтересованных жить дольше, начала резко ускоряться с исследованиями. Из ведущих клиник то и дело поступают сообщения про открытие какого-то уникального метода либо оздоровления, либо омоложения, либо радикального продления жизни, но еще больше опровержений. Взять только многострадальный кофе, его с тупой регулярностью заносят то в крайне вредные, еще Вольтеру на это указывали, что пьет яд, а он соглашался, что да, яд, но только медленный, убивает его вот уже шестьдесят лет, то находили в нем жутко полезные вещества, и так реверсировали каждые пять лет. Последнее время такое же с красным вином, которое то продляет жизнь, то сокращает, то продляет, то сокращает, то вызывает рак, то предотвращает все виды рака…

Аркадий начинал проявлять вполне понятный интерес, годы-то идут, Жанна стареет, сам хоть еще не развалина, но уже и не орел, сегодня вот зашел в гости, от кофе отказался, долго и дотошно расспрашивал про биодобавки, по моим ссылкам заглянул в Интернет, скрупулезно вчитывался, ходил по гипертекстам.

Вздохнул разочарованно.

— Это все лишь догадки, — сказал он мягко. — Предположения. Желания… Но почти нет клинических подтверждений…

— Как же нет? — воскликнул я. — А вот… и вот?

— Шутить? Смотри, здесь на мышах, а здесь на морских свинках!

— А вот на людях!

— Небольшая клиника, — уточнил он, — а для проверки выбрали группу из пятидесяти человек. Не смешно ли? Не из пяти миллионов, как было бы верно, а всего из пятидесяти человек! К тому же, кто знает, по каким параметрам подбирали?

Я спросил:

— Но что делать?.. Время уходит!

Он усмехнулся.

— Куда торопишься? Мы еще молоды. Пусть рискуют те, кому за семьдесят. Им все равно вот-вот склеивать ласты. А так, глядишь, сумеют продлить еще на десяток лет. Я лучше подожду, когда будут результаты. В смысле, подтвержденные исследованиями в других клиниках. Да и того мало, надо еще понять, как это отразится потом.

— Каком «потом»?

— Ну, сейчас эта вакцина навеки избавит меня от гриппа, а через десять лет те изменения в организма, что проделала вакцина, не приведут ли к быстрому и необратимому раку? Или чему-нибудь пострашнее?

Я сказал с натужным оптимизмом:

— Кто не рискует, тот не пьет вместе с рыбами. И того не хоронят в гробу из красного дерева.

— Ты не был человеком риска, — заметил он с некоторым удивлением. — Извини, но трагедия с Кристиной совсем выбила тебя из колеи. Увы, все мы смертны, тут ничего не поделаешь. Просто ты увидел смерть слишком близко. Просто не думай о ней. Относишь как к некому философскому понятию. Или философской категории.

После его ухода я сидел, несколько поколебленный, на биодобавки старался не смотреть вовсе. Потом в ванной долго рассматривал себя в зеркало. Неужели Аркадий прав, а я всего лишь отчаянный трус, которого настолько потрясла смерть близкого человека, что я тут же примерил к себе, ужаснулся и теперь всячески стараюсь увильнуть от предначертанного?

Правда, у меня великая цель, но не лгу ли я сам себе, выставив, как щит, эту великую цель, мол, не для себя стараюсь, а на самом деле отчаянно трушу и делаю все только для себя?

Вернувшись в комнату, лег, не спуская взгляда с портрета Кристины. Нет, все-таки для нее, мы так устроены. Живем для женщин, стараемся для них, все только для них. Просто в моем случае переплелось так, что одно невозможно без другого. Я должен суметь дожить до того времени, когда сумею ее воскресить.

С утра дозвонился до стоматологии, записался на прием, а с обеда, оставив Линде в мисочках воды и мяса с рисом, отправился на муки. Последний раз был в клинике год тому, тогда вырвали один зуб и запломбировали два, помню этот кошмар, но сейчас то ли прогресс в стоматолигии, то ли потому, что платная, но как будто в другой век попал: без боли, без знакомого ужаса. Я все время ожидал, когда же начнется жуть, из-за чего все мужчины с нормальной психикой избегают дантистов, но тончайшими иголочками, даже не ощутил уколов, вспрыснули что-то в десна, а потом вскрыли их, как хозяйка рыбу, и начали потрошить.

Оказывается, нет на свете человека с запущенными зубами, который не страдает парадонтозом в той или иной степени. Обычно не замечаем даже, разве что кровь из десен, но зубы портятся, расшатываются, могут начинать выпадать сами по себе.

Чистила десны и вкладывала милая такая среднего роста блондинка с короткими волосами, строгим удлиненным лицом. Похоже, раньше работала детским врачом: очень заботливая, и, увлекшись копанием в моем рту, иногда говорила успокаивающе: «…все-все, маленький, заканчиваю… Потерпи чуть-чуть, это последний здесь укол…», хотя я так и не почувствовал ни боли, ни какого-то особого неудобства.

Еще мне очень нравилось, когда деликатно касалась моего рта мягкими нежными пальцами, брала за губы и тихонько оттягивала, рассматривая десны, трогала внутри рта, щупала, и хотя там эрогенных зон вроде бы нет, но все равно как-то забывается, что это всего лишь выбор места, где ужасная дрель начнет срезать мои зубы. Ну пусть не срезать, а укорачивать, делать мельче, чтобы надетые поверх металлокерамические были примерно такого же размера.

Она наклонился, внимательно заглядывая в распахнутый рот, небольшая тугая грудь прижалась к моему предплечью, и хотя во рту сразу же начало скоблить между зубов и плотью десен, я невольно сосредоточился на этом прикосновении, воображение сразу заиграло, пошли какие-то картинки, я постарался сосредоточиться на том, чтобы держать рот открытым пошире, а то из-за анестезии плохо контролирую мышцы, челюсти непроизвольно начинает двигаться одна другой навстречу.

Проложив лекарством, отправила меня отдыхать на неделю, пусть заживет, а через неделю я попал уже в руки Паше, молодому и очень умелому стоматологу. Я ненавижу боль, ненавижу и боюсь стоматологов, но вот сейчас, когда все идет непривычно гладко, я решился на самую большую операцию в моей жизни: треть зубов у меня уже испорченные, а остальные — серые, мелкие, уже со стертыми кромками, будто мне лет сорок или пятьдесят, так что поинтересовался, а не заменить ли их все на металлокерамику?

Паша ничуть не удивился, пожал плечами и взял в руки калькулятор.

— Вам подсчитать, на сколько жабьих шкурок это потянет?

— Да, — сказал я. — Чтоб одним махом всех побивахом.

— Можно, — ответил он, не моргнув глазом. — Сейчас все можно. Лишь бы финансы ваши позволили.

— Думаю, — ответил я, — позволят…

Он не понял, почему я изменился в лице, наверное, решил, что жадничаю, но у меня отложено деньжат на покупку квартиры, оставалось еще чуть-чуть, и у нас с Кристиной была бы своя…

— Каждый зуб обойдется примерно в двести долларов, — сообщил он. — Коренные — в двести пятьдесят. Но, учитывая, что заказ большой, причитается скидка. Небольшая, но все-таки…

Он пощелкал клавишами, я взглянул на общую сумму.

— Потяну. Делайте.

Здесь пришлось похуже, чем при лечении парадонтоза. Паша не просто сверлил, а стачивал оставшиеся зубы, оставляя от них заостренные пеньки. Я просидел с распахнутой пастью несколько часов. Сперва пахло горелой костью, потом медикаментами: пеньки красили некой гадостью и долго делали слепки.

Еще две недели ушло на то, чтобы мзготовить керамические зубы на обе челюсти. Долго уговаривали меня на «естественный» цвет, но я сказал твердо, что нисколько не стыжусь, что у меня из металлокерамики. Так что делайте ноль-ноль-ноль, то-есть, самый-самый белый материал, какой только есть.

В день примерки я поинтересовался насчет гарантии. Паша засмеялся.

— На двадцать лет, потому что какие-то гарантии давать надо, хотя в данном случае это несколько глупо… Такие зубы пробудут в вашей челюсти столько, сколько просуществует сама челюсть. Такое общее мнение экспертов. Статистических данных нет вообще: металлокерамика придумана недавно, и еще вроде бы нигде зубы не вышли из строя по ветхости или изношенности.

Я не поверил:

— Что, вот так и ходят до конца жизни?

— Нет, меняют, конечно, — ответил он. — У некоторых со временем чуть приподнимаются десна, приходится делать подгонку, а за эти годы сами зубы приходят в некоторую негодность… я говорю о ваших собственных зубах, приходится подтачивать, но чаще всего — делаем новые, так проще. Хотя, конечно, бывают случаи поломок…

Я полюбопытствовал:

— Значит, такие случаи были?

Он пожал плечами.

— Даже в моей практике.

— И… как?

— Одному из крутых сломали челюсть в трех местах. Пришлось с ними поработать заново.

Я покачал головой.

— Я не любитель лихих драк. Лишь бы не вышли из строя сам по себе.

— Дело новое, — напомнил он серьезно. — Гарантии даем не на основе опыта, а пока что опираемся на теорию. По нашему общему мнению такие зубы — вечны. С учетом, конечно, сами понимаете…

Он замолчал, но я понимал, что когда зарывают труп, то вставные челюсти не вынимают, чтобы вставить другому. Вечны — это значит, в любом случае переживут хозяина.

Я подумал, развел руками.

— Мы живем в таком мире, что… кто не рискует, тот останется в прошлом.

Про себя добавил, что останется наверняка, а вот кто рискует — получает шанс рисковать и дальше. До тех пор, пока не доберется до главного приза.

В гости зашел Леонид. Вообще-то мы не дружим так уж близко, но, думаю, его настропалили Аркадий с Жанной, мол, совсем пропадает парень после смерти Кристины, надо его навещать, тормошить, чтобы опомнился и жил, как все люди.

Леонид долго рассматривал мои полки с разноцветными баночками, я помалкивал, наконец он сказал с неодобрением:

— Везде пишут, что не только все эти добавки, даже лекарства подделывают!

О, Господи, подумал я, и у этого та же песня. Ну что они все такие одинаковые? Или потому и подобралась компашка по общности мыслей и мировоззрений?

— Знаю, — ответил я.

— Знаешь? — удивился он. — Так зачем же…

Я спросил в упор:

— А что ты предлагаешь?

Он пожал плечами, развел руками, изобразил мимикой недоумение.

— Как что? Осторожнее надо быть.

— Как? — спросил я. — Скажи, как?

Он снова пожал плечами.

— Откуда я знаю? Не покупать подделки.

— А ты мне можешь указать, — спросил я, — где подделки, а где нет?

Он проворчал:

— Да кто ж тебе их укажет?

— Леонид. — сказал я, — Наш Коля тебе посоветовал бы заткнуться и сопеть в тряпочку. Знаешь, сколько этих гавкателей хрюкают под руку? Умники. Ты, конечно, рисковать не будешь?

Он потряс головой.

— Ни за что. А вдруг куплю подделку? Не-е-е-ет, ни за что.

— Ну вот, — сказал я, — Это твоя позиция, а у меня своя. Про подделки раньше тебя узнал. Но я покупаю.

— Треть всех лекарств и половина добавок — подделки, — напомнил он величаво. — Мафия вышла и на рынок фарминдустрии. Это по данным Минздрава. А так может быть еще больше.

— Значит, — сказал я, — половина на этой полке — настоящие. Согласен?

Он посмотрел на полку, поморщился, но я видел по глазам, что осматривает очень внимательно, читает короткие надписи, что-то прикидывает, соображает. В последнее время я много встречаю таких, кто вообще-то, поругивая желающих жить долго и хвастаясь своим наплевательским отношением к здоровью, тем не менее не прочь и сменить бы образ жизни на вот такой… но отчаянно торгуются с самим собой, чтобы не продешевить, не отдать слишком много, не отказываться от шашлыков, винца, водочки, тортов. И чтоб, конечно, здоровье и долгую жизнь получить подешевле. Желательно,, вообще на халяву. Ничем ни рискуя, ничем же жертвуя, ни от чего не отказываясь.

Я наблюдал за ним, пока он брал в руки баночки и, морща лоб, с самым презрительным видом читал надписи. Естественно, ждет, что начну уговаривать, да не просто уговаривать, а с жаром, блестящими глазами, размахиванием дланей, как всегда делают те, кто приобщился к каким-либо тайнам и стараются вовлечь в свое общество все человечество.

— Нет, — сказал он наконец, — ясности нет, а как без нее?.. Когда покупаю хлеб, я знаю, что покупаю. Когда беру мясо, торт или бутылочку винца — тоже прекрасно понимаю, чего ждать. А это… нет, рисковать не буду.

Вот так всегда, мелькнуло у меня в черепе злое. Смотрим на одно, а видим разное. Он видит, что половина добавок — поддельные, и делает вывод, что покупать нельзя. Я вижу, что половина — настоящие, потому покупаю. Ждать, когда мне точно укажут, какие настоящие — это дожить до старости и склеить ласты, не дождавшись.

Леонид ушел, твердо уверенный в своей правоте, а меня считая придурком. А вот он — умный, хоть и не прочь прожить дольше, но такое непроверенное покупать не станет. Как же, дать пиратам нажиться на его деньгах! А то, что подделки, в основном, это абсолютно идентичные препараты, только сделанные в Индии или в Китае без лицензии — ему по барабану. Из-за них фирмы-производители наконец-то перестали подробно перечислять подробный состав, из которых состоит препарат. И только одна десятая процента криминальные подделки, когда вместо препарата в баночку засыпают безобидных крахмал или муку.

Так что эта сторона меня абсолютно не волнует. Но Леонид пришел бы в ужас, узнав самое главное. Вся моя беда вовсе не в поддельных добавках. Это ерунда, цветочки. Увы, я принадлежу к числу людей «раковой конституции». Леонид даже не знает этой опасности, а я знаю, более того, я из этой группы риска.

Дело в том, что когда молодой организм вырабатывает гормоны, то одновременно мощно функционирует и вилочкина железа, что контролирует эти гормоны. Она их обезвреживает, бдительно следит, чтобы работали организму не во вред, но эта железа на полную мощь работает только в шестнадцать лет, с двадцати начинает с половинной мощностью, с тридцати — на четверть, а потом угасает вовсе. Потому если человек в возрасте, то добавочный прием гормональных препаратов может привести к раку, даже если не принадлежит к «раковой конституции», а если причастен, то — смертник.

Мне пока что двадцать пять, но, во-первых, мой дед умер от рака, а также двоюродный дядя, так что моя конституция типично «раковая», во-вторых, я принимаю чудовищные дозы. Любой организм — гомеостат, он стремится сохранить равновесие, но я упорно меняю его биохимию, что не остается бесследно. Организм, как может, принимает меры. А мера у него, обычно, одна: раз что-то нарушено, значит нужно это исключить из обращения. К примеру, быстротекущим раком.

Линдочка залезла ко мне на колени, не понимает, что уже выросла, здоровенный кабан, топчется, пытается лечь, оттоптала причинное место. Я поцеловал ее в макушку, она чуть не рехнулась от счастья, пришлось спихнуть на пол.

— Брысь, — морда, — сказал я строго, — Твой хозяин, можно сказать, в русскую рулетку играет, а ты скачешь…

Врубил жвачник, в массе спортивных наконец отыскал просто новости. Идет модное в последнее время шоу клоунов, именуемое дискуссией, когда в студию собирают народ и начинают занудно выяснять, как обустроить Русь, нужно ли предохраняться при оральном сексе, вводить ли границу с Украиной и не объявить ли войну Штатам, а то совсем достали. Ну совсем уже, терпеть нельзя их образ жизни, что мешать жить даже в глубинке.

Я посматривал одним глазом, пока нарезал салат и давил сок из моркови. Как-то народу в голову не приходит, что США — не страна вовсе. Не страна в том, понимании, как, скажем, Германия, Франция, Китай или даже Корея или Япония. То страны со своим народом, языком, религией а США — это место, куда съехались из этих стран и создали там… нет, не страну, а некое общественное устройство, для которого, правда, пришлось избрать общий язык из уже существующих, так проще, но в остальном это место так и осталось именно местом, куда съезжаются ученые и авантюристы, чтобы разрабатывать глобальные проекты для всей планеты и своих стран в частности.

Туда по-прежнему едут ученые из России, Германии, Франции, Китая, Индии… да отовсюду едут, там сейчас центр земной цивилизации, но это не заслуга какого-то одного народа, одной религии или строя — это заслуга всего человечества, это плод усилий всех стран и всех народов. США — составная страна, если так можно выразиться. В ней есть часть России, причем — немалая часть, но также и часть Германии, всех европейских стран, даже часть стран Ближнего Востока, Индии, Китая… даже часть Африки, которую туда завезли сперва в качестве рабов на плантации, а потом сумели приспособить для черных работ, службы в армии и уборки мусора.

С мировым лидерством Штатов давно понятно по тому, как по телевидению показывают новости. За выборами в США следят как в Москве, так и по всей стране, включая самые дальние села, а важнейшие события нашей страны идут после даже менее важных событий в США. Точно так у нас в стране сперва показывают центр, а потом губернские события.

И хотя еще говорят о великой роли России, то это кто по привычке, кто-то тешит детское самолюбие, однако понятно же, что США — столица, Россия и страны Европы — центральные губернии, а страны Азии и Африки — это нечто вроде нашей Сибири и труднодоступных регионов. Как в Москву из глубинки раньше перебирались наши молодые ученые, бизнесмены, политики и вообще все, у кого сил с избытком, так и наши отечественные умы из России перебираются жить и работать в США.

С этим все понятно, процесс закономерный, остановить его нельзя да и глупо останавливать, понятно же, что мозг сосредотачивается в одном месте, а не остается разбросанным, как у сороконожки, по всем сегментам.

На другом канале новости, все репортеры с удовольствием показывают многочисленные демонстрации пенсионеров. Не думаю, чтобы симпатизировали, просто до того приятно сделать гадость правительству, что поднимешь в народные герои хоть скинхедов, хоть террористов, хоть нового Чикатилу.

Эти все, требующие от государства каких-то льгот, хоть пенсионеры, хоть инвалиды детства, хоть просто лодыри, что-то недопонимают, стараясь переложить на плечи общества свои проблемы, свое неумение выжить. Все почему-то уверены, что общество им обязано уже по самому факту их существования. Мол, мы родились, так что давайте, обеспечивайте нас от рождения и до самого последнего дня жизни. И не как-нибудь обеспечивайте, а предоставьте лучшие места в транспорте, театрах и вообще везде-везде, где можно опустить задницу.

Для абсолютного большинства самым весомым аргументом является, что мы, мол, работали, и тем самым крепили это государство, а сейчас это государство пусть нас кормит. Но умалчивают, что работали из-под палки, работали кое-как, тащили с производства все, что удавалось утащить «для дома, для семьи», и потому государство сейчас такое нищее, разворованное ими же. Можно поставить вопрос по-другому: работали в самом деле на государство или же просто зарабатывали на кусок хлеба, порой — с маслом, а какое государство на дворе — было до фени?

Почему эти нахлебники стыдливо замалчивают самое важное: чтобы обеспечить себе достойную старость, надо как следует поработать в молодости, а не пьянствовать в подворотнях, надо родить и вырастить хотя бы троих детей, и тогда не надо будет выходить на демонстрации протеста с требованиями особых льгот всего лишь на том основании, что дожили до определенного возраста.

Когда-то, еще при Советской власти, я упрямо отказывался признавать, что белые уничтожены полностью, потому что я вот считаю себя белым, то есть, тем, кто не принял революцию и сражался с нею. Помню, первым толчком послужила старая украинская поговорка: «Казацкому роду нет переводу», что значит: казачество — не дворянство, дворян можно всех до единого перевешать или перестрелять, и на том оно кончится, а вот казаком может себя объявить любой свободный и отважный человек…

Так вот, к тем детским идеям, наивным, но глубоко верными по сути, возвращаюсь сейчас на иной, качественно высоком уровне. Сейчас пропаганда всюду твердит, что я рожден русским, на русском земле, пропитан русской культурой, а следовательно — являюсь русским от и до, обязан оставаться им, что значит — защищать все русское в любом случае, неважно, кто прав. Это значит, ставить во главу угла национальные приоритеты.

Пока я был совсем уж молод, это казалось единственно верным, но вот сейчас взрослею, набираюсь ума, начинаю смотреть на все человечество, как на единый род людской. Впервые закрадывается вопрос: а почему, действительно, я должен защищать русское в любом случае? И почему я именно русский, хотя Интернет и расширяющиеся коммуникации позволяют приобщиться к любой культуре, литературе, любому искусству и любой философии?

А если мне, скажем, ближе буддизм, могу же стать им? Могу, многие уже обрядились в белые халаты кришнаитов и ходят по Москве, пугая народ бритыми головами скинхедов. Можно поменять религию, профессию, ориентацию и даже… пол. Тем более, можно стать немцем, французом или там папуасом, хотя насчет папуаса вряд ли найдут охотники. Это вполне нормально и должно быть законно. В мире хорошо работающие компании поглощают работающие плохо, это нормально, естественно, и ни у кого возражений не вызывает.

Точно так же человек должен иметь право менять национальность, без обязательного переезда на ПМЖ в страну, где носители данной культуры проживают «по праву».

Позвонил Михаил, он на моей улице, час свободного времени, пока с перерыва вернутся гады, что вздумали закрываться на обед, когда ему нужны, я нехотя пригласил к себе, переждешь, заодно кофейку дернешь.

Михаил, как и все, кто ко мне заходит, долго рассматривал полки с биодобавками, на лице мучительное раздумье. Я вспомнил, что он по профессии врач-терапевт, хотя работает менеджером в торговой фирме, спросил:

— Михаил, а у нас в стране есть врачи для здоровых людей?

Он удивился:

— Для здоровых?

— Да, — подтвердил я, — для здоровых.

— А зачем, — спросил он, — для здоровых? Здоровым врачи не нужны.

— Еще как нужны, — ответил я. — Больные — хрен с ними, а вот здоровым разве не хочется оставаться здоровыми и дальше?

Он фыркнул.

— Да кто из здоровых о здоровье думает?

— Я думаю, — сказал я серьезно. — И… другие начинают подумывать. Михаил, ты же знаешь, что одни профессии отмирают, другие нарождаются. Сейчас уже нужны врачи для здоровых людей. Назовем их условно хэлфварями или хэлфологами… да, так лучше, эти хэлфологи могли бы составлять программы для оздоровления, омоложения, поддержания здоровья на самом высшем уровне, что позволяет медицина. Пока что каждому, кто поправляет здоровье, приходится делать это в одиночку, кустарно, отрывая от своих основных дел!

Он пробормотал:

— Ну, такому врачу тоже пришлось бы переучиваться…

Я покачал головой.

— У него это стало бы профессией. А так мы каждый изобретаем велосипед! В одном-единственном экземпляре. Для себя. Знаешь, даже с моей зарплатой проще бы платить специалисту, чем самому перелопачивать кучу справочников, заглядывать в анатомию и физиологию человека, ползать по сайтам и сравнивать противоречащие рекомендации вроде бы видных специалистов, когда и ис той стороны, и с этой — доктора наук, профессора…

Он криво улыбнулся.

— Ну, не думаю, что такая профессия будет востребована.

— Михаил, — сказал я, — я руковожу отделом, которое наша дирекция громко называет аналитическим центром. Моя основная обязанность — следить за тенденциями развития рынка, за покупательной способностью населения, за изменением векторов вкуса и предпочтений… Скажу тебе, как профи: народец явно шатнулся в сторону сохранения здоровья! Да еще шатнулся так, как делается именно у нас в России: как бараны, как лемминги…

Он подумал, брови то ползли вверх, то сдвигались на переносице.

— Знаешь, — ответил он в нерешительности, — мне моя работа в печенках. Все-таки я медик… С другой стороны, высокий оклад, место теплое. А поменять на это крайне рисковое?

— Крайне перспективное, — напомнил я. — У тебя уже есть опыт бизнесмена. Со временем откроешь свою клинику. По оздоравливанию, омоложению. Заработать можно нехило: пьяные слесари не пойдут, а все люди состоятельные, зрелые.

Он задумался.

Светлана передала со смешком, что Михаил неожиданно оставил непыльную работу в торговой фирме и сейчас околачивается по фитнес-центрам с предложением услуг. Дела у него хуже некуда, предлагает набор совсем уж непривычных услуг. Даже непонятно, отыщет ли клиентов…

Я чувствовал угрызения совести, все-таки на рискованное дело подтолкнул, не слишком ли преждевременно, но нахлынули заботы по работе, а тут еще эта путаница с ноябрьскими праздниками, из-за чего народ в фирме четвертого праздновал «как положено», а седьмого — «как привычно». То есть, уже третьего пришли поддатые и в предпраздничном настроении, пропьянствуют до седьмого включительно, а потом еще пару дней будут в нерабочем состоянии. Ну, как у нас начинают отвечать Новый Год «по новому» и заканчивают «по старому», а все две недели между ними пьют беспрерывно.

Вообще-то дурацкая идея вообще заменять седьмое ноября на четвертое. Седьмого ноября совершилась настоящая революция: капитализм заменили социализмом. Другое дело, что получилось в конце-концов не совсем так, как хотелось и как мечталось, однако было задумано и осуществлено великое дело. Свершилась Великая революция, Революция Идеи. Была предпринята попытка построить «царство свободы и справедливости для всего человечества»!

А четвертого была банальная борьба за престол между русскими боярами, что хотели посадить на трон «своего», и теми русскими боярами, что предпочитали посадить на русский трон польского царевича. В любом случае, кто бы ни сел на трон, ничего бы в России не изменилось. Возможно, в случае победы пропольской партии Лжедмитрия, России стала бы на миллиметр ближе к Западу, хотя и это маловероятно. Такую махину уже тогда трудно было сдвинуть вправо или влево, Россия двигалась, как гренландский ледник, медленно и тупо подминая под себя все на пути, и все последующие цари с немецкой кровью, включая чистую немку Екатерину Вторую, обустраивали Россию едва ли не лучше, чем все остальные чистокровные русаки вместе взятые.

Так что перенос празднования с седьмого ноября на четвертое — лишь парламентский ход тех, кто хотел бы подгадить левым партиям. Чуть раньше такая бы глупость не прошла из-за того, что есть дела поважнее, а в наше время отмахнулись бы от такой ерунды: чем нам больше заниматься? Но это прошло, и теперь я пришел на работу в гордом одиночестве, включил компы и с головой погрузился в работу.

Странным образом моя работа совпала с моими тайными стремлениями, так что я чаще всего выдавал не только терпимые результаты, но и довольно точные прогнозы, что позволило фирме сократить срок некоторых разработок, а от некоторых отказаться вовсе из-за их неперспективности в будущем.

Из рядовых программистов, хоть и с высоким окладом, я стал админом, а затем мне придали штат, на плечи которых я мог переложить часть черновой работы. Как админ компьютерной сети я работал не хуже, но и не лучше других админов, зато мои оценки развития некоторых отраслей электроники оказались точнее, чем у целых коллективов именитых фирм, специализирующихся на прогнозах. Для меня это было просто хобби, так считали все в фирме, но когда от конкурентов я предложил перейти к ним на более высокую должность и в окладом в полтора раза выше, мой гендиректор забеспокоился, пообещал увеличить, повысить и все такое, исчез, а через два дня от владельца фирмы поступило предложение создать собственный отдел по оценке тенденций развития электроники, прогнозируемости прибыльности в будущем тех или иных отраслей.

Я был назначен управляющим, оклад вдвое от прошлого, что дало возможность приобрести новую квартиру в элитном доме, новую машину и еще какую-то хрень, которую навязали Светлана и Коля. Они же и обставляли квартиру по своему вкусу, а я только добавил широкие экраны на стенах, да установил автоматизированную систему управления квартирой: чтобы сама по утрам готовила кофе, Линдочке сыпала в мисочку корм, набирала воду в ванной и не давала ей остыть, когда я задерживаюсь, искала в Сети нужные мне материалы и записывала в отдельные папки. Да плюс чтобы все коммунальные платежи, плату за телефон, Интернет, воду и прочее-прочее осуществляла без меня.

2012-й год

Новый Год я отметил в одиночестве, хотя очень настойчиво приглашали к себе и Коля с супругой, и Светлана, и Голембовские, и даже Леонид. Как ни странно, в этом изменчивом мире наша старая кампания не распалась, у всех все так же, разве что некоторые успели пожениться, развестись и снова пожениться. А кто-то не успел или, напротив, уже успел жениться в третий раз.

Михаил, поныкавшись, клял меня на все корки, хотел было снова вернуться в менеджеры, но на старом месте все давно занято, пробовал себя в посредничестве продажи автомобилей, прогорел, совсем уже отчаялся, но тут подвернулся богатый клиент, что хотел бы вести здоровый образ жизни, но не знает как, а самому до всего доходить — некогда. Михаил взялся с жаром, за короткий срок сумел шестидесятилетнего бизнесмена так очистить от шлаков и токсинов, с помощью мануального массажа выпрямил застарелый сколиоз, что мужик сбросил десяток лет, выпрямился, стал выглядеть орлом.

Глядя на него, загорелась идеей жена и даже престарелая теща. Михаил ожил, неплохой заработок, а дальше как будто плотину прорвало: от бизнесмена узнали о новом виде медицинских услуг его зажиточные приятели, Михаил стал востребован, как никогда, деньги потекли рекой, он уже не знал выходных дней и отдыха, работа пошла с утра до вечера, всем составлял индивидуальные методики, ночью искал в Интернете самые новейшие разработки, что только начинают проходить испытание, да, риск, но не на себе же, эти толстосумы — здоровые бугаи, им только сало сбросить, да печень прочистить, а там лишь сердце поддерживать и сосуды от бляшек скоблить…

— Знаешь, — сказал однажды, — вообще-то идею ты подсказал классную. Я решил браться за это дело всерьез. Снял помещение, двух врачей нанял.

— Поздравляю!

— Правда, пока сам и за администратора, и за уборщицу, но скоро поправим. Народ сообразил наконец, что такие обязанности лучше перекладывать на плечи специалистов, ты прав.

Я развел руками.

— Наша беда обычно в том, что даже когда условия уже созрели, специалистов все еще нет. Зато потом, когда приходят другие условия, общество еще долго штампует специалистов старого профиля.

Он хохотнул.

— Да не просто штампует! Иной раз закрываться пора, а они только наращивают выпуск. Слушай, а ты в самом деле выглядишь орлом. Я, конечно, своим такие драконовские условия не ставлю, их, сам понимаешь, не ограничишь в жареном мясе, всю клиентуру растеряю, я их оздоравливаю, в основном, очищениями.

— А спецдобавками?

— Само собой! Самые дорогие выискиваю, в такие больше верят.

С утра я выскакивал и прыгал в автомобильчик, через полчаса уже в фирме, где проходил через три контроля на входе, а потом помнил, что за каждым движением следят телекамеры, записывают на поистине безразмерные харды. Я с некоторым чувством стыда вспомнил и свои крики об ущемлении свобод проклятой властью. Сидят там толстопузые гады, зажрались, только и думаю, как нас еще больше прижать, нагнуть, заставить выполнять то, что хотят они, а не мы. И так везде: в коммунистическом Китае или буддистской Индии, демократических Штатах или исламском мире. Все гады, все в этом одинаковы.

Если бы я тогда мог даже предположить, что власть будет регулировать генетическую конституцию моих детей, я бы только расхохотался. Мол, человечество такое не допустит, а как же морально-этические нормы, и т.д. и пр. чушь, так как морально-этические нормы, применительно к генной инженерии, привели бы к катастрофе куда быстрее.

Власть начинает брать в руки генетические программы неохотно и вынужденно, ей хотелось бы остаться от этого непопулярного дела в сторонке, но есть такие неприятные работы, которые должны делаться, хошь — не хошь. Но во первых, человечество в самом деле начинает вымирать из-за накопившегося мусора, так как успехи медицины прервали естественный отбор, во-вторых — если гены начнут модифицировать в домашних лабораториях, то можно только предположить, что насоздают.

Наибольший крик подняли, естественно, меньшинства, чье мнение абсолютно не принимается во внимание. Ну, во-первых, всем угодить невозможно, а во-вторых, меньшинства потому и меньшинства, что они на обочине прогресса и всячески стараются ему помешать. Как ни печально кому-то, однако в следующем поколении уже не будет ни гомосеков, ни лесбиянок, ни прочих извращенцев, как и зеленых или профессиональных революционеров, то есть, бедолаг, что не смогли отыскать место в жизни, но амбиции у которых ой-ой-ой.

Технологии будут ограничивать свободу все больше и больше, а попискивать против будут лишь законченные кретины. Вроде тех, что сейчас спасают пингвинов или протестуют против глобализации. Мы все охотно отказывается от личной свободы в пользу технологий. Ну, не очень охотно, это я перегнул, но отказываемся всегда.

К примеру, наши предки ходили и бегали, где восхочется и когда захочется. С появлением автомобиля кое-что изменилось, он расширил возможности человека вообще, но ограничил пешеходов. Но никто не заставлял никого приобретать авто, однако приобретали. Когда автомобили расплодились, пришлось придумать правила движения, которые ограничили свободы не только пешеходов, но и самих автомобилистов. К тому же постепенно ввели техпаспорта, страхование, проверки на трезвость. Сейчас люди вообще живут в одном месте. А работают в другом, так что без транспорта не жить, разве что воспользуешься автобусом или метро, но там свободы еще меньше.

Так что каждый шаг или шажок к прогрессу — это выбор между старым и новым. Человек всегда делает выбор в сторону прогресса сам, никто его не принуждает. Бурчит, потому что какие-то мелочи теряет, однако получает намного больше, потому и выбирает прогресс.

Впрочем, даже если он не станет выбирать сам, за него это сделают другие. К примеру, установив прекрасный супермаркет в соседнем районе, куда добраться можно только на транспорте.

Вообще, как только какая-то техническая новинка входит в массы, эти массы становятся от нее зависимы. Но не только массы. Сама структура цивилизации уже зависит от новинки. Что, если бы, к примеру, исчезли автомобили? Да, люди получили бы больше свободы, но на хрен нам такая свобода, когда с нею вернутся нищета, болезни, голод, одичание?

Какая хрень, когда мы полагали, а кое-кто из придурков и сейчас все еще полагает, что контроль над поведением людей будет осуществлен тоталитарной властью. Как же, размечтались! Как бы хорошо иметь эту самую власть хотя в качестве мишени. Чтобы плевать в нее и требовать отставки за насилие над нашими гордыми и свободолюбивыми личностями.

Ни фига подобного: каждый шаг по усилению контроля — это наш собственный ответ на какие-то проблемы. Хоть на появление террористов, хоть на резкое увеличение числа генетических уродов, которых лечить бессмысленно: мы все ими станем, а надо модифицировать гены новорожденных. Любой контроль внедряется не по злому умыслу властей, а по требованию прогресса. Прогрессу сопротивляться невозможно, и уже завтра многие мамаши понесут своих детей в генетические клиники, чтобы у одних убрали ген преступности, а то, мол, у нас семья такая неблагополучная, все рецидивисты, а другая попросит усилить ген музыкальности, а то в семье все любят музыку, но никто не сумел стать великим композитором…

Никто не требует, чтобы мы смотрели телепрограммы, читали газеты, шарили по Интернету. Но человек уже не может без этого: клянет качество телепрограмм, но смотрит, называет Интернет свалкой мусора, но за уши не вытянешь из этой свалки. Человек становится все более и более управляем, что хорошо и плохо, но главное, что процесс необратим. Закончится полнейшим контролем и слиянием в одно существо.

Конечно, скажи это сейчас, возмутятся все, от последнего нищего до самых могущественных и влиятельных людей. Но технический контроль над человечиками состоит из очень длинной последовательности ма-а-а-ахоньких шажков, человечки успевают привыкнуть к каждому мелкому изменению и не очень-то противятся следующему, такому же крохотному шажку в сторону контроля.

Что делать, технология уже изменила жизнь человека, его окружение, меняет природу, так что и сам человек будет также круто изменен, как и все остальное. А то город, в котором живет сейчас москвич или нью-йоркец, совсем не то, в чем жили древние египтяне, так почему же тело и психика человека должны оставаться такими же?

2017-й год.

Прошло еще пять лет, Линдочка давно стала спокойной солидной собакой, играет только с самыми близкими, хотя, конечно, если мячик закатит под низкую полку, гневно требует бьет ее лапой, а потом идет ко мне и требует, чтобы я наказал злую полку, и отобрал у нее мячик.

Светлана активно не дает мне выпасть из их круга. Возможно, я и сам инстинктивно за него держусь, это и память о Кристине, она общалась со всеми, дружила, часто бывала у них в гостях, а потом и мы приглашали их к себе.

«Обмыть» мою квартиру собрались старым составом, я ощутил невольное тепло, увидев знакомые лица Голембовских, Леонида и Михаила с женами, все за это время еще больше располнели, стали держаться с расчетливой осторожностью людей, которые побаиваются сокрушить хрупкую мебель. Конечно же, первым явился Коля, он провел ревизию моего холодильника, пришел в ужас и тут же заказал срочную доставку спиртного и всего, что к нему причитается, из ближайшего супермаркета. Светлана помогла накрыть на стол, только она не меняется. Все такая же подтянутая, поджарая, всегда с ослепительной улыбкой голливудской звезды и фигурой, при виде которой фотомодели удавятся от зависти.

Коля взял на себя обязанности тамады, да никто и не оспаривает, за столом обычное звяканье вилок и ножей, просьбы передать специи, Коля время от времени провозглашает тосты. Светлана подсела ко мне и заботливо накладывала на тарелку сырые овощи и рыбу.

— Раз уж ты такой странный вегетарианец, — шепнула она, — то… ладно. Выглядишь хорошо, мускулы в порядке… для руководящего товарища.

— Да какой я руководящий, — запротестовал я. — Просто чуть старше других в коллективе.

— Ладно-ладно, ты на хорошем счету.

Аркадий по ту сторону стола после третьей рюмки сцепился с Михаилом, на мой взгляд они настолько одинаковы, что не только спорить, но и говорить не о чем, взаимопонимание полное, однако же Аркадий с пафосом втолковывал Михаилу:

— Я это ненавижу… Ненавижу эту расползающуюся по всему миру культуру… у меня даже губы сводит, будто хлебнул уксуса, когда произношу слово «культура», а подразумевается панамериканизм! Вроде бы и хорошо: Интернет, свободный обмен инфой, капиталы туды-сюды, как голодные тараканы, толпы туристов, безвизовый режим… Но это же проклятый Голливуд по всему миру, проклятые панки и черные крикуны, что не поют, а что-то выкрикивают под речитатив…

Михаил возразил вяло, я видел, что абсолютно согласен, но раз Аркадию нужен спор, дискуссия, то вот так и быть:

— Ну почему же только панки? У нас своя культура…

— Те же крикуны, — горячо возразил Аркадий. — что выкрикивают что-то на русском языке, только и всего! Нет, это те же американцы, разве что в доморощенном варианте. Местечковые. Энтические американцы из Житомира или Урюпинска.

Леонид вмешался:

— Простите, а где альтернатива? Множество мелких культурок, что показываются из энтического анклава, чтобы что-то спеть или показать, а затем снова прячутся в нем?

Аркадий повернулся ко мне.

— Володя, а ты чего молчишь?

Я невесело улыбнулся.

— Вы же знаете, я никогда не был на этом зациклен.

— Но все-таки, — настаивал Аркадий, — ты занимаешься оценкой рынков?

— Только в области электроники, — заверил я. — Все остальное для меня — темный лес.

— Не скромничай, — возразил Аркадий. — Чтобы прогнозировать развитие электроники, нужно примерно знать, сколько люди тогда будут зарабатывать. А это вообще относится к уровню жизни. А жизнь она такая, без драк и философии за бутылкой водки не обходится.

Я развел руками.

— Знаешь, мне все настолько обрыдло… с некоторых пор, что я на все стал смотреть иначе. Как будто порвались какие-то важные нити, связывающие меня со всем, что было раньше так близко, так дорого, что просто жить без тех мелочей не мог… и не считал, что мелочи, а считал высшими ценностями жизни. А они не ценности, а если и ценности, то лишь в очень короткий отрезок времени. Как был ценен каменный топор…

Михаил хохотнул:

— Ничего себе короткий отрывок! Каменный топор доминировал примерно миллион лет.

Аркадий остановил коротким, но властным жестом:

— Погоди-погоди. Речь не о временном отрывке, как я понял. Так что же, по-твоему, придет глобализм или антиглобализм? Одна культура на весь мир или множество мелких?

Я поколебался, не хочется обижать, все мои приятели, все милые и хорошие люди, но меня сделало именно тем, кем я стал, как раз полный разрыв с общепринятыми нормами и взглядами, благодаря которым я стал смотреть и н а ч е, а это как раз и дает более точную картину будущего, когда ничто сиеминутное не заслоняет взор.

— Ни то, — ответил я наконец с явной неохотой, — ни другое. Извините, но меня уже сейчас тошнит и от глобальной культуры американизма…

Аркадий воскликнул в восторге:

— Вот это правильно! Я ж говорил?

— … и от малых культур, — продолжил я. — Терпеть не могу всякую этническую музыку. Любую. Не важно, чукчи стучат в бубны или наши деды лабают на балалайках. Скоро человек освободится от всех культур вообще.

Я смотрел на их шокированные лица, сообразил, что не так поняли, первопроходцы всегда выражаются коряво, а точные обкатанные формулировки дают их последователи, ученики, интерпретаторы.

— Это не значит, — поправился я, — что культура исчезнет, как таковая. Напротив, расцветет, как будяки на хорошем навозе. Я сказал, что человек будет свободен от культуры. Сейчас мы все — пленники русской культуры. Как вон твой друг с Кавказа, что приезжал в прошлый раз — пленник своей сверхмалой лезгинской. Ему еще хуже, их на всем свете не больше трех тысяч, а его соплеменники заставляют писать и говорить на лезгинском, одеваться как лезгин… Эх, да мы сами разве не морщимся, когда нас заставляют слушать или смотреть что-то этническое?

Леонид подумал, сказал с горькой усмешкой:

— Три дня тому я был на Дне Города. Концерты, пляски, ансамбли народных инструментов, группы балалаечников, толстые бабы в сарафанах с нарумяненными щеками пляшут и выкрикивают частушки… Мне даже неловко стало, что смотрел концерт в джинсах, футболке и туфлях какой-то итальянской фирмы. Надо бы, как я понимаю, придти в кирзовых сапогах, телогрейке, свернуть самокрутку «козья ножка» и одобрительно приговаривать что-то вроде: ах, ядрена вошь, хорошо девки сиськами трясут… мать-мать-мать… эх, мать-мать-мать-перемать… зело мать-перемать-черезмать… обло озорно…

Аркадий подвигал задом, словно старался зацепить гвоздь, проворчал:

— Это вы чересчур, батенька. Но и забывать наши истоки — нельзя, нельзя!

Я смолчал, а Леонид сказал мирно:

— Одно дело — не забывать, другое — участвовать в этих дешевых балаганах. По мне эти бабки с матерными частушками, что выдается за русскую культуру, ничуть не лучше африканских шаманов с бубнами. Только вот не кощунственно ли отказываться от вскормившей нас русской культуры?

К моему удивлению они смотрели на меня, я помялся в замешательстве, потом сообразил, что они за эти пять лет остались такими же, как и были, даже на тех же должностях, не сменили ни работы, ни квартиры, ни машины, только я стал совсем другим, помялся еще и сказал чуть более крепнувшим голосом:

— Мне трудно это объяснить, я ведь только эксперт по электронике и ее роли в будущем общества, но не только уважаемого Леонида коробит от наших балалаечников. И этого напора, что обязательно должны их любить и постоянно слушать, если мы — русские. А вот мне ну никак не хочется быть чьим-то заложником. Даже заложником культуры! Сейчас из России свободный выезд в любую страну и на любой континент, однако и там, на месте, мне скажут, что я — русский, потому должен хранить и беречь свою культуру… Это значит, что я должен ходить в кирзовых сапогах и телогрейке, играть на балалайке и постоянно пить водку?..

Аркадий снова поморщился.

— Вролодя, вы заразились от Михаила утрированием. А что, обязательно надо принимать чужую культуру? Вон китайцы, переселяясь за океан, создают свои чайнатауны…

— Для старшего поколения, — уточнил я. — Молодые интегрируются быстро. Но дело не в этом. А почему обязательно или-или?

Аркадий сказал с достоинством:

— Но не может же человек жить без культуры вообще?

— Не знаю, — ответил я честно. — Может быть, и сможем. Не задумывался. Я говорю, почему «или-или», если есть возможность на выходе из своей культуры и соприкосновении с чужой создавать что-то свое… да-да, свою собственную культуру? Посреди культур, на стыке разных культур? Почему у того лезгина такой небогатый выбор: либо оставайся писать и говорить на лезгинском, либо рви с нею и становись русским? И то, и другое как бы не совсем этично, нехорошо. А вот отстраниться от маленьких местечковых культур… увы, российская тоже местечковая, хоть местечко ого-го… и начинать жить всем богатством культур мира?.. Скажу в утешение, что американская — тоже местечковая. Хоть и более распространена, чем российская. И в российской, и в американской хватает болезненных комплексов, которые навязываются любому, кто имеет несчастье слепо принадлежать этим культурам и не пытаться из них вырваться.

Леонид задумался, чему-то улыбнулся, сказал невесело:

— Да, помню, твой друг лезгин приезжал в Москву в довольно нелепой папахе, хотя было уже тепло. И что-то, помню, говорил напыщенно про закон гор. Нам было неловко, я видел по мордам, но все поддакивали. Мол, таковы культурные традиции…

— Спасибо, — сказал я. — Человек будет свободен от этих культур, сформированных в дикие времена, насквозь ложных в наше время. Человек будет свободен от самой культуры вообще!

Аркадий возразил с достоинством:

— Я бы вас понял, Володя, если бы вы отстаивали многокультурие в новом объединившемся мире. Да, я тоже верю в слияние в один народ, одно человечество, но я страшусь безликости… Мир должен был ярким от множества культур!

Я вздохнул.

— Человек свободен. Он не хочет ни от чего зависеть. А принадлежность к какой-то культуре обязывает. В одной — ходить в кирзовых сапогах и чтоб балалайка в руках, в другой — бубен над головой и оленьи рога на шапке. Утрирую, конечно, но все культуры настаивают на четкой привязке к своей биологически предзаданной… простите, что коряво, культуре! Я вот родился русским, и потому о б я з а н, именно это гадкое и вызывающее протест слово — обязан поступать и говорить предзаданно. Кем? Оказывается, моими предками, которые приносили человеческие жертвы, считали землю плоской, а чтобы защититься от засухи, топили пару ведьм в озере. Знаете, я не хочу принадлежать даже современной культуре, молодежной культуре, контркультуре, андеграунду и любым современным выкрутасам, ибо они все барахтаются в тесном аквариуме все той же убогонькой культуры. Повторяю, не будет ни американской, ни русской, ни молодежной, ни африканской, ни женской, не музыкальной, ни панславянской… тюрьмы. Простите, я хотел сказать, культуры. Хотя культура — это тюрьма. Этническая, языковая, психофизическая…

Аркадий сказал с угрюмым подозрением:

— Это как же вообще без культур?

— Вообще, — ответил я, — очень скоро культуры будут рассматриваться, как окаменелости. Ведь культура — это прежде всего предрасположения и зависимости. Вы вспомните анекдоты: француз — всегда бабник, немец — солдафон, русский — пьяница, американец — технарь, чукча — нечто бесконечно тупое… Это предзаданность ролей, уже и сами русские сочиняют анекдоты о себе, как они бесконечно пьют, а в фильмах, чтобы кино было «наше, русское», все герои жрут водку, не просыхают, матерятся да блюют по подъездам!.. Нет, в гробу я видел такую культуру!

Михаил улыбнулся.

— Русскую?

— И ее, — сказал я зло. — Но порывая с нею, я не перебегаю в лагерь более «сильной или богатой». А вообще выхожу из культуры и тем самым вхожу в транскультуру. Ее еще нет, но она будет.

По их непонимающим лицам я видел, что оторвался уж слишком, улыбнулся и поднял фужер с вином:

— Что-то Коля умолк… Выпьем? Такая наша культурная традиция.

Светлана загадочно улыбалась и перетаскивала с общего блюда на мою тарелку куски семги и форели. Я не спорил, в них много жирных полиненасыщенных кислот, что благотворно действуют на… не помню, но у меня отмечено, что надо есть такую рыбу, а когда ее нет, то глотать по две пилюли Омега-3.

Светлана властно взяла меня за руку, я покорно потащился следом. Она вывела на балкон, повернулась ко мне лицом, загорелая и высокогрудая, я старался не смотреть на ее бюст, она сказала негромко:

— Десять лет прошло. А ты, похоже, все еще в трауре.

Я пробормотал:

— Что, похоже?

— В глаза бросается, — ответила она. — тебе тридцать десять, самый расцвет для мужчины. Если холостой, то весь должен быть обвешан бабами, как охотник утками.

Я сдвинул плечами, в лицо ей старался не смотреть, пялился в окно на крыши домов.

— Да как-то не тянет.

— Импотент? — спросила она дружески.

— Нет, — ответил я так же просто. — Но «Тайд» отстирывает.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Володя, почему ты не хочешь меня?

Я сдвинул плечами, почему-то не мог взглянуть ей в глаза.

— Да, знаешь ли… наверное, я слишком старомоден…

Она покачала головой, ее серые внимательные глаза не отрывали от меня испытующего взгляда.

— Не ври. Дело не в этом.

— А в чем?

— Не знаю, но разберусь. Я всегда во всем разбираюсь.

— Не сомневаюсь, — ответил я несколько суховато.

Она неожиданно улыбнулась.

— Может быть разгадка в этом?

— В чем?

— Что я во всем разбираюсь?

Я снова пожал плечами.

— Меня как-то не щекочет, в чем ты разбираешься, а чем нет. Возможно, я просто такой вот… упрощенный. Мне и женщина нужна такая же… простая.

Она сказала уверенно:

— Не ври, ты ведь не прост.

— Может быть, — согласился я легко. — Но женщин предпочитаю попроще.

— Чтобы не чувствовать себя с ними неполноценным? — спросила она, хитро щурясь.

Это была простейшая ловушка, но я спорить не стал, согласился легко:

— Да, верно. С умными и уверенными у меня… дискомфорт.

Она сказала размышляющим тоном, но все таким же уверенным и напористым, что я не переношу в женщинах:

— Знаешь, сейчас для женщины уже нет той необходимости в браках, как было в прошлые века. Так что я замуж вряд ли выйду… в общепринятом смысле. Но ребенка родить, пожалуй, надо. Одного. Чтобы не чувствовать себя неполноценной.

Я пробормотал:

— Какая ты… расчетливая.

Она кивнула.

— Что делать, должность заставляет. Я уже генеральный директор фитнес-клуба. Так вот, подспудное желание женщины — получить ребенка от самого лучшего производителя в стаде. В наше время ни рост, ни цвет кожи, ни даже величина бумажника — не являются показателями «лучшести». Я разбираюсь в мужчинах, и могу сказать с уверенностью, что с точки зрения современных женщин… именно современных!.. именно ты и есть лучший.

Я пробормотал:

— Я предпочитаю старомодные критерии. Во всяком случае, в применении к женщинам.

— Расист!

— Да как ни назови.

— Ладно, — сказала она, — я тебе сказала то, что есть. Несмотря на мои дипломы и должность генерального директора я, как и всякая женщина, хочу ребенка от лучшего. Но в отличие от простой дурочки, у меня выбор больше!

Я пробормотал снова:

— Это может быть иллюзией.

— Не может, — отрезала она уверенно. — Ты зря барахтаешься! Я тебя выбрала, ты будешь моим. По крайней мере, ребенок у меня будет от тебя. А ты, кто знает, может быть скоро сопьешься или уйдешь искать истину в тибетском монастыре?

Я покачал головой.

— Это не произойдет. Обещаю твердо.

2018-й год.

Возникла новая дисциплина, плавно переходящая в науку: лайфология. То есть, в головы ошарашенных и сопротивляющихся людей начали вдалбливать очень уж шокирующую истину: человек — это совсем не то, что каждый из нас видит утром в зеркале. Человек вообще-то живет глубоко внутри этого существа, но сам он вовсе не это существо.

Шок для человечества громадный: все века и тысячелетия человек полагал, что он и есть это вот все — руки, ноги, голова, задница, внутренности. И вообще открытия и новинки могут быть только в области высоких технологий и медицины, но уж никак ни в философии!

Но это свершилось, и вот сейчас, в 2018-м году, наконец-то начали готовить предпосылки и обоснование того, что человек живет внутри тела, в самом теле, но само тело это всего лишь костюм, которым нам пока что не дано снять.

Не дано сейчас, но уже виден краешек зари нового мира, когда будет можно. Тогда уже, поставленный перед фактом, даже дурак поймет, что человек — это вовсе не то, что смотрит на него из зеркала. Человек останется им, человеком, тем самым человеком, если заменит изношенное тело более новым. Или даже более модным, если позволят средства.

2019-й год.

Этот запомнился почему-то бурным обсуждением в печати нового психоза, орторексии. Психлечебницы переполнены, врачи пока не отыскали способа лечения, дело в том, что орторексия, то есть, одержимость здоровым питанием, практически неизлечима, ибо больной впадает в панику при одном намеке на возможность изменения его диеты, а без этого из психоза не вытащить.

Стремление к здоровому образу жизни сильнее всех ударило по Швеции. Треть населения в той или иной степени довели до абсурда стремление к здоровому питанию и здоровому образу жизни. Эти люди не просто носят с собой запасы еды, чтобы не пользоваться «неправильной» едой, они еще и начинают переселяться из городов в сельскую местность, чтобы «не дышать выхлопными газами», а это уже удар по экономике.

По всем СМИ транслировалось тревожное выступление Беттины Айзеншмидт, консультанта по пищевым расстройствам Бернской клиники L'Hopital de l'Isle. Она заявила, что массовое помешательства на здоровой пище грозит обрушить экономику европейских стран, невроз достиг угрожающих размеров. Нужно средствами СМИ навязать потребителю старые добрые ценности: наслаждаться простыми гастрономическими радостями и соблюдать грань между заботой о здоровом питании и патологической одержимостью здоровой пищей.

Я внимательно следил за подобными сообщениями, это помешательство коснулось и России. Крупно наживается Михаил и его быстро разрастающаяся клиника: уже в ряде городов появились филиалы, но местные дельцы не дремлют, создают свои, более «правильные», конкурируют, предлагают вои диеты, свою воду, свои очищающие программы и омолаживающие продукты.

Впрочем, мне эта дурь на руку. Чем больше народу будет стремиться к здоровому образу жизни, чем больше давление на правительства, чтобы больше вкладывали средств в медицину, науку, медицинскую технику, а не в строительство новых военных аэродромов и постройку сверхмощных авианосцев, на хрен они кому нужны.

2020-й год.

Полностью запрещена любая охота. Популяции всех живых существ и так сокращаются из-за расширения ареала человека. Живые существа могут выжить только в качестве домашних или охраняемых.

Во всем мире принимаются законы, по которым многочисленные льготы получают те, кто содержит дома животных. В моем районе одна фирма ухитрилась выстроить элитное здание так, что огромное дерево проходит его насквозь. По всемирному телевидению показали, как прямо через гостиную, а у кого через спальню, проходит старый в наплывах коры ствол, стройными рядами двигаются муравьи: вверх — за добычей, вниз — с переполненными брюшками, а кто-то с торжеством прет в жвалах мошку.

Весь дом заботился о дереве, домохозяйки обложились литературой и вычитывают, как продлить ему жизнь, как помочь всем многочисленным существам, устроившимся на дереве и в дереве: белкам, совам, жукам, бабочкам, даже всевозможным личинкам и короедам, они тоже чем-то полезны, только муравьям помогать не надо, они и так доминируют, уже и в комнатах хозяйничают, таскают сладкое…

2021-й год.

Уже и дуракам наконец стало понятно, что не будет космических кораблей, как не будет и эпических сражений между Звездными Федерациями, Галактическими Империями и Объединениями миров, когда в дальнем космосе на границах миров сходятся под всеми парусами боевые линкоры и бьют бортовыми залпами из всех пушек. А потом на абордаж, на абордаж, после чего пленных по доске в море…

Словом, вся та хрень, которую мы в детстве жадно читали про пиратов Карибского моря, а здесь все то же самое, только вместо моря — космос, а сами корабли как-то обходятся без парусов. А так все то же самое: колченогие Сильверы, благородные пираты, хитрые контрабандисты, суровые офицеры королевского флота, русские бьются за великую Россию в пределах галактики, злобные инопланетные жабы пытаются захватить власть над галактикой, чтобы насиловать наших женщин и топтать наши огороды, а всякие там американцы на окраинах вселенной лелеют темные замыслы, как бы повергнуть русских и заодно победить чужих жаб, чтобы вволю насиловать их самок и качать ихнюю нефть…

2022-й год.

Когда-то любое село обеспечивало себя полностью. Как едой, как и одеждой или обувью. Даже железными изделиями: кузнец скует хоть подкову, хоть рало для орала. Потом с развитием торговли и специализации все больше и больше начинали зависеть от соседей, наконец пришел век, когда в одном селе только сеют пшеницу, в другом сажают картошку, а одежду и обувь им привозят вообще из других стран, лечиться ездят в областной центр…

Да и вообще как жить без современных шоссе, компьютерных сетей, книг и газет, что издают где-то очень далеко, как жить без контактов со всеми живущими на берегу нашей реки, в которую сбрасывают отходы какие-то гады, живущие где-то у самого истока?

Мир интегрируется стремительно, а система, которую мы выбрали, оставляет нам все меньше свободы… но давая все больше могущества, расплачиваясь за ограничение свобод здоровьем, долголетием и обещанием бессмертия и, естественно, удовлетворением все наших нужд, если они, понятно, не вредят системе.

Во всех уголках страны поднимают голоса протеста патриоты, националисты, зеленые, как не нахови, словом, антиглобалисты, однако человечество легко покупается на материальные блага. И вот уже плавно и почти без эксцессов — особых эксцессов, мелкие не в счет, — человечество превращается в единый народ, мелкие вообще исчезают, а крупные чувствуют себя просто областями огромной страны.

Самое любопытное, чего никто не мог предусмотреть, все больше влияния получают виртуальные народы, собравшиеся вокруг какого-либо центра, идеи или святыни. Едва ли не первыми появились скифы, наиболее многочисленные и напористые, затем пришли имморты, эти поинтеллигентнее, но тоже постоянно наступающие, а также киммеры… ну, это в подражание скифам, гипербореи, металлики, матадоры, рыцари Храма, и многие-многие другие…

2023-й год.

Курение наконец-то запретили окончательно. Сперва вытеснили из учреждений, потом из городского транспорта, наконец нельзя стало курить даже на улице. Разве что тайком в лесу кто-то отважится покурить, да и то укрывшись так, чтобы не засекли всезамечающие телекамеры. Сам я целиком «за», так как курить бросил давно, а чистить после Коли, Леонида или Михаила блюдце, заменяющее за неимением пепельницу, проветривать комнату — не очень гуд.

На права человека и какой-то там личности мне вообще-то плевать, если их собладать так, как требуют ошалевшие демократы, пришлось бы отменить светофоры прививку оспы и фторирование водопроводной воды. Да и одежду человек носит вообще-то по принуждению, летом в жару нет ничего естественнее ходить голым.

Раздражает только это всеобщее помешательство здоровьем, из-за чего никак не уймут эпидемию орторексии. Хотя, конечно, благодаря этой дури сделали и доброе дело: пустили под нож все табачные фабрики и даже свернули производство коньяков и дорогих вин, не говоря уже про дешевую водку. Конечно, можно сказать, что я сам на этом помешан, но у меня есть четко поставленная цель, а эти существа даже не задумываются о возможности достичь бессмертия: просто хотят жить так, чтобы не тратить доллары на здоровье, а потом умереть тихо и без мук.

Это уже не просто орторексия, а некая новая религия: культ здорового образа жизни, которому подчинено все. Арабский Восток, которого это коснулось в меньшей степени, зато он тут же усилил натиск на европейскую цивилизацию, а Европа и Штаты оказались бессильными во всем, исключая военную технику. В армию идут только самые отморозки, до которых просто не доходит идея здорового образа жизни, из тюрем выпускают приговоренных к смертной казни, если они соглашаются на службу в частях, что расквартированы в горячих точках. Это не говоря уже о том, что каждый солдат практически киборг, настолько закован в пуле- и даже снарядонепробиваемую броню.

Много надежд на солдат-роботов, но хотя они справляются даже лучше, чем живые, но каждый стоит миллионы долларов. Мусульмане делают ставку на шахидов, чего потрясенный здоровым образом жизни американец или европеец вообще понять не в состоянии, и вот их уже изгнали из Ирака, Саудовской Аравии, Индии, даже из Пакистана, старого и верного союзника Штатов, пришлось увести не только размещенные там войска, но и вообще убрать воинскую базу после того, как оттуда дезертировали почти все военнослужащие, рассудив, что лучше попасть под военный суд, чем быть взорванным.

2024-й год.

В последнее время я следил только за новостями высоких технологий, их все больше, даже дома у меня жвачник включает по таймеру только канаты, где новости из лабораторий, их все равно в сто раз меньше, чем дурацких шоу. Всякие там выборы-перевыборы, смещения правительств у нас и у соседей как-то проходит мимо, как и сотрясающие мир финансовые или бракоразводные скандалы.

Но вот то, что стряслось на Новый Год, тряхнуло так, что я несколько дней просматривал общие новости. И даже вспомнил, что уже несколько лет в печати то и дело появляются публикации, что китайцев в Сибири уже больше, чем русских, а на Дальнем Востоке — почти вдвое больше. Правда, тут же статьи гасила чья-то могучая лапа, ходили смутные слухи, что главы всех регионов на дальнем Востоке и все руководители органов давно на содержании у Китая, а чтобы им держаться на своих хлебных постав, они передают немалые деньги чиновникам в Москве, что обеспечивает им неприкосновенность.

Словом, когда вся Россия поднимала бокалы с шампанским и начинала двухнедельную пьянку «От нового Нового Года и до Старого», пятьдесят пехотных дивизий перешли по льду Амур по всему его протяжению. Одновременно китайские диверсанты, давно окопавшиеся на Дальнем Востоке под видом мигрантов, уничтожили пьянствующий командный состав, всех офицеров, а потом почти всех рядовых солдат.

Еще до подхода китайской армии диверсанты уничтожили штабы Дальневосточного округа, все средства ПВО, так что сопротивление могли оказать лишь небольшие части спецназа.

Поводом послужили все те же участившиеся столкновения местного населения с китайскими мигрантами, для защиты которых Китай и двинул войска. Всего за сутки до перехода границы китайскими войсками на рынках Благовещенска, Хабаровска и Владивостока вспыхнули жестокие столкновения с оккупировавшими их китайцами. Впрочем, столкновения бывали и раньше, все в порядке вещей, местная мафия упорно сопротивлялась китайской триаде, а та не слишком наглела, чтобы не вызвать чересчур пристальное внимание тех силовых структур, с которыми никакой мафии не справиться.

В этот же раз на рынках погибло не меньше сорока китайцев, а около двухсот была жестоко избито, попало в больницы. По всему Дальнему Востоку прошли стихийные митинги и акции протеста среди китайцев с требованием защитить их от истребления. Из Пекина тут же подозрительно быстро прислали ноту протеста и потребовали защитить китайских граждан. Ответа не получили ни первого, ни второго, так как и правительство разъехалось по своим виллам в Маями, так и все высшие чины из Генштаба отдыхали вдали от командных постов. Органы власти не функционировали, как и погранотряды, которые тоже «праздновали», от слова «праздность».

Словом, момент как нельзя более удачный: Китай потребовал от российских властей принять меры по защите китайских граждан, но не получив ответа из-за новогодней пьянки, заявил для всего мира, что если Москва молчит, то Китай вынужден со скорбью принять меры сам. Таким образом второго января китайские войска численность в двести дивизий перешли Амур на всем протяжении и взяли Дальний Восток под свой контроль. За несколько часов до этого, а где и за несколько минут, китайский спецназ блокировал войска в казармах, а всех офицеров и солдат, пустившихся в увольнение, уничтожил по городу и селам. Все средства ПВО были уничтожены в первые же часы, лишь элитные части расквартированных под Владивостоком десантников оказали упорное сопротивление, но их забросали тяжелыми бомбами, устроив там что-то подобное поверхности Луны.

Правительство России спохватилось, когда весь Дальний Восток был полностью у руках Китая. Первыми, по иронии случившегося, прислали грозные ноты протеста правительства США и Япония. Япония ограничилась стандартной формулировкой, что «это может иметь далеко идущие негативные последствия», А США потребовали немедленно вывести все войска и восстановить статус-кво.

На это Китай сообщил, что вообще-то США полностью окружены по побережью атомными минами. Парочка даже в проливах Нью-Йорка, и вообще китайские атомные подлодки бдительно следят за бумажным тигром.

Весь флот Штатов в панике искал эти мины, нашел три, из них две у самых берегов Нью-Йорка. Весь мир застыл в страхе и ожидании. Казалось, правительство Штатов в растерянности ищет пути к компромиссу. Все прикидывали, на чем сверхгиганты сторгуются, но в полночь небо над Китаем вспыхнуло самым ярким фейерверком за все его историю. В течении четырех долгих минут военно-космические войска Штатов взламывали противоракетный щит Китая. Бомбежке были подвергнуты все военные объекты. Одновременно удар из космоса нанесен по абсолютно всем морским силам Китая. Весь атомный флот был уничтожен за десять минут, вслед потоплены все суда, которые могли бы нести на себе больше двух человек, чего достаточно для доставки ядерного чемоданчика.

Две трети населения Китая погибло, и всему потрясенному миру стало ясно, что с этого дня других центров геополитики не возникнет. По всем континентам отныне стоят американо-европейские войска, во всех странах так называемые демократические правительства, хотя понятно, что это лишь вежливое название заморских губернаторств Америки.

Часть мира смирилась с этим из страха, но опросы показали, что большинство все же признало необходимость объединения под одной рукой. И лучше это будут Штаты, чем Китай. Многополярный мир — утопия, все равно кто-то обязательно исподволь добьется преимущества. А с таким высокоточным оружием, что за два часа уничтожили всю оборонную мощь Китая, все военные заводы, все самолеты и даже военные грузовики, страшно подумать, что случилось бы, обладай таким оружием трое или четверо противоборствующих стран.

2025-й год

В США избран Колонель Хантер, первый из президентов, кто не родился в США, а приехал на континент уже студентом из Германии, женился на местной и остался. Кстати, его жена тоже уроженка Европы: ее родители привезли в Штаты, когда она собралась в колледж. Тем самым наконец-то признали, что США — не отдельная страна, а как бы всего лишь один из штатов неких Объединенных штатов, губерний или областей планеты. И американцы не отдельный народ, а часть людей на той территории, куда издавна стекаются наиболее предприимчивые, соблазненные кто длинным рублем, кто перспективами, кто возможностью роста и карьеры.

Ну наконец-то поняли, мелькнуло в голове. Молодец я, хоть временами и бываю дураком, даже редкостным дураком, но это я понял и сформулировал для себя давно, потому не принимал участия в дискуссиях насчет засилья Штатов по всей планете. Штаты — это та же Москва для всей глубинки: все гребет под себя, выжимает все соки, переманивает ученых, там выше оклады и пенсии, в Москве всего больше, зажрались, гады…

В прессе обсуждают недавнюю волну терактов, ислам в Европе, ужасы этнических столкновений, крутые меры против сепаратистов… Я спокоен, что-то даже политики ну совершенно не видят, что это все уйдет, скоро уйдет. Еще не знают, что они, политики и нынешние специалисты по урегулированию — уже прошлое, далекое прошлое, а будущее вот сейчас рождается в научно-исследовательских институтах и даже начинает проходить первые испытания за их высокими стенами.

Будущее, в котором в самом деле не будет ислама. Как и христианства или буддизма. Где не будет американцев, русских, китайцев. Где не будет даже, но это сугубо мое мнение, не будет даже мужчин и женщин.

Заканчивается и еще одна химера, что владела умами и обществом на протяжении почти века. А то и больше. Химера всеобщего гуманизма. Сейчас ну наконец-то пришло жестокое осознание реальности.

Умные люди всегда понимали, но вынужденно помалкивали, что ко всем нельзя относиться одинаково: одним в самом деле нужно вручать пряник, а других без всяких угрызений совести… или с угрызениями, для дела это неважно — отправлять в распыл. Термин — неважно, главное — чистить от них общество.

Я сам наблюдал недавно, когда на Митинском рынке провели массовую облаву, задержали около сорока крепких здоровых ребят, что занимались рэкетом. Одни назначали размер дани, другие — собирали, третьи осуществляли силовое прикрытие. Задерживали без зачитывания прав: о всех все знают, за всеми следили давно, на каждого досье, так что всякому, кто оказывал сопротивление — ломали руки, сворачивали шеи, разбивали прикладами головы. Когда задержанных заталкивали в милицейский автобус, на тротуаре осталась лужа крови, словно забили стадо коров.

И мы инстинктивно знали, что при таких методах задержания, этих рыночных орлов уже не увидим. Ни на рынке, ни где-то еще. Расстреляют ли их в подвалах, вывезут ли на урановые рудники, но в цивилизованный мир не вернутся.

Главное же, что подобное в той или иной форме идет во всем мире. Во всяком случае, западном, что так долго кряхтел и прогибался под тяжестью этого гребаного гуманизма.

Второе, что именно и позволило перейти к этой наиболее верной модели поведения — избыточность населения. Сейчас, когда эти огромные массы не требуются ни для войны, ни для работы, можно позволить себе роскошь оставить в обществе только тех, кто уживается в нем, кто принимает его законы. А остальных — на удобрения.

Во всем мире пошла нарастающая волна ужесточения наказаний, а затем и физического устранения наиболее опасных для общества элементов. А в современном усложненном мире обыкновенный хулиган в Интернете, имеющий какие-то навыки программирования, становится опаснее террориста. Потому хакеров, замеченных даже в написании безобидных вирусов, начали расстреливать в течении двадцати четырех часов.

Если всего три года назад смертной казни у нас в стране вообще не существовало, то в этом ее предусматривают уже восемь статей, а сейчас в Думе обсуждают законопроект о внесении в перечень еще двенадцати видов преступлений. Плюс — резкое ужесточение наказаний за самые мелкие правонарушения.

Да, можно сказать: они же дети, но ведь другие дети после школы посещают кружки по программированию, рисованию, оказанию медицинской помощи, обучаются ремонтировать бытовые приборы? Обществу этих детей вполне хватит. Плюс те, кто все-таки в интернатах сумеет обуздать свои разрушительные наклонности и принять строгие законы нового мира. Остальных…

А чему ужасаться? Отбраковка шла в природе еще до человека, а когда люди начали собираться в пещерах, дабы сообща отбиваться от хищников и добывать мамонтов, сразу же пошел жесткий отбор на уживаемость. Неуживчивых и не желающих принимать утеснение своих прав — изгоняли из пещеры. В те времена это означало то же самое, что сейчас называется высшей мерой.

Да, человек, живущий в обществе — менее свободен, чем дикарь. И чем общество выше, развитее, тем свободы меньше.

2026-й год.

Десны начали оголяться, показывая шейки металлокерамических зубов. Вообще-то мне наплевать, я не женщина, чтобы заботиться о таких мелочах, но это вредит деснам, так что скрепя сердце пошел к стоматологу. По старой памяти выбрал тут же клинику, где ставил эти.

К моему изумлению там все так же работает Паша, который ставил мне эти все тридцать два. За эти двадцать лет погрузнел, раздался, щеки обвисли, волосы с благородной проседью и заметно поредели. На макушке светится розовым плешь. Он узнал меня, обрадовался, как дорогому родственнику. В этом быстротекучем и стремительно меняющемся мире встретить человека, с которым общался двадцать лет тому — диво дивное, можно сказать — праздник.

Осмотрев зубы, сказал безапелляционно:

— Нужно снимать!.. Снимать и снова чистить зубы. Не пугайтесь, теперь те жуткие методы позади. Теперь все весьма и весьма гуманно. Кстати, что с зубами намерены?

Я сдвинул плечами.

— А что с ними? Поставить снова.

Он удивился.

— Эти же?

— Нет, — ответил я. — Как я помню, вы не ставите прежние, ведь за это время что-то истерлось, осело или поднялось…

Он покачал головой.

— Вы меня не поняли. Сейчас существует быстрая и безболезненная технология выращивания ваших собственных зубов. Это делается весьма быстро, за месяц вырастут. Но, если стимулировать, за пару недель. Вообще-то можно даже за одну, но мы предпочитаем не прибегать к этим методам..

— Опасны?

— Нет, но приходится по три часа в сутки лежать с открытым ртом, пока аппаратура подстегивает процессы роста.

Я подумал, поколебался.

— Наверное, я немножко чокнутый, но пусть уж будут металлокерамические, чем свои родные. Пусть и молодые, как у шестнадцатилетнего. У меня, шестнадцатилетнего, зубы не скажу, что совсем уж голливудские. А металлокерамика… да я этими зубами гвозди перекусывал!

Он улыбнулся.

— Сейчас пришли такие технологии, что те ваша зубы покажутся вам каменным топором рядом с гранатометом. Если решитесь все же на искусственные… учтите, я не говорю о какой-то допотопной металлокерамике!.. если решитесь, то мы вам заодно изменить форму челюсти, сейчас в моде несколько выдвинутая, нарастим кость вот в этом месте, это придаст выражение мужественности и решительности…

Я запротестовал:

— Я не собираюсь прибегать к пластической хирургии!

Он засмеялся, развел руками.

— Батенька, да какая это пластическая хирургия? Та вообще творит ныне запредельное…А мы такие пустячки делаем попутно, ведь давно уже не только зубы вставляем, а и всю нижнюю челюсть меняем. Всю кость!

Я сказал уже с колебанием в голосе:

— Ну, если это не займет добавочного времени…

— Смеетесь? — спросил он. — Все сегодня же и сделаем. Это ваши собственные зубы выращивать долго, а так все сделаем за пару часов. Ну, в крайнем случае — за три. Если будет что-то уж очень сложное.

Я вздохнул.

— Делайте. Вообще-то я следил за новостями только в своей области. А стоматология тоже, оказалось, не месте не всегда топталась.

2027-й год.

Кажется, в самом деле приходит конец нашей цивилизации, как нефтяной. Сто пятьдесят лет тому нефть продавали в аптеках так, как сейчас продают рыбий жир в крохотных пузырьках, разве что нефть не пили, ею смазывали горло при простудах. Тогда на свете было всего миллиард населения, и только нефти все обязаны стремительным взлетом.

Но в этом году потребность в нефти впервые превысила ее добычу, это вызвало кризис… который обрушил бы в средневековье, если бы не чистый водород, который вовремя начали добывать из глубин, плюс вновь вспыхнули надежды на первую термоядерную, что начали строить в Техасе. Теоретически она уже работает давно, работает исправно. Осталось поработать инженерам, чтобы поддерживать температуру в сто миллионов градусов каких-нибудь лет тридцать, дольше станция не проживет. Несколько таких станций — мир будет купаться в изобилии энергии.

А пока жжем нефть, всех разведанных запасов хватит до середины века. Так уверяют специалисты.

2028-й год.

Сегодня Коля пришел на тусовку к Аркадию с согласиськой, так с легкой руки анонимных остряков стали называть роботов, за то, что они «на все согласны», в том числе и на любые сексуальные выходки.

Аркадий, вообще-то ненавидящий любую технику, что «угнетает природу вообще и природу человека в частности», увидел в поступке Коли вызов устоям общества и на этом основании не выставил за дверь, ведь предназначение русской интеллигенции — бросать вызов устоям, любым устоям, Михаил решил, что Коля спьяну просто обознался и не ту захватил с собой, Леонид предположил, что Коля начинает тянуться к высокому, а в этом роботе записаны все книги мира, ведь раньше все его бабы были такими, словно он их подобрал у Казанского вокзала.

Я предположений не строил, мне и так понятно, что ни о каких протестах или чем-то высоком Коля не догадывается, а просто вот пришел с роботессой и пришел. Несмотря на ведущиеся в прессе дискуссии, что вот-вот размножение станет возможным вообще без участия мужчин, этим со злорадством щеголяли все феминистские издания, первый удар нанесли мужчины, откровенно предпочитая женщинам робов.

В усиливающейся лавине информации как-то забылось, с чего начиналось, но я помнил, как мы восторгались первыми компьютерными баймами: диггерами и тетрисами, как играли в «Принца Персии», где уже бегал настоящий человечек, а потом пришла очередь томагочи и настоящих симуляторов жизни «Симс», «Симс-2», «Симс-3»…

Одни предпочитали проводить время в виртуальном мире байм, другие покупали для половых утех резиновых кукол, над их увлечениями похохатывали, про них сочиняли анекдоты, это были не от мира сего ума чудаки, но баймы становились все совершеннее, а надуваемые резиновые куклы научились благодаря чипам шевелиться, отвечать, ходить, совершать несложные действия. У всех у них внешность такая, что фотомодели умрут от зависти, и вот уже созданы общества медиевистов, затем они разделились на кланы, государства, королевства, начались бесконечные виртуальные войны, интриги, одновременно столь же бурно развивались футуристы, что строили Всегалактическую империю, но разбойники и мятежники всячески мешали на своих изолированных звездных системах…

Так же бурно развивалось и третье направление, где не заглядывали ни в прошлое, ни в будущее, а строили виртуальные города, создавали общества, в нем общались, прелюбодействовали, влюблялись, ревновали и дрались, путешествовали, переселялись друг к другу, разводились, уходили к другим…

Аркадий давно сформировал отряд противников любой киборгизации, хоть человека, хоть общества. Как и положено одухотворенному интеллигенту, он больше всего возненавидел культ сексуальности, что безумно разросся, а с этой сумасшедшей техникой люди вообще стали придатками к своим половым органам.

Конечно, люди привыкли наивысшую радость получать от секса, так принято считать с американской подачи. Там — да, в стране, замученной импотенцией, где наибольшую прибыть получают фабриканты, производящие всякие виагры и удлиннители пениса, все думают о сексе, о сексе и только о сексе. И самым лестным комплиментом является то, что во всех европейских странах все еще остается оскорблением: «Ты сегодня такой сексуальный!»

Так вот, в Европе, а мы — Европа, где с сексом все в порядке и потому на нем не зацикливаются, это само-собой разумеется, помнят и о других радостях: спорт, искусство, бизнес, туризм, наука, искусство.

Как ни странно, Аркадия горячо поддержал Коля.

— Ребята, ребята, — сказал он умиротворяюще, — Да вы что, всерьез? Да сколько раз у нас бывало такое, что подружка настаивает на траханьи, соблазняет, раздевается, сексуалит, а ты жаждешь посмотреть матч с чемпионата мира по футболу!

Аркадий поморщился.

— Какой футбол? Разве больше нечего смотреть?

— Но если есть футбол, — удивился Коля, — что же смотреть еще? Правда, хоккей или экстремальные воды, когда головой о бетонную стену… Я, к примеру, когда заполучаю долгожданную байму, за работой над которой слежу месяцами, вылавливаю скриншоты, скачиваю трейлеры, читаю превью, то мне не до секса, хотя гормонами переполнен по уши, но секс — это такая мелкая фигня в сравнении с крутой баймой!.. Так что если самка рядом, я еще могу в каком-то перерыве, пока идет загрузка нового левела, трахнуть, не снимая лыж, но уж, конечно же, не поеду для такой простой фигни на другой конец города и даже не перейду на другую сторону улицы! Чтобы купить новую байму — на другой конец города поеду, а вот чтобы трахнуть новую бабу — нет. Ибо баймы в самом деле новые, если не тупые клоны, а вот бабы — все клоны. Особенно теперь, когда одни и те же тренажеры, сжигатели жира, эпиляторы, дезодоранты, увлажнители и даже прокладки с крылышками.

Я помалкивал, Коля достаточно выразил то, что уже вошло в мир, эта переоценка ценностей в области секса. Теперь, когда сорваны все покровы, когда даже для подростков это не «жгучая тайна», то секс уже не кульминация всех стремлений человечества, это слишком просто, чтобы ради этого убиваться, страдать и вообще слишком долго забивать им голову.

Вообще это настолько просто, к тому же еще и легко удовлетворяемо, что совершается как бы походя, а голова занята действительно чем-то важным, а то как подумать, какой дурью маялись: как бы Ленку затащить в постель, но так, чтобы не узнала Катька, а то обоим достанется. Еще хорошо бы как-то добраться до Сюзанны, это вообще недотрога, о ней все парни с нашей улицы только и думают…

Михаил взглянул в мою сторону.

— А почему, — спросил он вдруг, — все полагают, что если человек напичкает себя чипами, то он перестанет быть сексуальным? А может быть, все еще функции только усилятся?

Аркадий сжал челюсти и вскинул гордо голову.

— Это будет искусственное!

— Но ты же пользуешься виагрой, — сказал Михаил.

— Виагра, — огрызнулся Аркадий, — из натуральных продуктов! Кроме того, я не пользуюсь виагрой.

2029-год.

В запястье легонько кольнуло. Я скосил глаза, кожа покраснела, я увидел как прямо на покраснелости проступили буквы: «Повысилось кровяное давление. Сист (на лат.140, яяяя 92. пульс 82… рекомендуется…» Дальше смотреть я не стал, отключил легким волевым усилием. Это не опасно, иначе бы замигало красным. Так, легкое предупреждение. Но, конечно, дома я посмотрю, что можно сделать, чтобы привести в норму.

Я, кстати, в этом не самый продвинутый пользователь. Куда активнее оказалась, к моему удивлению, Светлана. У нее серьги не просто реагируют на различные симптомы, но и начинают бить током или раскаляться, когда в крови поднимается уровень сахара. Единственный способ избавиться от боли в ухе — срочно сделать укол инсулина.

Еще дальше пошли в фирме, где работает Леонид. Там все служащие начинают чувствовать головную боль, когда срываются сроки контрактов, когда фирма работает неэффективно или когда работники слишком много шарят в интернете в поисках новой порнухи, пренебрегая работой. Так сказать, коллективная ответственность на новом уровне.

Я вырулил на шоссе, автопилот взял управление, машина понеслась на большой скорости. На панели быстро сменяются цифры, мелькает координатная сетка: комп получает все данные о движении на дорогах, выбирает маршрут, заранее избегая пробок. Вспыхнул экранчик, появилось смеющееся лицо Светланы.

— Привет, — сказала она. — Вижу по маячку, тебя несет в моем направлении… Я иду по Скобелевской, сейчас перехожу на Изюмскую…

— А потом куда? — спросил я.

— На яяяя.

— Подхвачу тебя через три минуты, — сказал я.

Экран услужливо высветил мигающую точку, машина начала плавно переходить из восьмого ряда в седьмой, шестой, и передвинулась в крайний правый как раз, когда Светлана подошла к обочине. На нее оглядываются, особенно мужчины, женщины косятся с ревнивой злостью. Светлана обнажена до пояса, золотые волосы крупными колонами падают на загорелые плечи, крупная грудь красиво и дразняще нацелена вперед ярко алыми сосками, пояс перехвачен тонким ремешком, в пупке золотом горит крупная капелька пирсинга.

Вообще-то моду ходить в летнюю жару обнаженными до пояса ввели юные лолиты, им вроде бы по возрасту еще можно, хотя и на грани, затем переняли девушки, что на дискотеках и вечеринках охотно откликались на призыв показать сиськи, наконец начали появляться вот так, раскованно, взрослые женщины, что сумели сохранить фигуры благодаря диетам и шейпингу или же те, кто пользуется имплантантами.

Машина остановилась, я не стал выходить и распахивать дверцу, Светлана пренебрегает такими церемониями, а через мгновение она скользнула на сидение рядом, обдав меня волной дорогих духов и запахом чистой свежей кожи.

— Ого, — сказал я, — ты совсем бизнес-леди!

Она засмеялась.

— Это комплимент, упрек или…

— Комплимент, комплимент, — сказал я поспешно. — Даже не комплимент, какой комплимент, это бизнес-леди комплимент, а ты как звезда на вершине елки!

— Это значит, — спросила она с подозрением, — у меня в заднице хвоя?.. Эх, хотя бы проверил когда… Володька, целую вечность тебя не видела! Жизнь все усложняется, времени на все не хватает, мы уже и встречаться стали не так часто, а как клялись сохранить нашу дружбу вовеки… Ты, говорят, совсем крупным начальником стал?

Я помотал головой.

— Какое так! Просто работы наваливается все больше и больше. А чтобы ее делать, мне дают больше людей, вот и все.

Она поинтересовалась:

— Оклад растет тоже?

— Да, — ответил я, — но мне вообще-то и предыдущего хватало. Если на жизнь.

— А на что-то большее?

— На это денег пока не хватает, — ответил я прямо. — Да и вообще…

Она не поняла, почему мое лицо потемнело, а голос изменился, однако женское чутье заставило поморчать тактично, затем спросила:

— Ты что, совсем за руль не берешься? Мы идем на такой скорости, что дух захватывает… Что у тебя за машина?

— Корпоративная, — ответил я. — Для совета директоров с разными наворотами, тюнингом. Я в совет не вхожу, но руководство посчитало, что и мне такая не помешает.

— Ценят, — определила Светлана. — Страшатся потерять такую голову. Ну, сама ма5ина ни во что не врежется, а как насчет других? Вдруг кто заснет за рулем?

Я помотал головой.

— Бортовой компьютер связывается со всеми машинами в радиусе километра и отслеживает их движения, маневре, перестроение. Если другой попрет на опасное столкновение, мой перехватит управление и отвернет его машину в сторону.

Она восхитилась:

— У тебя такой высокий приоритет? А ты скромничаешь!.. Недаром Жанна говорила, что ты идешь в гору. Мол, Володьку теперь ничего больше не интересует: ни женщины, ни выпивка, ни азартные игры, ни развлечения, весь в работе, работе, работе… Тебя в самом деле ничего не интересует?

Она вздохнула, высокая грудь поднялась, мягко колыхнулась, напоминая, что вовсе не вырезана из дерева, а на ощупь в моих ладонях будет горячей и мягкой.

— Не провоцируй, — предупредил я. — Может быть, мы только потому и остаемся близкими друзьями, что обходимся без совокупления? Казалось бы, то такой пустячок в нынешней жизни: трахались или не трахались — ерунда, но эта ерунда почему-то портит, осложняет…

Она вздохнула, отвернулась и начала смотреть в окно. Ближе к Центру все больше людей в очках, немыслимое зрелище еще три года тому, когда в России сделали последнюю операцию по исправлению зрения. Судя по очкам, если уж прибегают к усовершенствованной реальности, то берут самые дорогие и навороченные модели. Это Россия — все или ничего. Эту тенденцию помню еще по мобильникам: в то время как в США, к примеру, покупали чаще всего дешевые модели, а дорогие — в строгом соответствии с процентом миллионеров, то в России все старались взять самые шикарные, хоты половиной функций никогда не пользовались.

Перед зданием правительства небольшая группа демонстрантов шумно требует запрета очков, искажающих действительность. Светлана следила за ними, поворачивая голову, пока мы не свернули на другую улицу.

— Симпатичные люди, — сказал она со вздохом. — Они мне нравятся.

— И мне, — ответил я.

Она посмотрела с удивлением.

— Но ты же носишь эти самые очки!

— Ну и что? — возразил я. — Мне же нравятся вон голуби на деревьях, рыбки в аквариумах…

— А эти что, рыбки?

— Примерно, — согласился я. — такие же… дикие. Хоть и не хищные. Такие же е совсем разумные. Во всяком случае, только человек может смотреть на мир, как на усовершенствованный хотя бы программными средствами. А вот рыбки, птички и вот эти… «зеленые», не могут. Они смотрят и видят необработанный вещественный мир.

Она всплеснула руками.

— Володя, но это же наш мир!

— Обработанные алмазы стоят дороже, — ответил я. — И выглядят красивее. Правда, тогда алмазы уже не алмазы, а бриллианты. Так вот я предпочитаю бриллианты.

Она прикусила губку, посматривала в окно на пешеходов, а когда остановились перед красным светом, внимательно следила, кто какие очки носит, а кто идет без очков вовсе.

Я высадил перед ее офисом, она дружески чмокнула меня в щеку и побежала по ступенькам к большой входной двери. Этикет заставил меня не трогаться с места, пока не войдет в здание, и я видел какими жадными глазами смотрели ей вслед мужчины. В дверях она обернулась, помахала рукой, я успел увидеть ослепительную улыбку.

Вздохнув, я буркнул:

— В офис.

Машина сорвалась с места.

2030-й год.

Карлос Дилдо предложил новое видовое название человеку: человек играющий. Вместо гомо сапиенса, так будет вернее. С того момента, как удалось переложить на машины все заботы, которые раньше тяготили человека, в смысле, спихнуть на них любую работу, массовый человек превратился в полнейшего трутня. Он и раньше работал только потому, что иначе пришлось бы помереть с голоду, а в развитых странах — жить на жалкое пособие, потом доля работы все сокращалась. Человечек получил возможность в оставшееся время развлекаться, ездить по закордонам, и вот наконец он свободен уже целиком и полностью … И что же? Оптимистические прогнозы футурологов не оправдались: только один из миллиона продолжает чем-то заниматься, а остальные полностью перешли в стаз получателей удовольствий.

Аркадий и его окружение радовались, но, как водится, предостерегали, хотя сами еще не сформулировали, от чего или против чего предостерегают, но это в традициях великий русской культуры — предостерегать, потому на всякий случай и сразу же предостерегали, а вот у меня на работе, когда услышали сообщение, что уже и в самых слаборазвитых странах Африки все работу удалось переложить на плечи машин, среагировали иначе, теперь вот все люди займутся творчеством, просто посмеялись.

— Если честно, — сразу сказал Макс Томин, — то и один из миллиона вообще-то много.

Его вечный оппонент, Бео Мамин, сразу спросил ехидно:

— Разве? На чем основываешь свою дурь?

— На Земле восемь миллиардов, — напомнил Макс свысока. — Их можно не принимать во внимание, но один из миллиона — это восемь тысяч человек. Активных, энергичных. Возможно, честолюбивых или лелеющих какие-то замыслы. При той мощи, которую им дает стремительный взлет технологии, именно здесь и таятся самые серьезные опасности. А остальные… которые «просто люди», переходят в стаз обыкновенных трутней. Пчелы их не гонят, даже кормят, те живут остаток жизни и вымирают, не оставляя следа и потомства.

— Гуманное решение, — фыркнул Бео. — Не убивать ввиду ненадобности, а дать помереть от старости.

— Счастливой старости, — уточнил Макс.

— Да хотя бы и счастливой! Думаешь, не позавидуют тем, кто продолжает жить?

Макс фыркнул:

— А сейчас хиляки разве не завидуют тем, у кого мышцы получше? Но не идут же качаться, а горбятся в виртуальных мирах, где они все такие крутые, могучие, красивые, умные…

Бео сказал нравоучительно, с неудовольствием:

— Ты на виртуальные миры не гони, не гони! Они все разные…

Не все, подумал я, но, грубо говоря, все виртуальные реальности делятся на эквивалентные, это когда смотришь хоккей, сидя дома в кресле, и видишь все то, что видят зрители, и искусственные, когда смотришь рисованные мультфильмы. И есть еще подправленные, обогащенные, измененные, информационные, которые служат вовсе не для развлечений, а для еще более интенсивной работы.

Но, конечно же, все трутни, так называемые «простые люди», массами хлынули в виртуальные миры. И, конечно, совсем не в те, которые используются для работы. К тому же революционные преобразования в технологиях позволили достичь эффекта полного погружения, когда практически невозможно отличить виртуальную реальность от невиртуальной.

Трехмерное изображение пришло давно, но теперь стали доступны и тактильные характеристики, удешевились, стали доступны рядовому потребителю. То есть, виртуального персонажа можно не только пощупать, но и… если это «Sims-4», то там такие голые бабы, а мужчины остаются мужчинами, даже если у них звания докторов наук, обязательно проверят, что еще можно проделывать с такими персонажами, а потом с чувством глубокого и неподдельного удовлетворения скажут, что да, можно запускать в широкие массы, та-а-а-кое принесет высокую прибыль!

Более того, в он-лайне можно бродить по дивным виртуальным мирам, мочить чудовищ и обращаться с другими персонажами, с иными совокупляться, без этого ну никак, а потом уже встретиться в реале и посмотреть друг на друга. Или не смотреть, зачем: все мы предпочитаем красочные придуманные миры серым будням.

Так что «простые» уходят в гедонистическую виртуальность, уходят, уходят. Некоторые даже понимают, что это некая разновидность эвтаназии, только растянутая на всю жизнь, но ведь и вся жизнь — эвтаназия, только не такая сладкая, восхитительная, дурманящая!

Мы, руководители научных центров по разработке высоких технологий, собираемся на ежегодный слет в Торонто, в этот раз наибольшим успехом пользовался доклад профессора Джона Гордона о сингулярности. Только Зигмунд Зельд, профессор из Дрездена, не разделял общего энтузиазма, и с присущей немцам педантичностью в перерыве между заседаниями сказал ему:

— Дорогой Джон, я бы на вашем месте не говорил так уверенно! Сингулярность может и не состояться.

Гордон вскинулся.

— Это почему же?

Зельд сдвинул плечами.

— Да причин сотни. Скажем, ядерная война. Не между сверхдержавами, понятно, но у террористов есть чемоданные атомные бомбы. Есть штаммы смертоносных вирусов… А что скажете, если на Землю рухнет гигантский метеорит? Ничего мы с ним не поделаем, а убежать тоже некуда. Я уж не говорю о пределах сложности систем, это вам может быть недоступно…

— Это почему же? — спросил Гордон враждебно.

— Показалось, — ответил Зельд любезно. — Извините, если что. Но уже видны пределы через которые не преступить… транзистор уже не уменьшить — три атомных слоя — предел… Нефть заканчивается, а вот альтернативные источники энергии пока что недостаточны, не так ли? Ну, а еще всегда есть опасность увлечься какой-нибудь дурью, типа буддизма или йоги и навсегда отказаться от технологий. Не именно буддизмом, это херня, а чем-нибудь новым, ярким и сильным, что однако уведет человечества с пути технического прогресса в какие-нибудь созерцания пупа.

Гордон нахмурился, отмахнулся со всем оптимизмом юности, хотя вообще-то Гордон старше Зельда на двадцать лет.

— Вы чересчур пессимистичны! Эти простые, что с головами ушли в виртуальные миры, нам не помеха. Мы им дали хлеба и зрелищ. Что еще?

— Мы сами, — сказал Зельд.

— Мы? — изумился Гордон. — вы в своем уме? Чтоб мы сами по доброй воле… по своему желанию свернули с сияющей дороги прогресса?

— А если вы прогрессом обзовете что-то иное?

— Что? — не понял Гордон. — Какой может быть прогресс вне дороги высоких технологий?

Зельд грустно усмехнулся.

— Извините, это у меня такое настроение. Мой племянник ушел в какую-то религиозную секту. Пытаются познать какие-то тайны смерти… Они тоже это считают прогрессом! Извините, еще раз извините.

2031-й год.

Мир меняется стремительно, вспоминал я слова Светланы, пока машина, как серебристая пуля, неслась по скоростному шоссе. К счастью, у меня совпало хобби и работа, так что без труда успеваю следить за всеми изменениями, приспосабливаться, более того — мне всего этого сумасшедшего для других темпа мало, мало, мало.

Нет, я не скоростник, но работаю в сфере высоких технологий, жадно слежу за новостями, все новинки и так выхватываю из первых рук и тут же приспосабливаю в нашей фирме, так что для меня это все естественно, я даже могу побурчать, что уж слишком все медленно внедряется, от открытия до внедрения проходят месяцы, совершенно забывая, что во времена моей юности этот путь составлял годы, а во времена юности моего отца — десятилетия.

Так что если я и не хватаю какие-то новинки, то потому, что они мне и на хрен не нужны, а совсем не потому, что я о них не знаю или боюсь, как обычно случается с Аркадием или Леонидом.

До этого я знал насчет виртуальной реальности, у самого в доме одна стена покрыта, как обоями, пленочным экраном, там еще те миры, как созданные умельцами крупных специализированных фирм, так и самоделки, плюс пара моих, которых сконструировал я сам, благо теперь с упрощенными донельзя редакторами любая домохозяйка создает себе мир грез таким, каким желает зреть, однако теперь существует еще и усовершенствованная реальность — помогает работе и вообще взаимодействию с этим усложняющимся миром. Полностью виртуальная, это в которой оттягиваемся на всю катушку, а вот в усовершенствованную тащим все больше искусственных гаджетов и скинов… правда, в полностью виртуальную перетаскиваем кое-что из реального, конечно же, тоже виртуальное, так что различие между двумя виртуальными реальностями постепенно начинают пропадать, что мне как-то вроде наждаком по голой коже.

Что такое усовершенствованная, узнал на своей шкуре сегодня: мои очки заглючили, я отдал в ремонт, мой заместитель Денис Уфимцев угодливо предложил свои, дескать, последней модели, шеф, не пожалеете. Я оделся и отправился на соседнюю строительную площадку, где строим филиал. Все верно, не пожалел: мир через очки Дениса выглядит ярче, умытее, чище и вообще бодрее, чем которым кажется в моих очках.

Навстречу через пункт контроля и досмотра вышел рослый человек в шкуре из леопарда, в десантного образца брюках и в мушкетерских сапогах с сильно приподнятыми шпорами. На широком кожаном поясе короткий меч, «акинак», подсказал мне бесплотный голос в ухо, и длинный нож с утяжеленной ручкой, явно приспособленный для метания.

Я принял его за персонаж какого-то фильма, однако он широко и дружелюбно улыбнулся мне издали, сделал рукой непонятный жест, но вроде бы приветственный.

— Слава Табитс!

— Слава, — ответил я машинально.

Через несколько шагов я оглянулся, в самом деле широкие плечи стягивает шкура из леопарда, лапы и хвост свисают ниже пояса. Ножны меча богато украшены золотыми накладками, брюки имитируют листву сельвы, а сапоги такие, что хоть сейчас вспрыгивай на горячего коня и, подбадривая его шпорами, в бой за миледи или против, не помню, за Алую и Белую Розу, да здравствуют…

Скифы, подсказал бесплотный голос. Кстати, через две недели выборы президента Скифии. Ты уже подумал, за кого будешь голосовать?

Вот оно что, пробормотал я мысленно. Так я, оказывается, скиф? Значит, иду не в реальности Дениса, а в разделяемой реальности скифов?

Нет, подсказал автоматический советник в дужке очков, это реальность Дениса, но встроена в разделяемую реальность скифов. Так как скифов на планете немного, увидеть их вот так — редкость, диссонанса не возникает.

Я еще раз пробежал взглядом по улице, домам, столбам с рекламами и перетяжкам. Вон тот черный меч, выставленный в окне — из мира скифов, понятно, зато полностью голые бабы, свободно дефилирующие среди прохожих, это уже придумки озабоченного Дениса. Не думаю, что у скифов женщины ходили голыми. А если и ходили, находят же «скифских баб», каменные глыбы, из которых высечены эти женщины, то у тех вымя было до пояса, животы вздутые, а задницы широченные. Нет, это явно не скифки… Наверное, киммерийки.

Рабочие быстро и умело возводили стены, здание растет на глазах, новые нанотехнологичные материалы позволяют возводить нечто хрустальное с виду, но крепкое, как горный хребет Пиренеев. Кто-то из рабочих в привычной форме, но вот прошла голая женщина, вот там русалка высунулась из люка, среди работяг то и дело снуют то мрачные типы из гангстерских саг, то опереточные корсары, а то и вовсе мультипликационные шреки или дюкнюкены.

Надо с Денисом поговорить, мелькнула мысль. Слишком уходит в иллюзорный мир, даже сам не понимает, что погряз уж чересчур. Иначе бы не одолжил очки, что выдают его с головой. Он же считает все, что видит, вполне естественным. Черт бы побрал эти технологии: и люблю их безумно, что вывели нас из пещер и обещают сделать высшими существами, и ненавижу, что столько хороших, но слабых людей, затаптывают в пол, так или иначе все равно проводя естественный отбор.

На выходе я увидел совсем уж широкую от улыбки морду Коли. Он с энтузиазмом потряс мне руку, похлопал по плечу, по спине, только что не по заднице, хотя и это вошло в обычай среди продвинутой молодежи.

— А я тебя жду, — заявил он. — ты помнишь, у Жанны день рождения?

— Да? — спросил я. — Ну да, конечно, помню… Сегодня?

Он засмеялся.

— Прямо щас. Едем!

— Не могу, — ответил я. — В гости, это ж подарок надо, цветы… Сперва ко мне, хоть переоденусь.

— Да ты и сейчас не в спецовке, — ответил он со смешком. — Уже директор?.. Еще нет?.. Ладно, ты вкалываешь, как сумасшедший. Обязательно потащат наверх. Если сумел организовать работу десяти человек, то сумеешь… может быть, и сотни.

— И кофе хлебну, — сказал я. — Вот что не признаю, так эти энерджайзеры.

— А кофе?

— Кофе пока справляется.

Я щелкнул брелком, яркозеленый автомобиль сорвался со стоянки и, ловко лавируя между припаркованными машинами, быстро прижучил к нам. Автомат издали определил, что нас двое, дверцы с обеих сторон подпрыгнули и застыли, как жесткие надкрылья жука. Коля с удовольствием сел справа, ремень безопасности моментально прижал его к сидению.

Машина, получив все указания, быстро выбралась на шоссе. Коля посматривал с интересом, возьмусь за руль или, настоящие мужчины предпочитают водить сами, но я уже убедился, что автомат быстрее реагирует, лучше просчитывает возможность пробок впереди, постоянно сверяется через спутник с темпом движения во всем районе, знает когда в какой фирме начинается обеденный перерыв, что выплеснет на улицу голодных сотрудников, которым нужно обязательно перебежать на другую стороны улицы, хотя такая же жраловка есть и рядом.

На въезде в мой район Коля взглянул на дорожный знак, обозначающий «Главная дорога», чему-то засмеялся довольно скабрезно. Я смолчал, для меня знак означает лишь, что я должен при равных возможностях уступить дорогу, моя не главная, водитель большегрузных грузовиков здесь увидит надпись: «Въезд в центр большегрузного транспорта запрещен», а жители этого района увидят добавочное: «Открыт новый клуб на Веневской».

Вообще программу распознавания символов можно настроить так, что каждый увидит то, что для него полезно или необходимо, а можно и так, что везде одни лишь глупенькие приколы и дурацкое гы-гы. Что делать, дураков рождается ровно столько, сколько и при Иване Грозном. Они пока что не мешают, даже приносят пользу, так как в обществе хватает работ, где не требуется особого интеллекта.

Коля вертел головой и с интересом рассматривал наш район. Дурацкая улыбка то и дело раздвигала толстые губы. В одном месте он даже причмокнул и сделал руками вполне определенное движение, словно потянул на себя обеими руками тугой рычаг, вообще-то трудно интерпретировать как-то иначе, чем я вообразил, но, может быть, я зря на Колю думаю так уж упрощенно. В конце-концов, ему не двадцать лет, мог бы и поумнеть в этом стремительно меняющемся мире.

— Классный у вас район, — сообщил он наконец. — Веселые чуваки живут!

— Чуваки? — переспросил я. — Так мой отец еще говорил. Сейчас говорят, кирдэки. А еще рэпкуры или шагцы.

— Все равно район классный, — сказал он. — Вообще здорово здесь. А что там за башня?

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал, но для меня там только зеленый лес, что тянется на шесть километров на юго-запад.

— Не знаю, — ответил я. — Каждый волен толочь траву в той сказке, которую сам создает. Или в той, которую для него создали люди поумнее.

— А ты? — спросил он с некоторым напряжением.

— Я вижу только то, что есть, — сообщил я. — А также то добавочное, что можно узнать или понять. Вон тот дом я вижу полупрозрачным, могу подсчитать лестницы… да что считать, вон все цифры… Когда смотрю на стену, там тут же бегут сведения насчет марки бетона, плотности, скорости застывания, количеству арматуры…

— А на хрена это тебе? — спросил он с недоумением.

— Не знаю, — ответил я честно. — А вот дерево… Это клен. Он из семейства яяяя, распространен (из энциклопедии кусок).

Он вскрикнул громче:

— На хрена тебе?.. Ты что же, куда не глянешь, там страница энциклопедии?

— Почти так, — согласился я. — Честно говоря, мне тоже кажется, что я переборщил. Но с другой стороны, везде видеть голых бабс или подрисовывать портретам усы и бороды — это вообще какое-то детство.

Он обиделся:

— Никакие не усы! Есть такие прикольные художники, что так подделывают портреты или переиначивают плакаты, что со смеху лопнешь!

Я сдвинул плечами.

— Верю. Но я как-то… не хочу веселиться постоянно.

Он помолчал, сказал тихо:

— Ты очень изменился с тех пор, как ушла Кристина. Раньше ты прикалывался чаще, чем я.

— Изменился, — согласился я.

Он взглянул коротко, вздохнул. Я тоже промолчал, он и так понимает, что я без очков, корректирующих реальность только потому, что решился на имплантат. Да я был в числе первых, кто воспользовался усовершенствованной реальностью с помощью компьютерного терминала, потом — шлема, неделю назад тоже в числе первых решился на установку мозгового имплантата. Да что там «решился», настоял, пробился в число первых, но это не значит, что оказался в первом десятке: в первом тысяче, да и то, считаю, повезло.

Остальной народец, который попроще, предпочитает смотреть на мир и видеть его таким, какой он есть, даже гордятся этим, идиоты. Все равно, что если бы жрали сырое мясо, разрывая его руками и зубами, и гордились бы этим. Ладно, пусть смотрят на «естественные» объекты, пусть живут неспешно, пусть не напрягают мозги, пусть больше развлекаются, оттягиваются, балдеют. Они не стремятся в будущее, им и здесь хорошо.

Да, собственно, и хрен с ними. Все равно в будущем им делать нечего.

Мы вышли из машины, она опустила дверцы и двинулась в подземный гараж, где помоется, почистится и встанет на свое место в тесном ряду, настолько тесном, что двери невозможно открыть даже поднимающиеся вверх, еще один плюс в пользу автопилота.

Коля с ходу принялся рассказывать анекдоты, часть из них уже про виртуальную, разделенную или улучшенную реальность, сам хохотал во все горло. Навстречу идет статная женщина, с сочной фигурой, хорошо одета, я бросил на нее короткий взгляд и прочел моментально, что ей тридцать восемь лет, разведена, без материальных или жилищных проблем, старший консультант по распределительным вычислениям, от одиночества не страдает, но познакомилась бы с интересным человеком для совместного досуга…

Она взглянула в нашу сторону, легкая улыбка осветила ее лицо, одежда на миг исчезла, я увидел крепкое загорелое тело с белым треугольником внизу и ослепительно белой грудью: загорала по старинке, в купальнике. Видение длилось долю секунды, я успел увидеть достаточно, чтобы понять: лифчиком не пользуется, интим-прическу не делает, даже в подмышечных впадинах длинные густые волосы, есть и такое направление в современной моде, в нужных местах на теле приятные нежные валики жира, которые так любят мужчины…

Коля, как ни странно, на нее не среагировал вовсе, я запоздало сообразил, что она выделила только меня и показалась такой именно мне. Видимо, ее визуализация настроена таким образом, что, к примеру, женщины ее либо вообще не видят, либо как нечто безликое, а мужчины распределены по степени интересности.

Ого, сказал я себе глумливо, начинаю пользоваться женским вниманием. Даже вот так, на улице, чего раньше никогда не было. Наверное, я слишком разрисовал себя в визитке, которую видят все. Скромнее надо. Скромнее.

Коля оглянулся вслед женщине.

— Что так рассматриваешь?.. Что-то серое, как пыльный мешок с соломой.

— Да так, — ответил я, — так просто. Я ж не капризный.

Высокий уровень допуска, высокий, сказал внутренний голос. Выше моего разве тот, которому открыт и номер телефона или квартиры. Остальные, как вон Коля, не видят даже того, что одинока и не прочь познакомиться.

Дверь с двух шагов узнала меня, послышался щелчок, отпрыгнула и скрылась в проеме. Лифт заторопился вниз, высвечивая на табло номера этажей и секунды, через которые распахнет перед нами двери. Коля озабоченно взглянул на запястье, где блестят золотом крупные часы.

— Ты долго не собирайся, хорошо? А то без нас всю водку выжрут.

— У тебя в прошлый раз были другие, — заметил я.

— В прошлый раз не было вот этого, — ответил он гордо и ткнул в одну из кнопок.

Призрачный циферблат исчез, появились цифры: 36,4236.

— Это твоя температура? — спросил я. — А почем не тридцать шесть и шесть?

— Долго жить буду, — ответил он с довольной ухмылкой.

— А температура при чем?

Двери распахнулись, Коля с широчайшей улыбкой, словно у буддийского идола, шагнул в кабинку. Та, не дожидаясь команды, по дефолту выбрала этаж, на котором моя квартира и понеслась с таким ускорением, что наши Фаберже оттянулись к полу.

— Доказано, — объяснил Коля с чувством превосходства, — что люди, у которых температура тела ниже, чем стандартные тридцать шесть и шесть, живут намного дольше. Это не зависит от пола, расы и вероисповедания. Я встречал чувака, у которого вообще тридцать шесть и две десятых!.. так что давай, меняй свой китайский ролекс на вот такие, полезные… А вот это видишь?

Пальцы пару раз неуклюже прижали крохотные кнопки, появилась карта Москвы, Он чертыхнулся и снова пробовал разные комбинации, за это время на экране высвечивались то курсы валют, то сообщение о пробках на Варшавском шоссе.

Лифт остановился, мы вышли, я сказал ехидно:

— Мышку инсталлируй. Всего-то делов!

— Не умничай, — огрызнулся он. — К этим часам мануал на шестьсот страниц убористого текста, кто их читает?.. Вот найду, где горячие кнопки, повешу на них самое нужное… Ага, вот! Видишь, и методом тыка можно не только с бабами…

На крохотном экранчике высветились цифры: 142/89, пульс — 72 и предостерегающе красным: «настоятельно рекомендуется… смотреть здесь».

— Ага, — сказал я злорадно, — у давление у тебя, как у старухи, и пульс… кликни, что тебе рекомендуют? Меньше водки жрать да пробежки трусцой?

Пока подходили к двери моей квартиры, дверь придирчиво проверила мои данные, замерила строение черепа, это еще не научились подделывать, состав крови, еще какую-то хрень, я инструкцию до конца не прочел, и когда я коснулся сенсорной пластинки, заменивший старомодные ручки, дверь стремительно метнулась в щель дверного проема.

Коля, как гость, вошел первым, продолжая объяснять важно, как профессионал новичку:

— Все успею. У меня запас сил еще есть, тут все отмечено. А когда подойду к опасной черте, часы поднимут звон, представляешь? А если вдруг свалюсь без сознания, то сами вызовут «скорую», сообщат врачам мою группу крови и все-все данные, даже детские рентгеноснимки… А это тут фотоаппарат, кинокамера, диктофон и еще куча всякой фигни, надо как-то разыскать. Жаль, методом тыка можно до следующего тысячелетия.

— А читать не любишь?

— Не люблю, — признался он.

— Правильно, — сказал я, — не читай. От чтения глаза портятся.

Он подколку уловил, обиделся.

— Я инструкции читать не люблю! Я революционер в душе. Пусть и где-то глыбоко.

Переодеваясь, я распорядился насчет цветов и шампанского, мой холодильник сам заказывает все, что нужно, как плита сама готовит, но вот такое нестандартное приходится самому. Коля все рассматривал часы и методом тыка все искал нужные функции, я вежливо помалкивал, сказать нечего: я две недели тому вживил чип под кожу и связал с нейронами. Теперь все, что Коля видит на циферблате часов, я вижу просто на сетчатке глаза, стоит хоть захотеть или мысленно сказать кодовое слово.

Понятно, на такие чипы перейдут со временем все, даже все отрицающий медиевист Аркадий, но сейчас привычная пора полного неприятия и отрицания: это вредно, это опасно, это грозит негативными последствиями, это вызовет рак второго поколения, и прочие глупости, которые сопровождают любую медицинскую новинку или появление любого лекарства.

Если Коле, получившему предупреждающий сигнал от часов, нужно топать в больницу, мне же достаточно пожелать, и чип тут же пошлет сигнал через спутник в ту самую больницу, мгновенно получит ответ и вернется обратно через миллионную долю секунды, даст команду уже вмонтированным в тело крохотным чипам, а те сразу добавят чего-то в организм или убавят. Понятно, если хочу. Потому что иногда и повышенное кровяное давление стоит потерпеть, если помогает решить трудную задачу, и легкую депрессию не стоит сразу же убирать — она может быть только готовит почву для бурного всплеска энергии.

Пока я готовил кофе, Коля побродил по моему виртуальному миру, с удовольствием общаясь с двойниками моих друзей, поговорил со своим, который вообще-то неотличим — Колю создать проще некуда: стандартный набор анекдотов и приколов, гы-гы и ржачка почаще, — ревниво заявил, что он не такой. У него и уши не такие, и плечи шире. И вообще он орел, а здесь какая-то мокрая курица.

Я пообещал подправить, зная, что Коля завтра уже не вспомнит, он весь на короткой памяти, счастливый человек, а когда запах кофе поплыл по комнате, Коля вырубил аппаратуру, врубив взамен музыку погромче, спустился на кухню.

— Вообще классно, — заявил он. — Ты всех скопировал точно!.. Кроме меня, конечно. А вот Аркаша и Леня вообще класс. Я даже оторопел, подумал, что они и есть. Говорят то же самое, двигаются так же, даже морды кривят в точности. Что ни спрошу, отвечают, как по-писаному. Можно поставить преподавать вместо настоящих: ни студенты, ни коллеги разницы не заменят!.. Га-га-га… А еще, возможно, дома в постели тоже не заметят.

— Старался, — ответил я скромно. — Теперь без сахара?

— Как это без сахара? — обиделся он. — И со сливками. И ягодку положи.

— Тогда, — предположил я, — тебе, может быть, тарелку супа?

Он помотал головой.

— Нет, я тоже худею.

Я изумился.

— И ты?

Он вздохнул сокрушенно.

— И меня эта эпидемия накрыла. Как бризантным взрывом! Слушай, а почему у тебя Кристина исчезла? Раньше была, помню… Ох, прости, если задел рану. Я вообще-то толстокожий, могу не со зла — по дури…

Я задержал воздух, выдохнул и ответил, контролируя голос:

— Решил, что персонажи… становятся слишком похожи.

Он понимающе качнул головой.

— Да-да, теперь такая техника. Стараешься понемногу забывать? Ты прав, нельзя же столько бередить рану. Если не дать ей заживать столько лет, то уж и не знаю, что может случиться!

Некоторое время в молчании хлебали кофе мелкими глотками. Коля помалкивал, зыркал осторожно, словно бурундук из дупла, я уже допивал, молчание слишком уж затянулось и стало напряженным, я решился как-то объяснить попроще:

— Знаешь, Коля… Я убрал не потому, что хочу забыть. Наоборот… Я не хочу забыть! Но недавно вдруг как морозом шарахнуло… Эти имитации, их создают уже не только программами, но и чувствами, желаниями… у тебя ведь такая же?.. начинают становиться с л и ш к о м похожими. Понимаешь? И похожими и… такими, какими я хочу их видеть. Или какими представляю.

Он подумал, хмыкнул.

— Дык для того же и баймы? Помнишь, как мы резались в медиевальных мирах? Завоевывали земли, строили королевства, возводили города и замки, издавали законы, вводили налоги или, напротив, давали вольности… Эх, как хорошо, когда сам хозяин! Барон, герцог или король — сам выбираешь, сам караешь и милуешь, сам правишь мудро и справедливо…

Я поддакнул:

— А если что-то не ладится, то всего можно поковыряться гексэдитором, подправить фундаментальные законы. А то и просто отменить зиму или засуху, а урожаи — чтоб дважды в год!

Он хохотнул:

— Какие гекэдиторы? Для ламеров вместе с баймами теперь поставляют читы. Прямо в комплекте, представляешь? В таких мирах всегда вольготно, ты прав… У меня, к примеру, все мужики — уроды, а все бабы — красотки. Длинные ноги, пухлые задницы, сиськи вот такие, всегда готовы к любым услугам. Правда, малость поднадоели одинаковые, недавно сотворил несколько тощих, как манекенщицы и десятка два толстых, как бегемоты.

Он перевернул пустую чашку над блюдцем и с любопытством разглядывал кофейную гущу. Я подумал, что если что-то видит в наплывах, то по меньшей мере сохранил в себе детскую способность усматривать в облаках башни и драконов, это есть хорошо, но, с другой стороны, когда-то надо взрослеть, иначе детскость никогда не отпустит в нашем сверхкомфортабельном мире, где тяжко вкалывать — уже не является необходимостью выживания.

Я допил и поставил чашку в раковину.

— Готово, — сказал я. — Пойдем.

За спиной послышался шум льющейся воды, к моему возвращению чашка будет не только вымыта, вытерта и задвинута на полку, но и запас кофейных зерен пополнится ровно настолько, насколько сейчас сожрала мельница, она обо всем ябедничает холодильнику, а тот по интернету сам делает заказы.

Едва вышли из подъезда, лихо подкатил крохотный автомобильчик. Я взял букет цветов и красивую деревянную коробку, украшенную резьбой и покрытую лаком, там внутри бутылка шампанского, ввел свой код для оплаты, и мы прыгнули в машину. Коля косился на цветы и праздничню коробку, за два квартала не выдержал, взмолился:

— Выпусти!.. Ты такой нарядный, с цветами и шампанским, а я как бомж…

— Подожди, вон там супермаркет за углом.

— Все ты знаешь!

— Иногда, — сказал я скромно, хотя улучшенная реальность по моему мысленному запросу сразу же окрасила зеленым все места в пределах километра, где можно купить цветы, хорошее вино и сувениры. — Так, случайно…

Он выскочил и опрометью ринулся в магазин, а я подрулил к дому, где живет Аркадий с Жанной. Против воли в душе потеплело. У меня столько событий, перемен, новостей, а здесь ничего не меняется, будто приехал не к ровесникам, а к милым бабушке с дедушкой. Хотя я жадно ловлю все технические новости и тут же внедряю у себя все, на что хватает финансовых возможностей, но все равно почему-то приятно смотреть и на эти реликты.

В прихожей расцеловались с Жанной, пополнела, настоящая дама, обменялись рукопожатием с Аркадием, тоже посолиднел, но все так же аристократически благодушен, великолепен, даже местами величественен, как король в отставке. Из комнаты появился Леонид, поздоровался, спросил, заметил ли я, что в подъезде стены расписаны похабными надписями, а в лифте разбито зеркало и сорван плафон.

— Заметил, — ответил я равнодушно. — Гады… да.

— Еще какие, — подхватил Леонид с жаром, — куда милиция смотрит? Да и вообще надо принимать меры…

— Жесткие, — поддержал Аркадий, — самые жесткие!

Я промолчал, хотя надо бы, чтобы не выбиваться из «моего» общества, тоже сказать что-нибудь против этих гадов, которые в самом деле достали при этой гребаной демократии. Демократия она хороша, когда все вокруг белые и пушистые, но даже демократия на Западе уже как-то принимает меры: дает нарушителям по десять пожизненных сроков или пять тысяч лет строго режима без права убавления срока, за брошенный окурок мимо урны штрафует на месячный оклад, за парковку в запрещенном месте лишает прав на пять лет, а у нас даже за убийство десятка человек грозят пальчиков и дают пять лет с правой досрочного освобождения.

Так что понятно, почему распоясались малолетние геростраты. И понятно мне возмущение Леонида, у которого в доме постоянно расписывают стены, бьют стекла, гадят в лифтах, однако с моей точки зрения он сам точно так же поступает… со своим телом! Мало того, гордится, что пьет, ест все, что попало, не поддерживает форму, хотя не забывает одеваться дорого и модно, а бородку подбривает то так, то эдак.

Нет, надо молчать и сопеть в тряпочку. Я уже изменился, и пусть не на все, но очень на многое смотрю иначе. Как будто что-то перевернулось во мне, я стал видеть мир иным… или по-иному.

Мы втроем прошли на балкон, по дороге заглянув через открытую дверь в комнату. Там стол ломится от яств, хотя Аркадий все еще доцент, все еще там же и в том же. Просто мир, несмотря на тревожные крики насчет истощения ресурсов и оскудение запасов, незаметно, но верно богатеет, а с нею богатеют, хоть и не в такой степени, ее граждане. Чего у Жанны на столе нет, так это модов. Для Аркадия любое генетическое изменение человеком — зло. Слепой и тупой природе — можно, а специалистам-генетикам — низзя. Логика на уровне женской.

Жанна, как верная жена, целиком и полностью в русле политики мужа: многословно рассказывает, что все на столе — из чистых продуктов, выращенных где-то на особых грядках без всякой химии на простом говне, так что откушайте, все натуральное, все естественное. Мой букет водрузила в центре стола, похвалила мой вкус и умелый подбор цветов, дивную гамму и прекрасный аромат, что образуется от сочетания…

Я кивал, соглашался с тем, что у меня вкус — да. К счастью, в передней прозвенело, явились Михаил с Настеной, слышно было, как охали, обменивались с Жанной комплиментами. У Настены большие роговые очки под старину, но это значит лишь, что вмонтированный в дужки и переносицу компьютер не самой последней модели, те слишком дорогие. Я ощутил угрызения совести, я только вчера побывал у имплантологов, мне самую последнюю модель всобачили вовсе под кожу, замаскировав бровью. Весь компьютер размером с вишневую косточку, а производительность восемьсот тысяч террафлопс в секунду, где-то в десять-двадцать раз мощнее, чем у Настены, про удобство вообще молчу.

Коля пришел злой, с цветами и шампанским, но взвинченный высокими ценами на железо высоких технологий: не утерпел, посмотрел в соседнем отделе. При всем высоком уровне прогресса, когда новинки через два-три года падают в цене вдвое, а то и втрое, ему понадобится не меньше трех лет, чтобы установить новую модель управления квартирой. А всякие там манагеры покупают по два-три комплекта, чтоб ищщо и на дачу и в загородный домик, буржуи проклятые!

— Я полагаю, — орал он, — если у нас равноправие, если живем в обществе справедливости, как об этом брешет правительство, то пусть оно примет законы, твердо гарантирующие всем без исключения доступ ко всем передовым технологиям! А иначе получится, что снова олигархи все позахватывают, а нам фигу по нос?

Леонид, мягкий, интеллигентный и уже настолько утонченный, что вместо туалетной бумаги наверняка пользуется серпантином, возразил очень деликатно:

— Дорогой Коля, разве наш жизненный уровень… в частности, ваш, не выше, чем у, скажем, Наполеона? Или любого из могущественных королей? Вы жрете в три горла любые фрукты в любое время года, а могущественный Наполеон землянику едал… или едывал?.. только в июне, яблоки — в сентябре-октябре, а киви или ананасы в глаза не видывал!.. Вы гарантированно не заболеете чумой или оспой, а тогда короли мерли, как мухи, от пустякового воспаления легких. Вы из своего автомобиля, который ездит, кстати, быстрее любой королевской кареты, звоните в другую страну, сбрасываете по емэйлу фотографии и видео… Это я к тому, что любые технологии со временем дешевеют.

Коля сказал раздраженно:

— Это не новость даже для меня. Я вижу, с какой скоростью падает цена на компьютеры. Но все равно самые совершенные модели по карману далеко не всем!

— Но разве может быть иначе?

Коля за неимением в прихожей стола стукнул кулаком по стене.

— Должно быть так. Даже сейчас несправедливо, что одни имеют, а другие — нет.

— Когда-то пытались достичь равенства, — напомнил Леонид. — Огромная страна жила по таким принципам. Вам напомнить, чем кончилось?

Коля отмахнулся.

— То — другое. Не так опасно кому-то иметь компьютер круче, квартиру больше, а тачку дороже, чем у других. Это ничего ему не добавит, разве что отберет… На компе будет охотнее голых баб раздевать в стриппокерах, на большой площади устраивать вечеринки, а в шикарном авто возить дорогих шлюх. А вот если можно будет усиливать интеллект, разве наши олигархи не воспользуются первыми? И тогда они смогут нас обирать еще изощреннее. Так, что сами вывернем все карманы да еще в зад их поцелуем, списобо, что наши деньги взяли!

Леонид поморщился, глаза стали беспомощными, взгляд скользнул в мою сторону, я сделал вид, что рассматриваю скринсэйверы на трех экранах.

— Извините, — сказал Леонид, он старался говорить мягко и убеждающе, — но ведь и сейчас богатым людям доступно больше, чем бедным. Начиная с того, что могут пользоваться как дорогими курортами, так и зарубежными клиниками для лечения, и заканчивая элитарным образованием, которое дают детям. Их дети вовсю используют новейшие информационные технологии, а у нас в Госдуме все еще претворяют план: «В каждую семью — по компьютеру!»

Я помалкивал, для меня все давно очевидно. Уход из жизни Кристины так меня тряхнул и так заставил на все смотреть иначе, чем смотрел раньше, что я уже стал нечеловеком. Вот смотрю на все по-чужачьи, ни к чему не привязан, все смертно и все пойдет прахом. И нет у меня священного Отечества, за которое должен умереть, нет священного русского языка, который, конечно же, самый лучший, а есть только средство общения… вообще мне пофигу, что первыми получат преимущество богатые.

Конечно, это не совсем так: первыми начинают пользоваться испытуемые, а они никогда не бывают из числа олигархов. Первую аппаратуру, к примеру, всегда испытываем мы сами, а первые лекарства любой врач проверяет на пациентах своей клиники. Вообще первыми доступ получают те, кто обладают необходимыми знаниями и желанием использовать это новое, а уж потом те, кто способен заплатить.

Что делать, абсолютной справедливости никогда не будет. А я не буду, не стану тащить в светлое будущее того пьяного и обоссавшегося бомжа, что сидел на тротуаре и поливал матом прохожих. Да черт с ними! Со всеми, кто не хочет в будущее. Пусть живут в этом. Даже в том, где загаженные подъезды, обоссанные лифты и где полно битых бутылок на выходе из дома.

Впрочем, Коля не умеет злиться и пребывать в раздражении долго, уже минут через десять услышали его зычный гогот, шлепки по чьему голому заду, посыпались новейшие анекдоты, приколы, ржачи, хохмы, он целиком на своем месте, а мы с удовольствием слушаем, смотрим на него, довольного и веселого, растолстевшего, со щеками на плечах, на ходу создающего причудливые тосты, рассыпающего шуточки, веселого и жизнерадостного, умеющего наслаждаться жизнью, как никто другой.

Стол тоже, как всегда, ломится от яств, только теперь эти яства как бы на порядок выше: мясо нежнее, рыба без костей, салаты из свежайших овощей, прямо с грядки, все хрустит на зубах и брызжет соком, а пирожные и печенье — просто чудо, хотя все натуральное, все натуральное, а что из натурального вроде бы можно еще придумать?

Я держал улыбку как можно более довольную, в самом деле, если быть проще, это все должно очень нравится. И в самом деле, если забыть про высокие технологии и рывок в будущее, то здесь очень милый и уютный мир.

Потом женщины остались перемывать кости за столом, мужчины вышли в большую комнату для степенных бесед о высоком, курильщики вышли на балкон, я сунулся было к ним, но дым глотать не захотелось, пошел на другой балкон. Вскоре пришел Леонид, похвалил мой цветущий вид, поинтересовался, не прибегал ли я к пластической хирургии, неужто все результат добавок, а какие пью, а какие вообще-то порекомендую, все-таки у меня уже есть опыт…

— Это мой опыт, — ответил я. — У тебя биохимия другая. Лучше поинтересуйся у Михаила, он уже много лет этим занимается… как профессионал.

Он скривился.

— Знаешь, даже другу не доверяю, когда он на этом зарабатывает. Сам Михаил, кстати, добавками не увлекается. Скажу по секрету, что вообще не употребляет, хотя всем рассказывает, что без них жить не может. У него уже солидная фирма, открывает филиалы в регионах…

— Зато у него шире спектр, — сказал я. — А я что, все подгонял к себе. Да и то… вдруг что-то пойдет не так? Буду виноватым.

Он пристально посмотрел на меня, губы изогнулись в понимающей усмешке.

— Не хочешь брать ответственность?

— Не хочу, — признался я. — Оно мне надо?

Он подумал, кивнул.

— Вообще-то да. Дело с добавками все еще темное, и все, что скажешь — твое личное, за спинами авторитетов не спрячешься. Но вообще-то я попробовал бы..

— Начинай не спеша, — посоветовал я. — Изучи литературу. Сравни показатели. Да что тебе объяснять, ты лучше меня знаешь, как читать новости!

Он выглядел польщенным, хотя я сказал наугад, только бы подсластить отказ. На балкон к нам вышла Настена, следом явился угрюмый Аркадий и полным презрения жестом снял с нее очки. Настена виновато захлопала глазами, большими и наивно-глупыми, как у дешевой куклы. Аркадий с подозрением осмотрел очки, вздымая брови и надувая губы.

— И у тебя… это безобразие?

Настена сказала, краснея, как орденоносная доярка:

— Это же просто очки…

— Ну да, — возразил Аркадий, — а эти фитюльки для чего?

— Это так, — сказала Настена торопливо, — просто улучшает зрение.

— Улучшают и простые очки!

— А эти даже приближают, — пояснила Настена чуть смелее. Она оглянулась в поисках мужа, но тот чесал язык с Жанной, восхищаясь ее кулинарными способностями. — Делают резче… если мне надо. Можно то, что рассматриваю, выделить и укрупнить! А так в них ничего нет такого, на что ты намекаешь…

Аркадий удивился:

— Я намекаю?

— Ты!

Через порог на балкон переступил Коля, веселый и довольный, сказал с ходу саркастически:

— Ой-ой, беда с этими очками какая! Аркаша, не понимаю, чего кипятишься? У тебя что, порносайт накрылся?

Аркадий оскорбленно вскинулся.

— При чем здесь порносайт?

— А кому еще страдать от того, что все теперь голые?.. Никто не ломится к тебе на сайт, чтобы посмотреть на голых баб. Вышел на улицу, одел очки — все голые!.. А если настроить фокусировку, то можно рассмотреть, чем обедали, что в кишечнике…

Аркадий поморщился.

— Вот-вот. Я не желаю, чтобы меня рассматривали.

— Успокойся, — сказал Коля. — Кому интересно рассматривать, что там и как у тебя? Зато никто тайком бомбу не пронесет… Ладно, шучу, какие теперь бомбы, но то, что не осталось тайн в вопросах пола, только на пользу. Выхожу на улицу и сразу вижу, кого можно снять, а к кому лучше не подходить, а то сразу по роже…

Аркадий воззвал к нам, указывая на Колю:

— Люди, плюйте на него! Слышали, что говорит? Слышали?

Леонид посмотрел на меня, поискал глазами Жанну. Она ответила ему материнской улыбкой, он спросил озабоченно:

— Светлана придет? А то у нас Володя скучает…

— Уже позвонила, — ответила Жанна охотно. — Опоздает на полчасика!

— Ага, — сказал Леонид, — значит, на часик… Не нучше ли подождать за столом?

Жанна подхватила весело:

— За стол, все за стол!.. Света не обидится. Сама виновата.

— У нее занятия заканчиваются поздно, — заступился Коля.

— Разве она не директор? — спросил Леонид.

— Она играющий тренер, — объяснил Коля с удовольствием. — Сама ведет самую трудную дисциплину… забыл, как называется… что-то с похудением в одних местах и пампингом в других.

Леонид вздохнул:

— Тогда к ней народ ломится. Стоит на нее посмотреть, каждая женщина захочет стать похожей…

Потом, когда все расселись за столом, Леонид ни к селу, ни к городу разразился панегириком против негров, доказывая их неполноценность в интеллектуальной сфере, тоже мне, новость. Я снова промолчал, ибо в отличие от собравшихся, что живут сегодняшним днем, зрю день завтрашний, где не будет негров, не будет русских, не будет американцев, негров, китайцев. Даже евреев не будет, что вообще-то предположить трудно, но когда перейдем в волновые существа, станем жить даже не на планетах Солнечной системы, что за дикость, а в пространстве и времени, смешно будет вспоминать о цвете кожи, расе или национальности.

Коля провозглашал тосты, все со звоном вытягивали руки и со звоном сдвигали над столом фужеры. Я тоже поднимал со всеми, правда, с яблочным соком. На меня косились с чувством полнейшего превосходства, но только Коля время от времени пытался уговорить тяпнуть, дернуть, вмазать, заложить за воротник. Остальные то ли передоверили эту роль ему, то ли убедились, что я тверд, аки партизан.

Аркадий сел на излюбленного конька и принялся высмеивать увлечение некоторых двуногих особей всякими механическими прибамбасами. В печати, мол, уже пишут, что скоро придет время, когда придурки начнут вставлять себе всевозможные чипы, а при таком наглым вторжении организм вынужден будет защищаться, как может: облекать внедренные чипы в капсулы, отторгать, подавать им неверные сигналы, так что начнется веселая жизнь с полумеханическими сумасшедшими…

Я старался вообще не слушать, чтобы не начинать возражать. Молотит языком, сам не понимает, что молотит. Если такой уж праведный, то взял бы да выдрал свои искусственные зубы. Или хотя бы повыковыривал пломбы. Или вон сколько людей возвращается с войн инвалидами. Кому ставят ручной протез, кому — ножной, так что же им — кончать жизнь самоубийством, что у них что-то искусственное? А сотни тысяч, которым вставили искусственный клапан сердца?

— Гм, — сказал я, — Аркадий, я слышал, вы своей маме искусственный хрусталик поставили?

— Да, — ответил он с готовностью, — у нее началась возрастная катаракта, зато теперь стопроцентное…

Он умолк, глаза сузились, а лицо посуровело. Я тоже промолчал, умным достаточно. У них вся семья с близорукостью да еще и к предрасположенностью к ранней катаракте, он и отца два года тому свозил в клинику. Ему так вовсе искусственную сетчатку поставили, а то старик совсем было ослеп не то из-за глаукомы, не то из-за какой-то гадости похуже, сейчас же читает самый мелкий шрифт даже в темноте, чего не может сам Аркадий.

Леонид сказал мягко:

— Володя, мы все поняли, на что вы так грубо намекнули, но Аркадий имел в виду совсем другое…

— Что? — спросил я.

— Чрезмерную чипизацию человека, — объяснил он. — Раньше ее называли кибергизацией. Человек не должен с такой легкостью отказываться от своего прекрасного тела…

— От прекрасного никто не откажется, — возразил я. — Но когда мои родные суставы хрустят при каждом шаге, по лестнице подниматься трудно, а с искусственными я смогу поднять хоть танк, только дайте мне шанс поставить такие суставы и такие сухожилия… Да что там поднять, с искусственными суставами, если верить обещаниям разработчиков, любой из нас с танком на плече взбежит хоть на сотый этаж, лишь бы ступеньки не провалились! Лично я, как нормальный человек, уж извините, слово «прекрасные» поставлю совсем в другом месте.

Аркадий сказал так же мягко, в манере Леонида:

— Володя, я не против технологического прогресса! Посмотри, какие у меня экраны на стенах! Какой телевизор — самой последней модели!.. И все новинки я стараюсь приобрести и приспособить. Но — для квартиры, для машины. Однако тело человека столь совершенно, что не нашим криворуким умельцам в него лезть немытыми лапами!

— А если не наши, — спросил я, — а западные?

— Какая разница, — ответил он с отвращением. — Западные за быструю прибыль что угодно выпустят, не проверив, не протестировав на неграх или китайцах.

Настена слушала внимательно, поглядывая то на меня, то на Аркадия и Леонида, взгляд нерешительный, наконец сказала обиженно, покраснев, как юная девочка:

— А почему так уж нельзя, если будет проверено? И будет работать? Я вот все никак похудеть не могу, как ни стараюсь, а если какой-нибудь чип будет перехватывать жир и как-то избавляться, то почему нет?

Жанна быстро взглянула на мужа.

— Ах, Настенька, Аркадий говорит о высших ценностях, ради которых нельзя поступаться минутными удовольствиями.

— Ничего себе минутное, — сказала Настена еще обиженнее и пощупала складки на боках, — я все время помню про эти мешки с салом!

Жанна поморщилась, но при этом посмотрела на мужа.

— Настенька, Аркадий говорит о высоком, духовном…

Голос ее звучал укоряюще, Настена повернулась за поддержкой к Михаилу.

— А ты чего молчишь?

Михаил проговорил солидно:

— Ну, я вообще-то соглашусь вживить себе чип, но, конечно, с соблюдением целого ряда условий. Во-первых, только если буду в нем очень сильно нуждаться. Буквально, без него — никак! Во-вторых, он должен быть не просто выпущен и тут же в продажу, а протестирован в десятке независимых лабораториях. Более того, проверен и на добровольцах… сумасшедшие всегда найдутся!.. в течении хотя бы пяти или десяти лет.

Взгляд Аркадия чуть смягчился, ибо «…если очень сильно нуждаться», то это вообще отменяет любые чипы. Да и технологию вообще. Человек не нуждался «очень сильно» и в каменном топоре или колесе. А я поглядывал, не понимая, то ли я вдруг со смертью Кристины стал вдруг таким умным, то ли все разом поглупели. Рассуждают так это свысока, соглашаться или не соглашаться принимать эти технические новинки, как будто им их будут навязывать, уговаривать взять задаром, а они еще и будут выйогиваться. Или хотя бы все чудеса: квантовые компьютеры, терабайтные каналы связи, пилюли со знанием иностранных языков, языков программирования — все это получат… ну, как пенсионеры получают пенсию: подойдут к окошку, а им выдадут. А то и на дом принесут.

Дурость какая-то, то ли на социализме тронулись, то ли уравнительная политкорректность въелась до костей. Даже сейчас у одних мощные компьютеры, у других говно, у третьих и того нет, одни ездят на мерсах, другие — на трамвае, кто-то ставить зубы по тысяче баксов за штуку, а кто-то простаивает в очередях бесплатной клиники. Но сейчас жизнь течет медленно, миллионер на кадиллаке мало чем отличается от ездока на трамвае, но все ускоряется, и когда придут чипы, расширяющие сознание, то эти зажиточные люди с их установкой сразу станут сверхлюдьми. Более того, успеют получить чипы второго поколения, делающие их сверхсверхлюдьми, а то и третьего поколения, что вааааще, прежде чем простой человек Коля получит чип первого.

И не обязательно по злой воле сверхлюдей, а еще и потому, что Коля не побежит сразу же хватать этот непонятный чип, как только тот появится, а сперва зайдет в гастроном за бутылочкой пивка, а там встретит Люську, у которой муж уехал в командировку, завалится к ней. Да не на вечерок, а на недельку. А потом еще какое-нибудь Фаберже помешает. Им всегда что-то мешает учиться, работать, худеть, качать мышцы, учить языки, ходить на курсы.

Так что само собой получится, что появится раса сверхлюдей… вернее, это будут нормальные люди, что продолжают работать, учиться и совершенствоваться, такие всегда в меньшинстве, а основная масса останется на прежнем уровне. Сейчас для них все, кто ездит на дорогих машинах — воры и сволочи, а потом, когда к кому же те станут еще и полубогами, то зависть вскипит так, что начнет рвать крыши.

Да только хренушки, не будет новых луддитов или джихада супротив прогресса. Один человек с расширенным сознанием в состоянии будет остановить все шесть миллиардов этих питекантропов с ломиками в волосатых лапах. А он будет не один, не один…

В смысле, я буду не один.

Одним глазом я поглядывал на экран телевизора, Аркадий прав: телевизор у него во всю стену, глубина необыкновенная. Звук он убрал, но я вижу по картинке, что идет трансляция с космического корабля «Новые горизонты». Он наконец-то долетел до Плутона и начал передавать первые снимки. Его запустили еще в 2006-м, за девять (яяяя) лет он долетел благополучно, чтобы успеть застать атмосферу на Плутоне. Через два-три года она замерзнет, когда Плутон продолжит удаление от Солнца, а корабль опишет пару петель вокруг Плутона, а затем дважды облетит спутник Харон, продолжая непрерывно передавать информацию. Возможно, удастся открыть еще спутники Плутона, если они есть.

Вообще-то событие эпохальное, а эти все еще разглагольствуют о том, как похудеть. Сколько помню, Жанна, Настена и Юлия только и говорили о проблемах с весом, хотя решение, казалось бы самое простое — жрать надо меньше, но все говорят и говорят, а что космический аппарат долетел до границ Солнечной Системы, им как козам симфонии Моцарта.

У Жанны звякнул мобильник, она прислушалась, объявила весело:

— Света будет через пять минут! Уже проехала последний светофор.

Коля крякнул, поднялся.

— Я буду первым, кто встретил ее у двери.

— В доме первыми встречают хозяева, — напомнила Жанна шутливо.

— Тогда я выскочу на лестничную площадку!

Светлана появилась яркая и праздничная, сияющая от макушки до пят, смеющаяся, глаза блестят, рот до ушей, блеск от зубов ослепляет, как будто солнечные зайчики прямо в глаза. Обнаженная до пояса, но с таким плотным загаром, что как будто одета, разве что подкрашены соски по последней моде, а самые нипели покрыты золотой краской. Ее попытались тащить сразу за стол, налили штрафную, она отказалась с веселым смехом, и никто не настаивал: вот ей в самом деле фигуру надо беречь — работа такая.

— Жанночка, дорогая, — сказала она и обнялась нежно, — Аркадий, как я давно всех вас не видела… Коля, привет, а вот ты не меняешься, хотя пора бы, пора… Володя, а как ты?

— Работаю, — ответил я. — Работать мне нравится. Вроде бы и сказать больше нечего.

Она засмеялась.

— А что я красивая женщина?

— Да такое и говорить вроде бы неловко, — ответил я. — Как белое называть белым, а черное — черным.

Она покачала головой.

— Ого, даже и не понять сразу. Но выглядишь очень хорошо. Качаешься?

— Да, — ответил я с неловкостью, как-то у нее все хорошее сводится к «качаешься», — временами.

— Надо регулярно, — сказала она наставительно.

Аркадий и Жанна переглянулись как-то значительно, прихватили Колю и увели в комнату, где за праздничным столом Леонид и Михаил в два голоса слаженным дуэтом с упоением расписывали ужасы будущей киборгизации. Глаза Светланы из смеющихся стали участливыми.

— А вообще ты похудел, Володя. Вообще тебе это идет, но мы как-то привыкли, что мужчина должен был солидным. Как раньше говорили, «с весом». Человек с весом.

— Да мне мускулы ни к чему, — ответил я с неловкостью. Со Светланой всегда чувствую себя неловко, на то есть причины. — Работа такая…

— Руководящая?

Я отмахнулся.

— Какой из меня руководитель.

— Но ты, говорят, стоишь во главе крупного предприятия?

— Разве что в масштабах микрорайона. Да и не во главе, в моем распоряжении маленький филиал большой фирмы.

— А так жизнью доволен?

— Ну, — ответил я с еще большей неловкостью, — ты же знаешь…

Наступила неловкая пауза, из комнаты вышел Коля с фужером вина в руке, вид гусарский, сразу же уставился на Светлану откровенно раздевающим взглядом, нарочито откровенным, вызывая на пикировку, Светлана спросила насмешливо:

— Коля, у тебя такой взгляд, словно хочешь определить какая у меня интимная стрижка: полоской или ромбиком?

Коля несколько сбитый, что у него перехватили инициативу, развел руками.

— Вообще-то… сейчас в моде сердечком, но… какая у тебя стрижка: полоской или ромбиком?

— Никакая, — ответила она с вызовом.

Он удивился:

— Так и ходишь с первозданной дикостью? И даже не подстригаешь?

Она засмеялась.

— Я убираю начисто. У меня красивый низ живота, сочные губы и дивный клитор изумительной формы. Зачем буду прятать? И трусики не ношу, кстати.

— Здорово, — восхитился он. — Покажи!

Она со смехом в глазах посмотрела в мою сторону.

— Только, если Володя скажет.

Коля повернулся ко мне.

— Володя!

Я покачал головой, отвернулся.

— Без меня.

Я вышел во вторую комнату, где удобные диваны, второй телевизор, две стены в стеллажах с книгами. Комната называется «курительной», хотя курил только Коля, но и он в присутствии женщин выходил на лестничную площадку или на балкон. Книги, в основном, собрания всевозможных изданий сказок, мифов и легенд. Впрочем, я и раньше видел, что Аркадий с наибольшей охотой собирает именно сказки, даже держал пару томов в руках, которые он давал подержать и пощупать переплет — правда, чудный? — но сейчас с полным непониманием смотрел на эти толстые томики из множества листков бумаги, снабженные рисунками, толстыми обложками с красочными выпуклыми рисунками и надписью золотом. Покупают их только люди, начисто лишенные ума и собственного суждения, что нужно и что интересно. В этих так называемых сказках, может быть и кроется что-то полезное для антрополога, изучающего древнее прошлое человека, но не могу поверить, что у нас столько антропологов. Остается предположить, что это просто тупое стадо, покупающее те или иные книги, руководствуясь вдолбленным быдлу мнением: так надо, так принято, так прилично, так комильфо…

Слышно было, как Коля пристает к Светлане, канючит, мне стало несколько неловко, хоть оба и дурачатся, постарался сосредоточиться на красивых корешках плотно вбитых на полку томиков, сзади послышался стук каблуков. Не успел оглянуться, рука Светланы скользнула мне под локоть, а тихий голос шепнул на ухо:

— Не обижайся на дурачка.

— Да ладно, — ответил я вяло. — Ты тоже увлеклась…

— Я просто потешалась над озабоченным. Но я в самом деле убираю все волосы. У меня кожа нежная и шелковистая, зачем ей волосы? Вот пощупай…

Она потащил мою руку вниз, я поспешно отдернул.

— Светланка!

Она рассмеялась.

— А ты не меняешься.

— Светлана!

Ее глаза стали серьезнее, она сказала уже тише:

— Да ладно, это просто шутки… Хотя, конечно, мне Кристине до сих пор не хватает. С нею я всегда находила общий язык… Да что там находила, мы всегда понимали друг друга без слов.

К счастью, появился Коля, вид хитрый, словно что-то спер, но увидел нас и посерьезнел, оглянулся на комнату для курения.

— Скучно с ними, да?

— Нет, — ответил я. — Очень милые и хорошие люди. На работе у меня хорошие специалисты, но комфортно чувствую пока только здесь.

— Я тоже, — ответил Коля. — Но все-таки они зациклены на старине! А я вот предпочитаю будущее. Так интереснее…

Минут пять он вдохновенно излагал свое видение будущего, я слушал с самым заинтересованным выражением лица, которое поддерживать бывало трудновато, особенно, когда плел чушь про армады огромных космических кораблей в будущем, а в далеком будущем — про армады огромных звездолетов, вооруженных до зубов, с титановой броней, атомными и лазерными пушками. Все это в представлении Коли соединено в эскадрильи, а те зорко стерегут все расширяющиеся границы человеческих владений и всегда готовы дать инопланетянам решительный отпор.

Я молча кивал, глупо спорить или даже пытать вякнуть, что реальность не совсем такова, звездолетов никогда не будет, это то же самое, что добираться до Луны на санках или на повозке Екатерины Второй. Коля, как и большинство подростков, настолько свыкся с мыслью, что вершина научной и технической мысли человечества непременно выразится в звездолетах, что просто не в состоянии будет увидеть истину. И хотя Коля давно не подросток, но многие в подростковости остаются до глубоких седин, еще и гордятся верностью детским устремлениям.

Света подхватила нас под руки и со смехом потащила за стол.

— Мальчики, мне кушать можно все!.. Я принимаю антигерзин, а это высший класс!

За столом, как водится во все века в России, зашел разговор о высоком, в России о нем рассуждают даже пьяные бомжи на помойках, но только в прошлую декаду высокие видели только на Западе, а в эту — на Востоке. Впрочем, я помню, как этот ориентир менялся, как флюгер под ударами ветра, но сейчас вот в который раз глубинную мудрость начали искать именно на Востоке, я под салатики из свежих фруктов терпеливо слушал мудрствования, щедро пересыпаемые цитатами из древнекитайских, тибетских, индийских и даже индонезийских мудрецов, все подается на полном серьезе, все щеголяют знаниями древних текстов, как будто это прибавляет им самим мудрости, лучше бы интегралы выучили или тензорные вычисления освоили, так нет же, под водочку, шампанское и коньячок какие только глупости не выдаются за умности…

Я все помалкивал, наконец начали тормошить, да скажи хоть что-то, аль у тебя опять депрессия, я нехотя промямлил:

— Мне как-то рассказывали, что один полагал, будучи нормальным человеком, что если проиграл партию в шахматы, то потерпел поражение. Проучившись пару лет у самого великого Дзена, он узнал, что потерпел поражение, если выиграл. Но тогда отправился в поисках мудрости к суфийскому мудрецу Хаджи и узнал от него после долгих трех лет учебы, что если проиграл, но доволен, то потерпел поражение. После чего на долгие пять лет ушел в Гималаи и в тиши горных вершин постигал величайшую мудрость йоги у самого Рамакришны, где узнал, что если выиграл, но чувствует себя виноватым, то потерпел поражение. А когда, вконец просветленный высшей мудростью древнейших и самых-самых, вернулся с этим объемом знаний, приятели подарили ему сборник шахматных этюдов, и он наконец-то научился правильно начинать игру… так вот, я всем восточным премудростям предпочитаю энциклопедии, справочники, сайты по вопросам передовой науки и технологии.

Их лица, которые светлели, пока рассказывал заунывным голосом о великих восточных мудрецах, сразу поскучнели. В глазах Аркадия появилось отвращение, а Леонид скривился, словно я вместо конфеты сунул ему в рот дольку лимона.

— Володя, — произнес он укоризненно, — ну нельзя же быть таким материалистом! Ну есть же в нашей жизни нечто… ну как бы это сказать, непознанное и непознаваемое в принципе! В этом и есть мудрость и таинство жизни, сокровенность и божественность!

Я развел руками.

— Я разве спорю?

— Споришь, — сказала Жанна сварливо. — Ты так вот уклончиво споришь! Ничего, мы тебя, технаря, перевоспитаем. Ты еще не совсем безнадежен.

Я думал, что шутит, но по ее лицу с удивлением понял, что абсолютно убеждена, что это они всерьез полагают, что это я отстал, что я все еще слесарь-ремонтник с нулевой культурой и минимальным ай-кью, и что именно они меня тянут за уши вверх, не дают окончательно впасть в скотское состояние.

— Не совсем, — согласился я. — Не совсем.

Светлана наклонилась ко мне, коснувшись упругой грудью, по моему телу пробежал сладкий щекочущий разряд, а смеющийся голос шепнул в ухо:

— Не сдаются?

— Это хорошо, — шепнул я.

— Почему?

— Им важно чувствовать себя значительными…

— А тебе?

— Нет, — ответил я честно.

Она чмокнула меня в ухо, я понял ее невысказанную мысль, что я без того сама круть, но для все за столом выглядело так, что Светлана со мной заигрывает, а я начинают оттаивать и уже хоть и слабенько, но отвечаю. Жанна и Настена многозначительно переглянулись и начали многословно распространяться о преимуществах семейной жизни примерно в тех же терминах, как раньше говорили о преимуществах социалистического строя, а мужчины, которые не такие приземленные, заговорили о самом злободневном: здоровье, долголетии, возможности бессмертия и как все это кореалирует с морально-этическими установками, ведь умирать нужно, умирать правильно, умирать глубоко этично, а вот желать долгой жизни и даже бессмертия — кощунство, плевок в лицо религии. Причем, любой, так как все религии держатся на вере в загробную жизнь. Отними эту веру — рухнут основы религии.

Я помалкивал, не люблю пустой болтовни, а для меня, профессионала, все эти наивно-туповатые рассуждения… ну, проходят мимо. Я даже могу их слушать краем уха, только бы не приглашали настойчиво участвовать. Но почему-то дилетанты, завидев композитора, начинают говорить с ним о музыке, с банкиром — обсуждать как повысить валовой продукт, а с медиками — как лечить все болезни. Единственное, кому ничего не советуют — математикам. А в медицине, политике, искусстве и направленной технологии — все знатоки.

Однако же диапазон тем, которые со смаком обсуждает простой человек, даже очень простой, постепенно расширяется. Раньше это был футбол и Чубайс, а теперь вот уже и до низов дошли новости, что человечество ждет большие перемены. Когда-то шла война между электронно-лучевыми телевизорами, плазменными и жидкокристаллическими, между приставками Х-box, Plaustation и Nintendo, между форматами СD, DVD HD-DVD, сейчас идет такая же ожесточенная война между форматами возможного бессмертия человека. Их много, куда больше, чем вариантов записи информации на хард, но все сводятся к двум основным направлениям: биологическом и техническому.

Первый — это все варианты омоложения органов, клеток и пр., отключение «гена смерти», увеличении работоспособности мозга, клонирование, будь то частичное или полное, а второй вариант, увы, менее компромиссный и потому более шокирующий и вызывающий протесты. И чем человек проще, ближе к низам, которые блюют на тротуаре, тем больше они нападают на вариант постепенного перехода с биологии на другую основу. Точнее, с органики на неорганику, что дает куда более широкие перспективы, чем биологический вариант. Ведь сколько не говори, что человек использует мозг только на треть, на десять процентов, на пять, а самые отчаянные договариваются и до одного процента, а остальное, якобы, просто в резерве, но понятно, что все равно такой мозг имеет ограничения, даже по скорости передачи нервных сигналов, в то время как в неорганике это осуществлялось бы со скоростью света.

Однако если даже человек с отключенным «геном смерти» уже не совсем человек, во всяком случае не прежний, который знает, что лет в восемьдесят-девяносто придется помирать, и потому не старается научиться чему-то долговременному, то ступивший на путь замены органов механическими… гм, этот даже сам не знает, и никто не знает, куда эта дорожка приведет.

Конечно, пока что это только все рассуждения, фантазирования, смутные грезы, так полагает этот простой и даже очень простой, потому его любая техническая революция застает врасплох. Правда, он ее обычно все равно не замечает, а продолжает работать лопатой по принципу «бери больше — бросай дальше», как научился еще на строительстве пирамид и месопотамских каналов.

Потом, когда Светлана подняла меня из-за стола и утащила танцевать, а мужчины вышли покурить на балкон, я все еще слышал обрывки разговоров об этом «высоком». Как принято у русских интеллигентов, все, что касается науки — плохо, мерзко и аморально, а все, что относится к культуре — это вершина вершин, даже если это культура ацтеков, совершавших массовые человеческие жертвоприношения или культура плесени в пробирке.

Светлана хитренько поглядывала на меня в танце, прижималась то грудью, то бедрами, от нее пахнет призывными духами, воздействующими на меня, как цветок на бабочку, даже как половые гормоны самки на самца, нюхая которые он летит километры, держа нос на ветру. Я слышал, что поступили в продажу духи, действующие избирательно на определенные группы мужчин, а на месте покупки их можно запрограммировать еще более узко, совсем узко…

Я чувствовал обволакивающий запах и начинал догадываться, что именно я и являюсь очень узкой мишенью ее духов. Воля начала слабеть, в голове появились и начали укрепляться соглашательские мысли, почти как у Зиновьева или Каменева, ну совсем меньшевик, я заставил себя сказать заплетающимся голосом:

— Что-то танец наш… какой-то…

— Что не так? — прошептала она.

— Все так, — ответил я слабо, — только мы… не в ритм…

— Теперь так танцуют! — заверила она и прижалась грудью.

— А я… старомодный, — ответил я, собрав волю в кулак. — Я танцую… по старым правилам.

Она не произнесла ни слова, когда я остановился и расцепил руки на ее заднице, но я чувствовал ее сильнейшее разочарование и недоумение: как же, почему такие дорогие духи не сработали?

Через открытую дверь на балкон видно как Аркадий стоит, прислонившись спиной к оградке и, надувая щеки, говорит Леониду веско и внушительно:

— Бессмертие само по себе глубоко аморально, как этого не могут понять эти ученые…

Совсем недавно они говорили «эта страна», мелькнуло у меня в черепушке, тут же услышал голос Леонида:

— Ты абсолютно прав, Аркадий. Это и неэтично, и опасно…

— Аморально, — повторил Аркадий с пафосом, — к бессмертию могут стремиться только ущербные души!

— Да-да, — поддержал Леонид, — именно ущербные. И вообще, это булдут даже не люди, а… даже не знаю, кто это будет.

А вот тут ты прав, мелькнула мысль. Но я не вижу ничего страшного в том, что перестанет быть всего лишь людьми, а станем чем-то лучше. Это гусеница уверена, что лучше гусеничности нет лучше состояния, она не понимает, что является всего лишь переходным звеном к чему-то намного выше, но человек не гусеница, должен учитывать такую возможность…

Светлана вздохнула:

— Ты где?.. Вижу, уже мыслями там. Ладно, пока оставляю тебя. Но не ликуй, не навсегда!

Я перевел дыхание, ноги сами вынесли на балкон, глотнул свежего воздуха. С Аркадием неизменные Леонид и Михаил, трое интеллигентов, в свое время получившие дипломы престижных вузов и на этом основании сразу посчитавшими себя лучше тех, кому на фиг эти цветные бумажки. Михаил кивает, Леонид сказал прочувственным баритоном, похожим на толстый-толстый слой орехового масла на бутерброде:

— Бессмертие — это предательство по отношению ко всему живущему… даже к неживой природе! Ничего нет вечного, все разрушается. Даже горы осыпаются, моря пересыхают, самые прочные алмазы трескаются и превращаются в песок, звезды гаснут… все во вселенной подчинено закону рождения, расцвету и умиранию, а человек… б-р-р-р!

— Раковые клетки не умирают, — сообщил Михаил, — может быть и человек, того…

Аркадий сказал с прежним пафосом:

— Вот-вот! Если мы не хотим оказаться раковыми клетками, мы должны выбросить такую идею из головы раз и навсегда…

Он посмотрел вопросительно в мою сторону, но я сделал вид, что с огромным интересом рассматриваю прогуливающуюся по газончику даму с собачкой, в этом ракурсе она крайне карикатурна с голой грудью и выступающей как корма у танкера задницей.

Леонид тоже посмотрел в мою сторону.

— Да, — сказал он уныло, — но как ее выбросить, когда технари… не буду указывать пальцем, вбивают ее в головы снова и снова?

— Технари напористее, — согласился Аркадий. — А наш мир таков, кто напористее, тот и прав.

— К сожалению, — вступил в разговор Михаил, он по большей части нейтрально помалкивал, все-таки занимается распространением добавок, — наши интеллигенция всегда отличалась размагниченностью. И потому всегда терпела поражения.

— Но на кону судьба цивилизации! — воскликнул Аркадий.

Я некоторое время слушал краем уха, продолжая наблюдать за движением внизу, Аркадий говорил внушительно, веско, повторяя много раз слышанное, обкатанное, хорошо звучащее, и хотя все это, понятно, говно, но слова подобраны так умело, что если не вдумываться, то остается только кивать и соглашаться: да-да, аморально, неэтично, нехорошо, даже преступно перед Богом, которому перестанут поступать души в рай и ад.

А вообще, если подумать, в самом деле отпадет и необходимость в религиях, ибо, будем честными, все религии мира возникли только из-за страха человека перед смертью. Все религии существуют только потому, что обещают вечную жизнь. Пусть даже в аду, но все-таки жизнь. Это намного лучше, чем полное исчезновение. Пусть в аду уготованы вечные муки… любой человек — оптимист, понимает, что ничего вечного не бывает, любые муки когда-то кончатся, и он снова выйдет топтать зеленую траву и таскать за сарай толстых баб.

Я почувствовал, что начинаю накаляться, надо уходить, а то не вынесу, заспорю. Что-то с каждым прожитым годом становлюсь все жестче, все непримиримее, а ведь вижу, куда идем и что ждет, потому рассуждения слесарей попросту злят. А эти три интеллигента на балконе — те же тупенькие слесари, что с одинаковым апломбом обсуждали футбол, Чубайса, цены на нефть, бомбардировку Ирака, торговый союз с Китаем и проблему строительства городка на Луне.

На самом деле все эти рассуждения, что бессмертие — зло, что приведет к упадку и пр. пр. пр., это все рассуждения той лисы, что не сумела допрыгнуть до винограда. И которая понимает, что никогда не допрыгнет.

А так всем этим критикам бессмертия -предложи реальное бессмертие, все продадут: родителей, жен и детей, Родину, честь и совесть, только бы ухватить в дрожащие от жадности лапы. Знаем эту породу, видели, есть опыт общения с подобными пламенными критиками.

Это они в свое время громче всех критиковали гнилой Запад, но если удавалось каким-то чудом выбить туда командировку, тут же всеми правдами и неправдами оставались там.

Не будем кривить душой… да что там — кривить, не будет нагло и тупо врать прямо в глаза тем, кто насквозь видит нашу ложь: бессмертие — это самая сокровеннейшая мечта всех-всех людей на свете. Это самое великое желание, самая неутолимая жажда. Все религии мира возникли только из-за жажды хотя бы призрачного бессмертия, хотя бы обещания бессмертия, самое первое произведение человеческой культуры «О все видавшем», иначе — «Песнь о Гильгамеше» целиком посвящено поискам бессмертия, ибо тогда уже человек понял свою смертность, ужаснулся и начал судорожно искать возможность жить вечно.

Принц Гаутама жил весело и беспечно, пока не увидел нищего и умирающего старика. И тогда вдруг сообразил, что и он, молодой красивый принц — тоже смертен и когда-то неизбежно станет старым, сморщенным и затем умрет. Это ужаснуло так, что бросил царство, ушел в леса, долго и мучительно искал пути к бессмертию, и когда придумал некую утешительную ложь, его нарекли Буддой.

Иисус Христос обещал бессмертие на своих условиях, а Мухаммад — на своих. И только высокие технологии обещают без всяких условий. Просто нужно подождать немного. Правда, нужно еще и работать, не допускать войн и катастроф, идти тем же путем, и бессмертие будет. Можно даже примерно сказать, когда именно будет достигнуто, хотя, конечно, все эти сроки с огромадными допусками, но все же бессмертие — реально. Жаль только, что мы, скорее всего, не успеваем. Слишком рано родились.

Правда, если бы родились позже, то это были бы уже не мы.

2032-год.

Не могу понять, победа это или агромаднейшая ошибка, что секс стал привычным и общедоступным делом. Исчезли остатки роковой жгучей тайны, основам половой жизни обучают с младших классов в школе, учат правильно мастурбировать как мальчиков, так и девочек, спокойно и скрупулезно разбирают потребность человека в сексе, как если бы это было желание почесаться.

Увы, отношение примерно то же самое, хуже того — исчезло понятие прелюбодеяния. Слово «рогоносец» исчезло, теперь человек уже не понимает, из-за чего нужно нервничать и портить себе и другим нервы: ну зачесалось у жены внутри влагалища по дороге на службу, ну удовлетворила она эту потребность там же на дороге или на работе, какой пустяк. из-за чего вообще поднимать сыр-быр?

Однако же если раньше абсолютное большинство мужчин тратили время и энергию на героическое нарушение таких вот запретов, чувствовали себя бесстрашными нарушителями закона и морали, хотя бы пытаясь соблазнить чужих жен, то сейчас все рухнуло. Они уже не бунтари, не революционеры, не потрясатели устоев общества!..

Но в каждом из нас живет этот протест против чересчур жестких рамок, которые налагает на нас общество. Раньше удавалось быть бунтарем, нарушая моральные устои, но если нарушение перестало быть нарушением, а жажда нарушать осталась…

Проверяя догадку, я просмотрел новости и сам ужаснулся резкому всплеску терроризма, бандитизма, случаев немотивированной жестокости. Туповатые социологи объясняют какой-то дурью, которую учили в школах, но я прекрасно вижу, что у нас играет это стремление к бунтарству. Если раньше каждый мог быть бунтарем, но таким образом, что общество не особенно и страдало, то теперь необходима другая цель для нарушения.

И мы ее находим.

2033-й год.

В ответ на ВИР, виртуальную исправленную реальность, и ВДР, виртуальную дополненную реальность, появилась безымянная хакерская, вернее, пиратская программа, которая к тому, что человек сообщил о себе сам, добавляет с каким-то злорадством то, что он представляет на самом деле. Базы данных, которые полагается хранить, как великие секреты, постоянно воруются хакерами, и вот сейчас я смотрю на идущую навстречу женщину, вижу то, что она сообщает о себе: разведена, материально независима, с жилплощадью проблем нет, а я вижу в хакерском дополнении, что разведена уже пять раз, всякий раз отхватывала у мужей через суды немалую часть ими нажитого, дважды лечилась от алкоголизма, сейчас у нее два любовника, которые не знают друг о друге, вот ее телефон и адрес, а вот даже их телефоны…

Она поощрительно улыбнулась мне, очень поощрительно. Я уже потом понял, что у нее в очках эта же пиратская программа, а я в пиратской аннотации куда круче, чем скромно написал о себе сам. На миг ее одежда исчезла, я увидел восхитительнейшее тело, полные сочные груди, что волнующе покачиваются при каждом шаге, плоский живот с небольшими валиками жира, широкие бедра и затейливую интим-прическу. Тут же все исчезло, это как кусок жареной печенки перед носом голодного пса, а мужчину многие женщины почему-то представляют именно в этом виде. Я улыбнулся, ощущение такое, что наши службы намеренно дают возможность хакерам воровать некие секретные материалы. Хотя их обнародовать и нехорошо, но в открытом доступе они приносят больше пользы, чем вреда.

2034-й год.

Как-то исторически сложилось, что собираемся только у Аркадия. По поводу и без повода, а как бы отдавая дань календарю, мол, давно не виделись, пора пообщаться, у других я не бывал, разве что у Коли пару раз, но сегодня пришлось заехать по дороге к Михаилу. После того, как он по моей подсказке занялся «здоровьем для здоровых» и довольно быстро поправил материальное положение, очень хорошо поправил, уважение ко мне резко возросло, стал приглашать в гости и всячески старался подружиться.

Даже, если не в гости затащить, то хотя бы заскочить по дороге, выпить кофе, «Володя, у меня просто дивный, особый сорт, наиболее тщательно отобранные зерна у негров!». Сегодня, по дороге от Аркадия он все же затащил меня домой, Настена сразу бросилась на кухню, а я еще в прихожей обратил внимание на быстро снующих по квартире белых мышей.

— И как ты с ними совокупляешься? Коля хотя бы слона себе придумал..

Михаил сказал покровительственно:

— Ничего-то не разумеешь в современной индустрии! Я говорю про развлечения, индустрия все так же только на них и пашет! Можно и мышей. Хошь, покажу?

— Спасибо, не надо, — отказался я. — Я из того поколения, когда остался без объектов последний вуайреист. А что они у тебя еще делают?

— Кроме чего? — спросил Михаил.

— Кроме этого, — уточнил я.

— А-а-а-а, — протянул он. — Да все делают. Их для этого всего и выпускают! И потрахать — дело второстепенное. Двигаются же! Вон дядя Аркаши трахает даже то, что и не шевелится.

— У него вторая молодость, — сказал я. — Он горд, что в девяносто лет, может, как и в двадцать.

— Третья, — уточнил Михаил. — Первую подсадку гормонов ему делали десять лет назад. Видимо, поизносились.

Я удивился:

— Разве ваш устав не запрещает?

Он сказал обидчиво:

— Мы что, идиоты? У нас ничего не запрещено, но считается крайне неэтичным то или другое, что является… неэтичным и противоречащим великой русской культуре. Например, у нас, русских интеллигентов, крайне неодобрительно относятся к киборгизации, вы ее называете чипизацией…

— Мы называем расширением возможностей человека, — уточнил я. — А чипизацией обзываете как раз вы, русские интеллигенты со своим великим и могучим.

— Мы называем киборгизацией.

— Это старики так говорят, — еще раз уточнил я. — Или самые что ни есть ястребы. А новое поколение зовет чипизацией. Как будто не чипизация, когда этот русский интеллигент идет по улице, обвешанный громоздкими мобильниками, фотоаппаратами, проигрывателями… даже часы надо бы снять с руки! У нас все то же самое, только поменьше размеров. И не болтается на ремешках, а удобно закреплено под кожей.

Он фыркнул:

— А у кого и в костях!

— Кому как удобнее, — согласился я. — Ничего нет аморального в том, чтобы носить мобильники так, где удобнее. Я слышал, что Настена носит в трусиках?

Он опасливо оглянулся на кухню.

— Носила. Когда они были крупнее, и виброзвонок был помощнее. Сейчас у нее в сережке. Но это уже предел допустимого! А так вообще мы технику признаем… если она не влезает так уж нагло в священное тело человека. И все достижения медицины — вэлкам!

— Все ли?

Он понял, что перехлестнул, поморщился.

— Ну, разве что генетический код не трогаем. Или что-то еще слишком крутое. Мы даже против полного искоренения болезней, ибо Господь не зря их послал. То ли как предостережение, то ли как испытание, но были изначально, потому боремся, но не уничтожаем. Болезни, чтоб ты знал, тоже занесены в Красную Книгу, их оберегать надо!

Я раскрыл рот, но, помнившись, захлопнул. В чем-то серьмяжная правда есть. Болезни — это совершеннейшие механизмы, сумели причинить столько неприятностей, что такого противника надо уважать и почтительно присматриваться к нему, его возможностям, выживаемости, удачной схеме организации. И, конечно же, не уничтожать, а держать в какой-нибудь сверхнадежной тюрьме за тремя запорами.

— Кофе готов! — донесся из кухни счастливый голосок Настены. — Володя, вам с сахаром?

— И со сливками, — сказал я.

2035-й год.

Как бы мы не смеялись над депутатами Госдумы, над правительством, над всеми разрешающими и запрещающими инстанции, от инспекторов ГАИ до премьер-министра, но, честно говоря, признаемся: без них мир бы рухнул. Убрать ГАИ, которых клянем, тут же начнутся катастрофы, свалки битых машин загромоздят улицы и обочины, трупы не успевали бы забирать «скорые», а складывали бы по обе стороны кювета. Убрать таможенников: из-за границы хлынет поток дешевых товаров, наша промышленность встанет, а десятки миллионов жителей останутся без работы… и пойдут грабить магазины. Убрать Думу — и начнется такой хаос, что ужасы войны покажется раем.

Но вот сейчас, боюсь, даже Дума не успевает, как не успевают все политики, философы, пронырливые журналисты, законники и юристы. Всегда старались обсудить возможные проблемы до того, как они станут реальностью, но вот сейчас со всех сторон такой вал изобретений… да что изобретений — открытий! — что глаза разбегаются. Биотехнология позволяет модернизировать человеческое тело хоть за счет клонирования, хоть за счет донорских органов, нанотехнология предлагает вживлять в человека чипы, которые могут резко изменить его поведение, а компьютерщики заявляют, что вот-вот создадут искусственный интеллект, в миллиард раз мощнее человеческого…

Во весь рост встали горные хребты этических, социальных, культурных, научных и философских вопросов, их бы тщательно обсудить, изучить, обдумать и дать взвешенные рекомендации, продуманные и безошибочные. В старое доброе время этим занимались крупные организации, а то и выносились на всенародное обсуждение, журналисты расписывали во всех подробностях, прощупывая мнения народа…

…но кому оно в задницу нужно мнение этого быдла, что только и знает, как бы сесть с пивком перед телевизором и смотреть очередной футбол? Да, раньше эти двуногие были необходимы для грязных работ, к примеру — асфальт укладывать, но сейчас и это автоматизировано. Еще тупые, но агрессивные, нужны были в армии, пусть не воевать, но хотя бы вдоль границ с автоматом бегать и не пущать всяких там наркокурьеров.

А сейчас они без надобности. Если миром правит экономика, то им придется очень долго ждать, когда чипы подешевеют до такого уровня, что такой вот дядя мог на сдачу от пива купить и пилюли бессмертия и расширения сознания.

2036-й год.

Возвращаясь с работы, увидел перед зданием правительства огромную толпу, скандирующие лозунги. Многие потрясали плакатами, растягивали слоганы. Все получалось красиво, умело, профессионально. Чувствовалась не только умелая рука опытного устроителя шоу, но и натренированность участников митинга. Думаю, если присмотреться, можно эти же лица увидеть в толпе протестующих против истребления диких животных, в поддержку переворота в Белоруссии, в защиту политических прав курдов и даже за легализацию абортов в Италии.

В последнее время сформировались команды, которые за определенную плату способны вывести на площади определенное количество народа и устроить демонстрацию защиты или протеста, в зависимости от целей заказчика. В прейскурант обычно включается как оплата всем участвующим, так и дополнительные услуги: почасовость, забрасывание гнилыми помидорам или тухлыми яйцами, битье стекол и даже поджоги автомобилей, если это будет оговорено и оплачено.

Я все никак не мог рассмотреть надписи, наконец вспомнил про недавно вмонтированный чип в бровь и подключенный к нейронам, напрягся и начал зумить изображение, приближая, как в трансфокаторе, стараясь не терять четкости. Со стороны это, наверное, выглядит несколько странно, если не смешно: мужик вдруг напрягся и застыл, глядя перед собой бараньим взглядом, тужится так, словно старается испачкать штаны.

Конечно, со временем научусь делать это одним движением мысли, а пока вот так, напрягаясь так, что дрожат мышцы даже на заднице. Устройства, теперь чаще именуемые гаджетами, измельчились настолько, что мобильники, к примеру, стали носить в ухе. Женщины щеголяют новыми функциональными серьгами, что поддерживают связь со всем миром, понятие роуминга ушло в прошлое, мужчины же, чтобы не назвали педерастами, сперва прятали то за ухом, то в ухе, а затем начали имплантировать в ткань.

Они же первыми научились включать и выключать небольшим мышечным усилием: «Подумал, а оно возьми и включись! И жена все услышала…». Женщины же долгое время красивым жестом вскидывали руку и то с веселым, то с отработанно задумчивым видом касались кончиком пальца уха.

Но это начиналось только с мобильника, постепенно же измельчились и остальные девайсы, под кожу ушли чипы с документами, в том числе и на автомобили, квартиры и прочее-прочее, но уже через три года эти устаревшие чипы кто выковыривал, а кто оставил: есть не просят, не беспокоят. Все эти данные теперь хранились в Сети Единых Служб, а человеку достаточно иметь в себе чип, удостоверяющий, что он — это он, а остальное проверит компьютер.

Но все эти, вызывающее гневные филиппики Аркадия и брюзжание Леонида, было цветочками. Первым прорывом было избавление от очков. Когда-то компьютеры занимали огромные машинные залы, потом умещались в одной комнатке, затем на рабочем столе, наконец пришла эра ноутбуков, в конце-концов в дужке очков разместились компьютеры в сто тысяч раз мощнее, чем первые гиганты. Они обеспечивали разделяемую и подправленную реальности, что для кого-то гы-гы и ха-ха, источник приколов, для кого-то источник информации, как было с Интернетом.

Уменьшить до размеров пшеничного зерна оказалось нетрудно, как и спрятать под кожу, сложности начались с подключением к нервным волокнам. Не к зрительному нерву, это было бы слишком, но все-таки к нейронам. Непросто еще оказалось научить управлять таким чипом. У самых чувствительных уходит не меньше недели, у других — почти месяц, а половина из пожелавших имплантировать девайс, так и не сумели освоить сложное управление. Им пришлось остаться со старомодными очками, что, увы, показатель, как раньше разделил людей на освоивших компьютеры и боявшихся к ним прикоснуться.

Митинг выглядит нескончаемым, народ все прибывает, машина пробирается осторожно, впереди пробка, я рискнул выбраться на тротуар и поехал там со скоростью три километра в час, наконец в человеке на помосте с изумлением узнал Колю. Он размахивал левой рукой, а правой прижимал к губам мегафон и выкрикивал нечто нечленораздельное. Однако его понимали, отвечали дружным ревом и вздымали плакаты.

Я приспустил стекло, крикнул женщине на тротуаре:

— Против налогов?

Она отмахнулась.

— Если бы! Протестуют, что уже третий ликеро-водочный завод в Москве закрывают.

Я удивился.

— Ну и что? И так все пьют больше импортное.

Она засмеялась.

— Вы с Луны свалились? Импортное в магазинах не берут.

— Почему?

— Спрос упал, — объяснила она, — ниже некуда.

— Ничего себе новости, — удивился я.

Она присмотрелась, в живых глазах вспыхнул интерес.

— А вы, видать, совсем непьющий?.. Вообще-то у меня есть свободные полчаса. Муж вернется с работы еще нескоро, а у тебя, смотрю, машина просторная.

— Рад бы, — соврал я, — но спешу.

— Так пробка же, — напомнила она.

— А я переулками, — сообщил я. — Это район хорошо знаю.

Осторожно пробираясь дворами мимо припаркованных автомобилей, мусорных ящиков и оградок, я думал о колоссальном ударе, что нанесен так называемому цивилизованному употреблению вин. До этого пьянство считалось уделом только нижних слоев населения, а вот высшие, дескать, не пьянствуют… всего лишь на том основании, что пьют дорогие вина. Однако всеобщая волна интереса к здоровому образу жизни уже подорвала могущество коньячных баронов и магнатов выпуска рома и виски, пошатнула столпы империй водочных королей и даже обеспокоила производителей мускатов, кагоров и даже шампанского, без которого не обходится ни один праздничный стол.

Что ж, пусть Коля орет и созывает народ на митинги, дни беспробудного пьянства подошли к концу, а умеренное пьянство не столь романтично, тоже незаметно уходит. И неча прикрываться красивыми лозунгами насчет марочных или коллекционных вин. Алкоголь и есть алкоголь, с этой базовой платформы нет разницы между самодельным вонючим самогоном и коллекционными. И те, и другие туманят разум, бьют по печени. Да и по карману, если уж совсем честно.

В ухе пропищало, знакомый код, я сосредоточился и сказал шепотом: «Да, Света, на связи». На стене здания напротив появилось огромное, но видимое только мне, лицо Светланы, улыбающееся, с растрепанной прической. Тут же исчезло, сменившись им же только постарше, с едва заметными морщинками у рта, а прическа уже гладкая, в стиле прошлого века.

— Привет, — сказала она, — еду мимо тебя, угостишь кофе?

— Заезжай. — ответил я. — Как случилось, что в наших краях?

— Нужно было проверить один филиал нашей фирмы. Действительно, Москва так разрослась, что проще в Сибирь слетать, чем на другой конец пробиться.

Я настроил голосом аппаратуру, чтобы как только появится гость, автомат сразу начал готовить кофе на двоих.

Она вошла все такая же подтянутая, с высокой грудью и плоским животом, ноги длинные, без капли жира. Мне показалось, что тугие мышцы располагаются не там, где должны, а где красиво — настолько хороша, словно только что из рук умелого дизайнера. Разве что по лицу видно, что уже не юная девушка. Впрочем, по фигуре тоже видно: слишком хороша, отточена, у молодых все же больше некоторой рыхлости и незавершенности.

— Привет, — сказала она. Ее глаза внимательно осмотрели меня с головы до ног. — Все качаешься?

— Ничуть, — заверил я.

— Да? А фигура спортивная. И плечи как будто стали шире.

— Это все добавки, — объяснил я.

— Ты ж вроде увлекся продлением жизни?

— А спортивные как раз и продлевают, — сообщил я. — Не знала? Если, конечно, не перегибать, не перегибать.

Она с удовольствием пила кофе, он сжигает жир, ела жирную рыбу, этот жир полезен, убивает какой-то другой жир, вредный, с удовольствием грызла черный горький шоколад, в нем тоже что-то очень полезное, не помню. Словом, она ухитряется соблюдать диету и в то же время получать удовольствие даже от нее.

Стул она повернула так, что увеличенное фото Кристины на стене то и дело попадалось ей на глаза. Мне показалось, что взгляд ее погрустнел, но когда заговорила, голос звучал достаточно нейтрально:

— Все еще не забываешь?

— Как я могу? — спросил я.

Она вздохнула.

— Я тоже помню. Это была лучшая подруга. Самая близкая. Но жизнь идет, Володя. Она должна идти!.. А ты все еще один. Понимаешь, как опытный инструктор скажу, что если мышцы не тренировать, они усохнут. Это относится и к сексуальной функции.

— Перебьюсь, — ответил я вяло.

— Нерегулярный секс чреват, — напомнила она.

— Будешь смеяться, — сказал я, — но у меня нет даже нерегулярного.

Она покачала головой, не входя с меня очень серьезного взгляда.

— Шутишь? Как ты живешь?

— Да так и живу, — ответил я.

— Ох, Володя… Не знаю даже, что меня удерживает схватить тебя и увести к себе! Или самой явиться к тебе со своими домашними тапочками. Из нас получилась бы неплохая пара.

Я усмехнулся без всякой веселости.

— Я знаю.

— Что?

— Что удерживает.

— Ну-ну?

— Кристина, — ответил я лаконично.

Она подумала, кивнула.

— Да, все эти годы она все еще между нами. Не только ты, но я чувствую, что как будто в чем-то ее предам. Хотя по уму, напротив, ты должен бы перейти ко мне по наследству.

Я снова поймал на себе ее взгляд, прямой, пронизывающий, взгляд сильной и уверенной женщины, у которой все всегда получается.

— Так переходила жена погибшего к брату, — напомнил я. — И автоматически становилась его второй женой.

В ее глазах блеснули искорки.

— А ты мужской шовинист? Тебе нормально, что так переходит женщина, но заедает, что можно передать и мужчину?

— Да нет, — пробормотал я.

— Тогда в чем же дело? — потребовала она.

Я смутился, не сразу сообразил, что у нее слишком уж суровое и властное лицо.

— Все шутишь, — сказал я с неодобрением. — Тебе хорошо, у тебя клуб шейпинга…

— У меня сеть клубов, — напомнила она горделиво. — И даже центральный теперь тоже мой. Я подобрала толковых менеджеров, но пока что руковожу сама. Не такое уж и легкое дело, как намекаешь!.. Вообще планирую на выборах выставить свою кандидатуру в Госдуму. Или поосторожничать, я все-таки женщина, и начать с Московской?

— Круто, — сказал я искренне. — Тогда тебе легче будет пропихнуть закон о здоровье. А то пока сейчас все это неуправляемое. Поднялась такая волна, что экономику перекашивает, мораль трясет, целые отрасли промышленности закрываются… а другие цветут пышным цветом, но все стихийно, все диким макаром…

— Ну-ну, — сказала она поощряюще, — давай дальше. Ты формулируешь получше любого из нас.

— Потому ты и считала меня скучным? — буркнул я. — Новые ценности должны звучать примерно так: любой человек о б я з а н заботиться о своем здоровье и своей высокой работоспособности. Любой человек обязан поддерживать свой организм в любом возрасте так, чтобы не существовали резко выраженные различия в работе, спорте и пр.

— Предлагаешь сформулировать новый закон? — спросила она размышляюще. — Давай, распиши подробно. У меня пара приятелей — помощники депутатов Государственной Думы. При необходимости можно не ждать, когда выберут именно меня, а внести на рассмотрение…

Я поморщился.

— К любому законы относимся враждебно. Такое лучше продвигать через моду. Через моду любую дурь можно…

Она посмотрела с подозрением в глазах.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Через моду, — поправился я, — можно и хорошее продвинуть так же просто. Просто хорошего в нашей жизни меньше, вот всякое дерьмо и лезет.

2037-й год.

Что-то с почками неважно: то камни в желчном пузыре производят в таком количестве, что можно замостить дорогу от парадного до магазина через улицу, то вдруг дают о себе знать не просто тупой болью, а вообще… будто иглой кто тычет.

Врач взглянул на мой индекс в карточке, в глазах появилась уважительность, как всегда с богатым клиентом, предложил по сходной цене искусственные почки. А если у меня какие-то предрассудки по отношению к механическому, то вполне можно вырастить для меня из стволовых клеток новые.

Это, конечно, ока что очень дорого, но здоровье важнее…

— Хорошо, — согласился я. — Выращивайте.

— Но это очень дорого, — сказал он с некоторым сомнением. — Механические, хоть не настолько совершенные, но почти вдвое дешевле…

— Если мне по средствам, — ответил я резонно, — то делать надо. Зачем мне средства дохлому?

Пришлось подписать контракт и уплатить четверть суммы вперед, но ушел я с обещанием, что через месяц мне имплантируют одну почку, а потом, когда все заживет, и когда я привыкну к новой очке, поставят и вторую. Хотя, добавил врач, вторая вообще-то создана природой как запасная. Люди живут с одной и почти не замечают разницы.

На обратном пути я представил себе, что мне поставили именно механические почки. Пожалуй, я все еще остался бы русским, как китаец с механическими почками остается китайцем. И даже с механическими руками и ногами я оставался бы русским…

Но почему я чувствую, что я вот, будучи русским, с тем китайцем в большем родстве, чем с иным соотечественником?

2038-й год.

Перед зданием Центрального Музея Искусств длинная очередь, афиша гласит, что демонстрируются сокровища Лувра. А через неделю, судя по числам, ожидается большая экспозиция богатств Эрмитажа. Раньше я смотрел на таких людей, что простаивают в очередях, а потом щелкают хлебалами перед глиняными свистульками, сработанными при князе Владимире, с презрением и не раз спорил с Аркадием, который громко и с пафосом говорил о каких-то великих ценностях, заключенных в этой хрени.

Потом научился смотреть равнодушно, а сейчас вдруг ясно и четко понял, что это и есть все до единого «простые». Ни один из них не войдет в наше сверкающее будущее. Нас восхищают только новости из будущего: вести из лабораторий, прогнозы ученых о новых материалах, о амбициозных проектах, а у этих особенный и какой-то непонятный восторг вызывают вещи из прошлого. Неважно, какая ерунда, но лишь бы из прошлого. И чем более далекого прошлого, тем больше ахов. Потому наибольшие очереди были, когда привозили для показа «сокровища Тутанхамона». Это было давно, подруга Кристины затащила и нас в музей, там перед какой-то хренью расплакалась от восторга и умиления, а я смотрел туповато и старался понять, в чем красота, если любой деревенский кузнец нашего времени в состоянии сковать такое же, а то и намного более изящное?

— Володя, — прошептала мне тогда Кристина на ухо, — ты… это… неполиткорректен!

Я осторожно выруливал в потоке машин, эти сумасшедшие любители искусств лезут прямо под колеса, подумал, что политкорректность — это, конечно, глупость и невероятный перегиб, однако эта та необходимая временная мера, чтобы стабилизировать отношения в обществе. А стабилизация нужна для развития науки, иначе средства тратились бы на войны, а потом