/ Language: Русский / Genre:adv_history,

Золотая Шпага

Юрий Никитин

Армия не знала лучшего офицера, дуэлянты страшились лучшей шпаги Российской империи, женщины сходили с ума по красавцу атлету, который ломал по две подковы разом и был вхож к императорам. Александр Засядько — кавалер высших боевых орденов, герой сражений, стал создателем ракетного оружия и теории реактивной тяги. Один лишь залп его ракетных орудий привел к победному окончанию Русско-турецкой войны... Историко-приключенческий роман от одного из самых талантливых российских фантастов просто не может быть неинтересным!

ru ru Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-09-25 C840F70A-4C4E-4371-8C15-D2891A6F533E 1.0 Золотая шпага Эксмо-Пресс Москва 2002 5-04-008883-3

Юрий Никитин

Золотая шпага

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Преподаватель баллистики подполковник Кениг решил сократить путь к выходу из училища и пошел через зал для фехтования. Сюда он редко заглядывал, ибо упражнения со шпагой нелепы человеку, привыкшему рассчитывать траектории огромных чугунных ядер. А ядро сшибет с ног слона, не только человека со шпагой или чем-то еще колющем-рубящем в руках.

Зал был почти пуст, лишь в дальнем углу упражнялся высокий, атлетического сложения юноша. Под мокрой от пота и прилипшей к широкой мускулистой спине рубашкой бугрились мышцы. Плечи у юноши были массивные, налитые здоровой, уверенной силой. Он раз за разом повторял один и тот же прием, оттачивая каждое движение до ювелирного изящества. Выпад — поворот рукояти — укол… Выпад — поворот — укол…

Кениг поморщился. Высокий и сутулый, с взлохмаченными волосами и ястребиным носом, он сейчас напоминал большую хищную птицу, готовую броситься на первую попавшуюся жертву. Впрочем, внешность вполне соответствовала характеру. Злой и язвительный, наделенный острым аналитическим умом, Кениг не давал спуску ни кадетам, ни коллегам. С его легкой руки многие преподаватели получили обидные клички, директор нажил язву желудка, а кадеты то и дело подвергались взысканиям. Он был из числа многих иностранцев, приехавших в Россию, как сказал впоследствии Лермонтов, «на ловлю счастья и чинов». Процесс европеизации, начатый еще Петром I, все еще не был завершен, почти на всех высших командных должностях стояли иностранцы, и они же представляли преподавательский состав в академии и во всякого рода высших училищах. Кенига злили и раздражали остатки патриархального боярского быта, которые выплывали исподволь то там, то здесь, и он боролся с ними со всей яростью и энергией холерического темперамента.

Да, внешне он был похож на ястреба, но юноша, упражняющийся со шпагой, меньше всего походил на мышь или зайца. Поразительнее всего было то, что восемь лет тому — при поступлении в кадетский корпус — это был очень худенький, болезненного вида мальчик. Но в слабеньком тельце таилась несокрушимая воля. В то время как его сверстники еще нежились в постелях, этот странный кадет уже до изнеможения упражнялся в гимнастическом зале, а когда товарищи старательно разучивали правила игры в светские карточные игры, он в пустой комнате читал вслух стихи, ибо от рождения был наделен некоторым косноязычием. И в то же время успевал быть первым в науках!

И вот теперь в зале сражался с чучелом мускулистый юноша, пожалуй, самый сильный в училище. У него прорезался чистый голос — мощный и звонкий, как боевая труба, он отрастил самые широкие среди кадетов плечи, зато пояс двенадцатилетней девочки ему пришелся бы впору.

Кениг продолжал хмуриться. Ему неприятно было видеть, что самый талантливый ученик занимается никчемным делом. Пусть ему только восемнадцать лет, возраст, в котором кровопролитные дуэли имеют едва ли не первостепенное значение, но ведь у него и глубокий ум, которому старики могут позавидовать!

Юноша обернулся на стук шагов, вытянулся в струнку.

— Вольно, — сказал Кениг. Он хотел было пройти мимо, но что-то мелькнуло в памяти, заставило остановиться. — Погодите, — сказал он медленно, — ведь сегодня вы получили офицерский чин. Вы уже не кадет, подпоручик Засядько. Ваши товарищи, которые едва-едва вытянули на прапорщиков, закатили пир горой. А вы? Тычете шпагой ни в чем не повинное чучело. Словно бы ничего особенного не случилось! Да поймите же — вас выпускают из училища подпоручиком! Вспомните, князь Михаил Илларионович Кутузов тоже окончил артиллерийское училище, но был выпущен лишь прапорщиком. А каких вершин достиг! На днях назначен директором артиллерийского училища в Петербурге.

Засядько спокойно смотрел в лицо преподавателя баллистики. Глаза юноши были ясные, чистые. Был он наделен той мужественной красотой, которая так редко встречается среди изнеженных дворянских сынков, прирожденных горожан. «Из казацкого рода, — вспомнил Кениг. — Сын главного гармаша Сечи».

— Что же вы не отвечаете? — спросил Кениг, стараясь придать голосу суровость. — Хоть вы и подпоручик, но разговариваете с подполковником!

Засядько снова вытянулся. Кениг недовольно поморщился, махнул рукой.

— Вольно, вольно. Нечего показывать свою фигуру… надо заметить, неплохую. И грудь у вас уже широка, как наковальня. Давайте лучше присядем, юноша. Возможно, я вас больше не увижу. Да что там «возможно»… Наверняка не увижу. Хочется поговорить напоследок…

Удивленный Засядько сел рядом с подполковником на подоконник. Кениг внимательно и грустно рассматривал юношу. Силен, красив, но в черных как маслины глазах, несмотря на кажущуюся открытость, что-то есть еще, глубоко затаенное.

— Скажите, почему вы не на пирушке?

Молодой подпоручик неопределенно пожал плечами.

— Н-ну… я не люблю пить.

— Послушайте, Засядько, постарайтесь быть со мной откровенным. Ведь вы мой лучший ученик. Надеюсь, вы и сами замечали мое особое отношение к вам?

— Замечал, — улыбнулся Засядько. — Вы меня гоняли по предметам больше всех.

— Потому что люблю ваши ответы. Вы отвечаете умно, смело, оригинально, обосновывая свое мнение. Часто спорите с авторитетами. У вас острый ум, Засядько. Но не только острый, ибо можно до конца дней остаться салонным острословом, но и глубокий. Теперь вы уходите, а я так до конца и не разобрался в вас. Мне хочется, если позволите, задать один несколько необычный вопрос… Вот вы — первый ученик в кадетском корпусе. И по знаниям, и по фехтованию. Никто этого не отрицает. Но почему вы так рветесь… и куда? Вы буквально изнуряете себя занятиями и тренировками. Другие видят только парадную сторону и завидуют: ах, какой талантливый, как ему все легко дается! Но я знаю цену подобной легкости. Вы можете надорваться. Советую соразмерять силы. Если нет какой-то сверхцели, то не лучше ли вести более размеренную жизнь?

— А если есть? — спросил Засядько.

— Что? — не понял Кениг.

— Сверхцель.

— Тогда боже благослови… Но откуда у вас, такого юного, сверхцель? И как вы ее конкретно представляете?

Юноша помолчал, испытующе посмотрел на преподавателя.

— Человек… должен жить в полную силу. Так мне говорил отец. Он должен делать наибольшее, на что способны его руки, сердце и голова.

— Все хотят быть полезными Государю и Отечеству, — напомнил Кениг.

— Хотеть мало, — ответил Засядько серьезно. Он поставил шпагу между колен, погладил эфес. — Что хорошего в пирушке? Напьются, пообъясняются друг другу в вечной любви и дружбе. Наутро сами себе покажутся противными.

— Так уж и покажутся?

Засядько сдвинул плечами:

— Ну, не обязательно. Для иных это будет веселым и забавным времяпровождением.

— Не все же время можно работать, — возразил Кениг.

— Не все, — подтвердил Засядько с сожалением.

Кениг осторожно заметил:

— Возможно, вы не пошли из-за стесненности в средствах… В таком случае, Саша, позвольте мне так вас называть, располагайте моим кошельком. Получаю я немало, а много ли надо одинокому человеку? Как я слышал, у вас небогатые родители.

Засядько ответил просто:

— Это верно. Мои родители денег присылать не могут. Но я не пошел на пирушку по иной причине. Просто… вспомнил пирамиды.

— Что?.. Что?! — переспросил Кениг. Ему показалось, что он ослышался.

— Пирамиды, возведенные неведомыми строителями Египта. Десятки веков стоят в пустыне, а люди все не надивятся. Да и поистине это величайшее из семи чудес света!

— Что-то я не понимаю ваших иносказаний.

— Это не иносказание. Строители пирамид были обречены на каторжный труд. Им было не до пирушек. Зато творения их рук уже не одну тысячу лет удивляют мир. А что осталось от тех, кто не строил пирамид, а проводил жизнь в пирушках? Ни-че-го.

Кениг уважительно посмотрел на восемнадцатилетнего богатыря. Чего-чего, а такой философии не ожидал от юноши. Впрочем, всегда находились такие, кто остро сознавал краткость человеческой жизни. Юлий Цезарь в свои двадцать лет рыдал, читая жизнеописание Александра Великого: «Он уже в восемнадцать лет начал завоевывать мир, а я старше, но для бессмертия ничего не сделано!»

— И ты тоже, — спросил, неожиданно переходя на «ты», — хочешь строить свою пирамиду?

— Да, — горячо ответил Засядько. — Разум мне дан, чтобы я им пользовался, а не низводил до скотского уровня в оргиях. Скажите, чем закончилась битва у Сиракуз?

— Не помню, — ответил Кениг удивленно.

— Почти никто не помнит, хотя это была крупная битва. И почти никто не знает имен воевавших тогда царей. Зато все знают, что в те дни был убит один совсем незнатный человек по имени Архимед. Память хранит только имена людей, что-то сделавших для человечества, и я мечтаю быть среди тех, кто удостоился этой чести! Простите, если вам показалось, что я недостаточно почтителен к царственным особам… тех времен.

Кениг отмахнулся:

— Царственные особы… были разные. Это сейчас живем… гм, жили в просвещенном веке под рукой всемилостивейшей императрицы Екатерины, уже именуемой Великой. И не зря, можно сказать. Но тогда тем более зачем вам эти упражнения? Если знаете, что только умом и знаниями можно завоевать место в истории? А что значит грубая сила и это нелепое пыряние шпагой?

— Я офицер. Я выбрал дорогу служению Отечеству.

— Сейчас нет войны.

— К тому же я малоросс, — сказал тихо Засядько. — Меня многие задевали, еще, когда я поступал в кадетский корпус. Дворянские сынки! Старинные роды, то да се. Я вынужден был научиться давать достойную сатисфакцию.

— Вы — первая шпага училища, — напомнил Кениг, снова переходя на «вы». — И первая сабля. Никто лучше вас не владеет оружием. К тому же, говорят, вы знаете какие-то боевые приемы запорожцев?

— Да, — ответил Засядько неохотно. — Я кое-чему научился еще до поступления в корпус… Но я еще не знаю, буду ли первым в армии!

— Армия велика, — заметил Кениг с улыбкой.

— А дома в огороде я всегда был первым, — сказал Засядько веселым тоном, но Кениг ощутил, что сын казацкого старшины говорит серьезно.

Он слез с подоконника, протянул руку юноше. Тот, помедлив, сжал в свой широкой ладони пальцы преподавателя. Ладонь была шероховатая, а мозоли были твердые как конские копыта.

— Желаю удачи, — сказал Кениг. — Она понадобится.

— За что обижаете? — ответил Засядько с легкой укоризной. — Я приму только успех.

Глава 2

Когда колющий удар стал получаться самопроизвольно, без участия сознания, Засядько позволил себе передышку. Было без трех минут шесть вечера. «Надо еще успеть попрощаться с Геннадием Ивановичем», — подумал он.

К одному из кадетов приходил по праздникам и воскресеньям старичок дядька, охотник рассказывать разные истории из жизни подвижников. Александр, как и его товарищи, пристрастился слушать. Старик знал удивительно много. Его память, несмотря на преклонный возраст, хранила уйму сведений и подробностей о жизни отшельников и аскетов. Однажды Засядько в порыве энтузиазма решил даже уйти в монастырь, ибо именно там идут сражения с самым главным противником — Сатаной, но, к его удивлению, старик отсоветовал. Мол, сперва надо воевать его слуг, кои носят человечьи личины, а с генералами Темного Мира надлежит сражаться генералам, а не зеленым кадетам.

Александр бегом помчался через двор. Ноги были сильные, руки крепкие, дыхание не сбивалось, а сердце даже не ускорило ритм. Жизнь хороша!

Старик по обыкновению находился в часовенке. В это время здесь бывало пусто, тем более сейчас, когда выпускники и преподаватели занимались возлияниями в честь Бахуса.

Александр медленно подошел к старику. В часовне было тихо, прохладно, торжественно. Старик сидел в задумчивости, книга покоилась у него на коленях. Он не молился, ибо губы его не шевелились. Просто отдыхал с закрытыми глазами.

Александр вздрогнул, когда старик, все еще не открывая глаз, сказал негромко:

— Зашел проститься, Саша?

— Да… гм… здравствуйте, Геннадий Иванович!

Старик открыл глаза, внимательно посмотрел на юношу. Александр в который раз подивился тому, какое у этого древнего деда одухотворенное лицо. Голова и борода седые, руки с вздутыми синими венами, однако глаза смотрят бодро, просветленно, а голос мощный, словно у молодого парня.

— Это хорошо, что не забываешь, — сказал старик.

— Разве я мог забыть, — ответил Засядько с легкой обидой. — Вы же знаете, как я вас уважаю. Даже в монастырь собирался! Может быть, даже зря не пошел.

— И правильно, что одумался. Это раньше монастыри были единственными хранилищами духовности и светочами знаний. В то время, когда даже короли погрязали в дикости и невежестве и не могли расписаться на собственных указах, монастыри хранили и умножали культуру. Теперь же их усилия увенчались успехом: грамотность и образованность перестали казаться пороком. Посему не обязательно идти в монастырь! Даже нежелательно, ибо теперь в светской жизни человек может для людей и культуры сделать больше…

— Теперь я это понимаю, — ответил Александр.

Старик смотрел очень серьезно. Глаза были глубокие, внимательные. Если тело старело и дряхлело, то душа словно бы лишь набиралась мощи. И эта она, мудрая и всепонимающая, сейчас смотрела на него из глубины глаз.

— Идти в большой мир, юноша. Ты силен духом, мир тебя не одолеет. Неси людям убеждение, что дух сильнее плоти, что разум выше скотства, что духовность и наука важнее красивых вещей и сытной пищи…

Александр при слове «наука» вздрогнул, и старик это заметил. У юноши были свои причины, но Геннадий Иванович истолковал его чувства по-своему.

— Да, — сказал он убежденно, — наука и культура! Было время, когда наукой занимались только при монастырях. Многие важнейшие открытия до недавнего времени сделаны монахами. В монастыре Коперник создал свое учение, Кампанелла писал книги, Паскаль занимался математикой и философией… Но сейчас, когда образование и развитие общей культуры победоносно идут по странам, когда заниматься наукой стало модным, а короли дают на лаборатории и печатанье книг деньги, иди в мир, отрок! Там возможностей больше. И помни: дух силен, плоть немощна.

Он встал и торжественно перекрестил юношу. Александр почтительно наклонил голову, принимая благословение.

— Спасибо, Геннадий Иванович!

— И последнее, что скажу, — сказал старик негромко. — Избегай уходить из мира… не уходя из него внешне.

Засядько вскинул брови:

— А… как это?

— Сейчас многие умные люди хотят улучшить мир. Но все хотят по-своему. Каждый убежден, что прав именно он… а это опасно. Вообще на свете нет ничего опаснее!

— Почему?

— Даже умные люди не все… добрые. Да и добрые могут наделать много зла, когда сочтут неверный путь за верный. А ошибиться легко, ибо что можно наверняка сказать о дороге, что уходит за горизонт?

Он сказал настороженно:

— Геннадий Иванович, я не все понимаю, о чем вы говорите.

— Я говорю об иезуитах, масонах, хлыстах, армагеддонистах, мафусаилистах, скопцах… многих других, которые спешат объявить, что только они знают как построить царство небесное на земле! Не спеши к ним присоединяться. Ты горяч, можешь увлечься. Посмотри раз, посмотри другой. А на третий раз можешь увидеть то, что они сами не замечают в себе.

— Обещаю, — сказал Александр твердо.

Мир не настолько велик, подумал он, чтобы я его не взял в кулак, как созревший орех. Но нужен сильный дух, дабы идти по нему, а не стоять…

А плоть он уже укрепил!

Часом позже Засядько, задумавшись, шел по бульвару. Вспомнился разговор с Кенигом. Что придется несладко, знал и сам. Выходец из бедной провинциальной семьи не мог рассчитывать на хорошую должность. Он и дворянином стал лишь благодаря указу, приравнявшему украинскую старшину к российскому дворянству. Но указ указом, однако царские чиновники проводят свою политику.

Все-таки он не дворянин, тем более — не потомственный, не столбовой, и хотя к ним приравнен, но доказывать боярским сынкам приходится кулаками. Пока что кулаками.

Вдруг кто-то свирепо рявкнул:

— Подпоручик Засядько!

Александр щелкнул каблуками и мгновенно вытянулся. За спиной весело засмеялись. Засядько оглянулся и тоже улыбнулся. К нему подходили два друга по корпусу — Балабуха и Быховский. На мундирах у обоих сверкали значки прапорщиков. Лицо Быховского сияло: он искусно подражал голосам старших офицеров и часто пользовался своим умением. Мог говорить самым низким басом, как директор училища князь Дранде, и писклявым дискантом, как преподаватель словесности Богомолов. А сам был хрупким и легким, словно мотылек.

— Что-о новенького? — спросил Балабуха, растягивая слова. — Как сдал?

В отличие от Быховского это был широкоплечий, мускулистый крепыш, с кирпично-красным, будто налитым солнцем, лицом, огненно-рыжими волосами, коричневыми веснушками вокруг носа. Глаза у него были ясно голубые, странное сочетание, но в этих краях нежданно-негаданно пробуждается то кровь скифов, то берендеев, то исчезнувшей чуди, то вообще странных людей, населявших земли чуть ли не до потопа. Руки у Балабухи были короткие, толстые и заканчивались увесистыми кулаками.

Александр молча достал свидетельство. Друзья одновременно склонили головы и больно стукнулись лбами. Быховский сморщился и преувеличенно скорбно потер ушибленное место, он-де не такой твердоголовый, а Балабуха принялся читать вслух:

— «…Науку инженерную и артиллерийскую знает превосходно, по-французски говорит и переводит весьма изрядно, по-латыни разумеет, а в гистории и географии хорошее начало имеет…"*

— Счастливчик! — заметил Быховский. — Нам бы такие.

— Ничего, — утешил товарища Балабуха. — Мы еще себя покажем.

— Покажем, — огрызнулся Быховский. — С гатчинцами?

Настроение у всех троих сразу же испортилось. Они пошли дальше молча. Уже год, как умерла императрица Екатерина II, и положение в военном деле сразу же ухудшилось. Несмотря на женскую ограниченность или благодаря ей, императрица имела смелость признавать собственную некомпетентность в ряде вопросов и полагаться на людей более сведущих. В военном искусстве она не стесняла инициативы полководцев — фельдмаршалов Румянцева, Потемкина, Суворова. В результате ее политики русские войска одержали ряд блестящих побед над турками и значительно расширили владения Российской империи на юге.

Зато сменивший ее император Павел… Армия по его приказу одела зауженные немецкие мундиры, солдаты обязаны были носить парики с косичками и буклями. Широкий славянский шаг был сокращен по прусскому образцу. За нарушение строя каждого ждала жестокая кара, а то и смерть под шпицрутенами. Парады стали проводиться ежедневно и нагоняли ужас как на солдат, так и на офицеров.

— Туго нам придется, — проговорил Балабуха озабоченно. — Солдата в случае нарушения ружейного приема ждет кара, а нас — Сибирь. Теперь на парадах солдаты обязаны появляться в длинных темно-зеленых мундирах с красными обшлагами, в длиннющих суконных гетрах и тупоносых ботинках. Сам видел новую форму, клянусь! Да, забыл, еще в белых штанах! Представляете? На голове у каждого сверкает начищенный кивер, из-под него выглядывают букли, а сзади торчит косичка. Я слышал, что для того, чтобы содержать в порядке парики и кивера, приходится вставать ночью, вдобавок начищать две дюжины блях и пряжек!

— Суворов, говорят, сказал: «Пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, а я не немец, а чистый русак».

— Здорово! — восхитился Быховский.

— Здорово, да не очень, — возразил всезнающий Балабуха. — Император вчера дал фельдмаршалу отставку, лишил чинов и сослал в родное имение Кончанское под надзор полицейского чиновника.

Засядько попробовал утешить приунывших друзей:

— Ничего… Парады парадами, а как дойдет дело до войны, то куда вся эта мишура и денется. Что ни говори, а пудра и в самом деле не порох. А коса не тесак.

— Дай бог нашему теленку да вашего волка съесть, — недовольно буркнул Балабуха.

— А как князь Голенищев-Кутузов писал по Бугскому егерскому корпусу, — засмеялся Быховский и с удовольствием процитировал, гордясь своей безупречной памятью: — «Приемами много не заниматься, учить без лишнего стука и так, чтобы ружье от него не терпело…»

Середину улицы занимала громадная лужа. Прохожие опасливо жались к заборам, боясь попасть под брызги или копыта лошадей, подгоняемых лихими извозчиками. Балабуха и Быховский обошли ее по кромке, а Засядько лихо перепрыгнул.

— Теперь и Кутузова отстранят, — сказал Балабуха.

— Вряд ли, — возразил Засядько. — Кутузов — опытный политик. С двором ладить умеет.

— Он со всеми умеет, — хмыкнул Быховский. — Хитрая лиса…

Балабуха и тут не упустил случая блеснуть своей осведомленностью:

— Вчера Кутузова послали в Берлин договариваться о совместных действиях против революционной Франции. Довольно легкое дело, ибо Пруссии выгодно вступить в коалицию с Россией, Англией и Австрией. Все они панически боятся Франции. Помяните мое слово, нам еще придется драться с французами!

Быховский угрюмо подтвердил:

— Да, с запада пахнет порохом.

Впереди раздался грохот сапог. Из-за поворота показалась колонна солдат. Одинаковые, в темно-зеленых долгополых сюртуках и белых гетрах, напудренные, завитые, они были похожи на оловянных солдатиков — излюбленную игру короля Фридриха и российского императора Павла. Солдаты шли, не сгибая коленей, поднимая высоко ноги и со стуком опуская их на вытянутые ступни.

Балабуха, который с первого же дня возненавидел прусские порядки, разозленно сплюнул. Разукрашенные как попугаи солдаты уже не выглядели солдатами. Быховский толкнул друга в бок и сказал примирительно:

— Не сердись. Умей находить в жизни и хорошее.

— А ты сам в ней что-то видишь хорошее?

— Вижу.

— Что?

— А посмотри в ту сторону… Во-о-он там коляска! Разве не ангел сидит в ней в окружении гарпий?

Со стороны площади, весело постукивая колесами, двигалась элегантная закрытая коляска. Ее легко и гордо везла четверка вороных. Быховский с досады сгустил краски: две пожилые женщины, находившиеся в ней, вовсе не были похожи на гарпий, однако их спутница, миловидная девушка лет шестнадцати, и в самом деле напоминала ангела с рождественских открыток.

Засядько никогда раньше не видел такое безукоризненно правильное лицо с большими ясными глазами и доброй улыбкой. Девушка смотрела на мир открыто и радостно, лицо ее было милым и прекрасным.

Кучер взял чуть левее, пропуская колонну солдат. Молоденький офицер, который вел отряд, молодцевато отсалютовал обнаженной шпагой прекрасной незнакомке. Затем обернулся к солдатам и подал какой-то знак. Через мгновение раздался душераздирающий рев труб и грохот барабанов: заиграл полковой оркестр.

Три друга вздрогнули от неожиданности. Быховский, оправившись от испуга, пошарил взглядом по земле, словно высматривал булыжник. Балабуха выругался и схватил товарища за локти, указывая на коляску.

Когда трубы взревели во всю мочь, обе женщины выронили из рук свертки. Еще больше прусский марш подействовал на простых русских лошадей. Они вздыбились и рванулись вперед с такой силой, что кучер не удержался и скатился с козел. К счастью, колеса его не задели, когда неуправляемая коляска понеслась подальше от страшного грохота. Кони храпели и закатывали глаза, на удилах сразу появились клочья пены, будто проскакали несколько верст.

— А, черт…— проговорил побелевший Быховский. — Разобьются ведь!

— А нас задавит!

Коляска неслась почти на них, друзья едва успели отпрыгнуть в стороны. Засядько чуть помедлил. Первым его движением было вцепиться в удила взбесившихся лошадей и остановить, но в памяти вдруг непроизвольно всплыла сцена из недавно прочитанного сентиментального романа: герой подобным образом спасает девушку, затем следует любовное объяснение, женитьба…

Лошади промчались мимо. Однако в следующее мгновение он, устыдившись своего замешательства, откинулся всем корпусом назад, напряг мышцы ног и ухватился за заднее колесо. Рывок назад! Ноги пропахали две борозды, затем коляска дернулась — лошади остановились. Александр перевел дыхание, отряхнул ладони и поспешно отступил к забору. К нему подбежали побледневшие друзья.

— Геркулеса из себя строишь? — напустился на него Быховский. — Тебя могло бы размазать по мостовой!

Балабуха укоризненно покачал головой, бросился к коляске.

«Геркулес, — подумал Александр, глядя вслед Балабухе. — И ты смог бы остановить, если бы осмелился ухватиться за колесо. Я еще в детстве так баловался. Увидишь, что казак везет подводу сена, подкрадешься сзади и — цап за колесо! Уж он и „гэй, и „цоб“, и кнутом перетянет беднягу лошадь, пока не догадается оглянуться… Когда подрос, наловчился останавливать на полном скаку. Нужно только не бояться, преодолеть свой страх…“

— Молодой человек! — позвала из коляски дрожащим голосом одна из женщин. Рядом с ней стоял Балабуха и что-то объяснял, отчаянно жестикулируя, словно изображал битву русских с турками. — Молодой человек, подойдите, пожалуйста…

Засядько притворился, будто не слышит, и, схватив Быховского за локоть, потащил в первый попавшийся переулок. Ошеломленному прапорщику удалось вырваться из железных пальцев друга лишь за поворотом.

— Пусти, леший! Ровно клещами сдавил. Ты чего?

— Мне только благодарностей не хватало. И так запахло сантиментами. Не-е-ет, это не для меня!

— Тебе все равно не избежать их.

— Почему?

— Там остался Балабуха. Он наверняка распишет тебя Георгием Победоносцем, попирающим змия.

— Голову оторву, — пообещал Засядько. — Благодарности обязывают. А зачем это мне? Завтра соберу баул и — фьють! — уеду на место прохождения службы. Скорей бы…

— А если зашлют в какую-нибудь Тьмутаракань?

— Хоть к черту на рога. Зато обрету самостоятельность. Наконец-то займусь и отцовским делом…

— Отцовским? — переспросил Быховский.

— Да… Вернее, по наказу отца. Было когда-то на Сечи грозное оружие: боевые — да, боевые! — ракеты. Ими в тысяча пятьсот шестнадцатом году казаки гетмана Ружинского разгромили орду Мелик-Гирея. Тех было намного больше, однако ракетным ударом удалось уничтожить всех до единого. Никто не спасся. Так, по крайней мере, рассказывает мой отец. Ну, к рассказам ветеранов об их подвигах надо относиться осторожно, я уже попадался на эту удочку… но все же нет дыма без огня.

— Ух, ты! — выдохнул Быховский. Его глаза загорелись. — А что потом? Почему сейчас нет такого оружия?

— В последующих боях погибли казаки, владевшие им. С ними погиб и секрет ракетного оружия. Ведь не было ни записей, не теории… Мой отец пытался раскрыть его тайны, да знаний не хватило. Может, только поэтому и отдал меня в кадетский корпус на артиллерийское отделение, чтобы я подучился наукам. Вот так… Ну, ты прости, мне пора.

— Снова упражняться?

— Да. Час на фехтование, потом буду в библиотеке.

— А там зачем?

— Хочу просмотреть новые журналы по баллистике. Из Франции поступили, там эта наука пошла развиваться вширь и вглубь.

— Не понимаю, — удивился Быховский. — У тебя в кармане документы об окончании корпуса. К тому же ты и так лучше всех знаешь артиллерию и баллистику!

— Лучше всех где?

Быховский удивился:

— Здесь, в училище.

— К счастью, есть мир и за стенами училища. Как ты думаешь? К тому же, я уверен, что Бонапарт и Кутузов, тоже окончившие артиллерийские корпуса, занимались и помимо программы.

— Так то Бонапарт!

— Разве их усердие не дало плоды?

— Завидую тебе. Я бы не смог так себя мучить. Грызть гранит науки в то время, когда можно грызть пирожное из рук хорошеньких воспитанниц пансиона благородных девиц!

Засядько улыбнулся.

— Я не мучаю себя. Мне и в самом деле приятнее грызть гранит науки, как ты выразился, чем расшаркиваться перед нафуфыренными барышнями, изображая из себя галантного кавалера. Ну, будь здоров!

Он кивнул и пошел быстрым шагом к корпусу, здание которого уже виднелось над верхушками каштанов.

Глава 3

В зале для фехтования было пусто. Кадеты младших классов праздновали окончание занятий, а выпускники отмечали присвоение офицерских званий. Александр почувствовал облегчение. Он не любил зевак, толпятся и сопят за спиной, когда он исходит потом, работая со шпагой. Изображая равнодушного, на самом деле не был таким, повышенное внимание тяготило. И если бы только повышенное внимание! Но подают советы, поучают, а сами только и умеют, что гордо держать ладонь на эфесе.

Сбросил камзол, засучил рукава и выхватил шпагу. Рр-а-аз!.. Хорошо, но можно лучше. Рр-а-аз!.. Хорошо, но можно еще лучше. Рр-а-аз!.. Хорошо, но предела совершенствованию нет, можно еще и еще лучше… А раз можно, то значит — нужно.

Он не слышал, как в зале хлопнула дверь. Кто-то вошел, постоял минуту, наблюдая, затем подошел ближе. Это был Кениг.

— Все еще занимаетесь? — удивился он. — А когда обедали? Ах, делали перерыв? Все равно, ваше трудолюбие удивления достойно. Давайте присядем, юноша, у меня есть новости.

Кениг сел на подоконник, жестом велел Александру сесть рядом. Лицо подполковника чуть осунулось и пожелтело, словно все это время он провел в накуренной комнате. С тех пор, как Петр Великий ввел в употребление табачное зелье, в департаментах и офицерских собраниях стало модным не расставаться с трубками.

— Закончилось заседание комиссии по распределению, — объяснил Кениг. — Гнусность. Меня наверняка пригласили участвовать только из-за иностранного происхождения. Дескать, не будет проталкивать своего протеже. Просто некого.

Засядько с бьющимся сердцем примостился на подоконнике рядом с подполковником. Распределение! Завтра-послезавтра каждый выпускник получит на руки назначение, но уже сейчас Кениг может приподнять краешек завесы над всех интересующей тайной.

— У меня не выходит из головы прошлый наш разговор, — признался Кениг. — Вы говорили, что будете жить в полную силу. Как это понимать?

Александр прямо взглянул в лицо преподавателя.

— Я понимаю, что вы хотите спросить. Нет, я не буду жить для собственного удовольствия. Я слишком хорошо помню, что я лишь один из людского рода. Люди — мое племя, и я обязан сделать все для его процветания. Посему я приложу все усилия, чтобы род человеческий возвышался над всеми тварями, а также и над прочими разумными существами, буде они окажутся в других мирах!

Кениг помолчал, потом сказал глухо:

— Удивления достойно…

— Что?

— Слышать такое дивно. От восемнадцатилетнего юноши? Вы, Александр, просто не от мира сего. Такие долго не живут. Или, скажем мягче, Господь их настолько любит, что забирает к себе рано.

Засядько похлопал по эфесу:

— Тому, кто придет за моей душой, тоже придется вспотеть.

Кениг усмехнулся, но глаза оставались серьезными:

— Трудно вам придется, Засядько. Ведь у вас нет влиятельных родственников? А для успешной карьеры необходимы прочные связи. Все на этом держится. Связи, родственники, вельможные покровители… Почти каждый воспитанник пользуется протекцией. И поступали сюда по протекции, и получили распределение по протекции. Туда, где можно быстро сделать карьеру. В Санкт-Петербург, на худой конец — в Москву. Или за границу. За вас никто не вступился на совете во время распределения. И это сказалось…

— На чем? — тревожно спросил Александр.

— Для вас места в Санкт-Петербурге оказались закрытыми. Их уже заранее распределили между отпрысками титулованных ничтожеств. В ход были пущены взятки, нажим, высочайшие указания…

Он замолчал, и Засядько спросил осторожно:

— А куда я?

— В глушь — в десятый батальон, квартирующийся в Херсонской губернии. Где-то среди степей.

Засядько, опустив голову, задумчиво покусывал верхнюю губу, на которой уже пробивались черные усики.

— Жаль, конечно… Собственно, в столицу я и не рвался. Что мне там? Балы, светское общество, придворный мир… Всего этого я и так лишен из-за невысокого происхождения. А вот то, что не получил назначения куда-нибудь за границу, жаль…

— Жаль, — подтвердил Кениг. — Правда, Петербург вы тоже недооцениваете. Там не только балы и светское общество. Высший генералитет тоже там. В этом проклятом мире зачастую достаточно красиво поднять слетевшую с генерала шляпу, чтобы получить повышение в чине!

Засядько расхохотался. Смеялся он весело и заразительно, так что и хмурый Кениг тоже не удержался от улыбки. Но он тут же согнал ее с лица и продолжил так же строго:

— А вам нужно годами подвергать себя смертельной опасности, питаться из солдатского котла, жить едва ли не в одном помещении со свиньями! А бывшие прапорщики, попав в Петербург, тем временем станут получать чины.

Засядько молчал. Кениг быстро спросил:

— Вам нравится такое положение вещей?

Юноша сдвинул брови, некоторое время раздумывал, потом ответил уклончиво:

— Наши государи установили разумный порядок, и я не вижу в нем изъянов.

Кениг досадливо крякнул. Затем сказал с кривой усмешкой:

— Правильно, Засядько. Молодец! Как говорят в России: не говори, что думаешь, а думай, что говоришь. Иначе не сносить головы. Мне в этом отношении легче: я — иностранец. Впрочем, вольнодумство иностранцев тоже должно иметь границы. Вольтерьянство в России постепенно выходит из моды… А все-таки, как ты относишься к франкмасонам?

Вопрос был настолько неожиданный, что Засядько только удивленно посмотрел в лицо подполковника. Наконец, видя что тот ждет ответа, пожал плечами:

— Фармазоны? Говорят в училище о них разное… Я просто не знаю, кто они и чего хотят на самом деле. Так же, как иезуиты или другие… И почему замыкаются в тайные общества.

— Ну, это объяснить просто, — ответил Кениг с усмешкой. — Человек силен другим человеком! А когда он не один, то сила каждого утраивается. Господь создал человека стадным животным! Да и есть в таких обществах нечто от мальчишества, ибо всякому сладостен покров тайны. Взрослые люди тоже любят играть. Но, собравшись в эти общества, связанные единой клятвой, они все же, не щадя сил, стараются улучшить мир… А то, что делают тайно, служит двум целям. Во-первых, они тем самым не получают никакой выгоды, их даже не похвалят, а это важно для чистоты помыслов, а во-вторых, вся темная чернь, а это как простолюдины, так и вельможи, хотят сидеть в своем болоте и не желают идти ни к какому светлому будущему!

Засядько после паузы сказал осторожно:

— Но я слышал… масоны тайно помогают друг другу…

— Только в интересах дела, — заметил Кениг.

— Но помогать лишь членам братства, а с их помощью обходить в карьере более достойных, не является ли сие безнравственным?

Кениг поморщился:

— Что значит «более достойных»? Ежели человек честен, это еще не значит, что он хорош, и его надо тащить наверх. У меня кухарка честна и добродетельна, но дай ей управлять государством — Россия кровью захлебнется! А масоны помогают только умным и деятельным, чьи помысли направлены на построение мира добра и справедливости! И таких людей они привлекают отовсюду.

Засядько прямо встретил испытующий взгляд Кенига:

— Спасибо за предложение. Но я не боюсь глуши. Если на то пошло, то я сам родом из глуши Кениг соскочил с подоконника:

— Ладно, оставим это… Давай попрощаемся, рыцарь! Или лыцарь?

— Лыцарь, — подтвердил Засядько с усмешкой.

Кениг по-отечески обнял Александра, сказал с чувством:

— Если не сгорят твои крылья, сделаешь много славных дел. Счастливого тебе полета, молодой орел!

Вечером Александр в полном одиночестве собирал вещи в небольшой узелок. Omnia mea mecum porto, то есть все свое ношу с собой, как учит латинская пословица. Пусть другие обзаводятся сундуками и баулами. Философу и воину лишние вещи ни к чему. И так мир идет по неверному пути: человек обзаводится все новыми и новыми вещами, хотя конечной целью цивилизации является развитие самого человека, накопление духовных, а не вещественных благ…

Не успел собрать вещи, как в дверь постучали. Это был дежурный по этажу.

— Засядько, — сказал он бесстрастно, — спуститесь вниз. К вам пришли гости.

— Ко мне? — удивился Александр.

— К вам.

— Но у меня здесь нет знакомых…

— Поторапливайтесь!

Засядько поправил пояс и заспешил вниз. В зале, в креслах для почетных гостей, сидели две женщины. Прежде чем он узнал их, одна из них поднялась, протянула руки:

— Вот он! Вот этот мужественный юноша!

Александр от неожиданности растерялся. Вторая дама уже расцвела улыбкой и тоже поднялась ему навстречу.

— Вы герой! — сказала первая дама. — Я попрошу директора корпуса, чтобы вас отметили за мужественный поступок. Мой муж, узнав о случившемся, велел пригласить вас сегодня вечером на чай.

— Покорнейше благодарю, — ответил Засядько глухо. — Однако я вряд ли смогу. Нам не дозволяется без соизволения.

— Какое соизволение? — удивилась первая дама. — Да ваш директор всегда в таких делах идет навстречу!

— Не знаю, — ответил он угрюмо и растерянно.

Он злился и презирал себя за малодушие, не позволявшее ответить пожестче, чтобы дамы обиделись и ушли.

— Дежурный офицер обещал нам, что освободит вас от дел, — сказала первая дама. Вторая, судя по всему, менее разговорчивая, молча взяла Александра за локоть и легонько подтолкнула к выходу.

— Кстати, меня зовут Мария Степановна, — тараторила первая, — а это моя кузина Елизавета Павловна…

— Александр Засядько, — представился юноша, увлекаемый к двери.

— О, какое красивое имя! Оно очень подходит вам. Александр — значит мужественный защитник людей. Помню из учебника истории, что в войске Александра Македонского был воин по имени Александр, который боялся сражений. Македонский подозвал его и сказал: «Или перестань бояться, или смени имя». А вам не придется менять героическое имя. Да вы, судя по фамилии, украинец?

— Да. Из села Лютенка Гадячского уезда.

— Так мы же почти земляки! Елизавета из Полтавы, это вблизи вашего уезда, а я живу под Харьковом…

У подъезда их ждала закрытая карета. Засядько взглянул на позолоченные ручки дверок и стенки, покрытые филигранью, и сделал последнюю попытку избежать визита, но Мария Степановна решительно подтолкнула его внутрь и вобралась следом.

Сидения были покрыты персидскими коврами, тускло блестела слоновая кость поручней. Засядько сел, покорившись судьбе. За годы учебы в корпусе еще ни разу не бывал дома у богатых товарищей-горожан. Не то, что не приглашали, пытались затащить чуть ли не силой, но избегал. Не хотелось выказывать свою бедность, явно же будут похваляться роскошью, показывать портреты знатных предков. Не объяснишь же, что он сам — знатный предок?

Карета качнулась: на запятки вскочили лакеи. Одетый кричаще пышно, ну просто заморская птаха попугай, кучер прикрикнул на лошадей. Сидение под ним мягко качнулось. Засядько покосился в раскрытое окно. Карета мчалась с большой скоростью, происшествие вроде бы не отбило охоту ездить быстро. Елизавета Павловна смотрела на юного героя с любопытством и материнским участием, а Мария Степановна продолжала без умолку тараторить.

— …И сейчас бы мы жили под Харьковом, если бы не замужество. А вот Ксанка раньше ни разу не бывала в Малороссии. Это первый раз ее взяли с собой. А где вам больше нравится: в Малороссии или в Петербурге?

К счастью, карета пошла медленнее, остановилась. Лакеи распахнули дверцы, и это позволило Александру увильнуть от ответа.

Перед ними возвышалось огромное, богато отделанное лепными украшениями здание, почти дворец. От него ощутимо веяло богатством, знатностью, которые владельцы стремились продемонстрировать всякому и каждому. В нишах стояли статуи, помесь греческого со славянским, карнизы поддерживали кариатиды с торсами геркулесов, даже исполинские вазы с цветами были изукрашены сценами из троянской войны.

Засядько стал подниматься по широкой мраморной лестнице вслед за Марией Степановной. Вторая дама немного задержалась, мягким голосом, словно стесняясь, отдавала распоряжения кучеру и лакеям.

В гостиной пахло восточными благовониями, недавно вошедшими в моду, но Засядько уловил в них привычные запахи местных степных трав. Оббитая зеленым штофом мебель блистала как золото, изящно выполненные ручки были из серебра, а паркет был так натерт воском до такой степени, что Засядько остановился на пороге в нерешительности.

Натирать паркеты воском вошло в моду недавно. В кадетском корпусе, смеясь, рассказывали как фельдмаршал Суворов, войдя к императрице, поскользнулся как на льду и, размахивая руками, хватался за придворных, дабы не упасть, срывал с вельмож парики, у женщин хватался за декольте и с треском расширял эти модные вырезы до трусиков, кого доводя до обморока, а кого из женщин и втайне радуя, давая возможность явить свои прелести всем мужчинам сразу…

— Прошу вас, — сказал почтительно дворецкий.

Засядько, стряхнув оцепенение, двинулся по скользкому как лед паркету.

Они миновали один зал, затем второй. Засядько уже думал, что его поведут по всему великолепию, даже спустятся в подвалы и взберутся на чердак, дабы похвастаться, но в третьем навстречу им выбежала та самая миловидная девушка, которая была в коляске. Увидев Александра, она немного смутилась, но быстро справилась с собой и храбро шагнула вперед.

— Ксанка, — заговорила Мария Степановна патетически, — вот он, наш спаситель!

Засядько с досадой почувствовал, что краснеет. Девушка смотрела на него восторженными глазами. От нее шел аромат чистоты и свежести, глаза были ясные, блестящие как у дорогой куклы.

— Папа велел накрыть стол в красной столовой, — сказала она тихо. — Пойдемте, я провожу вас…

Голос ее удивительно гармонировал со всем ее обликом. Он был такой же чистый, ласковый и теплый. В нем слышались нежность, участие и понимание.

Александр, ступая словно деревянный, пошел в указанном направлении. Рядом что-то увлеченно рассказывала Мария Степановна, поддакивала подоспевшая Елизавета Павловна. Похоже, обе рассказывали о том, о чем всегда говорят никчемные люди, у которых своего ничего нет: о великих предках, о старинном дворянском роде, даже княжеском, голубой крови.

В огромной красной столовой Александра усадили в кресло. Появился лакей, похожий на генерала, быстро и ловко застелил скатертью стол. Еще два лакея, младших по рангу, принесли целую гору пирожных, расставили чашки, положили серебряные ложечки.

«Быховского бы сюда, — подумал Засядько. — Того хлебом не корми, дай только повращаться в светском обществе. Правда, этот сынок кошевого поиздевался бы над ними всласть. И все с улыбочками, комплиментами».

Мария Степановна сказала значительно:

— Сейчас придет Юрий Николаевич. Он в кабинете. У этих военных всегда дела…

Через несколько минут бесшумно распахнулась дверь, мелькнула ливрея лакея. В столовую вошел грузный мужчина с красным лицом. Засядько быстро взглянул на трехцветный шарф с золотыми кистями, нагрудный знак и шпагу с вызолоченным эфесом. «Ого, полковник!»

Александр вскочил, вытянулся. Полковник благосклонно кивнул, позволяя сесть, и сам опустился в приготовленное кресло напротив. Женщины смотрели на него выжидательно.

— Слышал о вас, юноша, — сказал полковник густым хрипловатым голосом. — Вы сильный и храбрый человек. К тому же, насколько я понял из данной вам характеристики, и в науках преуспеваете?

Откуда он знает, подумал Засядько с некоторой тревогой. Ну пригласили в гости, напоили чаем, угостили пряником, ну и хватит… А в мои характеристики пошто лезть?

— Стараюсь в меру сил, — ответил он, снова порываясь вскочить. Полковник милостиво придержал его за плечо.

— Услышав о вашем подвиге, — сказал он, — я тут же сделал в училище запрос. Одни похвалы! Однако… вас посылают в глушь… Дороги в крупные гарнизоны, а тем более в столицу для вас оказались закрытыми.

— Меня посылают туда, где я буду наиболее полезен Отечеству, — ответил Засядько. Он держался настороже. — А я постараюсь служить достойно, куда бы меня не послали.

— Гм… ладно, оставим это. Вам дана отличная рекомендация, и если умело ею воспользоваться…

Краем глаза Засядько видел, как просияли обе женщины, а Ксанка радостно заулыбалась. На всякий случай он притворился непонимающим.

— …Если умело ею воспользоваться, — повторил полковник с расстановкой, — то можно сделать неплохую карьеру. Назначение в Херсонскую губернию можно отменить. В моих силах добиться вашего перевода в дополнительный класс. Останетесь еще на годик, осмотритесь, найдете занятие по душе…

«…И буду выпущен в следующем чине, — продолжил его мысль Засядько. — буду поручиком. Неплохо! Здесь начинает разыгрываться какой-то слащавый спектакль. Благородный юноша из бедной семьи спасает молодую красивую девушку из богатого и знатного рода, ее родители помогают его карьере…»

Он украдкой взглянул на Ксанку. Она не спускала с него глаз. Дамы тоже смотрели ласково. Полковник с довольным видом откинулся на спинку кресла. Глаза его смеялись, он не сомневался в ответе. Как, похоже, не сомневались ни обе женщины, ни очаровательная Ксанка.

— Отечество посылает меня на дальние границы, — ответил Засядько. Лучше прикидываться дураком, чем грубым невеждой. — Отечеству виднее, где я буду полезен больше.

Полковник разразился гулким смехом большого начальника:

— Хо-хо-хо! Не Отечество посылает, хотя это рано говорить такому юному и чистому юноше. Всего лишь люди! А людям свойственны как ошибки, так и многое иное…

Штаб-капитан, подумал Засядько невольно, смеется на октаву ниже: ха-ха-ха. А всякая мелочь, вроде писарей, так и вовсе рассыпается мелким горошком: хи-хи-хи. А мне по чину надо вовсе сидеть с закрытым ртом. Как на дне морском.

Полковник с удовольствием смотрел в чистое одухотворенное лицо юноши. Честен, чист душой. Как хорошо держать таких подле себя! Такой никогда не предаст, не украдет, не солжет. Отечество крепко такими сердцами, и любой знатный вор и казнокрад, страшась себе подобных, окружает себя людьми с такими честными глазами.

— Ошибки надо исправлять, — изрек полковник снисходительно. — Опять же, на пользу государю-императору и Отечеству. Зато здесь сразу же будете назначены преподавателем в соединенной солдатской школе. Она находится при основной дворянской школе, вы наверняка видели ее корпус. Покамест займитесь детишками солдат, а потом, даст бог, перейдете и в кадетский корпус, воспитанником которого являетесь. Постарайтесь не упустить возможность. Другие бы обязательно воспользовались!

«Быховский бы воспользовался, — подумал Засядько. — Он службы в полевых избегает, как черт ладана. А тут вдобавок светит еще и возможность быстрой карьеры…»

— Ваше предложение, — ответил он вежливо, — для меня большая честь. Не знаю, достоин ли.

— Достоин, — сказал полковник благодушно.

Он оглянулся на женщин. Те закивали, расцвели одинаковыми улыбками. Ксанка тихонько вздохнула, на нежных щеках играл жгучий румянец.

— Это уж позвольте нам судить, — сказала Мария Степановна веско. Она оглянулась на Елизавету Павловну. Та молча кивнула, не разжимая рта. Возможно, у нее было очень плохие зубы. — Мы повидали многих людей… Разбираться умеем!

Ксанка стрельнула в него глазками, смутилась, жгучий румянец с ее щек перетек на шею, жарко запылали уши. Засядько ощутил себя припертым к стене. Его дожали, утопили в патоке. И если он не хочет стать куклой в их руках, то надо сопротивляться. Пусть даже покажется грубостью. Пусть даже будет ею.

В любом случае, — сказал он как можно тверже, — я хотел бы сначала послужить по месту назначения.

Полковник нахмурился. Мария Степановна всплеснула руками, ее кузина удивленно вскинула длинные ресницы: какой гордец выискался! Да разве ж можно отвергать руку, протянутую старшими? Ксанка метнула быстрый взгляд на юного подпоручика и опустила голову. Румянец стал быстро покидать ее пухлые щечки. В огромном зале резко похолодало, вот-вот и пойдет снег.

Полковник пожал плечами. Аккуратно допив чай, он в мертвой тишине выудил из внутреннего кармана швейцарский брегет, щелкнул крышкой, с глубокомысленным видом собрал на лбу складки.

— К сожалению, должен откланяться. А вы, Засядько, подумайте над моим предложением. Подумайте спокойно, без предвзятости. Посоветуйтесь со старшими. Обязательно, посоветуйтесь! Учтите, другие выпускники лишены возможности остаться. А теперь, Ксанка, проводи нашего дорогого гостя.

Девушка порывисто поднялась. Судя по ее лицу, прерывистому дыханию, переживала и за себя, и за подпоручика. Не меньше его ждала, когда закончится мучительный разговор. Не хочет этот гордец их покровительства

— и не надо! Наверное, у него и дама сердца уже есть…

Засядько вышел в ее сопровождении на внутреннюю мраморную лестницу и, прежде чем спуститься вниз, задержался, чтобы попрощаться.

Девушка, поборов застенчивость, спросила тихим прерывающимся голосом:

— Послушайте, Геркулес, почему вы не хотите остаться? Перед вами дорога в Петербург. В Петербург, понимаете? В Северную Пальмиру. Вам не придется мерзнуть в степях, голодать, терпеть лишения. Вы хоть понимаете, от чего отказываетесь?

Засядько серьезно смотрел ей в глаза. Девушка была очень красива. Где-то внутри слабо зазвенела незримая струна. Любовь… Цветы… Птицы… Этот ангел создан для того, чтобы его любили, писали ему стихи, наслаждались его присутствием. А взамен счастливый избранник получит самую светлую и преданную любовь, верность, чистоту… Почему бы и нет? Ему уже восемнадцать лет. Ей — шестнадцать. Что может быть лучше союза двух юных и чистых сердец?

Есть дела поважнее любви, — сказал он себе твердо. Служба Отечеству

— разве не главное для мужчины? Не достойнее жить под свист путь и вой пролетающих мимо ядер?

— Вы назвали меня Геркулесом, — ответил он медленно. — А ведь Геркулес… тогда он жил еще в Элладе и звался Гераклом, когда ему исполнилось восемнадцать лет, тоже стоял на распутье и мучительно выбирал жизненный путь. В это время к нему подошли две женщины: Добродетель и Изнеженность. Одна предложила долгий и трудный путь к славе, посулила тяготы, лишения, опасности, тревоги. Вторая обещала самые изысканные радости, пиршества, наслаждения. Геракл заколебался… но все же выбрал трудную дорогу к славе. А что бы мы знали о Геракле… да и о Геркулесе тоже, если бы он предпочел жизнь полную наслаждений?

Он почтительно поцеловал ее детские пальчики и хотел было сбежать вниз по широким мраморным ступенькам, но девушка остановила, щеки снова разрумянились, а голосок зазвенел:

— Почему же все стремятся к спокойной жизни? Да еще полной наслаждений? Ведь стремятся же!

— Не все, — ответил он, стоя ступенькой ниже.

— Да, вы не стремитесь, но вы не правы! Выходит, что все шагают не в ногу, один вы идете в ногу?

— Бывает и так, — ответил он упрямо. — Это именно тот случай, когда прав один, а не рота. Но даже те, кто достиг спокойной жизни, счастливы ли они? Однажды мой дядя, запорожец, пустился в воспоминания молодости… Лихие набеги на турецкий берег, жаркие схватки с татарами, стычки с польскими отрядами, походы за зипунами на ту сторону моря… Несколько раз рассказывал, как добывал железом и кровью в Речи Посполитой невесту. Я слушал-слушал и спросил однажды: «А что было потом?» Никогда не забуду, как дядя недоумевающе посмотрел на меня, пожал плечами и ответил: «Потом уже ничего не было». Подумал и повторил совсем грустно: «Потом ничего не было». Меня такой ответ потряс до глубины души.

— Почему?

— Да потому, что с того момента, как дядя добыл невесту, прошло сорок лет! Сорок лет жизни. А для дяди «ничего не было». Он все это время жил, как в сказке, жил-поживал да добро наживал.

— Что ж тут плохого? — сказала девушка укоризненно.

— Ничего… Но почему то время, когда он голодал в походах, мерз в засадах, подвергался смертельной опасности в боях, почему то время он вспоминает с нежностью? Может говорить о нем часами. Вспоминает все новые и новые эпизоды. Может быть, то и была настоящая жизнь? А потом началось сытое, но унылое существование?

— Такое суждение не может быть верным, — сказала упрямо девушка. — Правда всегда на стороне большинства!

— Не знаю… Человек сам себе выбирает дорогу. Так меня учили в Сечи!

— Здесь не Запорожская Сечь, — напомнила она с вызовом. — Здесь цивилизованный мир!

— Зачем мне такая цивилизация, когда за меня будут решать каждый шаг? Во что тогда превратятся мужчины?

Она смотрела на него с ужасом:

— Вы… вы дикарь в мундире офицера!

— Вы даже не представляете, какой, — подтвердил он с готовностью.

Он почтительно поцеловал девушке руку, сбежал вниз и скрылся за массивными дверьми.

Глава 4

Гадалка с удовольствием взяла широкую ладонь молодого красивого офицера. Линии жизни были резкими, четкими.

— Ой, какая странная и удивительная жизнь…— сказала она нараспев. — Вот с обнаженной шпагой на белом коне… вот в пламени пожара прыгаешь с высокой башни… спасаешь женщину, очень красивую… У тебя вся грудь в боевых орденах и в звездах с алмазами…

Друзья хохотали, заглядывали в ладонь Александра, стукаясь головами. Балабуха сказал весело:

— Это что, ты скажи нам, на ком он женится?

Гадалка снова всмотрелась в широкую ладонь с твердыми бугорками мозолей:

— У него будет очень красивая невеста… Их сердца вспыхнут любовью… Их брак будет счастливее всех на свете… Они проживут долгую жизнь, полную любви и счастья, у них будет восьмеро детей… Все мальчики!

Быховский хохотал, ткнул смущенного Александра кулаком в бок:

— Слышал? Восемь сыновей! Ну, гигант… Завидую!

А Балабуха сказал внезапно:

— А какого цвета глаза у его невесты? Голубые?

Он прикусил язык, подсказал сдуру, но гадалка раскинула карты, покачала головой:

— Нет, у нее серые глаза.

— Не может быть, — запротестовал Балабуха. — У нее должны быть прекрасные голубые глаза!

Гадалка снова раскинула карты, нахмурилась, перетасовала колоду, разбросала по-другому. Голос ее стал резким и неприятным:

— Я не знаю, что вы хотите, но против судьбы не идут даже короли… И не только карточные. У его любимой глаза серые! Удивительно красивые, прекрасные, но серые. И еще у нее будет много поклонников… Да-да, на ее руку претендентов окажется чересчур много. Она не бывает здесь в столице… пока что не бывает… ее можно будет встретить только далеко на юге. Но сердце ее будет отдано только вам!

— Она богата? — спросил Балабуха.

— Увы, нет… Но вот еще одна странность… Здесь сказано, что она будет любить вас намного дольше, чем вы ее… но вы поживете в любви и счастье всю жизнь вместе… и умрете в один день!

Александр бросил монету в подставленную ладонь, обнял друзей за плечи. Они пошли по пыльной улице, все равно прекрасной, потому что все трое молоды, чисты и полны отваги.

Быховский оглянулся, засмеялся:

— Когда сама гадалка признается, что не понимает своих карт… я начинаю ей верить!

— Гадалке? — изумился Балабуха.

— А что? Вот когда начинают тараторить без запинки, говорят всем одинаковое… А тут сама удивилась. Вы поженитесь и проживете жизнь в любви, умрете в один день, все как в сказке, но жена будет любить тебя намного дольше! Есть над чем поломать голову.

Александр засмеялся:

— Вот и ломай, если к тому склонен. А я смотрю в другой мир. Там свищут пули, там сходятся грудь в грудь на поле брани, там я сердцем своим закрываю дорогу на Русь супостатам!

Херсонщина встретила пыльными ветрами, зноем, гулом и разношерстьем цыганских шатров. Он явился по месту назначения с трепетом, но, как оказалось, самую суровую муштру задавал себе сам. Главная беда была не в строгости новых правил, установленных новым императором, а в однообразии и монотонности. Даже молодые офицеры спивались, проигрывали в карты свои имения, жалование, украшения своих женщин. А то и самих женщин.

В первую неделю у него были две стычки с местными бретерами. Первому он выбил передние зубы и вызвал на дуэль, предоставив выбор оружия, второму предложил прислать секунданта. Оба отказались в последний момент: кто-то из их друзей подсмотрел как новичок виртуозно владеет шпагой и пистолем.

Засядько сдерживал горькую усмешку. Он из кожи лез, чтобы они подсмотрели как он фехтует в местном зале для офицеров, но в душе разгорался гнев. Всем плохо, но не все же теряют человеческое обличье даже в такой глуши?

Его зазывали сходить к цыганам, пытались втравить в азартные игры в карты. Вежливо уклоняясь, он чаще всего уходил на берег реки. Там, в излучине рос небольшой лесок, бил небольшой ключ, чистейшая ледяная вода пробегала всего сотню шагов, чтобы влиться в реку, исчезнуть среди сора и грязи, которую река несла от городов.

Однажды он сидел там, сбросив мундир, предавался размышлениям. Вот уже второй месяц службы в этом забытом богом краю. Страшно смотреть на офицеров, что приехали сюда молодыми много лет тому. Они не просто постарели. У них погас огонь в глазах, души проела ржавчина. Чтобы не видеть всего скотства, одни топят его в кутежах, другие прожигают жизнь в развеселом цыганском таборе, третьи дерутся на дуэлях из-за любых пустяков, а то и сами стреляют себе в головы…

Внезапно далекий стук копыт привлек его внимание. Вдоль реки на четверке коней двигалась богато украшенная карета. Кони шли бодро, закидывали головы, сила в них играла. Кучер придерживал вожжи, кнута при нем не было, таких коней погоняют редко.

Александр окинул все безразличным взглядом, успев цепко ухватить и мелочи, вплоть до узора на колесах, отвернулся к воде. Волны накатывались на берег мелкие, часто расходились круги: рыба выпрыгивала, хватала комаров и жуков. Цокот становился громче, карета прокатила в двух десятках шагов, затем стук копыт начнет удаляться, сейчас растворится в тиши и покое…

Кони заржали так, что ему показалось, будто закричал испуганный ребенок. Послышались крики. Он резко обернулся.

К карете с двух сторон набежали мужчины. Пятеро, все одетые кто во что горазд, у всех длинные ножи, двое еще и с саблями, а один наставил пистоль в дверцу кареты, что-то орал. Кони хрипели, пытались встать на дыбы, но один из разбойников повис на узде коренного, пригибал к земле.

Из кареты вытащили приземистого, насмерть перепуганного человека в длинном парике и долгополом камзоле, только вошедшем в моду в столице, вернее — введенном императором, за ним вытащили двух женщин. Одна, постарше, визжала так, что у Александра, привыкшего к речной тиши, заломило уши. Вторая держалась гордо, но щечки ее побелели, а руки нервно комкали платочек.

Разбойник сорвал с шеи старшей ожерелье. Двое прижали кучера и форейтора к катере, шарили по их карманам. Пятый, последний, ударил толстячка по лицу, зачем-то сдернул и бросил в пыль парик, выворачивал карманы.

Александр, оставив мундир, как был в белой расстегнутой до пояса рубашке, безоружный, бросился к месту грабежа. Разбойники заметили его, но не всполошились, только один предостерегающе выставил перед собой саблю и шагнул навстречу:

— Эй, паныч! Смерти ищешь?

— Ты пришел за шерстью, — предупредил Александр. Он перешел на шаг, глазами держал его цепко, потом внезапно посмотрел на другого разбойника, ахнул. Этот с саблей на миг отвел взгляд, Александр мгновенно бросился вперед, перехватил за кисть, повернулся спиной и наклонился, будто кланялся татарскому хану.

Отвратительно хрустнуло. Разбойник с криком перелетел через его спину, ударился оземь и остался распластанный как выпотрошенная рыба. Лицо его исказилось от боли, другой рукой он с воплем перехватил сломанную руку.

Александр быстро бросился ко второму, тот оторопело поворачивался к нему с пистолем в вытянутой руке. Александр наклонился, грянул выстрел. Пуля пролетела над головой, выдрав клок волос. Он без размаха хрястнул кулаком в лицо, подхватил на лету выпавший пистоль и зашвырнул его в карету.

Кучер и форейтор, на которых уже не смотрело черное дуло, поползли по стенке за карету, там развернулись и ринулись в лес. Александр покачал головой, он не чувствовал страха, только сильнейшее возбуждение, повернулся к разбойникам.

Их осталось трое. Один все еще держал коней, но двое, которые собирали драгоценности с пассажиров, уже знали, что противник перед ними совсем не тот паныч с голыми руками, каким показался вначале. Все-таки, оставив жертвы, пошли на него без тени страха. Они знали и себя. Один был явно атаманом шайки, высокий и жилистый, цыганского типа, серьга в левом ухе, красная повязка на голове, в одной руке сабля, в другой — нож, а на второго даже смотреть страшно: поперек себя шире, кулаки как молоты, грудь широка, будто ворота в ад, а голова с пивной котел. У него тоже были сабля и нож, хотя такой мог бы размахивать вырванным стволом дуба.

— Смерти захотел, паныч? — спросил атаман свистящим голосом.

Александр кивнул на двух распростертых:

— Один из них это уже говорил… Угадай, который.

Он внимательно следил за обоими. Второй начал обходить его сзади. Александр сделал вид, что не замечает, сам поворачивался до тех пор, пока его тень не упала прямо перед ним. Вечер был близок, тень была длинная, вытянулась.

— Ты еще можешь уйти живым, — предложил атаман почти дружелюбно.

— Вы трое тоже, — ответил Александр, Его сердце колотилось учащенно. — Но это сейчас. Через две минуты этого уже не будет.

— Почему же? — спросил атаман.

— Да хотя бы… ну… хотя бы… потому!!!

Он резко шагнул влево, пригнулся и, не глядя, ударил саблей назад. Там раздался вздох, всхлип, что перешел в стон. Александр не оглядывался, держал глазами атамана. Тот заметно побледнел, несмотря на смуглоту.

Александр на всякий случай отступил еще, заставил атамана поворачиваться вместе с ним. Сзади тяжело грохнуло. Александр рискнул на миг бросить взгляд назад, тут же повернулся к атаману. И — вовремя: тот уже летел в прыжке на него, сабли звякнули, но атаман тут же отпрыгнул. Он не зря стал атаманом: сразу почуял в молодом паныче более сильного бойца.

Александр наступал, острие его сабли было все время направлено в противника. Одновременно он держал глазами и последнего разбойника, тот удерживал коней, что зачуяли кровь и снова пробовали понести, и перепуганных пассажиров. Толстяк с причитаниями ползал по траве, что-то собирал, а пожилая женщина забилась в глубь кареты. Юная девушка замерла в дверном проеме. Кулачки были прижаты к груди, невинно голубые глаза следили за схваткой неотрывно.

— Пощади, — прошептал атаман, — дай уйти…

— Дал бы, — ответил Александр, — если бы ты, мерзавец, не ударил беззащитную женщину!

— Но она…

— А так я дам только уползти!

Он отбил дурацкий удар, острое лезвие его сабли холодно и страшно блеснуло на солнце. Атаман закричал надрывно и страшно, рука с саблей отделилась от тела и упала в двух шагах. Из обрубка брызнула кровь, белая кость мгновенно стала красной.

Александр обернулся к последнему, что все еще удерживал коней, предостерегающе направил окровавленное острие в его сторону:

— Держи коней!.. Вздумаешь бежать, знай: я догоняю оленя и ломаю ему шею.

Разбойник часто закивал, глаза его были как у большой испуганной птицы. Это был крупный малый, с глупым простодушным лицом. Александр повернулся к девушке. Сердце его дрогнуло, никогда еще не встречал такой чистой и трогательной красоты. Ее ясные глаза смотрели с восторгом, лишь на миг опустились на его обнаженную грудь, широкую и со вздутыми валиками грудных мышц, где только-только начали расти волосы, щечки зарделись, и она поспешно подняла взор.

— Спасибо вам, — сказал он искренне.

Она зачарованно кивнула, соступила вниз, не отрывая глаз от его лица. Нога ее промахнулась мимо подножки. Она ощутила, что падает… и через мгновение ее обхватили сильные горячие руки, крепкие как корни дуба. Она ударилась о твердое и инстинктивно прижалась к этому твердому, чувствуя что это самое надежное место на свете. Ноги ее не касались земли, и она, наконец, поняла, что висит в воздухе, прижавшись к обнаженной груди юноши, горячей и с широкими пластинами грудных мускулов.

Она услышала как мощно бьется его сердце, услышала запах его кожи, по телу прошла теплая волна, руки и ноги отяжелели. Все, что она хотела всем существом, это остаться вот так навсегда, навеки, быть в его руках, таких надежных, сильных и горячих.

С огромным трудом, преодолевая себя, она заставила свои руки упереться в его грудь, и он сразу же поставил ее на землю. Позже она поняла, что это все длилось лишь кратчайшее мгновение, и он, скорее всего, даже не ощутил, что задержал ее в своих объятиях… а то и вовсе он ее не задерживал?

Она не отводила от его лица завороженных глаз. Он был высок, широкоплеч, с длинными мускулистыми руками. Черты лица были правильными, но излишне резкими. Он был смуглым, загорелым. В черных как смоль волосах проскакивали синеватые искорки, брови были как черные шнурки, а глаза темнокарие, глубокие.

В нем чувствовалась звериная мощь, даже угроза, настороженность и готовность отвечать на удары. По тому, как мгновенно подхватил ее, она поняла с трепетом, что он, разговаривая с нею, все еще видит место схватки, готов к неожиданностям, к новым разбойникам, а тонкие ноздри красиво вылепленного носа раздуваются хищно потому, что чуют запах крови!

Она с трудом перевела дыхание, грудь ее вздымалась как волна в бурю, переспросила слабым голосом:

— За что спасибо? Что дала вам возможность подраться?

Голос ее был дрожащий, но чистый и мелодичный как серебристый колокольчик.

— Нет, — ответил он с неловкостью. — Я не люблю драться. За то, что не подняли визг. Здесь такая божественно красиво и тихо! И жаль нарушать такую тишину.

Из кареты с криком высунулась женщина. Оглядевшись, она завопила истошным голосом:

— Грабят!.. Помогите!.. Спасите, кто в бога верует!

Девушка посмотрела на Александра виновато:

— Простите ее. Это моя тетушка.

— Сглазил, — ответил он с улыбкой. — Что ж, рядом с ангелами всегда что-то для равновесия… Кто этот господин, что прополз вокруг кареты уже верст десять?

Он подал ей руку. Ее трепетные пальцы опустились ему на локоть. Вместе вернулись к карете. Женщина перестала кричать, бросилась к нему:

— Вы нас спасли! Вы один разогнали всю эту ужасную шайку! Вы просто Геракл…

Его передернуло, будто попал под струю холодной и грязной воды. В каждую эпоху свои любимые слова и сравнения, в эту — всех сравнивают с героями Эллады. А стоит сказать «тридцать три», как любой дурак, не задумываясь, радостно выпаливает: «Возраст Христа!», неважно, идет ли речь о возрасте женщины, несчастьях или зубцах на башне. Если его еще кто сравнит с Гераклом, он начнет брызгать слюной и бросаться на людей.

— Полноте…— ответил он учтиво. — Это всего лишь обнищавшие крестьяне. Голод толкает не на такие зверства! Ваши слуги сбежали, я бы вас посоветовал взять этого малого, что держит коней. Он сам похож на коня, коней наверняка любит, вон как держит нежно, и будет ходить за ними, как за родными. А тех трусов стоит вернуть в деревню.

Женщина отшатнулась:

— Этого… душегуба? Да ни за что! По нем Сибирь плачет!

К ним подошел дородный мужчина, обеими руками придерживал сползающий парик. Пухлое поросячье лицо еще не покинул страх. Сам он дрожал и пугливо озирался.

— Они… уже не вернутся? А что делать с этими…?

Двое разбойников, шатаясь и поддерживая друг друга, удалялись к лесу. Третий полз по траве, за ним оставался кровавый след. Атаман с воем катался по земле, зажимал обрубок руки. Оттуда хлестала кровь. Александр ощутил жалость. В момент схватки готов был убить, но это был слишком малый миг. Не зря говорили, что его рассердить невероятно трудно. А вот вышибить слезу…

— Кто ходит за шерстью, — напомнил он нехотя, — тот может вернуться стриженым.

Он помог женщинам влезть в карету. Пятый все еще держал покорно коней. Александр сказал строго:

— Садись и вези этих господ, куда они велят. С этого дня ты бросаешь свою работу в лесу… Ясно?

Из окошка на него смотрели блестящие глаза. Девушка была так прелестна, что у него защемило сердце. Если и есть на небесах ангелы, то и они уступают ей в чистоте и прелести.

— Я обещаю, — сказала она тихо, — я возьму его на службу.

Женщина ахнула, что-то залепетал протестующее толстяк, но девушка прервала милым, но решительным голосом:

Не спорьте тетушка! Этот молодой человек, который упорно не называет свое имя, прав. Да, пусть этот разбойник работает у нас. Это так романтично! По крайней мере, он не испугается и не убежит. А вы… вы бываете в свете?

— В чем-чем?

Она слегка смутилось, это было очаровательно. На щечках зацвели алые розы, пунцовые губы стали еще ярче.

— У нас здесь, конечно, не Санкт-Петербург, но у губернатора каждую субботу собирается весь цвет общества. Все офицеры бывают там постоянно!

Александр отступил, поклонился. В глубине кареты шушукались тетушка и толстяк. Их все еще трясло от пережитого ужаса, а не торопили трогаться только потому, что до свинячьего визга боялись и разбойника в козлах.

— Я не все, — ответил он нехотя.

Их глаза встретились. Он ощутил как дрогнуло сердце, а в душе отозвались какие-то струны. Мир внезапно стал ярче, а воздух чище. Ее глаза смотрели прямо в душу, и он не чувствовал желания закрыть ее, как делал всегда, когда к нему приставали с излияниями и от него ждали того же.

— Так вы придете? — спросила она настойчиво.

Он заставил себя ответить, хотя это было тяжелее, чем двигать гору:

— Я — не все…

Он отступил еще на шаг, подал разбойнику знак. Тот, еще не веря, торопливо забрался на козлы, взял вожжи. Кони тронулись, карета качнулась, ее повлекло по дороге все дальше и дальше.

Он с отвращением отшвырнул саблю. Райский уголок испакостили кровью и ненавистью! Уже не очистишь, надо искать другой.

Но он знал, что придется искать по другой причине. Здесь слишком многое будет напоминать о схватке, этой волшебной девушке, этих минутах совсем другой жизни.

Он шел к казармам, на ходу одевал и застегивал мундир, но видел только ее обвиняющие глаза. На душе была горечь, словно несправедливо ударил ребенка. Она никогда не поймет его бессвязных слов. Хуже того, он сам их не понимает!

Глава 5

На другой день его вызвали к полковнику. Адъютант, загадочно улыбаясь, провел его в кабинет. Засядько чувствовал напряжение, разговор явно пойдет о вчерашнем происшествии. Он должен был обратиться к властям, те снарядили бы погоню за ранеными разбойниками. Придется прикинуться растерянным, испуганным. Мол, не соображал, что делает, все получилось как бы само…

Полковник поднялся навстречу, вышел из-за стола, неожиданно обнял. Держа за плечи, отодвинул на вытянутые руки, всмотрелся в покрытое загаром мужественное лицо:

— Наслышан!..

— Простите, — сказал Засядько учтиво, — о чем?

— О твоем лихом поступке! Подумать только, бросился один на пятерых! Одолел, спас, да еще и от благодарностей увильнул! Неужели на земле еще есть такие люди?

Полковника распирала веселая гордость, словно он сам всех побил и спас, он похохатывал, отечески хлопал подпоручика по плечу, мял, снова хлопал.

— Это были простые обозленные крестьяне, — сказал Александр, он чуть воспрянул духом, претензий к нему пока нет. — Я еще не знаю, что смогу в бою.

— Сможешь, — уверил полковник громогласно, будто говорил на плацу перед ротой. — А случай представится, не горюй. Россия все время военной рукой расширяет свои пределы. Победоносные войны идут на всех кордонах!

Продолжая обнимать за плечи, он подвел к окну. На широком плацу двое офицеров упражняли роту новобранцев. Доносилась ругань, время от времени один из офицеров подбегал к солдатам, остервенело бил кулаком в лицо. У некоторых по подбородкам уже текла кровь. Второй офицер взирал на все лениво, двигался как засыпающая на берегу большая бледная рыба.

— Видишь? Эти вряд ли на что сгодятся. Пьют да по бабам, пьют да по бабам. Вот тот второй, видишь?.. Этот уже только пьет, ибо с бабами, даже самыми податливыми нужны какие-то усилия, а с бутылкой — нет. Пока нет.

Засядько зябко передернул плечами. Мир внезапно показался жестоким и враждебным. Ведь пить начинают от отчаяния, разве не так, спросил он себя.

Полковник проворчал уже глухим как удаляющийся гром голосом:

— Я сам тут начал опускаться, но тебе… не дам.

Александр скосил глаза на красное одутловатое лицо. Полковник, по слухам в офицерской среде, был первым насчет попоек и гулящих женщин. Впрочем, возможно, это были слухи вчерашней давности.

— Как мне удастся избежать? — спросил он тихо. — Если это так уж неизбежно? И вся Россия тонет в этом. Разве что податься во франкмасоны!

Полковник отвернулся от окна, закрыв широкими плечами гнусную сцену, порождение тоски одних и бесправия других.

— Франкмасоны? Лучше держись от них подальше.

— Почему?

— Тайные, — буркнул полковник. — А в тайне держат всегда что-то мерзкое… Хоть о себе и рассказывают сказки как о поборниках справедливости, но посторонним свои секреты не открывают. Действительные цели не раскрывают.

— А их цели обязательно мерзкие?

— Сказать не берусь, но я не хочу, чтобы мою судьбу решали тайно. И на тайных сборищах. Да еще иностранцы!

— Почему иностранцы? — пробормотал Засядько. — Судьбы России решает государь император Павел…

— А!.. Он тоже масон, но только король прусский постарше его в чине по тайному обществу. Повелит — и наш государь хоть на задние лапки встанет, хоть по-собачьи взлает! Ведь у масонов обязательно слепое повиновение младшего старшему.

— Да, — пробормотал Засядько, — такое терпимо в армии, здесь нельзя без дисциплины, но премерзко в жизни светской Полковник похлопал его плечу. На лице его странно переплетались удовлетворение и легкая зависть.

— И без масонов можно делать карьеру. У меня на столе лежит запрос из Санкт-Петербурга. Им требуются офицеры на боевую службу. У нас гарнизон невелик, потому мне предписано выделить всего троих. Но зато самых храбрых, стойких, беззаветно преданных вере, царю и Отечеству. Если я ослушаюсь, пошлю не тех… ну, всегда есть соблазн из этой дыры послать по протекции родственника или любимчика, с меня самого голову снимут!

— А… куда? — спросил Александр едва слышно.

— В Санкт-Петербург, — полковник внезапно улыбнулся. — Но я не думаю, что воевать придется на улицах столицы. Однако где, это вопрос строжайшей государственной тайны! Не только я, но думаю, даже в высших кругах столицы еще не знают. Пока что знают только двое.

— Кто?

— Его императорское Величество Павел Первый и… фельдмаршал Суворов!

Адъютант напрасно прислушивался, двойные двери были прикрыты плотно, а полковник говорил в глубине кабинета, нарочито понизив голос. Похоже, дело было серьезное, потому что разговор был долгий. Подпоручик совершил то, о чем долго будут говорить между собой офицеры, одни с восторгом, другие с завистью, но все-таки при желании можно усмотреть и нарушения.

Наконец дверь распахнулась, адъютант с готовностью вытянулся. Еще больше вытянулось его лицо. Полковник, известный суровым нравом, провожал подпоручика, дружески обнимал за плечи и всячески выказывал ему расположение, демонстрировал внимание. Голос полковника был ласковым, это было непривычнее, чем, если бы горилла вздумала петь цыганские песни:

— И еще я пообещал привести вас завтра вечером на бал. У нас городок маленький, новости расходятся быстро. Местное светское общество горит любопытством увидеть вас. Это было так романтично! Местные красавицы уже сегодня будут делать прически, чтобы вам понравиться. Не понимаю эту французскую моду, когда даже спать приходится сидя, чтобы не разрушить эти башни из волос… Разве мы на прически смотрим?

Он подмигнул заговорщицки. Александр ощутил, что краснеет. Он все еще старался смотреть на женщин как на существ, во имя которых совершаются подвиги. Но то, что видел до сих пор, укладывалось больше в понятие девок и баб, какие бы знатные фамилии не носили, и какие бы пышные прически не сооружали.

Полковник похлопал его по плечу:

— Вижу, знаешь куда смотреть! Нам, мужчинам, надо задницу пошире да вымя побольше. А все остальное — мелочи… Так что завтра вечер ничем не занимай, любование луной на берегу реки отложи — мне уже об этом донесли. Я начинал тревожиться, мало мне пьяниц да бретеров! Но вишь, каким концом обернулись твои любования красотами! Я пообещал привести тебя, не подведи.

— Я сделаю все, что скажете, — пробормотал Засядько. — Я ведь вижу, что вы обо мне заботитесь!

— Ты сам о себе заботишься, — проворчал полковник, но вид у него был польщенный. — Ты хоть знаешь, кого спас?

— Ну, людей в карете…

Полковник отшатнулся в удивлении, потом расхохотался так, что закашлялся, побагровел, глаза стали выпученными как у вареного рака.

— Ну, — проговорил с трудом, — ну… предполагал невежество… только ли невежество?.. но чтоб такое… Еще могу понять, что раньше ты не знал эту ясную звездочку, хотя это представить трудно, все о ней только и говорят… Но как ты даже не поинтересовался теперь?

Он смотрел так, словно ждал немедленного признания в какой-то хитрости. Засядько сказал встревоженно, голос стал умоляющим:

— Вы только не сердитесь!.. Я бы спросил… потом. А вчера времени не было, потом было не у кого узнать… Ну и все такое.

— Ты просто урод, — изрек полковник. — У тебя в голове что-то не так. Царя-императора там не хватает. А то и вообще валеты королей гоняют. Ты случайно дамой туза не бьешь?.. Это же ехали Вяземские! Кэт, княжна, а с нею учитель французского и двоюродная тетушка! Кэт — единственная наследница древнейшего рода князей Вяземских… и богатейшая, к слову о птичках.

По лицу юноши он понял, что его слова отскакивают от него как от стенки горох. Зато заблестевшие глаза показали, что прелестную княжну запомнил.

— Завтра, — напомнил полковник. — Готовься!

Ошеломленный Александр бегом спустился по ступенькам на улицу. Сердце колотилось как будто хотело выпрыгнуть, кровь бросилась в голову, он чувствовал неистовую радость.

Навстречу шли трое офицеров. Расфранченные, духами разит за версту. Идут так, будто им принадлежит если не весь мир, то хотя бы Херсонщина. Однако при виде молодого подпоручика на их лицах появились кислые улыбки.

Один сказал тягучим голосом:

— Да, завтра тебя осыпят цветами. Тут вовсе можно прыгать до неба.

— У губернатора о тебе только и разговоров, — буркнул второй завистливо.

Третий кивнул нехотя. Вид у него был таков, что он знает все, о чем говорится у губернатора, ибо он близок к высшим кругам города, знает всех, и его знают тоже.

Александр даже не понял сперва, потом развел руками. Цветы так цветы, и хоть из всех приемов предпочитает приемы со шпагой, но стерпит и прием у знатных мира сего. Главное же, о чем эти трое несчастных и не догадываются, он через неделю покинет эти безрадостные степи и поедет в Санкт-Петербург!

А оттуда… куда оттуда? Явно за кордон, потому что Суворов никогда свою страну не защищал. Он воюет только в чужих странах! И войны его всегда наступательные.

Когда они прибыли к особняку губернатора, у ворот уже стояло десятка два карет, а у коновязи оседланные кони лениво жевали отборный овес. Полковник хмыкнул:

— Наши кавалеры времени не теряют… На балах да пьянках только и живут, а на службу, так, отлучаются.

— Для чего шли в офицеры? — спросил Александр с недоумением.

— А сколько блеска в эполетах, аксельбантах, золоченых шнурах? Они как вороны клюют на все блестящее. А нонешние женщины так вовсе вороны из ворон…

Они взбежали по мраморным ступеням. Роскошно одетые слуги в ливреях распахнули перед ними массивные двери. Полковник выпрямился, лихо подкрутил усы. Он разом помолодел, в глазах появился лихорадочный блеск.

Пройдя через большую комнату, они оказались перед распахнутыми дверьми в большой зал. Оттуда неслись звуки оркестра, и когда Засядько встал на пороге, его ослепил блеск множества свечей, хрустальных люстр. Даже массивные канделябры, начищенные до нестерпимого блеска, старались уколоть глаза богатством и роскошью. В залитом ярким светом зале уже был почти весь высший свет Херсона. В глазах рябило от роскошных платьев, драгоценностей, блеска эполет, богато украшенных мундиров.

Оркестр играл не очень умело, но старательно и громко. Шелест множества голосов, мужских и женских, напомнил Александру раков, трущихся панцирями в тесном ведерке.

Дворецкий громогласно назвал их, явно гордясь зычным голосом. Александр увидел как сразу разговоры умолкли. В их сторону повернулись десятки голов. Полковник выпрямился еще больше, грудь выгнулась колесом, а живот подтянул так, что тот почти прилип к спине.

Деревянно шагая, он повел смущенного Александра через зал. Они сделали всего пару шагов, как к ним быстро шагнул немолодой грузный человек с орденской лентой через плечо. Парик был сделан тщательно, но так, словно хозяин все же старался сделать его как можно незаметнее, раз уж в угоду моде необходимо прятать собственные волосы.

— Дорогой Петр Саввич, — провозгласил он густым басом и раскинул объятия, — ты так редко бываешь здесь! А тут двойная радость: ты догадался привести и этого замечательного юношу, о котором говорит весь город!

Александр почтительно поклонился градоначальнику. Тот излучал радушие, в нем чувствовались сила и уверенное достоинство. От него пахло хорошим французским вином, но такому медведю, подумал Александр, надо споить целый винный подвал, чтобы свалить под стол. Наверняка пьет еще и для того, чтобы других свалить, пусть в пьяной болтовне выбалтывают то, что трезвый придерживает.

Он чувствовал на себе пытливый взор, не знал что ответить, а от него определенно ждали какого-то ответа.

— Я счастлив, — сказал он, запнулся и повторил, — я просто счастлив! Что я могу еще сказать? Вы же видите, я счастлив быть здесь.

Градоначальник довольно хохотнул, обнял молодого офицера. За витиеватыми речами часто кроется неискренность, а умелое построение речи говорит скорее о частом повторении одних и тех же апробированных выражений. Этот же молодой офицер сказал бессвязно, смущаясь, что привело его в восторг.

— Юноша, здесь все свои, — сказал он искренне. — И все рады вам. Чувствуйте себя как дома. Отныне двери нашего дома всегда для вас распахнуты!

Засядько поклонился. Он был смущен, физически чувствовал взгляды всех собравшихся. Да он из незнатной семьи, а правила светского обхождения понаслышке да книгам не выучишь. И как бы не ступил, будет видно, что рос и воспитывался в диких степях Украины, с детства привык скакать на горячем коне, и никогда не ходил под присмотром нянь и гувернеров.

Внезапно совсем близко раздался радостный возглас:

— Вот он, наш спаситель!

К нему, приятно улыбаясь, тетушка вела зардевшуюся Кэт. У Александра остановилось дыхание, настолько она была божественно прекрасна. Ее большие серые глаза смотрели восторженно, с детским обожанием, на щечках расцвел румянец, пухлые губы вздрагивали, растягиваясь в радостную улыбку. Ее пышные волосы были убраны в высокую прическу, там блистали драгоценности, длинная лебединая шея была беззащитно открыта, у Александра защемило сердце от прилива нежности, а руки дернулись укрыть ее, защитить, уберечь от опасности снова.

У нее был глубокий по последней моде вырез на платье. Александр ощутил как тяжелая горячая кровь прилила к его щекам, залила шею. Их глаза встретились, он увидел, что она поняла по его взгляду, почему он покраснел, и румянец на ее щеках стал еще ярче. У нее была ослепительно чистая нежная кожа, он видел ее девичьи округлости как не старался отвести глаза, его обволакивал нежнейший едва уловимый запах ее духов, от которого сердце едва не выпрыгивало, а голова кружилась, а она так же зачарованно не могла оторвать взгляда от его юношеского, но мужественного лица с резкими чертами и упрямо выдвинутой челюстью.

Молчание длилось, как им показалось, вечность и еще раз вечность. Зачем губернатор взял ее нежные пальчики в свою огромную ладонь, поднес к губам:

— Милая Кэт… На месте этого юноши каждый бы бросился хоть на сотню разбойников, если понадобилось бы спасать тебя!

Вблизи стояли офицеры с бокалами шампанского в руках, прислушивались. Слова губернатора приняли с одобрительными возгласами.

— Что на сотню, на тысячу!

— На армию!

Губернатор бросил на них уничижительный взгляд, добавил:

— Вряд ли у кого-то это получилось бы так же блестяще, но, милая Кэт, ради вас в самом деле каждый из нас бросится на штыки!

Он еще раз поцеловал ей руку, передал полковнику. Тот приложившись губами к ее пальчикам как к святыне, сказал торжественным голосом, словно читал завещание о получении им огромного наследства:

— Милая Кэт, позвольте представить вам моего юного друга, подпоручика Александра Засядько!

Он отступил на полшага, поклонился. Александр тоже склонил голову, чувствуя себя глупо в тугом мундире, затянутый, скованный церемониями. Казачий сын, привыкший скакать навстречу ветру с раскрытой грудью, когда же привыкнет? Жарко, воздуха не хватает, воротничок давит как чужая рука на горле.

Кэт не могла оторвать от него глаз. Сейчас он показался еще выше, чем тогда, когда в белой расстегнутой на груди рубашке бросился спасать ее, как часто спасал в ее снах волшебный принц. Он был красив как сам Сатана, и в тугом мундире выглядел как дикий конь, на которого возложили седо, но который все равно никому не позволит в него сесть.

Годы учения в привилегированном училище не вытравили свободолюбивый дух, и если бы она уже не узнала, что красивый молодой подпоручик русской армии не князь и даже не дворянин, а сын знатного казака, то все равно безошибочно признала бы в нем человека, рожденного в седле и вспоенного с конца копья.

— Добрый день, — сказал он внезапно охрипшим голосом. — Вы… танцуете?

— Да, — ответила она поспешно. Голос ее был чистый как колокольчик, у него сладко отозвалось сердце. — Вы… приглашаете меня?

— Уже пригласил, — сказал он еще торопливее.

Он видел в ее глазах то же самое, что чувствовал и он. Вырваться хоть на время танца из-под плотной опеки старших, когда тебе дышат в затылок и подсказывают каждое слово. И пусть за ними все время будут неотрывно следовать взгляды всего зала, но все-таки они вдвоем смогут ощутить хоть слабую тень тех минут, когда он, сильный и красивый, в белой рубашке, распахнутой на широкой груди, подхватил ее, слабую и трепещущую, держа в одной руке саблю, ощутил легкий аромат ее духов, а ее пронзила сладкая дрожь от прикосновения его сильных рук…

Однако им пришлось дожидаться пока окончится предыдущий бесконечный манерный танец. Фигуры в одинаковых напудренных париках двигались по кругу как восковые. Одновременно приседали, кланялись, лица у всех как маски, непристойно выказывать какие-либо чувства, Александру они напоминали фигурки на больших часах.

— Я слышала, — сказала она тихо, глядя на танцующих, — что в Вене создан новый танец. Его назвали вальс…

Александр кивнул. Вальс он не танцевал, но слышал о нем от поручика Ржевского. Правда, поручик спутал Штрауса со страусом, который несет самые большие яйца, наверное, потому Ржевский и заявил в офицерском собрании глубокомысленно, что, мол, теперь знает, почему Штраус пишет именно вальсы.

— Наши офицеры только о нем и говорят, — сказал он осторожно. — Его вроде бы запретили как непристойный?

Ее щечки снова заалели:

— Да. Но молодежь тайком танцует. Я, правда, не видела…

— Каков он?

— Говорят, в нем кавалер во время танца левой рукой не просто касается кончиков пальцев дамы… а держит ее за руку. А правой вовсе обнимает за талию… Конечно, на вытянутой руке! Но у нас вальс танцевать нельзя. В самом деле, о девушке могут подумать нехорошее, если позволит себя обнимать за талию незнакомому мужчине. Даже в танце!

Он спросил тихо:

— Но в Вене же танцуют?

— Там у них много музыкантов, художников, артистов, к ним отношение лучше, чем у нас. У нас вальс если и начнут танцевать, то разве что среди простонародья… хотя я не могу себе представить, чтобы пьяные мужики его танцевали… А в высшем свете нравы строгие.

Александр рассматривал ее искоса, не в силах отвести взор. Он вообще не любил танцы, в них было слишком много от механических фигур. Жизнь оставалась только в народных плясках, там даже кипела и хлестала через край, но, чтобы не быть изгоем, выучил все па и мог танцевать все, что игралось на балах. А вальс, при всей его якобы непристойности, может оказаться лишь очередным танцем заводных игрушек.

Впрочем, подумал он с усмешкой, может быть его создатель как раз сам настрадался от бездушия бальных танцев, потому создал нечто ближе к гопаку или народной мазурке?

Заиграли полонез, новый танец, что недавно вошел в моду после завоевания русскими войсками Польши. Вместе с награбленным оттуда вывезли и музыкантов, художников, артистов. Если не в Санкт-Петербург для украшения столицы, то в Сибирь, чтобы смирить польский гонор.

Александр поклонился Кате, так ее хотелось называть, ее нежные пальцы коснулись ее руки, они вошли в круг. Танцующих было двенадцать пар, все двигались по кругу в строго размеренном ритме, останавливались, раскланивались, менялись местами, раскланивались, все медленно и чинно, но он вдруг ощутил, что зал исчез и все исчезло, а они танцуют только вдвоем. А вместо стен с канделябрами и запаха восковых свечей — берег реки и аромат цветов, свежесть близкой реки.

По ее глазам он внезапно понял, что она тоже с ним в их волшебном мире для двоих. Стены зала растворились и для нее, исчезли как дым все танцующие, родители и с завистливой враждебностью наблюдающая офицерская знать.

Глава 6

На следующий день он нанес визит в дом князя Вяземского. Чувствовал себя не в своей тарелке. Впервые его страстное желание совпало с желаниями других: полковника, тетушки и наставника Кэт, и, как он втайне надеялся, с желанием самой Кэт.

Дворецкий, с достоинством кланяясь, проводил через анфиладу залов в кабинет самого князя. Александр чувствовал как побежали мурашки по коже. Кабинет был достаточно просторен, чтобы в нем проводились учения с ротой новобранцев. В левом узлу внимание привлекал камин на аглицкий манер, там белеют торцами березовые чурки в обертках бересты, стены заняты книжными шкафами. Фолианты в телячьей коже, монограммы вытеснены золотом. Огромный стол завален бумагами. Даже в одном из трех кресел лежит свернутая в рулон карта. Массивная чернильница из дорогого малахита, пучок гусиных перьев в хрустальном стаканчике, настольный календарь… Похоже, князь и на юге продолжает заниматься работой, а не только охотится на лис, как утверждают знатоки.

Он еще рассматривал книжный шкаф с книгами, когда дверь распахнулась, вошел грузный мужчина в дорогом камзоле. Вид у него был представительный, в движениях чувствовалась уверенность высокорожденного, привыкшего с детства отдавать распоряжения, но лицо было мягким, а сейчас и вовсе лучилось довольством и счастьем.

Он еще от дверей раскинул руки:

— Позволь мне обнять тебя, отважный юноша!.. Я богат, но главное мое сокровище — Кэт. Это поздний ребенок, я в нее вложил всю душу. Господь видит как я просыпаюсь в страхе ее потерять, но позавчера я был как никогда к этому близок.

Он обнял Александра, расцеловал в обе щеки, усадил в кресло. Придержал рукой, тот порывался вскочить, сам обогнул стол и с удовольствием опустился на мягкое сидение.

— Полковник много рассказывал о тебе, Саша. Позволь тебя так называть? Он очень высокого мнения о тебе.

Александр пробормотал в смущении:

— Я здесь всего два месяца. Чем я мог заслужить столь лестную оценку?

Князь покровительственно засмеялся:

— Саша, мы с полковником уже в том возрасте, когда жизненный опыт позволяет судить о многом. Мы видывали много, потому нам не требуются годы, чтобы сразу понять человека. Ты из тех, кто шагает далеко. Есть люди, которые живут как трава. Есть — как звери. Но на каждое поколение рождаются люди, их мало, которым наш их мир сразу начинает казаться тесен. Они, каждый по-своему, начинают его расширять, улучшать, перестраивать. Это и мудрецы вроде Моисея, Аристотеля, нашего гения Ломоносова, и завоеватели вроде Аттилы, Чингисхана, Александра Македонского, и хитроумные механики вроде Архимеда или Кулибина… При всей разности эти люди из одного теста. Им тесно в этом мире! Я не знаю, кем будешь ты… Может быть твои крылья сгорят в самом начале, и никто не увидит твоего взлета, но ты — из этой породы.

Александр слушал его, раскрыв рот. Князь говорит то, что он сам постоянно чувствовал в сердце, но не мог выразить словами. Люди вокруг слишком ленивы, слишком медлительны, слишком мало хотят от жизни. Но они такие все… как он думал раньше.

— Не знаю, — ответил он искренне. — Ведь я служить только начал. Я все время учился… и сейчас все время учусь.

Князь кивнул. Глаза на пухлом слегка одутловатом лице были живые, внимательные:

— Учишься. А нынешние дворяне в подражание Митрофанушке стонут: не хочу учиться — хочу жениться.

Его острые глаза остановились на его лице. Александр ощутил, что краснеет. Князь несколько мгновений изучал его, с легким смешком откинулся на спинку кресла:

— Саша, мы твои должники. Дело не в драгоценностях, что унесли бы разбойники, я в состоянии тут же купить новые, но Кэт даже не успела испугаться, вот за что я тебе благодарен! Когда ты появился, молодой и веселой, сабля в руке, а в глазах удаль… не спорь, так тебя описала не только она, но и моя сестра, то они все трое были абсолютно уверены, вот что удивительно, что с твоим появлением все пойдет хорошо…

— Ну уж…

— Я сам их не понимаю, но они в один голос твердят, что сразу поверили в тебя. Один супротив пяти! Но Кэт была уверена, что ты их разгонишь, а ее спасешь. Так и случилось, но более того…

Александр ежился под пристальным взглядом. Князь неожиданно усмехнулся:

— Тебе будет доставаться за рискованные решения. А также за те, которые ты принимаешь за других. Признаться, я без охоты принял того разбойника. Лишь по настоянию дочери, которую люблю настолько, что отказать ни в чем не могу. Но ты оказался прав: он обожает коней, готов и спать в конюшне, а на работе конюха просто счастлив. Конечно, я запретил домашним упоминать, как он нам достался. Таким образом мы обрели в его лице преданнейшего человека. Странные бывают повороты судьбы, верно?

Он поднялся, обошел стол, снова обнял:

— Не предлагаю никакого вознаграждения. Знаю, не примешь. Судя по фамилии, ты из малороссов, а у них гонора на сто князей хватит. Но если что понадобится, только дай знать. Князь Вяземский с его влиянием, деньгами и землями — в твоем распоряжении!

Он проводил его до дверей кабинета. На пороге взглянули друг другу в глаза. И оба знали, что никогда ни при каких обстоятельствах гордый подпоручик не унизится до просьбы о помощи.

Кэт ждала его в большом зале. Увидев выходящего из кабинета отца молодого офицера, бросилась навстречу:

— Александр!

Он снова ощутил волну нежности и щемящего жара в сердце. Еще никогда не видел такой прекрасной девушки, нежной и удивительной, чистой как лепесток розы. Ее глаза сияют как две утренние звезды, омытые росой, пухлые губы раздвинулись в счастливой улыбке.

— Милая Кэт, — сказал он и поперхнулся. Слова сами сорвались с языка, но не успел пожалеть, она вспыхнула от счастья, засветилась, будто ее сердце запылало жарким огнем.

— Ох, Александр, — сказала она и подошла к нему так близко, что почти касалась его лицом. Ей пришлось задрать голову, он возвышался над ней на полголовы. Ее глаза лучились, а губы стали пунцовыми. — Я боялась, вы никогда это не скажете!

Ее глаза на миг ушли в сторону, там был альков, и Александр тут же предложил руку. Они уединились в алькове, занавеси были раздвинуты, незамужней девушке неприлично оставаться наедине с молодым мужчиной, но все же они могли издали услышать шаги.

Александр усадил ее на мягкую кушетку, сел рядом. Кэт поколебавшись, вложила узкую ладонь в его руку:

— Александр, мы все благодарны… Ой, что это у вас такое твердое? Мозоли? Неужели от шпаги?

— И от сабли тоже.

Ее глаза стали огромными:

— У всех офицеров, которые вхожи в наш дом, ладони белые и нежные…

В алькове было жарко, мундир душил горло. Он словно видел со стороны, какое у него красное лицо с глупо выпученными глазами. Кэт старательно отводила взгляд. От нее обворожительно пахло как от нежного цветка.

Голос ее дрогнул:

— Как часто я в детских снах видела один и тот же сон… На меня нападают разбойники, у них сабли и страшные ножи, мне страшно… Но вдруг появляется рыцарь в блистающих доспехах! Он горд и красив, он отважен, а меч в его руке блещет как молния. Разбойники кто повержен, кто в страхе бежит обратно в лес. А рыцарь, отбросив меч, берет меня на руки. У него черные как смоль волосы, мужественное лицо, высокие скулы. Руки его сильны как ветви дуба, а сам он красив и статен. Он сажает меня на своего коня и увозит в замок…

Она сделала долгую паузу, смотрела вопросительно. Александр, чувствуя, что надо что-то сказать, промямлил:

— У рыцаря должны быть золотые волосы до плечей. Так всегда в сказках.

— Это в сказках, — возразила она. — А мне снился всегда черноволосый, смуглый, загорелый, а лицо… немножко даже разбойничье. Чуточку злое, как у сильного и непокорного человека. Я даже рассмотрела черные волосы на его груди!

Он ощутил как запылали его уши. Знал, когда увидела мельком волосатую грудь своего рыцаря. Угораздило же его сидеть с рубашкой, расстегнутой до пупа! Даже не на солнцепеке.

— Хорошо, если у него есть замок, — пробормотал он.

— Есть, — сказала она убежденно. — Или будет, это неважно. А в замке он берет меня в жены, мы живем долго и счастливо, и у нас множество детей…

— Восьмеро, — пробормотал он.

— Что? — переспросила она. — Ах, почему нет? Восьмеро.

— И все мальчики…

— Почему? Пусть и девочки.

— И оба умирают в один день, — сказал он тихо.

— Что?

— Да так, вспомнил одно гадание…

Она просияла:

— Вам такое напредсказывали? Я всегда мечтала жить в любви и умереть со своим мужем и повелителем в один день!

Она внезапно замолчала, спрятала лицо в ладони. Сказано было много, слишком много. И молчание было долгое, мучительное для обоих. Александр прокашлялся, в горле стоял комок:

— Кэт… губернатор был прав. Все мужчины мира ради вас бросятся хоть на сабли, хоть на штыки. Мое сердце у ваших ног! Я просто не смею и надеяться… Но если я хоть чем-то похож на рыцаря вашей мечты, если я смогу быть похожим… то я приложу для этого все силы, отдам этому всю жизнь… Кэт, я люблю вас!

Она подняла голову, лицо ее было счастливое. В глазах стояли слезы. Она прижала кулачки к груди:

— Саша!.. Я люблю вас с того времени, когда еще играла в куклы. Вы всегда были таким, как сейчас!.. Я просто дрожу от страха, что я сейчас проснусь, и все исчезнет!

Ее голос в самом деле дрожал, а слезы прорвали запруду и побежали по нежным щекам. Губы распухли. Александр медленно наклонился и поцеловал. Ее губы были солеными, они дрогнули, словно от страха, но в следующее мгновение раскрылись ему навстречу. Он вбирал в себя ее нежность и чистоту, ее аромат, его руки держали ее сперва за плечи, потом обнял, а она прижалась к нему с такой силой, какой нельзя было ожидать от ее хрупкого тельца.

Сердце его стучало мощно и радостно. Он слышал невидимые фанфары и слышал хлопанье незримых крыльев, это праздновали их союз на небесах.

Послышались шаги. Они с великим трудом оторвались друг от друга, но остались сидеть, держась за руки как дети. Кто-то прошел мимо, хлопнула дверь.

Александр сказал жарко, сам удивился своему севшему голосу:

— Я сегодня же попрошу вашей руки. Как вы думаете, что скажут ваши родители?

Она опустила ресницы:

— Скажут, что это несколько неожиданно… что как-то еще не думали… Что я слишком молода… но вообще-то, если встретится человек, которого я полюблю… то не спеша и с соблюдением приличий… Ах, Саша! Вы знаете, что они могут сказать. Ведь они сами в вас влюбились. Тетушка все уши прожужжала, какой вы скромный, что не пьете и не курите, к гулящим девкам и к цыганам не ходите, что вас высоко ставит начальство… А отец сам навел о вас справки. Я к нему подлащилась, он все рассказал. Он тоже ставит вас очень высоко, еще сказал, что вы обязательно станете, по меньшей мере, генералом.

Александр слышал как горячая кровь прилила даже к ушам. Радостно слышать от других то, о чем мечтал втайне сам. Да, он обязательно станет генералом. И очень молодым генералом! Не ради выгод и жалованья, а потому что генералы могут делать то, о чем подпоручики не смеют даже мечтать.

— Значит…

— Он не откажет.

Он раскрыл объятия, она бросилась в них и прильнула беззаветно, прижавшись к его сильному телу, как в могучему дубу. Его сердце задыхалось от любви и нежности, слыша как совсем рядом вздрагивает нежное и страстно любимое существо. Она трепещет, словно он может исчезнуть! И что это все окажется сном…

Перед уходом он попросил доложить князю о себе, собрал всю волю в кулак, а когда дворецкий распахнул перед ним дверь, шагнул вперед, глядя чисто и преданно, вытянувшись и выпячивая грудь.

Князь отложил бумаги, поднялся навстречу, разводя руки для объятия:

— Милый Саша, я начал скучать по тебе, едва ты ступил за дверь кабинета! Садись, я велю подать кофий со сливками…

Александр поклонился:

— Благодарствую. Я пришел откланяться… а еще — просить вас руки вашей дочери.

Князь, не останавливаясь, как шел с раскинутыми руками, так и обнял Александра. На лице старого вельможи не отразилось ни малейшего удивления. Скорее, Александр прочел в нем нескрываемое удовольствие. Князь отечески расцеловал молодого офицера, отстранил на вытянутые руки, всмотрелся в юное лицо:

— Я надеялся, что ты это скажешь. Кэт без ума от тебя, меня даже оторопь берет. В наших краях редко по любви выходят, а чтоб по такой неистовой… об этом в нашем роду… теперь и в твоем, будут из поколения в поколение рассказывать!

— Значит, вы не против?

— Не против, еще как не против! Да и матушка возликует. Мы очень любим Кэт и хотим, чтобы она была счастлива. А если ее желание совпадает с нашим, то разве бывает родительская радость выше?

Он позвонил в колокольчик, велел сообщить княгине, что они будут в парадной зале. На Александра посматривал отечески, много не расспрашивал, выгодно отличаясь от отца Оксаны. Александр терялся в догадках, не думал, что разговор может получиться таким быстрым и легким. Или же князь уже получил о нем все-все сведения, знает все. А что о нем знать? Его жизнь может поместиться на половинке листа бумаги. Родился, учился, только-только начал службу. Нет ни богатых земель, ни роскошных дворцов, ни имений. Тогда странно, что князь с такой легкостью выслушал его… С другой стороны, он настолько богат и знатен, что нет необходимости родниться обязательно с богатыми и знатными. Его земель и деревень хватит не сто генералов.

Сердце его стучало учащенно. В алькове уже было пусто, но когда Александр проходил с князем мимо, ноздри уловили едва слышный запах знакомых духов.

Они едва успели сесть в большой гостиной, как дверь распахнулась, дворецкий пропустил вперед женщину. Александр мгновенно увидел в ней мать Кэт и жену князя. У нее были глаза Кэт, все еще блестящие и полные жизни, а на князя она была похожа больше, чем родная сестра. Такое бывает в провинции, где женятся и выходят замуж по любви, живут и мире и согласии всю жизнь, спят в одной постели, что в высшем свете считается непристойностью, делятся горем и радостью, вместе растят детей и строят свое будущее. Такие семьи Александр часто видел в казачьих семьях дома на Сечи, но почти не встречал в деловом Санкт-Петербурге.

— Это и есть тот самый герой, — сказала она ласковым голосом, — Саша, вы должны были показаться раньше!

В ее теплом материнском голосе звучал упрек. Александр развел руками:

— Простите меня великодушно, но я не счел свой поступок чем-то необычным.

— Необычным? Вы дрались один против… против всей шайки!

Он опять развел руками, подумал, что слишком часто это делает, это выглядит глупо, сказал уже тверже:

— Мне уже приходилось сражаться одному.

— Но вы спасли мою дочь от ужасных разбойников!

Александр снова развел руками, рассердился на себя за этот жест. Князь пришел на помощь:

— Матушка, он прибыл из земли, где пьют из шолома, а кормятся с острия копья. Там война идет уже тысячу лет! Он владеет саблей и пистолем так же привычно, как мы вилкой и ложкой. Но молодой человек не огрубел душой, он наиболее прилежен в учебе, и показал себя лучше других кадетов во всех отношениях!..

И это прочел, понял Александр. Конечно, разве кто откажет могущественному князю заглянуть в государственные бумаги? Возможно, если бы их что-то не удовлетворило в его послужном списке, то не пригласили бы в этот дом. Послали бы с дворецким рубль на выпивку… ну, пусть не рубль, что-то подбросили бы, чтобы не чувствовать себя в долгу перед простым казаком, но все же так близко как сейчас общаться бы не стали.

— У вас очень хорошее лицо, — сказала княгиня задумчиво.

Князь сказал весело:

— Матушка, а ты знаешь, за чем явился этот молодец? Хочет увести от нас нашу Кэт!

Ясные глаза княгини обратились на молодого офицера. После паузы промолвила все тем же теплым голосом:

— Полагаю, надо бы пригласить и нашу дочь…

Князь дернул за шелковый шнур. Прозвучал гонг, явился дворецкий. Выслушал, поклонился, попятился, а через некоторое время открыл дверь перед Кэт. Она часто дышала, словно бежала вверх по высокой лестнице, щечки разрумянились, глаза блестели.

Князь сказал с легкой усмешкой:

— Я знаю надежное средство против любви с первого взгляда.

— Какое? — спросил Александр невольно.

— Взглянуть второй раз.

Александр обратил взор на Кэт. Она была так божественно прекрасна, что у него перехватило сердце. Она смотрела с надеждой, кулачки прижимала к груди, словно боялась, что второй взгляд его разочарует, и он от нее откажется.

— После второго взгляда я в самом деле бросился бы на сотню разбойников, — признался он. — А после третьего… я не знаю, на что я способен после третьего взгляда. Мне кажется, чем больше я буду смотреть на вашу дочь, тем больше буду любить ее и заботиться о ней.

Князь и княгиня переглянулись. Александру показалось, что в их взглядах промелькнуло одобрение. Кэт подбежала к нему, ухватила за руку. Вместе опустились перед родителями на колени. Кэт сказала умоляюще:

— Маменька, папенька!.. Моя кузина моложе меня на два месяца, но уже вышла замуж, а вы все еще считаете меня ребенком! Я тоже прошу вас, сжальтесь над нами!

Князь сказал ласково:

— Встань, дитя мое. И ты, храбрый юноша. Нам очень не хочется отпускать тебя из родительского дома, ты наше сердце… но лучше сейчас, с этим достойным всяческих похвал молодым офицером, чем с каким-либо пустоголовым щеголем, коих так много вокруг тебя вьется.

Он расцеловал их по очереди, затем их целовала княгиня. В ее глазах блестели слезы. Они с Кэт поплакали, обнявшись, а князь сказал уже деловито:

— Знакомство ваше было быстрым, так что помолвка по обычаю должна быть долгой. Чтобы успели остыть и подумать еще раз. Чтобы ваш брак был так же крепок, как… хотя бы наш с матушкой!

Кэт спросила быстро:

— Когда объявите о нашей помолвке?

— Ну… месяца через два-три. Когда подвернется хороший случай.

Александр кашлянул:

— Простите… не подумайте, что я тороплю из каких-то соображений. Однако меня через две недели отправляют в Санкт-Петербург.

Князь вскинул брови:

— Зачем?

— Мне сказано не было.

— А так бывает?

— Мы люди военные. Я на службе.

Князь покачал головой, не сводя с него пытливого взгляда:

— Даже полковник не знает? Впрочем, он тоже может строить догадки сколько угодно. Да и я, кстати… По крайней мере, если тебя из этой дыры вызывают в Петербург, это что-то значит. По крайней мере, что ты чего-то стоишь. Или в Петербурге полагают, что ты можешь что-то стоить.

Кэт смотрела на Александра остановившимися глазами. В них было отчаяние, там предательски заблестело. Александр чувствовал как его сердце дрогнуло от сочувствия и жалости.

Княгиня спросила непонимающе:

— Вызывают в Петербург? Такого… юного?

— У него отличный послужной список, — пояснил князь. Он усмехнулся. — Хоть и очень-очень короткий. Что ж, это меняет дело. Я просто не знаю, что мы успеем сделать…

Кэт вскрикнула:

— А на следующем балу? Это будет всего через неделю.

Княгиня молчала, но взгляд, который бросила на супруга, был красноречив и полон мольбы. Кэт прижалась к отцу, голову положила ему на грудь. Князь погладил ее по волосам, вздохнул:

— Будь по-твоему.

Она обняла и горячо поцеловала отца. Князь, обнимая ее одной рукой, похлопал другой Александра по плечу:

— Ну, ежели жизнь торопит… Мы объявим о помолвке в субботу.

Глава 7

Высший свет Херсона был в шоке, когда князь Вяземский в частной беседе за ломберном столом упомянул о предстоящей помолвке его дочери с юным подпоручиком из местного гарнизона. Она была яркой звездочкой на небосклоне Херсонщины, немало офицеров из высших семей имели на нее виды, добивались благосклонности.

Барон Зигмунд Грессер, заслышав эту новость, загнал коня, примчавшись из своего имения ко дворцу князя. Он больше всех надеялся получить руку юной княжны. На балах обычно он танцевал с нею главный танец. Он танцевал бы с нею все, если бы правила приличия не ограничивали одним, да и Кэт благосклонно распределяла внимание между молодыми дворянами из окрестных имений и блестящими офицерами из местного гарнизона.

Ему было двадцать пять лет, он вел дела на землях, принадлежащих Грессерам и управлял имением, хотя был еще жив его отец и два старших брата. Но братья служили в армии, а отец был слишком болен, почти не вставал, и юный барон взял всю ношу на свои плечи.

Он был высок и статен, силен, сам мог заарканить дикого коня и обуздать его, владел оружием не хуже офицеров, а то и лучше, а своим живым и неукротимым нравом успел нажить себе врагов, но еще больше — друзей. Он был кумиром у местных красавиц, но сам видел только Кэт, говорил только о ней, и хоть не все смирились, что юная княжна в конце-концов станет баронессой Грессер, но молва все упорнее связывали их будущие жизни вместе.

Пометавшись по городу, Зигмунд проскакал на взмыленном коне мимо летней площадки городского сада. Там играл оркестр, мелодия была искажена до неузнаваемости, но играли с большим энтузиазмом, группа нарядных людей сидела на скамьях, слушала, изредка хлопала. Среди них Грессер заметил расшитые мундиры офицеров.

Он спрыгнул с коня, швырнул поводья мальчишке:

— Подержи коня! Вернусь, дам целковый.

Даже оркестранты заметили высокого и явно рассерженного мужчину, что быстро шел к площадке для оркестра. В его сторону начали поворачиваться головы, переговариваться. Грессера знали в городе все: от губернатора до чистильщика обуви.

Офицеры, ранее встречавшие его недоброжелательно, теперь переглянулись, майор шагнул вперед с распростертыми объятиями:

— Дорогой барон!.. Как давно мы вас не видели, соскучились!.. Не желаете ли пропустить с нами по бокалу шампанского?

— Пока нет, — ответил Грессер коротко.

— А чего-нибудь желаете? — продолжал майор.

— Да.

— Можно нам полюбопытствовать…

Грессер покосился на застывшие в радостном предвкушении скандала лица офицеров. Некоторые поглядывали на статного подпоручика, тот сидел в сторонке. Этого офицера Грессер еще не встречал в свете.

— Все увидите сами, — ответил Грессер коротко.

Подпоручик слушал музыку, лицо его было спокойное, но Грессер, сам собранный и чуткий как зверь, сразу ощутил идущую от него мрачную угрозу. Грессер был высок, но этот подпоручик на полголовы выше, в плечах шире, даже в недвижимости чувствуется звериная мощь и ловкость. Малоросс, вспомнил Грессер, слегка трезвея. Из горячих земель, где даже крестьяне спать ложатся с пистолем под подушкой… там нет крепостных, а казачество

— буйная сила. Он сам, если не врут, сын главного гармаша Запорожской Сечи, с детства приучен уступать дорогу только старшим, всегда готов постоять за себя и своих друзей… Впрочем, друзей себе здесь еще не завел, что на руку его противникам.

— Это и есть щенок, о котором столько говорят?

— Он, — радостно подтвердил майор.

— У меня еще много дел, — ответил Грессер коротко. — Важных. Но сперва я должен покончить с одним пустячком.

Он обошел майора и остановился перед подпоручиком. Голос его был резок:

— До меня дошли слухи, что вы, господин подпоручик…— эти слова он произнес с нескрываемым презрением, — осмелились волочиться за дочерью князя!

Подпоручик взглянул на него искоса, мимоходом, словно на проползшего мимо жука, продолжал слушать оркестр. Лицо его было спокойное. Грессер сказал, закипая:

— Вы мне ответите, молодой наглец!

Подпоручик обратил на него ленивый взор. Голос был медленный, но в нем Грессер ощутил ледяную угрозу:

— Вам лучше не требовать ответа.

— Почему?

— Я вобью вам в глотку ваши наглые слова вместе с зубами.

Грессер чувствовал глаза всех собравшийся. Даже далекий оркестр играл медленнее, вразнобой. Там тоже следили за ссорой. Грессер сказал, закипая злостью:

— Что ж, попробуйте.

Он никогда не думал, что человек может двигаться так быстро. Подпоручик внезапно оказался перед ним. Грессер ощутил резкую боль, услышал хруст. Земля и небо несколько раз поменялись местами. В ушах тонко и противно зазвенело, в голове возник тяжелый гул, словно с разбега ударился лбом о колокол.

Постепенно он начал слышать голоса, увидел обеспокоенные лица на фоне синего неба и понял, что лежит на земле. Он попытался встать, рука подломилась, и он со стоном рухнул обратно. Только тогда ощутил, что по лицу течет кровь, а во рту перекатываются мелкие камешки.

— Вы можете встать, господин Грессер? — спросил кто-то.

Он хотел ответить, закашлялся, выплевывая вместе с кровью крошево зубов. Потом сознание снова поблекло. Он чувствовал, что его тащат по земле, поднимают и несут. И только тогда внезапно понял, что случилось. Нахлынул страх, какого никогда не чувствовал, когда скрещивал шпагу на дуэли или смотрел в черное дуло пистолета. Его передернуло как в судороге, сознание спасительно померкло.

На другой день город судачил на чем будут драться Грессер и новичок. Грессер владел одинаково хорошо шпагой и саблей, метко стрелял из пистолета. О новичке знали только то, что он один сумел справиться с пятью разбойниками. Очевидцы рассказывали со страхом и восторгом, каким образом он ответил на оскорбление барона.

Все тогда ожидали, что подпоручик с достоинством поднимется, он не трус, знали. Затем снимет перчатку и швырнет к ногам Грессера, а то и прямо в лицо. Может быть даже отпустит ему хлесткую пощечину. Затем оба назовут своих секундантов и предоставят им выбор места дуэли и оружия. А затем где-то за городом, потому что дуэли официально запрещены, состоится встреча. А там уж либо дело ограничится извинениями, что случается чаще всего, либо легкой раной, ибо дерутся обычно до первой крови.

Но этот смуглый дьявол, доказывая что под блестящим мундиром офицера находится дикий казак и сын казаков, попросту двинул барона в зубы! И как двинул! Вышиб ему передние зубы, как и обещал, а белыми как жемчуг зубами Грессер гордился и всегда ослепительно улыбался, сломал челюсть и превратил этим одним-единственным ударом всю нижнюю половину лица в кровавое месиво. Этот было не по-дворянски, так дерутся разве что простолюдины… но каждый из офицеров, осуждая поступок Засядько, втайне желал овладеть таким ударом. Да и не как простолюдин ударил, это говорилось со зла и зависти. Простолюдин не ударит так умело и так быстро. Это был удар воина, который сразу убрал противника со своего пути.

Прошла неделя, а о Грессере доходили лишь слухи, что он уже поднимается с постели, врачи хлопочут над изуродованной челюстью, но руки барона все еще трясутся, шпагу или пистолет он еще долго не сможет взять в руки. Александр пожал плечами, а когда кто-то при нем заметил, что дворяне так не поступают, заметил равнодушно:

— Хорошо. Пусть будет по-дворянски. Назовите ваших секундантов, время, место и вид оружия.

Офицер побледнел, выдавил слабую улыбку:

— Да я что… Дорогой Александр, это была только шутка! Прости, ежели задел!

— Ничего, меня задеть трудно.

Его в самом деле задевало немногое. Ему приходилось подсказывать, что его задели или пренебрегли, он был либо слишком равнодушен к светским условностям, либо просто не знал их. Откуда в Запорожской Сечи знать правила этикета высшего света? Правда, очень скоро в гарнизоне местные бретеры поняли, что новичок постоять за себя может, а вида крови не боится. В первый день, когда только распаковал свои вещи, один из молодых и драчливых насел на новичка, пробовал на храбрость. Дуэль состоялась тут же в казарме, пока двое прапорщиков стояли на воротах, сторожили от

один из трех лучших фехтовальщиков гарнизона, а когда тот, выведенный из себя насмешками и подбадриванием друзей, осыпал новичка грязной руганью, тот хладнокровно обрубил ему уши.

На следующий день несчастный, скрываясь от позора, написал рапорт и отбыл из гарнизона, а для Засядько служба началась с гауптвахты.

На очередном балу в присутствии всей знати города было объявлено о предстоящей помолвке его дочери с подпоручиком Александра Засядько. Правда, подпортило известие о стычке с Грессером, молодой барон пользовался уважением и даже симпатией, несмотря на горячий нрав и готовность идти на обострение отношений. Князь качал головой, княгиня жалела Грессера, даже Кэт мягко упрекнула:

— Саша… Обязательно ли было так?

Александр развел руками, он и сам чувствовал вину:

— Не знаю. Иначе была бы дуэль. А барон мог не остановиться при первой крови.

Ее плечики зябко передернулись:

— Наверное, вы правы. Вы могли его убить вовсе… Но как это ужасно, когда мужчины дерутся!

— Ужасно. Хуже того, они еще и воюют.

Она подняла на него прекрасные глаза:

— Когда вы уезжаете?

— Послезавтра. Я сразу же напишу, едва узнаю, куда меня направляют и на какое время.

— Я люблю вас, Саша!

— Я люблю вас, Кэт.

Он коснулся ее губ, намереваясь это сделать легко, но знакомый жар охватил так внезапно, что голова закружилась, его пальцы сжали ее хрупкие плечи, а ее губы недолго были тугими как спелые вишни, расплавились, обожгли в ответ, он погрузился в сладкую агонию, вбирая ее сладость, ее запахи, ее нежность. Ее сердце стучало часто-часто, а грудь уже не вздымалась, прижатая к его твердой груди так плотно, словно они уже стали единым существом.

Усилия, которые он предпринял, чтобы заставить себя оторвать свои жаждущие губы от ее, горячих и обещающих, хватило бы своротить гору. Она взглянула на него так, словно он обидел ее:

— Саша…

— Я люблю вас, Кэт. Я вернусь сразу же. Я вернусь быстро!

В ее больших серых глазах блеснули слезы:

— Я буду ждать, Саша. Как я буду ждать!

Он сбежал по мраморной лестнице окрыленный и взволнованный. Серый мир вне дворца, где было все так радушно и радостно, встретил сухой пылью на улице, мусором на тротуарах и руганью пьяных извозчиков, но Александр все еще видел чистое лицо Кэт, понимающие глаза князя, добрую улыбку княгини.

Ноги сами несли его, он почти не касался земли. Сейчас даже Грессеру бы бросился на шею. Все-таки переборщил, надо бы с бароном как-то попробовать миром. Тот понял бы, что оскорблениями да дуэлями любимых женщин не получают. Мы только предлагаем себя, а выбирают они…

Чей-то голос окликнул его Он вскинул голову и увидел, что рядом уже некоторое время едет легкая карета с открытым верхом. На козлах сидит дюжий мужик в роскошной ливрее, на него косится изумленно и насмешливо. В карете ехали двое, покачиваясь на мягких сидениях. Юноша с бледным лицом, одетый изысканно, чуть постарше его самого, и грузный мужчина, похожий на переодетого медведя. Юноша приятно улыбался, а мужчина прорычал

— Это невежливо, наконец! Я сейчас тебе переломаю кости!

Засядько виновато улыбнулся:

— Извините… Я задумался, не услышал вас сразу. Еще раз извините

— Я орал! — сказал мужчина свирепо. — Чуть кони не понесли! А вот там уличные торговцы разбежались в испуге!

— Еще раз извините, — повторил Засядько.

Карета остановилась, молодой человек наклонился, глядя в лицо Засядько. У него было бледное, слегка утомленное лицо, пухлые губы и слегка покрасневшие глаза.

— Я слышал о вас, — сказал он.

Засядько продолжал идти. Сзади послышались негодующие возгласы, затем копыта зацокали снова. Карета, судя по стуку колес, нагоняла. Два голоса спорили, наконец медведь умолк, рассерженно ворча, а бледный юноша сказал с укором:

— Это невежливо так прерывать разговор.

— А он был?

— Я же с вами разговаривал!

— А я нет, — ответил Засядько холодно.

Карета двигалась вровень с шагающим офицером. По лицу юноши пошли розовые пятна. Он сказал все тем же тихим голосом, но теперь в нем тоже прозвучала угроза:

— Мой управляющий сказал, что это невежливо. Теперь я вижу, что он прав…

— А вежливо, — поинтересовался Засядько, не замедляя хода, — разговаривать из кареты? Мне кажется, я пока что не ваш управляющий или прочая челядь.

Грузный мужчина взревел, сделал движение броситься на дерзкого. Юноша придержал его ленивым движением руки. Тут же остановилась и карета. Засядько сделал еще два шага, повернулся. Юноша нехотя вылез из кареты, держась за поручень и внимательно следя за лицом молодого офицера. Засядько смерил холодным взглядом медведя-управляющего.

— Может быть тот жирный пес, что гавкает из-за вашей спины, — предложил он, — спустится тоже?

Юноша сказал предостерегающе:

— Он сломает вас двумя пальцами.

— Я дам ему этот шанс.

Медведь всхрапнул и начал вылезать из кареты. Юноша, не отводя взгляда от лица подпоручика, внезапно улыбнулся

— Не стоит затевать ссору. Я верю, что господин Засядько умеет за себя постоять. Даже если придется обойтись без сабли. Барон Грессер это подтвердит.

Медведь недовольно хрюкнул, посмотрел еще раз в глаза, из которых на него смотрела сама смерть, опустился обратно. Сидение продавилось почти до рессор, а карета склонилась на ту сторону.

— У меня к вам предложение, — сказал юноша. — Я — Дмитрий Мещерский, из рода Мещерских. Наши земли лежат по ту сторону реки и тянутся через леса до самого…

Засядько нетерпеливо оглянулся. Дмитрий из рода Мещерских нахмурился, в глазах мелькнули обидчивые искорки. Похоже, его за всю жизнь столько раз не прерывали, не ставили на место, сколько за эти минуты. Но совладал с собой, закончил торопливо:

— Да, это вам не интересно. Я слишком увлекаюсь родословными. У меня к вам предложение. Не могли бы мы заехать ко мне в имение, это совсем рядом, там обсудить…

Засядько покачал головой:

— Нет.

— Почему?

— Я занят. Я тороплюсь на службу.

— Пустяки! — воскликнул юноша. — Мой кучер домчит вас во мгновение ока! У меня самые быстрые кони во всей Херсонщине.

Прохожие останавливались в сторонке, указывали на них друг другу кивками. Засядько уже знали в свете, а хозяина этой кареты, как и саму карету, видимо знали во всем городе.

— Говорите здесь, — предложил Засядько.

Потомок знатного рода покачал головой:

— Обстановка не та.

— Ничем не могу помочь, — сказал Засядько сухо, потомок ему не нравился, — извините.

Он повернулся и пошел, не обращая внимания на голоса и крики. Колеса снова застучали по булыжнику мостовой, и Засядько на всякий случай отошел от края тротуара. Он шел, почти касаясь плечом стены, уши ловили каждый шорох.

Нет, медведистый остался на месте, а карета некоторое время катила у самого бордюра. Засядько услышал голос Мещерского, в котором звучала нескрываемая досада:

— Если дело только в службе, то я мог бы договориться с вашими командирами!

Что это за командиры, подумал Засядько обозленно, если с ними каждый богатый проходимец может договориться. Уверен, что с Суворовым не договорятся о каком-либо нарушении дисциплины ни князь Вяземский, ни сам император Павел!

Вслух он бросил сухо:

— Вы правы. Не только.

Карета катила, медведистый рычал, бледный юноша некоторое время изучал спокойно шагающего офицера. Тот опасен как шаровая молния, в каждом движении таится угроза. По тому, как он расправился с Грессером, видно, что может соблюдать правила, а может и пренебречь ими с легкостью, непостижимой для дворянина. Но победы добиваться умеет. И сдачи дает.

— Хорошо, — крикнул он с натужной бодростью, — я как-нибудь сам навещу вас в гарнизоне!

Кучер придержал коней, и Засядько пошел свободнее, не слыша цокота подков.

Глава 8

Когда на следующий день ему сказали, что к нему посетитель, Засядько уже знал, что «как-нибудь» таит за собой что-то срочное, жизненно важное для потомка знатного рода.

Он угадал, Мещерский уже ждал у коменданта. После сухого приветствия, на этот раз и Дмитрий не скрывал, что пришел без особой охоты, они вышли. Миновав караульного, оказались на берегу речи. Деревья шумели листвой вдалеке, чахлая трава едва доходила до щиколотки.

— Здесь нас никто не подслушает, — сказал Засядько. — Вы этого хотели? Даже ваши люди, что изображают вон там зевак…

— Что вы, — оскорбился Мещерский, но по его глазам Засядько понял, что угадал.

— Как хотите, — сказал Засядько.

— Ладно-ладно, — сказал Мещерский торопливо. — Это моя маменька. Всегда ко мне приставляет всякого рода нянек. Сперва толстых баб, теперь

— бородатых мужиков. Но как вы заметили?

— Не знаю, — ответил Засядько равнодушно. — Просто заметил.

Звериное чутье, понял Мещерский. Он из края, где выживают сильнейшие. Там взрослеют рано. А кто не успевает…

А вслух сказал:

— Александр Дмитриевич… У меня к вам несколько странное предложение. Но возьмите себя в руки и выслушайте. Не понравится, просто откажитесь. Мы же не дикари в самом деле! Не обязательно ругаться, кричать и все такое разное…

Он не пояснил, что это «все такое разное», но кому нужно объяснение кто видел, что случилось с Грессером, или слышал?

— Говорите, — пригласил Засядько.

Мещерский развел руками, зачем-то отступил на шаг:

— Я знаю, вам неприятно слышать, когда бахвалятся землями, десятками деревень с крепостными, дворцами в Петербурге и Москве… Но у иных кроме богатств, унаследованных от предков, ничего нет. Ни своего ума, ни отваги, ни жизненной силы. Что им еще остается?

Засядько смерил его взглядом:

— Я это уже заметил.

Красные пятна вспыхнули на скулах знатного потомка, но сдержал себя, только голос стал еще сдержаннее, точнее в интонациях:

— Да, у меня примерно так. Правда, я не считаю себя обделенным жизненной силой. На мне знатный род, надеюсь, не прервется… но это так, к слову Вы родом из Малороссии? Государыня, после того как ввела войска в Запорожскую Сечь и упразднила тамошнее самоуправление, пожаловала моему отцу обширные земли. Там что-то около трех десятков деревень, леса, озера, богатые пашни, старинные замки или что-то в этом роде… Но там постоянно бунты, льется кровь, малороссы не смиряются с потерей независимости. Отец там побывал лишь однажды, да и то без охотки. Вам не покажется странным, если я… предложу вам эти земли?

Засядько смотрел в упор. Потом в глазах мелькнул опасный огонек. Мещерский отступил еще на шаг. Голос Александра был ровным, даже слегка насмешливым:

— Нет.

Голова Мещерского дернулась, будто получил удар в челюсть. Расширенными глазами взглянул, словно на призрак:

— Почему?

— Такое не предлагают незнакомому человеку даром. Видимо, у меня есть что-то ценное на обмен. Верно?

Мещерский совладал с собой, нехотя кивнул:

— У вас есть Кэт. У барона Грессера на самом деле не было шансов, чтобы он не говорил и как бы не надеялся. Я был гораздо ближе, чтобы получить ее руку. Грессер — отважный и горячий дурак, он умеет работать до двадцати часов в сутки, прыгает на диком коне через ограды, но все еще не умеет говорить женщинам то, что они хотят услышать. Я — умею. И я был близок к моменту, когда просил бы руки Кэт… и не получил бы отказа, но тут появились вы. Слава богу, отважный Зигмунд первым налетел на вас. Боюсь, что я мог бы совершить что-то подобное… пусть не так лихо и безрассудно. Но я хорош еще и тем, что умею учиться на чужих ошибках.

Деревья приблизились, листва громко шумела под свежим ветром. Становилось зябко. Мещерский ежился, нос посинел, щеки побледнели. Засядько повернул обратно, и Мещерский с готовностью последовал его примеру.

После недолгого молчания Засядько сказал ровным голосом:

— Вы уже знаете, что я отвечу.

Мещерский взглянул жалко, но в глазах была бессильная ярость:

— Догадывался с самого начала. Честь, верность слову… Вы не замечаете, что наступают новые времена. Мужчины перестанут стреляться из-за женщин, вообще перестанут стреляться, и скоро уже никто не пустит пулю в висок из-за пятна на чести…

Засядько покачал головой:

— Такие времена никогда не наступят.

— Наступают! Так вы в самом деле не хотите принять в дар… оформленные по всем правилам с нотариусами и свидетелями, богатейшие земли в Малороссии? Всего лишь за отказ от руки княжны, с которой вы все равно никогда не будете счастливы?

Засядько взглянул в упор. По спине пробежал неприятный холодок:

— Почему?

— Вы ведь гордый и независимый человек! И вдруг окажетесь в такой незавидной роли? Вас будут знать не как Александра Засядько, а как мужа богатой и знатной княжны. Это не уязвит ваше самолюбие? Уязвит, знаю. Начнутся ссоры, взаимные недовольства, скандалы. Чем все кончится, не могу предвидеть, уже зная ваш горячий характер. Так не лучше ли расстаться сейчас, пока все так красиво и романтично?

Мрачные стены гарнизона приближались, давили недоброй мощью. Оттуда несло нежилым, хотя был слышен стук прикладов упражняющейся роты рекрутов.

— Я приму то, что пошлет судьба, — сказал Засядько негромко. — Никто из нас не зрит, что будет впереди.

Он поднялся на крыльцо, повернулся к Мещерскому. Тот уже подал знак, его люди перестали изображать зевак, спешно гнали повозку в его сторону.

Мещерский сказал с кривой улыбкой:

— Так я и поверил, что будете ждать, что пошлет судьба! Каждый из нас старается взять ее за рога, каждый пытается заглянуть в завтрашний день… Как вы понимаете, я все-таки не оставлю попыток разрушить ваш союз… пока это еще возможно.

— Вы просто обязаны пытаться, — ответил Засядько.

— Конечно, попытки будут продолжаться только до момента, когда вы встанете под венец. На святость семейной жизни я не покушаюсь…

Засядько скупо улыбнулся:

— Ну вот, а вы еще отрицаете правила чести!

— Рудименты, — отмахнулся Мещерский. — Остатки зачатков, что всобачили в меня бонны…

Подъехала карета. Мещерский торопливо вскарабкался, управляющий заботливо укрыл ноги хозяина толстым шотландским пледом. На Засядько смотрел злобно, но Александр его проигнорировал как ползающую по спине кучера муху.

— Не скажу, что было приятно с вами разговаривать, — сказал Мещерский, — но разговор для обоих был небесполезный.

Он поклонился и кивком велел кучеру трогать. Засядько проводил их взглядом и пошел к своей роте. Он все еще не чувствовал холода, в груди было горячо, сердце стучало мощно и уверенно.

Революционный пожар во Франции грозил захлестнуть всю Европу. Сбросив короля, отменив привилегии высшего сословия, революция не утонула в крови. Напротив, доказала свою жизнеспособность. Молодой генерал Бонапарт, подобрав себе таких же соратников — кто из сапожников, кто из садовников, кто из землекопов, делал их маршалами, ставил во главе голодных и скверно вооруженных войск и — диво и позор для Европы! — они с легкостью били прекрасно обученные, сытые и отменно вооруженные армии окрестных королей.

Его маршалы Макдональд и Моро вторглись в Италию, сбросили прогнивший королевский режим, отменили средневековые порядки, установили законы, перед которыми — неслыханное святотатство! — и дворяне, и простолюдины были равны. Для простого сословия был открыт доступ к высшим должностям, как и в университеты, лицеи. Народ радостно принимал французскую армию, хотя, как надеялись короли, должны были оказать яростное сопротивление захватчикам.

Короли встревожились, под угрозой оказалась их власть уже во всей Европе. Революционная Франция шагала победно по всему континенту. Армии королевских режимов были разбиты вдребезги. Оставался непобежденным разве что северный гигант, который точно так же шагал от победы к победе. Если их столкнуть…

Павел I после долгой переписки с королевскими дворами вызвал к себе фельдмаршала Суворова. Коротко изложив суть дела, он не любил Суворова, напутствовал его словами, ставшими крылатыми: «Иди, спасай царей!»

Суворов, действуя в свойственной ему стремительной манере, собрал армию в самые кратчайшие сроки и бросил ее в Италию навстречу блистательным армиям французов. Для этого неслыханного похода он усилил армию лучшими боевыми офицерами, а также теми из молодых и необстрелянных, которые успели себя зарекомендовать в воинском искусстве.

Один из этих молодых и был Александр Засядько.

Он написал: «Милая Кэт! Я отправляюсь со своим батальоном в Италию, это более не секрет. Мы должны разбить революционные войска, вернуть Италию правящей династии, после чего я тут же вернусь, несмотря на то, что войска могут остаться гарнизонами в Италии, так об этом поговаривают.

Сообщи, пожалуйста, об этом князю и княгине. Свадьбу можно назначить через неделю после моего возвращения, а по мне так и прямо в тот же день!

Я люблю тебя, Кэт. Ты снишься мне каждый день. Я считаю дни, когда я смогу вернуться и прижать тебя к груди.

Твой любящий Александр».

Ответное письмо догнало его уже на границе Российской империи: «Дорогой Саша! Я буду ждать, сколько бы не потребовалось. Я тебя люблю, каждый вечер засыпаю с твоим именем на устах. Я вижу тебя во сне, я вижу тебя в каждом человеке, на чьих плечах блестят эполеты. Я буду молиться, чтобы судьба сберегла тебя, чтобы Господь был милостив, чтобы ты вернулся невредим. Но даже если вернешься больным или раненым, все равно останешься для меня таким же молодым, красивым и сильным. Я люблю тебя, Саша, и буду век тебе верна!

Любящая тебя и преданная Кэт».

Засядько ощутил, что раненый под ним конь валится на бок. Еще миг — и оба рухнули в воду. К счастью, берег был близко. Засядько вскочил на ноги. Стоя по колено в теплой как остывающий чай воде, выхватил шпагу, звонко и отчаянно крикнул:

— Вперед! Не задерживаться!

И бросился на берег, где в панике суетились французские солдаты. Мимо него, выставив пики и пригнувшись к холкам лошадей, с гиком пронеслись казаки. Остальные торопливо выводили лошадей на берег, вскакивали в седла и тоже бросались в атаку.

— Вперед! — кричал Засядько. — Нужно захватить лагерь.

Появление русского отряда было полнейшей неожиданностью для французов. Основные части Суворова ударили по их армии ниже по течению Адды, никто не ожидал десанта в этом месте. Да и сам Засядько не собирался вступать в бой по собственной инициативе, пока не подвернулась очень уж удачная, по его мнению, позиция для удара в тыл 8-го гренадерского полка французов.

Казаки умчались, и тут же из-за укрытия выскочил ошеломленный офицер, почти мальчик. Увидев русского, он торопливо выхватил саблю.

— Сдавайтесь! — крикнул Засядько по-французски.

Однако следом за офицером откуда-то появились два гренадера. Со штыками наперевес они ринулись на русского офицера.

Засядько отпрыгнул к валу, чтобы никто не зашел со спины. Первый натиск отразил довольно легко: один гренадер выронил ружье и схватился за пронзенную грудь. Зато второй отбросил ружье и подхватил чей-то огромный палаш. Вдвоем с офицером они насели на противника. В воздухе сшиблись, звеня, три клинка.

Офицера Засядько не опасался: у того была раззолоченная сабелька, больше пригодная для парадов, но гренадер рубил неистово. При каждом ударе приседал и свирепо хакал.

— Увалень, — прорычал Засядько. — Сила есть, ума не надо.

Сильным ударом он отбросил далеко в сторону сабельку офицера и повернулся к гренадеру. Это был рослый усатый воин, видимо уже побывавший с Бонапартом в его блистательных походах. Однако он побледнел, встретившись с горящими глазами русского.

Засядько прыгнул. Гренадер вскинул палаш, защищаясь, однако Александр уже изменил направление удара, и противник рухнул. Так рубились на Сечи деды и прадеды… Пригодились годы изнурительных упражнений в фехтовальном зале.

Подоспел офицер с саблей. Засядько перевел дыхание, однако француз, взглянув на сраженных соратников, побелел и бросил саблю на землю. Засядько подобрал оружие. Офицер опустился на землю и обхватил голову руками.

— Перестаньте, — сказал Засядько сурово. — Вы же мужчина! Сколько вам лет?

— Скоро будет двадцать два, — прошептал офицер.

Засядько не нашелся, что ответить. Ему самому на днях исполнилось двадцать лет. Правда, за два месяца непрерывных боев пришлось столько раз вступать в рукопашные схватки, что другому бы хватило на всю жизнь. Трижды под ним убивали коней, дважды простреливали кивер, неоднократно он оказывался один против десятка противников, но всегда оставался цел и невредим. В сабельных схватках ему не было равных: он с легкостью сражался один против пяти и всегда побеждал. Его шпага сверкала, как молния, и неприятелю казалось, что у неистового русского сто рук и сто шпаг. Он успевал трижды пронзить противника, пока тот делал один-единственный выпад.

Бывалые воины, которые начинали службу с Суворовым, дивились новичку и пророчили ему великие подвиги. Но старшие офицеры косились. Молодой подпоручик слишком самостоятелен, принимает решение за старших, не однажды брал на себя командование крупными отрядами взамен растерявшихся… Это задевало самолюбие, к тому же пошли разговоры, что молодой офицер чересчур близок с нижними чинами, не держит дистанцию. Вроде бы французов видит лишь через прицел, но успел от них набраться вредного вольтерьянства!

Глава 9

На следующее утро после удачного десанта Засядько вызвали к Суворову. Он поспешил в штаб-квартиру полководца, зная, что фельдмаршал любил быстрых людей.

Возле домика, где располагался штаб, было сравнительно тихо. У коновязи топтались, пофыркивая, две низкорослые казачьи лошадки. На пороге сидел часовой и пытался вдеть нитку в иголку. На Александра он только взглянул искоса, всецело поглощенный своим занятием, даже не подвинулся.

Засядько перешагнул порог и оказался в светлой просторной комнате. Фельдмаршал стоял к нему спиной, рассматривая расстеленную на столе карту. Один край ее загибался, и Суворов придерживал ее ладонью. Он был в простой белой рубашке, и его можно было бы принять за старичка-крестьянина, если бы букли и хохолок не выдавали представителя привилегированного сословия.

На стук шагов он обернулся, пристально посмотрел на молодого исполина. Рядом с Александром он казался еще меньше ростом и более щуплым. К тому же Засядько был застегнут на все пуговицы и стоял навытяжку, а Суворов, спасаясь от итальянской жары, расстегнул рубашку почти до пояса. В глаза бросалась плоская грудь с дряблой старческой кожей, поросшей редкими седоватыми волосами.

— Чем вы руководствовались в своем решении? — спросил вдруг очень быстро и резко Суворов.

— «Наукой побеждать»! — отчеканил Засядько без малейшего промедления.

На лице Суворова промелькнула улыбка. Он ревностно следил, чтобы в армии изучали его книгу по боевой тактике.

— А чем именно?

— Удивить — значит победить! — выпалил Засядько.

Суворов довольно улыбнулся, отпустил карту. Та, шурша, свернулась. Фельдмаршал прошелся взад-вперед, исподлобья посматривая на молодого офицера.

— Что же все-таки мне с вами делать? — сказал он неожиданно жестко. — Переправившись через реку, вы оголили левый фланг шестого мушкетерского полка и австрийского корпуса. Вы хоть понимаете, что наделали?

— Я не защищался от противника, а бил его, — ответил Засядько. — Теперь австрийцам и шестому полку нечего делать. А мне не от кого их защищать.

Видно было, что фельдмаршалу нравились молниеносные и четкие ответы. Он терпеть не мог «немогузнаек» и тугодумов. Но в отношении этого молодого офицера он еще не принял решения. Хорошо, когда солдат быстро и правильно выполняет приказы. Однако, если каждый офицер начнет действовать в соответствии с собственными планами, то армия развалится…

— Вы поступили верно, — сказал Суворов, — но дисциплина есть дисциплина. Особенно в действующей армии. Что же мне с вами делать?

— «Как солдат — я заслуживаю наказания и отдаю свою шпагу. Как русский — я выполнил свой долг», — выпалил Засядько.

Суворов от неожиданности даже отпрянул, затем неудержимо рассмеялся. Это были его собственные слова после одного из сражений в Польше. Он тогда с восемью сотнями казаков напал врасплох на пятитысячное войско гетмана Огинского и наголову разбил поляков. Начальник отдал его под суд. Однако Екатерина II прекратило дело словами «Победителей не судят». И вдобавок Суворов получил награду.

— Ой, хитер! Ой, хитер!

Суворов даже ногами затопал от удовольствия. Видно было, что ему очень приятно вспомнить молодость.

— Самого Талейрана перехитришь! — воскликнул фельдмаршал, вытирая выступившие от смеха слезы. — Верно, победителей не судят. Аль судят?

— Вам виднее, — ответил Засядько.

— Ха-ха!.. И это верно. Ладно, такому герою стыдно все еще ходить в подпоручиках. Поздравляю вас, поручик Засядько!

Александр щелкнул каблуками, Суворов остановился перед ним, задрав голову, чтобы встретить взгляд новопроизведенного поручика, однако голос фельдмаршала звучал сурово:

— Имейте в виду, я стал поручиком лишь в двадцать пять лет! Вас ждет еще более скорая военная карьера. Будьте же ее достойны. О том, как вы владеете саблей, по всей экспедиционной армии ходят легенды, но теперь вы должны показать себя и умелым начальником.

Засядько был уже в дверях, когда Суворов остановил его:

— Вас дважды представляли к боевым орденам. Но я вычеркнул! Знаете, почему?

Александр пристально смотрел на фельдмаршала. Глаза того сузились, теперь он смотрел недоброжелательно. Ноздри раздувались как у хищной птицы, на бледных щеках выступили багровые пятна.

— Ну… здесь мне позвольте заколебаться, — ответил Александр осторожно.

— Почему?

— Это может касаться таких дел, которые не обязательно знать боевому офицеру.

В глазах Суворова на миг промелькнула искра понимания, но голос оставался раздраженным:

— Да, вы прекрасный боевой офицер. Я терпеть не могу паркетных шаркунов, а вы… вы… Я любил бы вас, если бы не ваши разговорчики и рассказы на цивильные темы.

Александр вытянулся:

— Простите, не понимаю.

— Я имею в виду, — повысил голос Суворов, — в армии нет дела до того, как я веду дела в своем имении!

Александр щелкнул каблуками, вытянулся.

В роте Засядько было двое из деревни, что находилась по соседству с владениями Суворова. От них он узнал и о том, как по приказу Суворова мужиков забивали кнутом насмерть, девок по приказу генерала-барина отдавали на потеху гостям, узнал и о восхитившем многих эпизод с заселением новой деревни. Этот случай передавался из уст в уста, обошел столичные салоны. Что потрясало Засядько, так то, что никто не осудил, всяк восхищался находчивостью бравого генерала.

А началось с того, что Суворов купил большую деревню, но совершенно пустую. Чтобы заселить, он купил у соседних помещиков молодых парней и девок. Но это домашний скот загоняют в общий хлев, на том и все, а русские

— народ религиозный, православная же церковь всегда послушна любой власти: Суворов по дороге повел купленных в церковь. Перед церковью велел парням: «По росту становись!» Парни послушно встали: слева — самый высокий, крайний правый — самый низенький. Точно так же выстроил и девок. Новая команда: «Колонной по двое в церковь — шагом марш!» Поп быстренько обвенчал всех — когда церковь выступала против произвола самодуров? — а по дороге домой все растерялись, начался плач, стоны. Все позабыли кто с кем венчался! Нет, чтобы разобраться кто кому больше нравится, но нет же, как же, с другим повенчаны… Благодетель Суворов и тут помог. Рявкнул: «Дурни, по росту становись!» И сразу все нашли свои пары. Вот какие глупые крестьяне, вот какой находчивый и остроумный фельдмаршал Суворов!..

И вот какая православная церковь, подумал Засядько хмуро. Да и что о ней сказать? Даже злодеяния сумасшедшей помещицы Салтычихи, что зверски замучила сотни крепостных, вроде бы и не заметила…

В захваченный Милан Засядько въехал с нашивками поручика. Население города тревожно ожидало дальнейшего развития событий. Только что здесь была французская армия, теперь пришли русско-австрийские войска. Французы принесли с собой революционные порядки, сбросили монархию и ликвидировали остатки феодальных отношений, а на штыках двух императорских армий наверняка вернется старое…

Когда офицеры пустились рыскать по городу в поисках увеселительных заведений, Засядько знал, куда он поедет. К его удивлению, один попутчик все же отыскался. Это был Аркадий, сын Суворова, который успел зарекомендовать себя храбрым офицером, хотя сначала боевые офицеры и относились к нему с предубеждением. Все знали, что с одиннадцати лет он находился при дворе, получая чины и награды за отцовские заслуги. Однако в первом же бою Аркадий, не дрогнув, встретил конницу французов, отразил атаку и сам во главе батальона бросился в погоню. Он был мал ростом, тщедушен и хил, не отличался отцовскими талантами, однако в полку за несомненную отвагу к нему относились терпимо.

— Трактиры, — сказал Засядько полувопросительно, — заведения в Италии веселые — вино и девушки… Ты за этим?

Аркадий застенчиво улыбнулся, показывая мелкие больные зубы.

— Нет… Пить я не люблю. У меня потом голова болит. Я лучше пройдусь по музеям, древним дворцам, посмотрю памятники.

Александр огляделся по сторонам.

— Здесь каждый дом — музей, дворец или исторический памятник. Сама площадь Пьяцца дель Дуомо — история. Вон там видны стены, сложенные еще римлянами… Слева — церковь Сан-Лоренцо Маджоре, ее построили в четвертом веке после рождества Христова…

— Откуда ты все знаешь? — удивился Аркадий. — Ты здесь жил? Или бывал?

— И жил, и бывал. В воображении.

Аркадий сначала смотрел оторопело, потом понял и рассмеялся.

— Здорово! Переносился на крыльях мечты. Ты любишь сказки?

Засядько ответил уклончиво:

— Для меня любое явление природы — сказка и лучшая в мире поэзия. А самые любимые сборники поэзии — разные энциклопедии и справочная литература…

— Неужто ты такой сухарь? — испугался Аркадий.

— Разве не видно?

Аркадий окинул поручика пристальным взглядом. Тот был почти на голову выше. Он выглядел как гора, как скатанная в узел молния. А в движениях он был как огненной конь в бешеной скачке, полный сил, Мускулы его двигались как удавы под темной от солнца кожей. Белые зубы блестели в усмешке, но в темных глазах всегда проскальзывали искорки грозы.

— Красивый ты, черт, — сказал он завистливо. — Итальянки с ума по тебе сходить будут. Представляю, сколько детей начнет говорить по-украински!

Засядько засмеялся. На груди под мундиром лежало письмо от Кэт. От него еще пахло тонкими французскими духами, но ему казалось, что пахнут ее волосы, ее кожа. Она писала, что идут дожди, балы все такие неинтересные, все серо и скучно. Она долго думала, почему вдруг так, пока не поняла, что серо и тоскливо стало после его отъезда, и теперь для нее всегда будут идти дожди и дуть холодный ветер, пока он не вернется и не схватит ее в свои хищные объятия.

— У меня есть своя итальянка, — сказал он торжественно. — И никакие женщины мира…

— Откуда? — загорелся Аркадий. — Из Венеции? Там очень красивые женщины.

— Моя Венеция — дома. Как и вся Италия.

Они выехали на широкую улицу, и тут Аркадий внезапно остановил коня. Засядько нетерпеливо кивнул. Дескать, поехали, здесь нет ничего достойного внимания. Залитая солнцем пыльная улица, полуразрушенные дома, о ремонте которых давно никто не заботился, на стертых ступеньках сидит молодой итальянец с гитарой на коленях. Небрежно перебирая струны, поет. Томно, проникновенно, полузакрыв глаза. Ресницы длинные и густые как у женщины.

Аркадий зачарованно смотрел на уличного певца. Тот был одет в лохмотья. Правда, выглядели они на нем как одеяние вельможи. Певец сидел в небрежной позе. Ему было явно безразлично, смотрит кто на него или нет. Он наверняка пел и играл для собственного удовольствия.

— Поехали, — сказал Засядько нетерпеливо.

— Да ты только посмотри на него! В тряпках, а держится как принц, — сказал Аркадий восхищенно. — А как поет, как поет! Действительно, Италия

— страна певцов и музыкантов.

И нехотя пустил коня вслед за Александром. Засядько ехал с каменным лицом. Песня уличного музыканта ему понравилась, однако у молодого поручика имелись и свои соображения. Он не хотел высказывать их сыну фельдмаршала, чтобы не портить тому очарования.

Через несколько минут им попалась бегущая группа возбужденных людей. Они гнались за каретой, что-то восторженно кричали. Некоторые потрясали листками бумаги.

— Что случилось? — спросил Засядько у одного из бегущих.

— Проехал великий Мадзони!

— Все понятно, — кивнул Александр и пустил коня в галоп.

Аркадий, не понявший ни слова по-итальянски, догнал его и поинтересовался:

— Чего это они?

— Проехал великий Мадзони, — ответил Засядько со злой улыбкой.

— Кто это?

— Дирижер. Ставит «Лодоиску» Керубини.

— А-а-а…— протянул разочарованно Аркадий. — А я думал, что, по крайней мере, сам Керубини… Кстати, где он? Может быть, мы и его увидим?

— Если приедем в Париж. Он сейчас там. Сочиняет музыку для революционных праздников и траурных церемоний.

— А оперы?

— Лучшие оперы он написал здесь, — ответил Засядько, невольно демонстрируя свою музыкальную эрудицию, — «Элиза», «Медея»…

Аркадий хлопнул ладонью коня по шее и расхохотался.

— Но как встречают дирижера, а? Нет, этот народ действительно помешан на музыке! Божественный народ.

— Не понимаю, что тебя восхищает, — ответил Засядько сухо. — На их земле сражаются друг с другом иностранные армии, а они поют! Здесь с огнем и мечом проходили вестготы, вандалы, войска Фридриха Барбароссы, здесь сражались друг с другом армии Испании и Франции, Австрии и Франции, а теперь вот русско-австрийские войска дерутся с французскими. А итальянцы

— поют! Прости, но меня этот поющий принц в живописных лохмотьях не трогает. Представь себе, что другие страны воюют друг с другом на территории России, словно бы ее и не существует!

— Ах, — сказал Аркадий с неудовольствием, — я совсем не смотрю так… Просто любуюсь.

— Я тоже люблю петь, — заметил Александр жестко, — но только не тогда, когда в моей комнате хозяйничают чужие люди, ломают мебель и рвут книги. Тебе же советую поспешить к памятникам и музеям, а то при таких хозяевах скоро и от них ничего не останется! Как не осталось от гордых римлян, что перестали заботиться о защите своего Отечества, а поручили это обременительное занятие варварам.

— Ты так думаешь? — спросил Аркадий встревоженно.

Засядько подтолкнул товарища в спину:

— Не теряй времени!

Аркадий послушно пришпорил коня. Простучали подковы по камням мостовой, взметнулась пыль. Зеваки шарахнулись в стороны, кто-то сердито закричал.

Экипажи бодро катили нескончаемыми рядами, колеса стучали весело, и Засядько, вместо того, чтобы засматриваться на живых и хорошеньких итальянок, ехал, глядя перед собой, дивился ровным плитам. На Руси даже в больших городах не всегда вымощена булыжником даже центральная площадь, чаще — бревна да доски, а то и вовсе утоптанная земля, где после мало-мальского дождя образуются непролазные лужи, а здесь огромные широкие плиты вырезаны то ли из лавы, то ли привезены из дальних каменоломен, но хотя их еще древние римляне положили, а служат и доныне…

То и дело проплывали носилки, шторы обычно были плотно задвинуты, разносчики зелени наперебой предлагали свой товар, нещадно дымили переносные жаровни, на которых жарилось мясо, рыба, кукурузные и хлебные лепешки, макароны, каштаны. Пронзительно кричали продавцы холодной воды, на прямых коромыслах колыхались широкие ведра с закрытыми крышками.

Много нищих, отметил Засядько. Но даже нищие здесь держатся гордо, каждый даст фору российскому дворянину, а то и польскому шляхтичу. Дворянин привык гнуться перед вельможами выше себя, а этим нищим сам король не страшен: что с них взять?

Ага, вот оно! Он остановился. Аркадия услал еще и потому, что как раз проезжал мимо Кастелло Сфорцеско, где в Зала делла Ассе фрески были сделаны по эскизам самого гениального из людей — Леонардо да Винчи. Перед творением великого мастера хотелось предстать одному, чтобы никто не мешал. Потом, если будет время, он покажет Аркадию и «Тайную вечерю», которая находится в трапезной Санта-Мария делла Грацие, и многие памятники, которыми так богат древний Милан, но это потом…

Удивленный библиотекарь вежливо подал русскому офицеру затребованные им материалы. Засядько отыскал укромный уголок и углубился в чтение. Это были изданные на итальянском языке записные книжки и рукописи Леонардо. Ученый не оставил систематического изложения своих мыслей, среди семи тысяч листов хозяйственные счета попадались так же часто, как и удивительные по проницательности догадки.

Просматривая записи, Засядько ощутил благоговейный трепет. Даже сейчас, спустя триста лет, многое поражало дерзновеннейшим предвидением. Проекты металлургических печей и прокатных станов, ткацкие станки, печатные, деревообделочные, землеройные и прочие машины, подводные лодки… Многое и сейчас кажется немыслимым, правда, не ему, а тем смелым, но недалеким людям, что с криками «ура» бросаются друг на друга и убивают, убивают, убивают… И сейчас еще они убеждены, что Земля плоская, а небесная твердь — хрустальная. А те, что правят, не лучше их и не умнее. Триста лет прошло, а почти ничего из великих начинаний Леонардо не осуществлено! Принимается лишь то, что понятно и невежде: например, картины и фрески, да еще красочные придворные феерии и некоторые военно-инженерные сооружения. А конструирование летательных аппаратов все еще считают и долго еще будут считать ошибкой или заблуждением великого гения.

Засядько на мгновение прикрыл глаза, стараясь справиться с внезапно нахлынувшим приступом тоски. Черная, тяжелая, холодная, она сдавила грудь, заледенила сердце. Если изобретения Леонардо лежат в бездействии триста лет, то сколько же придется ждать ракетам его отца? Сто лет? Триста? Тысячу? Ведь о ракетах даже такой титан, как Леонардо, не упомянул ни разу!

На мгновение Засядько ощутил страх. А может, Леонардо не считал ракеты перспективным делом? Может, только потому и не брался за них? Не-е-ет… Не может такого быть. Видимо, ракеты опередили время еще на большее количество лет. Сначала войдут в жизнь такие изобретения Леонардо, как металлургические печи, подводные лодки, прокатные станы, землеройные и прочие хитроумные машины, и лишь потом наступит эпоха ракет…

Он вернул книги библиотекарю и пошел к выходу, стараясь ступать твердо. В глазах потемнело от горя. Значит, он никогда не увидит свою мечту осуществленной? Никогда не увидит, как огромные ракеты взмывают в небо и берут курс на Луну и другие планеты?

Он постоял на ступеньках, чтобы немного успокоиться. Вспомнилась притча о старике, который сажал яблоньку. Да, скорее всего, он так и не увидит плодов своего труда. Но что делать? Оставить мечту? Тогда ракетным делом могут не заинтересоваться еще столетия. А так, может быть, его работы и заронят новые мысли в чьи-нибудь светлые головы…

Засядько вздохнул, сбежал вниз по ступенькам. Лошадь встретила его призывным ржанием. Александр отвязал ее, вскочил в седло и вихрем помчался посреди центральной улицы.

Глава 10

На помощь потерпевшей поражение армии Моро из центральной Италии спешил генерал Макдональд. С ним было тридцать шесть тысяч закаленных солдат. В первом же бою Макдональд наголову разбил восьмидесятишеститысячное австрийское войско и погнал к Адде. Там уже стоял оправившийся корпус генерала Моро.

Суворов по тревоге поднял войска и, оставив у Александрии заслон против Моро, бросился навстречу Макдональду. Он понимал, что если обе французские армии соединятся, то сражаться с ними будет очень трудно. Хотя численность французских войск значительно уступала союзным под его командованием, однако во главе французских армий стояли талантливые генералы, выдвинутые на командные посты революцией. В самой французской армии были приняты новые порядки, проведена коренная реорганизация, благодаря которой она била отборные австрийские и прусские войска.

Засядько вел свою роту на предельной скорости. Солдаты изнемогали от жары и с завистью посматривали на казаков: их крепкие кони не знали усталости.

— Держитесь, ребята, — подбадривал Засядько солдат, из которых почти половина была вдвое старше его. — Впереди — Требия! Там искупаемся, отдохнем и будем ждать французов.

Один из солдат обернулся. Из-под чужеземной треуголки и напудренных буклей на Александра глянуло открытое русское лицо, и ему вдруг стало неловко, словно предложил сделать что-то нехорошее.

— Тут и реки не такие, — сказал солдат тихо, — и земля не такая… А у нас сейчас весна…

— Ваше благородие, — обратился второй солдат, постарше, — вот мы воюем с французами, но не на нашей земле, на ихней… Они напали на нас, аль как?

— Здесь была великая Римская империя, — ответил Засядько, радуясь возможности отвлечь солдат от мыслей об изматывающем переходе. — Некогда она правила миром. Теперь ее нет, а на земле, которую она занимала, другая страна — Италия…

— Италия? — удивился солдат. — Разве не французы тут живут?

Засядько, как мог, объяснил ситуацию. Умолчал лишь о том, за что сражаются здесь русские, украинские, белорусские крестьяне, волею императора Павла превращенные в солдат. Во вновь отвоеванных районах восстанавливались монархические порядки, республика и конституция отменялись, бразды правления захватывали австрийские чиновники. И грабили, грабили, грабили… Потому что страна чужая, потому что когда-то придется уйти, а до этого времени нужно вывезти отсюда как можно больше.

На дальних подступах к Требии услышали гром пушечной канонады. Навстречу стали попадаться отступающие, а затем и бегущие сломя голову разрозненные отряды австрийской армии

— Не придется искупаться, — усмехнулся невесело один из гренадеров. — Ох, не придется!

На его потном, покрытом разводами грязи и сожженном итальянским солнцем лице ярко выделялись измученные голубые, как васильки, глаза. Товарищи его молчали, мрачно глядя перед собой.

Вскоре они увидели, как по пятам за остатками австрийских частей двигается французская армия. Впереди рассыпным строем шли стрелки, за ними с музыкой и барабанным боем маршировали ударные колонны войск. Они были готовы к новой атаке! Несмотря на кровопролитный бой, несмотря на адскую жару, вид у французской армии был свежий.

Они двигались в бой с песней. Александр вздрогнул, прислушался. Песня была знакомой, как слова. «Еще Польска не сгинела…» Это были не французы, а польский легион Домбровского. Про них рассказывали, что после захвата Польши русскими войсками и раздела ее между соседними государствами, часть польской армии, не желая покориться захватчикам, ушла в революционную Францию. Там они воевали с лозунгом: «За вашу и нашу свободу!»

На взмыленном коне промчался курьер. Тотчас же русские полки стали выстраиваться в развернутую линию. Батальоны замерли в трехшеренговом строю с полковыми орудиями против интервалов между батальонами.

Эти орудия, как отметил Засядько, успели дать лишь один залп. Две армии сошлись в штыковом бою. Засядько врубился в ряды противника, затем оглянулся на своих солдат. Натиск польских легионеров был страшен. Первая линия русских была уничтожена полностью, вторая и третья — смяты и отброшены. Массированный удар основной колонны пришелся по двум мушкетерским ротам. Там выдержали только стоявшие на флангах гренадерские роты. На помощь был брошен 2-й особый гренадерский полк, и сражение продолжалось с неослабевающим упорством.

Отражая удары, Засядько начал осторожно пятиться к своим. Мелькнула мысль, что немногие из его солдат уцелеют. О себе как-то не думалось, в сознании прочно зависела уверенность в неуязвимости. Правда, эта неуязвимость зависела от его ловкости и умения. Стоило чуть сплоховать…

К вечеру он вывел остатки роты на отдых. Ее место занял гренадерский батальон, который к утру потерял больше половины состава.

Жестокий, кровопролитный бой длился сутки, потом еще и еще одни. Маленькая речка Требия покраснела от потоков крови. К концу третьего дня натиск польского легиона Домбровского стал особенно яростным. Дрались они особенно яростно, для них было делом чести нанести поражение русским войскам. Тем более, Суворову, который одержал ряд блистательных побед над поляками в недавней русско-польской войне. Наконец и эти русские части дрогнули и начали отступать. Поляки усилили нажим, и вскоре отступление русской армии превратилось в беспорядочное бегство.

Засядько как раз выводил из-под удара эскадрона кирасиров немногих уцелевших солдат своей переукомплектованной роты. Увидев бегущих, он, не раздумывая, повернул роту и поспешил на помощь.

Однако его опередили. Откуда-то на взмыленной казачьей лошадке появился Суворов. Солдаты приободрились. Оценив одним взглядом обстановку, Суворов, по-видимому, принял решение и пристроился во главе бегущих.

До Александра донесся его старческий тенорок:

— Заманивай их, заманивай!

«Вот оно что, — подумал Засядько с невольным восхищением. — Молодец, старик… Но удастся ли?..» На всякий случай велел своим солдатам приготовиться к залпу, поняв, что позорное бегство Суворов пытается превратить в тактический маневр, который вот-вот завершится контратакой. Лица бегущих солдат светлели, паническое бегство уже не казалось бегством. Постепенно солдаты перестраивались, выравнивали линию.

Вдруг Суворов осадил коня.

— Стой! Теперь на врага!

Гренадеры повернулись, французов встретило грозное каре. Наступающие разбились о него, как морская волна о гранитный утес. Завязалась схватка, бой пошел на равных, и Засядько закричал своим:

— Огонь! И — в штыки!

Последовал залп. Он был произведен почти в упор. Солдаты ринулись с холма для штыкового удара. Польские легионеры дрогнули и отступили, унося раненых. Пехотное каре, наспех созданное Суворовым, решительно двинулось вслед.

Фельдмаршал благодарно кивнул поручику и крикнул:

— Браво, батенька! Преследуйте, не давайте опомниться. Пусть думают, что это свежие части!

«Какое там, — подумал Засядько, — ноги как чугунные тумбы, а сабля выщербилась подобно серпу…»

Однако преследовать противника легче, чем отступать. Позабыв об усталости, он со своими солдатами гнался за неприятелем, пока не оттеснил за реку. И лишь тогда почувствовал, что больше не в состоянии пошевелить и пальцем.

Он так и заснул прямо у воды, не выпуская из рук окровавленную и выщербленную саблю.

3 августа русские войска подошли к Мантуе. Засядько с волнением смотрел на старинный город. Это родина Вергилия, здесь же в XV-XVI веках возникло итальянское Возрождение, здесь велась в 1628-1631 годах знаменитая война за мантуанское наследство между Габсбургами — испанскими и австрийскими — и Францией… Здесь всего год назад Бонапарт в сражениях при Кастильоне, Роверето, Басано, Арколе и Риволо наголову разгромил превосходящие силы австрийцев и захватил этот прекрасный город-крепость…

Засядько полдня потратил на оборудование батареи, затем взял двух казаков и поехал в разведку. Собственно, батареей почти не приходилось заниматься. Суворов следовал своему изречению: «Пуля — дура, штык — молодец» и мало уделял внимания артиллерии. В поход он взял столько орудий, сколько ему было велено взять, однако что это были за чудовища! Всего несколько единорогов и «секретных» гаубиц системы Шувалова, а остальное смело можно помещать в кунсткамеру. Здесь были кулеврины, серпантины и даже гафуницы. Обслуживали их люди, которые предпочитали в сражения не ввязываться. Впрочем, так часто и случалось. Престарелый фельдмаршал всем инженерным ухищрениям предпочитал рукопашную. Более того, в своих приказах и памятках солдатам он расхваливал штыковой бой как нечто исконно русское, свойственное именно солдатам русской армии. А войска, вооруженные отменным стрелковым оружием, снабженные дальнобойной и маневренной артиллерией, считал едва ли не трусами.

Засядько сердито пришпоривал коня. Его раздражало, что фельдмаршал не понимает растущей роли огнестрельного оружия. Что можно сделать штыком? Все приемы уже отрепетированы до совершенства. После того как Александр Великий придумал строй македонской фаланги, почти ничего нового не создано. Ну, разве что появились римские легионы. А сила огнестрельного оружия постоянно растет, и молодой император Франции, выпускник артиллерийского училища, прекрасно это понимает и с блеском использует орудия в каждом сражении.

— Ваше благородие, — обратился к нему один из казаков, — с северной стороны ворота открыты!

В крепости уже знали о приближении русских войск. Видно было как на стенах устанавливали пушки, котлы, складывали горками камни, ядра, багры, чтобы отталкивать штурмовые лестницы. Мелькали солдатские мундиры, французы спешно готовились к обороне. Однако, как Засядько и предполагал, в ворота с северной стороны еще тянулись последние телеги. С этой стороны никто не ждал нападения, ибо колонны русских войск только-только показались с южной стороны.

— Вперед! — приказал Засядько.

— Ваше благородие! Нас же как зайцев…

— Не отставайте!

Он пришпорил коня. Все решали секунды. Возле ворот поздно заметили появление офицера в русской форме. Засядько выстрелил в лицо гренадеру, направившему на него ружье. Молоденький и тоненький, как кузнечик, офицер схватился за шпагу, но Засядько на полном скаку подхватил его с земли, ударил по голове и круто повернул лошадь. Еще одного солдата смял конем, сзади вовремя загрохотали копыта лошадей его казаков.

Засядько пустил коня во весь опор от крепости. Пленный неподвижно лежал поперек его лошади, не делая попыток к освобождению. Кивер слетел от удара, теперь ветер растрепывал длинные темные волосы, хорошо ухоженные, завитые по последней моде.

Сзади загремели выстрелы. Засядько тревожно оглянулся. Из ворот крепости выскочили три всадника, за ними еще два, а затем вылетел целый отряд. Казаки, рубившиеся с обозниками, повернули коней и бросились наутек.

«Плохо дело, — подумал Засядько, — не успеваю».

Он прижался к шее коня:

— Вывози, родной! Не дай на чужой земле погибнуть!

Скакун словно понял. Дорога еще быстрее помчалась под ноги, ветер яростно бил в лицо. Засядько оглянулся на скаку, сжал зубы. Расстояние между ними и погоней медленно, но все же сокращается. Слишком уж тяжела ноша у коня.

Сзади грянуло два выстрела. Поминутно оглядываясь, Засядько видел, что оба казака умело орудуют саблями, задерживая погоню. Раненый француз со знаками различия майора сполз по шее горячего арабского скакуна на землю, рядом вылетел из седла здоровенный кирасир. Однако расстояние сократилось еще больше…

Казак крикнул:

— Ваше благородие, берите левее!

— А что там?

— Там хлопцы нашего отряда!

Оба казака повернули лошадей и самоотверженно перегородили дорогу. Похоже, решили принять бой с целым отрядом. Они знали его репутацию и не желали уступать в отваге.

Засядько стиснул зубы и пришпорил коня. Однако топот сзади утих лишь на мгновение. Несколько кирасиров не стали ввязываться в схватку с казаками, и ринулись за русским офицером.

Засядько едва успел выхватить саблю. В это время пленник очнулся и стал отчаянно отбиваться. Засядько сбросил его вниз головой на каменную дорогу и отразил первый сабельный удар. Один из кирасиров прицелился в него из пистолета. Засядько молниеносно выхватил свой и всадил пулю прямо в переносицу медлительному стрелку.

Кто-то выстрелил сзади, пуля царапнула висок. Александр рубился во все стороны, вертясь на коне как бес. Но нападающих было слишком много, положение становилось отчаянным.

И вдруг в самый критический момент среди французов наступило замешательство. Засядько всадил шпоры коню в бока и вырвался из кольца. Но никто не бросился за русским офицером, кирасиры поворачивали лошадей и гнали их в сторону крепости.

И лишь тогда Засядько услышал резкое казачье гиканье. Через мгновение из-за поворота дороги выскочил целый отряд. Они неслись во весь опор, потрясая саблями, выставив пики. На шапках трепетали под ветром красные околыши.

К Александру подъехали оба его казака, запыхавшиеся, у одного была кровь на рукаве.

— Целы, ваше благородие? — спросил заботливо раненый. — Ну и сеча была! Из такой живым можно выйти только раз в жизни.

Засядько молча слез с коня. Ему такое уже говорили. «Раз в жизни». Потом еще раз. А потом и счет потерял.

Он подошел к офицеру, которого увез от стен крепости. Тот пошевелился, на волосах была алая кровь, открыл глаза.

— Где я?

— Не волнуйтесь, все в порядке, — ответил Засядько по-французски.

— Слава деве Марии, а я уже думал, что эти ужасные русские…

Он умолк, глядя на форму Александра. Потом охнул и закрыл лицо руками. Казаки довольно хохотали.

— Знатная добыча! Интендант, небось. А они все знают, что и как в крепости делается.

— Взять и доставить в часть, — распорядился Засядько.

Молоденький прапорщик, что влюбленно ходил за ним хвостиком, с сочувствием посмотрел на окровавленную голову француза:

— Здорово вы его… Но воинский закон запрещает обижать пленных!

Засядько хмуро посмотрел на плененного француза:

— Единственная обида, которую я могу ему причинить, это посадить на тот же рацион, что едят мои солдаты.

Глава 11

Штурм Мантуи был назначен на пять часов утра. Засядько ночью не спал, занимался подготовкой роты. Указал младшим командирам место сосредоточения и направление их штурмового удара, пересчитал лестницы и лопаты, затребовал вдвое больше, чем отпустили запасливые интенданты.

Солдаты тоже не спали. Все понимали, что для многих этот бой будет последним. Горели костры. Старые солдаты делились воспоминаниями с молодыми. Засядько переходил от костра к костру, считая своим долгом подбодрить, настроить воинов на тяжелый бой у крепостной стены.

В три часа ночи войска заняли исходные позиции. В пять взлетела петровская ракета.

— Вперед!

Засядько выхватил саблю и ринулся к крепости. Широкий ров с водой ему удалось перепрыгнуть, не замочив ноги. Пока солдаты барахтались внизу, он вскарабкался на вал. Земля осыпалась под ногами. Над головой словно бы раскололось небо: из крепости грянули сотни орудий. Он невольно пригнул голову.

Изо рва выкарабкивались солдаты с длинными лестницами.

— Быстрее! — торопил Засядько.

Прислонил лестницу к стене и полез вверх. Направление главного удара было намного левее, но Засядько не позволял себе воевать вполсилы.

Наверху спохватились, протянули руки и особые рогатины, чтобы оттолкнуть лестницу. Александра спасла скорость. Как белка, он мигом преодолел последние метры и успел ударить саблей по рукам. За крепостной стеной раздался яростный крик.

Мгновение — и Засядько вскочил на стену. На него бросился огромный широкоплечий кирасир с бычьей шеей, стремясь свалить его вниз. Засядько применил боевой прием, и на стене стало пусто, лишь прозвенел стремительно удаляющийся крик.

Из укрытия высыпала целая группа солдат. Со штыками наперевес они налетели на русского офицера и отхлынули, оставив троих распростертыми на каменных плитах. В это время подоспели русские солдаты. Засядько велел расширить плацдарм, чтобы штурмующие могли приставить еще несколько лестниц.

Французы открыли истребительный ружейный огонь. Укрыться было негде, солдаты падали один за другим. Засядько с болью и яростью оглядывался по сторонам. Русские орудия гремели с противоположного конца. Основной удар фельдмаршал замыслил нанести там. Но не лучше ли было бы теперь развивать успех атаки здесь?

— Перебьют, как зайцев, — хладнокровно сказал один из старых гренадеров, которого молодежь звала просто Савельичем. Он выжидающе смотрел на Засядько. — Что будем делать? Мы вроде мишени, ваше благородие.

— Они целятся из той вон башенки… Нужно бы выбить…

— Осилим ли? — засомневался Савельич.

— А что нам остается делать? — ответил зло Засядько. — Впе-е-ред!!!

Он ринулся через площадь. Несколько пуль ударили по каменным плитам, просвистели в воздухе, одна попала рикошетом в ножны. Александр, не останавливаясь, сбил с ног французского солдата у входа в башню и ворвался в коридор. Несколько гренадеров стояли у бойниц и палили по горстке русских, бегущих через площадь.

Засядько выстрелил из пистолета и, как бешеный бык, понесся по коридору. Кого не успевал сразить саблей, таранил корпусом, сбивая с ног. Когда был уже на середине коридора, увидел, что французы, опомнившись, сбились в плотную кучу, выставив вперед щетину штыков. В этот момент сзади прогремело оглушительное «ура». Это в коридор ворвались русские солдаты.

Когда неравная схватка кончилась, Савельич сказал обеспокоенно:

— А ведь атаку наших отбили!

Он тяжело отдувался, лицо его было красным и распаренным, несмотря на утреннюю прохладу. Немецкий мундир был изорван, напудренная косичка стала серой от пыли, белые гетры покрылись черными пороховыми пятнами, среди которых были и красные пятна от крови. Засядько в который раз, даже в столь неподходящее время, подумал, как нелепо выглядит прусская форма на русском мужике.

— Мы выполняли отвлекающий маневр, — объяснил он солдату. — Главный удар наносят севернее.

— Ту атаку тоже отбили, — как будто равнодушно заметил Савельич. — Еще раньше, чем мы взяли эту башенку.

Засядько прислушался. Орудия продолжали греметь с обеих сторон, но беспорядочная торопливая пальба превратилась в организованную. Так стреляют, когда цели можно выбирать без особой спешки.

— Атаки наших будут идти одна за другой, — сказал Засядько, успокаивая солдат. Сам же с тревогой думал о том, что в интервалах между атаками ничто не помешает французам выбить их из башенки в два счета. Солдаты это тоже понимают.

— Вот откуда придется идти к солдатскому богу, — сказал Савельич неторопливо. — Что ж, служил честно и жил честно. И все здесь могут выложить свои души без страха…

Засядько лихорадочно раздумывал. Держать осаду здесь? И четверти часа не продержаться. Сделать вылазку? Но куда?

— Савельич! — окликнул он старого гренадера. — Не помнишь, ворота крепости где-то под нами?

— Вроде бы…— ответил ветеран, с досадой потеребив косичку. — Надо лишь спуститься по этим чертовым ступенькам…

— Вот-вот, — подхватил Засядько. — Другого пути у нас нет. Ты останешься здесь. Бери половину молодцов по своему выбору, будешь поддерживать огнем.

— А вы, ваше благородие?

— А я с остальными попытаюсь прорваться к воротам. Изнутри! Если сверху ударят нам в спину — задержи.

Он оглядел свою группу. Двадцать два человека… Савельич уже расставил людей у бойниц, солдаты открыли заградительный огонь. Вот и не говори о преимуществе стрельбы, подумал Засядько. Он видел как падают французские кирасиры, что пытались перебежать площадку. А в штыковом бою мы полегли бы сразу…

— Пора!

Они выскочили из башенки, пересекли площадку и побежали не вдоль стены, как ожидали от них, а вниз по широким каменным ступенькам. По дороге сшибли оторопевшего от неожиданности француза с зарядным ящиком на плече и, будто лавина, понеслись дальше.

Засядько гигантскими прыжками мчался впереди. Каменная лестница, лепившаяся к крепостной стене, и в самом деле вела к воротам, но… там оказался целый отряд кирасиров!

Остановиться было уже невозможно. Засядько прыгнул прямо на головы защитникам, следом с громовым «ура» ринулись его солдаты. Он сразу же бросился сбивать с ворот громадные запоры. Ему торопливо помогали два здоровенных молодых парня, уроженцы Белой Руси. Сзади за спиной кипела жестокая схватка. Русские дрались отчаянно, однако французов было в несколько раз больше. Солдаты падали на каменные плиты, чтобы уже никогда не подняться…

Засядько яростно сбивал запоры. Помогавший ему солдат охнул и сполз на землю, цепляясь ногтями за металлическую обшивку ворот. Второй шагнул в сторону и тоже упал. На спине у него расплылось кровавое пятно.

— Убрать стрелков! — крикнул Засядько, не оборачиваясь.

Еще две пули прожужжали возле его головы. Крики и лязганье сабель приблизились вплотную. Значит, гибли последние из его солдат…

Отчаянным усилием он сбил последний засов и навалился на ворота. Тяжелые створки медленно, словно нехотя, распахнулись. В воротах завязался последний кровавый бой. Французы старались выбить русских за ворота и закрыть створки, а русские отчаянно цеплялись за каждую пядь земли. Все знали, что если отступят — все жертвы будут напрасными.

Внезапно сверху раздался торжествующий крик. Засядько увидел бегущих по лестнице французов. «Савельича, значит, уже нет…» — подумал с горечью.

К воротам со всех сторон сбегались французские солдаты. Засядько оказался в толпе неприятелей. Он с трудом отражал удары, рядом уже не осталось ни одного русского. Его медленно оттесняли за ворота. Несколько французов ухватились за створки, пытаясь свести их и снова запереть ворота крепости. «Я сделал все, что в человеческих силах», — успел подумать Засядько.

Вдруг его буквально оглушило неистовое гиканье, что-то потное и тяжелое отбросило в сторону. В крепость ворвалась казачья конница! Плотной лавиной казачий полк вливался в распахнутые настежь ворота, растекался по улочкам.

Засядько в изнеможении опустился на землю. Сабля выскользнула из ослабевших пальцев и вонзилась в почерневшую от пороховой копоти землю.

Вслед за казаками промаршировали солдаты с ружьями наперевес и офицерами во главе. Вроде бы даже под музыку. И откуда только взялся оркестр в этом аду?

Мантуя пала.

Было захвачено 260 орудий, 400 пудов пороха, 30 тысяч пушечных ядер и много продовольственных складов, однако уже опустошенных местными жителями. Трофеи были велики, но Суворов предпочел бы вместо них еще пару складов с продовольствием. В соответствии со своим планом он собирался пройти к морскому побережью, а оттуда ударить всеми силами по столице революционной Франции. Оружия хватало, но с продовольствием было неважно. Австрийский военный совет не позаботился о своевременном снабжении союзных войск.

В расположении русских войск было тихо. Солдаты чистили обмундирование, драили кивера, вспоминали недавнее сражение. Горячо и с восхищением говорили о том, как фельдмаршал Суворов прямо на развалинах крепости срывал с Засядько знаки различия поручика, чтобы тут же произвести его в капитаны, Все понимали, что геройским подвигом молодой офицер облегчил взятие неприступной крепости и тем самым сохранил жизни очень многим.

На другой день после падения крепости прогремели боевые трубы.

Тревога!

Солдаты вскакивали, торопливо строились в каре. Издали было видно, как от штаб-квартиры фельдмаршала во все стороны на лошадях помчались адъютанты.

Засядько неспешно обходил своих людей. Он догадывался о причине: французская армия перешла в наступление. Командовал ею молодой генерал Жувер. Вообще, как заметил Засядько, у французов большинство командиров были молодыми и талантливыми полководцами. Они успешно били пруссаков и австрийцев, опираясь на революционный энтузиазм и коренную реорганизацию армии. Новые порядки позволили занимать командные посты действительно одаренным людям. Титулованные ничтожества не имели перед выходцами из народа никаких преимуществ. К тому же аристократы и без того почти все были уничтожены штормом революции или спаслись бегством в Англию, Россию и другие страны с монархическими режимами.

Утром Засядько со своим батальоном выступил в поход. Шли на фланге 6-го гренадерского полка. По всей видимости, им предстояло выполнить важную задачу: Засядько несколько раз видел Суворова, гарцевавшего на своей любимой казачьей лошади вдоль сдвоенной колонны. Узнав Александра, фельдмаршал крикнул:

— Что нос повесил, капитан? Посмотри, какие у тебя чудо-богатыри!

Засядько козырнул, вспомнил Савельича и других, первыми взобравшихся на стену Мантуи, и ответил тихо:

— Мои чудо-богатыри остались в крепости. Одни на площади, другие у ворот. Надо бы наградить их. Посмертно…

— Напишите реляцию, — велел Суворов сухо. Он стегнул коня и поскакал дальше.

В тот день составить реляцию не удалось. Через два часа под небольшим городишком Нови Суворов атаковал армию Жувера. Как Засядько и предполагал, его батальон вступил в бой в числе первых.

6-й гренадерский полк, построившись в линию развернутых батальонов, дал залп и пошел в штыковую атаку. Засядько подивился молодости и стойкости французских солдат. Сражались они неистово, так бьются, подумал Засядько, только за правое дело. Хотя, вроде бы, сражения идут на земле Италии с русскими войсками. Или они все знают, что несут свободу и более справедливые порядки? Закаленные суворовские солдаты, привыкшие к победам над войсками таких же королей и султанов, с молодой революционной армией дрались тяжело, несли тяжелые потери, каждую пять итальянской земли поливали своей кровью.

Первая атака была отбита с большими потерями для русских войск. На левом фланге та же участь постигла австрийцев. Кое-где французы пытались перейти в контратаку, но были остановлены стрелками.

Вторую атаку французы отбили с еще большими потерями для русских и австрийских соединений. Засядько заметил внутри французских порядков перестроение и попридержал свой батальон. Как оказалось, не зря.

После третьей атаки, которую французы отбили с большим уроном для нападающих, кирасирский полк по указанию Жувера стремительно ударил во фланг 6-го гренадерского, стремясь с ходу смять батальон Засядько и выйти в тыл основных мушкетерских соединений.

Натиск был столь стремителен, что русские даже не успели выстрелить. Передние ряды французов неожиданно выросли перед ними и ударили в штыки. Как оказалось для чудо-богатырей, штыковой был знаком и французам, и дрались они в рукопашной яростно и умело. Засядько поспешил в гущу схватки. Нужно было, во что бы то ни стало задержать атакующую колонну, иначе исход всей битвы будет решен в пользу французских войск. Из его воинов ни один не дрогнул. Сражались остервенело, не выпуская оружия.

Жувер бросил в бой отряд конницы, чтобы она довершила начатое. В это же время Суворов перегруппировал отступающие части и сам повел их в последнюю отчаянную атаку.

Страшное и печальное зрелище предстало перед ним. Только что здесь стоял батальон молодого капитана Александра Засядько… А теперь поле усеяно павшими русскими и французскими воинами. Батальон пал смертью храбрых, но не отступил ни на пядь. Тем самым он дал возможность фельдмаршалу собрать разрозненные части для четвертой атаки.

И когда русские пошли в жестокий штыковой бой, один из сраженных зашевелился и тяжело поднялся, опираясь на залитую кровью саблю. Он был высок, широкоплеч и страшен в окровавленной одежде, с запекшейся кровью на бледном лице. Это был капитан истребленного гренадерского батальона Александр Засядько.

Бой решила четвертая атака и рейд русской конницы. Она появилась в тылу противника и вызвала там замешательство. Французские войска стали отступать.

Немного оправившись, Засядько принял участие в преследовании. Его внимание привлек один из французских кирасиров, врубившийся в ряды русских солдат и пытающийся сдержать натиск. Острая сабля сверкала как молния, не один из пехотинцев расстался с жизнью, пока Засядько подоспел к месту схватки.

— Эй, богатырь! — крикнул Засядько по-французски. — Хватит простых солдат рубить, померяйся силами с равным!

Он пришпорил коня. Кирасир злобно оскалился, вскинув огромный палаш. Удар был страшен. Засядько едва успел закрыться. Лезвие палаша скользнуло по его сабле и сорвало с плеча эполет.

— Теперь держись, — сказал Засядько мрачно.

Однако француз отразил атаку мастерски. Распалившись, Александр обрушил каскад ударов, но кирасир оказался бывалым воином, не ушел в глухую защиту и, отражая сабельные удары, все время выбирал позицию для ответной атаки.

Засядько ощутил смутную тревогу: впервые за всю войну попался противник, который разгадывал его боевые приемы. И он решился применить прием, которым пользовался лишь в самом крайнем случае. Это было из боевого наследия запорожцев. Когда-то отец показал ему составные части обманного движения и сокрушительного удара. Александр научился наносить его еще в то время, когда скакал верхом на прутике и сек крапиву деревянной саблей…

Он взметнул саблю. Р-р-раз! Поворот… Страшный удар!!!

Француз вдруг странно изогнулся, его палаш повернулся острием к русскому офицеру, и… сабля Александра почти над самой головой противника вырвалась из рук. Вырвалась с такой силой, что удержать ее не было никакой возможности…

И Засядько узнал этот прием. Но его применяли только люди, обученные на Хортице…

Прежде чем француз занес свой палаш над обезоруженным противником, Александр с яростным воплем, от которого в страхе дернулся конь француза, прыгнул навстречу. Сцепившись, они свалились с лошадей. Засядько обеими руками схватил палаш и вырвал его из рук француза. Тот не сопротивлялся, настолько сильно ударился при падении.

— Отвечай! — потребовал Александр. — Кто научил тебя так драться?

Француз злобно плюнул ему под ноги и вдруг ответил на чистейшем украинском языке:

— Были люди, научили!

Засядько опешил.

— Ты… ты знаешь украинский язык?

— Знаю, — ответил француз зло.

Он попытался подняться, но болезненно сморщился, стиснул зубы, стараясь унять стон. Повсюду мелькали мундиры русских солдат, бежавших вперед, гремело «ура». По их красным, распаренным лицам струился пот, сапоги глухо стучали по накаленной почве.

— Я сам украинец, — сказал Засядько, желая вызвать француза на откровенность. — И меня удивили твои фехтовальные приемы…

— Меня тоже удивило твое искусство, — ответил француз.

— Будем считать, что мы обменялись комплиментами. А теперь скажи: где ты научился так драться?

Кирасир с трудом поднялся и сел. Кисть правой руки кровоточила от удара о камень.

— На Сечи, — буркнул он.

— Я так и думал, — кивнул головой Засядько. — Первые уроки я тоже получил там. На саблях.

— Это заметно, — проворчал француз.

Он поднялся, пошатнулся, зло осмотрелся по сторонам. С русской стороны уже спешили санитары, показалась повозка для раненых.

— А как ты попал на Сечь? — полюбопытствовал Засядько.

— Отряды запорожцев сражались повсюду в Европе, — ответил кирасир неохотно. — Познакомиться и подружиться с украинскими рыцарями было нетрудно. Я был сорвиголовой, искателем приключений… Попросился к ним в отряд, прожил на Сечи три года. Может, и остался бы там навсегда — ваши девушки не уступают парижанкам, — но императрица ввела войска в Сечь… Казаки дрались отчаянно, я там был ранен. С тех пор прошло двадцать лет, даже больше, но я не забыл ни одного приема, которыми овладел там.

Подъехал капитан Васильев с двумя драгунами. Он повсюду появлялся не иначе как в сопровождении двух-трех солдат и чаще всего после сражений, когда переставали греметь пушки и затихали крики. Зато, когда войска возвращались с поля боя, он всегда ухитрялся оказаться во главе колонны, размахивал кивером и раскланивался во все стороны.

— О, — воскликнул он, — Засядько снова отличился. Поздравляю вас, капитан! Вы славно потрудились во славу российского оружия.

Один из драгун по его знаку спрыгнул с лошади, помог взобраться на нее пленному офицеру, а сам остался пешим.

Засядько, не отвечая, вскочил на своего коня. В отдалении гремели орудия. По разбитой дороге, огибая опрокинутые повозки, нескончаемым потоком двигался обоз русской армии. Засядько уже отъехал добрую сотню саженей, как вдруг услышал истошный крик:

— Стой! Стой, сволочь!

Александр оглянулся. Пленный француз повернул лошадь и скакал к нему. Он был невооружен и, очевидно, хотел что-то сказать или о чем-то попросить русского офицера, захватившего его в плен.

— Стой, сволочь! — услышал Засядько еще раз вопль Васильева. — Стреляйте!

И вслед за этим прогремел выстрел. Стрелял спешившийся драгун. Александр увидел, как француз дернулся и поник, обхватив руками шею лошади.

Скакун добежал до Засядько и остановился. Француз медленно сползал на землю. Александр спрыгнул, ошеломленный таким нелепым развитием событий, едва успел подхватить раненого. По пальцам его руки, которой он поддерживал француза за спину, стекала теплая кровь.

Пленный офицер еще пытался улыбнуться ему, словно извиняясь за неприятность, но смертельная бледность уже покрыла его лицо. Губы что-то шептали.

— Что? — спросил Засядько. — Что? Не слышу!

Губы француза дрогнули, и он закрыл глаза. Послышался топот, на взмыленной лошади прискакал Васильев в сопровождении конного драгуна.

— Каков, а? — сказал он с истерическим смешком. Руки его дрожали, был он возбужден до крайности. — Хотел убежать! Вот сволочь, а? Хорошо, что я сразу разгадал его маневр и велел стрелять.

— Нелепость, — сказал медленно Засядько, чувствуя закипающий в душе гнев. — Нелепая ошибка! Он не собирался бежать. Да это было бы невозможно, всюду наши солдаты… Он скакал ко мне.

— Зачем? — спросил Васильев подозрительно. Не дождавшись ответа, сказал высокомерно: — В любом случае хорошо, что мой драгун не промахнулся.

Он повернул коня, махнул своим сопровождающим. Оба были уже на лошадях и послушно последовали за ним по направлению к штабу.

Засядько почувствовал, как неудержимая ярость ударила ему в голову. Такое с ним было впервые. Рука мгновенно оказалась на сабле, пальцы стиснули эфес.

«Придерусь к этой сволочи за что-нибудь, — пронеслась мысль, — и вызову на дуэль. Убью как собаку».

На следующий день он разыграл сцену ссоры с Васильевым. Поводом послужила карточная игра. Александр заявил, что только дуэль может дать ему удовлетворение. Присутствующие офицеры видели, как смертельно побледнел Васильев. Все знали, что значит скрестить саблю с Засядько. А увернуться от дуэли — покрыть себя позором в офицерском обществе. Здесь не поможет и покровительство всесильного фельдмаршала, которому доводился каким-то родственником по материнской линии.

Однако дуэль не состоялась. За два часа до намеченного времени Васильев спешно покинул полк. Как оказалось впоследствии, он вернулся в Россию и с помощью влиятельных родственников устроился при генеральном штабе…

Глава 12

Этой битвой и завершился Итальянский поход. Французы полностью ушли из северной Италии, на которую теперь распространилась власть Австрии.

За воинский подвиг Засядько был представлен к высшей офицерской награде: ордену святого Георгия 4-й степени. Однако обозленный Суворов вычеркнул его из реляции, фельдмаршалу стоило немалых усилий спешно найти повод и отправить Васильева в Россию. Не то, что он любил этого самоуверенного льстивого дурака, которого видел насквозь, просто не мог позволить, чтобы русские офицеры проливали свою кровь в бессмысленных ссорах, а не на службе Его Императорскому Величеству. Ну и, конечно же, это уже не вслух, чтобы избежать воплей многочисленной родни, что не уберег, не охранил, не защитил. И так защищает его больше, чем собственного сына!

Суворов намеревался после короткого отдыха двинуть русские войска во Францию, пройти ее с боями и захватить революционный Париж, чтобы гидру свободомыслия раздавить если не в зародыше, то прямо в гнезде. Отчаянно возражали австрийцы, они панически боялись присутствия русских войск. Где русские войска появлялись, там они и оставались, а земли вскоре вливались в состав Великой Российской Империи. Пока русские войска крушили Казанское царство или якутских царей и захватывали их земли, это не очень тревожило Европу, хотя стремительное усиление России все же нарушало хрупкое равновесие сил. Но когда Петр сокрушил Швецию и захватил побережье северных морей, а свое царство объявил империй, Европа начала беспокоиться. Когда же Екатерина в ряде турецких войн отхватила огромные территории, обеспечила выход и к южным морям, где спешно начали строиться верфи для военных кораблей, то в европейских дворах пошли разговоры о том, что как-то надо остановить стремительный рост евроазиатской державы.

Узнали и о том, что вынашиваются планы по захвату всего Кавказа с его бесчисленными народами, царствами и княжествами, завоевание Бессарабии, выход к Дарданеллам и отвоевание у турков Константинополя, который те кощунственно переименовали в Стамбул… Еще киевские князья намеревались захватить Константинополь для себя, ввести его в состав Руси, великому князю Владимиру осталось лишь протянуть руку, но он удовольствовался званием базилевса-императора и сестрой императоров Анной, которую ему отдали под угрозой захвата и разрушения Константинополя. А тут еще блистательные войска Суворова, которым противопоставить нечего, в самом сердце Европы — в Италии! Если захотят остаться, кто их остановит, если они уже разбили лучшую в мире армию французов? Только не австрийцы, которых любой петух бьет.

План будущего похода принадлежал Австрии. Австрийскому императору с помощью европейских королевских дворов удалось настоять перед русским императором Павлом на своем варианте войны с революционной Францией. Не на просторы Франции и в блистательный Париж идти русской армии, а в горные теснины Альп, где голые скалы и бездонные пропасти, обледенелые тропки, где не всякий горный козел проберется!

Засядько старательно изучал маршрут. Нужно идти в Швейцарию на помощь русскому корпусу Римского-Корсакова, который вместе с армией австрийского наследника престола стоял в Муттенской долине.

Швейцарский поход начался в сентябре. Засядько вел свой батальон по узенькой тропинке, вившейся по обледенелым склонам скал. Часто приходилось карабкаться по такой крутизне, что даже самые бывалые солдаты закрывали глаза и шептали побелевшими губами молитвы пречистой деве Марии.

— Простая оплошность или предательство? — взволнованно спросил у Засядько подошедший поручик Лякумович. — Нигде нет ни продовольствия, ни лошадей! А ведь австрийцы обещали. Фельдмаршал велел остановиться, искать еду в окрестных селах.

— И грузить на казачьих лошадей?

— Вот именно! Выходит, что мы с самого начала лишились конницы.

Засядько хлопнул его по плечу, сказал успокаивающе:

— А что может сделать конница в горной войне?

— Все-таки лошади…— ответил Лякумович неуверенно. — В походе пригодились бы. Ведь беспримерный рейд! Провести такую армию через Альпы! Подобного еще не было в истории.

Засядько расхохотался.

— Плохо вы знаете историю, юноша! Здесь не только лошади, но и слоны проходили. Я имею в виду боевых слонов в армии Ганнибала. Он тоже перешел Альпы в этом районе. А Карл Восьмой?

— Что Карл Восьмой? — спросил Лякумович пристыженно.

— Осенью 1494 года, — ответил Засядько, — французский король Карл Восьмой с большой армией перешел Альпы и двинулся на Италию. Захватил Рим, Неаполь… А Франсиск Первый? Не слышал о таком? Тот пересек Альпы со своей армией в 1515 году. В аббатстве Сен-Дени близ Парижа находится его гробница, на ее барельефе изображен это поход.

— Откуда ты все это знаешь?! — воскликнул пораженный поручик.

— По работам Пьера Бонтана. В библиотеке училища были альбомы с его рисунками. На одном из них изображена гробница, которую Бонтан украсил барельефами в 1555 году.

— Поразительно, — пробормотал поручик, — такая память…

— Моя память, возможно, была слабее твоей, — ответил Засядько, — но я ее постоянно упражняю, как и мускулы.

— Господи, да как ты живешь все время в такой узде?

Засядько улыбнулся:

— А мне нравится! Конечно, сначала сто потов сходит, зато результаты…

Впереди раздался отчаянный крик. Лякумович бросился вперед, но замер на полдороге. На их глазах с узкой тропинки сорвались два солдата и исчезли в глубокой пропасти.

Засядько поглубже надвинул капюшон. Из висящих прямо над головой туч посыпались тяжелые крупные капли, затем хлынул дождь, превратившийся в ливень. Солдатам пришлось совсем плохо. Они привыкли переносить тяготы походной жизни на равнинах, к горным же условиям никто не был готов. Засядько с болью и горечью отмечал, что люди скользят по обледенелым скалам, падают, срываются в пропасти.

Особенно трудно пришлось при переправе через стремительные горные реки. Вода несла громадные валуны, и люди исчезали под ними, не успев даже вскрикнуть. Пронизывающий горный ветер валил солдат с ног, многие не могли подняться. Путь армии был густо усеян трупами замерзших, а горы становились все выше…

Лякумович поскользнулся, удержался на ногах с великим трудом. Весь дрожа, смотрел с ужасом в бездонную пропасть, куда все еще катились камни.

— Повезло! — сказал он проводнику, что шел рядом с Засядько. — А если бы сломал ногу? Смогли бы меня стащить вниз к людям?

— Конечно, монсеньор! — ответил проводник невозмутимо, — В прошлом году я здесь подстрелил кабана. Еще толще! И ничего, спустил.

Он покосился на Засядько. Тот подмигнул, и проводник признался:

— Правда, в три приема.

Но самое страшное ждало впереди. На перевале засели французские авангардные отряды. Передовые русские части попали под смертельный огонь французов. Подступы к перевалу обагрились кровью, склоны были густо усеяны трупами в русских мундирах. Суворов подозвал Багратиона. Тот, выслушав фельдмаршала, направился к Засядько.

— Берите своих людей, пойдем в обход.

— А здесь есть обход?

— Ищи. Нужно выбить французов с перевала, иначе здесь ляжет вся наша армия.

Засядько пошел поднимать солдат, а Багратион подозвал еще нескольких командиров батальона. Все сознавали, насколько трудная задача им предстоит. Солдаты молились, офицеры старались не показывать своего волнения.

Батальон Засядько сделал марш-бросок и оказался перед неприступными скалами. От земли прямо в синее небо поднималась совершенно отвесная каменная стена, на которой не было ни травинки, ни трещины, ни выступов…

К Засядько, рассматривавшему стену, подъехал Багратион. Его смуглое лицо побледнело.

— Александр Дмитриевич, — сказал он просительно, и это обращение здесь прозвучало настолько непривычно, что Засядько ощутил неловкость: властный и горячий Багратион никогда никого не просил. — Александр Дмитриевич, надо как-то взобраться. Иначе… Сами понимаете, мы все тут останемся. Что погибнем, ладно — мы к этому готовы с начала ратной службы, но какой позор падет на русскую армию! А ваш батальон наиболее подготовлен…

Засядько хотел было в сердцах ответить, что он не рысь, а казак, а те, как известно, привыкли сражаться в чистом поле, и что по скалам привычнее лазать всяким там горцам, но, встретившись взглядом с Багратионом, смолчал. Какой из Багратиона горец, горы видит впервые в жизни.

Сбросив сапоги и, обвязав вокруг пояса тонкий шнур, подошел к стене. Трещины и выступы все же нашлись, но совсем крохотные! Разве что ящерица могла бы удержаться на них. Александр остановился в раздумье. Багратион и солдаты выжидательно смотрели на него. Не желая показывать перед ними свою нерешительность, Засядько стал взбираться наверх. В нескольких саженях от земли ноги соскользнули, и он повис, вцепившись пальцами рук за уступ. Снизу донесся вопль ужаса. Но он сумел подтянуться, нащупал ногой опору. В мертвой тишине Засядько продолжал лезть вверх. На большой высоте, откуда падение грозило неминуемой гибелью, он почувствовал, что дальше двигаться не может. Руки и ноги дрожали, соленый пот застилал глаза, сердце готово было выскочить из груди. Он прижался к скале и расслабил мышцы, чтобы немного отдохнуть. Сильный порыв ветра чуть не оторвал его от камня; еще один такой порыв — и он полетит в пропасть.

Засядько скосил глаза вниз. Крохотные, похожие на игрушечных, солдаты стелили на камни шинели на случай, если он сорвется. Александр горько усмехнулся: разве подушка спасет?

Передохнув в таком положении, он стал карабкаться дальше. Еще дважды ноги соскальзывали и он оказывался на краю гибели, но выработанная цепкость и жажда жизни все-таки вывели на вершину. Вконец обессиленный, он несколько минут отдыхал, затем подтянул наверх толстую веревку, которую Багратион привязал к шнуру. Намертво закрепив петлю вокруг огромного камня, подал знак подниматься. Солдаты крестились и обреченно подходили к каменной стене.

Багратион приказал оставшимся солдатам подобрать трупы товарищей, которые не смогли преодолеть преграду даже с помощью веревки, и вернулся к основным частям.

Не дожидаясь, пока поднимутся все, Засядько взял три роты и повел в тыл французам. Никто из засевших на перевале не ожидал появления русских с этой стороны. Произошла короткая схватка. Французы поспешно отступили к основным своим силам. Засядько поднял на вершине флаг, давая Суворову знак продолжать поход.

Но еще более грозное испытание ждало русские войска уже после того, как они перешли Сен-Готард и начали спускаться крутым оледеневшим склоном к ущелью реки Рейс. Дорога шла берегом по краю глубокой пропасти, что приводило в отчаяние солдат, привыкших к равнинам России и Украины. В самом непроходимом месте, где река с трудом пробивалась сквозь сплошные отвесные скалы, французы устроили редут и прочно закрепились в нем. Это было в районе так называемого Чертового моста, который французы успели разрушить.

Батальон Засядько первым попал под обстрел. Пули щелкали по камням, разили солдат. Одна чиркнула по эфесу шпаги Засядько, который ехал впереди, но он даже не обратил внимания. Солдаты считали своего капитана «заговоренным».

Промчался на коне Багратион. Засядько впервые видел генерала в таком возбуждении. Здесь нечего было и думать о рейде в тыл противника. Через реку можно перейти лишь по мосту, который не зря называли Чертовым. Висящий на огромной высоте, он был бы страшен новичкам и целехоньким…

Засядько оглянулся по сторонам, заметил стоявший неподалеку сарайчик. Почему не попробовать?

— К сараю! — скомандовал громко. — Разобрать по бревнышку, быстро! У кого уцелели шарфы — снять, пойдут вместо веревок.

Воспрянувшие духом солдаты бросились к сарайчику. Французы перенесли огонь на саперов. Засядько, сорвав с себя пояс, стал связывать доски. Кто-то принес найденную в сарае длинную веревку. Солдаты связывали жерди, которые нужно было перебросить через разрушенную часть моста.

Прискакал Багратион. Увидев, чем заняты солдаты, тоже снял свой пояс и бросил на землю. Пули свистели в воздухе, но князь, не обращая внимания, наблюдал за работой.

Отчаянная атака русских увенчалась успехом. Французы отступили с немалыми потерями. Засядько хотел было собрать свой батальон, но оказалось, что все его чудо-богатыри полегли в ущелье реки Рейс и на Чертовом мосту, однако спасли армию. Капитан вздохнул: в который раз приходится комплектовать батальон заново. Но горевать было некогда. Через восстановленный мост уже двигалась армия.

Затем последовали переходы через хребты Росшток и Паникс. Засядько было приказано покинуть авангардные части Багратиона и заняться артиллерией. Там приходилось особенно трудно. Уже бросили по дороге почти половину пушек, но и оставшиеся солдаты вязли в снегу, падали под порывами ураганного ветра, гибли под обвалами и лавинами…

Внимание Александра привлек солдат огромного роста. Несмотря на мороз и лютый ветер, он обливался потом, волоча с двумя помощниками горную гаубицу. У солдата были нашивки капрала, но держался он с врожденной гордостью, осанка была явно не крестьянской.

Когда капрал на мгновение выпрямился, вытирая мокрый лоб, Засядько вздрогнул от неожиданности. Ему показалось, что это сам император Павел: настолько солдат был похож на царя. Он был такого же огромного роста, курнос, с пронзительно голубыми глазами и очень светлыми волосами.

— Взя-а-али! — закричал капрал зычно и первым ухватился за постромки. Гаубица поползла дальше. Лякумович толкнул Александра.

— Узнал?

— Нет. Кто это?

— Константин, сын императора. Бравый воин, хоть и молодой. Пожелал служить простым солдатом. И, как видишь, дослужился до капрала…

Лякумович, снисходительно проводив взглядом сына Павла I, любовно погладил свои знаки различия поручика.

— Ничего, — ответил Засядько неопределенно. — Бонапарт тоже был капралом. Ну и как он?

— Бонапарт?

— Нет, это чадо императора.

Лякумович оглянулся по сторонам, наклонился к товарищу и прошептал опасливо:

— Говорят, туп как пробка. Выше капрала не прыгнет. Ну, капитана. Однако парень честный и добросовестный. Никакими привилегиями не пожелал пользоваться, ест только из солдатского котла. Солдаты его любят и ждут не дождутся, когда он станет императором…

— Да-а, — протянул Засядько, — теперь Суворову наверняка вручат звание генералиссимуса.

— Почему?

— Генералиссимуса дают полководцам, командующим несколькими, чаще союзными, армиями, или тем, у кого в подчинении имеются принцы королевской крови… Суворов командует русской и австрийской армиями — раз, у него в подчинении сын императора — два!

Невероятных усилий стоило тащить лошадей с тюками, орудия и зарядные ящики. Плотные тучи, плывшие над скалами, пропитывали одежду сыростью, пронизывающий ветер покрывал шинели ледяной коркой. Свирепствовала вьюга. С гор срывались огромные камни и с грохотом катились вниз, захватывая с собой солдат. Многие замерзали на привалах, многие падали в пропасти.

И все время в пути губы Александра шевелились. Лякумович, который шел в нескольких шагах сзади, наконец, собрался с силами и догнал Засядько. Поручика заинтересовала мысль: что мог шептать железный капитан во время этого адского похода? Молитву пречистой деве Марии? Или имя любимой девушки?

Засядько шагал широко, но не поспешно — экономил силы. Он напоминал скалу, о которую разбиваются океанские волны. Казалось, дорога сама стелется ему под ноги. Время от времени он оглядывался, покрикивал на отстающих и снова шел вперед, суровый и непоколебимый. А губы его опять шевельнулись.

— Александр! — окликнул Лякумович и не узнал собственного голоса: послышался какой-то мышиный писк. — Александр, что ты там шепчешь?

Засядько, не удивившись вопросу, молча протянул левую руку ладонью кверху. За широким обшлагом рукава прятался плотный листок бумаги. Лякумович присмотрелся, но ничего не мог сообразить. Там было несколько фраз, и все на незнакомом языке.

— Не понял, — признался Лякумович.

— Английский, — ответил Засядько коротко.

— Все равно не понял. Что ты делаешь?

— Учу, — ответил железный капитан.

Голос его был звучный и хрипловатый, как боевая труба. Лякумович оторопел от неожиданности. Он видел, что Засядько не шутит, но все равно в его сознании не укладывалось, что во время такого изнурительного похода, когда все силы брошены на выживание, нашелся человек, выписавший на листок бумаги английские слова, и теперь зубрит их по дороге, ни минуты не теряя даром.

— Мне недостаточно знания только французского, итальянского и немецкого языков, — терпеливо объяснил Засядько, видя смятение поручика. — Вместо того, чтобы преподавать в корпусе латинский и древнегреческий, лучше бы ввели в программу еще два живых языка. Мертвым — вечный покой, живым — жизнь…

— Господи! — вскричал он потрясенно. — Я думал, ты сочиняешь письмо своей пассии…

— У меня нет пассии, — усмехнулся Засядько. — Есть невеста. Самая красивая на всем белом свете. И она ждет. Когда я вернусь, мы сразу поженимся.

— Когда или если?

— Когда, — непреклонно сказал Засядько. — А письма ее вот…

Он показал другой рукав, где из-за обшлага тоже выглядывал потертый листок бумаги.

Но Лякумович почти не слушал. Какой же величайшей силой воли нужно обладать, чтобы на краю пропасти все так же жадно стремиться к знаниям!

Не успел додумать эту мысль, как вдруг впереди и сверху раздался страшный грохот. И сразу же чья-то сильная рука бесцеремонно схватила его за воротник, рванула в сторону. Лякумович ощутил, что его ноги отделяются от земли. Несколько метров он пролетел по воздуху, больно ударился при падении о камни. На голову посыпалась снежная пыль, в полуметре пронеслась груда камней, из которых самый маленький был с пушечное ядро, а иные превосходили по размерам откормленного быка.

— The mоuntain avalanche, — послышался невеселый голос капитана.

— Что? — спросил ошеломленный поручик.

— Горная лавина, — перевел Засядько. — Если я правильно произнес. У этих англичан, оказывается, написано по-немецки, а поизносится не то по-старофранцузски, не то еще как…

Лякумович влюбленно глядел на друга, спасшего ему жизнь. Но Засядько тут же вернул его к жесткой действительности.

— Посмотри за колонной. Эта лавина наверняка унесла нескольких человек из нашего батальона…

Они вместе с солдатами впряглись в постромки и тащили орудия по обледенелым горным тропинкам. Шел снег, дорожка над пропастью стала совсем скользкой и почти непроходимой. Иногда Засядько становился свидетелем того, как впереди срывались и падали в ущелья орудия вместе с тащившими их гренадерами. Он стискивал зубы и удваивал усилия. Грохот обвалов, ледяной ветер, вьюга… А он все тащил и тащил… Потом, уже в России, вдруг просыпался в холодном поту среди ночи, потому что и во сне тащил на собственных плечах гаубицы.

И все-таки почти половина артиллерии была спасена. Армия вышла из окружения, хотя из двадцати одной тысячи храбрецов осталось в живых менее пятнадцати тысяч. На этом закончился Швейцарский поход. Теперь о вторжении во Францию нечего было и мечтать. Изнуренная армия нуждалась в длительном отдыхе.

На этот раз мостовые Парижа не услышали леденящего душу цокота копыт казацких коней!

На этот раз.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

Едва армия вернулась в Россию, Александр как на крыльях помчался в Херсон. На перекладных, доплачивая за скорость, правдами и неправдами меняя коней на тех, которые держали для передачи царских указов, он добрался до Херсона.

Город был все тот же, только показался намного меньше, провинциальнее. Даже люди бродили сонные как мухи, не в пример бойким москвичам или деловым петербуржцам. Здесь жили так, словно на свете не было ни Италии, ни Швейцарии. Их мир был здесь, а за пределами Херсонщины белый свет уже заканчивался.

Он заплатил извозчику, соскочил на землю и побежал по широким мраморным ступеням вверх к заветной двери. Стучать долго не пришлось, двери распахнулись, едва он коснулся пальцами тяжелой резной рукояти.

Привратник всмотрелся, отшатнулся. Александр широко улыбнулся, он понимал его удивление. Уходил отсюда подпоручиком, зеленым юнцом, а вернулся закаленным воином, капитаном гвардии. На нем остался отпечаток дальних переходов, перевалов через Альпы, боев за Мантую, Требию, за множество городов Италии.

— Доложи, что прибыл капитан гвардии Александр Засядько, — велел он весело.

Привратник ошеломленно пропустил его в прихожую, еще более роскошную, чем в тот день, когда видел ее в последний раз. Появился дворецкий. Привратник сказал, заикаясь:

— Вот господин… велит… доложить о себе…

Дворецкий учтиво поклонился:

— Как прикажете доложить? И по какому поводу?

Александр засмеялся:

— Александр Засядько явился получить то, что ему причитается. Так и доложи.

Дворецкий удалился, хмурясь и оглядываясь. На его лице было сомнение. Вряд ли могущественнейший князь мог быть кому-то должен. И уж наверняка не простому армейскому офицеру! Александр прошелся взад-вперед по гостиной, полюбовался картинами, князь знает толк в живописи, отбирал умело, денег не жалел. А вот мебель и ковры чересчур, здесь влияние княгини. Богато, кричаще, чересчур пышно. Как-то не чувствуется руки Кэт…

Его сердце забилось чаще. Сейчас она сбежит по лестнице, бросится в его объятия. Надо будет отступить на шаг, хоть и легка как мотылек, но после такой долгой разлуки просто собьет с ног.

Ждать пришлось на удивление долго. Начал тревожиться, не понимал, почему стало так тихо. Не вернулся дворецкий с его неизменным «Вас сейчас примут» или «Его Светлость просят подождать десять минут». Простучал дробный перестук башмаков, потом снова все стихло. Гулко бухнула далекая дверь. Послышались взволнованные голоса, снова захлопали двери.

Александр, похолодев, повернулся к парадной двери и ждал. Еще через несколько мучительно долгих минут появился князь. За эти два года он погрузнел, двигался медленно, лицо обрюзгло. Он молча подошел к Александру, вгляделся, так же молча обнял. Александр вдруг ощутил, что обнимает старого и больного человека.

Он подвел князя к креслу. Князь кивнул, и Александр опустился на сидение напротив. Князь посмотрел долгим взглядом, вздохнул:

— Ты знаешь, пришел слух, что ты погиб.

— Как? — подпрыгнул Александр.

— Из Генерального штаба.

Александр пробормотал недоверчиво:

— Я слишком незначительная величина, чтобы мое имя было предметом разговоров в Генеральном штабе.

Он прикусил язык. По слухам, в Генеральном штабе пристроился Васильев, который сбежал от него в Мантуе. Этот интриган мог знать, что князь собирает сведения об Итальянском походе, и даже знать, почему это делает. Потому и запустил такую ложь…

— Значит, — сказал он с некоторым напряжением, — буду жить долго. Ваше Сиятельство, теперь я полностью в вашем распоряжении. И я готов к бракосочетанию в любой день, который вы соблаговолите назвать.

Князь вздохнул снова, тяжело, словно вез телегу с бревнами. Глаза отвел, не мог смотреть в чистое честное лицо:

— Саша… Этот слух о вашей смерти был для нас тяжелым ударом. Особенно для Кэт.

— Что с ней? — встревожился Александр.

— Она…

Князь умолк, говорить ему было почему-то трудно. Александр спросил требовательно:

— Что с нею?

— Саша, она не смогла тебя дождаться.

Словно айсберг обрушился ему на голову и плечи. Сердце сковало холодом. Но губы шевельнулись, едва-едва повинуясь его воле, он сказал сдавленным голосом:

— Все равно не понимаю… Был слух о моей гибели. Ладно. Но все равно она обещала дождаться возвращение нашей армии. И все стало бы ясно, кто жив, а кто… нет.

Князь сказал убитым голосом:

— Саша, она была слишком убита горем.

— Но она должна была дождаться!

— Были слухи… достоверно подтвержденные из столицы, что армия не вернется в Российскую империю. Пойдет на Париж. Если уцелеет, то останется гарнизонами по городам Франции.

— Но так не случилось!

— Она… не такая сильная, как ты ждешь. На беду она пошла в меня, а не в матушку. Та сильнее, многое выдержала, многое тянула на себе. А я всегда был слабее… Два месяца тому наше Кэт вышла замуж.

Митр потемнел в глазах Александра. В черноте заплясали огненные мухи. Словно сквозь толстую стену он услышал далекий голос князя:

— Ей было тяжко, она жаждала утешения. И он… ей его дал.

Темнота ушла, он снова видел лицо князя. Теперь во всей беспощадной ясности, видел каждую морщинку, капли пота на лбу, усталые складки у рта. Только глаз все не мог разглядеть, князь упорно не смотрел ему в глаза.

Внезапно Александр понял с ужасающей ясностью кто предложил утешение его невесте. И кто ей дал. Кто взял в жены, кто повел на свое брачное ложе женщину, предназначенную ему.

Скрипнув зубами, он поднялся на внезапно одеревеневшие ноги. Хриплым от боли голосом сказал:

— Простите… Мне надо уйти. Мне сейчас очень плохо.

Князь предложил дрогнувшим голосом:

— Я дам коляску и пошлю проводить тебя?

— Нет, — ответил он резко, едва не сорвавшись на крик. — Пусть никто, кому дорога жизнь, не приближается ко мне! Сохрани небо того, кто попадется навстречу!

Он пустил коня галопом мимо дома офицерского собрания. Наверняка захотят устроить в его честь грандиозную попойку с цыганами, плясками и дешевыми девками. Гарнизонным только дай повод, да и грустно будет увидеть полковника не столько постаревшего как наверняка спившегося еще больше.

Внезапно издали донесся крик. От толпы добротно одетых мужиков отделился грузный человек, призывно махал руками. Засядько придержал коня, в душе взыграла злобная радость. Управитель имения Мещерского! Мерзавца, который сумел добиться если не сердца, то хотя бы руки его Кэт…

Сейчас он отыграется за все. Слепая злоба затмила рассудок. Он направил коня на мужика, правая ладонь хлопнула по эфесу сабли.

— Стой, сумасшедший! — заорал мужик всполошенно. — Ты чего, зверь!.. Я не служу у него больше!

Засядько смотрел на него сквозь красную пелену в глазах. Ярость требовала броситься на врага, рвать на куски, убивать, разбрасывать куски теплого кричащего мяса.

— Где Мещерский?

— Дома, где ж исчо! — крикнул мужик, уворачиваясь от налезающего на него коня. — Да ты чего?

Засядько поднял коня на дыбы, повернул, тот сделал два гигантских прыжка, и тут до затуманенного сознания дошло, что крикнул вслед мужик.

Он развернул коня, заорал бешено:

— Что? Что ты сказал?

— Зачем тебе Мещерский? — повторил мужик, отступая перед конем. — Он так и не сумел получить то сладкое яблочко, к которому так карабкался! С горя запил, недавно в одну дуэль влез, хотя кроме вилки ничо в руках держать не умеет… Теперь ему лечат дырку в животе, а она не зарастает…

— Княжна, — повторил Засядько тупо. — Княжна… Она не за Мещерским?

— Говорю же, нет!

— Он так и не сумел, — допытывался Засядько, — он так и не сумел… Но кто же тогда… Грессер?

Мужик кивнул, и Засядько увидел, что глаза медведя блестят сочувствием:

— Грессер торчал у них в доме как проклятый! Отказать ему не могли, не было повода. Он тоже голубых кровей, фон барон… И когда пришло известие о вашей гибели… Я сам видел на гербовой бумаге и с печатями, то утешал ее он, а не мой хозяин.

— А что случилось с твоим хозяином? — потребовал Засядько. В душе была буря. — Он тоже хотел…

— Может быть он как-то и помог с таким письмом, — ответил мужик, он пожал плечами, — да только все повернулось против него же. Грессера он ненавидел больше, чем вас. Вы новый, а с Грессерами род Мещерских воюет на этих землях уже лет сто. И теперь мой хозяин как с цепи сорвался! Народ от него начал разбегаться… Он тронулся умом навроде. Только не по-тихому, а вот-вот покусает. Я тоже ушел, сколько можно терпеть несправедливости? Я служил верой-правдой, а мне в глаза говорят, что я ворую!

Засядько повернул коня, уже не слушая. Значит, Мещерский оказался с носом. Его плачущую и растерянную Кэт перехватил настойчивый Грессер. Перехватил и тут же увез в свое имение. Похоже, он тоже не верил в его гибель. Или сомневался, что ему так повезло.

Дорога бросалась под копыта коня с такой скоростью, что сливалась в сплошную оранжевую полосу. Позади вздымалось пыльное облако. Когда, наконец, впереди показались крыши имения Грессеров, Засядько уже загнал ярость вглубь. Он не будет драться с Грессером снова. Он просто заберет Кэт и уедет. Если понадобится, то бросит ее поперек седла как вольный казак, что похищает турчанок на том берегу, и увезет. Даже если придется увозить силой. А потом разберутся.

— Пусть потом у меня попробуют отвоевать, — проговорил он сквозь зубы. Ветер свистел в ушах, ненавистная усадьба вырастала, он уже видел кованную решетку ограды. — Все силы мира не заберут!

Конь перед воротами остановился как вкопанный. Пена падала с удил, конь храпел и дико вращал налитыми кровью глазами. По ту сторону толстой решетки были видны ухоженные кусты роз по обе стороны широкой аллеи. Садовник бродил с ножницами, любовно выстригал лишние веточки.

— Эй! — заорал Засядько. — Отвори ворота!

Садовник испуганно вскинул голову, всмотрелся. Засядько показал ему кулак, и садовник заторопился к воротам. Был он стар, горбат, седые волосы падали на плечи. Когда подбежал к воротам, лицо было белое от страха:

— Что… что случилось?

— Отворяй ворота! — повторил Засядько зло.

— Да-да, конечно, — спохватился садовник. Он принялся греметь цепями, там висел пудовый замок, бормотал, — Мы так давно не открывали их… С тех пор как хозяева уехали.

— Что? — вскрикнул Засядько. — Кто уехал?

— Хозяева…

— Грессеры?

— Ну да, эти земли принадлежат семейству Грессеров. Барин и его молодая жена…

Сердце оборвалось, он ощутил леденящий холод и тянущую пустоту. Холодеющими губами спросил:

— Оба?.. и Кэт?

Садовник кивнул, на побелевшего офицера, лицо которого исказилось как при сильнейшей боли, смотрел уже без страха

— Молодой барин со своей молодой женой. Здесь управляет делами двоюродный брат, отец малость присматривает… Старшие братья обещали наезжать, помогать ежели что.

— Куда они уехали?

— В путешествие, — ответил садовник, в голосе было неодобрение. — Что за жизнь, если начинается с дороги? Тут такой сад, такие розы, только тут рай…

— В путешествие за кордон? — спросил Засядько, хотя уже понимал, чо это именно так.

Садовник пожал плечами:

— Нам было сказано. Не то в Грецию, где много солнца и моря, не то в Италию, где теперь уже война кончилась, а море такое же теплое… Чем им наша Русь не мила?

Засядько обратно пустил коня шагом. В душе было горько и пусто. И здесь его обокрали. На этот раз окончательно. Грессер увел Кэт, словно чувствовал, что он за ней явится хоть из преисподней. И заберет, пусть даже обвенчанную, пусть замужнюю жену. И Кэт, послушная родительской воле Кэт, не ответит: «Я вас люблю, но я другому отдана и буду век ему верна», как вбивалось в души и головы православной моралью. Кэт сумеет бросить все и уйти с ним. У Грессера хватило проницательности это понять, потому так поспешно и увез ее за рубеж, а там след затеряется. Будет под разными предлогами переезжать с места на место, в ожидании пока память о нем выветрится!

Стиснув зубы, он вернулся в полк. Пытаясь заглушить боль в сердце, с головой ушел в работу. Полк переформировывался, отдыхал, пришло пополнение, он с утра упражнял новобранцев. Однажды вечером составил список книг, которые нужно прочесть, и отправился по библиотекам и книжным лавкам. Установившаяся за ним слава храброго офицера льстила его самолюбию, однако он понимал, что к своей главной цели он не придвинулся ни на шаг. Разве что успел в Милане познакомиться с работами гениального Леонардо. Но великий флорентиец, к его разочарованию, ни словом не упоминал о ракетах. И Александр продолжал искать нужные ему сведения, перечитывая груды книг. Теперь не только полчаса, но и минуту не считал слишком малой частицей времени.

Еще в заграничных походах в промежутках между боями он с жадностью набрасывался на итальянские газеты, которые интересовались делами чужих государств гораздо больше, чем собственными. Из них Засядько узнал о странностях Павла I, который при всей своей жестокости к солдатам постарался облегчить участь крестьян, ограничив их труд на помещиков трехдневной барщиной. Это он, послав Суворова «спасать царей», освободил из Петропавловской крепости мятежного генерала Костюшко и двенадцать тысяч его боевых соратников, которых в свое время полонил тот же Суворов. В немногочисленных английских газетах, которые доходили до Италии, указывалось, что Павел I потерял душевное равновесие, узнав о событиях 1762 года, связанных с восшествием на престол его матери.

Нервную болезнь его объясняли также продолжавшейся тридцать четыре года узурпацией трона, которую Екатерина осуществляла в ущерб прямому наследнику престола, взаимной антипатией и недоверием между матерью и сыном, а также господством фаворитов, дерзких и надменных по отношению к Павлу. Стараясь понять смысл действий Павла I, Засядько иногда говорил себе: «Или тайны высшей политики все еще недоступны мне, или же наш царь просто дурак и противоречит самому себе».

Однажды пронеслась весть о государственном перевороте. Сначала слухи были весьма неопределенными, затем облеклись в более достоверную форму. В заговор против Павла вошли сыновья тех, кто был в заговоре против его отца: Панин и Талызин, фавориты его матери — три брата Зубовы, лифляндский барон Пален и ганноверец Беннигсен. В ночь с 23 на 24 марта 1801 года заговорщики проникли в Михайловский замок, где Павел жил как в крепости. Утром, после его убийства, Пален пришел к Александру и сказал: «Довольно ребячиться, ступайте царствовать!»

Еще стало известно, что второй сын Павла I, великий князь Константин, твердо заявил: «После того, что произошло, мой брат может царствовать, если ему угодно, но если престол когда-либо перейдет ко мне, я его не приму».

Пока другие офицеры полка проводили время в пирушках, Засядько тщательно анализировал сложившуюся обстановку в Российской империи. Он знал, что воспитателем будущего императора Александра и его брата — великого князя Константина был полковник Лагарп, республиканец из Ваадского кантона, который старался дать обоим великим князьям демократическое воспитание. Что же предпримет самодержавный император, которому едва исполнилось двадцать четыре года?

В первые месяцы своего царствования Александр I уничтожал все то, что сделал отец. Объявил амнистию, вернул сосланных, разрешил крестьянам брать лес из казенных угодий, освободил священников от телесных наказаний, разрешил выезд из России и ввоз из Европы книг. Типографии, запечатанные в июне 1800 года, были вновь открыты. Уже не запрещалось одеваться по западной моде — носить длинные панталоны, круглые шляпы, пышные галстуки, которые Павел преследовал как признаки якобинства.

Офицеры славили нового императора и пили за его здоровье, ибо Александр I отменил еще и напудренные косы.

Указом от 3 марта года запрещалось продавать крестьян без земли, крестьянам разрешалось вступать в брак без согласия помещика, помещик мог наказывать крестьянина не больше, чем пятнадцатью палочными ударами. Это было обнадеживающее начало, но… и эта мера оказалась призрачной. Помещики продолжали продавать крепостных даже в столице, женили крестьян против их желания и без счета наказывали палочными ударами прямо под окнами царского дворца.

В один из дней Александр Засядько получил письмо от отца, который велел ему срочно съездить в Соловецкий монастырь. Новый император России освободил из заключения и Петра Калнышевского, последнего кошевого Запорожской Сечи. Его вместе с казацкой старшиной взяли в плен и увезли еще 6 июля 1775 года, когда царские войска заняли и разрушили Сечь.

Подъезжая к монастырю, Засядько старался высчитать возраст Калнышевского. Он помнил рассказы деда о славных украинских рыцарях, о боевых подвигах запорожцев, совершавших набеги на турецкие берега. Петро Калнышевский уже тогда был кошевым атаманом…

Суровый монах, который открыл в воротах крошечную калитку, ответил ошеломленному Александру, что заключенному Калнышевскому недавно исполнилось… сто десять лет! Последние четверть века он находился в глубокой земляной яме, куда был брошен по указанию всемилостивейшей императрицы Екатерины II. Сейчас он получил свободу, однако возвращаться на родину почему-то не желает.

Сто десять лет! Александр был потрясен. В голове не укладывалась такая цифра. Он прожил всего двадцать два года, а уже был свидетелем и участником стольких событий. Как же выглядит этот старец?

— Вас проводить или пойдете сами? — спросил монах неприветливо.

— Сам, — ответил Засядько. — Укажите, в какую сторону идти.

— Прямо по тропинке. Никуда не сворачивайте.

Засядько поблагодарил и быстро зашагал в указанном направлении. Дорожка вела к морю, оттуда тянуло пронзительной свежестью. Над головой носились и кричали чайки. У самой воды спиной к нему сидел на камне человек. Засядько почувствовал, что у него от волнения замирает сердце. Перед ним был гигант. Он никогда еще не видел таких широких плечей и такой мускулистой спины.

— Кошевой…— прошептал Александр.

Сидевший на камне повернулся, поднялся. Засядько невольно отступил на шаг, чтобы смотреть в лицо старому запорожцу, не особенно задирая голову. У Калнышевского было суровое аскетическое лицо, иссеченное шрамами. Глаза смотрели пристально, мохнатые брови грозно сдвинулись на переносице. Грудь атамана была так широка, словно он носил под рубашкой латы, а руки напоминали могучие узловатые ветви дуба.

— Кто ты? — спросил Калнышевский резко.

Голос его прозвучал как удар грома. «Господи, — промелькнуло в голове Александра, — неужели на земле есть еще такие богатыри?»

— Я Александр Засядько, — ответил он торопливо. — Сын твоего главного гармаша Дмитра. Отец велел спросить: когда ты вернешься? Все уже знают, что новый царь освободил тебя.

Калнышевский хмуро взглянул на рослого юношу в мундире офицера российской армии и медленно отвернулся. Александр, ощущая непривычную робость, сделал было шаг, чтобы обойти кошевого и стать с ним опять лицом к лицу, но не решился. От фигуры Калнышевского веяло необычной силой и властностью.

— Надо возвращаться, — повторил Александр тихо.

Калнышевский отрицательно качнул головой и сел. Он сидел не поворачиваясь и глядя в одну сторону.

— Отец велел передать тебе фруктов, — снова заговорил Александр, чувствуя, что его голос начинает дрожать, не в состоянии пробить броню молчания кошевого. — Я купил у торговцев даже заморских…

— Можешь оставить, — ответил Калнышевский, — но мне они не понадобятся.

— Но почему? — удивился Александр.

— Я двадцать пять лет сидел в земляной яме, — ответил Калнышевский глухо. — Питался тухлым мясом и гнилой репой. Да, теперь я могу уйти. Но не уйду. Так и скажи отцу. Он поймет. Скажи: и пойманный лев — еще лев!

Александр не осмелился перечить и тихонько попятился. Затем, повинуясь внезапному импульсу, повернулся:

— Скажи, есть ли смысл держать в руке пистоль и саблю? Может правы те, кто уходит в пещеры, в леса, пустыни? Среди моих пращуров были священники, были монахи…

— Я знавал их, — ответил Калнышевский. Он смотрел в упор, глаза были как у большого орла. — Ты хочешь уйти в монастырь?

— Да.

— Из-за растоптанной любви?

Александр вздрогнул:

— Откуда ты знаешь?

— Это нетрудно, — проворчал последний кошевой, — все вы в этом телячьем возрасте идете в монастырь из-за того, что прищемите палец… Серьезные причины будут потом, когда становитесь старше… Нет, в тебе слишком много ярости, ее нельзя нести в монастырь. Иначе взорвешь его ко всем чертям. Поработай сперва в мире, сынок! Разгреби грязь людскую. Поработай на людей! А спасти свою душу успеешь. Ты из тех, кто ухитряется пронести ее чистой, через какое бы болото не шел…

Он отвернулся, уже забыл о молодом офицере. Взгляд его был устремлен поверх свинцово серых тяжелых волн северного моря. Там, далеко за виднокраем, была его Украина, которая ныне именовалась Малороссией. И где украинский язык был запрещен.

Засядько попятился, не сводя зачарованного взгляда с богатырской фигуры последнего запорожца. Потом пошел, постоянно оглядываясь через плечо. В душе был благоговейный страх. Впервые видел человека, который так подавляюще явно превосходил его самого.

Наконец одинокая фигура последнего кошевого Запорожской Сечи осталась за поворотом тропинки. Лишь тогда Засядько перестал оглядываться.

Глава 14

В числе наиболее отличившихся боевых офицеров, а им вели особый учет, его послали воевать… на море! Жарким июльским утром он прибыл в Севастополь, где русская эскадра спешно готовилась к походу. Засядько было велено явиться к вице-адмиралу Сенявину, руководителю будущей военной экспедиции.

Следом за адъютантом Сенявина он переступил порог адмиральской каюты. Сенявин сидел за столом, заваленным книгами и картами. Одна из карт была разложена, и Засядько узнал контуры Средиземноморья. Сенявин расстегнул мундир, из-под мятого воротника выглядывала дряблая загорелая шея. Он с интересом взглянул на пришедшего.

— Капитан Засядько? Рад, что вы прибыли без опоздания. Уже устроились? Ладно, этим вопросом займется адъютант. Садитесь, мне нужно поговорить с вами.

Александр опустился на свободный стул. Все здесь было ему непривычно: и тесная каюта, и качающийся пол. На стенах висели всевозможные приборы, в углах теснились навигационные приспособления.

— Женя, — позвал Сенявин адъютанта, — принеси шербет! Да отыщи попрохладнее.

Адъютант бесшумно исчез, а Сенявин объяснил Александру:

— Жара адская. Не с моим здоровьем с нею ладить. А что будет в Средиземноморье? Вас не смущает мой не совсем презентабельный вид?

— Не смущает, — ответил Засядько искренне.

Он видел, что Сенявин изучает его испытующим взглядом, словно старается проникнуть в душу и сердце. Судя по всему адмирал остался доволен. Во всяком случае, сказал благодушно:

— Вы боевой офицер и поймете меня. А здесь некоторые заняты в основном своим внешним видом. Об одежде заботятся больше, чем о знании военного дела. Вот и приходится мне выживать этих паркетных шаркунов и перетягивать в эскадру настоящих воинов.

— Я бесконечно польщен, — сказал Засядько почтительно, — однако я не моряк…

— Вас, не моряков, будет две тысячи человек. Это капля в море, но золотая капля. Цвет и слава русской армии, наиболее отличившиеся люди в предыдущих войнах. Вы будете командовать десантным батальоном!

— Это великая честь, — пробормотал Засядько.

— И ответственность, — добавил Сенявин строго. — Рядом с вами не будет старших офицеров, которые помогут, подскажут, прикроют. Но вам как раз и давали характеристику, как человеку, умеющему принимать решения.

— Мне за это доставалось, — позволил себе улыбнуться Засядько.

— Итак, вы — капитан десантного батальона… А сейчас у меня к вам, Александр Дмитриевич, будет просьба…

Засядько насторожился. Он был польщен, что могущественный адмирал назвал его по имени и отчеству, неспроста же проявлена такая любезность. Вероятно, Сенявин хочет заставить его делать то, чего не может приказать.

— …просьба, — повторил Сенявин, пристально глядя в неподвижное лицо Александра. — Присмотритесь к корабельным бомбардирам. Они справляются со своими обязанностями, однако предела совершенствованию нет, не так ли? Вы должны действовать в десанте, но мне кажется, что ваша деятельная натура не захочет оставаться в стороне и во время морского похода…

Вернулся адъютант, неся на подносе огромный кувшин и два стакана. Засядько позавидовал умению, с которым молодой офицер шел по качающемуся полу.

— Только шербетом и спасаюсь, — объяснил Сенявин. — Не желаете ли отведать?

Засядько торопливо поднялся, подхватил треуголку.

— Благодарю, ваше превосходительство. Мне еще нужно распорядиться насчет личных вещей… и всякие другие дела.

Сенявин милостиво наклонил голову, отпуская капитана.

Ветер было попутный, но когда он свежел с каждой минутой, даже Засядько понял, что надвигается шторм. Его десантный батальон загнали в трюмы и велели сидеть тихо как мышам. С палубы в бою смывает и бывалых матросов.

Солнце с утра было багрово-красное, похожее на раскаленное ядро, которыми стреляют для возжигания кораблей противника. Капитан фрегата Баласанов велел закрепить брамсели, а немного погодя заорал, чтобы взяли еще и рифы у марселей.

Засядько держался поблизости. Он сдружился с Баласановым, дивился морским словечкам, потом подумал трезво, что и для моряка многие слова из арсенала артиллериста столько же темны и загадочны.

Тучи становились все темнее, а потом пораженный Засядько увидел как они опустились ниже и пошли навстречу эскадре. Ветер стал пронизывающий, совсем не средиземноморский. Волны росли, начали швырять корабли как щепки. Хуже того, огромные валы хищно загибались белыми гребнями, поднимались выше палубы в рост человека, обрушивались через борт.

— Привяжись! — крикнул Баласанов резко. — Или марш в трюм!

Он, стоя на капитанском мостике, привязал себя веревкой к стойке штурвала. В руке был рупор, через который отдавал приказания. Баласанов был мокрый, но вид у него был веселый. Молодой капитан фрегата будто радовался возможности вступить в схватку хотя бы с враждебной стихией, раз уж не видать кораблей противника.

Засядько чувствовал себя неуютно, ибо доски под ногами скрипели, трещали, мачты раскачивались и тоже угрожающе скрипели, вот-вот переломятся, снасти вовсе трещали так, будто руки урагана уже ломали их как спички.

Матросы, ворочающие руль, по приказу Баласанова были привязаны крепче, чем каторжники на турецких галерах. Засядько, наконец, привязался тоже, волны прокатываются по всему кораблю, смывают за борт все, что плохо закреплено. Во рту был вкус соленой воды, едкой и соленой, он продрог и уже жалел, что не остался со своими солдатами там, внизу, в трюме.

— Помпы! — закричал снова Баласанов прямо над его ухом в рупор. — Как работают помпы?

— Уже тонем? — спросил Засядько, по спине пробежали мурашки страха.

— Еще нет!

— А когда?

— Не терпится? Погоди, еще рано. Помпы всегда должны в шторм вычерпывать воду!

Они перекрикивались, шум шторма вырывал целые слова и уносил, но Засядько, наконец, понял, что помпы пока что вычерпывают только попавшую в трюмы воду во время шторма. Течи пока что нет…

— Пусть и мои солдаты качают! — предложил он.

— Сами справимся! — ответил Баласанов уверенно.

— Если заняты работой, не так страшно! — прокричал Засядько.

Баласанов посмотрел на его бледное лицо, впервые улыбнулся. Вода стекала по его красивому мужественному лицу:

— А ты молодец. Сам не трусишь, и солдат думаешь как отвлечь… Ладно, пусть поработают. Пусть еще следят, чтобы не появилась течь. Чуть что, вели затыкать, хоть задницами.

— Сделаем! — крикнул Засядько. — Среди солдат треть бывших плотников…

— Не корабельных же, — засмеялся Баласанов.

Как он еще смеется, подумал Засядько с завистью. Без натуги, искренне, зубы блестят как у акулы.

Ливень хлестал с такой силой, будто бил по лицу мокрыми веревками. И когда уже Засядько решил, что не желает больше мучиться, уходит в трюм, как вдруг над самой головой раздался такой ужасающий треск, что невольно присел, мир весь озарился небывало белым светом, таким чистым и непрочным, каким был разве что до появления на свете человека.

Оглушенный, он поднялся с корточек, если бы не веревки, смыло бы за борт, очумело мотал головой. Снова сверкнула молния, столь же ослепительная, оглушающе прогремел гром. Ливень набросился с утроенной яростью, ветер поднимал волны едва ли не вровень с мачтами, корабль швыряло так, что Засядько похолодел от мысли о неминуемой гибели.

И совсем неуместным был довольный голос Баласанова:

— Ага, обломали зубы!

— Кто? — не понял Засядько.

— Буря!.. Стихии!.. Это уже конец, понял?

— Понял, — ответил Засядько похолодевшими губами. — Нам конец…

Баласанов расхохотался, мокрый и похожий на полную сил большую морскую рыбу. Но буря в самом деле резко пошла на убыль, ливень оборвался, как отрезанный ножом, а ветер начал стихать.

— Теперь будем считать потери, — сказал Баласанов громко, но уже без крика, рев ветра утихал с каждым мгновением. — Это тоже была битва! Это вы, сухопутные, бьетесь только с неприятелем, а мы, моряки, еще и с морскими богами!

— В этих краях только один бог — Аллах, — заметил Засядько.

— И Христос, — возразил Баласанов, — они-то и бьются! Но я говорю о старых богах, которые в океане…

— Это всякие эллинские и доэллинские Протеи? А они на чьей стороне?

Аристократ Баласанов почесал в затылке, став похожим на простого деревенского мужика:

— А хрен их знает. Как вижу, топят всех, кого сумеют.

В числе потерь были только два изорванных паруса, их заменили запасными тут же, да плотники спешно укрепили бизань-мачту. Но в гавани фрегат ожидал более тщательный осмотр и ремонт, и корабль к великому облегчению солдат при всех парусах шел к берегу.

В своей каюте Засядько тщательно анализировал международную обстановку. Было неясно, надолго ли затянется его морская эпопея. Если больше, чем на несколько месяцев, то придется к опытам с ракетами приступать прямо здесь, на корабле. Время идет. Ему уже — подумать только! — двадцать пять лет. Ведь еще великий Юлий Цезарь сетовал: «Двадцать три года, а ничего не сделано для бессмертия!» А тут уже минуло двадцать пять, и тоже ничего не сделано для человечества по-настоящему полезного.

Александр I вступил в третью коалицию держав, направленную против Наполеона. Союзники рассчитывали сосредоточить в своих руках полумиллионное войско, предназначенное сокрушить Бонапарта. Кроме того, русский император с целью обороны Ионических островов снарядил крупную экспедицию под руководством вице-адмирала Сенявина. Еще во время Средиземноморского похода Ушакова в 1798-1800 годах, в то время когда Засядько принимал участие в Итальянском и Швейцарском походах Суворова, здесь, на острове Корфу, была создана главная опорная база русского флота. Теперь предстояло использовать ее для ударов по берегам Далмации, занятой французами, и для блокады берегов.

— Это надолго, — сказал в раздумье Засядько. — А время идет… Так и тридцать лет стукнет, а ничего полезного не сделаю.

Он вычеркнул из распорядка дня пункт: «Подъем в 6 утра» и вписал: «Подъем в 5, занятия физикой и химией».

Нужно было садиться за учебники, но Александр замер на палубе, очарованный. Солнце близилось к закату, его лучи окрасили море и небо в сказочные цвета. Под ярко-красным небом колыхался величественный ультрамариновый океан; прозрачные зеленые волны были похожи на молоденьких лягушат, а гребешки пены приобрели красный цвет и искрились, словно горсти драгоценных рубинов.

Корабль мерно покачивался на ладони океана, над головой поскрипывали ванты, в реях посвистывал ветерок. Было сказочно хорошо в этом лучшем из миров, не хотелось уходить в тесную каюту к потрепанным учебникам и наскоро организованной лаборатории. Мир прекрасен!

Вдруг совсем рядом громко запела боевая труба. Александр вздрогнул, оглянулся. На палубу по тревоге уже выскакивали матросы. Быстро, однако не суетливо разбегались по местам, застывали возле орудий.

Засядько посмотрел вперед и горько улыбнулся. Впереди показался берег. Прекрасный берег прекрасного лазурного моря! Там, судя по всему, суетились люди. Такие же люди, как и здесь на корабле, но… придерживающиеся иных взглядов. А может быть, эти взгляды навязали им повелители, оставшиеся в Париже.

На палубу выбежал Куприянов, молодой мичман.

— Черногория? Уже?

— Бокка-ди-Котор, — ответил Засядько. — Здравствуй, Боря.

Куприянов радостно потер руки, его глаза заблестели.

— Ну и зададим жару французам! Владыка Черногории Петр I на нашей стороне, поможет воинами. Недаром же получил субсидию в три тысячи цехинов!

— Да, конечно, — согласился Засядько.

Корабль стремительно приближался к берегу. Левее шли два фрегата. Их палуба была покрыта, словно муравьями, черной копошащейся массой людей. Куприянов сбегал в каюту и вернулся с подзорной трубой.

— Черногорцы, — сказал он, приставив трубу к глазу. — Ишь, сколько их набилось… Да еще на всех шести корветах и на линейных кораблях. Будет бой!

Он довольно потер руки. Александр кивнул и пошел готовить людей. Его отряду предстояла сложная десантная операция.

Менее чем через два часа корабли русской эскадры подошли настолько близко к Бокка-ди-Котору, что смогли открыть огонь. Через некоторое время в городе запылали пожары.

Засядько велел спускать шлюпки. Солдаты занимали места, крестились. Никому еще не приходилось воевать на море. Всякий мечтал добраться поскорее до берега, там можно чувствовать себя увереннее.

Александр косился на плывущие сзади лодки, набитые черногорцами. Эти воины издавали воинственные крики и потрясали ружьями. Одеты кто во что горазд, но за их боевую готовность владыка Петр I ручался головой, душой и сердцем.

— На штурм! — скомандовал Засядько.

Едва лодка пропищала днищем по дну, он прыгнул за борт и бросился вперед. Сзади прогремело «ура». Однако Засядько внезапно почувствовал, что не испытывает привычного боевого вдохновения. Он бежал вперед с обнаженной саблей, но его то и дело обгоняли солдаты, что-то кричали. Он видел перекошенные лица, сверкающие штыки, слышал свист пуль, громыхание французских пушек. Совсем рядом хлестнула шрапнель. Люди падали, обливаясь кровью, но и это не вывело его из холодного оцепенения. Впервые за все годы непрерывных сражений он не ощутил неистового упоения боем, когда силы удесятеряются, а все события воспринимаются через ярко окрашенную эмоциями призму.

— Левее, — холодно велел он группе солдат, — под прикрытием крепостной стены прорветесь к самым воротам. Нечего, как бараны, лезть прямо на пушки!

— Ваше благородие, так бежать дальше!

— Зато в мертвой зоне от обстрела.

Грохот, крики, пороховой дым, гарь пожаров — сквозь все это он вел солдат спокойно и расчетливо, при необходимости вступая в поединки и выбивая противника из укреплений.

Захватив городок, на обратном пути стали свидетелями страшного зрелища: черногорцы рубили головы мертвым и раненым французам. Засядько бросился вперед с обнаженной саблей, за ним побежали солдаты. Черногорцы в ярости отступили, но вскоре появился их вожак и стал доказывать, что таковы их военные обычаи.

Засядько был непреклонен. Не повышая голоса, сухо отчеканил:

— Мы находимся в Европе. Вы тоже европейцы.

— Мы не европейцы! — завопил вожак возмущенно. — Мы — черногорцы!

— Это франки европейцы, — пояснил кто-то глупому русскому офицеру. — Французы.

— Но вы же люди, — вскрикнул Засядько. — Как же допускаете такую дикость?

— Это враги! — закричал вожак. — Их нужно убивать и мертвых!

Засядько чуть было не напомнил, что владыка Петр I приглашал французского артиллерийского офицера Феликса де Лапланда, личного посланца Наполеона, принять командование над его армией, которую отдавал в полное распоряжение Франции, предлагая в интересах последней напасть либо на австрийцев, либо на турок. Талейран, извещенный об этих предложениях, дал уклончивый ответ. Лишь тогда владыка принял русских агентов, получил от Александра I субсидию в три тысячи цехинов и обязался помогать России против французов. Но можно ли втолковать азбуку политики невежественному горцу? Когда не все офицера русского флота понимают?

— Я прикажу стрелять, — сказал Засядько жестко. — Пока здесь находится хоть один русский солдат, бесчинств не будет!

— Это не бесчинства! Это обычай!

— Обычаи меняются, — возразил Засядько.

Вожак черногорцев смотрел люто:

— Обычаи меняют боги!

— Если бы. А то люди от их имени.

Он расставил караулы, одного солдата послал на корабль за книгами и бумагами. Даже если два-три дня придется пробыть на берегу, все равно это время не должно быть потеряно для учебы!

Нескольких солдат провели мимо небольшую группу пленных. Александр попробовал было заговорить с французами, но те презрительно отвернулись. Они не могли простить бесчеловечной расправы с ранеными и надругательства над мертвыми. Лишь один из офицеров, самый старый и хладнокровный, видевший заступничество русского, ответил на приветствие. Засядько пошел рядом с ним, жадно выспрашивая о новостях из Европы.

Когда пленных увели, он сел на обломок крепостной кладки и задумался. Оказывается, Наполеон разгромил и третью коалицию. Несмотря на численное превосходство сил союзников, нанес им поражение при Аустерлице: заставил русские войска скучиться на замерзших прудах, затем пушечными выстрелами проломил лед и таким образом сразу же утопил несколько тысяч солдат и офицеров. Главнокомандующий Кутузов лично водил полки в атаку, на его глазах был убит зять, самого его едва не взяли в плен. Антифранцузская коалиция потеряла 15 тысяч убитыми, 20 тысяч пленными, 45 знамен и 146 орудий.

Пленный француз уверял, что война между Россией и Францией теперь закончится. Наполеон снова продемонстрировал великодушие, отпустив без выкупа все 20 тысяч русских пленных, захваченных в Аустерлицком сражении. Россия обессилена и обескровлена, несмотря на возвращение солдат из плена, Австрия сломлена…

«Война не закончена, — подумал Засядько. — Александр I не простит поражения. Это западные народ — прагматики. Против очевидного не прут. А русские будут и будут колотиться лбом о стену. Либо лоб всмятку, либо стену все же напрочь… Александр как нельзя более русский царь. Он снова примется искать союзников. Например, обескровленная в прошлой войне Пруссия была нейтральной в этой войне. Могла хоть малость да залечить раны…»

Подошел Куприянов. Был он весел, возбужден, румян. От него пахло порохом, белые панталоны были испачканы грязью, рукав мундира болтался на ветру. Мичман походил на большую пантеру, вернувшуюся с удачной охоты.

— Что пригорюнился, Александр? — спросил он весело. — Блестящая победа! Ручаюсь, войдет в анналы военной истории.

Засядько безучастно кивнул, соглашаясь.

— Что стряслось? — спросил Куприянов уже встревоженно.

— Со мной ничего. Просто испортилось настроение. От пленного узнал, что еще в феврале умер Иммануил Кант.

— Это кто же? — спросил Куприянов скептически. — Немец какой-нибудь?

— Немец, но не какой-нибудь. Это человек, который войдет — уже вошел! — в историю человеческой цивилизации.

— Что же он такое сделал? — удивился мичман.

— Это великий ученый, автор гипотезы об образовании нашей планетной системы из первоначальной туманности. Правда, для меня главное не это. Кант сделал меня тем, кем я есть.

— Не понял, — признался Куприянов озадаченно.

— Кант, как и я, родился слабым, болезненным ребенком. И отправился бы к праотцам, если бы с раннего детства не установил контроль над организмом. Постоянная тренировка, большие физические нагрузки, закаливание дали ему такое здоровье, о котором остальные могут только мечтать. Он мог подавить в зародыше любую болезнь, снять чувство боли, умел менять температуру тела…

— Откуда ты все это знаешь? — воскликнул Куприянов.

— Читал его основные труды. А также «Спор факультетов», в котором он излагает свой путь к совершенству тела и духа. Правда, я не все принял из его опыта. Например, Кант ел всего раз в сутки, во время прогулок ни с кем не разговаривал. Он прожил восемьдесят лет в полном здравии, умер с ясным умом, а последним его словом было: «Хорошо!» Чем не жизнь, достойная подражания?

— Достойная, — признался Куприянов.

— Ну так что же?

— Увы, я бы не смог превратить себя в живую машину… Бр-р-р! Я хочу просто жить, как живется.

Он улыбнулся своей формулировке и стал похож на большого довольного кота. Шутливо отсалютовав Александру саблей, пошел к форту. По дороге оглянулся, удивленно и уважительно покачал головой. Дескать, ну и ну! Другому бы на всю жизнь хватило рассказывать о сражении при Бокка-ди-Которе, а этот гордец даже собственных подвигов не заметил. На что ж нацелился?

На другой день капитан фрегата Эдуард Балаганов сказал укоризненно:

— Что же вы, Александр Дмитриевич, подводите меня? Я представил вас за взятие Бокка-ди-Котора к награде: ордену святой Анны второй степени, а вы сцепились с нашими союзниками. Те пожаловались вице-адмиралу. Тому пришлось вычеркнуть вас из наградного листа, чтобы не разжигать страсти.

— Союзники, — сказал Засядько осуждающе.

— Союзники, — подтвердил Балаганов строго. — Какие ни есть, а союзники!

— А перед Европой не стыдно? — спросил Засядько горячо. — Честь русского оружия уже ничего не значит? Нам же руки подавать не будут!

— Будут.

— Ой, ли?

— Во всем мире считаются только с сильными. Так и в Европе. Вы не горячитесь. И не презирайте невежественных горцев. Подумайте, почему они такие. Если и у них распространить просвещение, культуру, науки, то неужто, по-вашему, они останутся дикарями? Наш долг не презирать их, а помогать и развивать по мере возможности. Тем более, что это наши братья по крови, по славянскому происхождению… Идите. И постарайтесь не быть таким нетолерантным.

Засядько щелкнул каблуками и вышел, чувствуя, что получил хороший урок. Урок, что не стоит спорить со старшими по званию или положению. Они уверены, что ежели их чин выше, то они ближе к правде.

А на самом деле… Даже простой народ сложил поговорку: «Не в силе бог, а в правде». Со слабыми не считались в Европе раньше, когда та была во тьме варварства. Теперь слабость государства, вызванная географическим или другим положением, не повод, чтобы ее презирать более сильным. Скорее сильные, не несправедливые режимы, Европой будут отторгаться…

И здесь Россия может потерять больше, чем приобретет!

Глава 15

Однажды, когда эскадра двигалась вдоль берегов южной Италии, Александра настигло письмо из далекой Финляндии. Вскрывая конверт, представил бескрайнее ледяное поле и снег, снег, снег… А среди белой морозной пустыни стоит приземистый домик, сложенный из огромных бревен. Там, внутри, у жарко натопленной печки, старый дружище пишет озябшими пальцами:

«Саша! Как я тебе завидую! У вас там южное море, ласковое солнце, полно зелени… Ты идешь через толпу правнуков гордых римлян, засматриваешься на хорошеньких итальяночек, посещаешь музеи и театры. Ты участвуешь в знаменитых сражениях, каждое из которых прославляет русское оружие. Рассказывают, что Суворов, узнав, как протекала битва при Корфу, воскликнул: „Я хотел бы быть там хотя бы мичманом!“ Ты же в чине капитана, и Сенявин доверяет тебе, по слухам, так же, как доверял Суворов. Счастливчик ты, Сашка! Помяни мое слово: быть тебе первым полководцем Российской империи и уж наверняка — военным министром! Остаюсь в медвежьем финляндском углу любящий и бесконечно преданный тебе друг Быховский».

Засядько, улыбаясь, дочитал письмо. Добрый Никита, чистая, благородная душа… Но и ты видишь в жизни только внешнюю сторону. Синее море, итальяночек, эффектные сражения, в которых, однако, гибнут тысячи людей… Нет, дружище, не быть мне ни полководцем, ни военным министром. Это приманка для недалеких людей. Аргишти, Македонский, Аттила, Чингис, Тимурленг… Они вошли в историю, но как? Как люди, пролившие моря крови, разрушавшие города, сжигавшие библиотеки, храмы, памятники культуры… Они шли через богатые и культурные страны, оставляя после себя пожарища, горы трупов, развалины, вырубленные сады, засыпанные колодцы и родники… Нет, такая слава меня не привлекает. Слишком много в ней от Геростратовой. Слава богу, что есть еще путь Архимеда…

Засядько медленно сложил письмо, сунул за обшлаг. На душе стало горько. Нет, прямодушный Быховский не поймет. Слишком честен. Начни он выкладывать ему подобные доводы, как тот сразу же спросит: «А зачем принимаешь участие в сражениях? Устранись, выйди в отставку». И как объяснишь, что во имя тактических соображений иногда приходится отступать от стратегической линии. Как трезвенник, чтобы не выглядеть на пирушках белой вороной, пьет водку, как больной язвой желудка ест свиное жаркое, как честнейший человек бывает принужден лгать больному… Чтобы приняться за главное дело в жизни, нужно сначала упрочить положение, получить место и постоянный доход. Еще — приобрести репутацию человека трезвого, рассудительного. Иначе сочтут сумасшедшим, когда примется за…

Засядько пугливо оглянулся. Не произнес ли вслух: «ракеты»?

Вечером вынес из каюты аккуратно склеенный из плотной бумаги цилиндр на длинной палке. Это была осветительная ракета собственной конструкции.

Оглянувшись по сторонам, установил ее на палубе и стал высекать огонь. На корабле было пустынно, лишь на нижней палубе осталась караульная команда да на верхней дремал часовой. Матросы и офицеры съехались на берег и уже, наверное, вовсю веселятся в злачных заведениях портового города. Никто не станет глазеть на странное занятие капитана десантных войск и приставать с вопросами.

Порох воспламенился не сразу. В цилиндре затрещало, зафыркало. Из нижнего отверстия ударила струя удушливого газа, посыпались искры. Ракета затряслась и резко рванулась вверх.

— Один… два… три… четыре…— считал Засядько, волнуясь.

На счете «пять» бумажный цилиндр взорвался. В небе полыхнул огонь, вниз полетели горящие клочья. На верхней палубе испуганно вскрикнул и выругался часовой, на берегу остановились прохожие.

Засядько, дабы не привлекать внимания, ушел в каюту. На столе стояли две бутылки коньяка — крепчайшего вина, производство которого французы наладили еще полтораста лет назад в городе Коньяк. Однако обе бутылки были припасены для гостей. Александр не пил, не желая туманить голову, но вино держал постоянно, чтобы подчеркнуть — он такой же, как и все: компанейский малый, не дурак выпить, охотно слушает и рассказывает анекдоты и уж, конечно, не сидит ночи напролет над расчетами, не относящимися к военному делу.

На другой день его вызвали к вице-адмиралу.

— Садитесь, Александр Дмитриевич, — пригласил Сенявин доброжелательно. — Вы так и не съезжали на берег? Ваши друзья там неплохо повеселились, отдохнули…

— Для меня отдых — на корабле, — отчеканил Засядько, желая прервать разговор.

— Ну-ну, — сказал Сенявин примирительно, — вы отличный моряк, но ведь не только же моряк? Суворов говаривал о вас как о прирожденном сухопутном воине. А если и воздушный океан могли бы бороздить корабли, то, наверное, вы и там показали бы себя с наилучшей стороны, и о вас говорили бы, как о прирожденном летателе, воздухоплавателе. А может быть, вы и в самом деле не моряк и не сухопутник, а?

Сенявин хитро прищурился, и его маленькие медвежьи глазки, как буравчики, впились в капитана. Засядько ощутил тревогу. Что мог значить этот странный разговор?

— Как сказано в писании, — ответил он почтительно, — судите не по словам, а по делам моим.

— Дела у вас идут отменно, — согласился Сенявин. — Кстати, поговаривают, что вы интересуетесь осветительными огнями? Даже шутихи пускаете? Но ведь это несерьезно, да?

— В некотором роде, — ответил Засядько медленно. Он лихорадочно соображал, как выпутаться. — Это забава, но забава царей. Сам Петр Великий потратил немало времени на создание и конструирование шутих и фейерверков, он же смастерил осветительную ракету, которая принята на вооружение русской армией, доныне зовется: «петровской ракетой»…

Сенявин озадаченно молчал, потом вдруг спросил:

— Но что лично вас привлекает в этой игрушке?

Засядько быстро перебрал варианты ответов. Что можно сказать и в какой мере? От всесильного флотоводца зависит многое. Не потрафишь — сошлет в какую-нибудь дыру, где до конца жизни проторчишь в чине капитана. А на скромное жалование не просто развернуть работу над большими ракетами…

— Все великое начинается с игрушек, — ответил он, твердо выдерживая пронизывающий взгляд адмирала. — Флагман, на котором мы бороздим океан, сначала был построен в виде игрушки, модели.

— Те игрушки служили прототипом для настоящего, — заметил Сенявин. — А что вырастет из ваших шутих?

Пришлось решиться на дипломатическое отступление. Засядько сделал вид, что задумался, потом пожал плечами:

— Какая мать знает, что вырастет из ее младенца? Может быть, великий ученый или полководец, а может, станет мелким чиновником или хуже того — злодеем.

— Но вырастет?

— Если не умрет в колыбели.

— Гм… Вы интересный человек. Ладно, вы свободны. Кстати, а какая основополагающая идея привлекает вас в фейерверках?

— Они несут в себе движущую силу, — ответил Засядько уже от дверей. — Ядро, с какой бы силой оно не было выпущено, все время замедляет полет. Ракета же постоянно ускоряется. Предположим, что мы начинили ее не порохом, а какой-то другой химической смесью, которая бы горела несколько часов, а истечения газов давала бы равнозначные пороховым. Тогда бы мы с этого корабля смогли обстреливать и Константинополь, и Париж, и любой другой город мира! Более того, мы могли бы…

Он осекся. И так сказал больше, чем следовало. Не хватало еще ляпнуть о других планетах!

Сенявин восхищенно крутил головой. Он сам любил парадоксы и по достоинству оценил игру ума молодого офицера. Нелепость, а не подкопаешься! Теоретически верно, концы с концами сходятся.

— Идите, — разрешил он милостиво. — Я распоряжусь, чтобы вам не чинили помех. Можете в свободное время заниматься опытами, если вас не привлекают портовые кабаки.

— Премного благодарен! — отчеканил Засядько. Вытянулся, щелкнул каблуками и поспешно вышел.

5 и 7 июня десантные войска под началом капитана Засядько и отряды черногорцев дважды неудачно атаковали колонну французов численностью в двести человек. Атака была отбита с большими потерями, хотя русских и черногорцев было три с половиной тысячи человек.

Пришлось призвать на помощь флот. Истребительный огонь кораблей заставил французов оставить Брено, и они ушли в Верхний Бергатто под начальство генерала Делагорта.

Засядько разместил солдат за склоном горы и стал ждать ответной атаки. Вскоре ворота распахнулись, показалась стройная колонна французских солдат. Выйдя из крепости, они выстроились в каре и двинулись на черногорцев, которые, отстреливаясь, стали отступать нестройной толпой. Во главе колонны шел высокий седой человек с обнаженной шпагой. То был генерал Делагорт.

Засядько залюбовался четкой и красивой штыковой атакой. Это была настоящая европейская армия, дисциплинированная, обученная, с высокой военной культурой.

— Батальон, — скомандовал он негромко, — пли!

Грянул залп. Все окуталось дымом. Со стороны черногорцев выстрелы слышались чаще. Видимо, союзники прекратили отступление и тоже стали обстреливать неприятеля.

— Вести прицельный огонь! — предупредил Засядько.

— Ваше благородие, в штыки бы…

— Огонь!

— Чтоб русский бой удалый, как говаривал Суворов…

— Дурень, я хочу не боя, а победы. И чтоб вас привезти обратно живыми.

Солдаты стреляли, перезаряжали ружья и снова стреляли. Он выждал момент и поднял своих людей в контратаку. Генерала Делагорта среди французов не было. Засядько поискал его глазами, увидел на земле распростертого седовласого человека. Генерал был сражен ружейной пулей.

Повсюду слышался пронзительный клич черногорцев и гремело громовое русское «ура». Французы дрались молча. Наконец им удалось отступить и укрыться в крепости. Засядько собирался начать штурм, но прибыл приказ от адмирала Сенявина вернуться на корабли.

Флот начал осаду соседнего города Рагузы. Все десять линейных кораблей, выстроившись полукругом, деловито бомбардировали старые каменные стены в надежде пробить брешь. Осада была вялой, так же вяло защищались французы. Все знали, что основная война ведется на европейском театре военных действий, именно там решаются судьбы мира. Дошли слухи, что русский царь не смирился с поражением и основал четвертую коалицию держав в составе Англии, России, Пруссии и Швеции. Наполеон не стал ждать вторжения, а, по своему обыкновению, двинулся навстречу неприятелю. Меньше чем через месяц после образования коалиции он разгромил прусские войска при Шлейце и Заале, затем окончательно уничтожил прусскую армию при Иене и Ауэрштадте. Через несколько дней вступил в Берлин, взяв себе в качестве трофея шпагу Фридриха II.

Ободренные новостями, французы осмелели. В Рагузу прибыл новый губернатор Мармон, который чувствовал, по его словам, к черногорцам одно презрение, а зол был только на русских.

Он внезапно напал на русский десантный отряд и уничтожил больше половины его состава, попутно истребив тысячу двести черногорцев. Засядько в это время находился на корабле. Завидев сражение, поспешил на берег, принял командование и организовал оборону. Атака Мармона была на редкость удачной: больше тысячи русских солдат и офицеров полегло в сражении. Александру ничего не оставалось делать, как попытаться увести людей снова на корабли, избегая потерь. Остатки десантного отряда отступали в полнейшем расстройстве.

— Сомкнуть ряды! — закричал Засядько яростно. — В каре!

Солдаты, завидев отважного капитана, пользовавшегося славой неуязвимого, приободрились, начали перегруппировываться.

— В каре! — повторил Засядько. — Быстрее!

Пригибаясь, он побежал к брошенной батарее. Артиллеристы полегли все до одного, между орудий сновало несколько французских кирасиров. Они распутывали постромки, явно намереваясь затянуть орудия в крепость.

Засядько оглянулся. За ним бежало трое солдат. «Справимся», — мелькнула мысль.

Он прыгнул, ударил саблей, снова прыгнул и опять ударил. Двое упали с рассеченными головами, третьего Александр сбил с ног корпусом, бросаясь на офицера, успевшего выхватить пистолет. В три гигантских прыжка он настиг офицера, который за это время поднял пистолет едва на полдюйма, сильным ударом свалил его, отшвырнул саблю и подскочил к ближайшей пушке. Пока солдаты возились с растерявшимися и оглушенными французами, он повернул ствол орудия в сторону атакующей французской колонны. Зарядить и поднести запал было делом мгновения.

Грохнул пушечный выстрел. Через минуту грянули три других орудия: солдаты быстро сообразили, что нужно делать.

Во французской колонне, осыпаемой картечью, наступило замешательство. Никто не ждал артиллерийского огня с батареи, которая уже считалась захваченной. Замешательство длилось недолго, французы изменили направление атаки и пошли на штурм так нелепо потерянной батареи.

— Держитесь, ребята, — закричал Засядько. — Отступать нельзя: перебьют весь батальон!

Они успели выстрелить еще раз. Этот залп картечью нанес противнику большой урон, ибо пришелся почти в упор атакующим. Затем вспыхнул короткий штыковой бой. В нем бы и пришлось погибнуть, так как силы были слишком неравными, но в этот момент с тыла французов атаковало каре, которое Засядько создал немного раньше.

Недолгий бой закончился отступлением французов. Засядько не стал преследовать неприятеля и увел людей на корабли. Соотношение сил складывалось не в пользу русских.

На другой день в крошечную каюту Засядько пожаловал сам вице-адмирал. Александр встревожился. В помещении было тесно от моделей ракет, рулонов плотной бумаги, мешочков с древесным углем, порохом, селитрой, всевозможных приспособлений для работы.

— Так-так, — изрек Сенявин, стоя на пороге.

Он внимательно осматривался, словно бы собирался затем рисовать картину по памяти. Александр смущенно развел руками, дескать, как видите, все на виду.

— Я представил вас к награждению орденом святого Георгия четвертой степени, — заявил Сенявин, внимательно глядя в лицо капитана.

Однако реакция на его слова была вовсе не такой, какую он был вправе ожидать. Засядько расхохотался. Он пытался сдержаться, но это удалось не сразу. Пересмеявшись, объяснил:

— Простите великодушно, но этот орден для меня заколдованный. Дважды еще фельдмаршал Суворов собирался наградить им, но оба раза вычеркивал из наградного листа… Простите, ваше превосходительство, я уже не верю, что буду носить ордена!

— Это вам обеспечено, — пообещал Сенявин. — Если бы не вы, наших бы там перебили как мух.

Он поискал место, где бы сесть, но не нашел, а на пыльную лавку с чертежами опуститься не решился. И, стоя на пороге, задал вопрос, ошеломивший Александра:

— Кстати, что вам говорит название «конгревские ракеты»?

Засядько вздрогнул, затем, немного подумав, ответил:

— Английский генерал Конгрев — умнейший человек и опытный изобретатель. Он придумал объемное тиснение, что применимо также в книжном деле. Я сам видел книжку на англицком, сделанную по его методу. На корешке буквы золотой фольгой выглядят выпукло, зримо! Надеюсь, его метод так и назовут конгревовым тиснением… Еще слышал, что в битве с индийцами под Серангапатамом захватил их ракеты и привез в Англию. Много работал над ними, пытаясь превратить их в ракетные пушки.

— Что это такое?

— Индийские ракеты способны были только сеять панику да пугать лошадей. Боевых зарядов они не несли. Конгрев старался приспособить эти ракеты для военных целей…— Александр говорил спокойным тоном, а в голове вертелась тревожная мысль: «Почему такой внезапный интерес к ракетам?» — Конгрев сконструировал специальные ракетные пушки, которые стреляли ракетами. Однако такие пушки были не лучше обычных, к тому же ракеты обходились дороже ядер…

— Так-так, — кивнул Сенявин, над чем-то думая. Вдруг он сказал решительно: — Завтра с утра отправляйтесь на берег. Возьмите с собой людей, лошадей, оружие. Возглавите военную экспедицию к Берату. Это недалеко, меньше сорока верст от берега. Поступило сообщение, что Али-паша Янинский осадил в Берате пашу Ибрагима и взял город, применив эти самые конгревские ракеты!

Рано утром Засядько сошел на берег во главе небольшого вооруженного отряда. К Берату вела узкая извилистая дорога. Люди шли гуськом, однако Александр не беспокоился. Нападения он не опасался: французов поблизости нет, а сам Али-паша враждовал с французами и поддерживал русских и англичан.

В дороге Засядько имел возможность поразмыслить над сообщением Сенявина. Неужели Конгрев сумел создать ракеты, которые можно быстро и легко перебрасывать с места на место? Ведь ракеты, с помощью которых якобы взят Берат, явно английского происхождения, сомневаться не приходилось. Значит, Конгрев вел работы и над совершенствованием собственно ракет, а не только конструировал более совершенные ракетные орудия. Подобное раздвоение было бы странным, ибо мало походило на стиль работы английского генерала-изобретателя, за деятельностью которого он следил очень внимательно, если представлялась такая возможность.

Глава 16

К полудню они достигли Берата. К этому времени Засядько уже выяснил подробности взятия города у встреченных по главной дороге албанцев, которые рассказали ему, что Берат был взят одним из помощников Али-паши, храбрым Орером Врионисом. У того в самом деле имелись ракеты, которыми его снабдили англичане. Они дали Врионису несколько десятков обычных индийских ракет, которые могли шумом, треском и огненным шлейфом испугать лошадей и суеверных горцев, но не причинить вреда.

Засядько разочарованно перепроверил сведения и, убедившись в их достоверности, тут же велел отряду поворачивать обратно. Встречаться с Али-пашой ему не хотелось. Жестокий и кровожадный феодал отличался крайним вероломством, постоянно заигрывал либо с французами, либо с союзниками. Однажды он взял Превезу, защищаемую тремя сотнями французов, и велел перерезать всех жителей. В то же время обещал подчиниться французскому протекторату, если его признают наследственным властителем Ионических островов. Когда Наполеон велел ответить, что не желает слышать о нем, Али-паша горько жаловался французскому консулу Нуквилю: «Если Бонапарт гонит меня в дверь, я войду в окно. Я хочу умереть его слугой».

На обратном пути, сокращая путь, прошли по горной тропе, дальше двигались вдоль лазурного побережья. Александр со злостью смотрел на разоренные и сожженные села. Строили не один день, а уничтожили за час. Какими же силами обладает человек, что из века в век строит дома и сажает сады, хотя их так же безжалостно уничтожают враги?

Проводник о чем-то долго шептался с поселянами, что копались на месте пожарищ, искали уцелевший скарб, с сомнением качал головой, не соглашался. Александр заметил, подозвал:

— Что они говорят?

Проводник отмахнулся:

— Местные дрязги. Али-паша захватил французов в плен, собирается продать их туркам.

— Туркам? — вскинул брови Александр. — Зачем туркам французские солдаты?

— Там не солдаты. Там всего трое мужчин, пятеро женщин и двое детей. Они не военные.

— И что турки будут с ними делать?

— Женщин продадут кому-либо в наложницы, кого-то в гаремы… если достаточно молоды и красивы, мужчин прикуют к галерам, если молодые и сильные, а если нет, то найдут работу в каменоломнях. Если месяц протянут, и это окупится. А детям турки найдут применение в первую очередь!.. Ха-ха!..

Александр нахмурился, взглянул на свой батальон. Солдаты с ним закаленные в боях, неустрашимые, каждый стоит троих. Но и гуманность должна иметь пределы. Жаль французов, но и своих еще жальче.

— Батальон стой! — скомандовал он, досадуя на самого себя. Иногда знаешь как поступить правильно и стараешься так поступить, но что-то внутри тебя заставляет принять другое решение. — Сколько, говоришь, там людей Али-паши?

— Н-не знаю… Вы хотите перехватить тех французов себе?

— Да, — буркнул Александр, — в свой гарем. Афонина и Праскуринова ко мне!

Подбежали двое: худой и длинный Афонин, угрюмый, с ястребиным носом, и низкорослый Праскуринов, быстрый и мгновенно хватающий обстановку. Москаль и алтаец, они хорошо дополняли друг друга, Александр чаще всего именно их посылал в разведку, всякий раз они возвращались с исчерпывающими сведениями.

— Узнайте, сколько у Али-паши людей, где охраняют пленников. Если там небольшой отряд, то нет ли где поблизости другого, чтобы нам не ударили в тыл!

Они исчезли, быстрые и бесшумные как летучие мыши, а он лишь смутно подивился глупому импульсу, который может нарушить работу самого совершенного мозга. Ведь он знает, что надо идти своей дорогой. Но остановился… Или он зря презирает тех офицеров, которые губят себя в пьянках, никчемных дуэлях, проигрывают все и вся в карты, а то и пускают пулю себе в лоб?

Солдаты расположились в укрытие, сняли скатки. Александр велел съесть половину сухого пайка, отдохнуть. От моря тянуло прохладой, воздух был чист, свеж, в безоблачном небе блистало яркое солнце.

Такого синего неба он давно не видел, разве что над своей родной Украиной, а воздух взбадривал, наполнял силой. Волны мерно накатывали на берег, то голубые, то светлозеленые, тоже чистые и прозрачные настолько, что видно мелкие камешки на дне. Благодатный край… край для любви и песен, не потому ли здесь льется кровь и гремят войны вот уже пять-десять тысяч лет?

Афонин и Праскуринов вернулись достаточно быстро. И не одни. Праскуринов толкал впереди себя связанного смуглого мужчину в красной феске и в широких красных шароварах. Голый торс лоснился от пота, руки были связаны за спиной.

— Пленного взяли, — доложил Афонин.

Александр нахмурился:

— Его исчезновение заметят, у нас не будет внезапности…

— Не хватятся, — уверил Афонин. Его усы гордо топорщились, — он был отправлен в город. Сам видел как ему дали бумагу. Мы догнали его и взяли скрытно. Никто не видел!

Александр повернулся к пленному:

— Сколько у вас людей, каких пленников вы захватили?

Пленный ответил что-то резкое, плюнул ему под ноги. Проводник выглядел смущенным. Александр кивнул:

— Не переводи, я понял.

Глядя в глаза пленному, он медленно потащил из ножен саблю. Тот ухмыльнулся, снова плюнул русскому офицеру под ноги, что-то сказал. Голос был пренебрежительным.

Проводник сказал смущенно:

— Он сказал, что все франки слабые. Вас он тоже называет франком. Он говорит, что вы не выносите вида крови. И что ваши правила не позволяют причинять вред пленным.

Повисла тяжелая тишина. Александр вытащил саблю, посмотрел задумчиво на лезвие:

— Скажи ему, что я не франк из Петербурга, а казак из Запорожской Сечи!

Он так же медленно приставил лезвие острием к груди пленника. Проводник что-то объяснял, Александр видел как внезапно щеки янычара покрылись смертельной бледностью. Значит, и здесь были наслышаны о тех вольностях, которыми пользовались казаки при русской армии. Не скованные жестокой дисциплиной, они как встарь грабили города побежденных, зверски пытали пленных, добывая нужные сведения. А то и добывая золото и драгоценности.

Александр слегка усилил нажим на лезвие. Упругая кожа лопнула, лезвие начало медленно погружаться в грудь. Александр смотрел глаза в глаза пленному, губы раздвинул в жестокой улыбке. Если они считают себя сильнее лишь потому, что могут пытать тех, кто слабее их, так получи же той монетой!

Он провел легкий надрез, кровь текла по груди и животу, капала на землю. Пленник часто дышал, смотрел с ужасом. Лезвие опустилось ниже, слегка надрезало кожу на животе, а когда острие опустилось еще, Александр, глядя в глаза, ухмыльнулся и нажал сильнее. Послышался треск разрезаемой живой плоти.

Пленник вскричал страшно, залопотал быстро и умоляюще. Переводчик смахнул дрожащей рукой пот со лба:

— Он умоляет убрать саблю и не лишать его мужского достоинства. Он говорит, что расскажет все-все, н клянется в верности, он готов сам провести нас.

Александр остановил саблю, но не убрал:

— В клятвы я не верю. Я уже видел как их нарушают… Пусть отвечает на вопросы сейчас.

Через несколько минут он уже знал о расположение отряда Али-паши больше, чем нужно было для освобождения пленных. Правда, их было втрое больше, но если суворовский чудо-богатырь стоил троих солдат австрийской армии, то каждый солдат его батальона стоил троих чудо-богатырей. По его команде солдаты разобрали оружие, Афонин и Праскуринов скрытно повели их к маленькому селу. Еще издали видны были костры, а когда выглянули из-за камней, увидели ужасающую картину.

Из всех домов уцелело только пять, остальные были попросту сожжены. На улице и единственной площади в лужах крови лежали люди. Женщины почти все были раздеты донага, обезображены. Среди убитых были старики, дети. Али-паша был верен себе: вырезал всех, кого не собирался быстро продать в рабство.

Александр взял у одного из солдат ружье, прицелился. Это Суворов учил, что «Пуля — дура, штык — молодец», но Александр видел как побеждают французы благодаря наращиванию плотности огня. Когда-то штыковые атаки станут вовсе невозможными, ими и сейчас можно пользоваться только застав противника врасплох… Это понимает и другой выпускник артиллерийского училища, только он на другой стороне. И зовут его — Наполеон Бонапарт…

Он нажал на спусковую скобу. Не дожидаясь, когда часовой упадет, вскочил под выстрелы своих солдат, бросился с обнаженной саблей на лагерь солдат-разбойников. Он не даром учил солдат меткой стрельбе: почти половина выстрелов нашла цель, а другие пули подняли такой переполох, что янычары выскакивали и метались между домов и палаток полуголые.

Он слышал как гудит земля под тяжелыми сапогами его солдат. Для него время словно бы замедлилось, он несся длинными растянутыми прыжками, видел сразу всех, чувствовал, где ждать опасности, где сломит противника как стебель соломы, куда нужно добавить горстку солдат…

Афонин и Праскуринов справятся, мелькнула мысль. Афонина пора в капралы, уже умеет распоряжаться. Пока командует только Праскуриновым, с которым сдружился, но уже созрел и для других…

Он сшиб одного разбойника грудью, второго полоснул саблей, третий шарахнулся в сторону, но закричал дико и страшно — трехгранный штык Афонина вошел в живот по самую рукоять. Зверь это Афонин, успел подумать Александр, но в капралы все равно созрел…

Возле дверей одного дома стояло двое растерянных стражей. Они слышали выстрелы и крики, но явно чей-то приказ не позволял им покинуть пост. Александр с устрашающим криком бросился на них, оба как по команде выронили сабли и разбежались в разные стороны.

Он ударил плечом в дверь, вышиб с грохотом и оказался в просторной комнате. Его глазам представилась ужасающая картина. Полуголый мужчина был прикован к стене, а на соседней стене была прикована распятой молодая женщина. В единственное окошко заглядывало солнце, но Александру после жаркого дня здесь показалось полутемно. На столе лежал, крепко связанный, так что веревки врезались в нежное детское тельце, плачущий ребенок. Девочка лет трех-четырех… Пока Засядько стоял, держа саблю острием вниз, чтобы кровь текла не в ладонь — рукоять будет скользить, — и давал глазам обвыкнуться, женщина вскрикнула душераздирающе:

— Кто бы вы не были, спасите нас из рук этих ужасных людей! Христом Богом умоляем, мы будем у вас в вечном долгу…

Она говорила по-французски, но от ее голоса сердце Александра застучало чаще. Женщина повернула голову, свет упал на ее лицо, и у Александра вырвалось невольное:

— Господи, Кэт…

Он быстро посмотрел на избитого мужчину. Тот смотрел с надеждой, потом его лицо изменилось, в глазах появилась вражда. В дверном проеме возник солдат:

— Ваша благородие, противник разбит! Только в крайнем доме заперлось несколько нехристей, не сдаются. Что будем делать?

Александр посмотрел на беспомощного ребенка. Девочка плакала все тише, слабо и безнадежно. Черная ярость поднялась из глубины души. Он быстро разрезал веревки, взял малышку на руки, прижал хрупкое тельце к сердцу. Ребенок сразу перестал плакать, ухватил Александра за палец и пробовал потащить в рот.

— Возле того дома — поленница дров, — велел он жестко. — Подожгите ее. Если кто выскочит — стреляйте. Пленных не брать!

Кэт ахнула, такой приказ в европейской армии был небывалым. Солдат исчез, Александр положил девочку обратно на стол. Она ухватила все-таки его палец, но лишь прижалась губами, затем щекой. Александр положил ребенка обратно на стол, высвободился, подошел к Грессеру. Тот смотрел хмуро:

— В этот деревне был кузнец…

— Вряд ли он еще здесь.

— Но тогда можно попробовать найти инструменты.

— Кому нужны инструменты?

Он ухватился за цепь, напрягся. Мышцы вздулись, цепь зазвенела, натянувшись как струна. Внезапно раздался звон, левая рука барона освободилась. Вторую руку Александр освободил чуть легче, подошел к Кет. Она отводила взгляд. На ее нежной коже были синяки и кровоподтеки. Правая грудь распухла и покраснела.

Грессер пытался укрыть ее наготу, Александр поочередно освободил обе руки своей бывшей невесты. Когда цепи со звоном рухнули на пол, Кэт бросилась к ребенку, ухватила, заливаясь слезами, на руки:

— Он не вернется? Этот ужасные человек не вернется?

— Боюсь, что нет, — сказал Александр сожалеюще. — Даже негодяя удается убить только один раз. Как вы здесь оказались?

Грессер побледнел и без сил опустился на пол. Кэт смотрела на Александра большими глазами, но не двигалась с места, прижимала к груди и нацеловывала маленькую дочь:

— Саша!.. Вы должны простить меня!.. Но я не смогла ждать так долго. А когда я вышла замуж за барона, наши родители… родители Зигмунда, настояли, чтобы мы уехали в свадебное путешествие в Италию на ее прославленные курорты. Здесь было просто сказочно красиво, здесь мы побывали в Риме, смотрели Колизей… Когда родилась Оля, мы перебрались ближе к морю… Целебный воздух, минеральные источники… Там мы прожили год, когда пришли слухи о войне. Никто не верил, что докатится сюда, но потом стали попадаться отступающие войска австрийского императора… Они грабили все и вся. Потом пришли французы, потом ушли, а их место заняли эти шайки разбойников, которые называют себя союзниками французов…

Александр отмахнулся, в голосе была горечь:

— Что мне вся Франция, Австрия, Италия!.. Что случилось с вами?

Она отвела взгляд, даже в сумраке он видел как ее щеки залил румянец стыда:

— Когда сюда пришли разбойники, иначе я их называть не могу, они убили почти всех жителей. А нас оставили в живых только для пыток и издевательств. Меня хотели продать в гарем, хотя сами же говорили, что для гаремов отбирают только юных девственниц…

Он хмуро кивнул. Она и сейчас была бы самой яркой жемчужиной в любом гареме. Ее нежная красота, то надменная, то трогательная и беззащитная, заставляет чаще биться самое стойкое и огрубевшее сердце.

— Но я так плевалась и кусалась, что решили… сперва смирить. Меня приковали к этой стене, сперва решили морить голодом, потом приковали мужа… чтобы он все видел, а мою крошку Оленьку раздели и положили на стол и, смеясь, уверяли, что сейчас зарежут ее и будут кусками ее мяса кормить насильно меня… Я готова была согласиться на все, только бы не трогали мою дочь… но тут явились вы, Саша!

В дверном проеме возник Афонин:

— Ваше благородие, вот одежда господ. Пусть одеваются, а я пока запрягу лошадей. Башибузуки их всех бросили.

Молодец, подумал Александр с горячей благодарностью. Только на миг заглянул, все понял, оценил, сам принял решение. Нет, его можно в унтер-офицеры, а Праскуринова — в капралы…

— Спасибо, — кивнул он, увидел как округлились глаза Грессера, даже Кэт посмотрел удивленно. Дворянин-офицер благодарил нижнего чина! — Пусть ребята собирают трофеи, скоро отправляемся дальше.

Афонин исчез, слышно было как раздавал приказы. Александр в своем батальоне придерживался казачьих обычаев: давал хотя бы час-два на разграбление, да и на сраженных нередко были кольца — золотые или с ценными камешками, в карманах находили золотые монеты. Жизнь у солдат тяжелая, так пусть же хотя бы что-то получат, ведь сражаются не за свою страну. Воюют за чужих королей, а кровь льют свою. Да и всегда ходили среди солдат рассказы о счастливчиках, которым удалось передать в родное село мешочек с золотыми монетами или другим богатством…

Александр изо всех сил старался держаться невозмутимо, говорил отрывисто, холодноватым голосом. Кэт была все такой же очаровательной, материнство не затмило ее обаяния, скорее — прибавило. Она слегка округлилась, но эта округлость лишь прикрыла ее выступающие ключицы и торчащие косточки. Такой была прекрасная дева, прикованная к скале, которую спасал Персей на картине Рубенса. Да, вроде бы Рубенса.

Грессер отыскал кое-какую одежду, от его собственной остались лохмотья, напялил на себя. Он выглядел изможденным, затравленным, вздрагивал при каждом ружейном выстреле или громком крике. Когда хотел взять дочь на руки, та неожиданно начала вырываться, заплакала и потянула крохотные ручки к Александру.

Кэт поспешно перехватила дочь, прижала, начала нацеловывать, вид у нее был исступленный. Александр сказал с неловкостью:

— С нею все в порядке. Я смотрел.

— В порядке? Что ты понимаешь?.. Эти ужасные… ужасные…

Внезапно она залилась слезами. Ее качнуло, она уткнулась ему в грудь, затряслась от рыданий. Александр погладил по голове, осторожно передал Грессеру. Тот, обняв за плечи, отвел к столу, усадил на табурет, а ребенка взял на руки. Крошка повертела головой, отыскала Александра. Голосок ее был писклявый:

— А ты кто?

— Серый волк, — ответил он.

— А как тебя зовут?

— Самый серый волк, — ответил он кротко. — Собирайтесь, мы сейчас отправляемся. Я доставлю вас к нашим кораблям. Вряд ли сможем взять вас на борт, корабли военные, но пока что там побудете в безопасности. И получите необходимую помощь.

Кэт торопливо собрала по углам тряпки, ее руки дрожали. Ребенка кое-как укутали в остатки чьей-то одежды. Когда переступили порог, Кэт ахнула, отшатнулась. Александр придержал ее, взял малышку из ослабевших рук. Она прижалась к Грессеру, ее крупно трясло.

Александр попытался взглянуть ее глазами. Да, страшное зрелище. К тем окровавленным трупам, а супруги Грессеры, похоже, и их не видели, прибавились и только что убитые. Особенно страшно выглядели сраженные в штыковом бою, из распоротых животов вываливались влажные сизые внутренности. Правда, и те, которым размозжили головы прикладами, смотрелись не лучше. Лужи крови были широкие, над ними уже роились крупные зеленые мухи. Под знойным солнцем кровь свернулась, только у трупа перед самым порогом еще вытекала из разрубленной топором головы.

— Это… это ужасно!

— Здесь могли быть вы, — сказал Александр сухо. И добавил: — Правда, для вас готовили нечто интереснее.

Он переступил через умирающего, а Грессер повел Кэт под стеной, закрывая ей лицо. Взгляд, который он бросил на Александра, был ненавидящим и затравленным. Ребенок на руках Александра поерзал, устраиваясь поудобнее, спросил:

— А почему ты один?

— Я не один, — ответил Александр. — У меня есть сабля.

— У моего папы есть моя мама, — сказала малышка рассудительно. — А кто у тебя?

— Сабля, — повторил Александр, улыбаясь.

— Это не по правилам, — заявил ребенок важно. — Папа говорит, что у мужчины должна быть жена…

— У меня нет, — ответил Александр. В горле внезапно появился комок. Он почти прошептал: — У меня нет…

Они подошли к телеге, Афонин торопливо ставил в оглобли старую рыжую кобылу. Ребенок внимательно посмотрел в лицо молодого великана, на чьих руках сидел. Заявил неожиданно:

— Я выйду за тебя замуж. Когда вырасту.

Грессер подсадил Кэт на телегу, повернулся за дочерью. Александр сказал серьезно:

— Конечно-конечно. Раз уж я видел тебя с голой попкой, то я, как порядочный человек, просто обязан на тебе жениться!

Грессер почти вырвал дочь из его рук, передал Кэт, сам вскочил на передок и ухватил вожжи. Афонин отпрыгнул, крикнул предостерегающе:

— Эй, барин! Тебе лучше ехать за нами следом. По этим дорогам везде шарят разбойники.

Грессер замахнулся на коня хлыстом, но Александр видел как мелькнула белая рука, удержала. Солдаты уже обшарили подвалы, погреба. Трупы лежали с вывернутыми карманами, а мешки и сумки были распороты. Можно было возвращаться к кораблям. Схватка была удачной: убитых нет, ранено только трое, а карманы набили достаточно, чтобы опустошить ближайшие два-три кабака, именуемых здесь тавернами.

Александр ехал во главе колонны. Оглянувшись, увидел далеко за последними солдатами телегу с расшатанными колесами. Грессер сидел сгорбившись, правил лошадью. Кэт скорчилась на охапке сена, ребенка обхватила обеими руками и даже накрыла распущенными волосами.

Он отвернулся и поехал по узкой дороге вдоль кромки воды, глядя только вперед. Прибой шумел победно, торжествующе. Над зеленоватыми волнами царственно реяли альбатросы, а слева от дороги поднимались величественные оливы. Александру показалось, что именно эти деревья помнят натиск варваров на Рим, видели Юлия Цезаря, Суллу, Спартака, Ромула и Рема… Хотя нет, оливы столько не живут. А сколько? Он не знает, но лучше думать об оливах, чем об этой насмерть испуганной женщине, о ее ребенке, о ее распухших губах — все-таки по лицу били, мерзавцы…

Холодная ярость прилила с такой силой, что он застонал и заскрипел зубами. Конь испуганно прянул ушами, ускорил шаг. Александр натянул поводья, придержал. Он впервые отдал такой бесчеловечный приказ: пленных не брать. Но сейчас если бы можно было их убить дважды, он велел бы убить всех снова. Чтобы не ускользнул от возмездия тот, кто посмел коснуться ее.

К Грессеру, странно, совсем нет ненависти. Хотя тот явно потратил этот год, который он провел в боях в Италии и в том страшном переходе через Альпы, на то, чтобы склонить Кэт отказаться от обручальной клятвы. К жажде получить Кэт наверняка добавилась и исступленная ненависть к нему, безродному малороссу, выходцу из ненавистного казачества. Получив Кэт, он одержал двойную победу. И еще неизвестно, какая из них для него важнее.

Глава 17

Через два дня встретил бредущих навстречу изможденных людей. Почти у всех были разбитые в кровь лица, от одежды остались одни лохмотья. Увидев русских солдат, бросились к ним, пали на колени, жалобно хватали за ноги, что-то кричали жалобно и протяжно, слезы бежали по щекам, оставляя грязные дорожки.

Засядько выслушал через толмача, помрачнел:

— Да, союзничек у нас просто чудо. Мы рядом с ним просто ангелы.

— Что стряслось, ваше благородие?

— Али-паша отличился. Французы его не взяли в союзники, замараться не хотят, теперь он вроде бы с нами. Мы никем не брезгаем. Ворвался в Превезу, учинил резню. Мол, бей проклятых французов. Ну, как у них и полагается: вырезал старых и малых, а молодых девок и парней продал в рабство. Тех, кто покрепче, приковал к галерам.

Афонин ахнул:

— Французов?

— Да сколько там было французов, — отмахнулся Засядько. — Они почти все полегли еще раньше в бою… Местных жителей, своих соотечественников! Сперва головы рубил и складывал в кучи, а потом работенку упростил. Посрезал у каждого убитого левое ухо, набрал несколько мешков, отправил в Порту турецкому султану. Ну, тому самому, который дал ему фирман на управление Албанией…

Солдаты уже раздавали уцелевшим от резни свой скудный рацион. На их суровых лицах читались гнев сострадание. Засядько развел руками:

— Что я могу?.. Нам запрещено ссориться с местными властями. Наш противник — французы. Только французы.

Афонин спросил сумрачно:

— Да неужто такой зверь с нами в одной упряжке? Нам же совестно будет Европе в глаза смотреть. Да и с нами ни одна порядочная страна даже за кустом рядом не сядет!

А другой солдат пробурчал:

— Что Европа… Что я родне скажу?

Молодая женщина, заливаясь слезами, ухватила его за ноги, целовала покрытые пылью сапоги. Солдат попробовал поднять ее, от смущения стал красным как вареный рак, но она отчаянно цеплялась за его ноги. Афонин отвернулся, провел ладонью по глазам.

Засядько поколебался, в такое трудное положение еще не попадал. Султан, которому Али-паша отослал уши казненных, в настоящее время союзник России. Да, русско-турецкие войны возникали одна за другой, но сейчас с султаном ссориться нельзя. Если он вдруг выстрелит по людям Али-паши, это может вызвать гнев султана. Тот пожалуется русскому командованию, а то, дабы жалоба не дошла по ушей императора, в угоду туркам прихлопнет своевольного капитана вместе с его батальоном.

— Отправляйся на корабль, — велел он Куприянову. — Поговори с Баласановым. Он мой друг, поймет. Скати на берег две-три пушки… да не корабельные, а наши, что готовились для десанта. Я возьму их с собой. Сам Баласанов пусть встанет напротив Превезы, откроет все порты, чтобы в городе видели нацеленные на них пушки! Да, если не трудно, хорошо бы возле пушек поставить канониров с зажженными фитилями. Будто бы ждут только сигнала к началу мощной бомбардировки!

Куприянов побледнел:

— Саша… тебе за это ждет Сибирь!

— Но честь будет спасена.

— Однако это и так прямое неповиновение приказу… Нет, хуже! Это вовсе своевольство.

— Меня в этом уже упрекали, — ответил Засядько мрачно. — Был такой Суворов, слыхивал?

Куприянов молча смотрел, затем крепко обнял старшего друга, повернулся и, взяв двух солдат, галопом унесся впереди отряда.

Баласанов подвел могучий фрегат к городу, развернул бортом и открыл порты, откуда зло щерились черные дула огромных корабельных орудий. Канониры стояли с зажженными факелами, как просил Засядько, но ко всему прочему Баласанов, выказывая дружбу, сделал больше: на палубе вовсю имитировали приготовления к высадке десанта.

Уцелевших жителей, которые бы обрадовались защите, уже не оставалось, а среди головорезов Али-паши началась паника. Засядько же двинулся во главе отряда к воротам города. Шел он под неумолчный треск барабанов, впереди шагал знаменосец с развернутым знаменем. Гренадеры двигались с примкнутыми штыками, готовые к атаке. По бокам отряда везли четыре полевых пушки, дула смотрели на крепость.

— Ждите здесь, — велел Засядько у ворот. — Я пойду с одним знаменосцем.

— Не опасно?

Засядько кивнул на боевой фрегат, откуда на город в три ряда смотрели пушки:

— Если это не поможет, то наш отряд все равно Али-пашу не выбьет. Да и не имеем право. Российскому могуществу урон будет.

Куприянов кивнул:

— Либо честь без пятен, но урон в мощи, либо мощь без чести… Французы выбрали первое.

Засядько смолчал, кивнул знаменосцу и пошел к воротам. Те были распахнуты во всю ширь, обезглавленные трупы защитников лежали по краям дороги. Французы побрезговали принять Али-пашу в союзники, в Европе чистые ладони ценятся выше, чем грязные кулаки, но у Руси своя дорога, она стремится стать сильной, во что бы то ни стало. А за ценой, как часто говорится на Руси, не постоим!

Янычары Али-паши бросились навстречу с обнаженными ятаганами. Засядько презрительно усмехнулся, молча ткнул пальцем через свое плечо. Отсюда хорошо был виден красавец фрегат, его зияющие порты и жерла пушек. И даже было видно, что на воду спускают десантные шлюпки, а на палубе выстраиваются гренадеры с примкнутыми штыками.

Лопоча на местном диалекте, янычары повели его во дворец. Отточенные ятаганы, сабли и кинжалы сверкали со всех сторон. Засядько шел невозмутимо, а когда один из наиболее ретивых толкнул знаменосца, рыкнул свирепо, звучно ударил ладонью по эфесу шпаги.

Янычары отпрянули, бывалого воина узнавали за версту. А этот русский офицер был тертым и бывалым. От него распространялось ощущение силы и той мощи, с которой не рождаются, какая бы благородная кровь не текла в твоих венах.

Ступени дворца были залиты кровью, но трупы уже убрали. По коридорам сновали слуги, спешно замывали кровь, меняли простреленные ковры на стенах, развешивали дорогие ткани, убирали осколки дорогих ваз.

В первом же зале его встретил на диво холеный сановник, явно не из местной шайки ворья, как бы не из самого Стамбула, вежливо улыбаясь и кланяясь низко, провел в главный зал.

Когда распахнулись огромные двери-ворота, Засядько едва удержал улыбку. Али-паша наконец-то дорвался до власти и роскоши! Бывший разбойник, он когда-то начинал с того, что зарезал всех родных братьев. Затем разбойничал, стал вожаком, набирал постепенно силу. Наконец захватил родное селение Тепелен и вырезал от мала до велика весь род Бератского паши. Поступив со своим отрядом на службу к дельвинскому паше Селиму, он предательски убил его, а род по своей привычке вырезал весь, не пощадив и младенцев в колыбели. Постепенно набирая мощь, он захватил все албанские земли, а от султана Али получил фирман на управление всей Албанией. Когда пришли французы, он пытался втереться к ним в союзники, но французы побрезговали иметь дело с таким головорезом. И тогда он снова обрушился на местных жителей, уже на «законных» основаниях: дескать, христианам нет места на землях истинной веры, их головы лучше выглядят на кольях, а их имущество и земли должны перейти к мусульманам. Своим головорезам он велел себя именовать «Мечом Аллаха», но даже султан был смущен таким ревнителем веры, оставлявшем после себя одни трупы и пепел, много раз посылал палачей с указом казнить Али-пашу за беззакония, но те всякий раз сами оставались без голов… И вот теперь этот неграмотный разбойник, ныне повелитель Албании, владетель крупнейших крепостей по всему побережью, высокомерно принимает русского офицера!

Засядько сказал резко:

— По указанию султана и российского императора я беру под высокое покровительство этих государей Превезу. Жители этого града водрузили на свои стены наши флаги! Таким образом, они пользуются защитой нашего имени, чести и оружия.

Али-паша возлежал на роскошнейшем диване. Две полуголые рабыни растирали ему голые ступни, за тонким занавесом музыканты играли томную мелодию, под стенами вовсю дымили широкие курильни с благовонными травами. Воздух был сладкий, дымный, наполненный сладкой горечью.

— Они получили мою защиту, — ответил Али-паша насмешливо. — Разве это не видно?

— Еще как видно, — ответил Засядько сухо. Средневековый феодал признает только силу. Теперь сила на его стороне, он это знает и без стеснения выказывает. — Но видят не только ваши люди.

На таком диване должен бы нежиться холеный толстяк с розовым лицом, не знающим солнца, но на Засядько смотрел дюжий разбойник, черноволосый и лохматый, рубашка распахнута на груди, обнажая черные курчавые волосы. В ухе блестит серьга, лицо темное от солнца, покрытое морщинами от ветра и солнца, но черные как маслины глаза смотрят пронизывающе, дерзко.

— Что мне от того, что видят на берегах северных морей?

— Но видит и султан.

— Султан далеко, а я — здесь.

— Ладно, — ответил Засядько. — С этого момента жители Превезы переходят под защиту султана и российского императора.

— Я — слуга султана, — ответил Али-паша, словно забыв, что сказал только что, голос его прогремел мощнее, в нем кипела злость. — Это мой город!

— Был, — ответил Засядько. Он подошел к окну, помахал рукой. С корабля его не увидят, ясно, но пусть Али-паша думает, что он подает знак своим людям, а те передадут на корабль Али-паша поднялся во весь рост, и стало видно еще яснее, что это не паша, а отважный и удачливый разбойник, взявший власть своими руками, которые не высыхают от крови.

— Ты знаешь, — закричал он страшно, — что стало с теми, кто пытался мне угрожать?

Засядько чувствовал ярость атамана шайки, но понимал и то, что тот держит злость под контролем, а кричит и вот-вот пустит пену бешенства для острастки, чтобы русский офицер дрогнул. Но и показывать что понял, тоже нельзя. Тогда в самом деле взбесится…

В этот момент к Али-паше скользнул неслышно тот самый холеный сановник, что-то шепнул подобострастно. Али-паша несколько мгновений смотрел на русского офицера. Грудь его опустилась, он вдруг спросил совсем будничным голосом:

— А ты не тот ли Зась-ядь, который разбил доблестного Селим-бея?

— Доблестного? — переспросил Засядько. — Мне показалось, что он сражался хреново.

Али-паша впился взглядом в его глаза:

— Теперь и мне так кажется. Когда он с семью тысячами солдат не смог удержать крепости. А у тебя было не больше тысячи?

— Семьсот, — поправил Засядько. — И двести местных жителей.

Али-паша сел, рабыни тут же принялись массировать и разглаживать его огромные ступни. Глядя на Засядько исподлобья, внезапно предложил:

— Выпьешь со мной?

— На службе не пью, — ответил Засядько.

— Девок хочешь? Вот этих подарю! Или отбери любых.

— Уже есть, — сказал он нехотя. — Хотя… если еще остались такие, что в моем вкусе, я бы взял. А пока решим насчет крепости.

Али-паша взмахом отпустил сановника. На Засядько смотрел набычившись, но, чувствуя в самом офицере силу и помня о фрегате, чьи пушки нацелены на этот дворец, кисло улыбнулся:

— Я имею фирман от султана на овладение этими землями. Ну, и этими тоже. Почти… Но раз уж подошел флот наших друзей русских, то я оставляю им город. А сам с правоверными воинами пойду дальше резать всяких там греков, сербов и прочих христиан. Надо очистить благословенную землю от неверных!

Засядько стиснул зубы. Коротко поклонившись, кивнул бледному как смерть знаменосцу, повернулся, и они пошли к выходу. На дверях стояли янычары, страшно скалили зубы, намекающе пробовали ногтем большого пальца лезвия своих кривых мечей, но Засядько скользил по ним скучающим взором, как на выцветший узор на старых вытертых коврах.

Знаменосец изо всех сил старался не ускорять шаг. Его распирала ликующая щенячья радость. Они были у страшного Али-паши, предъявили ему требования — подумать только! — и не только вышли живыми, но добились своего. Да еще как добились!

У ворот его гренадеры стояли в каре. Вокруг бесновалась толпа дико орущих и визжащих разбойников. Над головами блистали сабли, кто-то выстрелил в воздух. Солдаты стояли бледные, с решительными лицами. Увидев своего капитана, закричали радостно, но острия штыков все так же упирали в животы разбойников.

— Али-паша уходит! — крикнул Засядько громко. Он адресовался своим, но так, чтобы слышали и те, кто надеялся смять ненавистных христиан. — Город под нашей защитой!

Среди разбойников крик поднялся такой, что его оглушило. Снова заблистали сабли. Солдаты подались в стороны, и Засядько предусмотрительно вдвинулся в их строй. Тут же заметил как появились люди из окружения Али-паши, начали успокаивать воинов истинной веры, даже оттаскивать силой.

Когда разозленную толпу увели, Афонин спросил неверяще:

— Ваше благородие, неужто удалось?

— Я ты не верил?

— Да я то верил… в вашу удачу, ваше благородие… да только Али-паша, говорят, совсем закусил удила. Грозится на Стамбул пойти, семью султана вырезать и свое племя на престоле усадить!

— Гм… солдатские уши слышат больше, чем генеральские в Петербурге. Ты прав, с Али-пашой еще повозиться придется. Таких людей земля рождает редко.

Знаменосец смотрел влюбленными глазами

— Разве что в Малороссии родился такой… Вы не заметили, он похож на вас, ваше благородие?

Афонин пробурчал:

— Надо спросить у бывалых людей, не разбойничал ли Али-паша в молодости в степях Малороссии. Чем черт не шутит, когда бог спит? Яблочко от яблони… Не зря же нашла коса на камень!

В городе Засядько велел солдатам разбиться на группы в три-четыре человека, не разлучаться, беречь друг другу спину. Люди Али-паши покидают город, но могут не удержаться от соблазна напасть на одинокого солдата, затем в качестве трофея долго таскать его отрубленную голову. А то и засушат и будут хранить как сувенир, чтобы и внуки видели доблесть деда, нападавшего не только на толстых торговцев, но и на профессиональных солдат!

Дома зияли выбитыми окнами и распахнутыми, а то и сорванными с петель дверями. Трупы лежали на улицах, ветерок растрепывал волосы и задирал подолы убитых женщин. Мужчины лежали в лужах крови жестоко изрубленные, словно и мертвых секли ятаганами. Улицы были усеяны обломками мебели, выброшенной из окон, осколками посуды, обрывками одежды, одеял. Ветерок гонял по закоулкам облачка легкого пуха из распоротых перин и подушек.

— К воротам, — велел Засядько коротко. — Боря, возьми дюжину солдат, обойди вон тот квартал.

— Где тебя искать?

— На пристани. Уцелевших от резни сейчас грузят на корабли. Турки покупают всех, кто молод и здоров. В империи всем находят применение… Тебя бы, скажем, на галеру не взяли, хлипковат, но коз пасти…

Куприянов обиделся:

— Коз!.. Козы сами пасутся. Я бы у них сразу султаном стал. А у султанов знаешь какие гаремы?

— Султаном коз?

Куприянов увел отряд быстром шагом, а Засядько бегом заспешил к пристани. За ним тяжело грохотали солдатские сапоги. Покидающие город отряды Али-паши угрюмо жались к стенам домов. Почти все тащили узлы с награбленным, кое-кто нагрузил тюками жителей, теперь гнали их как рабов, используя в качестве мулов.

Солдаты роптали, несчастные были жестоко избиты, шатались, но Засядько велел не задерживаться. Красивая смерть бывает только в разгар боя, а потом идут отвратительные будни войны с их грабежами, беззаконием и медленным умиранием от ран. И пока еще реально не придумано как во время войн щадить от насилия мирных жителей.

Глава 18

Большая часть людей Али-паши уходила берегом, там остались еще неразграбленные города и села, но часть с богатой добычей грузилась на корабли. Когда Засядько явился на пристань, по трапам уже тянулись унылые цепочки рабов, вчера еще достойных жителей Превезы. Российский фрегат стоял, повернувшись боком, черные дула орудий смотрели в упор. Видны были аккуратные пирамиды ядер. Канониры стояли наготове, факелы в их руках горели.

Он стиснул зубы, но молчал. Россия ради укрепления своей мощи не гнушается и таким союзником. Более того, в случае какого-либо спора российское командование тут же наказывает своих офицеров, стремясь угодить той стороне, пусть даже таким дикарям. Эта стычка с Али-пашой наверняка не пройдет безнаказанно. Но есть пределы, за которые русский офицер переступить не в силах. И честь свою топтать не даст, ибо это частица чести России, что бы там не говорили чиновники в Генштабе!

— Стойте, — сказал он внезапно, двое солдат с готовностью бросились на мостки, остановили пожилого человека в изорванной одежде. — Это не грек и не серб!

Янычары закричали возмущенно, солдаты выставили штыки. Человек огляделся дико, внезапно вскрикнул с надеждой, быстро-быстро заговорил на немецком:

— Ради всех святых, спасите! Я торговец из Кельна, меня здесь ограбили, а теперь хотят продать в каменоломню…

Засядько сделал знак солдатам, те выдернули немца из цепочки пленных, спрятали за своими спинами. Остальные невольники с криками и плачем начали протягивать руки, прося защиты. Янычары с рычанием били их плашмя саблями, гнали на корабль.

Торговец дрожал, шептал благодарности, обещал расплатиться в Кельне. Солдаты роптали, смотрели на проклятых турков злыми глазами. К тому же эти разбойники вовсе не турки, турки сейчас тоже союзники, это вчера с ними воевали, и завтра, похоже, будут, а сегодня голова кругом идет, кто с кем и за что бьется — непонятно… Добро бы за веру истинную православную, так нет же: янычары на глазах режут как овец православных сербов и греков, а ты стой, не вмешивайся, даже улыбайся, ибо Россия от этой резни что-то да перепадет.

Перепасть перепадет, подумал Засядько угрюмо, да только имя Руси будет замарано. Лучше не брать свою долю из награбленного, потом это богатство боком выйдет.

Еще двоих он вырвал из рядов невольников, признав в них европейцев, на большее не решился. И так с него, скорее всего, сорвут эполеты и отправят в солдаты.

Затем послышался конский топот. В сопровождении большой группы всадников впереди скакал высокий чернобородый мужчина. Белые зубы блестели в черной как смоль бороде, глаза были дикие, разбойничьи, он выделялся статью и удалью.

Засядько невольно залюбовался главарем разбойников, который сумел завоевать целую страну и теперь угрожает самому султану. Он был по-своему красив, как бывает красив хищный зверь, полный силы и ловкости. И головорезов подобрал под стать себе, но и среди них выделяется как орел среди кречетов.

— Зась-ядь, — крикнул Али-паша предостерегающе, — мои люди жалуются на тебя!

Засядько помахал ему рукой:

— Почему? Разве союзникам не принято делиться?

Али-паша оскалил зубы в понимающей улыбке:

— Но город-то я брал один?

— Наш флот перехватил эскадру французов, что шла сюда на помощь…

Он умолк, сердце екнуло. По трапу гнали женщин, среди них мелькнуло знакомое лицо. Трое из женщин прижимали к себе плачущих детей.

Али-паша проследил за взглядом русского офицера:

— А, женщины… Это всегда самый сладкий товар.

— Мне нужна вон та, — сказал Засядько внезапно охрипшим голосом.

Он бросился на сходни, сорвал с женщины покрывало. На него взглянуло дикое, заплаканное лицо Кэт. Губы ее распухли, глаза были красные от слез. Она обеими руками прижимала к груди маленькую Олю. Та выглядела измучено, но, завидев красивого русского офицера, улыбнулась сквозь слезы и протянула к нему ручонки.

— Господи, Кэт!.. — он обернулся к Али-паше. — Эту женщину я забираю!

За спиной Али-паши раздался грозный ропот. Янычары уже перестали обращать внимание даже на пушки фрегата, под прицелом которых находились. Гнев и унижение были на их лицах. Один подъехал к вожаку, что-то выкрикнул гневно.

Али-паша кивнул, обернулся к Засядько. Черные цыганские глаза смеялись:

— Он говорит, что это его женщина. Он поймал ее! Что скажешь на это, гяур?

— Это женщина — русская, — сказал Засядько с яростью. — Она не может быть его добычей.

— Это война, — ответил Али-паша философски. — Мы все можем стать добычей воронья.

— Эту женщину я не отдам, — заявил Засядько.

Солдаты с готовностью сомкнулись вокруг Кэт. Али-паша сделал знак своим людям, те вытащили ятаганы и окружили группу русских солдат. Их было вдесятеро больше, и здесь, как понимал Засядько, пушки фрегата не помогут.

— Ладно, — сказал он сдержанно, — я признаю его право на эту женщину…

Глаза Кэт в испуге расширились, солдаты заворчали. Лишь маленькая Оля смотрела на Засядько и тянула к нему руки.

— Ну вот и хорошо, — сказал Али-паша с победной усмешкой. В глазах была радость, он заставил отступить железного капитана, о котором знали уже и французы, и турки, и всякие там сербы с греками.

Засядько вытащил кисет с монетами:

— Здесь сто цехинов. Я предлагаю за эту женщину!

Янычар, который был хозяином Кэт, отрицательно покачал головой. Али-паша понимающе засмеялся. Любую женщину можно купить за цехин, но его люди, хоть и разбойники, гордость ставят выше денег!

Кэт попробовали утащить, но штыки солдат все еще загораживали янычарам путь. На Засядько оглядывались, ждали его последнее слово.

— Ладно, — сказал он хмуро, — тогда будем говорить не как торговцы, а как мужчины. Я ставлю эти монеты, а ты ставишь женщину. Мы можем сыграть хоть в кости, хоть тянуть жребий…

Янычар отрицательно покачал головой, хлопнул ладонью по эфесу кривого меча. Али-паша объяснил:

— Он говорит, мужчины объясняются языком оружия.

— Он прав, — ответил Засядько просто.

Среди янычар пошло оживление. Али-паша смотрел внимательно:

— Ты отважный командир, но так ли ты хорош в схватке? Если один на один? Здесь выучка франков не поможет. В поединки сомкнутым строем не ходят!

Засядько смолчал, что он не родился русским офицером. Слышно было как вскрикнула Кэт, заплакала. Солдаты подались в стороны, образовали круг. Янычары слезали с коней, тоже помогали гренадерам освободить площадку для поединка. У людей Али-паши горели глаза, все азартно переговаривались, из рук в руки переходили монеты. Засядько заметил, что некоторое из гренадеров, поддавшись общему настроению, тоже о чем-то уговаривались с янычарами, бились о заклад, складывали в узелочек монеты, золотые кольца, серьги.

Я вам покажу, подумал он зло. Ишь, двух драчливых петухов узрели! Ладно, разберусь, кто против меня ставил, сквозь строй мерзавцев…

Он обнажил шпагу, посмотрел на янычара и швырнул ее Афонину. Один из воинов в чалме с готовностью протянул свой ятаган. Александр взвесил на руке, оглядел широкое лезвие, загнутое и хорошо сбалансированное, кивнул.

Кроме двух поединщиков площадка была пуста, гренадеры и янычары стояли вперемешку, сцепились руками, держали линию. Остальные смотрели через головы, выкрикивали, свистели, кричали.

Янычар был рослым и длинноруким, на смуглом лице глаза горели злобой, в сухом жилистом теле чувствовалась звериная мощь. Засядько видел краем глаза как Али-паша обменялся монетами с кем-то из ближних соратников, затем все перестало существовать, кроме противника. Тот шел навстречу, поигрывая ятаганом. Солнечные зайчики кололи глаза.

Засядько тоже сделал шаг вперед, в сторону, их ятаганы встретились в воздухе. Лязг, скрежет, оба замерли, пробуя силу рук друг друга, глядя глаза в глаза. Засядько чувствовал сильный запах немытого тела, видел вздувшиеся жилы на шее. Разом отпрянули, еще дважды скрестили мечи, и разошлись, уже ощутив мощь друг друга, и показав окружающим, что встретились не новички, и легкой победы не будет.

Гренадеры дисциплинированно молчали. Янычары орали, верещали, лезли через головы живой цепи. Русский офицер и воин Али-паши сошлись снова. Оружие заблестело, раздался непрекращающийся звон, ятаганы сталкивались с такой быстротой, словно противники сражались двумя мечами.

В яростных глазах янычара Засядько впервые уловил уважение. Оба фехтовали, стоя посредине, потом Засядько начал медленно теснить противника, не давая перейти в атаку, осыпал частыми ударами, и все время стерегся ответного выпада.

Янычар дышал все тяжелее, не привык к затяжным боям. В нем еще жила свирепая сила, но Засядько чувствовал растерянность и растущий страх. Он привык добиваться быстрой победы, а этот русский оказался настоящим воином.

Они прошли еще по кругу, выказывая свое мастерство, но теперь крики янычар стали тише. Засядько внезапно отпрянул, предложил быстро:

— Откажись от женщины?

Янычар зарычал и бросился вперед из последних сил. Еще дважды скрестили мечи со звоном, затем Засядько даже не проводя обманного приема, просто воспользовался усталостью противника. Пока тот с побледневшим лицом старался удержать в занемевших после удара пальцах ятаган, Засядько быстро ударил еще. Лезвие полоснуло по жилистой шее. Послышался хруст, щелчки, будто лопались натянутые струны.

В гробовом молчании голова покатилась в пыли, а обезглавленное тело осело, разбрызгивая струи крови. Цепь распалась, янычары бросились поднимать сраженного товарища, кто-то подхватил и унес отрубленную голову.

Али-паша подъехал конем, смотрел сверху вниз со странным выражением:

— Жаль, что ты не мой офицер… Я бы тебя сделал правителем этих земель. А потом и наследником.

— Мне не идут шаровары, — ответил Засядько.

Али-паша оскалил зубы в усмешке:

— Откуда знаешь? Ты ж не пробовал.

— Я? — удивился Засядько.

Глаза Али-паши стали внимательными:

— Постой, постой… Ты казак? Что-то в тебе есть от запорожца!

— Угадал.

Али-паша досадливо ударил кулаком по луке седла:

— То-то ты дрался так… знакомо. Ну да ладно. Надеюсь, всемилостивейший Аллах мне простит, что я поставил на тебя… хотя и сомневался. А так как все ставили на Абдуллу, то я выиграл у всех…

— Деньги что, — сказал Засядько, — зато они еще раз убедились, что ты пашой стал не зря.

— Потеряв деньги, — засмеялся Али-паша, — все умнеют! И я умнел… Только я умнел быстрее других. Ты прав, больше уважать будут. Женщина твоя.

Он повернул коня, поехал прочь. Засядько отдал ятаган хозяину, тот сказал со смешанным чувством:

— Хоть я проиграл десять монет, зато буду рассказывать, что моим ятаганом убит могучий Абдулла Емель-бек, которому не было равных!

Он вскочил на коня и, гикнув люто, пустил его галопом догонять отряд. Кэт, трепещущая и запуганная, протиснулась к Засядько. Оля, наконец, сумела перебраться к нему на руки, тут же обняла за шею, запечатлела жаркий поцелуй на щеке. Кэт прошептала:

— Господи, Саша… Вы так рисковали!

Она дрожала и отводила взор от обезглавленного тела в луже крови. Афонин, улыбаясь как крокодил, подал шпагу. Спрошу позже, решил Засядько. Похоже, все-таки ставил на меня. Ишь, довольный! Да, наверное, лояльность моих солдат не позволила ставить на янычара. У русских стадность выше личной выгоды.

— Где барон? — поинтересовался он сухо.

Кэт зябко повела плечами. Платье на груди было изорвано, на белой нежной шее виднелись кровоподтеки.

— Не знаю… Когда эти ужасные люди ворвались в дом, боюсь, я потеряла сознание. Когда очнулась, меня уже тащили на улицу. Зигмунда я больше не видела.

— Значит, он мог остаться жив?

— Не знаю, — прошептала она, — я ничего не знаю…

Оля поерзала, умащиваясь, чмокнула его в щеку, голосок был серьезным:

— Ты помнишь, что я выйду за тебя замуж?

Он легонько шлепнул ее по оттопыренной попке:

— Конечно-конечно. Но чуть подрасти сперва… Кэт, вы не тревожьтесь раньше времени. Я сейчас пошлю людей искать барона. Здесь не такой уж и большой городишко, корабли еще отчалить не успели. Мы все обыщем!

В ее больших и все еще прекрасных глазах были мольба и отчаяние. Слезы блестели, губы распухли и вздрагивали. Малышка прижалась щекой, счастливо посапывала. Ее крохотные пальчики были нежные и теплые.

Странно, ненависти к Грессеру уже не было. Оставалась только жалость к Кэт, ее нелепой неустроенности. Прав был Афонин, им бы ехать за колонной русских солдат, но Грессер тогда стегнул коней и умчался. Даже если понимал, что советуют для его же пользы, но это как раз могло разъярить еще больше. Мужчины легко выносят ненависть, злобу противника, но страдают, если их жалеют.

Он роздал деньги, Афонин взял с собой двух солдат, Праскудинов тоже двух, примчался Куприянов и тоже предложил свою помощь, так что он в конце-концов остался только с Кэт, да еще маленькая Оля не возжелала слезать с его рук.

— Я вас отправлю на корабль, — сказал он настойчиво. — Там вы будете в безопасности!

Кэт подняла на него благодарные глаза:

— Но разве это возможно…

— Капитан корабля уже и так нарушил кое-какие правила. Правда, женщина на борту.

С фрегата уже спустили десантную шлюпку, весла дружно взбивали волны. На носу шлюпки стоял Баласанов, как всегда элегантный, красивый, подтянутый, будто собрался на бал в столице. Еще издали помахал рукой, а когда шлюпка с размаху заскрипела по мокрому песку, прыгнул, ухитрившись избегнуть волны, подошел к Засядько, но глаза его с восторгом были устремлены на Кэт.

— Дорогая Кэт, — сказал Засядько, — позволь представить моего друга Эдуарда Баласанова, капитана этого красавца фрегата… Без его помощи я не смог бы вытеснить Али-пашу из Превезы.

Баласанов поклонился, нежнейшим образом поцеловал руку Кэт:

— Я весь к вашим услугам!

— Эдуард, — сказал Засядько, — пока мои люди ищут ее пропавшего мужа, ты приютил бы ее как-нибудь? Она с дочерью.

Баласанов обратил взор на малышку. Та, обнимая Засядько за шею, объявила важно:

— Я выйду за него замуж.

— Конечно, — восхитился Баласанов, — как же могло бы иначе? Я ни минуты не сомневаюсь. Поздравляю вас, барышня, вы сделали недурственный выбор.

Малышка подумала, сказала очень серьезно:

— Я его люблю.

— А вот это опасно, — предостерег Баласанов. — Безопаснее любить шторм! Александр, я пошлю матросов подготовить какой-нибудь дом для Кэт. Там, в безопасности можно ждать результатов. Я оставлю двух матросов для охраны.

Все-таки не решился взять женщину на корабль, понял Засядько. Просвещенный аристократ, но то ли в приметы верит, то ли обычаев придерживается. Ладно, худшее позади. Кэт дрожит, но вынесла все стойко, малышка даже не успела испугаться.

Она передал ее на руки Кэт, уже там потрепал по пухлой щеке:

— Ты очень храбрая девочка!

— Я не храбрая, — заявила она.

— Но ты же не испугалась разбойников?

— Нет конечно, — удивилась она. — Я знала, ты прийдешь и всех нас спасешь!

Баласанов удивленно посматривал то на малышку, то на Засядько. Потом в глазах появился хитрый огонек, он перевел понимающий взор на Кэт. Испуганная и трепещущая, она по-прежнему выделялась редкой аристократической красотой, что видна и без косметики, пышных одежд и затейливых причесок.

— Да, — согласился он, — такой спасет! Догонит и еще раз спасет. Дорогой Александр…

— Дорогой Эдуард, — прервал Засядько, догадываясь что тот хочет сказать, — я прослежу за поисками барона, а ты, будь так уж добр, позаботься о безопасности нашей соотечественницы!

Он поклонился и поспешно удалился, не желая видеть глаз Кэт, в которых появилось странное выражение. Баласанов учтиво поклонился прекрасной соотечественнице, хотел было взять малышку на руки, та не пошла, насупившись смотрела вслед Засядько. В глазах ребенка было не по возрасту мудрое выражение.

Грессера отыскали не скоро, но тот был жив, хотя избит сильно. Впрочем, как и остальные пленники, которых уже приковали к веслам. Гордый барон не пытался стать героем, тем самым сохранил жизнь.

Его выкупили за две серебряные монеты. За козу давали три, за корову

— шесть, так что спасение Грессера не потребовало героических усилий и не легло тяжелым бременем на его кошелек.

Грессеры с дочерью поплыли на шлюпке к большому торговому судну, а фрегат с десантом медленно отошел от берега и двинулся вглубь архипелага.

Засядько занимался обустройством своей команды, занимался ракетами, и постепенно горечь от встречи с Грессерами начала выветриваться из сердца.

А в редкие перерывы в работе хоть не выходи на верхнюю палубу: не мог насмотреться на изумительнейшую чистоту этих южных морей. Даже в его Черном море в лучшую солнечную погоду он мог увидеть дно на глубине в пять-семь саженей, но здесь корабли проплывали словно бы по волнам плотного прозрачного воздуха. Он мог рассмотреть камешки и ползающих крабов на глубине в пятьдесят саженей, если не больше!

Куприянов на палубе проводил времени куда больше. Он был выходцем из глубин Сибири, моря не видывал вовсе. Он же первый узрел зоркими глазами охотника нечто в далекой глубине:

— Саша! Саша, смотри скорее!

Далеко внизу под днищем корабля проплывал, как показалось сперва, подводный город. Лишь присмотревшись, различил множество кораблей, иные уже разваливались, другие наполовину занесло песком, но множество выглядело неповрежденными. Разве что на светлом дереве были заметны темные пятна пожаров. У многих сохранились клочья парусов, на палубах Засядько рассмотрел белеющие кости, человеческие черепа.

Они проплыли над двумя огромными фрегатами, где взрывами были сорваны палубы, но пушки стояли ровными рядами, возле некоторых даже лежали банники, ядра раскатились, забились в щели, проломы. Чуть дальше корабли лежали в беспорядке: кто на боку, кто как ушел кормой, так и торчал из песка, медленно разрушаясь от своей тяжести. Подряд три корабля, словно сговорившись, затонули кверху дном, днища выглядели девственно чистыми, лишь один успел чуть обрасти ракушками, он же угрожал поверхности обломанным килем.

— Сколько их, — прошептал Куприянов.

— Целый флот, — согласился Засядько невесело. — Здесь бои идут часто. Место больно лакомое! Здесь еще корабли князя Игоря Старого сгинули от греческого огня.

— Турки сожгли?

— Сам ты турок. Скажи еще: османы.

— А что такое? — обиделся Куприянов. — Я не больно успевал в гиштории, зато дважды выигрывал скачки! У меня отличие по конной выучке!

— Коню дали, — буркнул Засядько, — а ты его медаль носишь?

— Ладно, я что-то слышал про князя Игоря… Это его привязали за ноги к верхушкам деревьев и — фьють! — отпустили?

Его. Но сперва он ухитрился погубить русский флот.

— Здесь?

— На этом месте, — подтвердил Засядько. — Только наши лодьи вряд ли найдешь. Песком занесло… Да и не больно много добычи тогда нагребли.

— Откуда ты все это знаешь?

— А у меня не конь заканчивал корпус.

Да и стоит ли рассказывать, что греческий огонь в сосуде хранится у него в каюте? И он изучает, ставит опыты, пытается усилить движущую силу, что когда-то с силой плюнула горящей струей из труб в сторону русских ладей?

Он проводил взглядом исчезающее кладбище кораблей. Постепенно их становилось все меньше, встречались реже. Похоже, те в жарком бою неосторожно сбились в кучу, а потом огонь перекидывался с борта на борт, с мачты на мачту.

Эскадра двигалась в архипелаге, очищая острова от гарнизонов противника. Александр потерял счет освобожденным островам или, что вернее было бы сказать, захваченным. Мечта Петра Великого и его знаменитое завещание, которое он позаимствовал еще у князя Владимира, начала воплощаться в жизнь. Русские корабли, укрепившись на Черном море, построив там под руководством Суворова военные порты Одессу и Севастополь, победно прошли через Дарданеллы и хозяйничали в Средиземном море. Укрепившись там, оставив теперь уже свои, русские гарнизоны, эскадра готовилась к прыжку в новое море и к новым территориям.

Впереди — Адриатика!

Глава 19

Уже и в Адриатике бои шли за боями, русский флот захватывал острова, водружал флаги российской империи. Сколько их он, Александр Засядько, водрузил за два года непрерывных боев на островах? И самим островам счет потерял…

Однажды к нему ворвался Куприянов, радостно закричал с порога:

— Война с Турцией! Только что пришло сообщение! Теперь можно и Али-пашу взять за жабры, и его разбойничье войско разогнать.

— Чему радуешься? — спросил Александр скептически.

— Как чему? Разгромим проклятых османов, освободим от их ига балканских славян, братьев по христианской вере. Не всех же Али-паша вырезал? Разве это не великая цель — освобождать православных?

— Великая, — согласился Засядько. — Военные действия уже начались, как я полагаю?

— Ты угадал! — ответил возбужденный Куприянов. — Генерал Михельсон, командующий русской армией на Днестре, по приказу из Петербурга перешел реку, занял Яссы и Бухарест. Правда, нашего посла, князя Италийского, турки едва не посадили в тюрьму, так как он не смог объяснить поведение своего правительства. Ведь военные действия начались без объявления войны! Нечестно, конечно. Правда, политиков больше интересует эффективность…

Куприянов захохотал, крутнулся на каблуках. Из него ключом била энергия, он готов был сейчас же ринуться в бой с мусульманской Турцией, вчерашним союзником. Александр пожал плечами и придвинул карту. От их мнений и желаний ничего не зависит, но хорошо бы хоть как-то разобраться и понять, что их ждет.

Вскоре подоспело еще одно сообщение. Для совместных действий с русским флотом прибыла английская эскадра под руководством Дакуорта в составе восьми линейных кораблей, двух фрегатов, двух корветов и двух галионов. Адмирал сразу же приступил к штурму Дарданелл. Французы взяли на себя руководство турецкими канонирами. Англичане заставили турецкие батареи умолкнуть, а у Нагары уничтожили пять из шести турецких судов.

— Нам предстоит идти на остров Тенадос, — заявил Засядько.

— Откуда ты знаешь? — изумился Куприянов.

— Видно.

— Господи, да ты в стратеги метишь!

— Просто интересно понимать скрытые пружины. Выступим не позже чем через два дня.

Выступили на следующий день. Эскадра Сенявина в составе восьми линейных кораблей, одного фрегата, шлюпа и двух тысяч десанта двинулась к Дарданеллам на соединение с Дакуортом.

Тем временем французские советники султана Селима III сумели наладить оборону Константинополя. Пока жители города таскали камни, землю и прутья, французский консул Себастиани вступил в переговоры с англичанами. Те попались на удочку. В первый же день переговоров турки выставили на батареи 300 пушек, через два дня их было уже 1200. В то же время, когда Константинополь и берега Босфора укреплялись орудиями, англичане узнали, что подобная работа ведется и на линии их отступления — на берегах Дарданелл. Дакуорт понял, что погибнет, если будет медлить, и вернулся через Дарданеллы, потеряв два корвета, 197 человек убитыми и 412 ранеными.

— А что будем делать мы? — спросил Куприянов у Засядько. Поручик теперь внимательно прислушивался к прогнозам капитана-артиллериста.

— Что и собирались, — ответил Александр. — Высадим десант на Тенадосе.

— А толку?

— Сенявин у нас больше стратег, чем боец. Он предпочтет основать базу для блокады Дарданелл! Это безопасней, чем красивый, но бесполезный и кровавый рейд англичан к Константинополю.

Засядько как в воду смотрел. 10 марта ему во главе десанта пришлось овладевать Тенадосом. О ракетах некогда было думать, ибо на острове пришлось строить укрепления, возводить батареи. Лишь через три месяца, 10 июля, ему велели вернуться на корабль: турецкий флот вышел из Дарданелл. Сенявин, опасаясь, что турки, избегая решительного сражения, снова уйдут в пролив, поспешно отступил. Турецкая эскадра подошла к острову и высадила шеститысячный десант. Засядько с тревогой думал об оставшемся гарнизоне. Продержатся ли до конца боя, в исходе которого можно было не сомневаться?

Через два дня русская эскадра обнаружила противника у острова Лемнос и атаковала его. Завязалось знаменитое Афонское сражение, в ходе которого турки потеряли три линейных корабля, четыре фрегата и корвет. Убитых насчитывалось свыше тысячи, а 774 человека было захвачено в плен. Русские потеряли всего 231 человека.

Затем эскадра вернулась к Тенадосу. Засядько высадился во главе тысячного отряда и, после ружейного залпа в упор, бросил в штыковую атаку против шеститысячного войска своих солдат. После жестокого короткого боя турецкий десант капитулировал.

Пленных согнали в уцелевшие бараки, Солдаты собирали и бросали в высокие кучи ружья, ятаганы, кривые сабли, и длинные ножи. Пленным офицерам Александр разрешил, рискуя вызвать гнев начальства, оставить при себе холодное оружие. Все-таки пленных набралось около пяти тысяч, впятеро больше!

— Бараки запереть, — велел он, — окна забить. Ружья и пушки погрузить на корабль, а перед бараками с пленными поставить караульную роту. Стрелять при первой же попытке к бегству.

Он поднялся на холм, от открывшейся красоты дрогнуло сердце. Чистейшее синее небо, на котором не бывает туч, лазурное море с прозрачной водой, зеленый райский остров весь в оливковых рощах, странных южных деревьях и растениях, какие не растут в его суровом северном краю, весь в диковинных цветах с чарующими ароматами. Если рай был не здесь, то где еще?

Малочисленные селения на побережье были как на ладони. Он видел как после окончания стрельбы из домиков появлялись смуглые черноволосые люди, пугливо оглядывались, за ними выползали из нор женщины и дети. Новогреки, как их называют ныне, народ, что возник на развалинах древней Эллады, говорит на новогреческом языке, смеси славянского и турецкого с осколками автохтонного населения, что имеет наглость именовать себя греками… как будто бы настоящие греки позволили чужим армиям сражаться друг с другом на своей земле!

В полуверсте от его холма белел прекрасный дворец из белого мрамора. Вокруг него был разбит сад, на клумбах яркими красками распустились необычайные цветы. Ажурная лесенка вела прямо к воде. Стены дворца были украшены барельефами и горельефами. Александр даже отсюда различил кентавров и эллинских героев. Весь дворец выглядел как бесценная игрушка, созданная руками мастера.

Часть местных жителей, что побойчее, спешили к разгромленному турецкому гарнизону. Всегда что-то остается, что пригодится в хозяйстве. Важно опередить соседей, а потом можно всю жизнь хвастаться своей отвагой и удалью, когда жена при соседях ставит на огонь турецкий котел или развешивает на плетень для просушки турецкие шарфы.

Афонин взобрался на холм, вытянулся:

— Ваше благородие, в тот белом доме засели бежавшие турки!

— Сколько?

— Десятка два, не больше.

Александр хотел было махнуть рукой, преследовать убегающих — последнее дело, но Афонин неожиданно добавил:

— Такую красоту испакостят! Это ж не они стоили, наверняка!

Александр спросил удивленно:

— Почему так решил?

— А что они сами построили? — ответил Афонин убежденно. — Все чужое. Нам священник говорил, что они и наш Царьград, откуда мы нашу веру православную вынесли, захватили, испакостили, святые церкви в мечети превратили, а сам город богохульно назвали Стамбулом!.. И еще он говорил, что скоро мы пойдем отвоевывать этот город, царя всех городов, изгоним неверных, восстановим святую веру Господа нашего!

Он благочестиво перекрестился. Александр пожал плечами. Велят освобождать Константинополь, так велят. А судя по всему, дело к тому идет. Турков теснят с захваченных ими земель год за годом, а освобожденные земли, кому бы не принадлежали раньше, становятся уже землями великой Российской империи.

— Возьми роту, выбей из здания, — велел он. Подумав, добавил. — Я сам пойду с вами.

Скрытно подобраться уже не удавалось, но Засядько и не надеялся. Он выставил лучших стрелков, велел непрестанно стрелять по окнам и по крыше, а сам с обнаженной саблей бросился к парадной двери. За ним грохотала земля от топота ног. Его любили и не отставали, хотя он мчался так, что едва касался земли.

У дверей завязался короткий бой, потом он поднимался по лестницам и переходам, нанося удары, уклоняясь, прыгая через перила, переступая через упавших, оскальзываясь в лужах крови, что стекала по мраморным лестницам и впитывалась в огромные мохнатые ковры.

Наверху послышался женский крик. Александр проскочил между двумя турками, предоставив с ними драться своим гренадерам, взбежал на последний поверх. В маленькой уютном зале на той стороне захлопнулась дверь, ему показалось, что там мелькнула юбка. Он пробежал стремительно, рискуя нарваться на пулю или клинок, распахнул двери, увидел как на том конце исчезает двое турецких офицеров, волоча за собой женщину с распущенными волосами.

Александр заорал, требуя оставить жертву и сражаться, но они добежали до двери и снова исчезли. С проклятиями, не останавливаясь, он пронесся через анфиладу комнат, пока внезапно офицеры не швырнули женщину на пол и не обернулись к нему, разом обнажив длинные изогнутые сабли.

Это была последняя комната, дверь здесь была единственная. В комнате находились еще люди, Александр заметил их краем глаза, он внимательно следил за противниками. Еще один выхватил саблю и начал заходить сзади. Здесь тень от солнца не поможет, но он был уже не зеленый юнец, и когда глаза офицеров внезапно сузились, оба задержали дыхание, он молниеносно пригнулся, ткнул назад саблей и тут же, услышав вскрик, шагнул вперед и яростно скользнул лезвием по сабле ближайшего турка. Удар был коварным, кончик достал противника в шею, из разрубленной артерии ударили тугая струя крови.

Александр повернулся к третьему, последнему, улыбнулся нехорошо и поднял саблю. Тот дрогнул, отступил. Только что их было трое против одного, трое сильных и умелых, но двое уже убиты с той легкостью, будто сражались с бессмертным демоном.

— Я сдаюсь! — вскрикнул офицер торопливо и протянул саблю эфесом вперед.

Засядько взял, небрежно швырнул себе за спину к дверям. Там послышались голоса русских гренадеров. Афонин выругался, но успел поймать саблю на лету.

— Уведи пленного, — велел Засядько.

— А эти? — спросил Афонин, указывая на плавающие в крови трупы.

Засядько отмахнулся:

— Черт с ними. Пусть хозяева сами убирают.

Из глубины комнаты донесся старческий голос:

— Я благодарю великодушного русского офицера… Конечно, мы уберем сами… Все, чем можем отблагодарить…

В глубоком кресле, едва видимый из-за высоких подлокотников, сидел глубокий старик. Из-за спинки выглядывала девчушка лет пяти, у нее были живые глаза, смышленое личико. А в углу высокий мужчина хлопотал над плачущей женщиной. Когда он обернулся, Александр ахнул, дернулся, словно получил неожиданный удар в живот.

Это был Грессер, располневший, с нездоровой желтой кожей, впавшим ртом. А когда плачущая женщина отняла ладони от лица, Александр узнал Кэт. Она тоже пополнела, но лицо ее еще оставалось свежим, только у рта залегли скорбные морщинки. Лицо ее было мокрым от слез, губы распухли. Александр заметил, что платье ее было разорвано на груди, а на щеке пламенели отпечатки толстых пальцев.

Появились слуги, запричитали, начали уволакивать трупы, вытирать кровь, захлопотали вокруг хозяина. Александр пошел к дверям, на сердце была такая горечь, что не мог остаться и разговаривать с людьми, один из которых предал, а второй сделал все, чтобы склонить к такому предательству и потом упиваться победой.

На пороге он ощутил, что его дергают сзади за полу. Девчушка смотрела снизу вверх серьезно и по-взрослому мудро. У нее были глаза Кэт, только серые, а в волосах как огонек пламенел оранжевый бантик. Она спросила требовательно:

— А почему ты уходишь?

— У меня солдаты, — ответил он. — Надо о них позаботиться.

Она подумала, морща курносый носик:

— А кто заботится о себе?

— Я сам, — ответил он серьезно. — Сильные должны заботиться о других, потом о себе.

Она опять подумала, решила:

— Я буду о тебе заботиться. Ты ж смотри, жди меня. Я еще чуть подрасту и выйду за тебя замуж.

Он осторожно поднял ее на руки, засмеялся:

— Ты еще помнишь?

— Разве такое забыть можно? — удивилась она.

Он ощутил, что ребенок ставит его в затруднительное положение.

— А сколько тебе лет?

— Пять. Скоро будет шесть.

— Да, — согласился он. — Тогда замуж почти пора. Тогда было еще рано… сколько тебе было, три годика?.. а теперь пора…

Она уютно устроилась у него в кольце рук, словно в гнездышке, смотрела все так же серьезно. Чувствовалась, что ей нравится у него на руках возле широкой груди, за которой так часто бухает сильное горячее сердце.

— Я знаю, — сказала она с сожалением. — Но мама почему-то против. Я с ней уже говорила! А я бы уже сейчас могла разглаживать вот этот шрам… Ты такой печальный и одинокий…

Она коснулась розовым пальчиком его лба, потрогала глубокую складку между бровей. Ему стало трудно дышать. Он осторожно опустил ее на пол:

— Шрамы на теле я оставляю другим. У меня только один шрам, но он глубоко внутри. Прямо на сердце.

Из глубины комнаты послышались сразу два голоса:

— Оля!

— Оля, иди сюда!

Александр поцеловал ребенка в щеку, тот подставлял требовательно, и быстро вышел. Спускаясь по мраморной лестнице, чувствовал как его попеременно душат то гнев, то боль.

Во дворе пленные забились в угол между сараем и конюшней, в них летели комья грязи, камни, палки. Челядь неистовствовала, вымещая обиды. Гренадеры лениво отгоняли греков, объясняли жестами, что пленный — уже не противник, с ним вообще-то можно бы и по-людски. Да и вообще не по-христиански бить и топтать неоружного.

Глава 20

Оставив пленных в замке под охраной местной милиции, крестьян с оружием, он повел свой десантный батальон обратно. На том конце острова в уютной бухте ждет фрегат Баласанова. Однажды оглянувшись, Засядько увидел, что в сотне шагов за его колонной солдат ползет телега. На передке сидит черный как арап грек, без нужды взмахивает кнутом, а посреди телеги виднеется женская фигура. Она наклонилась над ребенком. Грессер угрюмо восседал сбоку.

Они двигались без остановок до полудня, как вдруг Афонин заорал радостно:

— Ваше благородие, корабль!

Он стоял в десятке саженей впереди на круче, размахивал треуголкой. Засядько крикнул раздраженно:

— Что за корабль?.. До наших еще верст тридцать. А чужих тут быть не должно!

— Корабль! — настаивал Афонин. — Не хранцузский, это точно. И не турецкий. Их флаги я знаю.

Заинтересованный, Засядько взбежал на каменную гряду. Далеко впереди внизу в блистающей лазури медленно двигался корабль. Это был барк или, скорее, баркантина, паруса приспущены, корпус блистает чистотой, мачты явно недавно выкрашены, весь он выглядел чистым, ухоженным, и сразу вызывал симпатию.

— Этот корабль мог бы взять наших… соотечественников, — решил он быстро. — Если, конечно, идет в Россию. Или будет заходить в российские порты.

— Значит, свернем к воде? — бодро спросил Афонин.

— Свернем, — согласился Засядько. — Даже более того, искупаемся.

Восторженный рев был ответом. Солдаты, одетые по-российски добротно, обливались потом в средиземноморскую жару. Засядько пользовался каждой возможностью загнать их в воду, солдаты всякий раз самозабвенно бросались в чистейшую теплую воду, барахтались среди лазурных волн, визжали от счастья как малые дети, топили друг друга, ловили на мелководье крабов и, вопя дурашливыми голосами, шарахались от медуз.

К воде двигались с такой скоростью и неудержимым напором, что будь впереди любой враг, дрогнул бы и побежал, видя горящие страстью глаза и целеустремленные лица. Засядько на ходу расстегивал мундир, грудь начинала дышать глубже и свободнее: от набегающих на берег волн веяло свежестью.

Оглянувшись непроизвольно, он увидел как далекий возница завопил, взметнул над головой кнут, начал нахлестывать лошадок, тоже стремясь быстрее добраться к воде.

Далеко на берегу виднелся рыбацкий домик, два сарая для сушки рыбы, развешанные на шестах сети, но главное, что заставило Засядько подозвать Афонина, были три лодки у причала:

— Сбегай к рыбакам. Спроси, чей это корабль. Попроси у них лодку. Скажи: если перевезут двух взрослых и ребенка на корабль, мы заплатим.

— Они и так перевезут, — пробурчал Афонин. — Мы ж их освобождаем!

— Скажи, что заплатим, — повторил Засядько настойчиво.

— Будет сделано!

В голосе Афонина не было огорчения, как заметил Засядько. Старый ветеран больше ценил возможность быть полезным по службе, чем поскакать голышом в чистых водах Средиземного моря.

Солдаты мигом сбрасывали обмундирование, с детским визгом вбегали в волны. Часовых Засядько все же выставил, хотя вроде бы противника на острове уже не осталось. Он следил за кораблем, что-то странное чудилось в его бесшумном скольжении по волнам.

Афонин долго не появлялся. Наконец его коренастая фигура появилась на крыльце. Он помахал руками крест-накрест. Засядько показал кулак, кивнул на лодки. Афонин закивал истово, снова вбежал в домик, а немного погодя вынырнул уже с веслами на плече.

Засядько надоело дожидаться, когда он, неумело орудуя веслами как слон вениками, подгонит лодку, пошел навстречу. Афонин беспомощно шлепал веслами по волнам, а лодку относило все дальше.

Засядько разделся, вбежал в воду, догнал лодку. Афонин пытался помочь ему влезть в лодку и едва не опрокинул ее вовсе.

— Навались на тот борт! — гаркнул Засядько.

Он забрался в лодку, подхватил весла и быстро погнал к берегу:

— Не умеешь грести, зачем брался?

— Дык кто ж знал, — ответил Афонин посрамлено. — Суворов говорил, что суворовский солдат все смогет. Я ж видел как другие гребут, это так просто…

— Эх, ты, чудо рязанское!

— Чудо-богатырь, — подтвердил Афонин с гордостью. — Суворовец!

Засядько разогнал лодку, сложил весла, а когда лодка на скорости заскрипела днищем по песку, выскочил и ловко вытащил ее подальше на берег.

Издали донесся детский голосок:

— Мама, а он к русалкам плавал?

Из телеги за ним следили возница и Грессеры. Девочка ерзала на руках матери, улыбалась ему, протягивала ручки. Засядько ощутил, что он обнажен до пояса, вода стекает по мокрой груди, а на губах чувствуется соленый вкус морской воды.

— Что сказали рыбаки? — спросил он нетерпеливо.

— Ничего, — крикнул Афонин.

Он вылез шатаясь, зацепился за высокий борт и повалился на мокрый песок. Поднялся, ругаясь как запорожец, указал на корабль. Тот, казалось, вовсе застыл вдали от берега.

— Что с рыбаками? — спросил Засядько нетерпеливо.

— Убежали, — объяснил Афонин зло, — дурни набитые! Увидели этот корабль, умчались с такой скоростью, что пятки влипали в задницы. Добро бы приплыли хранцузы или турки, а то… Так нет же, турков бы не так испужались!.. Ничего не понимаю.

Засядько пристально посмотрел на корабль, затем обернулся к Грессерам:

— Я отправлюсь к ним. Попробую договориться, чтобы вас взяли на борт. Вдруг да прямиком плывут в Россию? Но если и нет, то могут по дороге зайти в российские порты?

Афонин засуетился:

— Ваше благородие, погодьте! Это я, таежник, за веслами не сидел, а у нас есть тут рыбари…

Он кинулся к солдатам, хватал за плечи, объяснял, наконец, еще трое вышли из воды, сбегали к рыбацкой хижине и вернулись с тремя парами весел.

Засядько понаблюдал как они умело укрепили уключины, кивнул Афонину:

— Поплывешь со мной. Ты один при мундире.

— Слушаю, ваше благородие!

Две пары дюжих рук ухватились с двух сторон, стянули лодку в волны. Солдаты запрыгнули и поспешно сели на весла. Засядько стоял на носу, досадовал, что нет при нем подзорной трубы. Что-то очень странное чудилось в этом чистом и ухоженном корабле!

Солдаты, несмотря на усталость, кувыркались в волнах, а те, кто умел плавать, во всю показывали свое умение, заплывая от берега на глубокое. Впрочем, дно понижалось так медленно, что надо было пройти с версту, чтобы дно ушло из-под ног вовсе.

Гребли не очень умело, мешали друг другу, сцеплялись веслами. Афонин попробовал командовать, но, встретившись со строгими глазами Засядько, пристыжено умолк. Наконец кое-как уловили ритм, приспособились друг к другу, лодка пошла быстрее.

Корабль медленно дрейфовал под едва заметным ветерком. Даже не ветерком, а движением воздуха. Он был тих и безмолвен, и чем ближе подходила лодка, тем неспокойнее становилось на душе. Солдаты уже примолкли, настороженно посматривали на встревоженные лица Засядько и капрала.

Афонин, опережая капитана, заорал:

— Эй, на корабле! Заснули все? Эй!

Никто не отзывался. Лодка подошла к самому кораблю, и первое, что пришло Засядько в голову, он осмотрел корпус, все-таки на морях бушуют войны, впрочем, как и на суше, но ни следов от пуль, ни от шрапнели, как и других повреждений не оказалось. Корабль был новенький, недавно спущенный на воду.

— Перепились все? — предположил Афонин.

— Всяк по себе других мерит, — отозвался один из солдат с издевкой, пытался шуткой снять нервозность.

— Могут и спать, — огрызнулся Афонин, не поворачиваясь. — Знаю таких, кто даже в дозоре… Ваше благородие, что делать? Так не взберешься!

— Поплыли вокруг, — велел Засядько.

Одни дважды обошли корабль, стучали веслами в борта, но тот оставался глух и безмолвен. Один из солдат вдруг предложил:

— Тут веревка есть с крюком… Не пригодится?

Он разгреб тряпье на дне лодки, вытащил крюк с тремя загнутыми острыми концами. Засядько подергал веревку, малость подопрела, но — была-не была! — закинул крюк наверх, подергал, убедился, что зацепился крепко, дал конец держать Афонину, а сам быстро полез вверх.

Хорошо, не фрегат или каравелла, подумал с облегчением, когда вскоре голова вынырнула над бортом. Если и скинут, до воды падать недолго, пузо не отобьешь…

Палуба выглядела такой же чистой, ухоженной, как и корпус. Ни души, только над головой лениво шевелятся подобранные паруса. Дверь вниз приоткрыта, ему почудился вкусный запах.

Выставив перед собой шпагу, он медленно начал опускаться по ступенькам. Они привели в отделанное дорогими породами дерева помещение, где на стенах были картины, на столе лежала карта и стояла чашка с темным напитком.

Засядько понюхал, запах кофе стал сильнее. Похоже, еще не остыл даже, хотя проверять не решился. Кто знает, что за кофе. Выпьет и тоже станет невидимым. Или вовсе исчезнет!

Он походил по каюте, заглянул в гардероб. Тщательно выглаженная одежда, дорогая обувь, изысканные головные уборы… На полке две шкатулки, богато украшенные серебром. Попробовал открыть, но заперты на ключи, однако в верхнем ящике стола обнаружил целую связку ключей всех размеров.

После ряда неудачных попыток открыл обе. Покрутил головой, даже дыхание перехватило. В одной — горка золотых монет, есть даже старинные, в другой — куча бумаг, документов, расписок, а на самом дне Засядько обнаружил удивительной красоты медальон на золотой цепочке. Чувствовалось, что работал большой мастер-художник, работал долго и тщательно, с любовью. Может быть даже не на заказ, а для себя, настолько все оформление выглядит необычно и ярко. Даже не в рубинах и бриллиантах дело, хотя медальон ими усыпан, а в той удивительной симметрии и расположении, где чувствовалось, что создатель в него вкладывал свое сердце.

Он услышал далекий тревожный крик. Насторожился, но когда крик повторился, узнал голос Афонина. С пистолетом в одной и шпаге в другой руке, он выбежал наверх.

Сразу заметил, что берег отодвинулся, а снизу из-под борта раздался встревоженный крик:

— Ваше благородие! Лександр Митрич!..

— Что стряслось? — спросил он, наклонившись над бортом.

Солдаты обрадовались так, будто он вынырнул из царства мертвых и спас их тоже. Афонин заверещал:

— Ветер усиливается! Корабль уносит в море. Надо уходить, а то с такими гребцами нам только к русалкам подаваться!

Засядько занес было ногу над бортом, потом спохватился. Корабль уносит, а в море либо потонет, либо… да нет, все-таки утонет под ударами ветра, вряд ли благополучно пересечет огромное море до противоположного берега.

— Погодите!

Он исчез, бегом вернулся в каюту. Кто бы здесь не путешествовал в роскоши, больше ему не увидеть свой корабль. Разве что на дне морском… А морской царь и без этого судна не последний бедняк.

Торопливо выбрал монеты, схватил медальон и поспешно вернулся. Солдаты вздохнули с облегчением, когда он спрыгнул в лодку. Афонин закричал срывающимся голосом:

— Гребите! Гребите скорее! Теперь уже ради наших шкур!

Весла вспенили воду с такой мощью, что Засядько лишь покрутил головой. Солдаты спешат еще и как можно быстрее отойти от зачарованного корабля, который плавает сам по себе, без команды. А может команда и есть, но вся из призраков?

Пока добирались до берега, Засядько вкратце рассказал какой корабль внутри, какие богатства, что на столе и под столом, в гардеробах и сундуках. Солдаты ахали, едва не роняли весла. У всех были белые как мел лица, вытаращенные глаза и раскрытые рты. То-то будет рассказов, подумал Засядько, когда эти простые люди вернутся в свои дремучие села, лесные деревеньки!

Пока доплыли, набили кровавые мозоли. Еще попали в полосу отлива, неумело боролись с волнами, пока выбрались на мелководье. Уже и солдаты выбежали навстречу, помогли тащить лодку, стоя по уши в воде, скрываясь с головами под набегающими волнами.

Они же и вытащили лодку на берег, а гребцы попадали на песок, едва отошли на пару шагов. Засядько пошел к подводе, что держалась в сторонке. Грессер явно оберегал жену и дочь от вида купающихся мужиков Возница, увидев идущего к ним русского офицера, дернул за вожжи, и лошади нехотя сделали несколько шагов навстречу. Засядько чувствовал как из глубин души поднимаются злость и горечь. Дернуло же его полезть в тот белокаменный дворец! Теперь взвалил на плечи самую странную ношу, какую только мог себе представить. Расскажи Балабухе или Быховскому — не поверят.

Из повозки вылез Грессер, помог выбраться Кэт. Она прижимала к груди завернутую в шаль Олю. От моря несло прохладой. Пронзительно вскрикивали чайки.

Грессер подошел к Александру. Голос барона был хриплым от усилий:

— Мы… мы вынуждены просить о помощи. Замок Трипопулоса, друга князя Волконского, разграблен до основания… Турки вывезли все деньги, драгоценности, утварь… Он разорен и не может нам помочь даже выбраться с этого острова…

Оля нетерпеливо ерзала в руках матери, наконец, требовательно протянула руки:

— Хочу к нему!

Кэт шикнула на дочь, повернула ее так, чтобы та не видела Александра, начальника гарнизона. Новичок дважды легко обезоружил бузотера, а тот был

— Хочу к тебе.

Кэт шикнула громче, шлепнула по оттопыренной попке. Сказала раздраженно:

— Зигмунд, да скажи прямо! Мы умоляем, чтобы нас взяли на борт. Нам без денег не выбраться отсюда. А у нас ни копейки…

Грессер нервно сглотнул, опустил глаза. Засядько видел, каких усилий ему стоит держать свою гордость в узде. В своем имении он был царь и бог, соседи уважали и побаивались, в городе знали и симпатизировали. В любом уголке Херсонщины он мог бы остаться без денег, но к нему отовсюду бы поспешили с раскрытыми кошельками. Но то степи Херсонщины, обычная земля, хотя с теми же родниками с хрустально чистой водой, зелеными рощами, реками, синим безоблачным небом…

— Я не думаю, — сказал он серьезно, — что вам удалось бы сесть на военный корабль российского флага, будь вы не дочерью князя… а вы — не бароном, а даже родней здравствующему императору. Правила строги, но благодаря им мы как раз и бьем турков, у которых… с дисциплиной слабовато. Но здесь постоянно шныряют их фелюги. Любая за небольшую плату отвезет в порт, где стоят большие торговые корабли. Оттуда и отплывете в Россию.

— Прямо в Россию? — спросила Кэт с надеждой.

— Лучше прямо. Думаете, туда ходит мало кораблей? Да теперь уже Россия становится владычицей морей и океанов!

Глаза Кэт вспыхнули надеждой, но тут же погасли. Ее некогда звонкий голос стал тусклым как засиженное мухами стекло:

— Туда нам не добраться. Они взяли все…

Он только сейчас заметил распухшие мочки ушей, где темнели коричневые комочки крови. Серьги у нее выдрали силой, разрывая плоть!

Сердце забухало чаще, пальцы стиснулись в кулаки так, что костяшки побелели, а кожа заскрипела. С неимоверным усилием заставил взять себя в руки.

— Они не взяли жизнь, — возразил он. — Остальное восстановимо.

— Как? — спросила она с горечью. — У нас нет денег даже на молоко для Оленьки!

Александр отцепил от пояса и швырнул в телегу мешочек с золотыми монетами:

— А если вот так?

Возница ухватил, торопливо развязал веревочку. На колени хлынул поток золотых монет. Супруги Грессеры ошеломленно смотрели на золотую струю, что с ласкающим сердце звоном образовала на коленях возницу горку, а оттуда стекала на дно повозки. В ней была новая одежда, карета, хорошие кони, слуги, оплата всех дорожных расходов до ближайшего порта, отдельная каюта на корабле, даже небольшой запас на непредвиденные расходы!

Малышка, наконец, дотянулась до Александра, обняла его за шею, поцеловала и сказала очень серьезно:

— Я тебя люблю!

— Я тебя тоже, — ответил Александр.

— Ты меня жди!

— Обязательно, — пообещал Засядько. Он вытащил из кармана медальон, одел ей на тонкую детскую шею. — Это тебе.

Кэт потянула дочь, детские руки расцепились. Кэт так и усадила малышку в телегу: ребенок не отрывал глаз от красивого мужественного офицера с темным как грозовая туча лицом, при одном имени которого мама всякий раз плачет горько и безутешно.

Возница помог Грессеру собрать золотые монеты, наконец, телега повернула по большому кругу. Грессер поклонился:

— Мы… в самом деле бесконечно признательны. Как только вернемся в Россию, я верну все с процентами.

Александр пожал плечами:

— Не стоит.

— Я это обязательно сделаю, — объявил Грессер. Он оживал на глазах. Морщины на сером лице разгладились, он гордо выпрямился. — Для моего состояния это сущая безделица. Укажите только адрес, по которому переслать.

— В действующей армии какие адреса? Но я же сказал, мне это ничего не стоило. Так что и благодарности не стоит. За такой пустяк.

Он надеялся, что это не прозвучит оскорблением, но они напряженно ждали от него чего-то подобного, не мог же этот малоросс не воспользоваться случаем унизить, никто не устоит перед искушением… и поняли его так, как ожидали понять, он увидел по их изменившимся лицам.

Грессер вырвал кнут и вожжи из рук возницы, озлобленно хлестнул коней. Те заржали и понесли. Загрохотали колеса, взвилось облачко желтой пыли. Но и в нем Александр разглядел детские ручки, что тянулись к нему трогательно и настойчиво.

Загребая ногами песок, он вернулся в своим солдатам. Те уже одевались, как овцы толпились вокруг Афонина. Тот, размахивая руками, изображал нечто огромное и ужасное, с которым, суда по упоминанию его имени, их отважный капитан сражался на корабле-призраке. А потом, когда всех побил и потоптал, он ходил по кораблю и видел как призраки прячутся по углам, в каюте бравый российский капитан обнаружил только что раскуренную трубку с турецким табаком, еще слюни на мундштуке не высохли, а на столе чашки с тем же турецким кофе, совсем горячим, а за спиной звякала посуда, и призраки перешептывались как все же сгубить отважных российских солдат!

Глава 21

В очередном кровавом десанте на один из десятков островов он привычно остался цел и невредим, только с головы до ног забрызгался кровью. Зато не повезло Куприянову. Едва ступив на землю, он получил сильный удар саблей по голове от турецкого солдата. Засядько распорядился храброго поручика перенести на корабль, чтобы врачи оказали ему посильную помощь.

Спустя неделю, когда он посетил раненого друга, тот уже улыбался:

— А здорово мы их?

— Здорово, — ответил Александр.

От врача он знал, что состояние поручика еще тяжелое. Рана не заживала. Куприянов сильно исхудал, глаза ввалились и потускнели. Много разговаривать ему не разрешали, поэтому Засядько, не вдаваясь в рассуждения, вскоре попрощался и ушел.

Из Европы продолжали приходить неутешительные вести. Александр I приказал произвести новый набор и предписал духовенству проповедовать Отечественную войну. Англия ссудила шесть миллионов фунтов. Пруссия двинула свои заново укомплектованные войска, Швеция примкнула к союзникам. Однако Наполеон без труда сокрушил прусскую армию. Мелких королей и герцогов изгнал из княжеств, пощадив только князей саксонских, ибо при дворе одного из них — герцога Сексен-Веймарского — жили величайшие умы Германии: Гете, Виланд, Шиллер, Йоганн фон Мюллер. Германия была разгромлена. Затем Наполеон в битве при Фридланде разгромил русские войска. Говорят, что когда русский командующий Беннигсен, желая сохранить за собой дорогу на Кенигсберг, перешел Алле и сбил войско в кучу в узкой лощине на левом берегу реки, Наполеон воскликнул: «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке!» Через несколько дней был заключен Тильзитский мир, который положил конец существованию и четвертой коалиции.

— А что теперь? — спрашивал Куприянов. Он все еще не поднимался с больничной койки.

— Вернемся домой, — высказал догадку Засядько.

— Я в это уже не верю!

— Александр I и Наполеон делят мир. Две самые могучие военные монархии Бонапарт сокрушил, а третью склонил содействовать своим замыслам. Надеюсь, что теперь мы сможем, наконец, отдохнуть от кровопролития. А я… займусь своими делами.

— Я сейчас ты чем занимался?

— Служил. А теперь буду работать.

Засядько ошибся. Ракетами заниматься не пришлось, снова ему выпал бранный путь. Александр I возобновил войну с Турцией. Сразу по возвращении из архипелагской экспедиции Засядько был направлен в действующую армию на турецкий фронт.

В первый же день по прибытии он отличился при взятии Измаила и за беспримерную храбрость и распорядительность был награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом.

Силы русских и турецких войск были примерно равны: около 80 тысяч с той и другой стороны. Но русские были закалены в боях, хорошо снаряжены, ими командовали такие опытные военачальники, как Кутузов, Милорадович, Марков, Воинов, Исаев, Платов, Засс и французский эмигрант Ланжерон при главнокомандующем Прозоровском. Турецкая армия была плохо организована, а начальствовал над нею великий визирь Юсуф, восьмидесятилетний старик, известный главным образом по тем поражениям, какие нанес ему Наполеон во время египетской кампании. Однако, несмотря на это, турецкая армия сражалась с таким упорством и отвагой, что русский войска потерпели ряд поражений. При штурме Браилова русские потеряли 5 тысяч человек, причем штурм был отбит. Говорят, главнокомандующий заплакал, узнав об этом.

Неудачная попытка захватить Кладов окончательно сокрушила Прозоровского. Он скончался 21 августа, его преемником стал Багратион. Начав осаду Силистрии, он тоже потерпел поражение и ушел обратно за Дунай, имея в войсках 20 тысяч больных и раненых.

Багратион был отозван в Петербург, и главнокомандующим был назначен граф Каменский. С 22 по 26 мая он произвел переправу через реку неподалеку от Гирсова и направился к Шумле, по пути уничтожив довольно значительное войско Пехлеван-паши. В этом сражении снова отличился Засядько. Он умело сосредоточил своих солдат на самом уязвимом участке и мощным ударом опрокинул турецкие ряды.

6 июня был взят Туртукай. За удачный штурм Александру был пожалован орден святой Анны 2-й степени. Однако высокая награда его не радовала. Он с грустью отмечал, что уже второй год Турция со своими нерегулярными войсками и стариком главнокомандующим, которого французы били в Египте, ухитряется успешно сражаться с русской армией. В кампании 1810 года русские потеряли убитыми и умершими от ран и болезней 27 тысяч человек, не считая 9 тысяч, которые стали совершенно непригодны к военной службе. Одно Засядько мог сказать себе в утешение: в его батальоне еще не один человек не умер от болезней. Он строго следил за обмундированием своих солдат и снабжением их в достаточном количестве медикаментами.

Во время этих бесконечных боев произошла одна мимолетная встреча, которую Засядько впоследствии нередко вспоминал. Перед штурмом Измаила он решил скрытно переправить батарею на неприятельский берег, чтобы во время атаки поддержать наступающие колонны. Напрасно старшие офицеры убеждали, что подполковнику — уже подполковнику! — не следует лично ходить в разведку, что для этого существуют казаки и летучие отряды, — Засядько был непреклонен.

Он отобрал нескольких казаков и велел дождаться темноты. К вечеру один из казаков пригнал большой челн. В нем сидели два человека: Александр узнал характерные чубы и широкие шаровары запорожцев. Один из прибывших был старик, второму нельзя было дать больше двадцати. Оба загорелые, широкоплечие, кряжистые.

— Откуда вы? — спросил Засядько удивленно.

— С того берега, — степенно отозвался старик. Держался он спокойно и с удивительным для простолюдина достоинством.

Александру все стало ясно. Это были те запорожцы, которые в 1775 году ушли за Дунай от войск Екатерины II. Казацкая старшина и кошевой Петро Калнышевский были взяты в полон и увезены в Россию, Запорожская Сечь была уничтожена, но эти казаки не смирились, устроили Сечь Задунайскую…

— Нам нужно перебраться на тот берег, — сказал Засядько. — Вы сможете высадить нас в таком месте, чтобы турки не заметили?

— Мы многое можем, — ответил старик степенно.

— Предупреждаю, — сказал Засядько, — если откажетесь — мы заберем лодку и высадимся сами. А в случае неудачи на вашей совести будут два десятка загубленных христианских душ.

Запорожцы переглянулись. Младший опустил глаза, а старший сказал все так же неторопливо:

— Перевезем, почему ж не перевести? Места мы знаем, не сомневайтесь. Сколько лет тут рыбу ловим, каждая камышинка знакома с детства.

Дождавшись темноты, отряд погрузился в челн. Запорожцы сели на весла. Младший оттолкнулся от берега, и лодка поплыла через широкую реку, которая в темноте казалась безбрежной. О борт тихо плескалась вода, над головой сияли ко всему равнодушные звезды. Луна часто ныряла за темные облачка, и тогда становилось совсем черно.

Засядько стоял на носу, внимательно вглядываясь в темноту. Руки его лежали на пистолетах и сабле. У него за спиной казаки, осмелев, начали потихоньку переговариваться. Один из них негромко спросил старика запорожца:

— Как вы живете с турками? Не притесняют? В магометанскую веру не силуют?

— Боронь боже, — ответил старик приглушенным голосом. — Живем, как жили. Ни веры, ни обычаев не трогают. Правда, налоги берут. Но и со своих дерут точно такие же…

Засядько напряг память, вспоминая фамилию нарушителя тишины:

— Котляревский! Прекратить разговоры!

Казак умолк, даже спрятал кисет, из которого собирался угостить запорожцев табаком. Все притихли. Лишь старик запорожец проговорил с добродушной ленцой:

— В этом месте нет турок, не сомневайтесь. Не услышат, хоть песни пой. — Затем повернулся к казаку и спросил: — А ты случайно не родственник тому Котляревскому, который написал «Энеиду»?

Казак замялся и шепотом признался, оглядываясь на строгого подполковника:

— Это я и есть…

— Ух, ты, мать честная! — обрадовался запорожец. — Сподобил же бог встретить. Что ж ты в простых казаках служишь? Иди до нас, мы тебя кошевым поставим!

Засядько, открывший было рот, чтобы прикрикнуть на казаков, замер. Котляревский! Автор восхитительной пародии, ставшей народной поэмой? И такой молодой еще, всего на восемь-десять лет старше…

Впереди показался пологий берег. Челн мягко ткнулся в песок, младший запорожец выпрыгнул и потащил лодку подальше на берег.

Засядько подозвал двух казаков, которые выглядели понадежнее, строго приказал, указывая на Котляревского:

— Чтоб у этого и волос с головы не упал! Жизнями отвечаете, поняли? Его голова всех наших стоит.

Вместо казаков отозвался старик запорожец:

— Сбережем ясного сокола, не сомневайтесь. Сами костьми ляжем, а его сбережем.

И впервые дружелюбно посмотрел на офицера в русской форме. Засядько проверил пистолеты, выпрыгнул на берег. Следом за ним поспешили казаки и старик запорожец.

Один из казаков, оказавшись рядом с Засядько, сказал вполголоса, чтобы не слышал тот, кого он поручил охранять:

— Это наш штабс-капитан…

— Котляревский? — не поверил Засядько.

— Он самый.

— Так почему в одежде рядового?

— Нарочно переодевается, чтобы в разведку ходить было сподручнее. Никому не верит, окромя своих глаз.

Весной 1811 года главнокомандующий русскими войсками Каменский заболел и был заменен Кутузовым. Тот сразу же вспомнил, что во времена Екатерины II ему удалось, к досаде европейской дипломатии, заключить сепаратный мир с диваном. И на этот раз он сумел вести в одно и то же время и переговоры, и военные действия.

Засядько находился на острие сражений во время битв при Разграде и Кади-Кее. За прекрасно проведенное сражение при Разграде, умелое стратегическое видение и высокое тактическое мастерство, а также за беспримерную отвагу и мужество его наградили золотой шпагой с надписью «За храбрость».

Он отбил атаку на батарею и, увидев благоприятный момент, вскочил на бруствер:

— В атаку! Быстрее!

Голос его был звонок и страшен. Солдаты начали выскакивать наверх, перепрыгивали через убитых и раненых противников. Выставив штыки, бросились на отступающих. Отступление превратилось в бегство, Засядько бежал впереди, рубил бегущих, он стремился достичь знаменосца, а солдаты свирепо били штыками и прикладами, вымещая злость и ярость за убитых товарищей.

Знаменосца окружали дюжие солдаты в синих мундирах. Ятаганы свирепо блестели в широких ладонях, турки отступали, прикрывая его своими телами.

— Добыть знамя! — велел Засядько. — Добыть непременно!