/ / Language: Русский / Genre:military_special

ГРУ в Германии. Деятельность советской военной разведки до и во время объединения Германии

Юрий Пушкин

Автор, бывший офицер разведпункта ГРУ в Магдебурге, описывает организацию, деятельность и повседневную жизнь службы советской военной разведки на территории бывшей ГДР в конце 80–х и самом начале 90–х годов. Книга вызвала значительный интерес в Германии в начале 90–х после ареста Федеральным ведомством уголовной полиции (БКА) двух офицеров разведпункта ГРУ в ноябре 1991 года

Предисловие

События, описанные в этой книге, реальны. В ней также названы имена реальных людей, с которыми я учился в привилегированных ВУЗах Москвы и сотрудничал во время моей службы в ГРУ (советская военная разведка) с 1988 по 1990 годы в бывшей ГДР. В этих воспоминаниях я, прежде всего, старался описать мой личный опыт и только в самых общих чертах — агентурную деятельность частей и подразделений ГРУ и КГБ на территории Германии. При этом я не претендую на объективность представленных мною тут оценок и выводов. Я отнюдь не ставил перед собой задачи ни разоблачать агентов из числа граждан ФРГ и бывшей ГДР, ни детально анализировать деятельность спецслужб бывшего СССР. Зато особое значение я придавал людям, с которыми я работал, а также атмосфере, царившей в подобных учреждениях.

Поводом для написания этих воспоминаний послужил арест двух знакомых мне лично офицеров военной разведки в ноябре 1991 года в Вернигероде. Этот факт укрепил мою убежденность в том, что ГРУ и КГБ и сейчас неизменно ведут разведывательную деятельность на немецкой территории.

С приходом Ельцина к власти в России началась быстрая реорганизация всех советских учреждений, к которым относятся также КГБ, ГРУ и Министерство обороны. К сожалению, в случае с тремя последними организациями эти реформы носят в значительной мере косметический характер. На мой взгляд, этот факт может иметь непредсказуемые последствия, ибо речь идет об организациях, на протяжении всей истории имевших лишь одну цель, а именно: защиту интересов правящей коммунистической верхушки.

Я ни коим образом не хотел бы, чтобы моя книга создавала для читателя новый образ врага. Однако я считаю необходимым сообщить общественности, в каких сферах разведывательные службы распавшейся сверхдержавы продолжают и сегодня концентрировать свои усилия.

Автор

Глава 1. Как все начиналось

20 августа 1988 года.

Мой старт в разведпункте ГРУ в Магдебурге вовсе не был случайным. После окончания ВКИМО (Военный Краснознаменный институт Министерства обороны) и присвоения звания лейтенанта меня включили в кадры ГРУ и направили в распоряжение командира разведуправления в Вюнсдорфе генерал — майора Коноваленко, который с 1986–1987 руководил всеми частями и подразделениями ГРУ оперативного направления военной разведки. [1]

В соответствии с этим предусматривалось, что я в ходе мой служебной командировки в ГДР, которая должна была продлиться до 1993 года, буду проходить службу как офицер ГРУ непосредственно в разведуправлении в Вюнсдорфе. Но мне еще до завершения учебы удалось с помощью одного знакомого, поддерживавшего личные отношения с тогдашним начальником разведпункта в Магдебурге, удалось попасть в Магдебург, где с июля 1988 года была вакантной должность аналитика в информационном отделе.

При выборе между разведуправлением в Вюнсдорфе и подчиненным ему разведпунктом в Магдебурге для меня после завершения учебы в ВКИМО значение имели следующие мотивы. Хотя после завершения учебы я был распределен в ГРУ, я надеялся через год попытаться перейти в КГБ. [2] Этот перевод прошел бы для меня легче и проще, если бы я в этот момент служил в разведпункте, а не в разведуправлении, потому что разведуправление никогда бы не позволило КГБ так просто «похитить» своего сотрудника.

Я хочу сразу объяснить, чем было мотивировано мое желание перейти в КГБ.

На последнем курсе я учился с сотрудниками отделов кадров разных управлений КГБ. При этом мне приходилось принимать участие в многочисленных программах проверки для кандидатов на службу в КГБ. Когда я прошел все эти тесты, оказалось, что мой прием в органы КГБ из‑за ситуации с кадрами летом 1988 года, по крайней мере, так мне пояснил Матвеев, мой куратор в отделе кадров управления оценки и анализа разведывательной информации, был бы возможен только в следующем году. Хотя такое развитие событий меня огорчило, но я не отказался от мысли попробовать перейти в КГБ в следующем году.

Еще пара слов о программах проверки в КГБ. Когда я приступил к ним, мне и в голову не могло прийти, насколько многосторонни и глубоки могут быть подобные тесты. Например, в первой анкете, которую я должен был заполнить, было около шестисот вопросов, составленных и продуманных психологами из КГБ. Состав вопросов был построен по принципу повторяемости и преследовал цель не только получить информацию о кандидате в максимально широком спектре, но и с помощью самого кандидата проверить правильность информации, потому что один и тот же вопрос несколько раз повторялся в анкете. Так как время заполнения анкеты было очень ограниченным, возможность совершить ошибку была тоже очень велика, если кандидат намеренно неправдиво ответил на вопросы из определенных областей.

Интересны были и непосредственные беседы с психологами. Я еще сегодня могу вспомнить удивительное напряжение этого метода, примененного психологом в беседе со мной. В частности, мне нужно было в быстром темпе продолжить фразы, начатые психологом. Например, он читал предложение: «Я думаю, что мой друг…», а я должен был закончить его словами: «поможет мне в трудной ситуации». Такая игра могла длиться до двух часов. А вопросы касались сфер личной жизни, например, отношений с родителями, учебы и т. д. Только крайняя степень концентрации при ответах на такие вопросы помогала закончить предложение правильно и не продемонстрировать собственное отношение к некоторым провокационным темам. О тестовых программах КГБ можно было бы написать отдельную книгу.

Другим мотивом, который тогда, летом 1988 года, был для меня решающим при выборе между разведуправлением в Вюнсдорфе и разведпунктом ГРУ в пользу Магдебурга, была возможность работать самостоятельно и лучше подниматься вверх по карьерной лестнице. В разведуправлении эту возможность было очень трудно себе представить, так как там я был бы большей частью «мальчиком на побегушках», а не использовался в соответствии с моей квалификацией аналитика. Это я учитывал еще во время моей учебы, когда собирал некоторые знания в этом плане.

Мой первый контакт с тогдашним начальником разведпункта полковником Пелинским состоялся по телефону еще до моего прибытия в ГДР. Во время этого первого разговора с ним я получил от него подтверждение, что с моим назначением в «хозяйство» (так назывались все служебные инстанции и заграницей и в Советском Союзе) все получится.

Пара слов о Пелинском. Насколько мне известно, Пелинский в момент написания этой книги был заместителем командира разведцентра в Риге. По этому поводу я хотел бы выразить свое отношение к этому факту. В нынешних условиях, когда прибалтийским республикам удалось вернуть себе независимость, ГРУ тоже смогло без особого труда создать агентурные сети в новых государствах. Так как все части и подразделения ГРУ в СССР были рассеяны по всей его территории, центральное руководство ГРУ, подчиненное сейчас правительству России, получило возможность не только контролировать все или почти все события на территории новых государств, но и влиять на них, поскольку в агентурные сети как внутри страны, так и за рубежом были завербованы представители определенных социально — политических структур. При этом было бы весьма непредусмотрительно забывать и об аналогичной деятельности структур КГБ.

Глава 2. Прибытие

В телефонной беседе с Пелинским, еще до моего прибытия в ГДР я получил от него пару советов, касающихся процедуры моего прибытия в ГДР, а также узнал о людях, которые должны были забрать меня с железнодорожной станции Вюнсдорф. 23 августа 1988 года я на поезде приехал из Москвы в Вюнсдорф, где находился штаб Западной группы войск, а также разведуправление ГРУ в ГДР. Меня встретили два излишне официально одетых типа, которых я сразу узнал по описанию Пелинского. Приветствие было коротким и деловым. Без лишних слов мы сели в легковую машину с государственным номером ГДР и где‑то за десять минут доехали до парковки напротив административного здания разведуправления.

Впечатление от первого посещения разведуправления, где я пробыл от четырех до пяти часов, полностью совпало с моими прежними представлениями, которые я составил себе еще в Москве и которые частично стимулировали меня стремиться попасть на службу не сюда, а в разведпункт в Магдебурге. Прежде всего, от вюнсдорфского разведуправления исходила угнетающая атмосфера. Судя по воспоминаниям и оценкам моих позднейших коллег, которые прослужили в ГДР значительно дольше меня, весь период командования генерал — майора Коноваленко никоим образом нельзя было причислить к лучшим в истории советской военной разведки на оперативной территории ГДР.

Генерал — майор Коноваленко в 1986–1987 годах возглавил разведывательное управление штаба Западной группы войск в Вюнсдорфе. Как выпускник оперативного факультета Академии Вооруженных сил СССР он последние десять лет занимался тактической военной разведкой. Потому сотрудники разведорганов ГРУ, занимавшиеся оперативной агентурной разведкой, смотрели на него как на чужака. Хотя Коноваленко в 1986 году занимался преимущественно сферой электронной разведки и деятельностью спецназа, это вовсе не означало, что в проблемах агентурной разведки он не был компетентен. Однако как раз со времени его назначения на должность начальника разведуправления основное внимание в деятельности разведуправления было перенесено на направления, связанные с деятельностью частей и подразделений спецназа и с электронной разведкой. Из‑за этого положения сотрудники оперативных частей и подразделений ГРУ, получавших информацию из агентурных источников, считали, что их работой в определенной мере пренебрегают.

С другой стороны, если на должность начальника разведуправления назначали офицера из оперативной разведки, то главное внимание, несомненно, переносилось на агентурную разведку. Неверно было бы полагать, что после назначения Коноваленко агентурная разведка переместилась на второе место, или материальные и финансовые требования разведпунктов ГРУ отодвигались на второе место. Все оставалось как прежде, но с маленькой разницей, что стали уделять больше внимания форме, чем содержанию проведенной работы. На самом деле это выглядело так. Например, в магдебургском разведпункте хвалили не того сотрудника, который нашел один источник, имевший доступ к важной информации, и кому для этого потребовался целый год, а того, кто за короткий срок завербовал нескольких агентов, хотя качество поставляемой этими агентами информации часто было более чем сомнительным. Вопрос обычно звучал так: «Где результаты работы? Где источники и где достижения?»

Право на ошибку совершенно отвергалось, хотя оперативным сотрудникам агентурной разведки ошибки всегда угрожали больше чем кому‑либо. Было совершенно ясно, что и во времена Коноваленко за ошибку не хвалили. Но объективные причины при этом учитывались, и если было очевидно, что сотрудник прилагал все усилия для выполнения задания, ему не нужно было бояться наказаний по служебной или по партийной линии. Вследствие этого как сотрудники, так и начальники разведпунктов ГРУ осознанно избегали сложных ситуаций при вербовке агентурных источников. Несомненно, качество при этом страдало. Все прекрасно это понимали, но никто не мог что‑то изменить. Время от времени мне доводилось участвовать в дискуссиях старших товарищей и лучше познакомиться с общей позицией большинства оперативных сотрудников.

Глава 3. Общие задачи разведпункта ГРУ

Разведывательное управление штаба Западной группы советских войск в Германии в Вюнсдорфе подчинялось 5–му управлению ГРУ (одному из от 12 до 15 управлений ГРУ, которое руководило деятельностью разведывательного управления Западной группы, а также всех остальных групп войск и военных округов), находившемуся на территории комплекса центрального руководства ГРУ в Москве недалеко от станции метро «Войковская», достаточно далеко от центра города, в отличие от центральных органов КГБ. В свою очередь разведуправление штаба Западной группы войск руководило деятельностью следующих разведывательных частей, целью которых была разведка в «старых» федеральных землях: военных миссий в бывших американской, британской и французской оккупационных зонах, оперативных разведпунктов ГРУ, занимавшихся агентурной разведкой против Федеративной республики с территории тогдашней ГДР, частей и подразделений спецназа, к деятельности которых относилось проведение диверсий в случае войны, частей и подразделений электронной разведки.

Так как целью этой книги является исключительно описание деятельности оперативных разведывательных инстанций ГРУ, занимавшихся оперативной агентурной разведкой против ФРГ с территории тогдашней ГДР, здесь можно сразу перейти к описанию их общих задач. Основным направлением деятельности четырех разведпунктов ГРУ и одного разведцентра, дислоцировавшихся в городах Росток, Магдебург, Лейпциг, Дрезден и в Восточном Берлине было получение информации преимущественно военного характера. Эти основные задачи оставались неприкосновенными до событий октября 1989 года.

С того момента к заданиям добавилось также получение информации о внутриполитических изменениях в ГДР, расформировании Национальной народной армии ГДР (ННА), пограничных войск и других учреждений разваливающейся республики. Конкретный пример может предоставить взгляд на годовой план работы, который составлял каждый сотрудник разведпункта или разведцентра в Берлине в начале каждого рабочего года и отдавал на подпись командиру своего разведпункта. В зависимости от звания и должности в разведпункте общая часть рабочего плана формулировалась так: «Проведение разведывательной деятельности в определенной для разведпункта полосе разведки в соответствии со следующими направлениями: получение информации о деятельности Бундесвера и союзных армий (под этим понималась рутинная боевая подготовка в полосе разведки, проведение тактических, оперативных и стратегических учений), своевременное приведение войск Бундесвера и союзных армий в состояние более высокой боевой готовности, в особенности в частях, вооруженных ядерным оружием, получение информации о развитии и перевооружении частей Бундесвера и союзных армий новыми системами вооружения и т. д.».

Во время моей службы в разведпункте ГРУ в Магдебурге территория ФРГ как главный объект разведки была разделена на так называемые полосы разведки, за каждую из которых отвечал определенный разведпункт.

Так, например, разведпункт ГРУ в Ростоке (Фитешульцештрассе, тел. 2505, 23012) отвечал за разведку в полосе с такими границами: южнее побережья Балтийского и Северного морей на территории ФРГ, севернее Остербурга, Ганновера, Мюнстера и Венло (все города — не включая).

Разведпункт в Магдебурге (до 1 января 1991 года на Герхард — Хауптманн — штрассе) отвечал за разведку в полосе со следующими границами: южнее Остербурга, Ганновера, Мюнстера, Венло (включительно), севернее Наштеттена, Мюльхаузена, Гиссена, Биттбурга (не включая).

К главным объектам разведки магдебургского разведпункта в вышеназванной разведываемой полосе относились следующие части и соединения: 1–й корпус сухопутных войск ФРГ со штабом в Мюнстере, 3–й корпус сухопутных войск ФРГ со штабом в Кобленце, 1–й корпус сухопутных войск Великобритании со штабом близ Дортмунда, а также все дислоцированные в этой полосе части вооруженных сил Бельгии и Нидерландов.

Помимо полосы разведки на территории ФРГ каждому разведпункту «нарезался» также определенный участок на территории ГДР, откуда велась непосредственная разведывательная работа в разведываемой полосе в Западной Германии. Таким образом, части и подразделения ГРУ оперативной сферы могли вербовать агентов только из числа жителей ГДР, а также и западных граждан, но лишь на территории ГДР. К зонам ответственности на территории ГДР относились, как правило, крупные районы, обычно совпадающие с территорией округа, в котором находился тот или иной разведпункт.

Но часто бывало и так, что к зоне ответственности определенного разведпункта относились населенные пункты, находящиеся на территории другого округа, это было совершенно нормально. Например, в зону ответственности магдебургского разведпункта входили города, находившиеся за пределами округа Магдебург, например, Нордхаузен или Штендаль. Зоны ответственности на территории ГДР были соответственно разделены на сектора среди сотрудников разведпунктов. Уже в своем «личном» секторе каждый оперативный офицер разведпункта, опираясь на сотрудничество с партийными и государственными учреждениями ГДР, вел целенаправленную деятельность по вербовке новых агентов из числа граждан ГДР и ФРГ.

Постоянная целенаправленная работа с уже завербованными источниками в определенном населенном пункте, у которых были родственники, знакомые и т. д. в соседних населенных пунктах, автоматически вела к тому, что сектора ответственности отдельных оперативных офицеров и, исходя из этого, зона ответственности всего разведпункта постоянно расширялась на все новые населенные пункты. Достаточно посмотреть на карту, где обозначены сектора ответственности оперативных офицеров разведпункта ГРУ в Магдебурге. Там мы достаточно четко увидим, что разведпункт располагал тенденцией к образованию целых групп: Хальберштадт, Вернигероде, Хальденслебен, Вольмирштедт, Ашерслебен, Штассфурт, Бернбург, Кётен, Дессау, Росслау и т. д.

До событий октября 1989 года в ГДР была тенденция к увеличению количества агентурных сетей. После разрыва сотрудничества с государственными институциями ГДР этот процесс быстро и резко пошел на спад. Речь шла уже не о расширении агентурных сетей, а о спасении уже завербованных источников.

Мне хотелось бы сейчас перейти к приведенной здесь схеме и пояснить, кто среди офицеров разведпункта отвечал за какой обозначенный на карте сектор.

1. Подполковник Новожилов, заместитель командира по оперативной работе разведпункта, псевдоним Виктор, вел несколько агентов преимущественно из государственных и административных учреждений, хотя личное управление агентами не обязательно входило в круг его непосредственных служебных обязанностей, в населенных пунктах Гентин, Штендаль, Вернигероде.

2. Подполковник Петраченков, оперативный офицер, псевдоним Вальдемар, отвечал за источники в городке Вольмерштедт (другие мне неизвестны).

3. Подполковник Савин, оперативный офицер, псевдоним Евгений, действовал в Дессау, Росслау и в других местах.

4. Майор Панин, оперативный офицер, псевдоним Ойген, вел агентов в Нордхаузене.

5. Майор Масленников, оперативный офицер, псевдоним Андрей, отвечал за агентурную работу в районе Бернбурга.

6. Майор Мотинов, оперативный офицер, псевдоним Алекс, отвечал за работу с источниками в Бурге (под Магдебургом).

7. Майор Воробей, оперативный офицер, псевдоним Николай, отвечал за городок Кётен.

8. Майор Безниско, оперативный офицер, псевдоним Владимир (один из самых бестолковых оперативников) занимался разведывательной деятельностью в районе Штассфурта.

9. Майор Корж, оперативный офицер, псевдоним неизвестен, отвечал за Ашерслебен.

10. Подполковник Трусов, оперативный офицер, псевдоним Валдис, отвечал за город Хальденслебен. Кроме того, он вел нескольких агентов непосредственно в Магдебурге.

11. Подполковник Кондратюк, оперативный офицер, псевдоним Владимир, отвечал за агентурную работу в районе Вернигероде.

12. Майор Семиренко, оперативный офицер, оперативный офицер, псевдоним Анатолий или Толя, отвечал за агентов в Хальберштадте.

13. Капитан Климочкин, оперативный офицер (самый молодой оперативник разведпункта) не имел определенного сектора ответственности и занимался помощью в агентурной работе другим оперативным офицерам разведпункта.

Схема: Зона ответственности разведпункта Магдебург с секторами ответственности отдельных оперативных офицеров разведпункта по состоянию на июнь 1990 года.

Нужно добавить, что каждый оперативный офицер в своем секторе ответственности поддерживал постоянные контакты с так называемыми участковыми уполномоченными и с людьми в полицейских управлениях. На основе этой схемы четко видно, как территория округа Магдебург покрывалась сотрудниками разведпункта ГРУ, в котором работали до 15 оперативных сотрудников. Но не только магдебургский разведпункт отвечал за вербовку восточногерманских и западногерманских граждан, но и соответствующая группа представительства КГБ, делившая с ГРУ здание на Герхард — Хауптманн — штрассе. Таким образом, к зоне ответственности группы представительства КГБ (обозначена на схеме) относились следующие населенные пункты: Магдебург непосредственно (многих живущих в Магдебурге агентов вели следующие оперативные офицеры КГБ: подполковник Суханов, майор Кощеев, старший лейтенант Орлов), Мариенборн, Галле, Хётенслебен и т. д. Разумеется, я назвал тут только те населенные пункты, о которых я случайно узнал из бесед с офицерами КГБ. Несомненно, зона ответственности группы представительства КГБ в Магдебурге не ограничивалась данными городами.

Разведпункт ГРУ в Лейпциге отвечал за большой район южнее Наштеттена, Мюльхаузена, Гиссена, Биттбурга и севернее Эрфурта, Франкфурта — на — Майне, Карлруэ.

Разведпункт ГРУ в Дрездене вел разведку в районе южнее Эрфурта, Франкфурта — на — Майне, Карлсруэ.

Разведывательный центр в Карлсхорсте (Восточный Берлин) занимался получением разведывательной информации из Западного Берлина.

Разведданные, полученные вышеназванными разведпунктами через разведывательное управление в Вюнсдорфе направлялись в Москву. Во время существования разведпунктов ГРУ в бывшей ГДР они вели межу собой жесткую конкурентную борьбу, потому что полнота и качество выполняемых заданий гарантировали для занимающегося их выполнением разведпункта многочисленные преимущества, например, оснащение оперативной техникой, увеличение денежных сумм, выделяемых на оперативные нужды и т. д. Результаты официального соревнования между разведпунктами объявлялись во время внутренних собраний в начале и в конце каждого рабочего года — в августе и сентябре соответственно. За период с 1988 по 1990 год места в подобном соревновании среди разведпунктов распределялись так.

Первое место почти всегда занимал разведцентр в Карлсхорсте. Причиной этого было то, что личный состав разведцентра был почти вдвое больше, чем у любого другого разведпункта в ГДР. Кроме того, в 1989 году разведцентр первым был оснащен компьютерами для обработки разведывательной информации и подключен к компьютерной сети разведуправления в Вюнсдорфе. Исходя из этого, разведцентр как структурная единица в системе ГРУ мог охватывать и обрабатывать больше источников и, соответственно, выполнять больше заданий.

Когда я сегодня вспоминаю об этом и рассматриваю эту ситуацию уже как посторонний, мне представляется целостная картина связей и взаимодействий, на заднем плане которой видна целая система.

КГБ безжалостно конкурировал с ГРУ. Руководители разведпунктов ГРУ конкурировали между собой. Сотрудники любого разведпункта вели друг против друга необъявленную войну. Чем большими были успехи, как отдельного оперативного офицера, так и отдельного разведпункта, тем сильнее были выражены ненависть и зависть к ним со стороны других.

На втором месте после разведцентра в Берлине был разведпункт ГРУ в Ростоке. Хотя численность личного состава этой части была сравнима с другими, например, с Магдебургом, Лейпцигом и Дрезденом, сотрудникам ростокского разведпункта, благодаря контактам с разведпунктом Военно — морского флота СССР, который тоже дислоцировался в Ростоке, удавалось собирать дополнительный поток разведывательной информации. [3]

Разведпункты ГРУ в Магдебурге, Лейпциге и Дрездене боролись между собой с переменным успехом. Причинами того, что эти три части почти всегда оказывались на последних местах на пьедестале победителей, были, прежде всего, постоянные проблемы с кадрами и частично также недостаточная квалификация оперативных кадров. Проблемы, связанные с нехваткой кадров, в период 1988–1989 годов были в значительной степени, особенно в Магдебурге и Лейпциге, решены благодаря направлению довольно большого количества выпускников Академии Вооруженных сил СССР [4], (учебное заведение ГРУ, аналогичное учебному заведению Первого главного управления (внешняя разведка) КГБ). Следствием этого были временные трудности, связанные с тем, что новичкам понадобилось довольно много времени, чтобы влиться в работу. Например, чтобы освоиться с особенностями практической оперативной работы, требовался едва ли не целый год. Передача агентов длилась до полутора лет. Этим объясняется, что качество выполнения заданий ухудшилось как раз в это время, например, в Магдебурге, где в 1988–1989 годы сменилось до 60 % кадров.

Кроме того, период 1988–1989 годов характеризуется появлением проблем, затронувших все без исключения части и подразделения ГРУ в ГДР, и связанных с резким сокращением объема сотрудничества с органами власти и государственными учреждениями ГДР. Хотя в это время ГДР и СССР как братские страны социализма поддерживали между собой дружественные отношения, с конца 80–х годов правительство ГДР предпринимало конкретные шаги для уменьшения контактов, например, на разведывательном уровне. Я помню внутреннее совещание оперативных сотрудников магдебургского разведпункта весной 1989 года, где сотрудников ознакомили с инструкцией министра государственной безопасности ГДР Эриха Мильке. В ней говорилось, что власти ГДР ввели новые правила осуществления контактов со специальными советскими органами. К практическим результатам этой инструкции относились возросшие сложности с получением определенной информации от участковых уполномоченных, Народной полиции (Фольксполицай, ФП), пограничных войск ГДР и частично от подразделений МГБ. Так как проблемы, связанные со сменой кадров, совпали по времени с обострением отношений между советскими спецслужбами и местными властями, выполнение разведывательных заданий значительно и резко ухудшилось. К примеру, в разведпункте Магдебург объем составленных для главного управления в Москве докладов за период 1989–1990 годов сократился в сравнении с 1986 годом на 35–40 %.

К другим внутренним проблемам, влиявшим на деятельность разведпунктов ГРУ с 1989 года, относились новые инструкции главного управления в Москве о внутрислужебных процессах в условиях обострявшейся внутриполитической ситуации в ГДР.

Такие инструкции должны были, с одной стороны, способствовать усилению безопасности разведорганов ГРУ, но так как они, по мнению большинства сотрудников, были недостаточно глубоко продуманы, то результатом их введения стал лишь паралич внутрислужебной деятельности. Например, в рамках требуемых шагов предусматривалось, что для обеспечения внутренней безопасности должны быть привлечены многочисленные сотрудники. Но на самом деле это значило, что многим сотрудникам это мешало выполнять их непосредственные обязанности разведчиков, и продуктивность их работы ухудшилась. Страх провокаций особенно обострился после штурма зданий МГБ представителями правозащитного движения, что привело к дальнейшему усилению внутренних мер безопасности, что порой принимало вид настоящей мании.

К подобным мероприятиям относились, к примеру, предпринятые в магдебургском разведпункте шаги, над которыми в других частях потом еще долго смеялись. В дополнение к инструкции разведуправления, согласно которой во всех разведпунктах должны ежедневно дежурить два офицера вместо одного, командир магдебургского разведпункта по собственной инициативе издал приказ, чтобы оба дежурных офицера были вооружены не только личным оружием (пистолетами), но и автоматами. Но и это было еще не все. За один месяц после октябрьских событий 1989 года в разведпункте ГРУ было поставлено около восьми железных решеток, которые должны были предотвратить посещение нежданных гостей, но одновременно вызывали у сотрудников и посетителей впечатление, что они находятся в тюрьме.

Другие мероприятия были направлены на усиление конспирации, в частности, на максимальное уменьшение признаков разведывательной деятельности, которые могли бы разоблачить истинный характер работы разведпунктов ГРУ. Например, новые распоряжения разведуправления включали новые правила внутрислужебного распорядка и новые правила использования автомобилей, используемых для оперативных и разведывательных задач: запрет использования государственных номеров ГДР на оперативных машинах в местах постоянной дислокации, распоряжение, как можно меньше ставить оперативные машины на территории разведпунктов ГРУ, распределение оперативных машин среди сотрудников, периодическое использование фальшивых госномеров ГДР и т. д.

К другим мероприятиям в рамках усиления конспиративности относились шаги в направлении укрепления легенд, под которыми действовали разведпункты ГРУ в ГДР. Так как руководство большинства разведпунктов было убеждено в том, что западногерманские и американские разведки постоянно наблюдают за разведпунктами, они пытались сделать все, вплоть до смешного, чтобы запутать наблюдателей противника. Например, на здании разведпункта в Магдебурге была повешена большая табличка «Отдел координации поставок».

Глава 4. Организация и размещение

Ядро каждого разведпункта ГРУ составляли так называемые оперативные сотрудники или офицеры — агентуристы, количество которых во всех разведпунктах на территории бывшей ГДР за исключением разведцентра ГРУ в Карлсхорсте (Восточный Берлин) насчитывало от 15 до 20 человек. Они занимались вербовкой агентов и получением разведывательной информации. Структурно оперативные офицеры внутри разведпункта ГРУ образовывали так называемое «оперативное направление», в которое входил также аналитический отдел. Во время моей командировки ядро оперативного направления образовывали следующие оперативные сотрудники: подполковник Петраченков, подполковник Савин, подполковник Трусов, подполковник Кондратюк, майор Панин, майор Масленников, майор Мотинов, майор Безниско, майор Воробей, майор Корж, майор Семиренко, капитан Климочкин и майор Шульга.

К ним прибавлялись два неоперативных офицера аналитического отдела. Непосредственное руководство оперативным направлением осуществлял заместитель начальника по оперативным вопросам — начальник оперативного направления — подполковник Новожилов.

Общее руководство деятельностью разведпункта осуществлял командир разведпункта, полковник Жердев, и два его заместителя — заместитель по мобилизационной работе подполковник Кушнерев и заместитель по политико — идеологической работе полковник Кравцов. Деятельность оперативного направления обеспечивалась несколькими службами поддержки: шифрование и секретная документация — начальник майор Костенко, оперативная техника и лаборатория — начальник капитан Орлов, отдел специальной радиосвязи — майор Птичкин и майор Подкопаевский, отдел тылового обеспечения — старший лейтенант Ветров. Отдел тылового обеспечения насчитывал, как правило, около десяти солдат, исполнявших в данном разведпункте службу водителей и охранников.

Таким образом, личный состав разведпункта ГРУ в среднем (включая солдат срочной службы) насчитывал обычно от 35 до 40 человек.

На приведенной ниже схеме показана структура разведпункта ГРУ.

командир разведпункта
заместитель
заместитель по заместитель по заместитель по
оперативным вопросам политической части мобилизационным вопросам
шифрование и
оперативное направление аналитический отдел секретная документация
отдел специальной отдел оперативной
радиосвязи техники и лаборатория
отдел тылового
обеспечения

Размещение разведпункта ГРУ в Магдебурге не совсем «вписывалось» в общепринятую концепцию разведывательного управления, предусматривавшую размещение разведпунктов ГРУ, занимающихся оперативной разведкой, преимущественно на территории воинских частей, дислоцировавшихся в ГДР. Магдебургский разведпункт отступал от этого принципа, разместившись практически в центре города, в неогороженном здании неподалеку от здания окружного комитета СЕПГ.

В здании на Герхард — Хауптманн — штрассе вместе с разведпунктом ГРУ размещались также группа представительства КГБ (3–й этаж), так называемая КЭЧ (2–й этаж), занимавшаяся административными вопросами Советской армии в Магдебурге, а также военный трибунал штаба 3–й армии.

Кроме правого крыла на первом этаже и на третьем этаже разведпункту ГРУ принадлежали также подземный этаж и задний двор, где размещались гаражи для оперативных автомобилей, боксы для грузовиков с радиостанциями для специальной радиосвязи и импровизированная бензоколонка. Кроме того, на заднем дворе было помещение для уничтожения документов. Войти в разведпункт можно было либо через общий вход, либо через двор, который охранялся круглые сутки.

Схема.

Первый этаж разведпункта ГРУ в Магдебурге:
1 2 3 4 5 9 ] 5 7 8

Подземный этаж разведпункта ГРУ в Магдебурге:

10 13
11 10 [ 12 13 [

Третий этаж разведпункта ГРУ в Магдебурге:

1[ 28 [ [ 14 15 16 17 18 19 27 ] 2 3 4 20 [ 20 20 21 22 23 24 25 26
]

Рассмотрим прилагаемую схему подробнее.

1 Складское помещение отдела тылового обеспечения

2+3 Аналитический отдел и информационная картотека

4+5 Столовая и кухня для солдат срочной службы

6 Учебный кабинет службы специальной радиосвязи

7 Рабочий кабинет службы специальной радиосвязи

8 Складские помещения службы специальной радиосвязи

9 Отдел тылового обеспечения

1 °Cкладские помещения отдела тылового обеспечения

11 Учебный кабинет отдела тылового обеспечения

12 Комната отдыха для офицеров

13 Служба оперативной техники и лаборатория

14 Зал для совещаний разведпункта ГРУ

15 Рабочий кабинет командира разведпункта

16,17 +18 Рабочие кабинеты оперативных офицеров

19 Оружейная комната

20 Помещения службы шифрования и секретной документации

21 Рабочий кабинет заместителя по политической работе

22 Рабочий кабинет заместителя по мобилизационной работе

23 Рабочий кабинет заместителя по оперативным вопросам

24+25 Рабочие кабинеты оперативных офицеров

26 Комната дежурного

27 Спальная комната солдат срочной службы

28 Рабочий кабинет секретаря — машинистки разведпункта ГРУ

Группа представительства КГБ (3–й этаж)

1 Зал для совещаний группы представительства КГБ

2+3 Рабочие кабинеты* офицеров КГБ

4 Рабочий кабинет начальника группы представительства КГБ

* Так как в группе представительства КГБ не было отдела шифрования и секретной документации, в каждом кабинете оперативных офицеров были сейфы для хранения секретной информации и машинки для быстрого уничтожения документов.

Глава 5. Информационная работа

Информационная работа среди всех видов деятельности разведпункта ГРУ имела особое значение. Теоретически она представляла собой венец всех процессов, происходивших в рамках разведывательной деятельности всех разведчастей. На схеме разведдеятельности «среднестатистического» разведпункта информационная работа как ее составная часть может быть показана так:

Вербовка источников Получение информации из
оперативными офицерами открытых источников
(пресса, телевидение и т. д.)
Получение информации от
завербованных источников
Информационная работа:
оценка, анализ и составление отчетов

80 % информационной работы как самостоятельной работы выполнялось сотрудниками аналитического отдела, структурно входившего в «оперативное направление». Как показано на схеме, смысл информационной работы состоял в оценке, анализе и в составлении на основе полученных из различных источников сведений отчетов в форме информационных телеграмм, информационных донесений и информационных справок. Так как сотрудники аналитического отдела не входили в число оперативных офицеров, они получали для анализа информацию от завербованных источников в обезличенной, нейтральной форме. Анализ информации происходил параллельно в нескольких направлениях, а именно: проверка достоверности полученной информации, ее актуальности и содержания. Для проверки достоверности информации использовалась в первую очередь специальная справочная литература, которую издавало главное управление в Москве в форме ежегодных и ежемесячных бюллетеней. Для проверки информации исключительно военного характера использовались ежегодные бюллетени главного управления, состоявшие из теоретического раздела, охватывающего общие сведения о состоянии и перспективах развития вооруженных сил стран НАТО и центральноевропейского, североевропейского и южноевропейского театров военных действий, и из раздела, перечислявшего места дислокации частей и соединений стран НАТО на вышеназванных театрах военных действий.

Для проверки информации, которая касалась как технических вопросов, так и вопросов оперативной ситуации в разведывательной полосе, применялись, как правило, ежемесячные бюллетени главного управления. Проверка, содержали ли поставленные сведения что‑то новое, представляла самые большие трудности, так как аналитик разведпункта ГРУ мог опираться только на уже наличествующие сведения в его картотеке. Перепроверка, существовали ли похожие сведения в других служебных инстанциях ГРУ, была невозможна как по техническим, так и по конкурентным причинам. С этой точки зрения, у берлинского разведывательного центра была самая лучшая ситуация, так как с весны 1989 года его оборудовали компьютерами двадцатилетней давности, и его сотрудники могли время от времени, в зависимости от настроения компьютеров, с помощью компьютерного подключения к компьютерной сети разведуправления в Вюнсдорфе затребовать несколько справок. Правда, как я узнал из бесед с тогдашним аналитиком берлинского разведцентра, ввиду того, что компьютеры только время от времени гарантировали возможность подключения к компьютерной сети разведуправления, они 70 % времени использовались как игровые автоматы, на которых как сотрудники аналитического отдела, так и оперативники тренировались в ведении воздушных боев и межгалактических войн и т. д.

Говоря о периоде 1988–1990 годов, когда я работал аналитиком в разведпункте ГРУ, мне хотелось бы сделать еще несколько замечаний об аналитическом центре (командно — разведывательный центр — КРЦ) разведуправления в Вюнсдорфе. В соответствии с моими служебными обязанностями мне приходилось неоднократно посещать КРЦ, где собирались все информационные сообщения перед дальнейшей отправкой в Москву. Мои посещения КРЦ каждый раз заставляли меня переоценивать мои общие мотивы при исполнении заданий в рамках системы ГРУ, так как то, что я узнавал во время моих посещений КРЦ, разрушало все мои представления о пользе проводившейся в частях ГРУ деятельности. Информационный поток, вытекавший из разведпунктов ГРУ в ГДР и военных миссий в ФРГ в КРЦ, был настолько обширен, что персонал КРЦ не справлялся ни с внедрением в компьютерный век, ни с сортировкой поступавшей информации. Во время одного из моих посещений КРЦ, которое должно было снабдить меня дополнительными сведениями об эскадре ракет «Першинг 1А1» западногерманских ВВС в Гайленкирхене, потому что именно этой ракетной частью занимался магдебургский разведпункт, я столкнулся со следующей ситуацией. После моей просьбы помочь мне в поиске, аналитик КРЦ привел меня в помещение сбора информации, где я увидел огромные стопки покрытых пылью досье. Не успел я и слова сказать, как аналитик КРЦ исчез со словами: «Ну вот, где‑то здесь должно быть это сообщение».

После этого визита я руками и ногами старался отбиться от дальнейших посещений КРЦ. Каждый раз, когда я с пустыми руками возвращался из Вюнсдорфа, я слышал одну и ту же фразу заместителя командира по оперативным вопросам: «Нет, молодой человек, этого просто не может быть, вы просто небрежно искали». Но однажды, во время одной из своих поездок в Вюнсдорф, он решил сам посетить КРЦ, очевидно, чтобы доказать мою халатность. Я узнал об этом случайно. Если честно, то я не рассчитывал на такую бурную реакцию моего начальника. После этого мне уже не пришлось выслушивать его упреки, когда я возвращался из обязательных командировок без результата.

Актуальность или важность добытых сведений оценивалась в соответствии с документом, который называли списком первоочередных задач, а также со списком дополнительных задач и списком оперативных задач. Список первоочередных задач, как и список дополнительных задач разрабатывались в отдельности для каждого разведпункта ГРУ и объявлялись им в начале каждого года.

Список первоочередных задач содержал примерно пять разных по содержанию разделов, обозначенных определенными индексами из букв и цифр. Так, например, разделы, которые охватывали общие вопросы военно — политического характера, обозначались буквой «A». Раздел, касавшийся вопросов дислокации и вооружения отдельных военных частей и подразделений, обозначался индексом с буквой «Б» и т. д.

К каждой информационной телеграмме, донесению или справке специально оформлялась «препроводительная» — сопроводительный лист, в который нужно было внести следующие сведения:

1) Страна, которой касалось информационное сообщение;

2) Буквенный и цифровой индекс (например, A 12 466);

3) Заголовок сообщения;

4) Код получателя (например, 5–1-45 обозначал аналитический отдел главного управления в Москве, занимавшийся обработкой сведений с территорий ГДР/ФРГ);

5) Код отправителя (код 52–05 обозначал разведпункт ГРУ в Магдебурге);

6) Фамилии автора сообщения и аналитика разведпункта;

7) Фамилия начальника, отвечающего в аналитическом отделе главного управления в Москве за определенную область.

Так, например, в течение моего срока службы в разведпункте ГРУ в Магдебурге все сведения об оперативном положении в полосе разведки высылались генерал — лейтенанту Серову.

В среднем список первоочередных задач состоял примерно из 150 задач. По действовавшим тогда критериям задание считалось выполненным, если по ней было отправлено, по меньшей мере, три донесения. Если задание «покрывалось» только одним или двумя донесениями, оно считалось выполненным частично. Когда я познакомился с такими расчетами, я попытался реконструировать логичную связь между выполнением задачи и количественным выражением, но так как никто не мог мне дать ответ на эти вопросы, я быстро оставил эти размышления. Само собой разумеется, всем сотрудникам было понятно, что не количество донесений решало, считалось ли разведывательное задание выполненным или выполненным только частично. Я и сегодня еще твердо убежден в том, что такие критерии в информационной работе должны были не только оправдывать существование некоторых разведпунктов перед аналитическим отделом главного управления в Москве, но и способствовать поднятию престижа проведенной работы в глазах Министерства обороны.

Чтобы дать полное представление о создании информационных сообщений, я поясню это на конкретном примере. К примеру, брали один из открытых источников, вроде военного журнала «Вертехник» («Военная техника»), где могла бы быть опубликована статья о модернизации зенитно — ракетного комплекса «Patriot». Следующим шагом было составление квинтэссенции статьи. Затем в списке первоочередных задач или в списке дополнительных задач подбиралась подходящая задача, например, скажем мы, Б 170 12 «Планы руководства вооруженных сил ФРГ о развитии и модернизации видов вооружения в рамках программы Бундесвер 2000». Редко случалось так, что сначала выбиралась задача, а потом тема информационного сообщения. Чтобы сэкономить хлопоты, сначала писали сообщение и только после этого искали подходящее задание, хотя в соответствии с официальной регламентацией все должно было происходить как раз наоборот.

Препроводительная — сопроводительное письмо к информационному донесению

В этом месте я хотел бы сказать еще кое‑что о различиях между информационными телеграммами, информационными донесениями и информационными справками. Под информационной телеграммой понимали охваченные в краткой форме сведения, объем которых не мог превышать одну страницу текста. Как правило, фактическая информация для информационной телеграммы исходила от завербованных источников. Информационные телеграммы писались от руки на специальной рисовой бумаге, зашифровывались и отправлялись по телетайпу или по радио.

Информационные донесения были составленными в аналитическом отделе документами, которые не должны были превышать по объему три страницы и ссылались либо на открытые, либо на завербованные источники. Информационные донесения составлялись по определенному шаблону, предусматривавшему предисловие и послесловие как необходимые составные части. Они способствовали тому, что практически каждое несущественное действие — например, в рамках Бундесвера — должно было рассматриваться как шаг к подготовке военной агрессии против восточного блока.

Предисловие, за исключением маленьких различий, было одинаковым для всех информационных сообщений. Пример: «Вопреки изменению военно — политической ситуации в Восточной Европе руководство стран — членов НАТО предпринимает шаги, направленные на одностороннее усиление боеспособности и боевой готовности своих вооруженных сил, и наносит тем самым ущерб военному паритету во всей Европе». Послесловием, например, могла служить следующая фраза: «Таким образом, перевооружение танковой бригады в Брауншвейге модернизированными танками типа «Леопард 1A5» свидетельствует об агрессивной природе военной доктрины ФРГ, как члена Североатлантического договора». Информационные сообщения, не содержавшие таких стереотипов, не получали обязательной подписи командира разведпункта под документом.

Приоритет информационных документов определялся, прежде всего, их источниками. За время моей службы в Магдебурге мне пришлось познакомиться с особыми приемами, которые должны были способствовать искусственному повышению значения посредственных сведений. Как мне стало известно позже, такие приемы использовались во всех разведпунктах ГРУ. Весь фокус состоял в том, что вместо настоящих источников информации указывались другие. Так как сведениям завербованных агентов придавалось большее значение, чем данным открытых источников, то часто сведения из открытых источников приписывали завербованным агентам. Этот способ особенно часто применялся при составлении так называемых целевых донесений в ответ на прямые запросы главного управления в Москве. Конечно, при таких манипуляциях с источниками использовались и мероприятия, которые должны были защитить от возможного разоблачения обмана. В случае с информацией, которая могла бы вызвать подозрения в главном управлении, дополнительно к завербованным источникам указывались и открытые, хотя на самом деле все сведения исходили только из открытых источников.

Приемы искусственного повышения актуальности информационных сообщений преследовали большей частью цель создать в главном управлении в Москве впечатление, что этот разведпункт приносит большую пользу. Так, среднестатистический разведпункт должен был каждый год написать примерно от 200 до 250 информационных документов. Если разведпункты не набирали такого количества, они, несмотря на это, пытались создать у главного управления в Москве впечатление успешной деятельности с помощью симуляции завербованных источников. Тогда, хоть завербованные источники и не всегда соответствовали критериям Москвы, это принималось.

Как я уже упоминал, аналитический отдел во всех разведпунктах ГРУ на территории бывшей ГДР за исключением берлинского разведывательного центра (деятельность берлинского разведывательного центра ГРУ в отношении информационной работы в виде исключения обеспечивалась четырьмя сотрудниками: тремя на должности референта — аналитика и одного на должности переводчика) согласно действующему штатному расписанию состоял только из двух офицеров на двух разных должностях — одного референта — аналитика и одного переводчика. Хотя оба офицера занимались практически одним и тем же, но статус референта — аналитика был выше. Должность аналитика соответствовала званию капитана, а должность переводчика только званию старшего лейтенанта. Аналитиками назначались, как правило, молодые кадровые офицеры ГРУ, которые были большей частью выпускниками Московского Военного института иностранных языков. Выпускники других военных учебных учреждений, принятые в кадры ГРУ, начинали свою карьеру в командных инстанциях тактической разведки, к которым относились части и подразделения вплоть до уровня бригады. Поэтому должность референта — аналитика в одном из разведорганов оперативного направления ГРУ на территориях союзных с СССР социалистических государств, таких как ГДР, Польша, Венгрия или Чехословакия, давала оптимальную возможность для дальнейшего карьерного роста в ГРУ. Так, например, в начале моей деятельности аналитика у меня как выпускника Военного института иностранных языков было звание лейтенанта. По истечении пяти лет я автоматически должен был бы получить звание капитана. После двухгодичной деятельности в качестве аналитика для меня теоретически открылись бы две возможности дальнейшего подъема по карьерной лестнице в ГРУ: поступление на один из факультетов Академии Советской Армии (отправное условие — не меньше чем два года работы на должности, соответствующей званию капитана) или назначение в один из информационных институтов ГРУ.

Абсолютно иначе выглядела ситуация у переводчиков в разведорганах ГРУ. Со второй половины 80–х годов на эту должность все чаще назначали выпускников гражданских институтов иностранных языков, которые принадлежали к категории не кадровых военных, а так называемых «офицеров на время». Согласно закону о воинской обязанности они были обязаны после законченного высшего образования отслужить два года на офицерской должности. По прошествии этих двух лет этих офицеров увольняли из Вооруженных сил и переводили в категорию офицеров запаса.

В момент моего прибытия в Магдебург должность переводчика разведпункта занимал некий лейтенант Лобанов, офицер запаса и выпускник гражданского института иностранных языков в Москве. Поэтому неудивительно, что уже в начале моей работы в магдебургском разведпункте я попал на первое место как кадровый офицер ГРУ. Несмотря на то, что у меня тогда не было опыта, и я обладал только элементарными представлениями об информационной работе, я после назначения на должность аналитика автоматически получал вытекающие из этого права. Мое введение в курс дела как аналитика началось со знакомства с основами информационной деятельности. В первую очередь это требовало общего знакомства с целями и заданиями такой деятельности, которая формулировалась на основе конкретных задач, поставленных магдебургскому разведпункту (или, как он обозначался в официальных документах разведуправления в Вюнсдорфе — разведывательный пункт № 1147). Уже с первого дня я понял, что без специальных знаний о тактике, организационной структуре и вооружении вооруженных сил потенциального противника в полосе разведки разведпункта, выполнение информационных задач едва ли возможно.

Хотя меня учили всем этим предметам во время моей пятилетней учебы в Военном институте иностранных языков, мне все же несколько недель пришлось пополнять свои поверхностные, чисто теоретические знания, для чего я с раннего утра до позднего вечера читал всю информационную литературу разведпункта. Впрочем, это задание облегчалось мне тем, что мне нужно было освежить мои знания в отношении конкретных взводов, рот, батальонов, полков, бригад, дивизий и армейских корпусов в полосе разведки только с момента моего прибытия. Сфера деятельности аналитика, как и выполнение задач информационной работы, требовали также усвоения знаний о дислокации, личном составе, вооружении и оснащении, методах и места боевой подготовки, путях развертывания в случае войны, кадровых изменениях, боевом духе и морали военнослужащих и т. д. вооруженных сил стран — членов НАТО в полосе разведки. Конечно, я мог получить только общие основные знания.

С другой стороны, мое введение в курс дела как аналитика затруднялось, как ни странно, тем, что в магдебургском разведпункте (так же как во всех других, о чем я узнал, однако, лишь позже) не было никаких регламентирующих документов о таком освоении новой работы, которые отчетливо и конкретно определяли бы этапы этого процесса. В разведпункте был только датированный 1973 годом документ, где были расписаны общие обязанности офицера на должности аналитика. Это привело к тому, что во время начального периода моей деятельности в магдебургском разведпункте ГРУ мне пришлось накапливать все необходимые знания и опыт и на свой страх и риск и методом проб и ошибок.

Параллельно с изучением информационной литературы ГРУ и информационных бюллетеней разведуправления в Вюнсдорфе я должен был начать также знакомство с информационной картотекой аналитического отдела разведпункта ГРУ, которая состояла из открытых и секретных информационных документов, составленных оперативными офицерами (или — как они назывались официально — офицерами оперативного состава) и моим предшественником в аналитическом отделе. Ведение информационной картотеки непосредственно входило в компетенцию аналитика разведпункта ГРУ.

Когда я впервые вошел в помещение аналитического отдела и увидел полки с огромными папками — регистраторами, которые были битком набиты информационными документами, составленными сотрудниками разведпункта, я просто не мог поверить, что нормальный человек может в этом ориентироваться и справиться со всей кучей бумаг. Как любой нормальный человек я до последнего момента непосредственного знакомства пытался оттеснить содержание регистраторов. Хотя на первый взгляд казалось абсолютно невозможным, что с этой информационной картотекой вообще можно как‑то справляться, я начал медленно но верно знакомиться со всеми этими регистраторами и папками, так что через три — четыре месяца после моего прибытия смог без большого усилия ориентироваться во всех документах, за которые я отвечал. Третьи экземпляры открытых информационных донесений и информационных справок, которые составляли информационную картотеку аналитического отдела, включали информационные документы, составленные преимущественно в период с 1978 по 1988 (год моего прибытия в Магдебург) оперативными сотрудниками и офицерами аналитического отдела.

В начале моей работы с информационным фондом картотеки на меня, хоть у меня в тот момент не было еще никакого глубокого опыта в отношении информационной работы, произвело впечатление то обстоятельство, что в активном составе картотеки все еще были информационные документы, которые уже совершенно устарели. Я действительно не преувеличу, если скажу, что время от времени я находил в ней информационные документы, которые были датированы концом 60–х годов и содержали сведения об уже минимум десять лет назад превращенных в металлолом видах вооружений и об уже давно к этому времени ушедших в отставку командирах. Только примерно через полтора года мне удалось получить разрешение на уничтожение этого информационного антиквариата. Впервые я сделал заявку на уничтожение устаревших информационных документов уже через шесть месяцев моей работы в разведпункте. Каждый раз мою просьбу отвергали с объяснением, что, возможно, могла бы возникнуть необходимость использования старых информационных материалов для сравнительного анализа, узнавания тенденций развития и т. д. Но на самом деле за таким обоснованием скрывался тот факт, что даже такая, всем понятная мелочь как уничтожение устаревших документов требовала собственного решения, чего боялись все в разведпункте.

Информационная картотека, за которую аналитик нес личную ответственность, состояла примерно из двадцати огромных регистраторов, которые теоретически должны были содержать классифицированные в соответствии с задачами военно — оперативного и агентурно — оперативного характера информационные донесения и справки. Я вовсе не случайно использовал тут слово «теоретически», так как в действительности подобное распределение по категориям и сохранение примерно от восьми тысяч до десяти тысяч информационных документов информационной картотеки было невозможным как по субъективным, так и по объективным причинам. К субъективным причинам, например, относились самые простые, что к нескольким регистраторам никто не прикасался в течение долгих лет. В других регистраторах сведения распределялись абсолютно хаотично, бессистемно и без какой‑либо обработки, что исключало использование таких информационных материалов как вспомогательных документов для дальнейшей информационной работы. В момент моего прибытия в Магдебург примерно 60 % информационного фонда представляли собой такую хаотичную смесь сведений. В течение двух лет моего присутствия в Магдебурге мне удалось систематизировать по — новому и классифицировать только половину.

К объективным причинам, которые делали систематизацию и распределение по категориям информационных документов для следующего использования при проведении информационной работы невозможной, относился, собственно, сам принцип систематизации и распределения по категориям. Так, информационные документы классифицировались в соответствии с конкретной информационной задачей, которая со своей стороны была обозначена определенным индексом. При этом на первый взгляд все кажется правильным. Но мелочь, которая выглядела настолько несущественной, что ее никто не учитывал, уже заранее разрушала этот принцип. Эта мелочь состояла в том, что каждый год к одним и тем же заданиям добавлялись всегда новые аспекты с точки зрения содержания, которые способствовали планомерному изменению характера задачи. Такие изменения становились запутанными за совсем короткое время. За четыре — пять лет это вело к тому, что задачи под тем же самым индексом и номером обозначали абсолютно разные смысловые направления. Конкретный пример: В 1983 году задание Д 12 012 обозначало следующее смысловое направление: ежедневная боевая подготовка личного состава 2–й бригады 1–й танковой дивизии 1–го корпуса. Уже в 1986 году, т. е. тремя годами позже, D 12 012 обозначало смысловое направление участия 1–й танковой дивизии в тактических, оперативно — тактических и оперативных учениях Бундесвера и вооруженных сил НАТО. Эта динамика изменения в отношении содержания информационных задач с одним и тем же индексом и номером вела к тому, что под одним наименованием собирались абсолютно разные информационные документы, что вело к тотальному хаосу в информационной картотеке.

Только в начале 1990 года я как аналитик заново распределил информационные документы на основе объектного принципа. Классификация проводилась в зависимости от информационных документов, которые освещали действия объектов в полосе разведки, независимо от индекса и номера информационной задачи. Только этот объектный принцип распределения по категориям позволял проведение комплекса мероприятий, чтобы использовать весь потенциал материалов информационной картотеки полностью.

Так, например, ежедневная деятельность одной мотопехотной роты могла бы быть распределена по минимум десяти информационным задачам. Это значило, что в зависимости от основного направления полученной информации оперативник или аналитик мог обозначить ее индексом подходящей задачи. Тогда получалось, что информационные документы о всего одной мотопехотной роте были рассеяны по всей информационной картотеке.

Однако объектный принцип ведения информационной картотеки не исключал принцип, опирающийся на задачи (информационные документы систематизировались сначала по принципу объектов и уже потом делились в соответствии с информационными задачами). Это облегчало использование информационной картотеки, причем делало возможным еще обзор всего комплекса относящейся к объекту информации.

Почему ведение информационной картотеки аналитического отдела относилось к самой важной составной части его деятельности, могут пояснить следующие директивы:

1. Информационная картотека аналитического отдела вместе с информационно — справочными материалами ГРУ относилась к числу самых важных источников при оценке офицерами аналитического отдела сведений из открытых и оперативных каналов относительно их актуальности. После получения сведений из вышеназванных каналов сотрудники аналитического отдела в первую очередь сравнивали их с наличествующими в информационной картотеке информационными документами, которые были посвящены анализируемой теме. В случае если похожая информация уже была в картотеке, новая полученная информация либо сокращалась до информационной телеграммы, либо отправка информации временно придерживалась, чтобы позднее войти в комплексную информационную справку о конкретных объектах разведки.

2. Информационная картотека делала возможной постоянное и планомерное отслеживание динамики происходивших изменений в отношении действий в полосе разведки. Слежение за такой динамикой теоретически позволяло систематизировать изменения и прогнозировать дальнейшее развитие действий объекта в полосе разведки. При этом речь снова и снова идет только о теоретических возможностях, так как исходя из данного выше описания информационной картотеки аналитического отдела магдебургского разведпункта, действительность выглядела абсолютно иначе и в очень незначительной степени способствовала выполнению теоретических определений. В высшей степени редко офицерам аналитического отдела удавалось выиграть борьбу с бумажным хаосом. Если несмотря ни на что удавалось систематизировать информационные документы, которые отражали динамику изменения действий объекта разведки, можно было дойти до подробных процессов развития объекта разведки, на основе которых можно уже было давать обоснованные прогнозы с ориентацией на будущее.

3. Информационная картотека вместе с агентурными и открытыми источниками считалась также официально признанным источником разведывательных сведений, с помощью которого, естественно, нельзя было составлять актуальные донесения, но зато он служил, прежде всего, для составления справок не столько актуального и конкретного, сколько более теоретического содержания, которые пользовались особенно большой популярностью в информационном центре в Москве. Подобные информационные справки, так же, как все другие информационные документы комплексного характера, несмотря на то, что они, как правило, имели очень небольшое отношение к актуальному состоянию вопроса, реже получали плохую отметку, чем отметку «представляет интерес». Как ни странно, эти информационные справки, которые составлялись с помощью средневековых методов, делали возможными взгляд на картину повседневных действий, проблем и перспектив на будущее конкретных объектов в полосе разведки. Как пример такой информационной справки я мог бы привести документ об эскадре ракет «Першинг» в Гайленкирхене, насчитывавший триста страниц и освещавший следующие аспекты:

1) Дислокация (с указанием координат возможных ракетных позиций);

2) Организационная структура;

3) Виды вооружения и тактически — технические характеристики;

4) Кадры: — командование и штаб;

— адреса военнослужащих эскадры;

— данные об отдельных людях.

5) Боевая подготовка;

6) Проблемы, тенденции и эволюционные перспективы (остро обсуждавшийся вопрос предстоящего расформирования эскадры);

7) Интеграция и кооперация с гражданскими структурами и учреждениями региона, и т. д.

До 70 % сведений при составлении этой справки исходили из информационных документов информационной картотеки, которые составлялись в период с 1984 по 1989 годы оперативными сотрудниками и офицерами аналитического отдела и передавались дальше в Москву.

Информационная картотека как дополнительный источник информации для новых информационных документов имела существенное значение при подведении годового баланса информационной деятельности разведывательного пункта. Так при составлении таблицы баланса справочно — информационной деятельности в поле «агент» вносились агентурные источники, из которых поставлялись сведения для информационных документов, двух- или трехлетней давности, если они использовались при составлении вышеупомянутых информационных справок. Таким способом составление информационных справок на основе информационных документов из картотеки давало возможность извлекать двойную пользу из одних и тех же источников агентурной сети, тогда как некоторые из агентов к этому моменты давно уже были либо исключены из агентурной сети, либо законсервированы.

Использование информационной картотеки аналитического отдела и повторное указание источников в таблицах баланса информационной деятельности находило однозначную поддержку руководства разведпункта в Магдебурге. Но это правило действовало не только в пределах магдебургского разведпункта ГРУ, но и в других учреждениях ГРУ на территории бывшей ГДР.

Раз уж мы заговорили о двойном использовании источников, я хотел бы также упомянуть еще один аспект, отношение к которому, однако, у руководства любого разведоргана ГРУ было, напротив, резко отрицательным. Речь тут о нескольких оперативных сотрудниках, которые, к сожалению, не использовали информационную картотеку аналитического отдела как дополнение для собственных информационных документов. Чтобы сделать тему понятнее, я кратко обобщу предысторию. Как я уже упоминал, каждый оперативный сотрудник или сотрудник аналитического отдела в начале каждого рабочего года получал персональное информационное задание, указывавшее для данного офицера конкретное количество информационных донесений, информационных справок, оригиналов официальных документов, образцов военной техники и вооружения и документов для легализации, которые этот офицер должен был отправить к концу года. Невыполнение информационного задания отбрасывало этого офицера далеко назад во внутрислужебной борьбе за повышение в звании или за внутренние привилегии. Чтобы избежать этого, несколько офицеров выбирали информационные сообщения, которым было один или два года, и после незначительной обработки передавали их под собственным именем и с указанием собственных источников дальше в Москву. Обман раскрывался только очень редко, и информационный документ, даже если он не получал оценки, давал данному офицеру желаемое число поставленных отправок (так называли отправленный в Москву информационный документ). Само собой разумеется, данный сотрудник избегал в таких случаях выбирать сообщения на конкретные актуальные темы и концентрировал свое внимание на информационных документах, которые были посвящены больше теоретическим и неконкретным процессам.

Если уж говорить о ежегодном информационном задании для оперативных сотрудников или офицеров аналитического отдела, я хотел бы дать еще несколько дополнительных комментариев в этом отношении. Ежегодное информационное задание или годовой план информационной работы делился на соответствующее количество ежемесячных планов. Ежемесячные планы подписывались заместителем командира разведпункта по оперативной работе и передавались дальше до 15–го числа каждого предыдущего месяца через разведуправление в Вюнсдорфе в Москву. Как и многое другое в магдебургском разведпункте ГРУ такая регламентация информационной работы тоже функционировала только на теоретическом уровне, но не в действительности. Если для оперативных сотрудников разведпункта ГРУ, без сотрудников аналитического отдела, годовые планы информационной работы (что можно увидеть в таблице «Выполнение плана информационной работы оперативным составом воинской части № 77024»,) в разделе «информационные донесения» редко превосходили цифру десять, а в отношении «информационных справок» цифру два, то годовой план информационной работы для сотрудников аналитического отдела предусматривал в среднем пятьдесят информационных донесений и пять информационных справок. В действительности это значило, что я как аналитик должен был уже в текущем месяце указывать минимум четыре конкретных заголовка информационных документов на следующий месяц. И вот в этом, собственно, и была загвоздка, так как сотрудники аналитического отдела 80 % сведений для составления собственных информационных документов получали из открытых источников, о которых я позже расскажу более подробно, и к которым относилась в первую очередь ежедневная пресса. При таких условиях сотрудники аналитического отдела разве что с 20–30 % уверенности, если вообще, могли предполагать, какие темы они могли бы охватить в своих сообщениях в следующем месяце. Потому составление ежемесячных планов информационной работы для офицеров аналитического отдела походило на игру в покер, когда им приходилось указывать заголовки информационных документов на следующий месяц.

Работа аналитиков оценивалась в первую очередь на основании выполнения ими ежемесячного плана информационной работы. Так если аналитик составлял десять информационных документов и передавал их дальше, причем эти документы были выполнены на более высоком уровне качества и актуальности, но, несмотря на это, такое их количество не совпадало с ежемесячным планом. Это значило, что данный сотрудник аналитического отдела в данный месяц не работал, хотя как раз эти, а не другие информационные документы принесли бы разведпункту наиболее высокие оценки. Эта извращенная ситуация со своей стороны способствовала тому, что, сотрудники аналитического отдела, прежде всего, придерживали информацию независимо от ее актуальности и важности до того момента, который уменьшал риск при составлении ежемесячных планов, причем было очевидно, что эти сведения были не так актуальны в следующем месяце, как в момент их получения. На все попытки убедить руководство разведпункта, что ежемесячное планирование информационной работы устраняет как какую‑либо инициативу, так и значение переданных в Москву информационных документов, и, исходя из этого, уже заранее уменьшает вероятность получения хорошей оценки, был единственный ответ: «Планируйте лучше и все получится само собой». Эта ситуация способствовала тому, что позиция оперативных сотрудников и, прежде всего, офицеров аналитического отдела в отношении информационной работы все более соответствовала принципу «Лучше не подлежащее оценки, но соответствующее плану, чем достойное оценки, но без плана».

К компетенции аналитического отдела наряду с информационной картотекой относилось также обширное собрание географических карт территорий, входящих в полосу разведки магдебургского разведпункта, которые преимущественно использовались оперативными сотрудниками (агентуристами) также в следующих случаях:

— Разработка собственных легенд и легенд для их источников;

— Выявление тайников и «мертвых почтовых источников»;

— Обучение агентурных источников;

— Изучение «своих» объектов в зоне ответственности и т. д.

Непосредственно сотрудники аналитического отдела использовали географические карты только от случая к случаю для определения координат участвующих в военных маневрах частей Бундесвера и вооруженных сил других стран НАТО и для оценки отдельных военных объектов. Конкретный пример: примерно один или два раза в месяц от коллег из информационного отдела военной разведки ННА ГДР поступали сведения о действиях западногерманской Федеральной пограничной охраны (БГС) на том участке границы, который лежал в компетенции магдебургского разведпункта ГРУ. Сведения содержали указания о полетах в приграничной зоне вертолетов БГС, а также об инструктировании преимущественно британских офицеров сотрудниками БГС в пограничной области. При составлении информационных документов на основании этих сведений было необходимо указывать координаты мест инструктажа у границы ФРГ и ГДР или пунктов, где отмечались полеты вертолетов Федеральной пограничной охраны, и т. д. Пример о сведениях из информационного отдела военной разведки тут же вызывает у меня и другие воспоминания, и так как этот случай непосредственно связан с этим примером, я хотел бы воспользоваться поводом и рассказать о нем. Собственно, случай, о котором идет речь, подтверждает утверждение, высказанное выше. Мы использовали информационные средства времен средневековья, но достигали, однако, при ведении информационной деятельности время от времени действительно интересных результатов. Путем слежения и сравнения координат мест инструктажа для представителей оперативного штаба англичан, который проводился сотрудниками БГС в пограничной области Юльцен — Виттинген — Гифхорн — Хельмштедт- Гослар, сотрудники аналитического отдела смогли предположить, что этот участок пограничной зоны представляет собой ничто иное как оперативную область дивизии Британской рейнской армии с дивизионным штабом под Билефельдом и с подчиненными ему бригадами в Херфорде, Детмольде и Падеборне. Позже это предположение в аналитическом отделе получило подтверждение в сообщениях из агентурных источников. Разумеется, это ни в коем случае не относилось к исключению, из‑за которого сделанные аналитическим отделом выводы время от времени совпадали с настоящим положением дел.

Как уже упоминалось выше, вся деятельность аналитического отдела концентрировалась исключительно на оценке открытых источников, к которым принадлежали в первую очередь региональная ежедневная пресса из областей, где находились основные объекты разведки магдебургского разведпункта, а также специализированные военные журналы со всей территории ФРГ. Как дополнительное направление деятельности предусматривался анализ радиопередач и телевизионных передач. Но оно не нашло широкого распространения среди разведчастей ГРУ в ГДР и существовало преимущественно только на бумаге.

Региональная ежедневная печать из областей основных объектов разведки магдебурского разведпункта ГРУ, а также военные журналы выписывались на имя советского пресс — бюро через главное управление почтовой и газетной рассылки ГДР, которое со своей стороны получало их через западногерманскую фирму «Петерманн» в Западном Берлине (1000 Берлин 30). Другие периодические издания, как, например, «Лояль», журнал Союза резервистов Бундесвера или «Спэйс энд Текнолоджи» или газету американской армии «Старз энд Страйпс» мы по случаю получали от военных миссий ГРУ в ФРГ. К открытым источникам относились также рекламные проспекты Бундесвера, которые приобретались, правда, уже через агентурные источники.

Каждый год магдебурский разведпункт выписывал через главное управление почтовой и газетной рассылки ГДР следующие газеты и журналы:

1) Münstersche Zeitung (Мюнстерская газета, «Мюнстерше Цайтунг»)

2) Hessische Allgemeine (Гессенская всеобщая газета, «Хессише Альгемайне»)

3) Hannoversche Allgemeine (Ганноверская всеобщая газета, «Ханноверше Альгемайне»)

4) Ruhr‑Nachrichten (Новости Рура, «Рур — Нахрихтен»)

5) Wehrtechnik (Военная техника, «Вертехник»)

Каждый год упомянутая выше пресса обходилась примерно в две тысячи западногерманских марок из бюджета магдебургского разведпункта ГРУ. Список изданий, на которые выделялись эти деньги, оставался без изменений последние двадцать лет. По словам Лобанова, занимавшего должность переводчика и приехавшего в Магдебург на год раньше меня, мой предшественник занялся вопросом, в какой степени подбор именно этих газет и журналов отвечал требованиям времени и выступил за изменение в списке выписываемой разведпунктом прессы. Теоретически возможность выбора прессы полностью находилась в руках заместителя командира по оперативным вопросам и аналитического отдела разведпункта. Но практически эта возможность не могла быть реализована, потому что сумма денег на подписку устанавливалась в Москве, и какое‑либо отклонение от списка означало, что представители каждой командной инстанции, начиная с командира разведпункта ГРУ, должны были это отклонение доказывать и убеждать вышестоящие служебные инстанции в его необходимости.

Но это стоило бы представителям различных командных уровней слишком больших усилий, так как им и при изменении списка выписываемых газет пришлось бы защищать собственное мнение. Поэтому выбор прессы определяли не столько объективные причины, вроде необходимости более глубокого взгляда на ежедневные события на объектах разведки, сколько очень субъективные, касавшиеся не содержания проведенной деятельности, а ее формы.

При описании деятельности аналитического отдела, как например, оценки и анализа ежедневной печати, я пытаюсь в первую очередь ответить на вопрос: «В какой мере работа с этими источниками поставляла новые сведения для разведывательных инстанций ГРУ?» Потому что разведпункты ГРУ как учреждения военной разведки жили, прежде всего, за счет сведений военного и агентурно — оперативного характера. Но прежде чем приступить к подробному ответу на этот вопрос, я хотел бы кратко объяснить понятие информации агентурно — оперативного характера, так как она существенно отличается от информации военного характера.

В этом отношении было бы очень полезно взглянуть на список агентурно — оперативных задач, который разрабатывался центром ГРУ в Москве, но в отличие от списка военных задач составлялся не каждый год, а раз в три года в разведпунктах ГРУ:

Г 10 000 Область задач «Общественно — политические системы»;

Г 10001 Задача «Деятельность правительственной коалиции по разработке военно — политических решений»;

Г 10015 Задача «Политическое решение о дальнейшем усилении интеграции ФРГ в НАТО»; Г 100701 Задача «Внутриполитические расхождения во мнениях в правительственной коалиции ФРГ» и т. д.

И 12 000 Область задач «Деятельность исполнительных органов ФРГ»;

И 12 010 Задача «Полиция и ее деятельность»;

И 12 011 Задача «Деятельность БГС» и т. д.;

E 11000 Область задач «Законодательство и юриспруденция ФРГ»

В 13 000 Область задач «Здравоохранение, социальное обеспечение ФРГ'»

В 13 006 Задача «Особенности социального страхования ФРГ»;

В 13 009 Задача «Страховые больничные кассы ФРГ»;

M 16 000 Область задач «Банковская система, кредитная система и налоговая система ФРГ»;

M 16 001 Задача «Введение новых кредитно — платежных документов»;

Л 20 000 Область задач «Личные документы»;

K 03000 Область задач «Разведывательные службы ФРГ».

Я представил только самые важные области задач и задачи, чтобы дать читателю общее представление об информации агентурно — оперативного характера. Исходя из показанных примеров, информация агентурно — оперативного характера могла бы определяться как указано ниже: «Информация о политических, государственных и частных учреждениях, деятельность и действия которых направляет и определяет повседневную жизнь западногерманских граждан».

Аналитического деятельность относительно сведений агентурно — оперативного характера коренным образом отличалась от работы с информацией военного характера вследствие того, что второстепенность анализа агентурно — оперативной информации была установлена на официальном уровне. То есть, информационные документы, составленные на основе агентурно — оперативной информации, засчитывались как отправки, но не могли включаться в личный годовой план информационной деятельности, хотя разницы при оценке информационных документов из агентурной — оперативной области не было. Единственное исключение, которое засчитывалось, однако, только для оперативных офицеров, образовывала деятельность по приобретению личных документов, хотя она соответствовала области задач Л 20 000 из списка агентурно — оперативных заданий. Приобретение личных документов относилось к необходимой составной части работы каждого оперативного офицера разведпункта.

Но мне хотелось бы вернуться к теме «Оценка открытых источников» и перейти к ее конкретному процессу. Пресса ежедневно изымалась из абонементного почтового ящика и скапливалась на рабочем столе аналитика. Вооружившись карандашом и ножницами, тот начинал обработку, вырезая все статьи и заметки, в которых встречались слова вроде «военный» и сходные с ними. Я назову основные виды сведений военного характера, которые появлялись в газетных статьях и имели значение для аналитического отдела:

— Результаты ежегодного призыва в Бундесвер, дающие представление о смене личного состава его соединений и частей в полосе разведки, а именно:

a) Число призывников, призванных в данном военном округе;

б) Распределение призывников по родам войск;

в) Численность новых солдат в соединениях и частях в полосе разведки;

г) Новшества и особенности программы призыва в каждом году, и т. д.

— Сведения на тему деятельности в области боевой подготовки (особенно при проведении тактических и оперативно — тактических учений) и т. д.

Относительно часто в сообщениях ежедневных газет о связанной с учениями деятельности Бундесвера и союзников по НАТО, подробно сообщалось о задачах конкретных частей в ходе военных учений. Интересный источник представляли собой статьи, сообщавшие об акциях протеста против участников маневров, так как они приводили большее число конкретных деталей. Также сообщения полиции об угрозе или задержке уличного движения, в которых указывались время и направление движения колонн военных машин, представляли большой интерес для офицеров аналитического отдела. На основании фотографий военных машин могла устанавливаться их принадлежность к определенным воинским частям. Такие результаты аналитической деятельности становились тем интереснее, потому что они касались деятельности военных формирований в полосе разведки разведпункта ГРУ.

Важными были также, например:

— Целенаправленные публикации в прессе, которые должны были вызвать у западногерманских граждан положительные эмоции по отношению к проводимым Бундесвером и другими союзниками мероприятиям и вообще положительное отношение к военным. Вот конкретный пример такой публикации. Чтобы снизить напряжение у населения, вызванное результатом кампании против полетов на малых высотах в Германии, министерство обороны ФРГ в 1988–89 годах начало контрнаступление в ежедневной печати, которое должно было убедить общественность, что Бундесвер и союзники предпринимают все возможное, чтобы сократить количество полетов на малых высотах и их воздействие. Как пример мероприятий со стороны Бундесвера приводилось массовое внедрение тренажеров для боевой подготовки летчиков, а также перемещение эскадрилий ВВС для обучения полетам на низких высотах за границу. Для аналитического отдела эти публикации были интересны с той точки зрения, что можно было узнать новые сведения относительно уже в принципе известной темы техники тренажеров и учебно — боевой программы ВВС ФРГ. Тема учебной деятельности за рубежом, в Турции или в Канаде также разъяснялась более подробно. Интересными были статьи об учебных мероприятиях, которые проходили летчики ВВС в Гус — Бей (Канада), при этом подробно рассказывалось о содержании учебных программ, последовательности участия эскадр ВВС в этих учебных мероприятиях, а также о результатах боевой подготовки.

— С помощью постоянного слежения за статьями в ежедневной прессе также удавалось получать подробную информацию о выполнении мероприятий в рамках перехода Бундесвера на новую организационную структуру «Бундесвер 2000». Так, например в одной из выписываемых разведпунктом ГРУ газет под рубрикой «Местные новости» появилась статья, в которой сообщалось, что на товарную станцию в Нойштадте (окрестности Касселя) прибыло определенное количество полевых гаубиц, которые должны были заменить устаревшие типы вооружения одной из бригад 2–й мотопехотной дивизии. Сотрудники аналитического отдела могли теперь сделать следующие выводы: хотя бригада в Нойштадте не была указана в справочной литературе, как часть, предусмотренная для реорганизации, было все же очевидно, что она подлежала реорганизации, так как новый тип полевой гаубицы поступал только в части, которые в соответствии с новой структурой должны были получить одинаковое количество танковых и мотопехотных батальонов. Из этого следовало совершенно конкретное заключение, что бригада в Нойштадте могла рассматриваться как часть, проходящая реорганизацию по программе «Бундесвер 2000».

Разведывательная деятельность ГРУ как военной разведки государства с коммунистическим общественным строем была политизированной. Это сильно проявлялось как во внутрислужебной деятельности во всех инстанциях ГРУ так и при достижении целей самой разведывательной работы. Последствия тотальной политизации этого учреждения ощущались также в области информационной деятельности, причем вопросы политической позиции военнослужащих Бундесвера и союзников, как и боеспособность и боевой дух военнослужащих составляли самостоятельную область задач в списке основных задач информационной работы. Поэтому все публикации, касавшиеся этих проблем, были весьма интересны для сотрудников аналитического отдела.

Абсолютно ясно, что приведенные выше примеры анализа статей и публикаций ежедневной прессы не могут охватить все разнообразие направлений такой деятельности, а служат только пониманию общих тенденций и процессов в исполнении мероприятий в этом направлении.

Кроме того, описанием этих примеров я хотел показать читателю, какие результаты могла бы принести оценка таких источников информации как ежедневные газеты для разведпунктов ГРУ как разведывательных органов со специфическими заданиями. При этом, вероятно, следовало бы подчеркнуть, что обнаружение сведений военного характера в ежедневной прессе только редко подпадало под определенные правила. Правильно было бы даже сказать, что в 80 % случаев все определялось только случайностью. Так, например, за одну неделю те четыре ежедневные газеты, которые выписывал разведпункт в Магдебурге, могли бы поставить столько информационного материала, что он обеспечивал бы выполнение ежемесячного плана информационной работы аналитического отдела на целых 150 %. Но зато на следующей неделе, а также в течение всех остальных недель того же месяца, если взять как раз другой оценочный критерий для ежедневной печати, в них вообще не появлялось ни одной подходящей статьи. Если бы как раз в этот момент кому‑то постороннему пришлось бы оценить эту ежедневную прессу как источник информации, то он пришел бы к решению, что она как источник информации военного характера не приносит никакой пользы. Но я, опираясь на опыт двух лет моей работы в аналитическом отделе, могу заверить, что это вовсе не так.

По прошествии определенного времени у сотрудников аналитического отдела сформировался собственный стиль при оценке дневной печати. Я, например, начинал свою ежедневную работу с газетами с «Хессише Альгемайне», так как она, по моему мнению, как источник информации была особенно интересна. На втором месте у меня стояла газета «Мюнстерше Цайтунг». «Ханноверше Альгемайне» была для меня самой неинтересной. Газета «Рур — Нахрихтен», содержавшая время от времени статьи о 2–й эскадре ракет «Першинг» и об эскадрилье самолетов АВАКС, но редко публиковавшая информацию общего политического характера, касавшуюся еще процессов в чужой полосе разведки, была поэтому тоже совсем неинтересна. Зато для моего коллеги, напротив, «Ханноверше Альгемайне» и «Рур — Нахрихтен» представляли особый интерес. В то время как я направлял свое внимание при работе с газетными источниками на проблемы военного характера, мой коллега, как убежденный «штатский», как он сам себя называл, занимался аспектами агентурно — оперативного характера, чем способствовал только выполнению количественных требований к информационной деятельности, но ни в коем случае не осуществлению плана информационных задач ГРУ и вследствие этого разрушал выполнение всего информационного плана аналитического отдела, как одной из самостоятельных служб в разведпункте ГРУ, который формально состоял из информационных планов аналитика и его подчиненного. Из‑за того, что Лобанов систематически пренебрегал заданиями информационной работы в отношении военного характера, мне как его начальнику постоянно приходилось считаться с неприятностями. Так каждое собрание оперативного персонала, где обсуждались результаты информационной работы, превращалось для меня в боксерский бой в сверхтяжелом весе, из которого я всегда выходил проигравшим. Так как Лобанов был просто офицером запаса, который через три года все равно должен был вернуться к штатской жизни, ему было совершенно безразлично, сколько и какие служебные наказания он получал, потому что какой‑либо карьерный рост как кадрового офицера не стоял для него на повестке дня. В моем же случае каждое служебное наказание, считавшееся единственным эффективным средством для повышения эффективности работы офицера, теоретически означало угрозу для моей следующей карьеры. Зато эта ситуация, в которой я находился, была для руководства разведпункта ГРУ в Магдебурге очень выгодной. Я объясню почему. Метод работы моего полугражданского коллеги вел к тому, что я автоматически повышал качество и эффективность моей деятельности в качестве аналитика, чтобы улучшить общую картину деятельности аналитического отдела, так как меня как кадрового офицера ГРУ теоретически могли наказать за ошибки другого.

К другим личным особенностям, которые определяли стиль информационной работы офицеров аналитического отдела, относились также следующие. Если один пытался в течение более длинного периода прослеживать свои информационные документы на основе нескольких сведений или статей, которые касались одной и той же темы, то другой концентрировался на составлении информационных документов на основе отдельных однократных публикаций. Если у одного появлялись неясности и двузначности, то он продолжал работу над информационным документом, в то время как другой в подобном случае бросал эту работу.

Право на первую обработку ежедневной печати регулировалось среди офицеров аналитического отдела их внутренней договоренностью. Эта, на первый взгляд, мелочь имела особое значение в рамках деятельности аналитического отдела, так как сотрудник, первым получавший доступ к только что поступившим газетам, мог пользоваться также всем информационным разнообразием ежедневной прессы. Другой сотрудник, разумеется, был в худшем положении. Как правило, последовательность обработки ежедневной прессы устанавливалась в начале каждого месяца. Каждый сотрудник две недели в месяц первым получал доступ к ежедневным газетам. Такой договоренности не всегда придерживались. Так, я время от времени ловил своего коллегу на том, что он в течение моей недели тайком выбирал газеты с особенно интересными статьями и пытался их украсть. Это звучит странно, но я был вынужден, чтобы уберечь своего коллегу от искушения, хранить новоприбывшую прессу в течение «моей недели» в сейфе. Однако одновременно было абсолютно нормальным и делиться сведениями между собой. Это происходило в случае, если один перевыполнял свой ежемесячный план информационной работы, а другой, из‑за того, что в течение «его времени» в ежедневной печати не было опубликовано ничего существенного, оставался с пустыми руками.

Проблема раздела сведений, полученных сотрудниками аналитического отдела, систематически приобретала очень острую форму, если такой раздел происходил не только в пределах аналитического отдела между обоими его сотрудниками, но и внутри всего разведпункта ГРУ с оперативными сотрудниками. При этом нужно подчеркнуть, что во втором случае разделение сведений с оперативными сотрудниками разведпункта ни в коем случае не происходило добровольно. Как правило, одного из офицеров аналитического отдела вызывали к заместителю командира по оперативным вопросам или непосредственно к командиру разведпункта, которые вместе контролировали процесс выполнения плана информационной работы сотрудниками разведпункта. Во время короткого разговора аналитика или переводчика просили, при чем просьба носила форму приказа, помочь конкретному сотруднику разведпункта со сведениями в отношении определенных информационных задач. Руководство разведпункта не возражало и в том случае, если в ответ на такие просьбы поставлялись сведения по другим темам, которые, однако, должны были быть полными.

Теоретически ни заместитель командира по оперативным вопросам, ни сам командир разведпункта не могли приказывать моему коллеге или мне составлять информационный документ для третьего лица. Однако, в действительности в «просьбе» помочь офицеру оперативного состава отказать не могли. При этом нужно было исходить из того, что моя должность аналитика стояла на самой низкой ступени среди других сотрудников разведпункта — за исключением должности переводчика — внутри оперативной формации, что уже само по себе заранее исключало отказ от выполнения просьбы. В одном случае это вело к тому, что я должен был, независимо от того, справлялся ли я сам с выполнением моего ежемесячного информационного плана или нет, просто передать часть добытых мною сведений одному из оперативных офицеров. Иногда я отдавал не только не проанализированные сведения, которых было, однако, достаточно для составления информационных документов, но и полные проекты готовых информационных документов, чтобы данный оперативный офицер только размножил их и передал дальше уже под моим именем в Москву. Можно представить, что сотрудники аналитического отдела пытались защититься от этого всяким возможным образом, когда они утаивали лучшую информацию и иногда передавали оперативным офицерам очевидно уже заведомо непригодную информацию, которая из‑за своей негодности могла добраться лишь до разведуправления Вюнсдорфа. Исходящие из каждого разведпункта документы, прежде чем они передавались дальше в Москву, предварительно проверялись также в разведуправлении в Вюнсдорфе. Эта проверка теоретически должна была выполняться так называемым уполномоченным, отвечающим в разведуправлении за конкретный разведпункт. Таким образом, каждый разведпункт ГРУ располагал собственным уполномоченным в разведуправлении в Вюнсдорфе, должность которого соответствовала званию полковника. Прежде всего, к компетенции уполномоченного по разведпункту относилась обработка или предварительная проверка всех документов, которые передавались дальше из «его» разведпункта. К ним относились как информационные документы аналитического отдела разведпункта, так и все остальные, включая документы об агентурной деятельности, личных планах работы оперативных сотрудников и т. д. В круг задач каждого уполномоченного по разведпункту в рамках предварительной проверки входила проверка не только актуальности и содержания, но и исправление грамматических и орфографических ошибок, т. е. он практически выполнял работу, сравнимую с работой аналитика разведпункта ГРУ. После предварительной проверки уполномоченный по разведпункту (начиная с конца 1989 года в разведуправлении в Вюнсдорфе за магдебургский разведпункт отвечал некий полковник Лучкин) передавал документы на подпись начальнику 2–го отдела или его заместителю (эти должности в разведуправлении в Вюнсдорфе в 1990 году занимали соответственно полковники Толмачев и Дубко). Только после подписания документы отправлялись дальше в Москву. Время от времени уполномоченный отсылал документы назад в разведпункт, причем они снабжались еще едкими замечаниями уполномоченного.

Особое место при анализе открытых источников занимала работа со специализированными военными журналами, такими, например, как «Вертехник» («Военная техника»), «Зольдат унд Техник» («Солдат и техника»), «Веркунде» («Военное дело»), которые поступали в разведпункты ГРУ на территории ГДР. Как именно проводился такой анализ в аналитическом отделе можно продемонстрировать на конкретном примере номера журнала «Вертехник» за март 1992 года. Что же могло предложить офицеру — аналитику содержание этого номера журнала?

Итак, начнем с начала. Рубрика «Люди». Теоретически информационный материал этой рубрики мог бы дать повод для составления самостоятельных информационных документов, соответствовавших информационной задаче из основного списка информационных задач ГРУ, в том числе задачи E2102 «Сведения об изменении в руководстве вооруженных сил, а также в командном составе частей и соединений ФРГ и союзников по НАТО в Германии». Также теоретически аналитик включил бы такой информационный документ в информационный план на следующий месяц. Но в действительности в данном случае эта рубрика из мартовского номера не может использоваться для самостоятельного информационного документа по следующим причинам, что только сообщение 13 в этой рубрике, а именно, о назначении 18 февраля генерал — лейтенанта Хельге Ханзена в управление инспектора сухопутных войск, соответствовало вышеназванной информационной задаче. В такой ситуации аналитик поднял бы всю информацию об этом лице и ждал бы следующего номера «Вертехник», чтобы позднее все же составить самостоятельное сообщение на эту тему.

Следующая рубрика в данном номере журнала «Вертехник»: «Письмо из Бонна». В принципе, эта рубрика также не содержит информации, которая могла бы быть интересной для последующего анализа. Вероятно, аналитику мог бы броситься в глаза только следующий абзац, где речь идет о ежегодном заседании федерального правительства в Хартхёэ, так как фраза «сохранение воинской повинности с 12 месяцами обязательной службы, численность Бундесвера с 1995 года 370.000 человек, кадровая структура одобрена…» могла бы быть включена в одну из комплексных квартальных справок.

Статья «Противовоздушная оборона также против ракет TLVS и SAMPT», написанная Эрхардом Хекманном была бы уже существенно интереснее для аналитика разведпункта ГРУ. Уже после беглого просматривания статьи можно сформулировать следующие причины, которые вызвали бы вообразимый интерес аналитика:

— Перспективы планирования и перспективы разработки новых тактических систем противовоздушной обороны, так как в статье речь идет также о том, что другие страны НАТО планируют или уже разрабатывают зенитно — ракетный комплекс, который должен заменить американскую систему «HAWK»;

— Размер немецкого участия в этой программе развития, «так как национального немецкого решения, очевидно, не могло бы быть уже по одним финансовым причинам»;

— Внедрение TLVS (тактической системы ПВО) в Бундесвере, а именно в 2003 году, как это предполагалось в статье;

— Описание требований к TLVS, совместимости новых тактических систем противовоздушной обороны с другими видами вооружения и общее описание основных компонентов системы;

— Описание новых элементов структуры ВВС при условии принятия на вооружение TLVS;

— Предположения по поводу выбора потенциального партнера для Германии в разработке преемника зенитного комплекса «HAWK».

Рубрики: «Телекс Вертехник», «Спектр Вертехник» и «Сообщения Вертехник» за редким исключением представляли собой возможность составлять самостоятельные информационные документы, так как смысловая палитра этих рубрик была слишком «рассыпанной». Эту возможность можно было бы в виде исключения осуществлять только в том случае, если бы, например, аналитик выполнял планомерную и целенаправленную деятельность в отношении конкретной темы в течение полугода, что делало бы возможным взгляд как на деятельность вооруженных сил НАТО, так и на развитие видов вооружения и т. д. Эта возможность использовалась аналитиками только очень редко из‑за огромных затрат времени и сил.

Статья «Бюджет 1992 года — влияние на разработки и закупки военно — морского флота» вызвала бы у аналитика воодушевление. Уже один тот факт, что статью написал адмирал флотилии, являвшийся начальником седьмого отдела главного штаба ВМС, который отвечал за вопросы вооружения, пробуждал сильный интерес. Детальное описание влияния принятого бюджета на проекты вооружения флота — разработку и закупку систем вооружения и компонентов систем — выполнило бы все требования к составлению самостоятельного информационного документа. Однако при всех этих прекрасных вещах было одно «но», из‑за которого воодушевление аналитиков из разведпунктов ГРУ в Магдебурге, Лейпциге, Дрездене и Берлине упало бы с уровня «100» до нуля, а именно что все задания из «морской сферы» однозначно были выделены разведпункту ГРУ в Ростоке. Но все же не исключено, что какой‑то аналитик «закрыл бы глаза», и включил бы эту информацию в годовую справку. Но в принципе эта статья принесла бы мало пользы аналитикам из четырех вышеупомянутых разведпунктов ГРУ, как и другая статья мартовского номера «Противоминная оборона на море».

Статья «Вовлечение национальной промышленности в тыловое обеспечение вооруженных сил» в довольно сильной степени характеризуется теоретизированием и обобщениями. Исходя из этого, очень спорно, решился ли бы кто‑то из аналитиков разведпунктов ГРУ начать что‑то делать с этой статьей, хотя содержащиеся в статье сведения формально соответствовали области задач в списке основных задач информационной работы A 01000 «Действия военно — политического руководства страны в направлении дальнейшего развития собственных вооруженных сил».

Статья «Развитие колесных бронированных машин» Вольфганга фон Клицинга, посвященная теме эволюции военных колесных бронемашин в Германии, как и статья «Колесные машины Бундесвера» представляют собой хороший пример «информационного мусора», использование которого в общих частях ежеквартальной справки было бы весьма трудно вообразить. Эта публикация не содержит данных, которые были бы еще неизвестны или которыми по меньшей мере можно было спекулировать.

Статья «Расширение MLRS — Army Tactical Missile System» снова понравилась бы аналитику, хотя тема статьи «оснащение реактивной системы залпового огня (MLRS) тактическими управляемыми ракетами ATACM» (Army Tactical Missile System — армейская система тактических ракет) сама по себе была уже довольно известна. Ракета ATACM вызывала в Германии острые споры и дискуссии как преемник тактической ракеты «Lance», когда вышел этот номер журнала «Вертехник» в марте 1992 года. Я хотел бы объяснить почему. Тема ATACM была отмечена знаком актуальности уже в конце 80–х и, исходя из этого, ее в достаточной степени освещали в информационных документах в 1988 — 89 годах. Поэтому составление информационного документа на основе статьи было бы возможно, причем, однако, аналитик должен был ясно понимать, что на первый взгляд интересная тема MLRS‑ATACM уже в существенной мере утратила свою актуальность и положительная оценка его работы уже заранее была бы под большим знаком вопроса, хотя информационный документ на основе этой статьи выполнил бы информационную задачу Е 17 44 «Тактические ракетные системы вооруженных сил стран НАТО».

Без сомнения, в сравнении со статьей «Расширение MLRS — Army Tactical Missile System» гораздо интереснее показалась бы аналитику следующая статья мартовского номера «Тыловое обеспечение сухопутных войск» бригадного генерала Норберта Майевски, которая посвящалась теме реализации новых программ тылового обеспечение. Актуальность статьи определена тем, что она освещает проблематику текущего момента, так как в условиях сокращения численности войск тыла в мирное время больше чем на 30 %, Бундесвер столкнулся с возросшими требованиями к тыловому обеспечению из‑за растущей сложности военной техники и необходимости снабжения войск на значительно увеличившейся территории. Несмотря на то, что статья в ощутимой мере характеризуется теоретически — академическим стилем, она способствуют глубокому обзору следующих аспектов: новая концепция, тыловое обеспечение во время переходного периода, будущие требования. Об этой статье, впрочем, можно сказать только то, что она могла быть, очевидно, очень интересной для аналитика разведпункта ГРУ.

Между тем я хотел бы вернуться к остальному содержанию мартовского номера. Можно сказать, следующие публикации с большой вероятностью будут непригодны для оценки информации. В случае статьи «Автомобили бывшей ННА» само название говорит о том, что она не будет интересной для разведпункта ГРУ. Это касается также публикации «Патентный фонд бывшей ННА». Из других публикаций аналитик, вероятно, сделал бы выводы, что они либо не соответствуют нынешнему актуальному положению, либо их содержание не представляет интереса для разведпункта ГРУ. Кроме того, несколько статей не могли бы быть оценены, потому что отсутствие специальных знаний в определенных областях делало такой анализ невозможным. Как пример этого можно привести статью «Процесс определенной и воспроизводимой передачи отката», потому что сотрудники аналитического отдела, исходя из своей квалификации, не смогли бы понять проблематику статьи. Так что, в конечном итоге, из короткого анализа содержания мартовского номера журнала «Вертехник» можно было бы сделать следующие выводы, которые, вероятно, сделал бы и сотрудник аналитического отдела разведпункта ГРУ.

На основании сведений из мартовского номера журнала «Вертехник» 1992 года, вероятно, можно было бы приступить к составлению только трех информационных сообщений, написанных на основе следующих статей: «Противовоздушная оборона также против ракет TLVS», «Расширение MLRS — Army Tactical Missile System» и «Тыловое обеспечение сухопутных войск». При этом нужно сразу сказать, что информационные документы, составленные на основе вышеназванных статей, представляли бы собой типичный пример большинства информационных документов аналитического отдела. Тогда мог бы возникнуть и абсолютно оправданный вопрос, в какой степени такие информационные документы вообще полезны, если они занимаются преимущественно теоретическими аспектами и не охватывают актуальных действий главных объектов разведки разведпункта ГРУ? При ответе на такой вопрос нужно лишь условно признать, что польза от таких информационных документов действительно сомнительна, но это уже отдельная тема, которую я рассмотрю позже.

Прочий информационный материал мартовского номера, вероятно, посчитали бы информационными дополнениями к самостоятельным информационным документам, составленным на основе данных из других источников, или использовали бы их для включения в комплексные информационные справки общего характера. Само собой разумеется, описанная выше попытка смыслового анализа может служить только грубым примером аналитической деятельности со специальными журналами, который должен был показать только общие процессы анализа на основе ограниченного числа статей. Кроме того, абсолютно ясно, что также и основные информационные вопросы журнала «Вертехник» в марте 1992 года существенно отличаются от его главных тем за период 1988–1990 годов, когда СССР и другие государства Варшавского договора еще рассматривались как основной противник для Запада. Если сегодня после двухлетнего перерыва снова открыть уже нынешний номер «Вертехник», то можно увидеть в нем отчетливое изменение в сторону теории и обобщения, которое в сравнении с номерами 1988 — 90 годов уже больше не позволяет бросить более глубокий взгляд на деятельность Бундесвера и вооруженных сил НАТО на западногерманской территории, хотя, возможно, это только мое субъективное мнение. Между тем я хотел бы вернуться к вопросу, насколько важны были такие информационные документы, если они посвящались преимущественно теоретическим аспектам и лишь совсем немного — действиям непосредственных основных объектов разведки разведпункта ГРУ, и попытаться рассказать более подробно об этой теме. Этот вопрос занимал и меня самого с того момента, когда я был аналитиком аналитического отдела магдебургского разведпункта служба ГРУ, где информационная работа вообще длится слишком долго. Что касается более высоких инстанций информационной службы ГРУ, то этот вопрос встречался, очевидно, в повестке дня еще существенно раньше. Хотя информационная работа, которая проводилась на уровне аналитических отделов, соответствовала выполнению информационных заданий и время от времени попадала в точку, я не сделаю великого открытия, если скажу, что эта деятельность отвечала требованиям позавчерашнего дня в области информационной работы, если речь идет о пользе описанных выше информационных документов, которые в течение десятилетий делались по одному и тому же шаблону. В 1990 году пробил час и ответственные за функционирование оперативных отделов ГРУ начали, очевидно, проведение конкретных мероприятий, которые к этому моменту должны были коренным образом изменить положение в разведпунктах ГРУ в области информационной работы. К числу первых, кто мог почувствовать воздействие первых шагов этого комплекса мероприятий, соответственно относились сотрудники аналитических отделов. Я не могу, к сожалению, определить конкретные направления этого комплекса мероприятий, потому что весенние месяцы 1990 года, когда эти мероприятия начались, были моими последними месяцами на службе в ГРУ, причем я был, однако, свидетелем, как вдруг обычный процесс составления информационных документов на 80 % прекратил функционировать. При этом я думаю, что практически все информационные документы в первом полугодии 1990 года оценивались либо отрицательно, либо вообще не получали оценки. Как ответственному за информационную работу в магдебургском разведпункте ГРУ мне действительно буквально приходилось ломать себе голову, чтобы понять, что, собственно, произошло и почему все информационные документы на первое полугодие 1990 года, которые составлялись по тому же образцу как во втором полугодии 1989 года, получили такие жалкие оценки. Так как такая ситуация случилась впервые за все время моей деятельности в разведпункте, я решил, что это случайность, и был уверен, что речь шла об уникальном явлении. Но мне коренным образом пришлось изменить свое мнение, когда я во время командировки в разведуправление в Вюнсдорфе в июне 1990 года обсуждал этот исключительный случай с аналитиками других разведпунктов. Я был более чем поражен, когда узнал, что все другие разведпункты ГРУ в конце первого полугодия 1990 года столкнулись с подобными явлениями. Совершенно естественно, что эта проблема вызвала жаркие споры между представителями аналитических подразделений разведпунктов ГРУ, причем все пришли к единому выводу о том, что изменение процессов и основных направлений к этому моменту назрело и даже перезрело, но что такие изменения ни в коем случае не должны были проводиться таким способом, как это случилось в первом полугодии 1990 года, когда в первую очередь не учитывались условия и средства, используемые при ведении информационной деятельности сотрудниками аналитических отделов. Кроме того, во время обсуждения всплыли и другие темы, которые обосновывали крайнюю необходимость изменений в сфере информационной работы. При этом можно было сказать, что все аналитики стремились к этим изменениям, но не в той форме, в которой они проводились. К этим темам относилось следующее:

— Содержание и общий характер почти 70 % информационных документов, составленных на основе открытых источников

— Несовершенство спектра открытых источников, обеспечение объективного анализа действий и объектов разведки

— Недостаток знаний, который делал невозможной информационную деятельность в целом ряде специальных предметов, как, например, технологии, компьютерная техника, коммуникационные устройства и т. д.

— Дублирование направлений информационной деятельности аналитическими подразделениями на различных уровнях, причем для подчиненных подразделений исполнение нескольких направлений не было возможным, но они все же работали в этих направлениях, что вело к появлению поверхностных и с самого начала бесполезных документов.

К следующему аспекту, который я хотел бы осветить в связи с работой офицеров аналитического отдела, относится их деятельность при составлении документов для служебного использования внутри разведпункта ГРУ, которая уже упоминалась. Как правило, составление документов для внутрислужебного использования причислялось к непосредственным функциям аналитика разведпункта. Можно начать с таблицы «Выполнение плана информационной работы оперативным составом воинской части полевая почта 77 024». Представленный ниже на русском языке документ является точной копией документа на 3–й квартал 1990 года (оригинал, очевидно, еще сегодня хранится в архивах ГРУ). Этот документ велся ежеквартально, а также ежемесячно и еженедельно. Цели документа могут быть перечислены так:

1. Обеспечение контроля выполнения информационного плана сотрудниками разведпункта;

2. Определение самых опасных мест с целью установления новых основных тем при выполнении информационного задания;

3. Оценка личных способностей каждого сотрудника разведпункта при выполнении годового плана, информационного плана и, исходя из этого, составление выполняемого плана информационной работы для данного офицера на следующий год.

Этот документ, как и большинство документов, посвященных информационной работе разведпункта ГРУ, носил гриф «секретно». К особенностям данного документа относится, прежде всего, то, что его принадлежность обозначена только номером полевой почты воинской части. Кроме того, таблица не содержит указаний на происхождение сведений. Эти моменты по убеждению руководства разведпункта ГРУ Магдебург способствовали нейтральному характеру этой таблицы и позволяли скрывать разведывательную природу этого документа. Несмотря на то, что эта таблица велась еженедельно и ежемесячно, все же в колонке «План» давали число заданий, которые планировались на рабочий год с учетом конкретных направлений.

ВЫПОЛНЕНИЕ ПЛАНА ИНФОРМАЦИОННОЙ РАБОТЫ ОПЕРАТИВНЫМ

СОСТАВОМ В/Ч ПП 77024 ЗА III КВАРТАЛ 1990 ГОДА

Воинское звание Фамилия, ИС ИД ОБТ и В ЛД ДМ ИТОГО
Инициалы
план факт. план факт. план факт. план факт. план факт.
под/п — к Новожилов В. Е.
под/п — к Савин Е. М. 3 1 12 6 — „- 8 12 4
под/п — к Трусов В. М. 2 2 8 3 4 1 5 3 2
под/п — к Петраченков В. П. 2 2 12 7 2 3 4 2 2 4
под/п — к Кондратюк В. П. 1 10 6 2 1 4 2 1
майор Мотинов О. В. 1 1 10 8 4 4 1 1
майор Безниско 6 3 2 1 1 1 2
майор Воробей Н. И. 1 8 5 2 2 2
майор Масленников А. В. 1 1 8 4 2 2 1
майор Корж В. П. 1 6 5 1 2 I 1
майор Панин Е. М 1 8 7 2 3 1 1
майор Чернов А. М. 2 1 12 5 4 3 5 4 2
майор Курушин А. В. 2 8 5 4 - 1
капитан Орлов А. Е. 1 - - 5 8 -
майор 1
ст. л — т Лобанов 4 4 48 40 - - 2
капитан Кончаловский А. А. 5 5 60 48 - - 5
ВСЕГО 28 17 216 152 29 16 38 31 26 7

ПРИМЕЧАНИЕ: ИС — Информационная справка

ИД — Информационное донесение

ОБТ и В — Образцы боевой техники и вооружения

ЛД — Легализационные документы

ДМ — Документальный материал

Таблица составлялась аналитиком разведпункта ГРУ в четырех экземплярах и велась одновременно следующими людьми: уполномоченным по магдебургскому разведпункту ГРУ в разведывательном управлении в Вюнсдорфе полковником Лучкиным; командиром разведпункта ГРУ в Магдебурге полковником Жердевым; заместителем командира по оперативной работе подполковником Новожиловым и аналитиком разведпункта ГРУ.

При этом все упомянутые люди должны были быть готовы каждый месяц сообщать наверх о ходе выполнения информационного задания. Между тем полезно было бы еще раз бросить взгляд на таблицу и более конкретно проследить результаты, достигнутые разведпунктом ГРУ в Магдебурге, он же воинская часть с номером полевой почты 77 024, в начале 3–го квартала. Из 28 запланированных информационных справок было выполнено 17. Из 216 информационных донесений в плане были выполнены 152. Из 29 запланированных образцов военной техники были приобретены 16. Из 38 запланированных легализационных документов был приобретен 31. Из 26 запланированных официальных оригиналов было добыто 7. Таким образом, в начале 3–го квартала 1990 года из в целом 337 запланированных компонентов в области информационной работы в действительности было получено 223. В общем и целом, это очень хороший результат, так как за шесть рабочих месяцев практически было выполнено больше 60 % плана информационной работы (по сравнению с 1989 годом, когда в тот же самый временной период выполнены были только 30 %). Таблица показывает также самые опасные места в плане информационной работы разведпункта ГРУ. На основе данных в таблице можно отчетливо заметить, что особенно плохая ситуация в начале 3–го квартала сложилась в области приобретения документальных материалов, где из 26 запланированных документов удалось получить только 7, т. е. меньше чем 30 % за 6 рабочих месяцев. Таким образом, руководство разведпункта теоретически должно было предпринять следующие меры, чтобы спасти ситуацию: после приобретения документального материала «опытными» офицерами разведпункта перераспределить приобретенные документы и отправить их дальше уже под именем офицеров, выполнение плана которыми в этой области выглядело особенно безнадежным. К другим документам, которые, как правило, составлялись аналитиком разведпункта ГРУ для внутрислужебного использования, также относился процент выполнения плана информационной работы, который выводился в табличной форме.

Сов. Секретно

Экз.№

ПРОЦЕНТ ВЫПОЛНЕНИЯ ПЛАНА ИНФОРМАЦИОНН0Й РАБОТЫ

ЗА III КВАРТАЛ 1990 ГОДА РАЗВЕДПУНКТОМ № 1147

Всего Агенты Доверенные Изучаемые Взаимод. Пресса Прочие
ИНФОРМАЦИОННЫХ ДОНЕСЕНИЙ 152 6 12 10 30 96
(%) 3,94 7,89 6,57 19,8 60
ИНФОРМАЦИОННЫХ СПРАВОК 17 2 5 10
(%) 11,76 29,41 58,82
ОБРАЗЦОВ БОЕВОЙ ТЕХНИКИ 16 4 3 1 8
(%) 25 18,75 6,25 50
ЛЕГАЛИЗАЦИОННЫХ ДОКУМЕНТОВ 31 6 25
(%) 19,35 80,64
ДОКУМЕНТАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ 7 7
(%)
ИТОГО ПО ИСТОЧНИКУ 12 21 11 75 106
(%) 5,38 9,41 4,93 33,63 47,53

КОМАНДИР РАЗВЕДПУНКТА № 1147 ПОЛКОВНИК:

НАЧАЛЬНИК ОПЕРАТИВНОГО НАПРАВЛЕНИЯ ПОД/П — К:

РЕФЕРЕНТ ОПЕРАТИВНОГО НАПРАВЛЕНИЯ К — Н:

В отличие от вышеназванного документа таблица процента выполнения плана информационной работы несла гриф «Совершенно секретно», причем эта таблица уже очень отчетливо демонстрирует ее разведывательный характер. К другим особенностям этой таблицы относится как регулярность ее составления, так и число сделанных экземпляров. Так, эта таблица делалась только один раз в квартал и в одном экземпляре. Эта таблица, сделанная аналитиком разведпункта, потом включалась ответственным за оперативную работу в разведпункте, в моем случае подполковником Новожиловым в квартальные документы о результатах оперативной деятельности разведпункта ГРУ.

Как и другие документы, которые составлялись в табличной форме аналитиком разведпункта ГРУ, таблица процента выполнения плана информационной работы преследовала определенный ряд внутрислужебных целей: исследование динамики изменения выполнения заданий информационной работы, степень включения источников в информационную работу и распознавание как очень производительных источников, так и тех, доля которых в полученных сведениях или других компонентах плана информационной работы была слишком незначительной. Между тем приведенный вариант изображает только более простую вариацию таблицы, в которую по мере надобности могли бы вноситься также и другие сведения. Например, в таблице также могло указываться, какие источники, сколько сведений или компонентов поставили для исполнения информационного плана в соответствующих областях на отчетный временной период. В таком случае я указывал начальные буквы агентурного псевдонима известных мне агентурных источников и заголовки поставленных ими сведений и т. д. Похожие отметки делались также в случае источников из прессы. Но я снова хотел бы вернуться к образцу данной таблицы. Этот документ мог бы послужить косвенным подтверждением тезиса, который мы позже еще обсудим. А теперь я скажу только несколько слов об основной мысли этого тезиса, который состоит в том, что качественный уровень средств и возможностей разведпунктов ГРУ в оперативной сфере отрицательно влиял на весь комплекс агентурной деятельности, но руководство ГРУ при этом не хотело официально признавать этот факт.

Я имею в виду следующее: руководство ГРУ намеренно отвергало даже саму постановку вопроса, согласно которой оперативное направление даже из‑за одной недоразвитости качественного уровня находящегося в его распоряжении средств и возможностей вызывала уже заранее чувство второстепенности агентурного потенциала, который вербовали и вели оперативные сотрудники. ГРУ хотело верить, что сотрудники оперативного направления, осуществлявшие свою деятельность подобно сотрудникам стратегического направления в их сфере, в своей области компетентности ни в коем случае качественно не уступали этим своим коллегам из стратегического направления. Но реальность не подтверждала эту убежденность руководства ГРУ, превращая результаты агентурной разведывательной работы оперативного направления в противоположность. Выражением этой ситуации стало содержание таблицы, которое я хотел бы проанализировать. Из 152 информационных донесений, только шесть были составлены на основе сведений, полученных категорией «собственно агентов», что составляет 3,9 % в сравнении с другими категориями источников. Здесь нужно учесть, что 152 информационные донесения возникли не в течение одного 3–го квартала, а с начала года до 3–го квартала включительно. Не нужно быть специалистом, чтобы понять всю вытекающую из этого источника информацию. Если мы исходим из того, что при более позднем анализе в центре в Москве будет принято только 70 % (очень оптимистичное представление!), то косвенное подтверждение получает не только вышеназванный тезис, но и другой, а именно, что, очевидно, эта деятельность не дает результатов, или что деятельность с такими результатами не стоит используемых для нее финансовых затрат, человеческих усилий и прочих издержек. Такие категории как «доверенные лица» и «изучаемые лица» тоже принадлежали к источнику, который следует обозначить под общим понятием «агенты». Эти категории поставили на 3–й квартал сведения, которые составляли соответственно 7,8 % и 6,5 % из 152 информационных донесений. Таким образом, все три категории обеспечили долю в 18,5 % от общего количества информационных донесений. Эти 18,5 % по словам подполковника Новожилова, официально занимавшего пост ответственного за оперативную работу в магдебургском разведпункте ГРУ, могли бы рассматриваться только как шутка. Сегодня я хотел бы еще раз поддержать его слова, если исходить из того, что магдебургский разведпункт действовал в первую очередь как орган агентурной разведки.

Но полезно было бы проследить также долю участия общей категории источников «агенты» в других сферах деятельности разведпункта ГРУ. В области информационных справок агенты поставили информацию только в двух случаях, что составляло 11,7 % от общего количества. Процентная доля вклада агентов в области информационных донесений кажется выше, что вызвано, однако, только незначительным общим числом всех документов в этой области.

Следующей областью были образцы оружия и военной техники. Тут процентная доля агентурных источников достигла ее наивысшей границы, причем от собственно агентов исходило 25 %, из категории доверенных лиц 18,7 %, и из категории изучаемых лиц 6,25 % предметов (при этом сразу нужно подчеркнуть, что в этих случаях речь шла преимущественно об отслуживших свое радиозондах и только два или три раза о загадочных микрочипах, о происхождении и назначении которых никто ничего не знал). Таким образом, это процентное участие в этой области достигало примерно 50 %. В области легализационных документов можно установить приобретение 19,35 % документов и в области документального материала соответственно 0,00 %. Следовательно, распределение доли агентурных источников в общих результатах деятельности во всех пяти областях соответственно с таблицей происходило, как указано ниже: агенты 12 или 5,3 %, доверенные лица 21 или 9,4 % и изучаемые лица 11 или 4,93 %. Вот и выясняется, что участие агентурных источников в приобретении 223 документов и предметов к 3–му кварталу в 1990 году составило только 19,6 %. Соотношение между 19,6 % из агентурных источников и 80,4 % из прочих источников (под этим следует понимать, прежде всего, прессу и сотрудничающие органы) более чем очевидно, и оно показывает, в какой степени разведпункт ГРУ как орган агентурной разведки мог использовать агентурный потенциал. И этот документ, который был приведен как пример, представляет собой абсолютно типичное отображение пропорции агентурных источников в пяти основных областях деятельности разведпункта, причем период до 3–го квартала в 1990 году не относился к самым худшим для магдебургского разведпункта, как уже упомянуто, по сравнению с похожим временным периодом в 1989 году.

К другим видам действий аналитического отдела, который занимался самостоятельной деятельностью, относилось также в первую очередь участие аналитика или переводчика в теоретических учебных мероприятиях для оперативных сотрудников разведпункта ГРУ. Такие действия определялись одним из внутрислужебных циркуляров представителя командования разведпункта. При этом нужно подчеркнуть, что эти действия обеспечивались аналитическим отделом как самостоятельной службой. Они проводились регулярно и на трех уровнях: политический, агентурно — оперативный и военный уровень. Мероприятия в каждой из трех областей проводились в соответствующей форме. Начнем с мероприятий в политической сфере, которые проводились в форме коротких совещаний, брифингов для оперативных сотрудников. Главным направлением таких брифингов было обсуждение актуальных внутриполитических и внешнеполитических событий, прежде всего, в Федеративной Республики Германии. Во время таких брифингов, которые по внутреннему распорядку происходили по средам и по пятницам, и оперативный персонал тоже информировал о новостях в агентурно — оперативной и военной областях. Но основная цель таких брифингов для оперативных сотрудников разведпункта состояла в получении общих представлений и знаний об актуальных событиях в основном из внутриполитической и внешнеполитической жизни ФРГ и частично из агентурно — оперативной и военной сфер. Вовсе не будет преувеличением, если я скажу, что оперативный состав разведпункта очень нуждался в таких брифингах, и нуждался по той простой причине, что за исключением двух — трех офицеров, которые были хорошо проинформированы в общих вопросах, большинство офицеров предпочитало пользоваться этими брифингами для закрытия своих информационных дыр, которые существовали у них, несмотря на использование немецких и русских средств массовой информации. Эта ситуация приводила в бешенство заместителя командира по оперативным вопросам, подполковника Новожилова, возглавлявшему оперативный персонал, так как он, будучи высококвалифицированным специалистом ГРУ, прекрасно понимал необходимость хорошо информированных разведчиков. Я никогда не забуду яростное замечание Новожилова, на которое во время собрания никак не мог возразить ни один из оперативных офицеров, когда он сказал: «Коллега, меня не удивило бы, если бы вы однажды проснулись и даже не заметили бы, что за дверями вашего кабинета находится не наше подразделение, а подразделение ведомства по охране конституции или еще хуже, БНД, но вам же не было бы до этого дела, не так ли?» Эта фраза стала позднее любимой поговоркой среди оперативных офицеров.

Информирование оперативных офицеров во время этих совещаний было не таким легким и беспроблемным, как могло бы показаться на первый взгляд. Нужно было не только громко зачитать из газеты несколько статей на актуальные темы, но любой доклад в рамках такого информационного обзора должен был освещаться и оцениваться под углом классовой точки зрения. Это классово — сознательное обсуждение актуальных сообщений с большим вниманием контролировалось заместителем по политической части, причем он сам никогда не забывал твердым словом припечатать «акул империализма».

Когда я сегодня описываю события 1988 — 90 годов, я ни в коем случае не пытаюсь намеренно показать ситуацию в разведпункте так, что она могла бы постфактум выглядеть смешной. Привычный штамп «империалистические враги социализма» принадлежал к рутинным будням офицеров разведпункта ГРУ и оставался общепринятым и после четырех лет горбачевской перестройки. Об этом нужно сказать еще кое‑что. ГРУ как разведывательную службу высшего военного руководства страны и после четырех лет перестройки никак не затронули такие явления как гласность, демократизация и т. д. Когда я в 1988 году приехал в Магдебург, то просто испугался, увидев, что в разведпункте царила атмосфера воинственного коммунизма 50–х годов. Когда я говорю об этом, то вовсе не хочу сказать, что тогда я уже был настроен оппозиционно по отношению к системе. Как раз наоборот, я, как и миллионы мне подобных, видел в господствующей идеологии неизбежную необходимость, и именно на ней основывал свои представления о ценностях. Но дух, с которым я столкнулся с первого дня в разведпункте, шокировал меня своей жесткой коммунистической несовместимостью с любыми проявлениями свободы и демократизации как внутри, так и вне разведпункта.

Информационная деятельность офицеров аналитического отдела на агентурно — оперативном и военном уровне выражалась в ходе двухдневных и пятидневных внутрислужебных семинаров оперативного персонала разведпункта, которые проводились соответственно ежемесячно и ежеквартально. Следует сразу пояснить, что означали эти семинары. Основное назначение таких «мероприятий» состояло в обновлении знаний и обмене опытом оперативных офицеров разведпункта в области шпионского ремесла.

Комплекс действий в рамках таких семинаров распространялся на следующие области и проводился, как правило, ответственными за соответствующую службу в разведпункте: шифрование и работа с секретными документами (отдел «шифрование и секретная документация»); использование радиостанций (отдел «специальная радиосвязь»); фотографирование, использование оперативных технических средств, тайнописи для документов (отдел «оперативная техника и лаборатория»); актуальные изменения в агентурно — оперативной и военной сферах в ФРГ (аналитический отдел); аспекты тылового обеспечения внутрислужебной деятельности разведпункта ГРУ (отдел тылового обеспечения) и политическое обучение (заместитель командира разведпункта по политической части). К самым важным аспектам при проведении семинаров оперативного персонала разведпункта относились учебные мероприятия в области оперативной деятельности, которым посвящалось до 70 % семинарского времени. Проводили их заместитель командира по оперативным вопросам и командир разведпункта лично. Известными мне направлениями учебы в этой области были вербовка агентов, встречи с агентами, моментальные контакты, выбор и наполнение тайников, а также разработка легенд для агентов и т. д. «Учебная деятельность» аналитического отдела во время проведения этих семинаров проводилась как самостоятельная служба в разведпункте ГРУ, для которой в соответствии с этим были предусмотрены от двух до четырех часов времени. Темы докладов во время семинаров для аналитического отдела определялись заместителем командира по оперативным вопросам за две недели до семинара. Основные моменты таких докладов лежали, как правило, в области разъяснения общих проблем военного и реже агентурно — оперативного характера. Доклады аналитического отдела на семинаре в большинстве случаев рассматривали только один вопрос, но при этом от аналитика или переводчика аналитического отдела ожидалось освещение всей проблематики этого вопроса от «а» до «я».

Темы докладов, которые должны были делать аналитик или переводчик, не раз приводили их в замешательство. Дело в том, что у обоих иногда просто не было достаточной квалификации, чтобы даже самим справиться с темой. Но доклад, который способствовал бы углублению знаний по теме, вообще не мог бы быть сделан в таких случаях. Другой причиной было то, что большинство представителей оперативного состава, как будет еще сказано ниже, перед их зачислением в Академию Советской Армии служили в частях самых различных родов войск. Так среди оперативных офицеров магдебургского разведпункта ГРУ были бывшие артиллеристы, летчики, пехотинцы и т. д. Представьте себе ситуацию, когда аналитику приходилось делать доклад на абсолютно чужую для него тему, как, например, «Особенности развития тактических управляемых ракет для корпусного уровня сухопутных войск», перед бывшими специалистами — ракетчиками. Самой неприятной частью такого доклада была последняя, когда наступало время для вопросов слушателей. В этом случае аналитику не помогало, что доклад был составлен на основе информационных документов ГРУ и информационных бюллетеней разведуправления Вюнсдорфа и преследовал цель только проинформировать слушателей об общих тенденциях в отношении конкретного аспекта. Хотя сей факт был ясен для всех, но спрашивающие ведь и не пытались своими вопросами получить ответ на не понятые моменты в докладе, зато задавали их только, чтобы «завалить» докладчика, продемонстрировав его некомпетентность. Поэтому этот вид деятельности вызывал дикую ненависть у обоих сотрудников аналитического отдела.

К дальнейшей деятельности разведывательных пунктов ГРУ относилось приобретение официальных оригиналов документов, образцов военной техники и вооружения и легализационных документов.

Особенно успешными в этой деятельности были сотрудники разведывательного центра в Карлсхорсте и разведпункта ГРУ в Лейпциге. Под официальными оригиналами понимали документы соединений, частей и подразделений вооруженных сил НАТО, планы учений, топографические карты, уставы, служебные распоряжения, инструкции по эксплуатации для различных видов вооружения. Еще к ним относились компьютерные программы различного вида, планы предприятий военной промышленности и т. д. За время моей службы в Магдебурге каждый год приобретались самое большее от десяти до двенадцати официальных оригиналов.

Как уже было сказано, прорыв в этом направлении обеспечивали разведчики из Лейпцига и Берлина за счет приобретения оригиналов, которые носили, однако, преимущественно гражданский характер. В Лейпциге основным источником была Лейпцигская ярмарка, где удавалось добыть большую часть описаний новых материалов, компьютерных разработок и т. д., которые на основе приблизительных анализов, по мнению командования лейпцигского разведпункта, могли бы использоваться в военной промышленности. Деятельность же других разведчастей не могла увенчаться таким успехом, потому что у них не было таких возможностей.

Значительно больше усилий должны были прилагать сотрудники всех подразделений ГРУ для приобретения образцов военной техники и оружия. Трудности в ряде случаев были вызваны тем, что качественный уровень большинства агентов, которых вели оперативные сотрудники, не мог, к сожалению, обеспечить выполнение этой задачи на необходимом уровне. На примере разведпункта ГРУ в Магдебурге я мог бы показать, что большинство оперативных офицеров были вынуждены концентрировать свои усилия на добыче радиозондов, так как «доверенные лица» из окружного командования пограничных войск не в состоянии были поставлять буквально никаких других сведений и могли зарабатывать деньги только путем приобретения этих устаревших радиозондов. До 1990 года скопилась такая большая куча этих радиозондов, что главному управлению в Москве пришлось отдать распоряжение, что в дальнейшем добыча радиозондов больше не будет засчитываться как получение образца военной техники.

Вопреки всем неудачам в этой области неправильно было бы утверждать, что деятельность в этом направлении однозначно не давала никаких результатов. К очевидным успехам магдебургского разведпункта можно было причислить, например, приобретение лазерного прицела для танка «Леопард 2» в 1987 году.

Деятельность разведпунктов ГРУ при приобретении легализационных документов была более успешной. Под легализационными документами понимали, прежде всего, следующие документы: оригиналы удостоверений личности граждан западных государств, заграничных паспортов, водительских удостоверений, а также платежных документов, кредитных карточек, служебных удостоверений и т. д. К легализационным документам относились также копии вышеупомянутых документов. В среднем все разведпункты поставляли по 40–50 оригиналов и копий персональных документов. В каждом разведпункте были профессионалы, специализировавшиеся исключительно на приобретении легализационных документов. В магдебургском разведпункте во главе «добытчиков» стоял именно такой настоящий профессионал, некий подполковник Евгений Савин. На его долю припадали до 70 % всех отправок легализационных документов в разведпункте. Этот факт объяснялся тем, что Савин уже четыре года служил в разведпункте и располагал самой широкой агентурной сетью в сравнении с другими офицерами части. В деле приобретения легализационных документов Савина делало непревзойденным мастером то, что он поставлял не отдельные документы или копии, а целые комплекты личных документов на одного человека. Примером такого полного комплекта персональных документов были документы военнослужащего Бундесвера с удостоверением личности, водительским удостоверением и военным билетом.

Как уже сказано, копии оригиналов тоже относились к легализационным документам. Количество копий сильно упало, когда сотрудникам ГРУ был воспрещен доступ на контрольно — пропускные пункты на границе ГДР и ФРГ из‑за сокращения сотрудничества с властями ГДР. До конца 1989 года приобретение копий осуществлялось за счет сотрудничества с пограничными войсками ГДР. За время моей службы в Магдебурге я неоднократно принимал участие в операциях, связанных с получением копий на одном из пограничных контрольно — пропускных пунктах. Проводились они следующим способом.

Я приезжал с моим коллегой, специалистом из отдела оперативной техники [5], примерно в восемь часов утра, с полным набором фотоаппаратуры на пограничный КПП в Мариенборне, который находился в области ответственности разведпункта на территории ГДР. Пограничники на КПП уже были заранее проинформированы командованием пограничного округа о нашем прибытии. После вежливой беседы мы устанавливали в специально подготовленной для нас комнате нашу аппаратуру. Так как мой опыт в обращении с фототехникой ограничивался ее ношением, я после нашего прибытия мог еще часок побездельничать, пока мой коллега занимался установкой и налаживанием фотоаппаратуры.

При фотокопировании персональных документов западных граждан, которые пересекали границу между ФРГ и ГДР в Мариенборне, мы опирались на инструкции главного управления, где были определены главные направления такого вида деятельности. Так, личные документы западных граждан должны были соответствовать следующим критериям:

— Возраст владельца (владелицы) должен был быть между 25 и 45 годами;

— Дата выдачи документов по возможности не должна была быть старше, чем один или два года. Идеальными были документы, выданные в текущем году.

— Важны были, прежде всего, документы нового образца;

— По возможности в документах не должно было быть въездных виз социалистических стран.

Иногда мы перед командировками на пограничный пункт Мариенборн получали указания, что мы должны сконцентрировать наше внимание на документах граждан, которые проживали в конкретных областях ФРГ или странах — членах Европейского сообщества.

Отношение пограничников ГДР на пропускном пункте к нам как к представителям советской спецслужбы, они точно не знали, какую именно службу мы представляли, особенно ощутимо изменилось с осени 1989 года. Во время последних посещений КПП поведение пограничников было преувеличенно холодным и отстраненным. Но, как казалось мне тогда, это поведение вызывалось отнюдь не их просыпающимся сознанием, а распоряжениями министерства внутренних дел ГДР.

Как я узнал из бесед с коллегами из отдела оперативной техники, переснятые нами личные документы западных граждан использовались в одном из отделений главного управления в Москве как прототипы при изготовлении фальшивок. Как рассказывал мне один из моих тогдашних коллег, некий капитан Орлов, который сам служил в этом отделе, эти фальшивки по качеству были лучше оригиналов и считались «пригодными для прохождения контроля в аэропортах», т. е. обладали наивысшей ступенью надежности при проведении проверок различного вида.

Раз я уже коснулся темы «Личные документы», то хотел бы рассказать также об обеспечении ими сотрудников разведпункта. Для меня тогда это выглядело так, как будто количество личных документов, которыми располагали сотрудники ГРУ, относилось к правилам хорошего тона среди сотрудников. Чаще всего у моих тогдашних коллег были:

— удостоверения личности офицера Советской Армии;

— специальные документы разведуправления Вюнсдорфа, с подписью командующего Западной группы войск, у которых было приблизительно следующее содержание: «Предъявитель данного документа обладает чрезвычайными полномочиями для выполнения специальных заданий для штаба ЗГВ. Представители всех советских учреждений и организаций, а также органы власти ГДР, должны оказывать предъявителю этого документа всяческую необходимую помощь и поддержку».

Текст этот был написан по — русски и по — немецки. Однако в начале 1990 года из‑за быстрого и резкого сокращения сотрудничества с властями ГДР эти документы у сотрудников разведчастей ГРУ были изъяты.

— вид на жительство в ГДР, оформленный на вымышленное имя;

— гражданское удостоверение, оформленное на настоящее имя. Зато все другие сведения в этом документе были фальшивыми. На территории бывшей ГДР только гражданские служащие ЗГВ обычно располагают такими документами. Как раз такой документ имел при себе один из оперативных офицеров магдебургского разведпункта ГРУ, когда служащие БКА арестовали его 18.11.91 при встрече с агентом.

Все направления деятельности всех разведывательных инстанций ГРУ и военных миссий ежегодно оценивались главным управлением в Москве по четырехзначной шкале. Наивысшей оценкой в этой шкале была оценка «ценный». Ставили такую оценку очень редко и только за сведения, которые были действительно чрезвычайно важного значения. За два года моей командировки в Магдебурге наш разведпункт получил оценку «ценно» только восемь раз. Четыре раза из них ее получали за полные комплекты личных документов западных граждан, добытые подполковником Савиным.

Как почти все в деятельности разведпунктов ГРУ и военных миссий, выставление оценок главным управлением тоже не обходилось без некоторого мошенничества. Так, например, некий капитан Боев до 1987 года занимал должность аналитика в магдебургском разведпункте. Его тесть занимал влиятельную должность в одном из отделов главного управления в Москве, который занимался обработкой технических сведений из агентурных источников. Жена Боева после своих частых поездок в Москву привозила своему мужу еще не проанализированные сведения из отдела ее отца, которые Боев потом после соответствующей обработки по официальным каналам снова через Вюнсдорф отправлял назад в Москву. Потому не стоит удивляться, что за время своего пребывания в Магдебурге с 1982 по 1987 годы Боев двадцать раз получил оценку «ценно». Чтобы картина была полнее, нужно сказать, что я за всю мою командировку с 1988 по 1990 годы только один раз получил оценку «ценно», причем за информацию, полученную от коллег из командования округа пограничных войск ГДР.

Следующей оценкой на шкале главного управления была оценка «представляет интерес» (ПИ). ПИ была в большинстве случаев самой распространенной оценкой, получение которой не требовало особых трудов. Мне удавалось получать до тридцати ПИ каждый год. Так как мне не тяжело было составлять информационные донесения, которые главное управление оценивало как ПИ, и так как за ПИ получали благодарность, я довольно быстро смекнул, как можно было бы лучше всего обходиться с этим. Так я очень быстро начал использовать, например, мою сноровку при составлении информационных документов и составлять их для моих коллег в обмен на собранный ими информационный материал. Ситуация была такова, что у большинства оперативных офицеров, в годовые планы которых тоже были включены анализ и составление информационных документов, к сожалению, были, как правило, проблемы с определенными аспектами информационной работы. Под проблемами оперативников я понимаю, прежде всего, что не каждый из них в жестких условиях работы с агентами был также готов отдавать множество сил и времени бумажной работе. Если, к примеру, у одного оперативного офицера был материал для трех информационных донесений, я составлял для него из этого материала одно информационное донесение, получая в награду за это информационный материал на два других донесения.

Тогда я очень гордился тем, что мог без труда составлять по одному информационному донесению в день, хотя ежемесячный план предусматривал в целом только шесть. Первое время, когда я заметил собственные способности, я как молодой бог составлял их не меньше, чем по десять в месяц. Позже, после ряда событий, с которыми я столкнулся против своей воли, я оставил такие испытания силы.

Следующая оценка на шкале главного управления, если идти сверху вниз, была «не представляет интерес» (НПИ). Получать НПИ означало утратить всяческое расположение со стороны главного управления, командования разведпункта и т. д. Но НПИ было игрушкой по сравнению с оценкой «оценке не подлежит» (ОНП), стоявшей в самом низу на «судейской шкале», как шутили сотрудники разведчастей ГРУ. ОНП значило, что с тем, кто получил эту оценку, теоретически покончено на остаток года. Я имею в виду, что каких бы результатов в будущем не достиг офицер, получивший ОНП, он все равно на весь оставшийся год обречен был носить клеймо самого плохого сотрудника и терпеть придирки.

О том, как происходило непосредственное оценивание информационных документов в ответственном за это отделе информационного центра в Москве, могло бы свидетельствовать описание некоего Курушина, который в мое время занимал должность оперативного офицера в магдебургском разведпункте ГРУ. После дальнейшего отправления информационного документа и подшивания третьего или четвертого сопроводительного формуляра в папку — регистратор с секретными документами никто больше не интересовался дальнейшей процедурой обработки самого информационного документа. Между тем второй экземпляр поступал в аналитический отдел разведуправления в Вюнсдорфе, где он пропадал на полках архива КРЦ. Первый экземпляр информационного документа приземлялся на письменном столе одного из информационных отделов центра в Москве. Курушин, который перед поступлением в Академию Советской Армии несколько лет служил в аналитическом отделе, описывал процесс обработки и оценки так. Как правило, оценка на двести процентов зависела от настроения проверяющего, спал ли он хорошо или плохо. Когда я сегодня вспоминаю о тех рассказах, то еще до сих пор могу представить следующую картину:

«Понедельник в информационном отделе центра, на рабочем столе стопки входящих и исходящих информационных документов. За столом сидит не выспавшийся капитан или старший лейтенант, который вчера слишком хорошо отпраздновал. Он вытягивает из бумажной горы на своем столе информационный документ, поступивший с почтой в понедельник. Заголовок документа звучит, например, так: «Влияние использования микропроцессоров на расширение коммуникативных каналов частей и подразделений войск связи на тактическом уровне» и вызывает у аналитика однозначную реакцию: «К чертям всю эту хреновину!». Документ оказывается в мусорной корзине. Другой заголовок, например, «К вопросу о внедрении новых видов вооружения во 2–й мотопехотной дивизии» выглядит успокаивающим и его, по меньшей мере, перелистают, хотя и тут нет гарантии, что дойдет до оценки».

Само собой разумеется, этот пример не может рассматриваться в качестве типичного образца процедуры оценивания в московском центре. Это только показывает, что документы могли обрабатываться и так тоже. Мой единственный подчиненный в разведпункте, некий лейтенант Лобанов, с которым я вместе работал в аналитическом отделе в 1988–1990 годах, обладал редким талантом собирать кучу ОНП. И что бы он не делал для улучшения качества составленных им донесений, все было напрасно. Каждый раз, когда он получал очередную ОНП, его чувства отражались на лице с такой мимикой, что тот, кто видел его в этот момент, не знал, как ему реагировать — то ли покатываться от смеха, то ли смотреть на него с глубоким сочувствием. Это звучит, вероятно, жестоко, но каждый раз, когда я узнавал, что Лобанову поставили ОНП, я молниеносно бежал в наш кабинет, чтобы не упустить то представление, которое непроизвольно устраивал Лобанов.

Случай Лобанова был типичным для системы ГРУ. Не нужно было обладать замечательными способностями, можно было получить кучу ОНП, что наносило вред репутации разведпункта — и ничего! Но только при условии, что этот офицер ладил со всеми начальниками, считался совершенно лояльным, и никогда не высказывал собственного мнения.

Отношение сотрудников разведпункта ГРУ к ошибкам, совершенным одним из них, было в ряде случаев весьма своеобразным. Большинство сотрудников на самом деле радовались неудачам других. Сегодня я думаю, что это было связано, прежде всего, с тем, что ошибки другого были стимулом увеличить свои собственные усилия, чтобы самим избежать подобной ситуации. Кроме того, в условиях конкурентной борьбы между оперативными офицерами, ошибки одного облегчали и сокращали другим сотрудникам дорогу к вожделенной должности или званию. В этом отношении я хотел бы вспомнить о маленьком эпизоде из повседневной деятельности разведпункта ГРУ Магдебург. Однажды во время учебных мероприятий по приведению агентурных сетей в состояние боевой готовности, два оперативных офицера, Мотинов и Панин, перевозили переносные радиостанции к тайнику.

Из‑за превышения скорости их остановил патруль Народной полиции (ФП). Старший офицер по фамилии Мотинов из‑за этого совершенно потерял самообладание, потому что, как я думаю, он уже ясно представил себе, какие последствия ожидают лично его, если рации будут обнаружены полицейскими. Только уверенное поведение Панина, более молодого офицера, спасло ситуацию и предотвратило арест их обоих. Но в тот же день аналогичная ситуация сложилась с майором Безниско, отвозившим рации к другому тайнику. Я не знаю, как точно это случилось, но в этом случае дошло до проверки его машины ФП и к конфискации радиостанции. Возникшую проблему очень быстро урегулировало МГБ, но о случае все же стало известно во внутренних кругах, и у Безниско возникли очень большие проблемы. В выговоре, который ему объявили, его обвинили в халатности, которая вела к рассекречиванию разведпункта. Когда я беседовал об этом инциденте с Мотиновым, меня шокировало, что Мотинов без угрызений совести охарактеризовал Безниско как безнадежного и некомпетентного идиота, зато самого себя считал настоящим профессионалом, которому, хотя он сам попал в такую же ситуацию из‑за несоблюдения правил дорожного движения, повезло, и об его случае не стало широко известно.

Опасность ошибки была очень актуальной не только для оперативного состава, но и для командования разведпункта. Примером мог бы служить случай, который произошел с заместителем командира по вопросам боевой готовности, подполковником Кушнеревым. В соответствии с его компетенцией он также отвечал за выполнение ряда оперативных задач, например, в отсутствие заместителя по оперативным вопросам Кушнерев занимался зашифрованными донесениями завербованных источников. Случай, о котором я хотел бы рассказать, и в который был замешан Кушнерев, относился к информации, поставлявшейся агентом под псевдонимом Кай. (Из моей беседы с сотрудниками БКА, состоявшейся 4.12.1991, мне известно, что Кай, который действовал в окрестностях Мюнстера, еще не разоблачен и до сегодняшнего дня). В одном из своих донесений Кай сообщал об изменениях в руководстве воздушно — транспортного командования США под Мюнстером. После соответствующей обработки сообщение Кая было зашифровано и с подписью Кушнерева передано дальше в Москву. Можно представить себе мое удивление, когда спустя два дня я обнаружил в газете «Мюнстерше Цайтунг» статью, которая повторяла дословно сообщение Кая. Хотя было очевидно, что речь шла об обмане, деньги за сведения выплатили и о случае забыли. Как я впоследствии узнал из беседы с Кушнеревым, с которым я тоже дружил, невыплата денег вызвала бы вопросы у главного управления, и вся история могла бы выплыть наружу. По сути это могло бы привести к тому, что и вся деятельность Кая попала бы под подозрение, а с нею — также и методы руководства всего разведпункта и т. д.

В принципе, похожие инциденты, как с Каем, происходили сравнительно часто и не только с Кушнеревым. Такие инциденты происходили, например, когда проходили маневры НАТО. В таких случаях негласные сотрудники часто выдавали сообщения из средств массовой информации за информацию из конфиденциальных источников. В нескольких случаях это было более чем очевидно, но вопреки этой очевидности деньги негласным сотрудникам снова и снова выплачивали, и случаи эти уходили в забытье.

Глава 6. Деньги

Я уже упоминал, что негласные сотрудники (агенты) получали от «курируемых» их оперативных офицеров определенные суммы денег для выполнения разведывательных заданий. До валютного союза между ФРГ и ГДР негласные сотрудники из числа граждан ГДР получали деньги преимущественно в марках ГДР (были предусмотрены и небольшие суммы в западногерманских марках), граждане ФРГ — в западногерманской валюте. Потому каждый оперативный офицер в начале каждого рабочего года (рабочий год начинался в ноябре) должен был, исходя из числа завербованных им источников, представить свой финансовый план. Этот финансовый план охватывал суммы, которые требовались для оплаты завербованных агентов, а также накладные расходы. Финансовые планы утверждались разведуправлением в начале каждого года. После того, как планы финансовых расходов были утверждены разведуправлением, представители каждого разведпункта забирали выделенные им суммы в Вюнсдорфе. В каждом разведпункте был так называемый казначей, отвечавший за «оперативные деньги». Обычно это занятие пытались навязать заместителю командира по политической части, что по мнению большинства сотрудников, было абсолютно правильно, так как отвлекало замполита от «промывки мозгов», чем тот исключительно и занимался, что отнюдь не вызывало любви к нему у остальных офицеров разведпункта.

Помимо оплаты агентов и накладных расходов оперативных офицеров «оперативные» деньги выделялись на следующие мероприятия:

— оснащение конспиративных квартир,

— пресса (газеты, журналы) из разведываемой полосы на территории ФРГ,

— телефонные разговоры,

— абонементные почтовые ящики и т. д.

Мне хотелось бы сказать еще несколько слов о телефонных разговорах, которые велись из разведпункта. Так, магдебургский разведпункт до начала 1991 года располагал пятью телефонными номерами, из которых у каждого было свое особое предназначение.

Телефонный номер 2176 окружного управления Народной полиции обеспечивал связь с органами власти ГДР и, если необходимо, с разведпунктами ГРУ на территории ГДР по каналам связи Народной полиции.

Телефонный номер 33254 принадлежал командиру разведпункта и использовался для разговоров только с Центром в Москве и с разведуправлением в Вюнсдорфе.

Телефонные номера 33160 и 35600 предназначались для поддержки телефонной связи с членами агентурной сети разведпункта.

Как правило, за прием телефонных звонков отвечал дежурный офицер. Из‑за того, что каждого оперативного офицера вызывали к телефону по его рабочему или агентурному псевдониму, иногда происходили смешные случаи. Например, я неоднократно был свидетелем, как новый дежурный с обезумевшим лицом носился взад — вперед по коридору и рычал что‑то вроде: «Почему ни одна свинья не может мне сказать, кто в этом дурдоме скрывается под именем Алекс?»

Телефонный номер 31072, наконец, исполнял функцию «горячего» телефона. Этот номер использовался исключительно для приема звонков агентов в чрезвычайных ситуациях. [6]

Я хотел бы описать еще один эпизод, связанный с использованием телефона. В один прекрасный день под окнами разведпункта появился грузовик с надписью «Немецкая почта». Мужчины в синих комбинезонах принялись за распределительный щит. Работа длилась два дня, после чего рабочие исчезли. К сожалению, перед своим исчезновением они очевидно по ошибке подключили телефон командира разведпункта к телефону расположенного напротив ресторана. Теперь, когда командир разведпункта поднимал трубку, к аппарату подходил владелец ресторана напротив. Эти помехи длились два дня, и я могу себе только представить, что чувствовал бедняга, когда ему звонили из московского центрального управления, из разведуправления Вюнсдорфа, или агенты и важные люди города. Все это дело раскрылось, когда командир получил шифрограмму, где от него требовали объяснений, почему по его номеру в течение двух дней отвечают какие‑то люди, утверждающие, что они только владелец ресторана или его шеф — повар.

Об этом происшествии узнали в ГРУ, и оно позже вызывало приступы смеха у всех сотрудников, не только из магдебургского разведпункта. Но в московском центре были твердо убеждены, что немцы тем самым специально хотели устроить провокацию против разведпункта как разведывательного органа.

Как уже говорилось, разведцентр в Магдебурге располагал четырьмя абонентными почтовыми ящиками. Три из них использовались как почтовые ящики для завербованных агентов и были арендованы на фальшивые имена. В четвертый почтовый ящик поступала зарубежная пресса, счета за телефон и т. д. Официально этот ящик был арендован на имя советского пресс — бюро. Ежедневное опустошение ящиков входило в мои обязанности. Почтовые ящики с номерами 166, 103 и 90 находились в здании главного почтамта Магдебурга (почтовый индекс 3010), а почтовый ящик 619 в почтовом отделение (индекс 3060). Каждый день я обходным путем добирался до почтовых ящиков, в которые в среднем трижды в неделю поступали письма от завербованных агентов. Эти прогулки по городу, чтобы вынуть письма, мне нравились, особенно когда время для этого было предусмотрено сразу после обеденного перерыва. Позже я узнал, что в самих письмах от источников только очень редко содержались разведывательные сведения. Как правило, в таких письмах в зашифрованном виде указывалось, что разведывательную информацию следует забрать по контактному адресу. Письма с настоящей разведывательной информацией забирал оперативный офицер с контактного адреса, после чего их расшифровывали в отделе оперативной техники, так как эти письма были написаны на специальной бумаге.

В этой главе я еще раз хотел бы вернуться к теме оплаты агентов и рассмотреть ее с несколько необычной точки зрения.

С того времени, как я прибыл в Магдебург, меня интересовало, насколько велики суммы, выплачиваемые оперативными офицерами своим агентам. В связи с этой темой я должен подчеркнуть, что по своей должности в разведпункте, который структурно входил в систему оперативной, а не стратегической разведки, я располагаю только информацией, касающейся оперативных агентурных сетей. Разница между оперативными и стратегическими агентурными сетями состояла в том, что оперативная сеть была лишь одной из составных частей общей агентурной сети ГРУ, действовавшей на территории ГДР/ФРГ.[7]

Суммы, выплачиваемые представителям агентурной сети, лишь изредка соответствовали распространенным представлениям о том, что, какой бы ни была информация, но если уж дело касалось разведки, то в ней фигурировали четырех-, пяти-, даже шестизначные цифры. Я рассказываю, прежде всего, не об источниках, располагавших исключительно важной информацией, а о тех, которые поставляли текущую информацию о ежедневной деятельности потенциального противника, потому что к этой категории относилось подавляющее большинство агентов. Если честно, то я сам был в шоке, когда узнал о смешных суммах вознаграждения. Например, в ряде случаев средний размер «гонорара» не превышал пятидесяти западногерманских марок. Очень редко сумма достигала трехсот марок, что уже считалось очень много. Чтобы получить сумму в тысячу западногерманских марок, нужно было представить действительно очень хороший результат. Во время моей службы в Магдебурге деятельность оперативных разведывательных органов ориентировалась официально на вербовку дешевых источников. Так, некий полковник Толмачев, начальник второго отдела разведывательного управления в Вюнсдорфе, приводил в пример вербовку одного инженера на предприятии на севере тогдашней ФРГ, выполнявшего заказы для Бундесвера. (Второй отдел разведуправления или отдел агентурной разведки вербовал агентов и давал им задания на добывание секретных материалов, интересовавших штаб Западной группы войск. При этом они ограничивались той территорией федеральных земель, где в случае войны должна была действовать данная группа войск.)

По словам Толмачева этот инженер за пару тысяч марок в год поставлял первоклассные сведения военно — научного характера. Когда я, лично для себя, стал разбираться с этими фактами и узнал, что вышеназванная сумма в большинстве случаев и выплачивалась как базовая, меня весьма заинтересовал вопрос, какие мотивы могли двигать гражданином ГДР и особенно гражданином ФРГ, чтобы стать агентов. Я совсем не хочу читать мораль. Я воспринимаю разведывательную работу как такой вид деятельности, который ведется в интересах данного государства, вне зависимости от того, какой в этом государстве общественно — политический строй. Потому я совсем не понимаю, почему сегодня в Германии так усиленно раздувают все случаи разоблачения бывших агентов или негласных сотрудников секретных служб бывшей ГДР. С теоретической точки зрения нет ничего ненормального в том, что ГДР, если абстрагироваться от коммунистического тоталитарного режима, как суверенное государство занималась шпионажем против другого государства, в данном случае — ФРГ. Интересным вопросом в этой связи оставался для меня вопрос о внутренней мотивации, из‑за которой тот или иной гражданин становился агентом. Я могу только представить, что сейчас найдется лишь очень мало людей, кто занимался бы подобной деятельностью исключительно из веры в какую‑то идею. Я сомневаюсь и в возможности того, что кто‑то всерьез мог бы рассматривать вышеназванные суммы как средство для улучшения своего благосостояния и, исходя из этого, шел бы на риск попасть за шпионаж под суд и в тюрьму. Напомню еще раз, что речь тут идет не о суперагентах, а о большинстве источников оперативной агентурной сети, как правило, очень далеких от получения секретов особо важного характера. Вывод, который я сделал по поводу мотивации деятельности большинства представителей оперативной агентурной сети, состоял в том, что в большинстве случаев к таким мотивам относились страх или тяга к приключениям. Проиллюстрирую эти слова несколькими примерами, чтобы показать, какими коварными методами людей впутывали в агентурную деятельность. В этой связи я вспоминаю один случай, о котором мне рассказал подполковник Кушнерев, который после своего вынужденного перевода в мае 1990 года из Магдебурга занял должность во втором отделе разведуправления.

При вербовке одного кандидата в агенты Кушнерев выбрал метод так называемого постепенного сближения.[8] Речь шла о восточном немце, который мог регулярно ездить к своим родственникам в ФРГ. При знакомстве с кандидатом Кушнерев представился ученым — экологом. Потом он начал расспрашивать кандидата о разных безобидных вещах и щедро платил ему за это. Кушнерев попросил своего кандидата описать ему ландшафт в окрестностях городка, который случайно находился поблизости от места жительства его родственников в ФРГ. Эту просьбу он мотивировал тем, что описание ландшафта в этой местности относится к сфере его работы эколога, но у него самого, увы, нет возможности ездить в Западную Германию. Фокус сработал, и кандидат принес не только несколько описаний ландшафта, но и карты этой местности. В ходе дальнейшей работы Кушнереву удалось одолжить кандидату довольно большие суммы денег. Постепенно кандидат стал агентом, не догадываясь об этом. Когда он уже довольно глубоко завяз, Кушнерев стал жестким и открыто рассказал кандидату правду. Ему объявили, что он впутался в шпионские дела, и для него уже нет пути назад. Со временем задания становились все сложнее, а оплата все меньше. [9]

По аналогичному образцу в 1989 году майор Мотинов завербовал другого агента, сестра которого была замужем за американским военным, служившим в районе Гиссена. Его тоже заманили в ловушку безобидными услугами.

Во всех этих и похожих случаях людей сначала заманивали в ловушку, а потом ловили на фактах, доказывающих их участие в шпионаже. Но проблема состояла в том, что сотрудничество при этом основывалось на страхе. И потому сразу после открытия границы ГДР и распада органов государственной власти ГДР именно агенты, завербованные путем постепенного сближения, первыми убежали на Запад. Так, из беседы с майором Мотиновым (на него взвалили часть вины за побег одного оперативного офицера разведпункта в Магдебурге и досрочно откомандировали в СССР) я узнал, что до 50 % источников магдебургской агентурной сети в июне 1990 года отказались от продолжения агентурной деятельности.

Нужно было присутствовать в магдебургском разведпункте в июне 1990 года, чтобы пережить ужасное напряжение и спешку, воцарившиеся в ходе консервации и сокращения значительной части агентурной сети. Уход нескольких агентов, их исчезновение в условиях, когда такие средства давления как МГБ, Народная полиция и др. прекратили свое существование, просто сводили оперативников с ума.

В июне 1990 года казалось, что мысли о вербовке новых кандидатов в агенты давно ушли в прошлое, и единственной целью было сохранить уже существующие, но распадающиеся сети, хотя бы в сокращенном виде. Почти одновременно с вынужденным уменьшением агентурных сетей началась ликвидация конспиративных квартир в районе Магдебурга. Одну такую квартиру на Херманн — Маттерн — Ринг в Бурге я несколько раз посещал вместе с майором Мотиновым, в сектор ответственности которого входил Бург. Хотя квартира размещалась в многоэтажном доме, у нее был отдельный вход, и она обеспечивала необходимое прикрытие, если в квартиру нужно было войти незаметно. Конспиративной квартирой мог также быть хорошо оснащенный подвал, чердак, гараж или складское помещение. В качестве конспиративных квартир ГРУ подыскивало только спокойные, незаметные помещения, которые подходили для того, чтобы незаметно спрятать там кого‑то на несколько месяцев, проводить встречи и оперативные совещания, менять одежду изменять внешность, хранить похищенные материалы и фотографировать украденные документы. Таким образом, на протяжении лета 1990 года все конспиративные квартиры, за исключением одной, оборудованной в апреле 1990 года в районе Магдебург — Нойштадт, прекратили свое существование. Мне, к сожалению, неизвестно, используется ли и сейчас та единственная оставшаяся конспиративная квартира.

Глава 7. Момент: ноябрь 1991 года

Как стало мне известно в декабре 1991 года из официальных источников в аппарате органов власти ФРГ, разведпункт ГРУ в Магдебурге сменил свое месторасположение, и, вероятно, с декабря 1991 года дислоцируется на территории одной из советских воинских частей неподалеку от Потсдама. Несмотря на смену места дислокации, разведпункт ГРУ продолжает свою деятельность, как и прежде, в районе Магдебурга.

Как выглядит ситуация сегодня, в конце 1992 года, когда советские войска, вывод которых из Германии должен завершиться к 1993 году, все больше и больше отводятся к восточной границе бывшей ГДР, разведпунктам ГРУ приходится найти новую тактику, чтобы продолжать свою деятельность. Эту новую тактику интенсивно обсуждали еще летом 1990 года в разведуправлении в Вюнсдорфе.

По принципам новой тактики такие элементы всех разведпунктов ГРУ как управление и все отделы обеспечения должны быть размещены на территории советских воинских частей. Из офицеров оперативного состава создаются так называемые «мобильные разведывательные группы», имеющие свободный доступ ко всем воинским частям Советской армии и во все советские организации в зонах ответственности разведпунктов ГРУ на территории бывшей ГДР. В соответствии с новой тактикой «мобильные группы» будут большую часть времени заниматься разведывательной работой в своих зонах ответственности и время от времени через определенные интервалы возвращаться в места дислокации разведпунктов ГРУ, чтобы получать там новые задачи и докладывать о результатах своей работы.

Глава 8. Зарисовки из моих курсантских лет

Я могу даже сегодня вспомнить о встрече, которая в определенной степени определила мой жизненный путь. Это было зимой, когда мой родной город был погребен под снегом, и мороз достигал сорока градусов. Эта встреча, пожалуй, запомнилась мне еще и потому, что я тогда впервые познакомился с совсем другим миром в образе одного человека. К сожалению, я сегодня уже не могу вспомнить имени моего тогдашнего собеседника. Тогда, в начале 80–х годов, у него были каникулы, и он, после практики на Мадагаскаре, приехал домой навестить родителей. Он учился в Военном институте иностранных языков в Москве. Его манера говорить и легкость, с которой он описывал разные события, о которых я знал только из телевизора, способствовали тому, что у меня возникло твердое желание учиться в Военном институте иностранных языков, хотя я и представить себе не мог, что это означало для меня, провинциала из семьи, не располагавшей никакими связями.

Виктор Суворов, автор книги о ГРУ, так характеризовал Военный институт иностранных языков:

«Военный институт принадлежит к числу привилегированных учебных заведений для детей высших советских военачальников. Его статус был приравнен к статусу военной Академии, но кандидатов принимали по правилам, действующим в обычных высших военных училищах. Иначе говоря: отцу кандидата нужно было только посадить своего сына на эту первую ступеньку военной карьерной лестницы, а дальше лестница уже сама двигалась вверх.

Обучение в институте длилось в зависимости от специальности от пяти до семи лет. С точки зрения качества учеба в нем соответствовала обучению в высшем военном училище, и выпускник получал звание лейтенанта.

Институт иностранных языков был трамплином не только к высшим воинским должностям, но и в КГБ. Условия приема зависели от звания отца: сыновья генерал — полковников и офицеров более высоких званий вообще не должны были сдавать экзамены, сыновья генерал — лейтенантов сдавали один легкий экзамен, на котором едва ли можно было провалиться, сыновей генерал — майоров экзаменовали строже. Чтобы немного скрыть эти явные классовые различия, институт каждый год принимал десять процентов первокурсников из числа «неаристократов», т. е. сыновей полковников и майоров, иногда детей рабочих, которым, чтобы быть принятыми, требовалось продемонстрировать уже академические знания.

Дисциплина и конкуренция были беспощадны. Курсантов, которые в чем‑то провинились, сразу исключали. Но был целый ряд привилегированных, которых никто не мог тронуть. Сыновья генерал — полковников и, конечно, отпрыски генерал — лейтенантов тоже, получали личных воспитателей.

Генерал — полковники и военные более высоких званий пользовались особой привилегией направлять в институт не только сыновей, но и дочерей. Девушки образовывали особую маленькую учебную группу в институте. Из соображений престижа они изучали французский язык, а из практических соображений — английский. Иногда они еще учили испанский. После завершения учебы они тоже получали лейтенантское звание и обычно находили свой путь в Министерство обороны или в другие престижные государственные учреждения».

Судьба улыбнулась мне и после вступительных экзаменов, я сам не знаю, как мне удалось их сдать, я был принят на факультет западноевропейских языков, относящийся к самым престижным факультетам института. Тогда, хотя дисциплина и конкуренция там были самыми жесткими, на этом факультете царила свободная атмосфера. Причиной этого было то, что большинство курсантов принадлежало к самым высокопоставленным семьям страны. Наш курс насчитывал около 35 человек, разделенных на четыре языковые группы. В языковых группах изучали английский, французский, немецкий и испанский языки. Позже на втором курсе каждая группа получила еще и второй язык, а именно, датский, румынский, английский и болгарский.

Выбор языка определяло руководство института на основе расчетов, связанных с международным положением. Эти расчеты, проводившиеся соответствующими отделами Министерства обороны и спецслужб, опирались на контакты с другими странами, которые должны были состояться в ближайшее время, для чего нужны были специалисты с соответствующим языком. Несмотря на такие расчеты, регулярно происходило так, что требовалось заткнуть возникшие дыры, и многих из нас еще во время учебы направляли для обеспечения различных действий в страны Третьего мира.

Исходя из советской политики в Афганистане, особое внимание уделялось в институте подготовке специалистов для «Ограниченного контингента советских войск в Афганистане». Без преувеличения можно совершенно точно сказать, что Военный институт иностранных языков был одним из основных учебных заведений, готовивших переводчиков для войны в Афганистане. Военных переводчиков готовили на так называемых ускоренных курсах. За один год курсантам приходилось выучить такие языки, как фарси или урду. После этого им присваивали звание младших лейтенантов и на два года отправляли в Афганистан. После возвращения они продолжали учебу на протяжении следующих четырех лет. На таких ускоренных курсах готовили также переводчиков для таких стран, как Ангола, Мозамбик, Зимбабве и т. д.

Не все курсанты ускоренных курсов возвращались после их двухлетних командировок, особенно, из Афганистана. Погибших привозили в цинковых гробах и хоронили после соответствующего военного ритуала.

На такие похороны институт отправлял почетный караул из курсантов первого курса. Так как наш курс часто привлекали к подобным мероприятиям, мы довольно быстро к этому привыкли, и как бы цинично это ни звучало, мы даже очень радовались, когда из‑за участия в похоронах нам удавалось пропустить семинар по марксизму — ленинизму или по тактике.

Глава 9. Коллеги

Самыми заметными событиями в ходе моей командировки в Магдебурге с 1988 по 1990 годы были встречи и ежедневное общение с самыми разными людьми. Именно общение с моими тогдашними коллегами повлияло на мое внутреннее развитие, которое с каждым днем отдаляло меня от тех ценностей, которые были неприкосновенны для большинства офицеров ГРУ, и изменило мое отношение к карьере в ГРУ. Среди людей, с которыми я общался, были хорошие и плохие, глупые и умные, честные и коварные люди. Например, к людям, к которым я чувствовал большую внутреннюю симпатию, принадлежал некий полковник Анатолий Пелинский, руководивший разведпунктом ГРУ в Магдебурге с 1985 по 1989 годы. Пелинский был популярен не только среди сотрудников магдебургского разведпункта, но и во всей сети разведпунктов ГРУ в бывшей ГДР. Пелинский был умен и обладал чувством юмора, но одновременно он был ворчливым, прихотливым и порой раздражительным. Он мог буквально взорваться из‑за какой‑то мелочи, и все здание тряслось от его яростного крика. Конечно, никто из сотрудников из‑за какой‑то ошибки не хотел попасть ему под горячую руку во время этих эмоциональных всплесков. Но если это с кем‑то и происходило, то не стоило бояться угроз и проклятий командира, потому что он, на следующий день, сам просил прощения у того, кто сыграл для него роль громоотвода.

Симпатии большинства офицеров были на стороне Пелинского и потому, что он тайно сопротивлялся начальнику разведуправления генерал — майору Коноваленко. Отношения между двумя офицерами развивались весьма своеобразно. Пелинский и Коноваленко были знакомы уже целую вечность и даже вместе учились в военной Академии. Когда‑то тогда между ними возникла ссора, превратившая их во врагов. Много лет они оба и знать не хотели друг о друге и шли разными путями. Коноваленко за это время дослужился до генерал — майора, Пелинский же — только до полковника. Наконец, они оба встретились в ГДР, причем один теперь был начальником, а другой его подчиненным. Эта ситуация послужила тому, что для сотрудников магдебургского разведпункта, в том числе и для Пелинского, с назначением Коноваленко на должность начальника разведуправления наступили плохие времена. Им приходилось работать с удвоенными усилиями. Пелинский знал, что это положение сложилось из‑за него, и всеми находящимися в его распоряжении средствами пытался улучшить условия для своих работников, направляя их внимание на содержание, а не на форму разведывательной работы. К самым интересным методам во время руководства Пелинского относились принципы, по которым он строил свои отношения с сотрудниками. Так как он был дружески настроен к сотрудникам, никому из его подчиненных и в голову не приходило подвергнуть полномочия Пелинского сомнению или совершить что‑то, направленное против него. Это касалось также его заместителей, в том числе, замполита. Хотя для человека со стороны представляется совершенно естественным, что шеф располагает неограниченными полномочиями в своей организации, отношения между командиром и его заместителем по политической части были значительно сложнее.

Заместитель командира по политической части был единственным офицером, не принадлежавшим к кадрам ГРУ. Он был, прежде всего, подчинен Политуправлению ЗГВ, и лишь после этого только разведуправлению. Единственная функция замполита в разведпункте ГРУ состояла в проведении партийных собраний и культивировании коммунистической идеи среди сотрудников, иначе говоря, в промывке мозгов. Подчиненность заместителя по политической части на самом деле приводила к тайной борьбе за власть в разведпункте между командиром и замполитом, что в первую очередь отравляла внутрислужебную атмосферу. Полковник Пелинский, как кадровый разведчик и логично мыслящий человек, предупредил такое развитие событий, собрав компрометирующие факты против своего замполита и обеспечив тем самым как свою личную безопасность, так и хорошую атмосферу в разведпункте. Его преемнику, полковнику Жердеву, это не удалось, и этот факт послужил в дальнейшем причиной целого ряда случаев, парализовавших всю деятельность разведпункта в Магдебурге. После своего перевода в Ригу Пелинский занял там пост начальника второго отдела (агентурная разведка) тамошнего разведуправления.

Подполковник Виктор Новожилов с 1987 по предположительно 1992 год занимал должность заместителя командира по оперативным вопросам в магдебургском разведпункте и представлял собой классический пример продвижения по карьерной лестнице. После окончания Академии Советской армии он поднялся до должности заместителя командира по оперативной работе в разведпункте в Магдебурге. То, что у него был «блат», не подвергалось сомнению. Но помимо связей у него были и способности к разведывательной работе. Во время своей работы он старался воспрепятствовать возникновению проблем между командиром и замполитом. Его рабочий день начинался в 8.00 и заканчивался между 20.00 и 21.00, хотя официально рабочий день длился с 8.30 по 17.00. Его отношения с другими сотрудниками были подчеркнуто отстраненными, причиной чего было то, что он не хотел впутываться в какие‑либо внутренние проблемы. При каких‑то расхождениях во мнениях с другими сотрудниками было совершенно бесполезно надеяться на его поддержку, потому что он давным — давно сменил собственное мнение на возможность дальнейшего продвижения по карьерной лестнице.

Владимир Жердев, полковник ГРУ, стал начальником разведпункта ГРУ в Магдебурге после досрочного отзыва домой Пелинского весной 1989 года. Он был осетином и прорвался сквозь кадровое сито ГРУ, где большое внимание уделялось национальности своих офицеров. Так, например, в ГРУ, как и в КГБ не допускались евреи. Единственным исключением были кандидаты, у которых матери были еврейки, а отцы не были евреями, и они потому могли указывать другую национальность.

Во время моей учебы в Военном институте иностранных языков и моей службы в ГРУ мне ни разу не приходилось сталкиваться с представителями тех национальных меньшинств, которые во время Второй мировой войны были депортированы в Сибирь (крымские татары, карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши), а также греков, немцев, корейцев и финнов. Литовцам, латышам и эстонцам не особо доверяли, но их автоматически не исключали. Армяне также были под подозрением, потому что у них были связи с обширной армянской диаспорой за рубежом. Большинство других национальностей дискриминации не подвергались. Из внутренней статистики КГБ следовало, в частности, что грузины, азербайджанцы, узбеки и другие среднеазиатские народы были даже более надежны, чем русские или украинцы. [10] В 1989 году это была уже вторая командировка Жердева в ГДР. В первый раз он служил там в 1980–1985 годах как оперативный офицер в разведцентре в Карлсхорсте. Приход Жердева на должность начальника разведпункта еще ухудшило атмосферу внутри части. Из‑за того, что магдебургский разведпункт относился к оперативной разведке, большинство сотрудников втайне сомневались в важности выполняемой работы в сравнении с частями стратегической разведки или с сотрудниками КГБ, деливших одно здание с разведпунктом в Магдебурге. В беседах между собой сотрудники критиковали допотопные методы разведки и устаревшее техническое оборудование.

Больше всего они ругали бюрократию, превращавшую самые простые дела в сложнейшие задания. Смешно, но мне как аналитику каждый раз приходилось выдержать целую битву, чтобы добыть пачку бумаги для печатной машинки. Вместо того, чтобы сглаживать такие противоречия, Жердев наоборот настраивал одних людей против других и пытался внедрить принципы, от которых во времена Пелинского разумно отказались. Потому было логично, что многие оперативники оказывали пассивное сопротивление введению новых принципов работы, что выражалось в том, что они содержали только форму результата, но не его содержание. До того, как рассказать предысторию, я проиллюстрирую этот подход на паре примеров. Во время моей командировки в Магдебурге я смог подружиться с несколькими старшими офицерами. Одним из них был уже упоминавшийся майор Мотинов, застрявший в звании майора уже на три года больше, чем обычно следовало. В принципе, в разведпункте вообще не было обыкновенно поддерживать с кем‑то подлинно дружеские отношения. Это не значило, что офицеры не проводили вместе свободное время или не ходили вместе в какой‑то кабачок, чтобы опрокинуть пару стаканчиков. Но, несмотря на это, настоящая дружба была редкостью. Потому моя дружба с майором Мотиновым была необычной. Позже эта дружба еще больше укрепилась, когда Мотинов попросил меня об услугах, не стоивших мне ни времени, ни больших усилий, зато очень экономивших время и усилия самому Мотинову. Например, к таким услугам, которые я мог оказать Мотинову, относилось следующее. К бумагам, которые кандидат на вербовку должен был собственноручно заполнить и подписать, относились биография, обязательство о сотрудничестве и другое. Эти документы часто были написаны во время выпивки, что, естественно, означало, что они едва ли соответствовали стилю подобных документов, да еще и были полны грамматических ошибок. Но так как в разведуправлении в Вюнсдорфе и в центре в Москве были строжайшие представления о том, как должны выглядеть такие документы, нередко случалось так, что оперативнику приходилось несколько раз просить своего кандидата переписать бумаги. Я решал для Мотинова эту задачу, переписывая собственной рукой каллиграфическим почерком заполненные кандидатом на вербовку документы. Когда я по просьбе Мотинова сделал это в первый раз, я панически боялся разоблачения. Если бы дело раскрылось, это стоило бы головы нам двоим. Но нас не разоблачили, наоборот, в лице Мотинова руководство разведпункта получило человека, наконец‑то, воплощавшего мечты бюрократии ГРУ.

Вскоре Мотинова стали хвалить на всех собраниях как отличного работника, которому удалось представлять документы его агентов в подобающей форме. Это обстоятельство забавляло и Мотинова, и меня. Когда я вспоминаю об этом сегодня и представляю, сколько еще сейчас в архивах ГРУ хранится документов, считающихся оригиналами, но на самом деле написанных мною, меня это забавляет еще больше. Но больше всего меня веселила подделка расписок за полученные предполагаемыми агентами деньги. Стимул для меня состоял в том, что за подделку расписок я тоже получал некоторую сумму. Например, если я подделывал расписку на 100 западногерманских марок, то мне доставалось двадцать. К прочим услугам, которые я оказывал Мотинову, относилось сведение досье на кандидатов, которые мы получали от МГБ или от окружных уполномоченных. Для большинства оперативных офицеров ознакомление с досье кандидатов относилось к самой неприятной работе, потому что приходилось читать, обрабатывать и анализировать личные дела, насчитывавшие порой до 200 страниц. Как правило, такие досье содержали сведения о знакомых, друзьях, коллегах по работе и т. д., т. е. о людях, которые могли представлять интерес для оперативника. Я помню одно досье, которое составил для Мотинова. Речь шла о женщине, брат которой жил в ФРГ и дослужился до подполковника западногерманских ВВС. Если Мотинову подобное досье передавал кто‑то из МГБ, в нем содержались также комментарии сотрудников МГБ и предыстория того, как вышли на данное лицо. В данном случае интересно то, как вышли сотрудники МГБ на эту женщину. Женщина страдала от болезни сердца. Во время лечения один врач рассказал ей, какие лекарства в подобных случаях применяют в ФРГ и насколько широк там спектр возможностей. Женщина разговорилась об этом со своей соседкой по палате и упомянула, что ее брат живет на Западе, который служит в Бундесвере, и для него ничего не стоило бы достать для нее эти лекарства. К сожалению, муж ее собеседницы служил в МГБ. Так эта беседа в больничной палате послужила поводом для вербовки этой женщины с дальнейшей целью вербовки ее брата. Под пристальный взгляд попали и другие родственники этой женщины. Среди них был найден еще один ее брат, который жил в ГДР и попал в тяжелое положение. У него были большие долги, не было постоянной работы, и он считался не вполне политически благонадежным. В принципе, идеальный случай для использования спецслужбами.

Когда я впоследствии анализировал дружбу с Мотиновым, мне показалось, что истинным мотивом его дружбы была тяга к признанию и к достижению лидерства. Это значило, что он каждому хотел продемонстрировать свою компетентность, свою ловкость, мастерство и все такое. Кроме того, ему нужна была благодарная публика, которую я успешно и олицетворял. У него, как и у меня, были довольно напряженные отношения с замполитом, что угрожало его положению в части и вело к тому, что отношения между ним и всем руководством разведпункта непроизвольно постоянно ухудшались. Вся ситуация обострялась еще и тем, что полковник Жердев никак не сопротивлялся действиям своего заместителя по политической части и все больше и больше отдалялся от своих сотрудников, теряя при этом представление о реальной ситуации в части. Соответственно с этим падал и его авторитет. Но он не обращал на это никакого внимания и продолжал разыгрывать из себя опытного разведчика, для которого не существовало неразрешимых проблем.

Я твердо убежден, что именно позиция Жердева к происходящим процессам внутри и вне разведпункта поспособствовала тому, что он, в конце концов, был арестован сотрудниками Федерального ведомства уголовной полиции.

Я хочу немного подробнее описать этот случай. 18 ноября 1991 года полковник Жердев и подполковник Кондратюк прибыли в Вернигероде на агентурную встречу на автомобиле с восточноберлинскими номерами. Как выяснилось позднее, автомобиль был зарегистрирован в августе 1991 года на имя одного русского в Берлине по фамилии Николаев. Похоже, что оба разведчика использовали машину берлинского разведцентра, потому что в структуре ГРУ в Германии только у машин берлинской части были такие номера. В принципе, сегодня можно только догадываться, что именно заставило Жердева самому отправиться на эту встречу, если агента вел подполковник Кондратюк. Я сейчас объясню, как вообще дошло до их ареста.

Агент Б. был завербован разведпунктом в Магдебурге еще во второй половине 80–х годов. С 1989 года руководство им принял на себя подполковник Кондратюк, который тогда еще был майором. Так как завербованный понимал бесцельность своего сотрудничества с советской разведкой в новых условиях и хотел продолжить свою службу в полиции, он в 1990 году обратился к соответствующим федеральным органам. Практически с этой даты началось наблюдение за этой шпионской связью сотрудниками Федерального ведомства по охране конституции (БФФ). Кто знает, как долго еще продолжалось бы наблюдение за контактом, если бы подполковник Кондратюк не объявил, что ноябрьская встреча будет их последней. С этого дня контакт должен был быть приостановлен и снова восстановлен когда‑нибудь позже. Это решение подстегнуло сотрудников БФФ, чтобы предпринять шаги, которые привели к аресту сотрудниками Федерального ведомства уголовной полиции (БКА).

Как правило, Кондратюк приезжал на агентурную встречу с водителем, который во время встречи ждал его в машине. 18 ноября, т. е. в день предполагаемой последней встречи, Кондратюк прибыл в Вернигероде не один, как обычно. Но сотрудники БКА и представить себе не могли, что на этот раз он приехал с самим полковником Жердевым, начальником разведпункта ГРУ. Если у Кондратюка был при себе только поддельный документ гражданского служащего, то у Жердева обнаружили офицерское удостоверение, в котором были указаны его имя, звание и должность. Когда оба заметили, что их арестовали, Кондратюк так ругал Жердева, что служащим БКА пришлось вмешаться, чтобы предотвратить драку. Исходя из черт характера Жердева, можно предположить, что он при агентурной встрече в Вернигероде хотел действовать, вероятно, на свой страх и риск, очевидно, чтобы подтвердить свои личные амбиции еще раз.

Естественно, были правила, когда требовалось присутствие представителя руководства разведпункта при встрече с агентом, но ни в коем случае при этом не было необходимым присутствие самого начальника разведпункта. К таким случаям относились следующие ситуации при проведении разведывательной деятельности:

— Включение агента в агентурную сеть. При этом речь идет о присутствии представителя руководства при подписании завербованным агентом нескольких документов, которые делают его официально членом агентурной сети, впрочем, причем присутствие представителя руководства при этом, как правило, было излишним;

— Консервация или переведение агента в резерв, если по различным причинам требовалось временно отстранить агента подальше от разведывательной деятельности;

— Передача агента. В этом случае присутствие представителя руководства требовалось реже всего. Смысл этой процедуры состоял в том, что агенту лично представлялся новый офицер руководства, с которым тот должен был позже сотрудничать. Однако нужно сказать, что передача при личном представлении проводилась только в исключительных случаях.

К причинам присутствия Жердева на встрече с агентом могла относиться еще одна, причем самая глупая. Было необходимо, чтобы каждый разведпункт ГРУ в тогдашней ГДР дважды в год сдавал так называемый экзамен, которая проводили старшие офицеры разведуправления в Вюнсдорфе. В ходе этих проверок всех сотрудников испытывали на предмет их знаний в сфере их ответственности. Оперативных офицеров, к примеру, проверяли в области методов проведения разведывательной деятельности, руководства агентами и т. д. Офицеры — аналитики должны были подтвердить свои знания о дислокации вооруженных сил НАТО, об их деятельности в разведываемой полосе, об общей экономической и политической ситуации в странах, против которых велась разведка, и т. д. К прочим проверочным мероприятиям относились осуществляемые оперативными офицерами шаги, например, при приведении агентурных сетей в разную ступень боевой готовности. В рамках этих мероприятий проводилась также отработка передислокации разведпункта в т. н. оперативный район, откуда в случае чрезвычайной ситуации могло бы осуществляться надежное руководство агентурными сетями. Проводились также так называемые учебные встречи, в которых принимали участие представители руководства разведпункта, чтобы оценить правильность действий проверяемого офицера и, если необходимо, сразу исправить его ошибки.

Арест Жердева и Кондратюка почти не вызвал интереса в немецких средствах массовой информации. Как мне стало известно из официальных источников, российское посольство не предпринимало никаких шагов для освобождения обоих разведчиков из тюрьмы. Ответственный сотрудник посольства отказался дать какие‑либо комментарии по поводу инцидента и пытался рассматривать все произошедшее так непринужденно, как будто оба офицера занимались шпионажем не в интересах своего правительства, а в качестве личного хобби.

Обе стороны молчали о событии, так как на конец ноября был запланирован первый визит в Германию нового президента России Бориса Ельцина, который должен был определить дальнейшее развитие отношений между новосозданным СНГ и Германией. Нельзя было представить, чтобы общественное мнение в Германии удалось бы убедить в положительном имидже новой России вопреки действиям ГРУ, а это определенно не способствовало бы готовности Германии к оказанию гуманитарной и финансовой поддержки правительству Ельцина. С другой стороны, можно было также предположить, что правительство Ельцина ничего не знало о разведывательной деятельности собственных учреждений. Но если это было так, то со стороны Ельцина было бы еще коварнее не реагировать на это. Очень сомнительно, что Ельцину не сообщили об инциденте посольство или военное командование в Вюнсдорфе.

Действительно жаль, что этим случаем не воспользовались для того, чтобы, в конце концов, трезвым взглядом рассмотреть ситуацию, связанную с деятельностью советских секретных служб и сделать выводы. Естественно, дело обоих сотрудников ГРУ с точки зрения государственных масштабов могло представляться мелочью. Но эта мелочь смогла бы способствовать тому, чтобы в России заговорили о теме, с которой немецкое общество едва может справиться уже на протяжении двух лет, а именно, о теме преодоления прошлого Штази. Рассматривание этой темы в России смогло бы помочь не только ответить на вопрос, в какой мере имеет смысл проводить разведывательную деятельность против страны, которая предоставляет в распоряжение России многомиллиардные кредиты, но и стоит ли государству, в котором царит нехватка основных продуктов питания, тратить твердую валюту на такие шпионские организации.

Особого внимания в моих воспоминаниях заслужил полковник Кравцов, заместитель командира по политической работе. Он сменил старого замполита, безвредного пожилого человека, который почти все время проводил в своем кабинете за чтением классиков марксизма — ленинизма, написанием писем своим многочисленным родственникам или за составлением протоколов партийных собраний. Польза от него для разведпункта состояла в том, что он никому не мешал. Иногда он организовывал партийные собрания, чтобы как‑нибудь оправдать свое существование в штате разведпункта. В принципе, никто не был недоволен стариком. Над ним лишь иногда посмеивались, когда он, к примеру, на собраниях выдавал одно из следующих замечаний: «Товарищи, сегодня я стоял у окна своего кабинета. Случайно я три часа наблюдал за нашими сотрудниками из тылового отдела и убедился при этом, что они за все это время совершенно ничего не делали. Это позор, товарищи. Нельзя же быть такими ленивыми». После этих слов люди покатывались со смеху, потому что старик три часа провел, стоя у окна, чтобы удостовериться, что кто‑то лентяйничает.

Прежнему шефу разведпункта, полковнику Пелинскому, по крайней мере, до конца его присутствия в магдебургском разведпункте, удавалось держать подальше от дел и нового замполита. Так что Кравцова не было ни видно, ни слышно, пока командование разведпунктом не перешло в руки Жердева.

Но с назначением Жердева начальником разведпункта изменились и внешность, и поведение Кравцова. Но Жердев с самого начала проиграл борьбу за власть своему замполиту, и мы сразу почувствовали это. Началось это с кучи партсобраний с повесткой дня едва ли не в духе допотопного коммунизма. Почти каждый сотрудник получил множество политическо — общественных поручений и т. д. Не имея ни малейшего представления о разведывательной работе, Кравцов начинал обсуждать деятельность того или другого офицера в оперативной области. Стоит вспомнить об обходах Кравцов, когда он начал чувствовать, что для него отныне не было препятствий внутри разведпункта.

Такие обходы состояли в том, что он бесцеремонно входил в кабинет какого‑то офицера и начинал свои долгие расспросы, которые никому не приносили ничего полезного. Эти обходы делались до тех пор, пока Мотинов не заупрямился и не сказал прямо, что замполит ему мешает. Когда Мотинова потом спрашивали, почему он не выполнил то или иное задание, он был вынужден сказать, что ему мешал замполит. Другой причиной, почему сотрудники разведпункта стали закрывать двери во избежание нежелательного посещения Кравцова, было то, что расспросы замполита могли длиться до двух часов подряд. Но не позже чем в 17.00 Кравцов закрывал дверь своего кабинета и уходил домой. Зато офицеры, которых он мучил своими вечными расспросами, все равно должны были закончить свою запланированную работу и поэтому делали ее уже после окончания рабочего дня.

Хотя Кравцов принадлежал к категории ограниченных людей, он все же был хитер и коварен. В беседах с глазу на глаз он говорил своему собеседнику только приятные вещи и пытался играть роль открытого и добродушного друга, которому можно было доверить любую проблему. Потом он расправлялся с людьми, если они не признавали лидерскую позицию Кравцова внутри разведпункта. Когда оперативный офицер Мотинов заупрямился и в бескомпромиссном тоне заявил замполиту, что тот мешает ему работать, Кравцов предпринял все возможное, чтобы разрушить положение Мотинова в разведпункте. При этом ему было наплевать на то, чтобы Мотинов относился к числу самых опытных сотрудников разведпункта и что он приносил разведпункту гораздо больше пользы, чем кто‑либо другой.

Сведение счетов с сотрудниками, в которых Кравцов видел своих противников, было бесспорным апогеем разрушительной деятельности замполита. Для этой акции он выбрал инцидент, связанный с исчезновением одного оперативного офицера разведпункта. При пассивной поддержке Жердева он сделал своих личных противников ответственными за этот инцидент. Позже я расскажу об этом инциденте более подробно, а теперь только скажу, что вследствие усилий заместителя командира по политической части из разведпункта ГРУ в Магдебурге были принудительно откомандированы следующие офицеры: подполковник Кушнерев, подполковник Трусов, майор Мотинов, лейтенант Громов и прапорщик Черников. Все сотрудники относились к самым опытным и самым успешным сотрудникам разведпункта ГРУ в Магдебурге.

Само собой разумеется, личная месть Кравцова не была бы возможной, если бы он не пользовался поддержкой командира разведпункта. Все, на кого обрушивался удар замполита, могли хорошо понять, что сопротивление Кравцову и Жердеву ничего бы не дало, так как речь шла уже и о самоутверждении руководства разведпункта. Когда я сегодня анализирую все развитие ситуации в разведпункте, связанное с ролью замполита, я прихожу к выводу, что как раз деятельность вышеупомянутого привела к разрушению внутрислужебной работы, к ряду профессиональных неудач и, в конце концов, внесла свой вклад и в арест Жердева.

Я охотно описал бы и мои контакты с сотрудниками КГБ, которые были очень интенсивны с 1989 по 1990 годы, речь идет, прежде всего, о сотрудниках так называемой группы связи КГБ. Официально это подразделение КГБ, которое размещалось в том же здании, что и разведпункт ГРУ, должно было координировать деятельность обеих разведок на оперативном уровне. Но неофициальной причиной было то, что благодаря размещению обеих разведок под одной крышей достигался взаимный контроль, так как речь шла о двух соперничающих организациях, которые в любое время были готовы разрушить друг друга. Полиция всех стран с советскими посольствами знает о ревности и ненависти между ГРУ и КГБ. Поэтому всюду, где есть сотрудники КГБ, также есть и сотрудники ГРУ — и наоборот. Безразлично, будь то на стратегическом, оперативном или тактическом уровне, всюду они следят друг за другом и иногда ведут себя при этом как соперничающие банды мафии.

Все сотрудники группы связи, с которыми я познакомился во время моего пребывания в Магдебурге, принадлежали к выпускникам Краснознаменного института (КИ), который был также известен как «часть КГБ имени Андропова» или «Андроповский институт» и был подчинен непосредственно Первому управлению КГБ (внешняя разведка).

«Ежегодно на первый курс учебного центра андроповского института принимали около трехсот человек. Традиционный путь в Ясенево (окраинный район Москвы, где находится здание института) вела через несколько престижных московских институтов, прежде всего МГИМО (Московский государственный институт международных отношений), ВИМО (военный институт Министерства обороны) и т. д.».

Олег Гордиевский, автор книги о КГБ, так описывал коррумпированные отношения в МГИМО:

«Ректор МГИМО Лебедев, не стесняясь, пользовался услугами офицеров КГБ, которые просили устроить в МГИМО своих сыновей. Так, он предложил одному резиденту КГБ, просившему за своего сына, прислать ему охотничий каталог, из которого он выбрал охотничье ружье с оптическим прицелом. Резидент прислал ему ружье, а сын попал в МГИМО».

«В середине восьмидесятых годов ПГУ КГБ все больше жаловалось, что почти все кандидаты на работу в нем из престижных московских институтов были избалованными детьми высокопоставленных родителей. В качестве ответной меры Андроповский институт стал принимать все больше курсантов из провинции. Центр регулярно просил местные управления КГБ в республиках направлять своих лучших молодых офицеров кандидатами на работу в Первое и Второе главные управления, так что многие прибывшие на учебу в ПГУ до приезда в Андроповский институт и не видели раньше Москвы… Курсанты Андроповского института проходили одно-, двух- и трехгодичные курсы в соответствии со своим прошлым образованием и опытом. По прибытии курсантам давали новое имя и легенду, которой они придерживались в течение всего периода обучения».

«Хотя курсантам присваивались военные звания, но они ходили в штатском. На трехгодичном курсе учились шесть дней в неделю сорок четыре часа: четырнадцать часов языка, двенадцать часов оперативной работы, восемь часов политики и страноведения, четыре часа научного социализма, четыре часа физкультуры и спорта и два часа военной подготовки. В их распоряжении имелось две библиотеки: абонемент со многими иностранными изданиями, запрещенными в Советском Союзе, и читальный зал с секретными оперативными материалами КГБ и диссертациями, такими, как «Особые черты британского национального характера и их использование в оперативной работе» Михаила Любимова».

«Каждые полгода студенты неделю жили в Москве на «вилле» — оперативном учебном центре, возглавлявшемся генералом. Там они проходили индивидуальную и групповую подготовку: вербовка агентов, встречи с агентами, обнаружение слежки, моментальная встреча, использование тайников и другие оперативные приемы». [11]

Мое сближение с сотрудниками группы связи началось чисто случайно после беседы, когда мы нашли общих знакомых из KИ, так как примерно 30 % моего учебного курса продолжили свою учебу в КИ после окончания учебы в Военном институте иностранных языков. Не менее важным при этом сближении был тот факт, что несколько сотрудников группы КГБ были моими ровесниками.

Было также очень интересно, что один из офицеров КГБ, некий майор Кощеев, перед его переводом в Магдебург служил в областном управлении КГБ в моем родном городе. К его тогдашней компетенции относился также контроль над самым большим промышленным предприятием тамошнего региона, который обозначался как ПЗХО (Пермский завод химического оборудования), но в действительности производило различные модификации ракетных комплексов, которые на Западе известны под наименованиями SS-24 и SCUD. Мой отец работал в этом предприятии как конструктор. Как правило, деятельность Кощеева состояла в контроле кадров, у которых был доступ к оборудованию и тайным документам. Так, моя мать как жена «секретоносителя» не могла поехать даже в турпоездку в Болгарию. Как я узнал позже, Кощеев в 1989 году после окончания его командировки в Магдебурге снова был отправлен в этот город, где он служит в областном управлении КГБ и занимается наблюдением за иностранцами.

Группой связи КГБ в Магдебурге руководил некий полковник Серпокрылов. Рассказывали, что он перед своим назначением на пост начальника группы в Магдебурге был резидентом в США. Серпокрылову было шестьдесят лет, и в разговорах его перевод в Магдебург связывали, прежде всего, с его возрастом, хотя не исключалось также, что этот перевод мог быть и наказанием.

Относительно дружеские отношения возникли у меня с еще двумя другими сотрудниками группы связи КГБ — капитаном Юрием Маларчуком и старшим лейтенантом Андреем Орловым. Я говорю относительно дружеские отношения потому, что до последнего мгновения нашего знакомства сохранялась определенная доля недоверия и опаски. К сожалению, нам троим постоянно приходилось считаться с тем, что кто‑то доложит о нашем знакомстве «наверх». Оба они вели себя по отношению ко мне вполне свободно и никогда не пытались прятаться за таинственным имиджем офицера КГБ. Со временем оба начали рассказывать о своей работе в Москве. Это было очень интересно, так как речь шла о контроле над новыми образующимися тогда политическими движениями и партиями, то есть, о людях из самых различных слоев культурной, политической и экономической жизни. Очень часто наши беседы переходили в самые острые споры, в которых я сначала участвовал только очень осторожно, опасаясь возможных ловушек. Но со временем я начал понимать, что моим обоим собеседникам нет никакого смысла «подставлять» меня.

С тех пор образовался особенный фундамент доверия, который позволил зимой 1990 года перейти к неофициальному обмену информацией. С моей стороны это были сведения военного характера, с их стороны это была политическая информация. В принципе, деятельность группы связи КГБ концентрировалась на получении политических сведений. Сведения военного характера были важны для них только в форме общих аналитических справок. Разведпункт же ГРУ преимущественно интересовался военными сведениями. Но после событий в октябре 1989 года в ГДР объем ориентированных на политику заданий для разведпункта ГРУ увеличивался скачкообразно, потому что центральное руководство ГРУ не хотело отдавать весь пирог соперникам из КГБ. Зимой 1990 года все разведпункты ГРУ получили новые списки заданий, которые содержали исключительно задачи политического характера. Этот факт вызвал ряд трудностей в разведпунктах ГРУ, и это касалось, прежде всего, разведпункта ГРУ в Магдебурге, так как такие изменения основных направлений работы потребовало также приобретения новых источников. В этих условиях мой тайный обмен информации с двумя сотрудниками группы связи КГБ способствовал укреплению моего положения в разведпункте ГРУ.

Но при составлении информационных сообщений мне следовало быть очень осторожным, не привлекать излишнего внимания и выдавать происхождение сведений в моих докладах за взятое из средств массовой информации, чтобы руководство разведпункта ничего не заподозрило. Это было проблематично, потому что сведения, которые я получал от Маларчука, были очень конфиденциальными. Так, к примеру, он получал много информации из конфиденциальных источников в Техническом университете Магдебурга, которые усердно сообщали о слухах, разговорах и событиях в студенческой среде. Само собой разумеется, внося эти данные в свои доклады, я должен был стараться указывать их источником средства массовой информации. До зимы 1990 года магдебургский разведпункт старался избегать вербовки студентов. Но из‑за изменения отношения к получению сведений политического характера разведпункт ГРУ тоже начал проводить мероприятия в новом направлении, и скоро ей удалось наладить контакты с одним студентом, который, как и некоторые другие, был направлен из Брауншвейга для учебы в Магдебургском университете по обмену. Но это уже другая история.

Впервые к этому человеку подошли уже в начале 1989 года. Оперативный офицер, обрабатывавший этого студента, попросил о разрешении на вербовку, но получил отрицательный ответ. Отказ центра основывался на том, что этот студент был абсолютно бесполезен с точки зрения получения сведений военного характера. Больше того, над оперативником стали смеяться и ему в шутку советовали завербовать пару продавщиц из продовольственных магазинов, если он не знает, чем ему заняться. Но зимой центр вспомнил об этом студенте и потребовал от того офицера его вербовки.

Обмен сведений, естественно, был также официально предусмотрен на уровне руководителей обоих инстанций. Но нужно проследить процесс этого официального обмена с самого начала, чтобы понять, как обстояло это дело.

Сначала оба начальника осыпали друг друга кучей комплиментов, расхваливая успехи и достижения друг друга. Потом они переходили к взаимным упрекам, достигавшими апогея во взаимной ругани, и переходящими в ссору. Затем происходил обмен информацией, причем каждая сторона пыталась обвести другую вокруг пальца, подсовывая друг другу устаревшие сведения. Очень часто, когда я рассматривал все развитие ситуации в ГДР начиная с октября 1989 года, у меня возникал вопрос, в какой мере сотрудники КГБ, к компетенции которых относилась политическая разведка, знали о причинах этих процессов и рассчитывали ли они вообще с их возможностью. Ожидали ли они такого изменения ситуации или оно было для них так же, как для центра ГРУ, полной неожиданностью? Зимой 1990 года я частично получал ответ на этот вопрос, случайно получив доступ к старым сведениям группы связи, датированными последними месяцами 1988 года. Честно говоря, я был очень поражен точностью прогнозов. В соответствии с прогнозами, содержавшимися в этих старых сведениях, октябрьские события должны были произойти в ГДР еще весной 1989 года. Формальное объединение обоих немецких государств ожидалось уже в конце 1989.

Но и познакомившись с этими прогнозами, я тогда, так же как и сегодня, не могу ответить на этот вечный вопрос: «Почему руководство СССР, если оно считалось с возможностью такого развития событий, ничего не предпринимало, чтобы предотвратить их?» При этом я рассматривал проблему исходя из того, что советское руководство должно было понимать то, какие последствия повлекла бы для СССР утрата еще одного союзника. И нельзя забывать, что в 1988 году никто, даже в шутку, не мог предвидеть роспуска организации СЭВ или Варшавского пакта.

В этом отношении мне представляется интересной история, рассказанная мне аналитиком лейпцигского разведпункта ГРУ. Но я ни в коем случае не могу ручаться за ее правдивость: «Когда ситуация в ноябре 1989 года достигла критического пункта, Мильке отдал распоряжение об использовании подразделений ННА для подавления волны демонстрации, прежде всего, в Лейпциге. Предписывалось даже применение стрелкового оружия. Но случилось так, что пути продвижения подразделений ННА были либо намеренно, либо по недоразумению заблокированы танковыми частями ЗГВ, которые как раз тогда проводили свои учения. Времени, на которое были заблокированы эти дороги, хватило, чтобы несколько членов ЦК СЕПГ смогли отменить приказ Мильке». Роспуск Министерства государственной безопасности ГДР нанес деятельности КГБ сильный удар, так как речь шла при этом о связующем органе КГБ в ГДР. Этот роспуск вызвал также резкое уменьшение объема получаемых группами связи сведений и настолько затруднил внутрислужебную деятельность групп связи КГБ, что это привело, в конце концов, к определенному частичному роспуску подразделений КГБ на этом уровне, что, естественно, только обрадовало центральное управление ГРУ.

Как конкретный пример развития внутренней ситуации в подразделениях КГБ можно рассмотреть последовательность событий, происходивших в магдебургской группе связи. Сначала группа связи утратила те элементы, которые были наиболее важны для ведения разведывательной деятельности, а именно, ее автомобили и телефонные номера местной телефонной сети, так как госномера машин, так и телефонные номера группы КГБ были приобретены местными органами МГБ. Впрочем, позже сотрудникам КГБ удалось купить новые номера для своих машин через Народную полицию. С весны 1990 года начался роспуск группы связи КГБ в Магдебурге. Часть сотрудников переводилась назад в Советский Союз, другая часть в центр КГБ в Карлсхорсте в Восточном Берлине. Таким образом роспуск группы связи в Магдебурге закончился к августу 1990 года.

Так как в этой главе идет речь о деятельности КГБ, я хотел бы выразить мою личную позицию по нескольким вопросам, которые до последнего момента активно обсуждались в средствах массовой информации интенсивно. В этой связи мне вспоминается моя беседа с одним из моих бывших сокурсников, который продолжил учебу в KИ после окончания Военного института иностранных языков. Эта беседа произошла летом 1990 года в Москве.

В рамках практического закрепления знаний мой знакомый вместе с сотрудниками из антитеррористического подразделения КГБ весной 1990 года на три недели был направлен в одну африканскую страну. Через неделю после его прибытия к нему подошел подполковник МГБ из посольства ГДР. Во время беседы этот подполковник попросил моего знакомого о следующем: мой знакомый должен был сообщить своему руководству, что он хочет перебежать к КГБ и что он передал бы КГБ всю созданную им агентурную сеть, независимо от звания, которое он получил бы в КГБ. Как рассказывал мне мой знакомый, он был просто в шоке от предложения подполковника МГБ, но передал информацию об э том случае наверх. Позже он узнал, что КГБ отказался как от сотрудничества с подполковником МГБ, так и от принятия под свой контроль и управление его агентурной сети.

Прежде чем я сделаю выводы по поводу последней затронутой мною темы, мне хотелось бы вспомнить еще о нескольких других эпизодах, которые могли бы быть убедительными в этом отношении.

Из бесед с оперативными офицерами магдебургского разведпункта мне стало известно, что после ликвидации МГБ центр ГРУ приказал провести большой комплекс мероприятий, целью которых было свертывание или консервация агентурных источников, которые были завербованы в ходе ГРУ сотрудничества с МГБ. Кроме того, руководство ГРУ поспешило прервать контакты с бывшими друзьями из МГБ.

Из моих дальнейших разговоров с различными оперативными офицерами я узнал довольно интересную информацию о теоретическом обосновании проведенных мероприятий а именно: центральное руководство ГРУ рассматривало бывших сотрудников МГБ как так называемую «группу риска», которая привлекала внимание спецслужб противника. Уже весной 1990 года руководство в Москве располагало сведениями о сотрудниках распущенного МГБ, которые после ликвидации их службы обращались к Федеральной разведывательной службе (БНД) или к Федеральному ведомству по охране конституции (БФФ), не ожидая подхода к ним со стороны последних. Потому, чтобы ограничить неизбежный ущерб, не только ГРУ, но и КГБ начали замораживать свои контакты с представителями «группы риска». Исходя из этого, я предположил бы, что как возможность взятия под свой контроль агентурных сетей МГБ так и использование бывших сотрудников МГБ в качестве агентов разведывательными службами более чем невероятна. Хотя полностью исключать такие возможности, было бы также неразумно.

Я принимал участие в праздничном мероприятии, которое проводилось сразу после роспуска МГБ в разведпункте ГРУ в Магдебурге. Мероприятие происходило в спортивном зале здания ГРУ в Магдебурге и было посвящено прощанию с коллегами из МГБ. Начальник разведпункта ГРУ выразил собравшимся большую благодарность и заверил, что их деятельность, как и их сотрудничество с советскими товарищами навечно останутся живы в памяти каждого офицера ГРУ (а также и в архивах ГРУ). Затем им вручили личные подарки, и плачущих, я говорю это всерьез, безработных сотрудников Штази в последний раз пригласили на торжественный ужин. Честно говоря, я в этот момент чувствовал себя плохо, так как, по моему мнению, шеф разведпункта применил все свои актерские таланты в его речи. Кроме того, я представлял себе, что офицеров МГБ после их долгой работы на государство (я имею здесь в виду не сотрудников политического сыска, а разведчиков) со всех сторон теперь встречали лишь пинки в зад.

Я хотел бы высказать и мое личное мнение на тему, бурно обсуждавшуюся в немецкой прессе с осени 1991 года. Речь идет о ряде публикаций, целью которых было описание деятельности КГБ в тогдашних условиях. Авторы таких статей исходили из контекста событий, происходивших после неудачного путча в СССР в августе 1991 года. Для некоторых выбор Ельцина в президенты России автоматически означал отказ от целей партийного аппарата, пропагандировавшихся вплоть до июля 1991 года. Исходя из этого новые принципы существования, о которых заявил Ельцин, сразу некритически переносились на деятельность и цели советских разведывательных служб, и поэтому появлялись статьи, битком набитые всевозможными сведениями о сокращении персонала КГБ и числе сотрудников, которые должны были быть отозваны из‑за границы домой, и т. д.

Когда представители КГБ рассказывали о проектах сокращения и даже прекращения разведывательной деятельности на Западе, западные журналисты впадали в экстаз. Едва ли не до подобного оргазму воодушевления довело немецкого журналиста высказывание представителя КГБ о том, что руководство КГБ обдумывает создание совместного отдела с БНД, в котором сотрудники БНД и КГБ вместе боролись бы против организованной преступности. Я согласен, что такое безвредное представление о КГБ хорошо подходит к образу недавно образованного СНГ и должно способствовать вследствие этого гарантии всевозможной помощи мирному, бедному восточному соседу. К этому можно еще добавить заявления Ельцина о проектах присоединения СНГ к НАТО, что, по словам Ельцина, является частью долгосрочной политической программы России.

На первый взгляд все это правда. Есть соседнее государство, которое хотело бы присоединиться к НАТО, есть и разведывательная служба, которая создала бы совместный отдел с Федеральной разведывательной службой и т. д., Но, по моему мнению, есть еще один угол зрения, который делает всю картину гораздо интереснее.

Так, например, заявление Ельцина о вступлении в НАТО было опубликовано точно 18 декабря 1991 года, следовательно, ровно через один месяц после ареста двух разведчиков ГРУ, в задачи которых входило ведение разведки против НАТО. Однако, это ни в коем случае не значит, что подобная деятельность других офицеров ГРУ прекратилась после этого арестом. Исходя из этого меня возникает у сомнение относительно серьезности заявления о вступлении России в НАТО. Кто‑то мог бы теперь сказать: «Этот молодой человек просто слишком негибок и злопамятен. Он пытается бросать заявление главы правительства и арест двух шпионов на одни и те же весы. Кроме того, заявление о вступлении в НАТО было сделано на один месяц позже». Я возразил бы, что речь идет о долгосрочной политической программе. Я мог бы себе представить, что такое решение разрабатывалось больше, чем один месяц, и что при разработке этого решения использовались советы и консультации самых лучших экспертов. Единственный эксперт в вопросе НАТО — это ГРУ, которое специально было создано, чтобы следить за НАТО. Исходя из этого, я мог бы только с большим трудом забавляться с мыслью, что новое правительство России якобы ничего не знало о шпионской деятельности против НАТО. Но почему бы, собственно, и нет? Это тоже был бы выход, чтобы успокоить совесть приверженцев Ельцина.

Но вернемся к теме, с которой я начал. Я ни в коем случае не хотел бы выглядеть как лицемер или как мессия, который пытается предотвратить заговор против Запада. Я хотел бы только обратить внимание читателя на несколько фактов, потому что мне кажется, что все процессы в СНГ освещаются только односторонне. У меня очень немного фактов, но даже они уже дают мне повод для размышления, а именно о том, что заявления об окончании разведывательной деятельности КГБ против Запада, а также некоторые заявлений нового правительства недавно образованного СНГ следует рассматривать с крайней осторожностью. [12] По моему мнению, стоило бы еще раз спокойно подумать о том, что не все проекты «с той стороны», т. е. из СНГ должны приниматься тут с аплодисментами.

Глава 10. Зарисовки из моих курсантских лет

Наши будни во время учебы в Военном институте иностранных языков протекали так. Первые три года учебы курсанты первого, второго и третьего курсов вместе жили в казарме. В целом в помещении находилось примерно сто человек. У каждого была кровать и прикроватная тумбочка, и все носили форму. До сегодняшнего дня я легко могу вспомнить эти ряды кроватей и тумбочек, заканчивающиеся прямо где‑то там за горизонтом. Жить в таких условиях было очень утомительно, но одновременно в высшей степени интересно. Иногда в полночь доходило до битв подушками, иногда мы бросались сапогами, иногда придумывали и разные другие дурачества. Первые три года выходить в город нам разрешали только на выходные или праздники. За любой проступок, плохие отметки, нестриженные волосы и т. д. не было иного наказания, и это наказание было самым страшным — запрет на увольнительную — на выход в город.

Естественно, это не распространялось на отпрысков из влиятельных семей. Но все остальные были готовы на все, чтобы получить увольнительную. Если это не получалось, использовали другой выход — так называемые культурные походы, которые проводились кафедрами иностранных языков и в их ходе проходили посещения музеев, выставок, недель немецкого кино (в моем случае) и т. д. Но какой с них был толк, если можно было только разглядывать какие‑то экспонаты на выставке максимум на протяжении трех часов или выпить тайком в темноте кинозала бутылочку пива.

Первые два года я, как и большинство моих товарищей, пребывал в особенном психологическом состоянии, которое было связано с определенной духовной перестройкой. Если не было связей, нужно было принять окончательное решение — либо опереться на собственные силы и способности, либо бросить это дело. Тогда только немногим удавалось сделать какие‑то выводы о пользе и смысле такого бытия, так как там всегда был только один этот ритм: встать, учиться (часто не для того, чтобы приобретать знания, а чтобы получить увольнительную), есть и спать. Большинству было тогда по 17 или 18 лет, и все носились лишь с одной мыслью — заграница и деньги. Я тоже, я был со всеми. Сегодня я иногда спрашиваю себя, что произошло бы, если бы я тогда бросил, и не могу ответить себе на этот вопрос. Тогда для меня все это было четко. Во — первых, я получал академическое образование. Во — вторых, я пробивался к верхним слоям, так как принадлежность к нему давала возможность достичь желаемого мною стандарта благосостояния, получить квартиру, машину, дачу, работу за границей и деньги, и, в — третьих, тогда я чувствовал, что располагаю всеми необходимыми способностями. Такое чувство было также у других курсантов из «семей без связей», с которыми я поддерживал дружеские отношения.

Это странно, но во время моей учебы у меня почти не было друзей из курсантов моей языковой группы. Только позже, в бывшей ГДР, ситуация изменилась. Я сразу скажу, что из нашей группы, насчитывавшей семь человек, пятеро пошли на службу в ГРУ и двое в КГБ. Когда я в 1989 году, т. е., спустя год после окончания учебы, снова увидел Игоря Михайличенко, который был тогда аналитиком в Карлсхорсте, я ощутил к нему чувство настоящей дружбы, хотя во время учебы мы враждовали.

Естественно, учеба в военном институте состояла не только из отрицательных событий. Так, например, в 1985 году во время фестиваля молодежи в Москве я работал в рамках практики как гид немецкоязычных групп. Под измененной фамилией я работал в столе регистрации отеля «Космос», где во время этого мероприятия также жил певец Удо Линденберг, от которого я получил книгу с текстами его песен. В 1986 году я работал переводчиком в Анголе, где советские военные вертолеты перевозили продовольствие и оружие. В 1987 году я работал переводчиком для военных из ННА, проводивших отпуск в санаториях Министерства обороны СССР на Черном море. В 1988 году я принимал участие в различных конференциях и симпозиумах, где я занимался различными видами перевода.

В этой главе я хотел бы также сказать несколько слов об изучаемых нами предметах. Прежде всего, к бесспорно самым интересным предметам относились предметы, связанные с языком. Так в каждой языковой группе в отношении обоих иностранных языков изучались стилистика, лексикология, история языка и т. д. Сами иностранные языки изучались с учетом следующих аспектов: языковая практика, перевод общественно — политической лексики, военный перевод.

К дополнительным предметам, связанным с языком, относились литература страны изучаемого языка, история литературы и история искусств европейских стран, страноведение и т. д.

Военные предметы принадлежали к самым ненавистным для курсантов дисциплинам, что вызывалось очень часто назначением на должность преподавателя неподходящих людей. К таким предметам относились: военная тактика и стратегия, боевая техника и виды вооружения, оружие массового уничтожения и военная история.

Среди курсантов только очень немногие хорошо справлялись со всеми предметами. К этим немногим относился, например, курсант по фамилии Борцов, учившийся в моей языковой группе, судьбу которого лично я нахожу очень интересной. Он принадлежал к категории курсантов, обладавших не только связями, но и талантами, что бывало очень редко. Сразу после окончания учебы он продолжил свое образование в KИ. Как мне рассказывали мои знакомые из КИ, Борцова исключили из КИ из‑за отказа вступить в Коммунистическую партию. Даже тогда, в 1989 году, отказ от вступления в партию не был легким шагом. Благодаря связям его отца, эта история закончилась для него благополучно, но я все равно восхищаюсь этим шагом. Летом 1990 года мне удалось лично поговорить с Борцовым. Эта беседа помогла мне почувствовать, что есть довольно много людей, которые хотели бы порвать с КГБ или ГРУ и что я не был единственным, кто хотел бы уйти.

Глава 11. Другие деньги

Финансовое положение большинства сотрудников ГРУ в мои времена оставляло желать лучшего. Так, например, лейтенант ГРУ получал примерно 900 марок ГДР, из которых он должен был платить за квартиру, отопление, а также партийные или комсомольские членские взносы. После этого у него еще оставалось приблизительно 800 марок ГДР. Но и это было относительно много по сравнению с лейтенантом в полевых войсках. Кроме этого, офицеры получали второй месячный заработок в рублях, который переводился на личный счет в СССР. Финансовое положение старших офицеров не отличалось существенно от положения младших. Так майор ГРУ получал примерно 1.100 марок ГДР, но начальник разведпункта, все‑таки уже 1.500 марок ГДР. Если офицер жил со своей семьей, у него была еще возможность снимать дополнительно максимум 100 рублей ежемесячно со своего счета в СССР, что давало ему еще примерно 300 марок. В конечном счете, лейтенант ГРУ в разведпункте в ГДР, живший с женой и ребенком, получал 1.100 марок ГДР, которых едва хватало для поддержания его весьма скромного уровня жизни. Для него и для большинства других офицеров ГРУ множество красивых вещей существовали только в их фантазии.

В этих условиях последняя неделя до выдачи зарплаты была самой трудной. Как правило, последний резерв у большинства был исчерпан, и для этих людей начиналось особое соревнование, состоявшее в том, чтобы найти среди коллег кого‑то, который мог бы одолжить им деньги до следующей недели. Конечно, в этой финансовой ситуации речь шла только о самом необходимом, но большинству все же удавалось так сводить концы с концами, что со стороны их проблемы не было заметны.

Почти в каждом разведпункте были индивидуумы, которые только для цирковых представлений надевали соответствующие «костюмы». Этому на первый взгляд незначительному факту уделялось внимание только потому, что внешний вид оперативника был составной частью психологического комплекса, использовавшегося при вербовке кандидата в агенты. Абсолютно логично, что если потенциального агента вербовал сотрудник, выглядевший как вокзальный бродяга, то со стороны вербуемого стоило рассчитывать только на негативную реакцию.

К сотрудникам разведпункта ГРУ в Магдебурге, у которых «костюм» бродяги пользовался особенной популярностью, относился некий майор Безниско, получивший, в конце концов, строгий выговор от комиссии из разведуправления Вюнсдорфа за пристрастие к поношенным шмоткам.

Положение офицеров ГРУ в низких званиях, если они жили вместе с семьями, было особенно тяжелым. Так как не у всех сотрудников ГРУ была возможность заниматься манипуляциями с деньгами для оперативных задач, некоторые из них, особенно более молодые офицеры ГРУ, не входящие в оперативный состав, пытались найти какие‑нибудь источники, чтобы подработать несколько марок. Я, например, недолгое время подрабатывал тем, что загружал грузовики Немецкой почты на товарной станции Магдебург. Можно представить, с какими смешанными чувствами я занимался это подработкой наряду с моей основной работой — оценкой разведывательной информации. Если бы об этом стало известно, мне угрожало немедленное наказание в виде досрочной отправки домой в СССР. Однако я пошел на этот риск, потому что в то время уже начал сомневаться в значении моей деятельности аналитика.

Под этим я понимаю, что раньше или позже задание, поставленное государственным учреждением, должно получить соответствующее материальное выражение. Как раз это материальное выражение поясняет, в какой мере работа или деятельность сотрудника в пределах этого учреждения важна для государства или нет. Неправильно, если задание объявляется важным, но при этом отсутствует достойное материальное вознаграждение.

Конкретный пример: официальная задача ГРУ состояла в том, чтобы воспрепятствовать разрушению Советского Союза от удара извне. Можно было бы представить, что людей, которые защищают интересы государственной безопасности, вознаграждали бы в соответствии с этим. Когда я начал заниматься этими мыслями, я установил для себя, что важность исполняемой мною деятельности точно соответствовала моему жалованию. При ежемесячной плате определенной категории сотрудников магдебургского разведпункта всегда возникал вопрос, хватит ли в этом месяце денег на необходимые продукты или нет.

Мое внутреннее отношение относительно значения моей работы в разведпункте изменилось не за одну ночь. После прибытия в Магдебург и целый год после этого вопрос денежного вознаграждения вообще не играл для меня роли. Основная проблема, которая занимала меня в течение первого года, состояла в том, справлюсь ли я вообще с аспектами моей компетенции. Но после этого, когда я уже твердо верил в мои способности, для меня началась фаза, в ходе которой я стал размышлять над материальным подтверждением.

Нельзя вечно жить плохо и при этом твердо верить в значение своей работы. Моя переоценка общепринятых для офицеров ГРУ ценностей и способствовала тому, что я время от времени подрабатывал грузчиком на товарной станции Магдебург.

Другая проблема, появившаяся как последствие подработок, состояла в том, что очень быстро начинало расти разочарование. Все чаще задавались вопросом, стоило ли вообще пять лет учиться, чтобы, в конечном счете, оказаться таким обманутым. Я повторяю, что в моем случае деньги были, в принципе, только внешним поводом переоценки приоритетов. Если раньше я терпел все противоречия системы, то через год работы в разведпункте ГРУ я достиг определенной границы, где для меня практически начался новый отсчет времени. Это означало, что, прежде всего, исчезло чувство важности и принадлежности к элите.

Вместо того, чтобы как сотрудники ГРУ и КГБ быть защитниками государственных интересов, я начинал все чаще обнаруживать, за редкими исключениями, жадных и лживых людей, которые больше всего боялись потерять право выезжать за границу или работать там. В конце концов, я обнаружил, что большинство в моем окружении принадлежали к людям, которые пытались не выдать ни малейшей подробности о самих себе, избегали даже самого незначительного соприкосновения с полицией и судорожно старались даже самые маленькие ошибки и слабости скрыть от своих начальников. Люди были в состоянии, каждому, даже лучшему товарищу сделать самую грязную подлость, если из‑за этого они могли еще дольше остаться за границей, вместо того, чтобы вернуться досрочно на родину. При таких условиях каждый день в разведпункте ГРУ был мукой.

Глава 12. Жена советского разведчика

Жены советских разведчиков образуют за границей особенную группу. Например, характерным признаком большинства жен сотрудников магдебургского разведпункта было то, что они ежедневно собирались, одетые по — домашнему, перед домами, где они жили, чтобы часами обмениваться сплетнями о том или другом сотруднике разведпункта.

Большинство женщин не работали. Причиной этого, как правило, было много разных обстоятельств. В соответствии с распоряжениями разведуправления в Вюнсдорфе жены могли работать только в советских воинских частях и относящихся к группе войск гражданских организациях. Если жене удавалось находить соответствующую правилам работу, то это найденная работа обычно не соответствовала профессии женщины. Так врачи работали продавщицами, продавщицы делопроизводителями, делопроизводители воспитательницами в детском саду и т. д. Вся проблема вызывалась действующими в то время положениями, согласно которым на рабочие места в гражданской сфере армии могли принимать только гражданских служащих вооруженных сил, которые заключали соответствующие краткосрочные договоры с Министерством обороны. Исходя из этого, случались совершенно нерациональные ситуации. Хотя у большинства жен сотрудников разведпункта ГРУ были необходимые профессии для гражданской сферы, которые могли бы покрыть не только потребности в гражданской сфере военных учреждений в Магдебурге, им, однако, не разрешалось занять даже свободные рабочие места в этой области. Но если только представлялась самая маленькая возможность получить какую‑то работу, жены, в большинстве своем, даже не думали о том, соответствует ли это место работы их профессии или нет.

Как всюду во всех советских учреждениях были исключения, которыми могли пользоваться только верхние слои сотрудников ГРУ. Благодаря их связям и должностям они, несмотря на распоряжения, которые действовали для остального большинства, каким‑то образом устраивали своих жен уже вскоре после их прибытия. Другие, которые не так высоко стояли на карьерной лестнице, должны были уже заранее проститься с мыслью о работе для своих жен.

Вследствие этого отношения между женами офицеров ГРУ были очень напряженными и иногда принимали характер открытой вражды. Это обстоятельство влияло также на условия труда их мужей в разведпункте. Можно было представлять себе ситуации, которые происходили дома у некоторых оперативных офицеров, когда они после долгого рабочего дня сталкивались со своими женами, выплескивавшими на своих мужей все накопившееся за день разочарование и недовольство.

Но не все жены проводили свободное время с болтовней или походами по магазинам, хотя сумки их были пусты. Этот вид времяпрепровождения определялся, в любом случае, собственным уровнем развития. Нельзя забывать, что некоторые офицеры ГРУ происходили из провинции, и уже двухгодичное пребывание в Москве, где главы семьи учились в военной академии, были исключительным событием для этих женщин. Поэтому ничуть не было странно, что люди устраивали свою жизнь в соответствии с привычками в их деревнях и маленьких городках.

Единственным хорошим делом тогдашнего командира разведпункта Жердева было неофициальное разрешение женам офицерам ГРУ работать на немецких предприятиях. Но и это разрешение Жердев дал не по своей воле. В некоторых семьях, где жены не работали, уже сложилось критическое положение. Если бы жены оставили своих мужей, Жердеву влетело бы от его начальства за неспособность оказать своим подчиненным нужную поддержку и обеспечить условия для нормальной жизни.

Исходя из этого, Жердеву пришлось закрыть глаза и дать это молчаливое разрешение. После этого почти все не занятые жены сотрудников разведпункта ГРУ устроились в различных филиалах народного предприятия «Эсфарма» в Магдебурге. Прием их на работу удался, потому что один из директоров предприятия был хорошим другом офицера группы связи КГБ в Магдебурге, и этому офицеру КГБ Жердев в свое время оказал услугу.

Интересным было отношение жен друг к другу, определявшееся званиями и должностями их мужей в разведпункте. Например, жены офицеров командования разведпункта предпочитали общаться только между собой. При этом они образовывали отдельную группу, в которую исключался доступ для других жен. Похожие группы составляли и других жены, тоже в соответствии со званиями и должностями их мужей в части.

Естественно, не все жены организовывались таким способом. Те, которые по разным причинам не были приняты в такие группы, были постоянной мишенью для сплетен. Причиной, почему ту или иную женщину не принимали в такую группу, мог быть, например, ее возраст (если она была слишком молода), хорошая одежда, которая вызывала зависть, а также ряд иногда абсолютно необъяснимых причин. Были и жены, которые сами отказывались от приема в такие клубы домашних хозяек. Но такой шаг тогда классифицировался со стороны уже «организованных» жен как непосредственное оскорбление и последние иногда начинали беспричинную травлю и издевательства.

Любопытно также было понаблюдать, как многие жены защищали свой ими самими придуманный имидж, когда они с многозначительным взглядом шептали случайным знакомым: «Я, жена разведчика…» или «мой муж, разведчик…», и наслаждались при этом испуганной реакцией собеседников. Эта важная роль жены разведчика, тем не менее, отнюдь не мешала женам атаковать полки магазинов во время распродажи, причем действовало только одно правило — купить много и дешево.

Я ни в коем случае не утверждаю, что все жены сотрудников ГРУ были такими. Среди них можно было встретить также умных и очень интересных женщин. Но я уверен, что 70 % всех жен принадлежали к категории: «Я, жена разведчика…»

Глава 13. Чернов

Особую роль во время моей командировки в Магдебурге сыграла моя дружба с неким майором Черновым. Алекс Чернов был тогда одним из оперативных офицеров разведпункта и одним из сотрудников, с которым у меня сложились дружеские отношения. Нашему сближению летом 1989 года способствовало то, чтобы мы оба, он после своего развода и я, так как моя семья летом проводила отпуск в Москве, внезапно столкнулись с кучей свободного времени. В один из этих летних дней Алекс после окончания рабочего дня предложил предпринять что‑нибудь вместе. Очень скоро нам вошло в привычку делать обход местных кабачков после работы. Чернов был в высшей степени интересным собеседником. Он располагал множеством конкретных знаний о Германии, о которых мне не рассказывали в институте во время учебы. У Алекса был также большой опыт в обращении с «местными». Он прибыл в Магдебург в 1985 году и принадлежал к числу самых опытных оперативников разведпункта. Больше всего меня поражало его знание языка. Хотя я и изучал немецкий язык пять лет в Военном институте иностранных языков, мои знания никак нельзя было сравнить со знаниями Чернова, и я многое узнал от него в отношении языка.

После нескольких бокалов пива мы часто обсуждали отдельные аспекты деятельности разведпункта, хотя Чернов никогда не переходил определенную грань и все рассказывал в безличной форме. Этот факт был очень необычен, потому что, как правило, внутри разведпункта избегали говорить о работе, но стоило встретиться вне нашего служебного здания, как тут же обсуждались внутрислужебные проблемы. Как я сегодня думаю, потребность Чернова говорить о работе обуславливалась тем, что он все больше сталкивался на своем рабочем месте с трудностями, о которых он не мог говорить с другими оперативными офицерами. Из‑за соперничества и недоверия между оперативными сотрудниками он нуждался в постороннем, с которым мог бы легче поделиться своими заботами. Поводом для трудностей Чернова стал его развод, бросавший громадную тень на его моральную надежность, так как присутствие семьи было гарантом того, что оперативные офицеры не впутаются в какие‑то любовные приключения и вследствие этого навредят безопасности разведпункта. Исходя из этого соображения, холостых офицеров ГРУ только в исключительных случаях направляли за границу. О том, что руководство ГРУ уделяло семейному положению большое внимание, свидетельствует, например, тот факт, что жены офицеров ГРУ во время учебы их мужей посещали специальные курсы, где им в общих чертах рассказывали о ГРУ, стране потенциальной командировки мужа, а также давали необходимые знания иностранного языка.

Развод Чернова побудил руководство разведуправления в Вюнсдорфе подумывать об его досрочном отзыве в СССР. Однако это затруднялось тем, что Чернов, как я уже сказал, был одним из самых опытных сотрудников и вел тогда примерно шесть источников. Кроме того, летом 1989 году в разведпункте Магдебург была очень неблагоприятная ситуация с кадрами, вызванная прибытием большого количества неопытных новичков. Все это способствовало решению оставить Чернова до лета 1990 года в разведпункте.

Но тут вмешалась судьба, и Чернов вскоре после развода встретил женщину своей мечты, которая была, к сожалению, немкой. Это ни в коем случае не было романом, подстроенным контрразведкой противника. Насколько я тогда понимал, его чувства к этой женщине были искренними. Все же, к сожалению, судьба ударила его еще раз и сделала так, что эта связь стала известной, а именно вследствие того, что Чернов однажды вечером посетил меня со своей подругой, что, естественно, заметил один из соседей и сразу же доложил об этом. Со стороны Чернова было крайне неосторожно прийти ко мне с этой женщиной, и я даже сейчас еще не могу понять, почему он сделал это.

В любом случае начались административные выяснения, которые продолжались больше месяца и закончились тем, что Чернов получил партийный выговор с записью в личное дело. Этот вид наказания был для всех в разведпункте самым ужасным, что могло бы случиться, так как такой выговор ставил под сомнение политическую и моральную надежность офицера. Партийный выговор в отличие от служебного выговора имел далеко идущие последствия и практически разрушал все шансы на карьерное продвижение.

Руководство разведпункта не забыло и обо мне, но мне досталось более мягкое наказание — я отделался служебным выговором. Единственное, что спасло Чернова и меня от немедленной отправки на родину, было то, что мы оба были лучшими каждый в своей сфере компетенции.

Инцидент не только разрушил карьеру Чернова, но и уничтожил все его надежды на хорошее место после возвращения домой в СССР. Каких бы достижений в будущем не добился бы Чернов, это не имело значения. На его успехи уже никто бы не обращал внимания, потому что в ГРУ действовало правило: «Кто плох один раз, тот плох всегда».

В двух словах, Чернов после инцидента не был в виде наказания отправлен домой, но с того момента он играл только лишь роль «козла отпущения». Как в каждом советском учреждении сотрудники разведки делились на три категории: «хорошие», «плохие» или «козлы отпущения» и «болото». На каждом собрании «хороших» хвалили перед «болотом», а «плохих» ругали. Превращение в «козла отпущения» было вдвойне тяжело для Чернова, так как он относился к лучшим сотрудникам и должен был теперь по распоряжению руководства разведуправления еще и передать своих агентов другим оперативникам. Я могу себе представить, насколько невыносимой была для Чернова роль «козла отпущения». Если, например, четыре офицера опаздывали к началу работы, и среди них был Чернов, то только Чернова публично позорили. Это распространялось на все мелочи повседневной жизни в разведпункте, которые на первый взгляд не имели значение, но в действительности могли глубоко ранить. Существование Чернова было и потому тяжелым, что ему приходилось безмолвно сносить направленные против него издевательства, так как на нем уже стояло клеймо «плохого», и потому руководство разведпункта могло безнаказанно делать с ним все, что пожелало бы.

Так как отношения Чернова с немкой стали известными всюду, управление особых отделов КГБ, которые были в каждом военном округе, также показало свой интерес к инциденту. Я сразу хотел бы подчеркнуть, что особый отдел не имел ничего общего с группой связи КГБ, потому что они подчинялись разным управлениям и решали совершенно разные задачи. Основная задача особых отделов формулировалась тогда так; «обеспечение безопасности советских военнослужащих за рубежом». Но так как тогдашнее положение было таково, что нужно было обеспечивать безопасность не советских военнослужащих, а безопасность от советских военнослужащих, сотрудникам особых отделов не оставалось ничего другого, как копаться в «грязном белье» советских военных и прислушиваться к любой сплетне.

Так как разведорганы ГРУ теоретически рассматривались как части структуры Вооруженных сил СССР, компетенция особого отдела распространялась также и на магдебургский разведпункт ГРУ. Но этот факт отнюдь не воспринимался руководством ГРУ.

Так прежний шеф разведпункта, полковник Пелинский, предпринимал все возможное, чтобы предотвратить доступ сотрудников особого отдела в здание разведпункта ГРУ. С назначением полковника Жердева начальником разведпункта все коренным образом изменилось. Так как Жердев опасался осложнений всякого рода, он предпочитал не сопротивляться сотрудникам особого отдела, что способствовало тому, что последние получили неограниченный доступ в разведпункт. Эта ситуация привела к тому, что сотрудники особого отдела попытались заняться вербовкой офицеров внутри разведпункта. Почти все оперативные и не оперативные офицеры без исключения стали объектом вербовочных попыток со стороны сотрудников особого отдела. И так как Жердев как начальник разведпункта ничего не предпринимал против действий особого отдела, оперативные офицеры разведпункта были вынуждены проводить на свой страх и риск контрмеры, причем им благодаря использованию личных отношений удалось оказать давление на руководство особого отдела, чего было достаточно, чтобы их оставили в покое на довольно долгое время.

На меня, как на самого молодого офицера ГРУ в разведпункте, особенно сильно давил некий майор Овчинников, который был известен своим упорством при попытках вербовки. Не имея в руках ничего против меня, Овчинников во время своих многочисленных вербовочных попыток пытался побудить меня сообщать ему сведения о сотрудниках разведпункта ГРУ. Особое внимание уделял Овчинников информации о Чернове. Его аргументы в пользу моего сотрудничества с особым отделом были просто смешны. Например, он утверждал, что информация о сотрудниках разведпункта нужна просто для обеспечения их личной безопасности. При этом Овчинников пытался получить от меня подпись на формуляре о моем обязательстве сотрудничать, говоря, что я подписываю не обязательство о сотрудничестве, а документ, гарантирующий мое молчание на тот случай, если он сообщит мне какую‑то важную информацию.

Со своей стороны я пытался убедить Овчинникова в том, что я был бы готов к сотрудничеству с ним, но не вижу никакой необходимости в подписании бумаг, и что если бы я узнал что‑нибудь, то и так сразу бы сообщил ему. Абсолютная безнадежность моей ситуации состояла в том, что я не мог ни открыто спорить с Овчинниковым, ни дать ему для виду завербовать себя как источника для особого отдела. Я объясню, почему. Конфронтация с Овчинниковым привела бы к тому, что другие сотрудники особого отдела стали бы внимательно наблюдать за мной. А это рано или поздно привело бы к сбору компрометирующих меня сведений, которые они потом, несомненно, предоставили бы руководству разведуправления, чтобы поквитаться со мной. Также я не мог рассчитывать и на поддержку со стороны руководства разведпункта. На все мои рапорты о попытках вербовки со стороны особого отдела я получал один и тот же ответ, что мне следует соблюдать дистанцию по отношению к этим людям. Какой должна была быть эта дистанция, и как мне следовало ее соблюдать, мне не объясняли. Но если бы стало известно, что я недостаточно упорно противился попыткам вербовки, это означало бы для меня немедленную отправку на родину. Иными словами, я оставался в абсолютном одиночестве и должен был на свой страх и риск делать выбор между двумя опасностями.

Ситуация в разведпункте из‑за вербовочных попыток «особистов» и из‑за усиленного внимания руководства разведпункта по отношению к другу Чернова, считавшегося морально и политически ненадежным, а также из‑за моего отношения к идеалам моей деятельности обострилась зимой 1990 года настолько, что я начал серьезно интересоваться уничтожением пограничных заграждений на границе с ФРГ и изменением пограничного режима. Кроме того, у меня тогда было разрешение на проживание в ГДР, выданное на вымышленное имя, что в принципе позволило бы мне без проблем пересечь внутригерманскую границу. Моя проблема состояла в том, что мне на самом не деле не хватило мужества для этого шага.

За это время травля Чернова в нашей части достигла критической границы. Каждый его шаг контролировали. За каждой мелочью следовали административные выговоры и по поводу и без повода постоянно ему напоминали о то случае летом 1989 года. Чтобы выдержать все это, нужны были действительно стальные нервы. В повседневной жизни Чернов становился все молчаливее и замкнутее, но, несмотря на это, он старался вести себя так, будто все происходившее вокруг его не касалось. В январе 1990 года Чернов написал заявление на отпуск. Но в его просьбе отказали. Аргументом для отказа было как предположительное невыполнение им плана информационной работы, так и необходимость передачи еще не переданных агентов другим сотрудникам разведпункта.

В принципе, отклонение заявления на отпуск не было исключительным событием. Отказ этот играл психологическую роль, с помощью которой достигали чрезмерного повышения исполнения поставленных задач. Так, объем поставленных задач после подачи заявления на отпуск повышали на больше чем 50 или даже на все 100 %. Чтобы заявление на отпуск было наконец‑то утверждено, офицер применял все способности и силы, чтобы справиться с внезапно возросшим объемом заданий. Так как люди иногда работали без отпуска от полутора до двух лет, отпуск был тем более вожделенным, потому что только во время отпуска люди получали возможность действительно отключиться и спокойно отдохнуть.

Таким способом отпуск Чернова откладывался больше чем на один месяц. Все это время он работал как сумасшедший. Сегодня я могу представить себе, что он работал тогда не только для руководства разведпункта ГРУ в Магдебурге. Но всему свой черед. В апреле Алексу удалось, наконец, вырваться в отпуск. На целый месяц в разведпункте о нем забыли. В начале мая он должен был снова появиться на работе. Судьба захотела так, что я оказался последним, кто видел Чернова.

В последний день отпуска Чернова у меня было обычное воскресное дежурство в разведпункте. Я уютно расположился в кресле в служебном помещении и смотрел телевизор, выпивая при этом уже десятую чашку кофе и выкуривая двадцатую сигарету, когда внезапно один из часовых сообщил, что в здание разведпункта зашел Чернов. С одной стороны, я рассердился, что мне пришлось вставать и открывать все решетчатые двери, которые, по убеждению шефа разведпункта, должны были предотвратить вторжение вражеских шпионов и правозащитников ГДР. С другой стороны, я обрадовался, что смогу первым снова увидеть Чернова и раньше всех узнать от него все новости из Москвы, о которых официальные средства массовой информации ничего не сообщали. То, что Чернов отвечал на все мои вопросы только «да» или «нет», немного удивило меня, но я приписал это тому, что у него просто было плохое настроение.

После короткой паузы он сказал мне, что хотел бы кое‑что взять из своего сейфа, и для этого ему нужно открыть кабинет, так как все кабинеты на выходные опечатывались служебной печатью, хранившейся у дежурного. Я со своей стороны не хотел спрашивать, что именно он хотел взять из сейфа, так как почти все сотрудники, как правило, хранили в сейфе свои деньги, которые не были им нужны во время отпуска. Так как я и так был огорчен, что Чернов отказывался от беседы со мной, я ответил ему, он может в своем кабинете делать все, что хочет.

Чернов провел в кабинете почти два часа — немного дольше, чем необходимо, чтобы забрать какую‑либо мелочь. Когда мне надоело ждать его, я решил проверить, чем он там, собственно, занимался. Через щель незакрытой двери я увидел, как Алекс с напряженным выражением лица сортировал какие‑то документы. Это его проблема, подумал я, если он не может дождаться следующего дня, когда ему так или иначе снова придется взяться за работу. Честно говоря, у меня вообще не возникло никаких мыслей, что этот факт как‑то будет связан с последующими событиями. Спустя короткое время Чернов снова появился в комнате дежурного и сказал, что он закрыл кабинет и опечатал его своей личной печатью. Когда я сегодня размышляю над тем, что он в тот день уже предпринимал все в соответствии со своим планом, я представляю себе, насколько трудным было его положение, если знать, что ожидает того, побег которого потерпит неудачу.

На следующий день, также как во все следующие дни, Чернов не появлялся на работе. Сначала это никого не волновало, так как это абсолютно подходило к его имиджу «плохого». Жердев был даже доволен, так как этот факт полностью подтверждал его представление о Чернове. Только на четвертый день его отношение к отсутствию Чернова коренным образом изменилось. Начали с поиска людей, видевших Чернова после его прибытия из отпуска. Сразу же вышли на меня, так как несколько сотрудников разведпункта видели, как Алекс выходил из здания разведпункта в последний день его отпуска. Жердеву не оставалось ничего другого, как поставить в известность об исчезновении Чернова свое начальство. Реакция сверху была очень проста и однозначна: «Ищите его!». Исходя из этого, началась акция, продолжавшаяся почти два месяца.

Было установлено, что Чернов последние дни перед его отпуском ночевал не дома. Кто‑то сообщил, что Чернова несколько раз видели с женщиной, по описанию которой я сразу узнал подругу Алекса. Я утаил это по двум причинам: во — первых, чтобы спасти самого себя и, во — вторых, чтобы пассивно помочь Чернову. Но если дело касалось этой женщины, все взгляды руководства разведпункта обратились на меня, потому что я был единственным человеком, который смог бы узнать его немецкую подругу. Ситуация в разведпункте становилась все более напряженной. Медленно, но неизбежно я из свидетеля, который смог бы дать какую‑либо информацию о подруге Чернова, превращался в подсудимого, способствовавшего побегу Чернова.

Между тем в Магдебург прибыла следственная комиссия, состоявшая из сотрудников следственного управления КГБ, представителей центрального руководства ГРУ, разведуправления в Вюнсдорфе, а также из представителей магдебургского особого отдела КГБ. Начиная с этой даты, вся деятельность разведпункта ГРУ в Магдебурге сконцентрировалась на следующих вопросах:

поиск подруги Чернова;

поиск советских свидетелей, которые могли помочь в расследовании;

поиски немецких свидетелей;

свертывание и консервация агентов Чернова;

свертывание деятельности офицеров ГРУ, которые интенсивнее всего сотрудничали с Черновым.

Поиск подруги Чернова, хоть он и представлялся особенно безнадежным, завершился успешно сравнительно быстро. Один из водителей сообщил, чтобы он иногда возил Чернова после окончания работы в определенный городской квартал. Он смог даже показать дом, куда Чернов, очевидно, заходил. Первый опрос жителей принес абсолютно неожиданные результаты. Двое жильцов узнали Чернова на фотографии, еще двое сказали, что у него есть подруга в этом доме. Интересно, что сотрудники ГРУ представлялись при расспросах о Чернове водителями автобуса, возившими детей советских военнослужащих в школу. При этом они утверждали, что им известно, что у их друга на фотографии есть подруга — немка. Так как он, возможно, что‑то перепутал, продолжали они врать, им приходится теперь снова везти детей в школу, хотя сегодня была его очередь. Потом они просили жителей, что если они увидят их друга, пусть передадут ему, что на этой неделе он должен возить детей в школу.

Сначала сотрудники ГРУ начали выспрашивать персонал ближайших кабачков и ресторанов по такому же образцу. За исключением официанта в ресторане «Вольфсклаузе» никто не поверил приманке с историей о коллегах водителя автобуса. Одновременно началось наблюдение за домом, в котором жила подруга Чернова. Всю неделю каждое утро в 5.00 сотрудники ГРУ на трех машинах приезжали к дому, наблюдали за домом до 17.00 и затем возвращались в разведпункт.

Я и сейчас не могу понять, чего они хотели добиться этим наблюдением. С трудом можно представить, чтобы Чернов прятался бы в квартире своей подруги. Но зато я могу предположить, что должны были думать жители близлежащих домов, когда они в течение недели с раннего утра до позднего вечера видели три легковые машины, в которых сидели мускулистые мужчины, постоянно разговаривавшие по рации и выплевывавшие из окон огромную кучу окурков.

Поиск советских свидетелей не принес абсолютно никаких результатов, так как выяснилось, что Чернов не поддерживал контакты со своими коллегами (кроме меня).

В конце концов, следственная комиссия приняла решение обратиться к властям ГДР. Таким способом обобщенная информация об исчезновении советского военнослужащего была передана представителями особого отдела КГБ сотрудникам магдебургской уголовной полиции. Полицейским дали также указания относительно подруги Чернова. Сотрудники магдебургской уголовной полиции очень быстро получили более точные сведения об этой женщине и решили посетить ее на ее рабочем месте. Я тоже получил приказ принять участие в этом их визите, чтобы определить, та ли это женщина, с которой Чернов приходил ко мне летом 1989 года.

Женщина, к которой я пришел вместе с полицейскими, была действительно именно той, с которой Чернов посетил меня летом 1989 года. Однако она вела себя таким образом, как будто бы не знала меня. И это было правильно. Со своей стороны я сообщил следственной комиссии, что это вовсе не та самая женщина, которую я видел вместе с Алексом.

На вопрос, знала ли она Чернова, она ответила, что видела его, так как он несколько раз забирал одну из русских женщин, которая работала когда‑то на предприятии. Это было единственной информацией, которую полицейские получили во время первого ее посещения. По настоянию следственной комиссии Ангелика, так звали женщину, должна была прибыть еще раз для дачи показаний в полицейский участок, так как после опроса жильцов выяснилось, что ее показания о том, что она лишь зрительно знала Чернова, были неправдивыми. В ходе первого официального допроса, когда ей предъявили показания соседей, она призналась, что у нее была близкая связь с Черновым.

Из‑за этого ее положение серьезно осложнилось. Хотя в 1990 году все восточные немцы говорили только о политических, социальных реформах и о валютном союзе, люди вряд ли верили, что в действительности хоть что‑то всерьез изменится. Исходя из этого, было объяснимо, что предполагали, что Ангелика после побега Чернова сама сбежит на Запад, чтобы избежать проблем с тогдашними органами власти ГДР. Она сделала этот шаг и разрушила этим последнюю надежду следственной комиссии разыскать Чернова. Следственной комиссии не оставалось ничего другого, кроме как передать собранные материалы по делу Чернова в военный трибунал, который начал уголовный процесс против Чернова, который может длиться до десяти лет. Если за этот срок Чернов будет пойман, ему угрожает от десяти до пятнадцати лет тюрьмы. Если нет, то процесс против него прекратится по истечении десяти лет из‑за окончания срока давности.

Я слышал, что дела сегодня идут у него не плохо. Он очень хорошо включился в новую жизнь, и у него в одной из западных земель есть работа, квартира и друзья. Случай Чернова вызвал весной 1990 года цепную реакцию похожих инцидентов в структурах оперативного направления ГРУ в тогдашней ГДР.

Так, к примеру, один прапорщик советской военной миссии, использовавшийся в ней как водитель, сбежал в марте 1990 года. Хотя он и не располагал сведениями об агентурных сетях или о чем‑то подобном, но он довольно много сообщил о маршрутах, использовавшихся офицерами советской военной миссии для проникновения в закрытые зоны на территории ФРГ, о местах, где проводились возможные встречи сотрудников ГРУ со своими агентами, а также о разных второстепенных моментах, у которых на первый взгляд не было особого значения, но они очень много добавляли к общей картине разведывательной деятельности ГРУ на территории старой территории ФРГ.

Следующим случаем, который тоже касался разведоргана ГРУ в ГДР, был уход машинистки из берлинского разведывательного центра в Карлсхорсте. Этот инцидент был похож на случай Чернова. Я объясню, почему. Чтобы получить место машинистки в такой организации как ГРУ, нужно пройти целый ряд перепроверок безопасности. Нужно подтвердить не только свою личную надежность, но и надежность всех родственников, вплоть до бабушек и дедушек. Если оперативный офицер располагает, как правило, сведениями только о руководимых им самим агентурных сетях, машинистка обладает обзором всей деятельности разведпункта ГРУ, так как она печатает документы для всей части. Заявления на разрешение вербовки, составленные на русском языке личные дела агентов, годовые отчеты о деятельности разведпункта, планы работы с неофициальными сотрудниками и т. д. могут принадлежать к таким документам. Иными словами, машинистка может в более или менее обезличенной форме видеть все необходимые для работы разведпункта ГРУ документы. Вскоре после этого инцидента в мае 1990 года я встретил знакомого, который тоже работал в разведывательном центре в Берлине, и он несколько более подробно рассказал мне предысторию этого случая.

Весьма интересно в таких случаях проследить мотивы, побуждавшие людей бежать из таких организаций как ГРУ или КГБ, потому что наряду с причинами, связанными с переоценкой идеалов и сменой мировоззрения, есть много причин, которые вызываются своеобразными и часто незначительными событиями, например, в личной жизни, что как раз и произошло в случае с уходом машинистки берлинского разведцентра.

Машинистка одна воспитывала семнадцатилетнего сына. В соответствии с инструкциями, распространявшимися тогда как на военных, так и на гражданских служащих вооруженных сил, молодые люди, достигнув шестнадцатилетнего возраста, должны были возвращаться в СССР. Это означало, что стоило им отметить свое шестнадцатилетие, они больше не могли жить дальше со своими родителями за границей.

Проблема машинистки из берлинского разведывательного центра состояла в том, что у ей негде было бы поселить своего сына в СССР, и она должна была послать своего мальчика практически в полную неизвестность. Исходя из этой ситуации женщина приняла, по ее мнению, единственно правильное решение, а именно позволила сыну и дальше жить с ней, но тайно, а не отправлять назад в СССР.

Эта история всплыла наружу как раз тогда, когда ситуация в системе ГРУ в ГДР обострилась после случая Чернова и ухода прапорщика из советской миссии до наивысшей ступени. Чтобы спасти самих себя, руководство разведывательного центра в Карлсхорсте приняло внутреннее решение отправить машинистку с ее сыном в СССР в течение одних суток, совершенно не вникая в причины поступка женщины.

Я уверен, что для женщины особенно сложно в один момент порвать со всей прежней жизнью, но что ей оставалось? После высылки она автоматически лишилась бы любых профессиональных шансов, которые дали бы ей возможность прокормить саму себя и сына. В СССР у нее не было ни квартиры, ни родственника, у которых она смогла бы устроиться. Поэтому ничего удивительного, что она решилась уйти, чего никогда бы не произошло, если бы было найдено какое‑то компромиссное решение для ее сына. Когда она узнала о решении руководства разведывательного центра, она не появилась на следующий день на своем рабочем месте. Только через две недели она позвонила прежней знакомой в разведцентре и сказала, что нашла кого‑то, кто предложил гарантированное будущее ей и ее сыну.

Глава 14. Эндшпиль

Когда расследование дела Чернова закончилось, все собранные сведения и улики были переданы военному трибуналу. Теперь весь разведпункт ГРУ в Магдебурге жил только одной мыслью: «Сейчас полетят головы».

Каждый только надеялся, что это не будет стоить его головы. В кабинетах воцарилось затишье перед бурей. Все предполагали, что самый сильный удар возмездия падет на Жердева, который занимал должность командира разведпункта с весны 1990 года и нес полную ответственность за случай Чернова. Для большинства не было сомнений, что наказание Жердева будет очень суровым, так как в прошлом других командиров разведчастей снимали с должности за куда меньшие оплошности. Можно лишь упомянуть об инциденте, произошедшем в лейпцигском разведпункте ГРУ летом 1989 года. Аналитик разведпункта стал причиной автомобильной аварии, в которой погибли два человека. Он получил восемь лет тюрьмы, а начальника разведпункта принудительно досрочно отправили в СССР.

Но вопреки всем предположениям Жердеву удалось ускользнуть от наказания. Благодаря его связям, а также ловкости членов следственной комиссии он свалил ответственность на других сотрудников разведпункта, у которых не было подобных связей. К средствам, которые использовал Жердев, чтобы переложить наказание на других сотрудников и сохранить вид законности этих шагов, относилась так называемая личная аттестация персонала разведпункта, предписанная разведуправлением в Вюнсдорфе, чтобы выявить других ненадежных сотрудников в разведпункте. Все сотрудники разведпункта были едины во мнении, что таким путем руководству разведпункта удастся избежать наказания. Они могли догадаться, что при таких условиях некоторых из них сделают ответственными за случай Чернова. Разумеется, что люди, на которых свалилось бы наказание, на самом деле никак не были виноваты в уходе Чернова.

С помощью личной аттестации Жердев получил право самостоятельно решать, кого нужно было наказать. Так как Жердев был полностью под влиянием своего заместителя по политической части, то началось с удаления людей, с которыми, прежде всего, замполит не нашел общего языка.

Первым вылетел заместитель командира по мобилизационным вопросам, некий подполковник Кушнерев, у которого были натянутые отношения с замполитом. Однако, благодаря поддержке его могущественных друзей Кушнереву удалось избежать, чтобы на него поставили клеймо как на виновного в случае Чернова. Потому его откомандирование было объявлено обычным плановым переводом. В принципе, Кушнерев относился к исключениям в ГРУ, так как он был действительно умным и образованным человеком, который, кроме того, мог отлично обходиться с другими, и от него всегда можно было получить поддержку.

Следующим «виновным» сделали одного из старших офицеров разведпункта, подполковника Трусова. Он старался не ввязываться в споры вокруг принципов, когда на партсобраниях обсуждались маловажные темы, и редко конфликтовал с другими сотрудниками разведпункта. Я думаю, что как раз его безвредность использовали как повод, чтобы отправить его домой как «виновного». Еще сегодня я могу вспомнить выражение его лица в тот момент, когда он на совещании офицеров получил распоряжение о досрочной отправке в СССР. Удар был для него настолько неожиданным, что он несколько часов бесцельно бродил по всему зданию разведпункта и каждый раз, когда докуривал сигарету, он зажигал новую.

В принципе откомандирование в СССР было трагическим только в том случае, если оно считалось наказанием. Но трагедия состояла в том, что вдруг все заслуги и достижения такого офицера были забыты, и с ним самим обращались ненамного лучше чем с куском дерьма. Более молодые офицеры относительно легко справлялись с этим, для более старых уже само это обстоятельство, тем не менее, становилось трагедией, последствия которой еще долго влияли на них в духовном и моральном плане.

Следующий удар поразил майора Мотинова. Когда выяснилось, что Чернов больше не вернется, Мотинов в беседе со мной высказался об опасности, угрожавшей ему со стороны Жердева и замполита, если этим двоим представится возможность наказать «виновных». После восьми лет службы в ГРУ Мотинов мог хорошо представить, чем можно было бы объяснить исчезновение сотрудника оперативного персонала. Но вопреки его абсолютно реальным предположениям он играл с надеждой, что ему удастся избежать ловушки Жердева и Кравцова.

Когда я сегодня вспоминаю о моих последних месяцах в разведпункте ГРУ, я очень живо представляю себе ту атмосферу неуверенности и недоверия, которая царила между отдельными сотрудниками. Каждый раз, когда становилось известно о наказании следующего «виновного», буквально во всех кабинетах можно было слышать вздох облегчения. «Слава богу, на этот раз пронесло», думал каждый. С окончанием личной аттестации настроение в разведпункте немного расслабилось, но всем было ясно, что это еще не конец.

После отъезда следственной комиссии, на которую весной 1990 года навалилось так много работы, разведпункт ГРУ снова стал основным объектом внимания особого отдела КГБ, сотрудники которого с раннего утра до позднего вечера обходили кабинеты оперативных офицеров разведпункта, чтобы разузнать, что видели «мальчики» из Москвы. На этот раз никто не мог возмущаться надоеданием со стороны особого отдела. Деятельность разведпункта была парализована.

Мотинов за это время сделал интересное открытие, которое касалось нас обоих. Так, Мотинов заметил особенность, проявившуюся во время посещений разведпункта «особистами» — они избегали встреч с нами двумя. Это могло означать только одно, а именно, что Мотинов и я, по каким‑то причинам больше не представляли интереса для особого отдела. Вывод, сделанный Мотиновым из этого обстоятельства, гласил, что вопрос о нашем наказании в форме досрочной отправки домой уже решен положительно и сотрудники особого отдела как‑то об этом проведали.

Моя последняя беседа с Мотиновым состоялась во время моей последней поездки в Вюнсдорф, где каждые два года для сотрудников ГРУ проводились экзамены по иностранному языку. Экзамен по иностранному языку был обязательным для всех сотрудников ГРУ. Кроме того, для сотрудников была предусмотрена надбавка к жалованию в 8 %, если они сдавали экзамен с оценкой «хорошо».

Для меня этот первый и одновременно последний экзамен в ГРУ был приятным событием, потому что я встретил бывших сокурсников, и в том числе моего бывшего друга по фамилии Конев. Об его драматичной судьбе я расскажу ниже. Там, где он служил, а именно в разведпункте ГРУ в Ростоке, осенью 1990 года произошла почти такая же история, как с Черновым в Магдебурге. Зимой 1991 года ему пришлось так активно защищаться, потому что его заклеймили «виновным», что это едва не стоило головы руководству ростокского разведпункта.

Конев использовал для своей защиты все, что он знал об аферах оперативного персонала части. Ситуация становилась в высшей степени взрывоопасной, прежде всего, для начальника разведпункта. Но и здесь тоже был найден выход, очень примитивный, но в высшей степени эффективный, а именно: Конева как душевнобольного отправили в психиатрическую клинику. Военный врач сделал заключение, свидетельствовавший о том, что Виктор Конев страдал от острых приступов шизофрении. Я не хотел бы строить версии, давали ли ему психотропные средства или нет, но точно известно, что Конев «съехал с катушек». После аттестации Виктора самолетом отправили назад в СССР, где его за одну неделю уволили из ГРУ и из Вооруженных сил.

Мне удалось поговорить с Коневым по телефону в апреле 1991 года, когда все дело уже было сделано. Я услышал голос абсолютно замученного стрессами и сломленного внутри человека, который не мог справиться со всей этой ситуацией.

Но вернемся к событиям весны 1989 года в Магдебурге. В начале июня был зачитан приказ о досрочном направлении Мотинова в разведывательную часть ГРУ в Петрозаводске. Хотя Мотинов и учитывал такую возможность, но он не мог скрыть своих эмоций.

На мой взгляд, очень интересными были и формулировки, почему тот или иной сотрудник разведпункта ГРУ в Магдебурге переводился к другому месту службы прежде времени. Естественно, нигде не было формулировки вроде «несет ответственность за исчезновение оперативного сотрудника». Выбирали совсем другие формулировки. За предназначенными в жертву сотрудниками следили до тех пор, пока кто‑то из них не совершал каких‑то незначительных нарушений действующих инструкций, что и становилось формальным поводом для досрочного перевода на родину. Можно было либо допускать мелкие нарушения правил и справляться со своими заданиями, либо делать все в соответствии со всеми правилами, но тогда по выполнению работы оказаться на последнем месте. Нетрудно было найти какой‑то проступок, которого хватало, чтобы полностью дискредитировать сотрудника.

Но можно было использовать и другой вид расправы с тем, кто кому‑то не нравился, и воспользоваться совсем уж простыми методами. Мотинов, например, просил своих агентов делать приглашения в ГДР для родственников и знакомых других сотрудников разведпункта, которые либо не могли, либо не хотели делать это сами. Среди прочих, Мотинов сделал таким путем и приглашение для родственников Жердева, чтобы те смогли приехать в ГДР. Но как раз это сыграло на руку обвинению. Официально было объявлено, что он пользовался своим служебным положением для решения не служебных вопросов, что могло бы привести к демаскировке разведпункта. На распоряжении о переводе Мотинова стояла, в том числе, и подпись Жердева, который сам просил Мотинова сделать приглашение для его родственников.

С такой формулировкой в личном деле Мотинов мог бы сразу забыть о возможности дальнейшей успешной карьеры в ГРУ. Я не знаю, как сложилась его жизнь после возвращения в СССР, но думаю, что он, в конечном счете, исполнил свое желание покинуть ГРУ.

Моя судьба той весной 1989 года тоже немного шутила надо мной. То, что произошло тогда со мной, я мог бы в определенной мере сравнить с судьбой Конева. Но со мной все проходило не так плохо. В один день в июне, который, как и все прочие, начинался с совещания офицеров, мне зачитали приказ о моем переводе, но не в СССР, а в полк в Дессау, занимавшийся радиоэлектронной разведкой и входивший в направление, известное под общим названием «тактическая разведка».

В принципе, как я, так и Мотинов должны были считаться с такой возможностью, но я никогда серьезно не верил в это. Поэтому я был просто шокирован, когда приказ о моем переводе был прочитан вслух как уже принятое решение. Когда я вспоминаю сегодня о том, как отреагировал на этот приказ, то помню чувство ярости, которая вдруг овладела мной и которая была направлена, прежде всего, против довольных лиц Жердева и Кравцова. В тот же день я должен был сдать свои личные служебные печати, секретные документы, а также личное оружие. Два дня спустя я уже должен был прибыть в полк радиоэлектронной разведки, дислоцировавшийся в Кёхштедте около Дессау.

На мой вопрос, чем был вызван мой перевод, я получил ответ, что я должен не спрашивать, а выполнять приказы, как и всякий военнослужащий Вооруженных сил СССР. Кроме того, меня переводили на равнозначную должность.

Когда я рассказал моим знакомым из группы связи КГБ о моем переводе, я услышал от одного из них интересное мнение: «А что же ты себе думал? Во — первых, ты часто бывал вместе с Черновым. Во — вторых, ты был последним, кто видел Чернова, и не доложил об этом своевременно!»

В конце концов, эта логичная цепь вела к тому, что, по мнению моих знакомых, перевод меня в полк радиоэлектронной разведки был вполне естественным делом. Но самое большое впечатление произвели на меня следующие слова в беседе с одним из моих теперь уже бывших коллег. Он сказал: «На твоем месте я был бы очень осторожен, иначе ты не останешься долго и в этом полку. В принципе, я бы на твоем месте сам бы ушел, так как тебя всегда теперь будут связывать с делом Чернова, а такие вещи, как ты знаешь, никогда не прощаются».

В общих чертах вся ситуация с точки зрения одного из моих тогдашних коллег выглядела так. До тех пор пока не было никаких однозначных доказательств того, что Чернов сбежал на Запад, ни его имя, ни его дело не появлялось в формулировках на перевод. Но люди, которых переводили в качестве наказания из‑за Чернова, получали все же в своих личных делах отметку, которая указывала на случай Чернова и делала их дальнейшее карьерное продвижение в ГРУ невозможным.

По мнению моего тогдашнего коллеги, то, что меня перевели не в Советский Союз, а в полк тактической разведки объяснялось, прежде всего, моими значительными профессиональными знаниями, а также вечной нехваткой переводчиков на оперативном и тактическом уровнях военной разведки.

Коллега из группы связи КГБ полагал также, что особый отдел с этой минуты сконцентрирует свое внимание на мне, и самая незначительная мелочь с моей стороны, хотя бы еще одна маленькая точка над «i», станет моей последней ошибкой. Тогда я не мог и представить себе, насколько он был прав. Но заботы и огорчения, связанные с моим переводом, очень быстро вытеснили из моих мыслей этот разговор.

Так как один из оперативных офицеров, некий подполковник Савин, в день моего прибытия в полк проводил встречу с одним из его неофициальных сотрудников в Дессау, ему приказали также привезти меня в Кёхштедт и представить командиру полка. Полк радиоэлектронной разведки в Кёхштедте, задача которого состояла в слежении и подслушивании за действиями военно — воздушных сил стран НАТО на территории старой территории ФРГ, сразу огорчил меня той гнетущей армейской атмосферой, которая ощущалась всюду в полку. Буквально за один день я превратился из референта, занимавшегося анализом «важных» разведывательных сведений, в одного из старших лейтенантов, которыми и так кишело в части. С другой стороны, мне нравилась возможность раствориться в массе.

Официально моя новая должность называлась «старший помощник начальника центрального командного пункта полка». Пока никто из моего нового начальства не оказывал на меня никакого давления, я не делал абсолютно ничего, чтобы ознакомиться с моим новым кругом задач. Единственная вещь, на которой сконцентрировалось мое внимание, была ожиданием положительного ответа на мое заявление на отпуск, которое я подал сразу после моего прибытия в полк. В конце концов, мое заявление утвердили, и я отправился в путь, поехав в Магдебург, откуда советские поезда везли исключительно военных и гражданских служащих Советской армии. В Магдебурге я мог несколько дней пожить у одного знакомого, так как он тоже был выпускником Военного института иностранных языков и служил тогда в штабе 3–й танковой армии.

Я сразу скажу, что в последний раз я был в отпуске в январе 1989 года. Поэтому второй отпуск, который я получил тогда в июле 1990 года, т. е. практически спустя полтора года, для меня был настоящим важным событием.

Когда я в первый день отпуска проснулся в квартире моего магдебургского знакомого, то почувствовал, что я могу, наконец, через полтора года, как минимум тридцать дней жить бесконтрольно. Я больше не должен был каждое утро появляться на полковом построении, не должен был больше питаться в офицерской столовой, не должен был больше прятаться от начальства, чтобы оно не нагрузило меня каким‑то поручением и т. д. Когда это все промелькнуло в моей голове, я понял, в каком напряжении я прожил эти последние месяцы. Я погрузился в особенное состояние, когда я автоматически отвергал любое действие, основывающееся на слове «должен». Я не мог заставить себя пойти на вокзал, чтобы, наконец, получить билет, или в визовом отделе поставить печать в моем служебном паспорте.

Я жил в сонном состоянии и снова и снова в мыслях возвращался к событиям последних месяцев. Прошло уже три или четыре дня моего отпуска, но я все еще не мог заставить себя сделать хоть что‑нибудь. Время от времени я принимал участие в различных вечеринках, которые устраивал мой знакомый. Когда я сегодня размышляю над этим, то объясняю мое тогдашнее состояние тем, что я, хоть и не мог постичь это, все же был в шоковом состоянии. Меня постоянно мучило чувство, что должно случиться еще что‑то. Сегодня я больше не могу понять, к сожалению, подоплеку этого чувства.

На одной из таких вечеринок с моим участием это чувство достигло, наконец, критической границы. Я знал только одно, я должен был освободиться от этого чувства. Как раз в тот вечером это и произошло. Сегодня я больше уже не могу сказать, что именно тогда привело к сильной вспышке ненависти, направленной против всего мира. Я думаю, это было настоящим истощением нервной системы. В тот момент я ненавидел всех — Чернова, Жердева, Кравцова и себя самого — и я вел соответствующие диалоги, преимущественно с самим собой. Все это так бы и осталось в области монологов, если бы в этой вечеринке не принимала участие одна женщина, которая показалась мне как‑то знакомой. Я неоднократно встречал ее на улице, и мы даже обменивались несколькими словами, когда здоровались, хоть я и не знал о ней больше ничего.

Тем вечером она продемонстрировала человечную озабоченность и глубокий интерес к диалогам, которые были больше предназначены для меня самого. Этот факт поощрил меня, и речь, которую я произносил, становилась все жестче. Я не мог предвидеть, что мое излияние чувств тем же вечером было дословно передано особому отделу, так как именно там служил супруг этой женщины. Вследствие этого стало возможным, что сотрудники особого отдела получили возможность убедиться в моей «полной политической неблагонадежности» и, исходя из этого, приступить к контрмерам против «потенциального предателя». Исполнение «ответных мер» было кратким и проводилось с хорошо испытанной режиссурой.

Утром после упомянутого вечера в дверь квартиры моего знакомого постучали. Когда я открыл дверь, то увидел двух крепких парней в форме десантников, которые после установления моих анкетных данных, попросили следовать за ними в штаб 3–й армии, которому подчинялся полк радиоэлектронной разведки. Единственная мысль, возникшая у меня в тот момент, была, что, возможно, я потребовался штабу для какого‑либо перевода. Я быстро оделся и сел в машину, на которой приехали оба. На мой вопрос, почему они оба сели вместе со мной на заднее сидение, они отреагировали с безмолвной усмешкой.

Когда мы прибыли в штаб армии, меня сразу препроводили в приемную начальника штаба армии. Спустя пятнадцать минут меня вызвали в кабинет, где я столкнулся с начальником особого отдела. С этого момента мои мысли потекли в совсем другом направлении. В ходе короткой беседы мне предъявили обвинение, составленное на основе собранных особым отделом «фактов». Ряд «преступлений», к которым причислили даже мои посещения кабачков и ресторанов и беседы с людьми за столом и классифицировали их как не санкционированные контакты, увенчивали показания женщины, которая так внимательно слушала меня на вечеринке. Сутью этих показаний были, очевидно, мои слова, что я поддерживаю Чернова и что, если он действительно сбежал на Запад, я бы на его месте сделал бы то же самое.

Еще в кабинете начальника штаба армии у меня забрали все мои личные документы. Все развитие ситуации забавляло меня так сильно, как будто у меня было чувство, что все происходящее касалось кого‑то другого, а не меня. «Такого не может быть», думал я. Все было как в кошмарном сне. В конце этого импровизированного «следствия» мне сообщили, что отныне мной будут заниматься не другие учреждения в Магдебурге, а люди из Москвы.

Когда я покинул кабинет, двое десантников, забравшие меня из дому, снова отвели меня к машине. Молодые люди сообщили мне, что отвезут меня в «гостиницу», где я должен буду провести ночь. Я попытался отказаться от предложения. Но оба объяснили мне, что это приказ и они ничего тут не могут поделать. В принципе, я настолько был занят событиями последних часов, что мне в тот момент было все равно, где мне ночевать. «Пусть так и будет», сказал я себе и попытался успокоиться. По дороге в «гостиницу» мне еще сказали, что на следующий день меня с сопровождением отправят в СССР, где следствие по моему делу должно было продолжиться.

Но самое веселое еще ждало меня впереди. Можете представить себе, какие чувства охватили меня, когда вместо гостиницы меня привезли в тюрьму военной комендатуры. Один из моих провожатых сочувственно похлопал меня по плечу и сказал: — Извини, старина, но это твоя гостиница на сегодня.

В совершенно подавленном состоянии меня привели к начальнику охраны, в котором я, к своему удивлению, узнал одного из моих знакомых. Но и начальник охраны был удивлен не меньше меня, потому что, как он рассказал мне, он как раз получил особые инструкции, касающиеся размещения в тюрьме опасного «дезертира».

Начальник охраны был приятным парнем, и мы до поздней ночи пили бесчисленные чашки кофе, чтобы оттянуть момент моего запирания в камере. Когда этот момент наступил, я получил по распоряжению моего знакомого одеяло и матрац, хотя это было запрещено. — Тебе везет, — шутил он, — что у тебя есть «блат», иначе бы ты ночевал на голых досках, как всякий нормальный «преступник».

Было весело до того момента, когда ключ в замке камеры повернулся, и шаги моего знакомого в коридоре стихли. Я остался один с моими мыслями и с глазком в двери камеры. Мне было действительно плохо. Тщетно я пытался уснуть. Только к шести часам утра мне удалось погрузиться в какое‑то подобие полусна.

Меня разбудил шум, когда ключ снова повернулся в двери, и она открылась. В коридоре я увидел моего знакомого, начальника охраны, и двух новых конвоиров, которые должны были сопровождать меня в СССР.

На вокзале один из двоих обратился ко мне по имени и попросил, чтобы я не доставлял хлопот ни им, ни себе. Когда мы позже вместе сидели в купе, выяснилось, что они оба были вполне хорошими парнями. Один из них сказал, что все, что произошло со мной, действительно плохо пахнет. У обоих было несколько бутылок водки, курица и консервы, и мы продолжали нашу поездку действительно весело. Если бы кто‑то тогда увидел нас троих, то никогда не предположил бы, что видит «преступника» с конвоем.

Особенно сильным впечатлением в ходе поездки из Магдебурга в Брест, о котором я помню еще сегодня, было пересечение государственной границы между Польшей и СССР. Когда я вспоминаю сегодня об этом, я, как в кино, вижу поезд, который хмурым утром медленно переезжает по пограничному мосту через реку Буг и двигается дальше со скоростью улитки по трехкилометровому коридору мимо пограничных укреплений, рвов, контрольно — следовой полосы и рядов колючей проволоки. «Ну, наконец‑то, мы дома», думал я и пытался узнать здание главного вокзала Бреста под моросящим дождем.

После пограничного контроля я получил от сопровождающих все мои личные документы, они еще раз похлопали меня по плечу и быстро исчезли в здании вокзала, на котором я стоял как потерянный на пустом перроне. Мне удалось достать авиабилет в Москву, и около 19.00 я уже был в столице. В предписании о моем переводе было сказано, что я должен прибыть в отдел кадров Военного института иностранных языков, который я закончил в 1988 году, где должно было проводиться дальнейшее расследование и приниматься последнее решение по моему делу.

Тогда у меня не было квартиры в Москве и с большим трудом мне удалось найти возможность переночевать у одного из моих знакомых из курсантских времен. Без сомнения я могу сегодня сказать, что это было действительно наихудшей ситуацией в моей жизни: без денег, без работы и в полной неизвестности.

Первый разговор после моего рапорта в отделе кадров института состоялся у меня с заместителем начальника. Единственное, что я еще сегодня могу сказать об этой беседе, это только то, что мне действительно повезло в том, что мне не придется больше пережить такой разговор. Но хотя весь разговор был в довольно жестком тоне, я должен отдать должное, что генерал — лейтенант смотрел на всю эту историю трезвым взглядом и не пытался поставить на мне клеймо изменника родины. В остальном мне сообщили, что, если никаких других компрометирующих меня фактов не было, я должен был рассчитывать на увольнение из советских вооруженных сил в соответствии со статьей о дискредитации авторитета офицера Советской Армии без какой‑либо финансовой компенсации.

Следующий разговор, которая происходила еще в тот же день, состоялся со вторым заместителем по политической части института. Перед его кабинетом я еще раз проверил мою форму и вошел, стараясь придать лицу возможно более придурковатое выражение. Первый вопрос, который прозвучал в мой адрес, был: «Ты еще коммунист?» На мой отрицательный ответ последовала реакция удивления: «В ГРУ и не коммунист? Тогда комсомолец!» Когда бесформенная фигура за огромным деревянным столом узнала, что я уже вышел из Коммунистического союза молодежи, дошло до маленького землетрясения: «Что же ты тогда делаешь в наших Вооруженных силах? Там нет места для таких как ты!»

В течение следующих дней у меня были похожие беседы с начальником особого отдела института и с другими величинами этого учебного заведения. Решение было однозначным: «Вон!»

Заявление на мое увольнение было затем без большого шума передано в Главное управление кадров Министерства обороны. Через два месяца я получил свои документы об увольнении, в них стояло, что я уволен в соответствии с приказом министра обороны Язова за дискредитацию авторитета офицера Советской Армии. Когда я получал документы на увольнение, мои руки дрожали, настолько я был счастлив. Я не мог поверить, что теперь действительно все миновало, и что я на самом деле покончил с этой системой.

Полное подтверждение моего исключения из системы ГРУ я получил также в виде полного разрыва моих отношений с бывшими сокурсниками, 80 % из них были в то время либо в КГБ, либо в ГРУ. Люди, которых я считал раньше хорошими знакомыми, не желали кивнуть мне головой, если мы случайно встречались на улице. Как‑то я попытался поговорить по телефону с одним знакомым из ГРУ. Но его жены сообщила мне безучастным голосом, что мне не стоит тратить свое время, потому что ее муж все равно не хотел бы иметь со мной ничего общего.

Только один из моих бывших хороших знакомых не так быстро прервал отношения со мной и рассказал мне о резонансе, вызванным моим увольнением внутри системы. Единственное, что интересовало людей, были мои дальнейшие планы. По словам этих людей, наихудшим для меня был бы выезд из страны. Мне оставалось только рассмеяться, так как я знал, что как минимум пять лет буду относиться к категории «секретоносителей», а это исключало даже теоретическую возможность уехать. Но судьба распорядилась совсем иначе и уже в 1990 году я смог покинуть страну.

Приложение

Виктор Жердев должен был со среды 19 августа 1992 года предстать перед Первой коллегией по уголовным делам Высшего суда Берлина по обвинению в шпионаже. Задержанного с ним подполковника Кондратюка, так как он сидел за рулем, посчитали малозначительным лицом и не арестовали. Федеральная прокуратура в своем обвинительном акте обвинила Виктора Жердева в шпионской деятельности против Федеративной Республики Германии с 1980 года. После объединения Германии подполковник Кондратюк попытался завербовать в качестве агента оберкомиссара полиции из Саксонии — Ангальт, с которым еще во времена ГДР поддерживались служебные контакты. 42–летний оберкомиссар, будучи на должности начальника полиции охраны порядка в округе Вернигероде, для виду согласился на предложение, но сразу же проинформировал Федеральное ведомство по охране конституции. По совету БФФ для симуляции шпионской деятельности офицер полиции передал письмо министерства внутренних дел земли Саксония — Ангальт о временном оснащении полиции оружием и боеприпасами и об указаниях на случай происшествий с иностранными беженцами. Ему пообещали жалование агента до пятнадцати тысяч западногерманских марок в год, за циркулярное письмо он получил пятьсот марок. 18 ноября 1991 года офицер полиции должен был быть завербован как агент и представлен Виктору Жердеву, как начальнику подполковника Кондратюка. После относительно короткого процесса Виктор Жердев был приговорен Первой коллегией по уголовным делам Высшего суда Берлина к трем годам тюремного заключения. Федеральная прокуратура потребовала наказания в виде трех лет и шести месяцев лишения свободы. В целом только немногие ежедневные газеты в новых федеральных землях писали об этом процессе, и уже в конце сентября Виктор Жердев по требованию Федеральной прокуратуры был освобожден и выслан в Россию.