/ Language: Русский / Genre:detective,

Еще Не Осень

Юлиан Семенов


Семенов Юлиан Семенович

Еще не осень

Юлиан Семенович СЕМЕНОВ

ЕЩЕ НЕ ОСЕНЬ...

1

Лес был сизый. Стволы сосен казались черными, оттого что ночью прошел дождь. Небо было низким; оно начиналось от самых корневищ деревьев и пробивалось сквозь чащобу острыми солнечными высверками.

В лесу было тихо. Только слышалось, как изредка тяжело переваливалось близкое море и вода шершавила по серой гальке, пенно исчезая в ней, и снова наступала тишина, становившаяся гнетущей, когда кричали чайки...

Серебровский боялся пошевелиться, чтобы не разрушить то, что в нем появлялось каждое утро, пока он жил здесь. Это было сладостное чувство, и он не мог объяснить себе, в чем же сокрыто оно: то ли в тишине и одиночестве, и в этом громадном сосняке, и в море, над которым летали чайки, и в том, как утопали ноги во мху, пока он шел к своей лодочке, чтобы, оттолкнувшись веслом, уйти рыбачить; то ли в незнакомом ему доселе ощущений покоя - тревожном поначалу и таком привычном теперь.

<Наверное, это и есть старость, - подумал он, решив, что пора вставать и что не сохранить уж более это утреннее, тихое счастье просыпания. - Старость - это когда можешь позволить себе раствориться в лесе>.

- Дед! - услышал он голос шофера Ромки. Тот каждое утро развозил рыбаков по тоням и на обратном пути забрасывал Серебровскому хлеб. - Дед! Вставай!

Ромка посигналил еще раз, потом Серебровский услышал, как жестяно хлопнула дверь машины, и звук этот был противоестественным в здешнем лесу, и услышал, как Ромка спрыгнул на дорогу.

<Сейчас он ляжет в мох и закурит <Дымок>, - подумал Серебровский и поднялся с кровати. Он сделал эту кровать в первый день, когда только приехал сюда. Он натаскал в сарай еловых лап, сверху постелил одеяло, а потом положил надувной матрас; вымыл пол, затащил диковинный пень, прибил к этому пню доску, обчистил ее ножом, и пень стал красивым, пахучим столом; протер стекла, чудом сохранившиеся в окошке; нашел несколько красивых, жутковатой формы корней, расставил их по сараюшке, и стало у него красиво и странно, будто он здесь живет давным-давно. Он вообще обживался быстро и любил, чтобы вокруг было красиво и странно.

- Дед! - снова закричал Ромка. - Рыбалку проспишь!

<Это он докурил свой <Дымок>, - определил Серебровский, - и сейчас скажет, что хлеб оставил на корнях, около камня>.

- Я хлеб на корневище оставлю! - закричал Ромка. - Около камня плесневелого!

Серебровский вышел из сарая, когда Ромка впрыгнул в кабину.

Ромка уехал, а Серебровский, подняв с корней хлеб, занес его в сарай, взял спиннинг и пошел к лодке. Солнце уже поднялось над морем. Небо с каждой минутой меняло свои цвета, превращаясь из белого, дымного, серого, синеватого - в голубое, размытое не видимым, а лишь ощущаемым розовым.

Серебровский оттолкнулся веслом, нос лодки гладко разрезал воду, камни на дне стали увеличиваться и темнеть, потому что дно здесь было пологое, вода прозрачная и даже пятак, который он как-то бросил с лодки, казался громадной желтой лепешкой.

<Угол преломления зависит от угла падения света и от коэффициента среды, через которую свет проходит, - машинально отметил Серебровский. Тьфу, пакость какая... Даже красоту я подтверждаю уравнением. Бедные интеллектуалы, как они нас ненавидят... И, между прочим, с ними трудно спорить, хотя они не правы. По-человечески они справедливей нас, но с точки зрения прогресса мы теперь похожи на инквизицию. НТРовская инквизиция - неплохой термин, а?>

Он подгреб к маленькому каменистому островку, бросил якорь, привязал выточенную из плексигласа собственной конструкции блесну, поплевал на нее и метнул к чуть видной каменистой гряде - щука сейчас должна ходить поверху.

<Я хорошо забросил, - подумал он, - далеко и как раз возле гряды, но сейчас она не возьмет>.

Он выбирал леску, точно зная, что щука не возьмет на этот раз. У него вообще было очень сильно развито предчувствие, и однажды лечащий врач посоветовал ему попить седуксена, чтобы успокоить нервы, но Серебровский тогда сказал, что нервов нет, а есть душа и жизнь, которые никогда не совместимы, и чем больше несовместимость окружающего с конкретной особью, тем активнее будет процесс <корреспондирования> личности и общества. <Это, - продолжал Серебровский, - очень полезно обществу и гибельно для личности, но черт с ней, с личностью, в конце концов, поскольку общее как ни крути - всегда значимее частного и оборачивается пользой другим частным, составляющим одно общее>. Доктор с этой версией не очень-то согласился, но спорить не стал, потому что переубедить Серебровского было невозможно.

...Серебровский забросил блесну еще раз и точно ощутил, что сейчас, сразу же, как только грузило утащит плексигласовую прозрачную рыбку на дно, щука схватит ее, и он почувствует рывок, и сердце замрет, а потом напрягутся все мышцы, и даже пальцы ног станут неживыми, напряженными, как у бегуна перед стартом, и лицо зальет краска, и перехватит дыхание.

- Оп! - сказал Серебровский, почувствовав, как рыба схватила блесну. - Ну что?!

Он подсек, красиво подсек, и начал выбирать леску, и сначала удивился тому, как легко шла леска, словно он взял не щуку, а судака - тот всегда первые мгновения покорно идет к лодке, - глубинный, он, вероятно, переживает шок и приходит в себя, когда видит над собой не черную твердь воды, а близкую, пузырчатую, зеленоватую хлябь неба.

Серебровский увидел щуку, когда она была метрах в трех от лодки. Она поднималась из глубины, как подлодка, и шла она медленно, словно бы пружинясь, и щука была большой, и Серебровский почувствовал, какая она скользкая, и даже ощутил, какая она холодная и сильная и как она будет вырываться, когда он забагрит ее, и схватит под жабры, и бросит на дно лодки.

Когда до борта оставалось полтора метра, щука резко пошла вниз; она исчезла, словно бы ее и не было, а на том месте, где она была, еще секунду стояла ее тень - зловещая и черная. Серебровский отпустил леску, придерживая ее пальцем, а второй рукой полез за сигаретами.

<Давай, давай, - подумал он, - давай, милая. Подерись, а то у меня испортилось настроение, когда ты покорно шла ко мне. На кой черт ты нужна мне такая? Такую можно купить... Ты подерись, тогда я обрету в своих глазах еще большую значимость - я победил хищника, и я буду рассказывать про тебя друзьям, когда уеду домой... Помнят лишь то, что с трудом дается, все остальное забывается, скоро забывается...>

Он почувствовал, что рыба остановилась где-то в глубине, и начал наматывать леску на катушку, и снова рыба покорно шла к лодке, и снова она исчезла, когда до борта оставалось метра три, и снова после нее стояла в воде длинная тень, но теперь она уже не казалась черной, а была густо-зеленой, потому что солнце поднялось еще выше.

Рыба начала метаться, и Серебровский понял, что она устала, и взял ее легко, и бросил себе в ноги, и увидел, какая она сильная и большая.

<Эту старую щуку хорошо бы отварить с молоком, - подумал Серебровский. - А если бы я поймал судака на глубине, в горловине, и несколько окуней, а потом пару пескарей, я бы мог сделать уху по-царски>.

Серебровского однажды угощали царской ухой. Это было в Астрахани, за Икряным. Ему казалось, что уха по-царски должна обязательно вариться из стерляди, но бакенщик Феодосий, у которого он тогда жил во время путины, объяснил, что это неверно и что высший смысл царской ухи состоит в ином.

- Смотри, Яковлевич, - объяснил он Серебровскому, пробуя уху на вкус, - смотри и запоминай, помру - хрена тя кто этому обучит. Сейчас пора пришла другая, торопливая. Знаешь, как мой брат все объясняет? Он умный, ему только думать и осталось - ноги-то отчекрыжило во время войны. Он говорит, что-де, мол, ныне все норовят машинно работать, с удобством, и чтоб в поясницу не дуло. То-то и оно - всё норовят бегом и мимо бегут, мимо, пристальность теряют, лик видят, а в глаза заглянуть не успевают. Так что учись, Яковлевич, покуда живой я. У меня в затылке ломота - к смерти это, да и врач в глаза не смотрит, все в лоб мне глядит, в лоб... Еще лавра кинь. Хорош. А теперь пескаря. С этого и пошла царская ушица. Пескаря мы с тобой выварим, потом выймем, он клейкость даст воде, вроде как всех других рыб соединит. Выймем его и щуку кинем. Она для вкуса жесткоту даст и силу - щука рыба сильная, от нее ноги крепнут. Откипит белой пеной, мы и ее выкинем и бросим в котел карася и карпа для сладости. А уж потом белужью головизну, коль стерляди нет. А как сымем с костра, в кипень молочка подольем - тут тебе и готова царева уха...

...Серебровский, вспомнив Феодосия, ощутил голод, под ложечкой засосало, он достал из клеенчатой сумки кусок хлеба, медленно прожевал, запил сладким чаем из термоса. Затем снова метнул блесну и порадовался тому точному, графическому эллипсу, который прочертила она в небе, и снова понял, что на этот раз щука блесну не схватит, и рыба действительно блесну не схватила.

Серебровский досадливо сплюнул и посмотрел на свое отражение в воде и долго, глядя на себя, размышлял: действительно ли видно, что волосы его седые и отросшая за две недели борода тоже седая, или просто он знает, что это так на самом деле, и примысливает водному зеркалу отсутствующие физические качества, дерзко покушаясь на извечность закона природы, который жесток и четок, как фронтовой продраспред...

Серебровский забрасывал в этом месте еще раз двадцать, но щука больше не брала - то ли жор прекратился, то ли здесь была одна-единственная эта старая рыба, пришедшая к каменной гряде на песчаную отмель, чтобы погреться в одиночестве, застыв в спокойной расслабленности, когда не надо работать плавниками, чтобы, сопротивляясь течению, стоять там, где хотелось бы стоять; когда не надо напрягаться, набирая скорость, чтобы опередить других во время жора; когда можно быть самой собою - уставшей, старой щукой и не пыжиться, чтобы боялись другие, более молодые, и поэтому уступали лучшие места на утренней и вечерней охоте...

Серебровский выбрал каменный якорь, обогнул островок с севера, развернул лодку так, чтобы мягкое солнце грело лицо, и попробовал блеснить на глубине, на том таинственном водоразделе, где прозрачная, белая вода четко и устойчиво граничила с водой черной, масленой - глубинной.

<Здесь может быть судак, - подумал Серебровский, - если я возьму судака, тогда сразу же заложу его в тузлук, а завтра повешу на солнце, и он провялится дня за два, а как раз в субботу Ромка обещал привезти из Выборга дюжину пива, и я устрою пир: на сковородке поджарю в оливковом масле черный хлеб с солью, потом зажарю окуней и приготовлю уху по-царски>.

Блеснил он долго, но рыба не брала. Он попробовал было новую блесну, тоже самодельную, из латуни, верткую, быструю: <Сам бы схватил - покажи издали>. Но и здесь рыба не брала, и он, чтобы не портилось настроение, поехал к берегу, решив вернуться сюда под вечер, когда запоет комарье, и по воде пойдут точные, быстрые круги, и солнце будет плавить море, растекаясь по горизонту малиновым, зловещим цветом: перед тем как исчезнуть на ночь, солнце словно бы пугает людей безысходностью розового марева, и красота природы в эти последние солнечные минуты делается тоскливой, как затаенное ожидание смерти.

<Черт, молочка хочется, - снова подумал он, когда кончил разделывать рыбу и побросал большие бело-красные куски в кипящую, дымную воду, - литр бы выпил, ей-богу...>

Он съел щучью голову, отнес котелок в сарай, чтобы комарье не набилось, нашел в карманах мелочь, взял флягу и пошел по тропке, мимо двух маленьких, заросших камышом озер, через луг, напоенный тяжелым гудом пчел, сквозь лес, где росли березы, и было ему так хорошо, как бывало в юности, - детства у него не было, оно всегда казалось ему жестоким, горьким и несправедливым, и чем дальше он отходил от той поры, тем с большим недоумением думал о несправедливости и не мог найти однозначного ответа, и это раздражало его, приученного к точности - во всем, что касалось жизни, впрочем, смерти тоже.

Сразу за березовым лесом начиналась пойменная луговина, и по синим травам ходили коровы, и где-то вдали, словно на манеже цирка, сухо щелкал кнут пастуха.

<Наверное, доярки живут в том домике, что на взгорье, - подумал Серебровский, - туда и дорога ведет>.

Он посмотрел на часы. <Всего сорок минут, - отметил он, - я могу ходить сюда через день. Здесь напьюсь молока, а литр унесу с собой - фляга не мешает идти, руки свободны...>

- Эй, кто тут живой? - спросил Серебровский, подойдя к финскому домику. - Молочка можно купить?

На крыльцо вышла девушка с большим половником в руке, рассеянно посмотрела на Серебровского и закричала:

- Леня! Ленька! Когда надо сыпать соль?!

Никто ей не ответил, она вздохнула, еще раз посмотрела на Серебровского и рассеянно ответила:

- Мы сами молоко покупаем...

- А где доярки?

- Доярки? - переспросила девушка, потом замерла, потянула носом воздух и стремглав убежала в дом.

Серебровский пошел следом за ней. Девушка стояла на кухне и мешала уху, которая белопенно выкипала на раскаленную плиту. Она мешала уху неумело и половник тоже неумело держала, и Серебровский сразу же угадал в ней нелюбовь к этому извечно женскому занятию - делать еду.

Глаза у девушки были длинные, нос курносый, со смешинкой, и две ямочки на щеках.

<Стереотип обаяния, - отметил Серебровский, - прямо с рекламного буклета <Женитесь! Вас ждет уют и ласка!>

Девушка осторожно отхлебнула уху из половника.

- Вкусно? - спросил Серебровский.

Девушка отрицательно покачала головой, и ее волосы точно повторили движение - такие они были густые и мягкие.

<Почему женщины обижаются, когда говоришь им про волосы - грива? подумал Серебровский. - Что есть в мире лучше лошадей?>

- По-моему, дрянь, - ответила девушка, - горечь сплошная.

- Вы не очень-то любите это дело...

- Просто не умею.

- Мама не учила?

- Конечно... Вы же все считаете, что нас надо оберегать от плохого и грязного, что надо дать возможность спокойно жить, потому что вы слишком много мучились в молодости...

- Кто это <мы>?

- Старики родители, кто же еще...

- Черт его знает, - ответил Серебровский. - Наверное, вы все-таки не правы... Мне кажется, что дело тут не в перенесенных лишениях... Просто, видимо, ваша матушка считала, что она приготовит лучше, чем вы, вкусней... И вы приучились к мысли, что это действительно так... Мы, старики, - вдруг улыбнулся он, - всегда считаем, что знаем больше и думаем верней...

- Неудачники из вашего поколения всегда склонны к подобного рода словесному мазохизму... А на деле вы все одинаковые...

Серебровский рассердился:

- На эту тему есть хорошие стихи.

- Из хрестоматии?

Серебровский подумал было, что лучше ему уйти, потому что нежность, сокрытая в этой красивой девушке, странно дисгармонировала с тем, как жестко и сухо она говорила, но потом он решил, что уходить вот так побитым - как-то до обидного несправедливо, и еще спина у него сутулая, и седые патлы на затылке слежались, и брюки сзади порваны - как он ни забивал гвоздь в лодке, но все равно каждый раз приходилось зашивать зелеными толстыми нитками угольную, словно вектор, дырку; он представил себе, как девушка засмеется, глядя в его спину, и поэтому он достал сигареты, заметил, как девушка усмехнулась - всё так же жестоко, увидав в его грязных руках пачку <Уинстона>, покраснел отчего-то и начал читать стихи Пастернака, злясь на себя и понимая, как нелепо он сейчас выглядит.

Стихи сейчас были для него как круг спасения в шторме, а еще кругами спасения стали глаза девушки, сделавшиеся вдруг иными - как у ребенка, который слушает интересную сказку, и поэтому он успокоился и дочитал последние строчки скучным голосом, потухнув, как победитель за мгновение перед победой:

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым, и только,

Живым, и только - до конца.

Он вышел, задержав воздух в легких, чтобы спина его не казалась такой сутулой и жалкой, какой она отражалась в зеркалах, когда он проходил по третьему этажу института, но он недолго чувствовал себя победителем, потому что кухня была длинной, и ему хотелось выдохнуть, пока он шел к двери, и он выдохнул, и весь обмяк, и подумал про себя: <Старый идиот, а еще фанаберится>.

- Доярки живут возле ручья, - сказала девушка, - если хотите, я вас провожу...

- Вы мне лучше объясните, - сказал он, остановившись возле двери, и несмело обернулся, - я найду.

- Вы здесь отдыхаете?

- Рыбачу...

- Ну, значит - отдыхаете? - настойчиво повторила девушка, и снова прежние суховатые нотки прозвучали в ее вопросе. - Как-то вы нечетко отвечаете.

- На отдыхе можно отвечать нечетко... А вот рыба у вас разварится это вот точно. Достаньте ее и положите на тарелку.

Девушка заглянула в котелок и ответила:

- Уже разварилась. А сейчас мои вернутся... Надо мне было с вами схлестываться!

- Это вы так схлестываетесь?

- Конечно. Я же вас обижала.

- Схлестываться - не значит обижать. Схлестываться - это новая формула поиска истины.

Девушка улыбнулась, и лицо ее стало иным, и Серебровский не смог даже определить, в чем оно изменилось, потому что, вероятно, оно изменилось все и во всем.

- Меня зовут Катя, - сказала девушка, - нас вывезли сюда на натуру, мы из строгановского... Коров рисовать, знакомиться с жизнью народа... А вас как зовут?

- По-разному. Александром Яковлевичем, дядей Шурой, Саней и дедом.

- Я вас буду называть дедом, можно?

- Конечно, можно. Это в принципе соответствует допустимости моих возрастных потенциалов.

Катя засмеялась:

- Ничего не понятно...

- Все понятно. Надо только подумать, настроившись на меня, на мой строй мысли. Мы все настроены на самих себя и, пока слушаем собеседника, обдумываем ответ, совсем даже не стараясь понять другую правду. Я ответил вам точно и ясно: <Допустимость моих возрастных потенциалов>. Мне пятьдесят. Женись я в возрасте двадцати пяти, у меня могли быть дочь или сын. Сейчас женятся рано и рано рожают, и это правильно. Следовательно, у моей дочери или у моего сына сейчас мог быть ребенок, и, таким образом, я был бы дедом. Ясно, Савушка?

- Ясно, бабушка, - вздохнула Катя, - <дедушка> не рифмуется с Савушкой.

- Сейчас все рифмуется, - ответил Серебровский, - и хотя мне это не нравится, но я за это, потому что сие - от поиска.

- Боже мой! Вы реформатор! Бедненький! Как вам, наверное, трудно жить с такими-то настроениями... Или вы их высказываете только во время рыбалки? На работе помалкиваете в тряпочку?

- Все-то вы знаете, - улыбнулся Серебровский.

- Да ну вас, - сказала Катя, - сейчас я брюки натяну, а то доярки ругаются, если мы в купальниках ходим...

Она убежала в комнату. Уха бурлила. Серебровский достал половником разварившиеся куски рыбы, сложил их на большой тарелке, прикрыл газетой, добавил в уху лаврового листа, раскрошив его в ладони, снял котелок, укрыл его полотенцем и услыхал за спиной голос Кати:

- На месте вашей жены я бы вас ненавидела...

- Почему?

- Суетесь в бабьи дела.

- Да? Странно... Моим знакомым женщинам это всегда очень нравилось...

- Они с вами интриговали.

Они вышли из домика, и Серебровский спросил:

- Почему вы думаете, что они со мной интриговали?

- Потому, что я сама женщина. Нам нравится, когда мужчина властный, сильный... А вы кастрюлю тряпочкой накрываете...

Они шли через луг... Луг был синий. Он был синим, оттого что в нем росли красные маки, - иначе он был бы обыкновенным, зеленым.

- Кто-то писал, что настоящий художник рождается только в том случае, если он постоянно думает о смерти, - сказала Катя. - Я в поле всегда о смерти думаю, а в лесу мне страшно, и жить хочется, и чтоб поскорей домой, и чтобы в доме были стены из кедрача...

- Бывали в Сибири?

- Почему?

- Кедрач... Это сибирское...

- Не была я в Сибири... Нигде-то я не была, ничего-то я не знаю... А время бежит - ужас...

- Это понятно. Я помню, как год тянулся, когда мне пять лет было, сказал Серебровский, - целую вечность тянулся. А после тридцати защелкало, будто в такси... Когда человеку пять лет, он проживает год, как одну пятую часть его бытия, а уж когда пятьдесят, тогда - одну пятидесятую... Естественное наращивание скоростей... Ничего с этим не поделаешь...

- Господи, - сказала Катя, - какой вы умный, а?

- Это верно, - согласился Серебровский, - но меня это далеко не всегда радует.

- Ничего себе скромность...

- Правда, - серьезно сказал Серебровский, - мы отчего-то стыдливы до необыкновения... Самореклама, самореклама... Какая глупость... Если дурак будет рекламировать себя как Спинозу - все равно ведь не поверят.

- Можно уговорить...

- Ненадолго... Надо всегда называть собаку собакой. А мы смущаемся.

Катя вдруг рассмеялась. Она очень хорошо смеялась - раскованно, просто, для себя.

Серебровский хотел было спросить, отчего она сейчас смеется, и он посмотрел на нее, но вдруг странная робость родилась в нем, и он нахмурился, поняв, отчего она в нем родилась, эта цепенящая робость.

- Дядя Шура! - услыхал он голос и сразу вспомнил Настьюшку, дочку бакенщика Григория Васильевича, и увидел ее веснушки, словно бы размытые, а потому до боли нежные, а она их смущалась и всегда прикрывала лицо ладонью, и только когда он объяснял ей, как это красиво, убирала руку и недоверчиво, с таинственной улыбкой слушала его. Было это позапрошлым летом, когда он жил не в лесу, а в домике Григория Васильевича, и Настьюшка была ломким четырнадцатилетним подростком, длинноногим, быстрым, как олененок, и таким же недоверчиво-нежным.

- Дядя Шура! - кричала она и бежала через луг, и это ее движение по точной кривой, наискосок через синий, нет, не синий, а красно-зеленый луг было прекрасным и каким-то даже нереальным в одинокой, прошлого века, красоте своей. - Дядя Шура! Мне Ромка сказал, что вы теперь в лесу...

Она не договорила, только сейчас заметив Катю, и краска залила ее лицо, и веснушки сделались бронзовыми, яркими, и от этого глаза ее стали прозрачны и голубы.

- Здравствуйте, дядя Шура, - сказала она, - чего ж к нам не зайдете?

- Здравствуй, Настьюшка, - улыбнулся Серебровский и хотел было, обняв ее за шею, поцеловать в лоб, но она чуть отодвинулась от его руки, и он только тогда понял, что перед ним уже не подросток-олененок, а красивая девушка - высокая, рыжеволосая, с глазами, которые сейчас погасли, сделавшись спокойно-синими.

- А это кто? - спросила Настя, не поворачиваясь к Кате.

- Катя, - ответил Серебровский.

- Мы здесь рисуем, - пояснила Катя.

- Студенты, что ль?

- Студенты... Вы бы не согласились мне попозировать? - спросила Катя.

- Фотографировать, что ль, хотите?

- Рисовать...

- А чего рисовать? Фотоаппараты на это продаются... Дядя Шура, ну, я пойду... Коровы мои разбредутся... Может, навестите? Папаня рад будет, он вас вспоминает...

- Обязательно приду, Настьюшка. Я сначала в лесу отсыпался... Теперь отошел. И приду.

- Вы же хотели купить молока, - сказала Катя. - Настя, тут где можно молоко купить?

- Кому?

- Деду...

- Какому деду?

- Мне, - пояснил Серебровский и снова полез за сигаретами.

- Она что - внучка вам? - со странной надеждой спросила Настя.

Катя рассмеялась и ответила:

- Внучка... У меня дед молодой, хорохорится...

Лицо Насти враз ожесточилось, и она ответила, повернувшись к Серебровскому:

- Я вам сама принесу молока, Александр Яковлевич, мне Ромка объяснил, где вы живете.

- Спасибо.

- Дайте мне закурить, - сказала Катя, глядя вслед девушке, которая почти совсем скрылась в траве, только рыжая голова ее прорезала синь луга.

- Не дам, - ответил Серебровский. - Это дурной тон, когда девушки курят.

- Жалко импортных...

- До свидания, - сказал Серебровский и пошел к лесу, не оборачиваясь.

<Старый идиот, - думал он, глубоко затягиваясь. - Правды, правды, ничего, кроме правды. Примочка лжи, как свинцовая вода от синяков. Мы все ждем этой примочки. Наверное, и семидесятилетние думают наедине с собой, что еще не все кончено, и что возможно чудо, и что можно еще все вернуть, если только бегать по утрам сорок минут и принимать ледяную ванну. Конечно, не все пропало, если любить дело, свое дело. А я люблю мое дело, и я не могу без него жить, и ничего не кончено. Зачем мне понадобилось идти за этим чертовым молоком?!>

Он шел размашисто, часто хмурился, много курил, и, когда пришел к себе, спина его взмокла от пота, и он сбросил рубашку, снял брюки и начал стягивать трусы, чтобы окунуться в море, но замер, потому что услыхал за спиной голос Кати:

- Мне обнаженная натура не нужна... Для этого есть Аполлоны...

Он обернулся, нахмурившись еще больше.

Катя жевала травинку. Она держала ее в пальцах, как сигарету.

- Это я курю, - пояснила она. - Даже затягиваясь. Видите? А с девочкой вы плохо говорили, дядя Шура. Девочка в вас влюблена... А никто так не влюбляется в четырнадцать лет, как девочки. Особенно в умного, седого дядю, который называет себя дедом. Кокетки вы все - ваше поколение, - пояснила она, - кокетки... Не дожили своего, бедненькие, не долюбили... Одевайтесь, а то вы как в бане...

Она легла в мох, утонув в нем, зажмурила глаза и тихо, словно засыпая, прочитала:

В траве, меж диких бальзаминов,

Ромашек и лесных купав,

Лежим мы, руки запрокинув

И к небу головы задрав...

Натягивая штанину, танцуя на одной ноге, Серебровский хмуро продолжил:

Трава на просеке сосновой

Непроходима и густа.

Мы переглянемся и снова

Меняем позы и места.

Танцуя на одной ноге, он споткнулся об корень, выругался, упал в золу костра, а когда поднялся и Катя посмотрела на него, она рассмеялась и сквозь смех, вытирая слезы, повторила:

- Вы на домового... на черта... похожи... домового...

2

Григорий Васильевич принес с чердака вяленых судаков, а жена его Елена Павловна достала из погреба малосольных огурчиков - маленьких, шершавых, один к одному.

- Колбасы порежь, - сказал Григорий Васильевич жене, откупоривая бутылку шампанского.

- Зачем колбаса? - спросила Катя. - Рыба такая вкусная.

- Так колбаса ведь из города, - удивленно ответил Григорий Васильевич. - Как же без колбаски? Без нее стол торжество теряет...

- Они ж городские, - сказала Настенька. - У них колбаса не в радость.

Девушка сидела поодаль, возле окна, и закатные лучи солнца, обтекая ее, делали контуры траурными, бело-черными, и лица ее не было видно, только изредка, когда она чуть наклонялась вперед, маслено, как вечерняя морская вода, высвечивались глаза.

- Угощай гостей, - сказала Елена Павловна, - заговоришь людей-то, министр... Ему бы все поговорить, - улыбнулась она Серебровскому, - к старчеству язык распустил, нет теперь на него страху... Настька, садись...

Настьюшка отрицательно покачала головой.

- Чего там, как мумия, выставилась? - спросил Григорий Васильевич, разливая шампанское по стаканам. - Со свиданьицем, Яковлевич.

- Будь, здоров, Григорий Васильевич.

Катя опустила в стакан ложку и стала размешивать шампанское, и оно сделалось пенным, шипучим.

- Это зачем? - не допив, изумленно спросил Григорий Васильевич. - В том игра, чтоб шипело, а вы газ с него выпускаете.

- В городе все так, - сказала Настенька, - чтоб выделиться...

- Нет, - сказала Катя, - что вы, Настенька... Так просто вкуснее. Хотите попробовать?

- Еще чего! - сказал Григорий Васильевич. - Я ей попробую поперек спины вожжами.

- Она же взрослая девушка, - сказала Катя.

- Она мне до старости дитем будет, - ответил Григорий Васильевич. Закусывай, Яковлевич, колбаску бери, сырокопченая...

Серебровский чувствовал, как неприязненно относились к Кате его друзья, и он понимал, отчего они так относились к ней, и ощущал из-за этого томительное неудобство.

- Катя - художник, - сказал он. - Рисует картины.

- Я студентка, - поправила его Катя, - студенка четвертого курса...

- Ей до художника еще семь верст до небес, и все лесом, - как-то обрадованно заключил Григорий Васильевич, - в учебе она еще, какая же она художница?

- У вас кто на гитаре играет? - спросила Катя.

- Сын играл, - ответила Елена Павловна, которая, казалось, сейчас захотела помочь Кате. - Лешка, средний мой...

Григорий Васильевич впервые взглянул на Катю и спросил:

- Что, на гитаре умеете?

- Немного.

- Насть, - сказал Григорий Васильевич, словно бы обидившись за дочь, - возьми колбаски.

Девушка подошла к столу, взяла кусочек колбасы и вновь вернулась на свое место - к окну. Закат отгорел, и теперь наоборот, лицо ее было видно очень хорошо, и мягкий свет наступивших синих сумерек скрадывал ее большие веснушки и черты детского лица были чуть размыты и оттого по-особенному щемяще-нежны.

- Чего в Москве хорошего? - спросил Григорий Васильевич, приготовившись к серьезному разговору. Он любил строить свои политические планы, предлагать составы правительств и подправлять общую линию конкретными советами; особенно свободно он чувствовал себя в <германском вопросе> - здесь он обычно вступал в противоречие с устоявшейся точкой зрения. - Какие новости?

Серебровский хотел было рассказать о новостях; раньше ему нравилось наблюдать за тем, какие своеобразные и странные оценки давал им Григорий Васильевич; впрочем, однажды Серебровский поймал себя на мысли, что рассказывал давным-давно известные новости лишь для того, чтобы наблюдать необыкновенный механизм мышления бакенщика, и, когда он понял это, ему сделалось стыдно самого себя, потому что он сразу же вспомнил, как самозабвенно Григорий Васильевич учил его ловить рыбу, раскрывая свои секреты, и как он рассказывал удивительные истории, радуясь при этом изумлению собеседника. Поэтому Серебровский отныне рассказывал Григорию Васильевичу лишь то, что ему самому было интересно, что мучило его, радовало или тяготило.

Но сейчас он почувствовал неловкость из-за того, что рядом сидела Катя, которая говорила то, что ей хотелось сказать, не думая, понравятся ли ее слова окружающим.

- Да ничего особенно интересного, - ответил Серебровский, - все по-старому.

Григорий Васильевич взглянул на Серебровского с каким-то снисходительным интересом, чуть даже покачал головой и, закурив, скрыл в уголках рта улыбку.

<Сейчас она уйдет, - вдруг испугался Серебровский, - поднимется, скажет что-нибудь и уйдет>.

- Можно, я возьму гитару? - спросила Катя, когда молчание за столом сделалось тягостным. - Если хотите, я вам поиграю.

- Насть, - сказал Григорий Васильевич, - гитару просят...

Настьюшка сделала какое-то странное движение, но с места своего не сошла, и тогда поднялась Катя, сняла со стены гитару, отошла к Насте, и лица их теперь не были видны, потому что стало темно, а свет в доме включен не был; она попробовала струны, поставила левую ногу на перекладину стула, где сидела Настя, и заиграла Баха. Она была недвижна, и только пальцы ее были быстры, особенно те, которые стремительно и нервно перемещались по деке.

Катя соединила - без паузы - <Аве Мария> с <Седьмой фугой>, и Серебровский, слушая, испытывал странную гордость. Он победно, чуть смущаясь, посмотрел на Григория Васильевича, Елену Павловну, а потом хотел было увидеть в темноте глаза Настеньки, но так глаз ее и не увидел. Григорий Васильевич слушал Катю сосредоточенно, тяжело затягиваясь <Памиром>, и Серебровский понял, что музыка эта ему нравится, и понял он, что Григорий Васильевич тоже испытывает какое-то неудобство, но это неудобство было обращено им теперь против самого себя, а уж никак не против Кати.

Кончив играть, Катя повесила гитару на стену. Настьюшка неслышно вышла из дома.

Катя, которая по-прежнему стояла возле бревенчатой стены, сказала:

- Вы хорошо слушаете музыку, дядя Шура.

- Так вы играете очень замечательно, оттого и слушаю.

- Спасибо, - ответила Катя и вернулась на свое место. Она села близко к Серебровскому, так близко, что он чуть отодвинулся от ее плеча, руки и бедра, а отодвинувшись, сразу же пожалел об этом.

- Хорошо вы играете, - повторил Григорий Васильевич. - Это талант у вас такой. Лешка-то наш, оказывается, баловался. Ведь когда образца не имеешь, и козу за льва примешь.

- Настька-то как пришла домой, - обрадованно, словно бы освободившись от чего-то изнутри ее тяготившего, быстро заговорила Елена Павловна, - и все про вас и все про вас... <Дядю Шуру, - говорит, - видала, а с ним красавица, такая красавица, он к нам теперь потому и не ходит...>

- Это я красавица? - искренне удивилась Катя. - Нет, вот дочь ваша... Вы попросите, чтобы она попозировала мне...

Григорий Васильевич вновь насторожился, но это было в нем одно лишь мгновение, он согнал со лба хмурь и спросил:

- Это как?

- Я к вам приду с красками и холстом, а Настенька посидит около окна.

- А вы уже умеете? - спросил Григорий Васильевич. - Я думал, вы как Лешка: получил диплом - тогда и агрономь... Я без обидного говорил - то, что думаю...

- И вас бы я с радостью порисовала, Григорий Васильевич...

Григорий Васильевич чуть обернулся к жене, поясняя:

- С меня портрет хочет писать.

- Да он же старик, - рассмеялась Елена Павловна, - какой в нем интерес! Он вот и на печь перебрался...

Григорий Васильевич посмотрел на Серебровского, потом перевел взгляд на Катю и сказал:

- Все же бабы из нашего ребра сотворены! Для мужчины возраста нет... Мужик - он и в гроб ложится, а все равно про молодое думает... Это вам все мерещится - блуд, блуд... А мужик, он в помыслах как ребенок... Сказки-то мужики повыдумывали, бабы с их слов детям рассказывают...

- Господи, - тихо сказала Катя и повернулась к Серебровскому, - милый вы человек, спасибо вам, что привели меня сюда.

3

...Ночь была громадная, беззвездная и тихая.

- Вы сегодня про что будете думать? - спросила Катя, когда Серебровский проводил ее до финского домика.

- Спать буду, - ответил он, стараясь подстроиться под ее манеру говорить.

Но он сразу понял, что сфальшивил, потому что она говорила лишь то, что ей хотелось сказать, и не для того, чтобы обидеть, а просто она была естественна в каждом своем слове.

- Не будете вы спать, - сказала Катя, вздохнув. - Зачем говорите неправду? Думать будете... Обо мне. Только вот... как?

- Хорошо.

- А я про вас буду думать плохо.

- За что же?

- А вы трус...

- Почему?

- Приходите к нам завтра, - вместо ответа сказала Катя. - Вечером в церковь пойдем... Семнадцатый век. Во всех каталогах представлена. А поп тут Колька... по кличке Антихрист. Придете?

- Да...

- Ну а сейчас идите к себе. А то ловлю проспите...

- Жор...

- Что?

- Жор... Не ловля, а жор. Про щуку не говорят <ловля>.

- И принесите ваши рубашки, мне постирать хочется. И штаны принесите, у вас там дырка...

- Вы зачем так говорите? Не надо мне так говорить...

- Вы на отчима моего похожи...

- Во мне все находят сходство с кем-нибудь.

- Обидно?

- Привык.

- Разве можно привыкать к обидам?

- Спокойной ночи...

- Дайте сигарету...

- Не дам. До свидания.

Серебровский повернулся и пошел к лесу. Он знал, что Катя стоит возле крыльца, и поэтому он шагал осторожно, чтобы слышать ее у себя за спиной.

Заснул Серебровский, когда между соснами забрезжил серый, вкрадчивый рассвет, спал недолго, полчаса, от силы минут сорок. Пробуждение его было радостным, но потом он увидел над собой лицо Кати и зажмурился, потому что не мог сразу понять, приснился ему этот вчерашний день или был он на самом деле.

<Старый болван, - подумал он, - не выдумывай историй в стиле современного кино... Ничего не надо. Просто следует беречь ту тишину, которая устоялась во мне, и не придумывать ничего. Игра сыграна, а дело есть дело, и незачем сейчас качаться на люстре>.

Серебровский поднялся, ощутил во всем теле усталость и рассердился на себя еще больше: <Это уже не по мне - ложиться спать под утро>. Он пошел к морю. Над морем слоился туман. Серебровский вошел в воду, окунулся, зафыркал, чувствуя, как проходит слабость, и как цепенеет кожа, и как горячо делается в затылке и за ушами.

- Ля-ля-ля! - запел он нарочито фальшивым голосом. Ему нравилось петь в лесу фальшивым голосом. Он был свободен в этом громадном сером хвойном лесу. В детстве он очень любил петь, и мать отвела его в музыкальную школу. Ей сказали, что наиболее перспективной в ближайшем будущем будет виолончель, и матери показалось занятным, что ее маленький сын будет играть на округлом, женственном инструменте. Он спел тогда <Шел отряд по бережку>, но педагоги сказали, что мальчик декламирует, а не поет и настоящий музыкант из него не выйдет, и сказали они это при нем, с тех пор он всегда стыдился петь на людях; иногда его товарищи - и в школьные, и в студенческие годы, и на фронте - пели песни, а он молчал, и его обвиняли в отсутствии <чувства коллективизма>. Серебровский отвечал, что любит делать лишь то, что он умеет делать по-настоящему. Выучившись за год играть на рояле, он разучивал Дебюсси и Равеля, но играл только тогда, когда был один, и очень громко пел - тоже когда был один, и отчего-то особенно ему нравилось петь дурным голосом и фальшиво - словно он мстил тем старым педагогам в музыкальной школе, которые сказали, что он напрочь лишен слуха.

...Плавал Серебровский плохо, всегда норовил бултыхаться возле берега, потому что у него после контузии сильно сводило правую ногу, и однажды он чуть не утонул в Гагре, когда друзья затащили его на <заплыв>.

Растеревшись докрасна мохнатым сине-желтым полотенцем, Серебровский наскоро перекусил, положил в лодку спиннинг, набор блесен и транзистор отчего-то ему казалось, что рыбалка сегодня не получится и можно будет поспать возле каменного острова, спрятав от солнца голову под маленький тент, который он приладил к левому борту.

Он даже не стал блеснить, приплыв на место. Он лег на резиновую надувную подушку, поставил лодку так, чтобы голова его была в тени, включил транзистор и уснул, сосчитав до семидесяти девяти.

Сон ему пригрезился странный - в цвете и музыке, но без сюжета. Вообще он любил смотреть сюжетные сны. Старушка, которая жила в его доме последние двенадцать лет, подолгу объясняла ему значение снов, и он знал, когда она говорила правду, а когда обманывала его, успокаивая. Он купил у букиниста затрепанный сонник, изучил его и отдал для анализа своим коллегам по биофизике - он был тесно связан по работе с теми, кто изучал высшую нервную деятельность.

Этот утренний цветной музыкальный сон был коротким и странным, и, проснувшись, Серебровский вскочил, чуть не опрокинув в воду транзистор, потому что, просыпаясь, он где-то на незаметной грани сна и бодрствования увидел громадную черную доску и аудиторию и весь строй математического доказательства, над которым он бился последние полгода. Он увидел сейчас один общий ответ и успел понять, что уравнение должно быть единым, <цельнотянутым>, как он любил говорить коллегам, и он начал быстро грести к берегу, чтобы записать это решение на бумагу, но потом понял, что, собственно, делать этого нет смысла, поскольку понятное и увиденное глазами он запоминал намертво.

<И сейфа нет, - вдруг усмехнулся Серебровский, - некуда будет спрятать, и я буду сходить с ума, пока рыбачу, - как бы кто не свистнул из-под подушки. Глупо, конечно, но ведь привычка - вторая натура, как ни крути>.

Он все-таки записал систему доказательства на бумаге, порадовался тому, как красиво все выстроилось, а потом бумагу сжег на костре. Он записал это уравнение только для того, чтобы полюбоваться тем стройным рядом цифр и знаков, которые еще две недели назад казались ему ненавистными, раздражающими и кровавыми: математик, он не понимал, как можно говорить о его науке <сухая>. Нет теперь более кровавой науки, чем математика, ибо она в равной мере рассчитывает замысел атомщика и добрую идею реаниматора.

<В общем-то, - вдруг понял он, - записать можно еще экономнее и четче, с выигрышем в темпе. Это я сейчас здорово все придумал>.

Он решил было записать и это свое новое решение - он работал по принципу цепной реакции: чем лучше работалось, тем он больше готов был сидеть за столом, важно только, чтобы пошло и чтобы ему точно представилось начало и конец - середина, как правило, его не волновала. Он очень обрадовался, когда Степанов сказал, что на каком-то их писательском совещании один из драматургов предложил провести совещание по <третьему акту>. Если начало еще умеют как-то делать, то с концовками все обстоит сложнее и путанее.

Серебровский нашел еще два листка бумаги, но потом, неожиданно для себя самого, поднялся и быстро пошел через лес - к домику, в котором жила Катя.

Он сейчас отчетливо понял, что все сегодняшее утро перед ним стояло лицо Кати; он только сейчас осознал это, хотя видел ее лицо все те минуты, пока купался, злился, спал и решал свое уравнение.

Он шел через лес и думал: <Старый идиот, куда я иду? Зачем все это? Не дури и возвращайся назад. Это все не для тебя, и не надо замахиваться на то, что не состоялось! Все это смешно и жалко со стороны. Возвращайся в свой сарай, а еще лучше - соберись и беги домой>.

Выходя из леса на луг, он потер щеки ладонью и сказал себе:

- И вообще надо побриться...

* * *

- Вам кого? - спросил высокий, атлетически сложенный парень; он чистил картошку, пристроившись на раскладном стульчике возле крыльца. Катиш? Вы, видимо, тот самый дед?

- Тот самый.

- Катиш сегодня трудится. Рисует вашу прежнюю пассию, дедуля.

Серебровский едва сдержался, чтобы не сказать этому загорелому парню грубость.

<Я разозлился на него за молодость и силу, - возразил он себе, - меня ведь обидел не его тон, а спокойное превосходство силы - за ним двадцать пять лет жизни, и живота нет, и ручищи вон какие здоровые...>

- Что-нибудь передать? - спросил парень, продолжая чистить картошку. Он чистил ее неумело, срезая с кожурой много белого <мяса>.

- Нет, благодарю вас, - ответил Серебровский и, повернувшись, пошел в свой лес.

Парень окликнул его:

- У вас брюки порвались.

- Я знаю.

- Чего ж не зашьете? Нет иголки?

- Есть. И нитка тоже.

...Он возвращался через лес, и было сейчас ему пусто в этом громадном тихом лесу, и все в нем погасло, и цвета вокруг сделались жухлыми, неинтересными, и сам он себе стал противен. Он остановился около сосны, прижался спиной к ее стволу и замер, и долго стоял так, не двигаясь, а потом он услышал какой-то странный цокающий звук, который все приближался вместе с тяжелым сопением, а после он увидел, как на поляну вышли два оленя, и понял он, что цокающий странный звук возникал, когда они сходились и начинали биться рогами. Один олень был высокий, с подплешинами на боках, с громадными ветвистыми рогами, а второй, молоденький, весь отринутый назад, пружинистый и налитой, поводил головой с маленькими еще, странной атакующей формы рогами и наступал - медленно, осторожно, кося синим, с кровавыми прожилками, глазом.

Серебровский не заметил то мгновение, когда молодой олень бросился в атаку - так внезапен был переход от медленного к стремительному. Старик, словно опытный боксер, прыгнул в сторону в самый последний миг, когда, казалось, острые рога соперника ударят его в шею, и брызнет дымная кровь, и он падет на сломанные, хрусткие колени, а потом медленно повалится на бок.

Молодой проскочил, замер, резко обернулся и снова бросился в атаку, и старик подпустил его близко к себе, а потом отступил в сторону и ударил рогами в бок, и молодой едва удержался на ногах, развернулся и снова ринулся в бой, и на этот раз старик не рассчитал, и удар пришелся ему в лопатку, и он дрогнул, но устоял на ногах и начал отступать к лесу, а молодой протяжно затрубил, и в этом крике его была радость победы. Он наклонил голову еще ниже, спружинился и понесся на старика, и это его движение было страшным своей направленной, всесокрушающей скоростью, а старик стоял около дерева, и Серебровский даже зажмурился, представив себе, как острые рога молодого оленя пропорют старика, но странный звук заставил его открыть глаза, и он увидел, как старик медленно уходил в лес, а молодой олень мотал головой, стараясь освободить левый рог, вонзившийся в ствол дерева, и сильное тело зверя сейчас было жалким и беспомощным. Серебровский подошел к оленю, достал нож и начал вырезать кору вокруг рога, вонзившегося в дерево, а потом взял рог обеими руками и начал раскачивать его, и не понял он, как полетел спиной на землю, и, больно ударившись о камень, лежавший во мху, усмехнулся: на поляне было пусто, только обваливалась кора и раскачивалась крона сосны.

<Вот старая сволочь, - подумал Серебровский, поднимаясь с земли. Как же он обхитрил этого молодого бедолагу! Мы все, старики, такие вот хитрые. Победить-то по всему должен молодой, и это разумно, ан - глядишь ты...>

Серебровский поймал себя на мысли, что думал он сейчас нечестно, словно бы вслух, а на самом деле ему было приятно, что старик так мужественно и хитро выиграл бой, и сделалось ему стыдно самого себя, до того стыдно, что он даже быстро огляделся, не видел ли его кто...

Он долго прикуривал, потому что дрожали руки, потом сел под деревом и вдруг вспомнил свою лекцию в Бонне. Он читал тогда в большой аудитории университета, а за его спиной была тишина, а там на скамейках сидело пятьсот студентов и профессоров, и был только сухой морзяночный перестук мелка по гладкой поверхности черной доски, растянутой словно широкоформатный экран. А когда он кончил писать свое доказательство, раздались аплодисменты, и его провожали аплодисментами, пока он шел по коридору, а когда он спустился вниз, в него полетели гнилые помидоры и камни - у выхода стояли ребята с гуманитарных факультетов, восставшие против своих старых профессоров, связанных с нацистами, и его посчитали одним из <бизонов>, и Серебровский потом сказал коллегам, что расизм приобрел теперь новую грань - возрастную. Он, впрочем, отказался потом от этой своей формулировки, потому что талантливость предполагает доброту, прощение и, в первую голову, поиск своей вины, прежде чем вынести обвинение другому, а еще страшнее - другим. Он спорил тогда с собой: <Эти молодые правы, и я в конце концов могу отдать испорченный пиджак в химчистку. Обидно, конечно, когда тебя бьют единомышленники только за то, что ты рожден на тридцать лет раньше. Но они выступают против нацистов, а для них нацизм определен возрастом - тем, кому за сорок, могли жечь Новгород и Орадур. Но ведь они могли - те, кому за сорок, - быть солдатами другого фронта... Видимо, в памяти молодого поколения всегда сильнее сохраняется зло или же представление о нем. Добро забывается скорей, чем зло. И это тоже правомочно: помни люди одно лишь добро, злу было бы легче, ибо добро всегда однозначно, а зло многолико, а потому опаснее. Ничего, я потерплю, и даже не обижусь на них, и даже поблагодарю их за то, что они звезданули в меня гнилыми помидорами - откуда только, черти, тухлые нашли?..>

...Серебровский вошел в свой сарай и остановился около двери: на его надувном матрасе сидела Катя, обняв острые коленки тонкими руками; она смотрела на него спокойно и грустно.

- Я за вами, - сказала она. - Вы же обещали прийти, милый дедушка Шура.

4

Длинный крепкий парень, который предлагал Серебровскому иголку, сильно пожал его руку.

- Леонид Громов, - сказал он. - А это Лида, она заикающийся товарищ, поэтому молчалива.

Девушка улыбнулась.

- Я з-заикаюсь только на с-согласных.

Они встретились на околице, возле маленькой церкви. Деревянные ее купола на фоне закатного неба казались стальными, настороженными.

- Католические церкви похожи на ракеты перед запуском, - сказала Катя.

- Это она хочет показаться вам умной, - пояснил Леонид, - так сказать, разведка боем.

Серебровский почувствовал себя неудобно, он не понимал, как можно так говорить о девушке, но Катя не обиделась; усмехнувшись, она продолжала:

- Нет, правда... Я вообще считаю, что храмы - это память людей о ракетах... После первой атомной войны в самых диких уголках планеты уцелели люди, и какой-нибудь неграмотный дед рассказывал своему внуку о ракетах, которые тогда были... А внук не мог себе этого представить, нельзя же, чтобы каждый был гением и мог представить невиданное...

- Кювье? - спросил Серебровский. - Верите в теорию цикла? Все уже было? Человечество уничтожает самое себя, а потом повторяет пройденный путь наново, до новой катастрофы?

Леонид обернулся к Лиде:

- Видишь, как умные люди говорят, старуха! Мотай на ус, пригодится, когда политэкономию будешь сдавать...

...Отцу Николаю было лет двадцать пять. Очень высокий, мускулистый, с пушистой бородкой, он кончал обряд крещения... Мать, немолодая, с пергаментным лицом женщина, пела вместе с Николаем безголосо, перевирая мотив, явно мешая священнику, и все время завороженно смотрела на своего ребеночка, единственного и - как объяснил потом Николай - вымоленного в этой церквушке.

Заметив вошедших, священник суетливо заторопился, слова стал произносить гнусаво и невнятно, быстро закончил обряд, сунул руку женщине; она нежно и благостно приложилась к его пальцам и хотела было сунуть деньги, но Николай строго ее предупредил, отодвинув от себя:

- В ящик, в ящик, на нужды храма, Фрося. Я не беру, сколько вас всех учить.

- Берет, сукин сын, - шепнула Катя, - еще как берет... Перед нами сейчас выкобенивается.

Когда женщина ушла, отец Николай сказал:

- Добрый вечер, живописцы. Что, продолжим наш диспут - Луначарский против Введенского?

- Продолжим, - согласился Леонид.

Катя сказала Серебровскому:

- Мы сюда будто на занятия ходим: видите, как расписаны стены? Семнадцатый век. Только тогда так умели соединять красный и черный цвета.

- И сейчас на похоронах соединяют, - сказал Леонид. - Даже еще лучше.

Лида, видимо, что-то заметила в лице Серебровского и попросила его:

- Вы, пожалуйста, н-не обращайте на н-него внимания, у Лени всегда т-такой агрессивный стиль...

Отец Николай вернулся - в белой сетчатой тенниске и спортивных брюках. Серебровский поразился перемене, происшедшей в священнике: он сейчас был похож на борца - так сильны были его плечи, шея и руки.

- Коля, познакомьтесь, пожалуйста, - сказала Катя, - это Александр Яковлевич.

- Очень приятно.

- Ты у нас <отец>, - сказал Леонид, - а Катин приятель <дед>. Сплошная преемственность поколений.

- Где соберемся сегодня? - спросил священник. - У вас или на берегу?

- Н-на берегу. Там с-сырье для шашлыка и алкоголь.

Засмеявшись, отец Николай как-то опасливо посмотрел на Серебровского.

- Я не из епархии, - успокоил тот.

- Педагог? Инспектируете творческую молодежь?

- Просто отдыхающий. Отдыхаю, рыбу ловлю.

- Ах, так... А я, видите ли, судил по сединам.

- Наша Катиш, - пояснил Леонид, - тянется к авторитетам.

- Седины - это скорее от возраста, чем от авторитета, - сказал Серебровский. - Истинными авторитетами становятся в молодости. Когда человек становится авторитетом в старости - в этом есть что-то искусственное, сделанное.

- Так вот заигрывают с незрелой молодежью, - усмехнулся Леонид и обернулся к Лиде: - Ну что, марш-бросок на берег?

- Я-то на мотороллере, - сказал отец Николай, - мне бежать неловко... Паства не поймет...

- Костер там разожги, пастырь, - попросил Леонид, - чтоб искры стреляли в звездное небо.

Когда они вышли из храма, уже наступили ранние быстрые сумерки, и в высоком небе угадывался размытый серп снежного месяца.

Священник уехал на своем маленьком мотороллере, а Катя, Леонид, Серебровский и Лида пошли следом за ним по песчаной дороге, казавшейся в сосновом лесу белой и зыбкой, словно припорошенной первым осенним снегом.

Прислушиваясь к тому, как замирал треск мотора, Серебровский сказал:

- У реактивного лайнера точно такой же ритм работы, если слушать с расстояния в двадцать километров.

- Ну и что? - спросила Катя.

Серебровский смутился.

- Нет, ничего, - ответил он. - Просто я сказал, как вы меня учили, то, что подумалось.

- Способный вы ученик, - заметил Леонид, - так уж стараетесь, так стараетесь.

- Ты обязательно х-хочешь всех рассорить, - сказала Лида. - Зачем?

- Я? Рассорить? Почему? Я говорю по методу Катиш - то, что чувствую. Вот сейчас я, например, чувствую, что надо сделать марш-бросок. А то в воду будет холодно лезть.

И, не дожидаясь остальных, он побежал по белой зыбучей дороге, то исчезая в тени деревьев, то рельефно высвечиваясь, когда лунный свет контурно фиксировал его фигуру.

Лида побежала следом за ним, мельком взглянув на Катю и Серебровского.

- Вы можете? - спросила Катя. - Или пойдем пешком?

- Я могу. Я по восемь километров каждый день бегаю, - с готовностью ответил он.

- Трусцой, что ль?

- Ею.

- Вы хорошо отвечаете, когда злитесь... Ну, бежим?

Они побежали, и Серебровский снова, в который раз уже за сегодняшний день, подумал, что со стороны он смотрится унизительно и смешно, словно примазывается к чужому счастью. Он видел, что Катя нарочно сдерживает шаг и что бежать она может значительно быстрее, и он подумал, что вся эта спасительная медицинская трусца придумана лишь для тех, кто пропустил свою молодость, а сейчас лихорадочно старается отдалить унизительную старость.

- Можно и побыстрей, - сказал Серебровский.

- Дыхание собьете разговором, - сказала Катя. - Молча вам надо бегать, а то отстанете.

- Не отстану. Бежим скорее.

- Память у вас хорошая?

- Это вы просто так спрашиваете или станете издеваться?

- Если очень устанете - наберите мой домашний номер...

- Это вы зачем?

Катя обернулась, и лицо ее было голубоватым в лунном свете, а губы, казалось, были измазаны шоколадом. Она стремительно бросилась вперед, и Серебровский понял, что бегает она по-спринтерски, профессионально, и, когда она скрылась за поворотом, решил было повернуться и уйти к себе, но потом резко себя одернул: <Как старая кокетка. Если решил уходить - надо было сразу уходить, а не рассусоливать>.

Когда он прибежал на берег, потеряв дыхание и вспотев, все уже купались посредине маленького заливчика, ограниченного тремя мшистыми валунами.

- Вам досталась бронза, дед! - крикнул из темноты Леонид. - Мы тут посоветовались и решили не вбивать клин между поколениями: Лида и Катиш уступили вам третье призовое место. Плавать умеете?

- Только вдоль по бережку, - ответил Серебровский.

- Здесь хорошее дно, - сказала Катя, подплыв к валуну. - Ныряйте, тут хорошо нырять.

- Я лучше отдышусь, - улыбнулся Серебровский, - а заодно шашлык отлажу.

Он отошел к костру и поднял крышку кастрюли. Мясо было чуть обрызгано уксусом; помидоров, лаврового листа и перца не было.

Серебровский вспомнил, как он готовил свой фирменный шашлык на даче, когда у него собирались друзья на день рождения, - вымоченный в красном вине, пересыпанный сунели, которую присылали из Тбилиси его ученики. Этот шашлык был символом празднества. Друзья по академии съедали по кусочку, от силы по два, выпивали по бокалу морозного кахетинского и разбредались по даче - договариваться, спорить, решать вопросы, иногда вспоминать былое, да и то уже в конце, перед разъездом.

<Мой шашлык, - вдруг понял Серебровский, - был лишь поводом для быстрого решения дел - можно договориться напрямую, минуя бюрократов. А здесь ребята собрались поесть и повеселиться. Им не важно, что шашлык из говядины и без специй. Важно, что есть несколько кусков мяса, много хлеба, костер и море. Им все мои шашлычные церемонии ни к чему. Молодому человеку и такой шашлык в счастье, а я раб дела, и я не могу сказать о моем деле <будь оно проклято>, никогда не смогу этого сделать>.

Серебровский нарезал несколько ивовых веток, очистил кору, нанизал мясо и раскидал костер так, чтобы угли легли ровной черно-красной площадкой.

- Александр Яковлевич, - снова позвала его Катя, - да будет вам! Идите купаться, вода как молоко!

- Добавь - парное, - хмыкнул Леонид. - Тогда ты будешь до конца оригинальной.

- А кто дальше пронырнет?! - крикнул священник. - Я тут до вас тренировался. Рекорды ставил! Жаль, акул нет, я бы повторил сюжет Олдриджа: отец, сын и подводное плавание.

- Сначала сына заведи, - сказала Катя, - а у тебя и матушки нет.

- Нашел бы он матушку, перестал бы служить батюшкой, - сказал Леонид. - За попов нынче одни аферистки идут.

Катя плеснула в него водой, отец Николай, поднырнув, схватил Леонида за ноги, и они начали смешливо дурачиться в воде: то ходили по дну на руках и делали стойку, то подбрасывали с рук Лиду и Катю, потом носились друг за другом наперегонки, выскакивали из воды, карабкались по громадному валуну на вершину, ныряли оттуда в темно-зеленоватую жуть ночного залива, а Серебровский сидел возле костра, обжаривал шашлык и вспоминал май сорок пятого, когда вот так же кругом все смеялись, кричали и пели, а он сидел на кладбище в Рансдорфе, на могиле Лены Ивановой, которую убили в последний день войны. Серебровский был влюблен в Лену, краснел, когда смотрел на нее, и над этим потешался младший лейтенант Мерзоев из седьмого отдела - ему было тридцать пять лет, и он казался тогда Серебровскому стариком, и он жалел Лену, которая приходила к Мерзоеву по ночам...

5

- Еще бы мясца-то, - сказал Леонид, обгладывая маленькую кость. Хорошо мясо... Браво, Александр Яковлевич, браво! Благодарим от лица службы... Не пропадете при возможных жизненных переменах - поваром будете.

- Я в Москве угощу вас настоящим шашлыком, - пообещал Серебровский и придвинулся к костру.

- Про Москву не надо бы, - сказал Леонид. - Это переводит наши отношения в разряд курортных знакомств: <Обязательно соберемся, вот мой рабочий телефон, звоните, жена будет рада!>

- Чего вы такой ершистый?

- От характера, - ответила Катя. - И от папы. У него папа - щука, а он пока что ерш.

- У меня папа акула, - поправил ее Леонид. - Не лакируй действительность, не надо.

- Все время пикируются, - обернувшись к Серебровскому, сказал священник. - Словно на диспуте католика и мусульманина.

- Вот-вот, - согласился Леонид. - В корень смотришь. А посему отпусти грехи, милый!

Он сделал глоток из бутылки, лицо его перекосило, он долго дышал горбушкой, тряс головой, а потом сказал:

- Не водка у нас, а дурман для трудящихся. Такой водкой можно убить даже импрессионизм: все цвета на один лад - серое с зеленоватым.

Лида включила транзистор. По <Маяку> передавали музыку из оперетт.

<Двадцать второго июня тоже все утро передавали танцевальную музыку и арии из оперетт, - почему-то вспомнил Серебровский, - дуэты Михаила Качалова и Татьяны Бах. Смешно: Качалова помнят мхатовского, а фамилия Бах связана навечно с церковной музыкой. Так всегда: мы рабы установившихся представлений. Во всем. Откуда это? От школы? Видимо. Наша метода школьного преподавания неправомочно авторитарна: <Только так, и никак иначе>. При такой системе застенчивый гений может остаться непроявившимся, а натренированный исполнитель чужих замыслов вправе сделаться эталоном для подражания. Надо детей, начиная с первого класса, информировать о прошлом, приглашать к рассуждению о настоящем и знакомить с самыми разными прогнозами на будущее. Для школ надо выпустить <Справочник данностей>. Против <дважды два> не попрешь, а что касается методов доказательства теоремы, то здесь в недалеком будущем возможны самые различные варианты>.

- Пошли потанцуем? - предложила Лида Серебровскому. - А то грустно стало.

- Скажи на милость, - сказала Катя, не отводя глаз от костра, - целую фразу махнула, и ни одного заикания: это значит, танцевать человеку охота.

- Она с ним, а ты со мной, - сказал Леонид и, быстро поднявшись, взял Катю за руку.

Серебровский улыбнулся Лиде:

- Вы уж простите меня, я танцевать не умею, сколько ни учился...

<А улыбка-то у меня вымученная получилась>, - подумал он, наблюдая за тем, как Леонид перебрасывал Катю с руки на руку, как он властно вертел ее вокруг себя и как он смело брал ее за плечи, привлекая к себе, а потом лениво отталкивал, чтобы через мгновение снова приблизить.

- Красиво танцуют, - сказал отец Николай. - Я недавно прочел в <комсомолке>, что францисканцы теперь пляшут вместе с молодой паствой шейк и хали-гали, и удивился, а теперь понял: они правы, они умно себя ведут. Сейчас контакт с аудиторией одним лишь глаголом не наладишь.

- Архиерей вас сожжет, как еретика, - сказал Серебровский, - начни вы эдак отплясывать с паствой.

- В архиереях ли дело? Они теперь все с ярмарки...

- Простите мой вопрос, - сказал Серебровский и закурил. - Вы сами-то верующий?

- Я работаю, - помолчав, ответил отец Николай. - Священник - это сан, работа, как говорится... А вера, если она существует, должна быть сокрыта, как у древних римлян...

- Н-нет, а правда, Коля, ты верующий?

- Лидочка, какое это имеет значение в конце концов? Это уж если откровенно... Людей я не обираю, водку не жру, газеты читаю...

- Ц-цинично это, Коля.

- В какой-то мере, Лидочка, в какой-то мере. Я не спорю... Я воспитывался в семье у деда, он был дьяконом в Якутии. Потом он умер, и мы очень голодали. Мои сестры смогли кончить медицинский и педагогический, потому что я поступил в духовную академию...

- К-крестить, не веруя, - сказала Лида задумчиво, - такого еще не было в мире.

- И это пройдет, - ответил ей отец Николай, - все пройдет, Лидочка.

Серебровский теперь не таясь смотрел на Катю и Леонида. Они танцевали все быстрее, и он диву давался, как они чувствовали музыку, угадывали изменение ритма, как они понимали друг друга и как точно корреспондировались их движения. Серебровский подумал, что если их движения рассчитать поврозь, то они будут исключать друг друга, но, сложенные воедино, они, словно чудо, рождали литое целое, выверенное и логичное - ничего лишнего, словно хорошая математическая фраза с единственно возможным решением.

- Эй, Николашка, - крикнул Леонид, - францисканец! Давай с нами! Лидуня, возьми шефство над архиереем!

И они стали танцевать вчетвером, но не парами, а все вместе, и отец Николай танцевал так же раскованно и точно, как и все остальные, и было это ему, видимо, не внове, а Серебровский сидел возле костра и ворошил угли, ставшие траурными, черно-красными.

<Глупо все это, - продолжал думать он, - все глупо, а самое глупое это мое унылое, трусливое самокопание. Наверное, и не Катя меня тянет, потому что, когда Мерзоев был с Леной Ивановой, у меня сердце разрывалось и тоска была смертная, а сейчас мне просто грустно, особенно когда я гляжу, как этот парень командует ею. Наверное, меня тянет к ним страх перед временем, которого у меня осталось так мало>.

Катя села к нему и тихо спросила:

- Хотите, мы сейчас уйдем к вам?

- Это же неудобно, тут ваши знакомые...

Катя смотрела на него какое-то мгновение по-прежнему добро и странно, а потом ее глаза сделались злыми, как в первую минуту их знакомства, и, до обидного снисходительно хмыкнув, она легко поднялась и вернулась к товарищам, которые учили отца Николая танцевать какой-то новый танец.

6

...Серебровский добрался до дома лишь в начале шестого. Заспанная лифтерша отдала ему толстую связку газет, журналов и писем, которые пришли домой в его отсутствие, и, зевнув, вернулась в свою каморку за лифтом.

Приняв ванну, Серебровский побрился и, переодевшись, ушел из дома.

Он сумрачно поздоровался с вахтерами, удивленно посмотревшими на него, сумрачно пересек громадный асфальтированный двор опытного завода, миновал еще одного вахтера и оказался в своем КБ. Дежурный по первому этажу отдал ему ключ от кабинета, тоже удивленно посмотрел при этом на Серебровского, и Серебровский даже задержался на мгновение перед большим зеркалом, чтобы посмотреть, все ли у него в порядке с туалетом. Он отпер дверь, на которой была укреплена черная с золотым дощечка: <Генеральный конструктор, академик Серебровский А. Я.>, - миновал большую секретарскую приемную, вошел в свой небольшой кабинет и сразу же включил селектор. Он хотел немедленно включиться в работу, чтобы исчезло то ощущение тяжести и пустоты, которое преследовало его все то время, когда он ушел ночью от костра, и пока шел к себе в сараюшку, и пока складывал спиннинг и рюкзак, и пока добирался на попутной машине до аэродрома, и пока летел в Москву. Все это время перед ним стояло лицо Кати, и он гнал от себя это видение и боялся, что оно исчезнет - как хорошая музыка в приемнике, которая кончается, и кажется, будто никогда такой мелодии больше и не услышишь.

- Начальников отделов и главных конструкторов прошу зайти ко мне, хмуро сказал Серебровский в микрофон селектора, но никто ему не ответил, как было принято, и он решил, что плохо нажал кнопку, и повторил еще раз свою просьбу немедленно прийти к нему ведущих работников его конструкторского бюро, но снова в селекторе была одна лишь шершавая тишина, и тогда он взглянул на часы и увидел, что еще только семь тридцать и никого сейчас здесь нет и не может быть.

Серебровский отошел к большому окну и прижался лбом к стеклу. Он смотрел на громадные корпуса опытного завода, на стеклянные дома лабораторий и думал, что это его детище, которому он отдал четверть века, половину всей жизни, сейчас мстило ему - холодно и отстраненно.

<Я всегда торопился, - думал он. - Я очень торопился делать мое дело и поэтому терял время, а скорее всего попросту его не заметил, а время невосполнимо, ничем не восполнимо, и, видимо, оно-то, это невосполнимое время, и определяет человеческое счастье - в полной мере...>