/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy,

Кровь Драконов

Юлия Сергачева

События в Городе творятся странные: говорят о наступлении смутных времен, о появлении таинственного темного дракона; находят убитых людей… Юный музыкант, сам того не ведая, разыскивает нечто способное изменить реальность навсегда. Столичный следователь, прозванный Охотником за драконами, расследует очередное убийство и знать ничего не хочет о драконах. Зловещий монстр алчет настигнуть новую жертву в темноте городских улиц. В подземельях под Городом ждут своего часа те, кто надеется изменить мир поворотом Ключа. А горожане, как всегда, ищут виновных в своих бедах… Чего желают драконы, не знает никто, но многие догадываются… Только времени строить догадки осталось совсем мало.

Сергачева Юлия, Кровь драконов Альфа-книга 2006 5-93556-717-2

Гений человека всегда одновременно и его рок.

С. Цвейг

— Говори, что хочешь, — злобно сказал дракон. — Сотрясай воздух несвежими, вялыми словами, словами, словами. Но мы с тобой жили друг в друге, мы ощущали и думали вместе, и ни один из нас не освободится от другого до конца этой жизни.

М. Суэнвик. «Дочь железного дракона»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Другие дороги, другие дни…

Поднимался ветер. Злой, сырой, пронизывающий насквозь…

Ветер беспощадно разогнал по небу клочья облаков, наотмашь сек стонущие деревья, баламутил речную воду. Он сдул пыль с созвездий, и они сияли холодно, чисто и отрешенно в невообразимой дали. Им не было дела до двух человеческих фигурок, скорчившихся на придорожном валуне.

— Ничего, — деланно бодрым, юношеским голосом молвила одна из фигур, та, что повыше и покрепче. — Скоро будем дома. Там тепло и сухо. Потерпи немного…

— Ты думаешь, они примут нас? — устало отозвалась другая фигурка девичьим голоском.

— Конечно, примут! — немедленно ответил юноша, но даже доверчивая слушательница, склонившаяся к его плечу, услышала плохо скрытое сомнение в тоне прозвучавшего заверения. Юноша понял это и торопливо добавил: — Отец, конечно, придет в бешенство, но и он не посмеет выгнать нас, пока ты… Теперь уже все равно ничего нельзя поделать, — закончил юноша безнадежно.

— Да, — эхом отозвалась девушка. — Нельзя… Хотя я пробовала, честное слово, пробовала!

— Тихо, тихо… — зашептал юноша, баюкая встревоженную спутницу в объятиях. — Я знаю, глупая… Все будет хорошо отныне.

— Чего ж хорошего, — рассудительно отозвалась девушка. — Если твоя семья не простит тебя и не примет нас, что мы станем делать?

— Что я — калека? — искренне возмутился юноша. — Найду работу, я многое умею. И плотник я хороший, и столяр, и краснодеревщик сносный… А нет, так наймусь к кому-нибудь в работники, как раньше. Нам до тепла продержаться, а там… — Юноша закинул лицо к небесам, разглядывая равнодушные звезды, и радуясь тому, что девушка не видит его выражения. Лицо всегда было его бедой, ибо слишком откровенно прорисовывало хозяйские думы.

— Замерзла? — наконец участливо спросил он, почувствовав, как дрожит его подруга. — Давай-ка, я за хворостом схожу, костер разведем…

— Что ты! — испугалась девушка. — Здесь нельзя… Да и не замерзла я вовсе, — поспешно запротестовала она, заметив, как нахмурился юноша. — Просто страшно мне.

— Чего ты боишься? Я ли тебе не защита и опора, раз дал клятву? До самой смерти… Я зубами перегрызу горло любому, кто посмеет недобро посмотреть на тебя…

— Даже собственному отцу?

Юноша умолк, тяжко вздохнул, словно силясь потягаться с ветром, а потом сердито добавил:

— Если они не примут тебя, то знать я их больше не хочу! Ты моя законная жена, мы венчаны, мы честны перед Хранящим, всем миром и светом, я твой супруг, и никто нам больше не нужен… Если кому-то это не по душе, что ж, так посему и быть…

Он не видел, как облегченная и одновременно недоверчивая улыбка тронула губы девушки, но заметил, как ладони ее легли на округлившийся живот, упрятанный под слои одежды.

— Отец давно хотел внука, — сказал юноша. — Он не посмеет выгнать тебя, пока ты носишь ребенка… А потом привыкнет, Да и матери ты понравишься…

Ветер разодрал последние облака в прозрачный пух и заметался по небу в растерянности. Черное ночное покрывало небес, приколоченное к своду гвоздями со сверкающими шляпками, у восточного горизонта спускалось вниз глухими, темными, складками, поглощавшими свет. Там осмеливалось сиять лишь тревожное Око Дракона.

— Плохое мы выбрали время, — прошептала девушка, всматриваясь в созвездие. — Надо было подождать.

— Око Дракона не сходит с небосклона, — пожал плечами юноша, моментально догадываясь, что она имеет в виду. — Мы не можем ждать вечность…

— Наверное, следовало подождать хотя бы до конца сезона.

— А его ты тоже хочешь попросить подождать? — полюбопытствовал юноша, положив и свою ладонь на живот супруги. — Он рвется на волю. Скучно ему там.

— Зато безопасно. Если бы я могла, я бы умолила его не спешить. Я не хочу, чтобы он родился под этим про клятым знаком! — девушка недобро сощурила глаза, рассматривая звезды. — Мы с тобой встретились под ним, и видишь, что из этого вышло?..

— Разве ты жалеешь?

— Нет, но… — Она не успела договорить. Муж замкнул ее губы поцелуем. И на длинное мгновение в новоиспеченной семье воцарились согласие, мир и покой. Потом девушка встрепенулась, вывернулась из объятий юноши и воскликнула, восторженно, указывая на небо:

— Смотри! Смотри! Звезда падает!.. Это добрый знак!

— Загадаем, чтобы все завершилось благополучно? — предложил юноша, и девушка лишь счастливо кивнула, протискивая свои пальцы в его кулак.

Ослепительно яркая точка прочертила небосвод пылающей соринкой.

— Как же там?.. — пробормотал смутно юноша. — А! Звезда падучая, прими…

— Стойте! — обрушился на влюбленную парочку чужой, рокочущий голос и сомкнутые руки с силой разорвали, заставив девушку болезненно вскрикнуть, а юношу яростно взметнуться.

За их спинами, подобравшись неведомо как, стоял высокий, широкоплечий, заросший бородой человек, нависавший над юными супругами, как мшистая скала. Человек непринужденно держал обоих за руки, словно не замечая ножа, появившегося в свободной руке юноши, и отпустил их лишь тогда, когда золотой огонек угас за горизонтом.

— Вы что, спятили?! — свирепо осведомился юноша. Бородач рассеянно посмотрел на него, но обратился к девушке:

— Простите сударыня, я причинил вам боль. Мне очень жаль.

— Зачем вы это сделали? — уже без явного испуга, скорее растерянно спросила девушка.

— Чтобы вы не совершили непоправимого поступка… Это не звезда падала, а умирал дракон. Гибель дракона предвещает несчастья. Это недобрый знак.

Человек круто развернулся и зашагал к реке, сминая кустарник, как летний травостой. Озадаченные супруги несколько мгновений смотрели ему вслед, потом переглянулись и, не сговариваясь, наскоро собрав свои пожитки, поспешили в противоположную сторону.

Сказка про дракона.

На краю старого леса в одном небольшом городе поселился человек по имени Асгар. Среди соседей слыл он смирным, спокойным, незлобивым. В давние времена Асгар был храбрым воином, но по всеобщему мнению военное искусство не полюбилось ему, а потому однажды он прибыл в город, купил дом на окраине и занялся тихим ремеслом механика. Днями и вечерами просиживал он в своей крохотной мастерской, починяя принесенные соседями часы, музыкальные шкатулки или иные хитроумные механизмы. Не могли нарадоваться горожане на умельца, ибо привыкли они к мирной и покойной жизни и опасались зловредных чужаков.

Дни шли за днями. Притерлись люди к Асгару, перестали считать чужим, поверили ему. А он смотрел вокруг и удивлялся, отчего жизнь в этом маленьком городе так безмятежна и счастлива? Отчего люди так добры и щедры? Отчего они никогда не плачут? И стал спрашивать он горожан об этом. И горожане искренне поведали ему, что в старом лесу, под мшистой горой издавна живет мудрый дракон, который помогает людям и советом, и делом, сберегая покой горожан от темной нечисти.

Возрадовался тогда Асгар. Наконец он нашел то, что искал долгие годы.

Не знали честные горожане, что Асгар в прежние времена нанялся на воинскую службу вовсе не для того, чтобы защищать границы родины, а чтобы побыстрее разбогатеть на войне, обирая и своих, и чужих. Но воинское ремесло не оправдало его надежд, ибо прибыли приносило мало, а рисковать приходилось ежедневно. И тогда прослышал он, что есть на земле город, возле которого в лесу живет дракон. А там, где дракон, там и несметные богатства. Задумал он тогда найти этот город, убить дракона и забрать сокровища, ибо по его разумению лучше рискнуть один раз, но и награду получить соответствующую. Асгар был негодяем, но не трусом.

Однажды утром, пока весь город мирно спал, Асгар запер свою скромную мастерскую и направился в старый лес по тропинке, указанной добросердечными горожанами. И вскоре вышел к мшистой горе, нашел заветную пещеру и храбро вошел внутрь. Но, увидев, как велик и грозен дракон Асгар попятился, дрожа, и понял, что одолеть великана можно только хитростью. Нашел Асгар сон-гриб, развел перед входом в пещеру костер и сжег гриб, заставив дракона надышаться ядовитыми парами и уснуть крепче обычного. А потом снова вошел внутрь и отпилил спящему голову.

Когда дракон умер, Асгар принялся искать сокровище и вскоре действительно нашел его — огромный, сверкающий солнцем, искрящийся шар, показавшийся Асгару золотым. От шара исходило тепло. Но едва убийца протянул к нему руки, как шар померк и рассыпался в прах, ибо не был он золотым и материальным. Мудрый дракон не собирал золота. Единственное сокровище, которым он владел, была благодарность и признательность горожан.

Разочарованный Астр понял, что промахнулся. И денег не добыл, да и горожане, если узнают, кто убил их защитника, наверняка, не помилуют. И тогда он задумал недоброе. Замуровав вход в пещеру, он оставил только щель, через которую можно было пускать дым. Он решил выдать себя за дракона. И первый пришедший поутру за советом горожанин получил наказ, что отныне за советы дракона полагается платить, да не жадничая. К пещере полагалось приносить еду, хорошее питье, ценности.

И доверчивые горожане послушно понесли все, что имели, удивляясь, но не ропща. Вот только советы, которые давал им убийца Асгар не могли сравниться с рекомендациями мудрого дракона. И вскоре безмятежная жизнь города разладилась. Люди стали ссориться и ругаться. Торговля и ремесла пришли в запустение, поскольку занятые драками горожане забывали о своих делах. Плакали брошенные дети. Рушились дома…

Однажды Асгар, удивленный долгим отсутствием посетителей, решился выбраться из своего убежища и спустился в город, И нашел его опустошенным и брошенным.

Первый день Листохода.

Лететь…

Вперед…

В никуда…

Дыхание перехватывает от восторга и невероятной фантастической жути свободного полета, когда воздух вскипает вокруг, а пространство превращается в искрящуюся льдом и пламенем карусель…

Все, что вовне — растеклось и смазалось. Все, что здесь — дышит яростью, скоростью, неистовством. Обыденность, повседневность, скука остались позади, далеко внизу, там, где незримая земля. А рядом только высота, полет, стихия, волшебство… Целая вселенная. Только свобода и всемогущество…

…Золотая нить Рубежа ослепительным, сочащимся неистовым светом, кинжальным разрезом рассекла угольную мантию пространства на две части. Даже через защитное стекло шлема сверкание нити было нестерпимым. Хотелось зажмуриться, но я не мог себе этого позволить, ибо теперь вел я, и дракон смотрел на мир моими глазами.

— Кир, слышишь меня? — трепыхнулся в сознании голос Джеанны. — Где вы?

— Рядом, — отозвался я, угадывая в чернильном мраке черный четкий абрис чужого дракона. — Видим вас… Что случилось?

— Оглянись…

Голос Джеанны звучал странно, и я поспешно обернулся, проигнорировав недовольство дракона. И в первый момент ничего необычного не обнаружил. Как всегда за нашими спинами остался мятый, темный занавес, прозванный людьми Стеной Мрака, вероятно просто потому, что им не доводилось видеть его своими глазами. Стеной это колышущееся, подвижное, текучее пространство живой мглы, прочерченное быстрыми, короткими вспышками, назвать было нельзя. Иногда оно походило на водопад бегучей смолы, а иногда — на клубок черных червей, непрерывно кишащих вдалеке. Все зависело от настроения. Наставник по полетам именовал это образование — субстанцией, но это слово просто сотрясало воздух, как и все остальные.

— Что? — непонимающе переспросил я, убедившись, что черный занавес колыхается по-прежнему безразлично и величественно.

— По-моему, он стал больше… — без особой уверенности пояснила Джеанна.

Я намеревался, было пожать плечами, зная, что Джеанна все равно меня не увидит, но остановился, приглядываясь. Нет, похоже, она права — цепочка огоньков-сигналов, сотворенная последними пограничниками, отчетливо сократилась, Странно, что никто не заметил этого раньше… Да и черное полотнище Тьмы слегка вспухло и расползлось, как грозовое облако, тая ощутимую угрозу.

— Надо будет сообщить об этом… — донесся исчезающий голос Джеанны, уносящейся к Рубежу.

— Надо, — согласился я, не спуская глаз с неприятно подвижного клубка Тьмы, — если этого уже не сделали до нас. Не может быть, чтобы подобное ускользнуло от внимания других.

Дракон нетерпеливо шевельнулся, и я позволил ему вернуться на прежний маршрут.

Порубежье захлестнуло переливчатой волной и схлынуло, вернув всадника и дракона в обычное пространство, где пахло осенней печальной свежестью, горьковатым дымом и сырой листвой, где над головой сияли вымытые, ясные звезды, почти растаявшие в наступающем утре, где прозрачный воздух пронзали невесомые серебристые нити летящих паутинок, а черного занавеса над горизонтом не было и в помине…

Я сбросил шлем, потер виски и тряхнул головой, избавляясь, во-первых, от странного звона в ушах, возникшего при переходе, а во-вторых, от ощущения присутствия дракона.

— Слыхали новость? — послышался голос из ниши слева, и оттуда, опасливо косясь по сторонам, появилась — голова за головой — неразлучная троица: Шаур, Асантино, по прозвищу Каляка и Мелемина. Как обычно за всех троих говорил Шаур.

— Мы только что с дежурства, — безразлично отозвалась Джеанна, прибывшая на пару минут раньше меня, но задержавшаяся на площадке. — Разве не очевидно?

— То-то, что с дежурства, — подхватил довольно Шаур, распираемый вестью, как объевшийся грызун орехами. — А ночью-то Джанир погиб!

Оживленная физиономия Шаур а и его товарищей сбила меня с толку, и я не сразу понял, что именно только что было произнесено. Джеанна круто обернулась, уставившись на вестника прищуренными глазами:

— Не врешь?

— Да клянусь хвостом своей прабабки! — истово воскликнул Шаур, а Каляка с Мелеминой одновременно закивали, надо полагать, тоже клянясь какими-нибудь конечностями своих предков, поскольку их прародители вряд ли могли похвастаться наличием хвостов. Но выглядело все равно убедительно.

— Что произошло? — спросил я, сам поражаясь спокойствию своего голоса.

— Говорят, он покончил с собой! — зловещим шепотом сообщил Шаур, стреляя одновременно во все стороны блеклыми, скошенными к вискам глазами.

Мы с Джеанной переглянулись. В этот момент на посадочной площадке появилась компания мелких многоногих тварей, деловито тащивших на чешуйчатых спинах детали некой сложной металлической конструкции, и троица сплетников сгинула бесследно. Твари заполонили всю площадку, сопровождая суету грохотом и лязгом, и пришлось разойтись, не договорив. Джеанна исчезла, махнув на прощание рукой, а я свернул в привычный, знакомый до последний царапинки и трещины коридор.

Темные стены сомкнулись вокруг, отрезав остальной мир. Именно это чувство всегда возникало у меня, когда входная дверь с шуршанием замыкалась за спиной. Вязкая, стоячая тишина и прорезиненное покрытие пола скрадывали даже звуки шагов. А царящий здесь полумрак разбавляли лишь редкие пятна слитых со стеной светильников.

В своей комнате я машинально исполнил привычный ритуал — дал знать о своем возвращении, снял перчатки и куртку, заказал завтрак… Но, лениво поковырявшись в тарелке, я понял, что услышанная новость горечью приправила каждый кусок и разумнее будет прекратить давиться. Для начала следует переварить весть. Поэтому я стянул ботинки и вытянулся на кровати, прикрыв глаза.

«Ты слышал?»

Дракон отозвался после томительной паузы и с явной неохотой:

«Разумеется»

«Что думаешь?»

«Трус. Всегда был таким. Убил дракона», — донесся равнодушный ответ.

«Почему он это сделал?»

«Потому что трус», — тон дракона сочился презрением, и все дальнейшие вопросы он проигнорировал.

Ничего другого от дракона ожидать и не стоило. Людей они не любили и терпели только потому, что не могли существовать без них. Свободолюбивых тварей эта зависимость особенно бесила и при любом удобном или неудобном случае они давали это понять.

Ночное дежурство выдалось тяжелым. Я не стал спорить с драконом, а просто повернулся на бок, отворачиваясь от окна. Пробудившееся солнце заглядывало в комнату, а сил, чтобы встать и задернуть штору не осталось…

Джанира я знал. Не слишком хорошо, но пару раз, еще до отъезда Джанира, нам доводилось дежурить вместе. И — редкий случай — мы не потеряли друг друга за Рубежом, как это обычно происходило. За Рубежом каждый всадник остается наедине со своим драконом и лишь немногим удается нащупать контакт друг с другом и сплести общую Сеть-границу. Мне легче всего удавалось сохранить связь с Джеанной. Нечто похожее я испытал, общаясь с Джаниром. Может быть потому, что Джанир писал очень мелодичные баллады. Еще Джанир умел делать занятных птиц из деревянных реек и бумаги, невесомых, но крепких и способных долететь, казалось, до самого солнца. Но характер у Джанира был неважный — мятущийся, порывистый, беспокойный. Он никогда не ладил со своим драконом. Я всегда считал, что Джанир слишком завышает свои требования и к себе и к нему, но при этом не решается отпустить поводья. Это должно было плохо кончиться…

Потом я заснул и снился мне дракон, несущийся к звездам, окруженным золотым кольцом Рубежа, Но почти достигнув звезд дракон с размаху налетает на прозрачную преграду и, нелепо кувыркаясь, падает вниз, подрагивая исковерканными крыльями, как деревянная птица…

А после мне приснилась музыка.

Тлевшая где-то в подсознании боль от осознания чужой, но такой близкой смерти постепенно переродилась в медленную, печальную, при этом пронизанную ясными искорками мелодию, отражавшую умершего Джанира, как отражает бегучая вода зыбкий силуэт заглянувшего в нее.

Слитком переполненный новорожденным сочинением, чтобы спать безмятежно, я вскочил и потянулся к притихшему под кроватью сенсорину, коснулся пальцами струн, прислушиваясь. Разбуженный дракон нетерпеливо ждал. Я ощущал его молчаливое, но беспокойное присутствие. И вспышка драконьего раздражения слилась с моей собственной, когда в окошко легко постучали снаружи. Не выношу, когда отрывают от работы… Впрочем, в отличии от дракона, я моментально перестал сердиться, когда увидел, кто меня потревожил и распахнул окно, впуская крохотную птичку в комнату. Птичка позволила себя поймать и снять с лапки привязанную золотистой ниточкой записку: «Я жду тебя в „Мышеловке“. Отпущенная птичка упорхнула.

Несколько мгновений я смотрел на инструмент в своих руках, потом бросил его на кровать, проигнорировав неудовольствие дракона, и выскочил за дверь, едва не сбив с ног флегматичного служника, подметавшего щеточкой плафоны в коридоре.

Дракон угрюмо безмолвствовал.

В городе царило оживление по случаю выходного и, наконец-то, солнечного дня.

Казалось все до единого горожане высыпали на улицы, позабыв повседневные дела, только ради удовольствия бесцельно слоняться по мостовым, с наслаждением болтать и не зло переругиваться с соседями, Мелкие твари, обнаглевшие от редкого благодушия людей, безбоязненно шныряли под ногами, таскали оставленные без присмотра кошельки, носовые платки, сладости и овощи с лотков, дразнили детей и гонялись за кошками. Выловив очередного хвоста гика или полосатика в своем кармане горожане, вопреки традиции, не топили его в ближайшей металлической посудине с заговоренной водой, а рассеянно выбрасывали, даже не прервав беседы со спутниками.

— Эй, молодой-красивый-сероглазый, — одним духом выпалила сидящая у моста женщина в полосатой шали, ухватив меня за край куртки. — Купи девушке букетик… — Она протянула маленький букет светлых пушистых колокольчиков, последних в этом сезоне и выжидательно уставилась на меня снизу вверх красноватыми зрачками.

— А почему вы решили, что мне есть кому их подарить? — хмыкнул я.

— У такого красивого-сероглазого-молодого обязательно… — взгляд торговки зацепил серебристого дракона, вьющегося на рукаве моей куртки и она осеклась.

Я еще раз хмыкнул и протянул торговке монету, получив взамен хрупкий букет. Пушистые стебли щекотали ладонь, и с цветами в руках я чувствовал себя глупо, однако спрятать их в карман не решился — нежные колокольчики помнутся и быстро погибнут. Впрочем, люди вокруг не особенно обращали внимание на букетик, а если и обращали, то благожелательно улыбаясь.

«Мышеловка» размещалась почти в самом центре города, и пробираться через захлестывающие людские волны было делом долгим, муторным, если не безнадежным. Поэтому я решил двинуться в обход, по набережной, и подойти к «Мышеловке» через подворотни. Проталкиваясь, наступая кому-то на ноги и машинально извиняясь, я выбрался из толпы и спустился по лестнице к реке. Какой-то мелкий клыкастый тип позарился на букетик в моей руке, и пришлось сбить его наземь прицельным щелчком. Клыкастый долго ругался вслед, и бродившие по набережной люди с любопытством оглядывались. Но вскоре все они остались позади. Купальный сезон уже прошел и к холодной воде спускались лишь редкие парочки, искавшие уединения, На меня они обращали столько же внимания, сколько я на них.

Правый высокий берег Реки укрепили каменными плитами в давние времена, поэтому ходить здесь было удобно, хотя и небезопасно. Трудно отыскать в Городе более глухое место. Зато отсюда открывался восхитительный вид на другой берег, где главной достопримечательностью и украшением (а также раздражающим фактором для некоторых) являлась серебристая игла, бескомпромиссно вонзившаяся в небо. Игла именовалась Гнездом Драконов исключительно согласно традиции, Человек, обозвавший это остроконечное сооружение Гнездом обладал, надо полагать, изощренной фантазией. Однако название прижилось. Да и как иначе обозвать место обитания такого количества драконов и их владельцев? С этого берега здание казалось целиком отлитым из светлого серебра, но на самом деле вблизи было заметно, что постройка очень древняя, покрыта патиной и наслоениями, прорезана трещинами и выбоинами, сохранившимися с тех дней, когда ее атаковали день за днем войска Гарима Мертвоголового.

Взглянув на знакомую серебристую иглу, я вновь остро ощутил недовольство дракона, оставленного без внимания, занозой засевшее в душе. Она все время напоминала о себе смутным беспокойством, и существовал только один способ выдернуть ее — завершить начатое, в данном случае закончить мелодию, пришедшую во сне. Я пообещал себе сделать это, как только вернусь домой. Не помогло…

Деревья, окружавшие город зелено-золотым осенним ожерельем и местами вскрывшие даже каменные плиты на набережной, расступились, огибая лодочный причал, пустующий только зимой, от которого вверх, к жилым кварталам, взбегала широкая лестница. Поднявшись по ней, можно было добраться до внутренних переулков, лабиринт которых выводил терпеливого и знающего путника к сердцу Города. Я поначалу не удивился, обнаружив на причале множество людей (даже осенью все любят лодочные прогулки), но невольно замедлил шаги, пораженный всеобщим напряженным молчанием. Люди сгрудились полукругом у каменной кромки набережной и рассматривали нечто лежащее на плитах. Потом кто-то шумно вздохнул, зашевелился, выламываясь из толпы, и отбежал к ближайшим кустам, публично избавляясь от завтрака. Это послужило сигналом для остальных. Люди загомонили, переглядываясь и размахивая руками. Двое или трое побежали за городскими стражами.

Я приблизился, уже зная, что увижу, просто влекомый свойственным всему человеческому роду неуемным любопытством. Люди расступались неохотно, но все же позволили подойти достаточно близко, чтобы узреть окровавленное, перепачканное грязью и рыбьей чешуей, обезображенное до неузнаваемости тело. Его, похоже, отыскали под старой, валявшейся здесь дырявой лодкой, выброшенной на берег вчерашней непогодой. Судя по удрученному виду рассевшихся поблизости водяников, обнаружили труп именно они. Видно, копаясь, как обычно в мусоре нанесенном за ночь, твари случайно опрокинули лодку. И теперь не смели сбежать, хотя знали, что рытье в мусоре на причале строжайше запрещено городскими властями.

— А человек ли это? — послышался чей-то особенно громкий голос, заставивший всех обернуться.

Худощавый человек, смущенный всеобщим вниманием, смещался и потише добавил:

— Я просто хочу сказать, что теперь трудно определить, был ли несчастный человеком…

— Но уж во всяком случае, это точно не лесовик, — авторитетно проворчал его сосед, крепкий дебелый мужчина, по-хозяйски прижимающий к себе бледную, тоненькую девушку-цветок.

— От бедолаги почти ничего не осталось, — вступило в беседу бесполое существо в темной хламиде. — Что за сила могла сотворить с ним такое?..

Проблема живо заинтересовала присутствующих, и посыпались предположения, одно другого чудовищней. Воображения горожанам всегда хватало… Стоявший рядом со мной троллин инстинктивно облизнулся, алчно ловя каждое слово. Забытый труп, окруженный грустными водяниками и обласканный солнцем, начал благоухать.

— Все ваши версии безусловно достойны внимания и очень любопытны, — негромко, но внятно, обращаясь одновременно ко всем, вдруг заговорил невысокий старичок в добротном пальто, в шляпе и с тростью, — Однако если бы вы соизволили приглядеться внимательнее, то обнаружили бы недвусмысленные следы на теле усопшего здесь, здесь и здесь… — изящная тросточка потыкала труп в указанных местах, сгоняя мух и распугивая водяников. — Вот посмотрите… — Старичок повел кончиком трости вдоль изломанной грудины тела. — Такие раны были обнаружены и на пяти предыдущих жертвах…

— Что вы хотите сказать? — натужно морща лоб, осведомился один из слушателей.

— Я хочу сказать, что это шестой труп со дня Равновесия, а у нашей доблестной стражи ни одного предположения о том, кто бы это мог сотворить… — сердито заявил старичок.

Напряженно внимавшие его словам люди взбудоражено загалдели.

— А ведь верно! — вскрикнул кто-то. Да что же это происходит в этом добром городе! По улицам безнаказанно рыскает убийца, а стража даже не спешит забирать трупы!..

— Да ладно вам, — отмахнулся безнадежно другой. — Стража у нас известно какая, а вот почему помалкивают эти умники из Гнезда? Где их хваленая защита?

— Ну что вы, право! При чем здесь Гнездо?

— А пусть вышлют своих крылатых! У них нюх, говорят, хороший! — ярился хриплый мужской баритон.

— Не кричите, накличете еще! У них, вроде у самих неприятности. Болтают, что появился какой-то зловещий дракон, пожирающий остальных! — нервно взвился женский голос.

— Что вы несете?! Вы послушайте, что вы несете? Повторяете досужие сплетни, байки, которыми пугают ребятню. По-вашему и этого несчастного загрыз дракон? — иронически усмехнулся рассудительный, все же теряя свое хладнокровие.

— А что вы-то о них знаете? Вся смута оттуда. Может им теперь человечья кровь по вкусу… — зачинщик перепалки угас, понимая, что зарвался.

Гам стих также внезапно, как и разросся, когда кто-то различил значок на моей куртке и предупреждающе толкнул в бок соседа. Волна шелеста и вздохов прокатилась по присутствующим и десятки глаз уставились на меня изучающе. Троллин, стоявший рядом, мгновение поколебался, а затем попятился, растворившись в задних рядах. Мне тоже захотелось так сделать, но чужие взгляды держали крепко.

— Вы уж простите, молодой человек, невежд, — не столько боязливо, сколько предельно осторожно заговорил невысокий человек в костюме настройщика, прижимающий к груди большую сумку с инструментами. — Но, возможно, вас не затруднит рассеять наши сомнения? Быть может, и в самом деле в Гнезде знают больше, чем известно нам, простым обывателям?

— Почему вы так решили? — осведомился я хмуро. Общее внимание тяготило.

— Вам сверху виднее… — прошелестел почтительный ответ из-за спины.

От необходимости отвечать меня избавило появление раздраженных, с удовольствием раздающих пинки зазевавшимся, стражников.

— А ну, разойдись! — рявкнули луженые глотки. — Нечего тут глазеть и мух глотать!

И минуты не прошло, как они разогнали возмущенно ропщущих зрителей, оцепили причал, сунули в мешки покорных водяников-свидетелей, ухватили под руки пару не успевших увернуться свидетелей-людей, закатали труп в простыню и исчезли, грохоча сапогами, лязгая челюстями и изредка гневно взревывая.

— Видал? — внезапно осведомились над моим ухом. Я дернулся и с неудовольствием повернулся, обнаружив возбужденно подсигивающего Тучакку. Широкие ноздри его нервно трепетали, с наслаждением втягивая насыщенный вонью разложения воздух, а встопорщенный ежик пегих волос на голове непрерывно шевелился.

— Что «видал»? — переспросил я, высвобождая свой локоть из потных пальцев Тучакки.

— Как его, а? — Тучакка оторвал, наконец, жадный взор от влажного пятна на каменных плитах и уставился на меня мутноватыми, сизыми глазками без белка. — Кто, думаешь, это сотворил?

— Еще один, — вздохнул я. — Откуда мне-то знать?

— Да-да, — Тучакка рассеянно покивал. — Верно, верно, откуда вам знать. Ничего вы там у себя не ведаете. А хотя бы то, что труп не шестой, а девятый, знаешь?

— Почему девятый?

— Потому что было еще три в прошлом году, да их списали на одного психа. Ему, дураку, все равно смертный приговор подписан. Да вот незадача — психа прикончили, а трупы появляются… — Тучакка булькнул жизнерадостно, оросив мою куртку слюной.

— Ты-то откуда знаешь?

— Ха! Так я тебе и сказал, Птенец… — Тучакка хихикнул, выставив когтистый палец к моему носу, но прежде, чем я успел разозлиться, сменил тон и почти просительно предложил: — Однако, могу поменяться, информацию за информацию. Договоримся?

— Чего тебе?

— Верно твердят, что у вас там завелся чудо-зверь, жрущий драконов? Вроде, двоих уже не досчитались? Одного прикончили прямо сегодня ночью?

— С собой он покончил. Сам. — Угрюмо ответил я. — Как и Аямилла.

Тучакка принюхался, вздернул почти невидимые брови, удивился:

— А ведь не врешь. Надо же. Двое?.. Гм, гм, любопытно… С чего бы это? Эпидемия? Ты как себя чувству ешь?

— Пошел ты… — вяло огрызнулся я.

Тучакка снова весело булькнул, наклонился к букетику в моей руке, вдохнул шумно, едва не вытянув цветы из ладони, и проговорил довольно:

— Вижу, вижу, ты в порядке. Значит, говоришь, с собой покончили… Занятно. Тогда еще вопросец: в народе болтают, де добровольных самоубийств среди Птенцов быть не может, а толкают бедолаг на крайний шаг их же собственные драконы.

— Зачем? — искренне поразился я.

— Кое-кто уверен, что за вас давно мыслят и действуют ваши твари, а вы при них вроде как придатков, рабов, и если раб оказывается недостоин чести… Ладно, ладно! Чего уставился! Просто передаю городские сплетни! Не нервничай! Экий ты впечатлительный… Ну, не буду больше тебя задерживать…

— Постой-ка, — теперь я ухватил верткого собеседника за рукав. — А где обещанная информация?

И без того напоминающее формой сосульку лицо скорбно вытянулось еще больше.

— Ну? — Из его тощей груди вырвался вздох. — А ты как думаешь, кто это мог сделать? — спросил я, кивнув на спешно высыхающее под жаркими лучами пятно на набережной. — Что ты чуешь? Только не говори, что у тебя внезапный приступ аллергии!

Поскольку намерение сказать именно это было подавлено в зародыше, Тучакка еще раз вздохнул и ответил:

— Знаю, что тебя беспокоит — с чего вдруг люди стали поминать всуе драконов? Отвечаю: с того, Птенец, что вчера, и позавчера, и позапозавчера над Городом видели смутную тень чудовищных размеров…

— Ну и что? Мало ли теней над Городом…

— А ничего… Вот только сегодняшнего бедолагу убили человечьи руки, накинувшие жертве на шею вполне натуральную удавку, и потом вполне настоящим ножом искромсали тело. Так же поступили и с остальными… — не совсем понятно ответил Тучакка, крутанулся на пятке и сгинул в зарослях прежде, чем я успел снова открыть рот.

Час был полуденный, но по случаю выходного все заведения в центре уже открыли. Людей здесь скопилось видимо-невидимо и пришлось проявить изрядную настойчивость, чтобы подобраться к заветной «Мышеловке». Центральную дверь плотно оккупировали страждущие, но я воспользовался особым входом. Прежде чем войти, задержался на пороге, под завистливыми взглядами оставшихся снаружи, и прикрыв глаза от солнца, попытался рассмотреть, чей же это дракон завис в небе. Однако дракон находился слишком далеко, так что узнать его не удалось.

«Мышеловка» теоретически считалась заведением для избранных, и пускали сюда далеко не всех, но значок на рукаве давал мне (и не только мне), право беспрепятственного прохода. Однако практически всем было известно, что обладателей значков здесь толчется значительно больше, чем обладателей драконов. Это принималось, как данность и возмущения ни у кого не вызывало. Настоящие Птенцы сюда заглядывали не слишком часто, и если бы хозяин рассчитывал только на них, он бы давно прогорел. С другой стороны репутация сыграла свою роль, и если где Птенцы и появлялись чаще всего, то именно здесь.

Я остановился, вдыхая пряный и тяжелый воздух и пытаясь в колыхающейся под музыку смеси человеческих тел, дыма и неровного света рассмотреть хоть что-нибудь. Людей собралось пока не особенно много, но они двигались непрерывно, создавая иллюзию монолитной непроницаемой массы. Разноцветная дымка нежно обвивала тела, прятала лица и фигуры, рвалась кисеей, стелилась под ногами.

У дальней стены, раскрашенной светящимися красками, приподнялась тоненькая фигурка, призывно махнувшая мне рукой, и я, как ледокол, врезался в океан танцующих, стремясь добраться до противоположного берега по максимально короткой траектории. Плечом пробивая себе путь, я старался прикрыть защищающей ладонью букетик. И мне это удалось.

Темноволосая девушка взглянула на мерцающие в полутьме цветы как-то странно.

— О… Спасибо, — она погладила пальцами пушистые колокольчики, коснулась губами. — Спасибо…

Звали девушку Янна.

Чужое веселье, резкие голоса, танец теней оплывали где-то за гранью восприятия, как оплывает и беззвучно стекает воск вокруг огонька свечи. А огонек трепещет, беспокойно дрожит, слепит и обжигает, если прикоснуться; рождает зыбкие обманные тени, тревожит, напоминая… Как угнездившаяся в сознании боль. Как отрава, проникшая в кровь. И так и не законченная мелодия незримо подхватывает и невесомо кружит исковерканные крылья деревянной птицы, обращая в живого, сильного, вновь стремящегося вверх дракона…

— Ты слышишь? — голос Янны заставил меня встрепенуться. — Ты меня хотя бы слушаешь?

— Что? Конечно…

— О чем ты думаешь? — устало спросила девушка, заглядывая в глаза. — Впрочем, что это я… Итак, ясно… Ты и твой дракон… Всегда дракон!

— Янна…

— Не могу больше, — едва слышно отозвалась она, опуская взгляд к нервно подрагивающим, переплетенным пальцам. — Вы — нелюди. Вы помешаны на своих драконах. Вы обвенчаны с ними. Вы спите с ними, и даже во сне видите только их. Они владеют вами, и только сумасшедшая осмелится встать между всадником и его крылатым чудищем…

Янна умолкла, покусывая губы. Рваный свет бросал на ее бледное напряженное лицо резкие тени, делавшие ее старше и прекраснее. Такой она будет лет через пять, когда хрупкость восемнадцатилетней осыплется первоцветом, сменившись зрелостью восхитительной женщины…

— Ну, что ты молчишь? — спросила она, не поднимая глаз. — Ждешь разрешения своего страшилища?..

Я неопределенно повел плечами. Спорить мне не хотелось, оправдываться тем более. Я понимал, чего ожидает от меня Янна, но упорно молчал, рассматривая столешницу, покрытую радужными узорами.

— Ты не можешь изменить дракону даже со мной?.. — голос ее звучал едва слышно, но шквалу музыки не удалось заглушить недоумевающей горечи вопроса.

Она ждала ответа, но так и не дождавшись резко встала, развернулась и ушла. Я, не оглядываясь, ощущал, что Янна до самого последнего момента надеялась, что я окликну ее, позову, верну. И знала, что этого не произойдет.

«Я не в силах изменить дракону, даже ради тебя, потому что в таком случае, я изменю себе…» — жгли несказанные и ненужные слова. Я, не отрываясь, глядел на букетик забытых на столе колокольчиков. Светящиеся цветы меркли, гасли, ссыхались, пока не рассыпались горсткой серого праха. Сердце ныло томительно и зло.

Дракон молчал с презрительным самодовольным сочувствием. Он снова победил.

Музыка нахлынула, обняла, поволокла живой, теплой волной. Не хотелось рассуждать, беспокоиться или злиться. Только слушать, прикрыв глаза.

Напиться, что ли?

— Привет! — на плечи опустились легкие руки. — Как я рада тебя видеть!..

— Мы расстались только утром, — отозвался я, снизу вверх глянув в сияющее лицо взбудораженной Джеанны. — Неужели соскучилась?

— Ты почему один, а где… — Взгляд зеленых глаз упал на почерневшие цветы. — А… Ясно… Тогда пойдем, — требовательно позвала она, хватая меня за руку. — Нечего тебе здесь киснуть…

— Джеанна, я не…

Но она уже вытащила меня из-за стола и поволокла куда-то, напористо, как муравей и столь же бесцеремонно. Люди послушно расступались перед ней, глядя вслед, кто с восхищением, а кто и с завистью. Джеанна, безусловно, стоила того, чтобы любоваться ею: стремительная, грациозная, опасная, как змея, она обладала змеиным же чарующим взглядом пронзительно-зеленых глаз. Злые языки утверждали, что сердце у нее тоже змеиное, или в лучшем случае стальное, о чем говорила серебристая пластинка, нашитая слева на груди каждого костюма девушки. Но кто станет слушать досужую болтовню?

Меня тоже рассматривали с любопытством. Гостем в «Мышеловке» я был нечастым, но меня узнавали. Птенцы все до единого привлекали внимание, что уж говорить о длинном парне со слишком смуглой для северян кожей и слишком светлыми для южан глазами, тем более, что имя этого парня стоит вторым в списке Гнезда…

В углу, куда приволокла меня Джеанна, собралась большая компания. Наше появление приветствовали буйным и искренним весельем. Пока я, заметивший несколько знакомых лиц, здоровался, доброхоты с непрошеным энтузиазмом организовали импровизированное действо. Джеанна и я обернуться не успели, как уже вся «Мышеловка» требовала представления. Местные, заметно уставшие музыканты, активно присоединились к остальным, радуясь передышке.

Джеанна, вопреки своей обычной манере, не стала отнекиваться и кокетничать, а просто вспрыгнула на сцену. Я замешкался, не слишком обрадованный поворотом событий, но потом, махнув безразлично рукой, двинулся вслед за девушкой. Выбрав один из протянутых музыкантами инструментов, я устроился на стуле за спиной Джеанны. Я не особенно любил подобные концерты, но сейчас привычное занятие несло облегчение и защищало от необходимости общаться с другими, натянуто улыбаться и отвечать на бестолковые вопросы.

Джеанна оглянулась на мгновение, обменявшись со мной взглядом. Зеленые глаза сняли. Пляшущие, живые огни рампы очертили ее изящную фигурку ослепительно пылающим контуром, украсили растрепанные светлые волосы золотыми искрами, поселили теплого светлячка в холодную серебряную пластинку на груди.

Я опустил взгляд. Мне не хотелось видеть, как легкий силуэт накрывает темная, зыбкая тень, излучающая мощь и власть. Драконы проснулись и прислушивались. Драконы ждали и предвкушали.

Пальцы тронули струны легко, уверенно…

…Темнота вспухала, заливала вселенную, но временами расползалась клочьями, растекалась, таяла, сменяясь кратковременными вспышками яркого света. Свет выхватывал то зал, полный бледных лиц, не спускающих глаз со сцены, то слегка озадаченный взгляд Джеанны, то плеск огня в чашах-рампах вокруг, то колыхание декоративных блестящих фонарей вверху… Потом все смазывалось, становилось радужной кляксой на поверхности жирной черноты… И снова лица, лица, лица, околдованные, завороженные звуком и ритмом, забывшие обо всем на свете…

Увлечь, увести за собой, покорить своим умением — вот чего требует драконья кровь. Она алчна. Она не способна насыщать саму себя. Ей жизненно необходимо признание, восхищение или даже ненависть, но только не безразличие. Дракон жаждет власти над самим собой, над своим владельцем, над всем миром, Дракон не белая мышка в клетке, не тайная страстишка, стыдливо укрытая от посторонних; его нельзя лелеять тайком, он хочет свободы и власти и, если его не погубят, он непременно добьется воплощения своего неотъемлемого права.

Чужие взгляды, как крюки зацепили и держат намертво.

«…давай еще! Веселее! Захватистее!.. Жги, музыкант!.. Еще, еще, еще!..»

И уже неясно, кто кого ведет. Я — их или они — меня. Волокут за собой, как на аркане, своей неуемной и беспощадной жаждой. Заставляя подыгрывать безумным пляскам. Рвать по живому мелодии, чтобы создать феерических и сиюминутных паяцев, для развлечения и увеселения потных, раскрасневшихся, оскаленных… Которым бы попроще и повеселее.

Бьется протестующе разгневанный дракон…

Душная злая тьма растеклась боязливо, отступила под напором взгляда серьезных, задумчивых сине-сиреневых глаз незнакомки. Полуоглушенный усталостью и несколькими стаканами жгучей дряни, подсунутой кем-то невидимым, я с трудом встряхнулся, попытавшись сфокусировать внимание. Реальность плыла и ускользала. Призрачные люди, смутные тени, неверные огни… Незнакомка стояла совсем близко от сцены, словно не замечая толчеи. С небрежным рассеянным высокомерием стряхивала с плеча чужие потные руки. Одним холодным взглядом отпугивала слишком настойчивых. И снова смотрела на сцену. К этому моменту, она кажется была единственной, кто действительно слушал мою игру. И легкое презрение, сквозившее в ее странных глазах заставило меня наконец остановиться. Это следовало сделать еще часа два назад, когда ушла Джеанна, озадаченно и обеспокоено заглянувшая мне в лицо. Но я был уже слишком пьян, чтобы замечать подобные мелочи и слушать голос разума. К тому же разгоряченная публика требовала еще и еще…

Я махнул рукой остальным музыкантам, поддержавшим меня после ухода Джеанны, и с трудом удерживая равновесие, спрыгнул со сцены. Слушатели протестующе взвыли, но я только машинально улыбался, выискивая среди них задумчивую незнакомку. Кажется, вон там мелькнул ее светлый плащ…

Холодный свежий воздух обжег глотку, хлынул в легкие, изгоняя дым, ароматы духов и потных тел. После резкой чересполосицы света-тени «Мышеловки» царящий на улицах города сумрак ласкал взгляд мягким бархатом. Даже многочисленные в центре фонари не царапали глаза, а дружелюбно подмигивали, полускрытые матовыми плафонами.

Наступившая ночь подстегнула горожан, и улицы оживленно кипели, несмотря на промозглость и вновь нахмурившееся небо, обещавшее очередной дождь. Я мгновенно потерял незнакомку и теперь растерянно озирался, пытаясь угадать направление. В глазах у меня двоилось и количество возможных вариантов пугающе увеличилось.

Поток людей увлек за собой, закрутил в водоворотах, потащил куда-то. Со всех сторон доносилась музыка, пение, громкие голоса. Светились только верхние окна домов, а нижние были предусмотрительно прикрыты ставнями. Магазины и лавки уже закрылись, но зато гостеприимно распахнулись двери забегаловок и пивных. Городская стража извлекала из недр одного из таких заведений орущего и бьющегося аборигена. Абориген ловко сопротивлялся. Потребовалось совместное усилие стражников и вышибал бара, чтобы оторвать его от косяка. Зеваки наслаждались зрелищем и давали ценные советы потным и красным от трудов и раздражения главным участникам действа.

Что-то светлое мелькнуло справа, свернув под арку между домами, и я забарахтался, выбираясь из толпы и устремляясь следом. Арка вывела на соседнюю улицу, где было чуть темнее, но так же шумно и людно. Отыскать в море единственную серебристую рыбку было немыслимо. Я разочарованно поплелся по тротуару, изредка налетая на добродушных и не очень горожан и стараясь не особенно петлять. Дома вокруг взметнулись на немыслимую высоту и сомкнулись над головой куполом. Огни факелов переливались и плыли. Люди и нелюди скалились улыбками и гримасами. Новые и новые арки, подворотни, проулки заглатывали меня жадными зевами, и вскоре я окончательно потерял и без того смутное представление о своем местонахождении. Я уже никого не искал, а просто брел, надеясь не упасть. Возбуждение схлынуло, оставив обнаженными острые осколки разочарования…

Десятка три призрачных зеленоватых огней закружили меня хороводом.

«Они несут смуту и беспокойство… Смерть им!» — пронзил ватную тишину зловещий голос.

«Они злы, безжалостны и коварны… Смерть им!» — вторил ему другой.

«Они чужие и опасные. Им нет места среди нас… Смерть…» — вопил третий.

Круговерть странных, невероятных фигур со звериными и птичьими головами повела меня. Я никак не мог понять, не снятся ли мне эти недобрые существа с мрачно пылающими глазами в провалах глазниц. Все они что-то непрерывно твердили, шептали, напевали — немелодично и неритмично, зато с воодушевлением. Они все время двигались, и трепещущие огни факелов пятнали их угольными мазками теней. Они не причиняли вреда, наоборот спешно расступались передо мной, но немедленно смыкались за спиной и словно направляли, настойчиво подталкивая к центральному костру. И я, недоумевая, приблизился, рассматривая огонь, в котором горело что-то смутно знакомое, уже потерявшее четкие очертания, но все еще узнаваемое…

«Дракон!» — подсказал внутренний голос. — «Это горит дракон…»

Деревянная игрушка, какие продают в магазинах для детей. Стилизованное изображение легендарной твари, имеющее с настоящим драконом лишь условное сходство. Но игрушка была завернута в настоящую и оттого плохо сгорающую куртку всадника. Металлический значок на рукаве почернел от копоти.

Я в смятении обернулся, но ни одной звероголовой фигуры рядом уже не было. Я остался в одиночестве, в захламленном дворе какого-то старого дома, наедине с умирающим огнем…

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Издалека город на фоне призрачно-серебристого неба казался изумительной сложности чеканкой на старой гравюре. Едва угадывались изящные абрисы башен и плавные закругления куполов, зубчатые линии крыш и росчерки высоких арок… Все словно бы только намечено легкими взмахами резца мастера, слегка вытравлено кислотой или почти стерто от времени. Медленный, редкий дождик размывал четкие грани, смешивал тени, растворял краски…

Только металлически отблескивающая игла Гнезда казалась яркой, отполированной, натертой до зеркального сияния, выпадающая из общей акварельной неопределенности деталь, а может, ось, некоторой все держится…

«И почему здесь всегда так сыро? — вяло размышлял Робьяр, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье повозки, — Или мне везет заставать город в такой неприглядной размытости?.. Или дело не в дожде?»

Возница посмотрел на одинокого пассажира, прокашлялся деликатно.

Сейчас заговорит, — с легким неудовольствием догадался Робьяр.

— Осень в этом году больно сырая выдалась, — словно прочитав мысли Робьяра, произнес важно возница, слегка развернувшись и скосив на сидящего позади пассажира темный, упрятанный под навес всклокоченной брови, блестящий глаз.

— М-да… — неопределенно отозвался Робьяр.

— Помнится, в прошлом-то годе осень потеплее была, когда вы к нам наведывались.

Робьяр удивился.

— Простите?

— Вы же сыщик из столицы, верно? — пояснил довольно возница. — У меня память, как глина — все отпечатывается, да застывает намертво. Всех, кого возил, помню. Вот в прошлом-то году, почти в эту пору вас возил с той же станции. Мне потом сказали, что вы знаменитый сыщик. Хотите словить у нас того сумасшедшего, что на людей охотился. И вроде как поймали?

— М-да… — снова неопределенно отозвался Робьяр, мимолетно морщась.

— А сейчас небось вас второго безумца вызвали ловить?

— Разве у вас в городе второй завелся?

— А как же, — авторитетно отозвался возница. — Ну, во-первых, про это все знают. А во-вторых, вас бы не стали вызывать, если бы мелочь какая, верно?

— Может, я просто в гости к друзьям, — предположил Робьяр.

— Как же так? — с простодушным недоумением произнес возница, поворачивая к пассажиру огорченную физиономию. — Уж простите, господин… Тут такие мерзости творятся, а вы просто в гости?

— Ну, во-первых, — подражая собеседнику, проворчал Робьяр, — я тоже имею право на отдых, во-вторых, для борьбы с мерзостями у вас есть собственные стражи порядка, а в-третьих, у вас же Гнездо под боком! Вот к ним бы и обращались.

— Гнездо! — с непонятной, но отнюдь не содержащей традиционного благоговения, интонацией отозвался возница. — Как же… Гнездо. Знаем мы, что в этом Гнезде… — Он снова искоса взглянул на пассажира и полюбопытствовал: — А верно люди говорят, что у вас вроде как нюх небывалый на преступников? На особенных преступников?

— Я обычный следователь, который ловит обычных преступников, — тяготясь разговором, отозвался Робьяр, надеясь отбить интерес у собеседника. Никогда он не умел осаживать других людей, будь то прислуга или коллеги по работе. Невежливо казалось.

Надо было все-таки дождаться людей от городского Главы. Но Робьяру хотелось подольше не видеть кислые до оскомины лица бывших коллег, которые только и будут ждать, пока он удовлетворенно скажет: «Но ведь я вас предупреждал!»

Только ничего подобного Робьяр никому не станет говорить. Никакого удовлетворения от того, что нужно заново погружаться в мерзостное безнадежное болото, он не испытывает. Лучше бы он ошибся и все давно бы закончилось. И те кто умнее, понимали его правоту еще в прошлом году, а глупцы, все равно ничего не осознают. К тому же Робьяру хотелось самостоятельно и в одиночестве побродить по знакомым улицам, присматриваясь и «принюхиваясь».

— Простите, господин следователь, хотелось бы спросить, если позволите… — снова решился вступить в беседу возница, наклонившись в сторону пассажира и явно не интересуясь, куда правит.

— Спрашивайте, — нервно разрешил Робьяр, надеясь, что благовоспитанность лошадей простит небрежность возницы. А то дорога, знаете ли, мокрая, а кюветы — глубокие…

— А это верно, что вы слывете охотником?

— Я не люблю охоту, — угрюмо ответил Робьяр. — Зверей жалко.

— За что же вас зовут «охотником за драконами»? Я в газете читал…

— Не знаю. Разве в газете об этом не рассказывали?

— Я-то уж подумал, что верно вы за темным драконом прибыли охотиться.

— За каким еще темным драконом? — Робьяр прищурился, устремив взгляд в затылок спешно отвернувшегося возницы. — Вы что-то слышали?

— Ну, болтают люди всякое. Вроде как завелся у нас дракой, что людей жрет, — передернув плечами и понизив голос, пояснил собеседник. — Я бы не стал таким байкам верить. Драконы с всадниками они хоть и себе на уме, но вроде как простых людей не обижали. Но раз вы в город прибыли, то… — Он многозначительно притих, выжидая.

Серебряная игла Гнезда словно пришпилила взор Робьяра, то и дело возвращая к себе. Засунув мерзнущие руки в карманы пальто, а подбородок упрятав в плотно намотанный на шею шарф, Робьяр нахохлился на сидении, как больная птица.

«Драконы, — с отвращением думал он. — Кругом драконы… Все только и говорят о драконах. И никто не говорит о людях…» — Мельком, краем глаза он приметил какое-то затемнение над городом. Взглянул тревожно, угадывая тающий темный силуэт крылатого исполина, распростершего крылья над крышами…

Тьфу, это просто низкие дождевые тучи. И ничего больше.

Второй день Листохода.

— Не может быть! — донеслись с небес громовые раскаты чужого голоса, породившие болезненное эхо в хрупком сосуде полном тяжести и гудения, в который превратилась моя голова. — Живой Птенец!.. — обладатель голоса подумал и поправился: — Полуживой… — снова подумал и добавил с большим сомнением: — Или дохлый… Посмотри, Колючка, а?

Поскольку я не мог с точностью утверждать, какое из вышеперечисленных состояний наиболее соответствует действительности, то решил рискнуть и открыть глаза, справедливо рассудив, что хуже не будет просто потому, что хуже некуда. Веки поднялись с отчетливым скрипом. Я узрел барсучью морду прямо над собой и испытал непреодолимое желание снова зажмуриться. Барсук, впрочем, рассматривал меня вполне дружелюбными темными глазками и шевелил усами, принюхиваясь. А потом исчез из поля зрения, сменившись великаном, заслоняющим тусклое предрассветное небо.

— Привет, — сказал великан уже знакомым голосом. — Как оно? Ничего?

Я задумался. Лежать было очень неудобно, жестко и зябко. С усилием оторвав свинцовый затылок от неровной поверхности, на которой тот покоился, я чудом извернулся, пытаясь удержать равновесие и проводил рассеянным взглядом мелких тварей, бросившихся врассыпную. Надо полагать вся эта мелочь ночевала в моих теплых карманах и теперь спешила прочь, чтобы не платить за постой. Твердая поверхность, служившая мне постелью, оказалась каменной, мшистой от старости плитой, и на ее раскрошившейся местами поверхности я поражение разобрал буквы и цифры, сложившиеся в слова и даты.

— Что это? — шепотом спросил я сам себя, но ответ получил из уст говорливого великана, который на самом деле был вовсе не таким огромным, как померещилось спросонья.

— Могильная плита.

Я моргнул, машинально смахнул ладонью с поверхности плиты ворох сухих, почти прозрачных листьев, комья влажной земли, рассыпанные спички, зачем-то безуспешно пытаясь прочесть надпись. Потом ошалело огляделся, изучая тронутые осенним янтарем деревья, темные развалины чуть в стороне и еще несколько полуразрушенных каменных плит вокруг.

— Где это я? — хрипло осведомился я.

— А ты не глуп, часом? — Непрошеный собеседник издал смешок. — Под тобой и рядом с тобой могилы, попробуй догадаться, что за место?

Я, наконец, взглянул на болтливого незнакомца повнимательнее. Человек тоже изучал меня с откровенным любопытством и, кажется, с сочувственным пониманием. На первый и на второй взгляд этот человек выглядел бродягой — грязная хламида с корявыми заплатами, всклокоченные волосы, худое, плохо выбритое лицо со впалыми щеками, в руках старая заштопанная сумка с веревочными лямками. Однако на третий взгляд вся эта нищенская атрибутика казалась уже несколько нарочитой. Даже совсем пропащий бедолага не станет нашивать на старое пальто такие яркие заплаты. Поэтому я не стал спешить с выводами.

— Откуда ты вывалился. Птенец? — полюбопытствовал мирно незнакомец. — Упал со спины пролетающего дракона?

— Что-то вроде, — отозвался я, схватился руками за разваливающуюся на части голову и спросил невнятно: — У вас не найдется стакана воды?

— Не вода тебе нужна, — усмехнулся проницательно незнакомец. — Пойдем, тут недалеко… Колючка, оставь! — последняя реплика относилась к барсуку, с сосредоточенным видом обнюхивавшему скрученную ужасом ушастую тварь неподалеку. Барсук со странным именем подчинился приказу с явным разочарованием и затрусил, слегка косолапя, за человеком в хламиде. Ушастик ликующе бросился прочь.

Я скорбно вздохнул и поплелся за доброхотом.

— Как тебя зовут, Птенец? — спросил незнакомец, оглядываясь.

— Уж точно не Птенцом… — проворчал негромко я и представился, вынудив человека в хламиде внезапно остановиться, развернуться ко мне всем телом и уставиться с невежливым любопытством.

— Правда, что ли? — переспросил незнакомец, а барсук у его ног уселся столбиков, воззрившись на меня без особого одобрения. — Тот самый Музыкант Кир, по прозвищу…

— Сами вы… — буркнул я, огибая застывшую на пути парочку по дуге.

— Каким же ветром занесло столь известную личность в наши кущи?

— Хотел бы и я это знать, — я тоскливо огляделся.

Судя по всему, нелегкая привела меня ночью к Старому Упокоищу или, проще говоря, к брошенному кладбищу. С тех пор, как разрушили Святилище, людей здесь больше не хоронили. Поговаривали, что места стали неспокойными, покойники не лежат, как положено, норовя побродить окрест, а поскольку бесцельно бродить и пугать честных тружеников почтенным горожанам не пристало, кладбище закрыли.

Все бы ничего, но Старое Упокоище располагалось довольно далеко за Городом и я, несмотря на все усилия, не мог вспомнить, как здесь очутился.

— А мы тебя еще ночью углядели, — болтал между тем незнакомец, вышагивая рядом. — Да только приняли за привидение… Ну, разве могло нам прийти в голову, что на могиле глубокоуважаемого Пебло Качальника прикорнул настоящий Птенец, тем более из…

— А вы сами-то кто? — спросил я, чувствуя, как от непрерывной болтовни трещит голова.

— Вевур, — представился охотно собеседник. — Смотрители и сторожа мы здешние.

— Мы?

— Я и Колючка, — он кивнул на флегматичного барсука, семенящего поблизости.

— Разве на Упокоище есть смотрители? Я думал оно брошено…

— Официально — само собой, но ведь как получается? — Вевур заметно оживился. — У всех здесь лежат родственники, то прадеды, то прапрабабки. Не всякий рвется забыть свои корни. Вот и приходят иногда сюда. Им приятно видеть, что за их родичами присматривают, заботятся, а там смотришь, в благодарность и деньжат подкинут… А нам с Колючкой много ли надо?

Развалины Святилища и могилы остались, между тем, позади и узкая, засыпанная еще прошлогодними коричневыми, влажно пружинящими по ногами листьями, дорожка свернула в рощицу, окружавшую кладбище. Рощица встретила нас стылой прохладой и утренней птичьей многоголосицей. Справа, под склоненными ветвями старого дерева, высилось покосившееся каменное сооружение, которое больше всего хотелось обозвать склепом.

— Вот, — с гордостью махнув рукой на «склеп», Вевур сообщил внушительно: — Мое жилище!

Все пришедшие в раскалывающуюся голову комментарии я решил держать при себе. На всякий случай. А, переступив порог странного жилища, остановился ошеломленный, огляделся и полюбопытствовал:

— И что, все это вы приобрели от щедрот признательных родственников покойных?

Вевур довольно засмеялся, явно польщенный произведенным впечатлением. Под крышей дома он как-то неуловимо, но отчетливо преобразился, словно сбросил маску слегка расхлябанного, болтливого бродяги. Костюм его остался прежним, как и трехдневная щетина на ввалившихся щеках, и ухмылка от уха до уха, но теперь маскарадность внешнего облика просто бросалась в глаза. Он даже помолодел заметно. Теперь лично я бы не дал ему и тридцати лет.

Разваливающийся снаружи склеп внутри оказался вовсе даже и не чьим-то последним приютом, бессовестно экспроприированным Вевуром, а прекрасным жилищем, обставленным с отменным вкусом и чувством меры. Добротная мебель, резные деревянные панели, прикрывающие холодный камень, многочисленные книги на полках и в нишах, даже скрещенная пара старинных мечей на подставке. Единственное, что несколько портило общее впечатление — это немыслимое количество пустых бутылок, выставленных нестройными рядами вдоль стен. Бутылки были старыми, покрытыми пылью и паутиной и новыми, чисто блестящими. Они были разных форм, размеров и расцветок, с литыми печатями и в соломенной оплетке, квадратные и узкогорлые. Пожалуй, единственное, что их объединяло так то, что раньше они содержали отнюдь не дешевое вино.

Хозяин, гостеприимно пригласив меня внутрь, скрылся в соседней комнате. Барсук привычно прыгнул в одно из кресел и принялся деловито вычищать шкурку. Я потянулся, было, машинально его погладить, но зверек встретил поползновение столь активным неодобрением, что я поспешил отдернуть руку. Однако, слегка задев пушистый мех зверя, я выяснил происхождение его странного имени — в густой шерсти прятались длинные, острые, гибкие иглы. И уж если присмотреться внимательно, этот зверь был барсуком ничуть не больше, чем его хозяин — нищим сторожем кладбища!..

— Прошу, — вернувшийся хозяин протянул мне высокий граненый стакан.

— Это не вода, — с подозрением сказал я, изучая изумрудного оттенка жидкость.

— Это универсальное средство от похмелья, — пояснил Вевур, улыбаясь. — Ты, наверное, уже понял, что в данном вопросе я большой специалист. — Он кивнул в сторону бутылочных отрядов. — Выпей, должно помочь, если, конечно, в твоих жилах не течет ни капли троллиной крови, иначе это снадобье тебя убьет в четверть минуты…

— Гм, — сомнением отозвался я, наблюдая, как булькает и пенится жидкость. За чистоту своей крови я отвечать не мог, ибо был лесным найденышем. Но с другой стороны голову ломило так, что быстрая смерть выглядела не столь уж плохим решением проблемы. Поэтому я сделал глоток. В глазах слегка потемнело, но после сознание прояснилось, череп перестал трещать, а мерзкий привкус во рту сменялся терпимо-отвратительным. Я вздохнул, чувствуя, что поживу еще немного.

— В Гнезде поменяли порядки? — спросил Вевур, с благожелательным интересом наблюдая за моими мучениями. — Или у Птенца были серьезные основания наглотаться забродившего нектара?.. Девушка? — с неожиданной прозорливостью предположил он.

Я только мотнул головой. Вчерашний день и вечер сливались в единый спрессованный, издающий неприятные миазмы ком, ковырять который не хотелось.

— Девушек много, — сообщил Вевур, не столько нравоучительно, сколько задумчиво. — Девушки приходят и уходят. А дракон у тебя один.

— Она тоже… одна, — сумрачно отозвался я, заглядывая а опустевший стакан.

— Девушки прощают и возвращаются. Драконы — никогда.

Я повел плечами, Меньше всего мне сейчас хотелось выслушивать назидательные сентенции. И без того тошно. Хорошо хоть голова, убаюканная изумрудным зельем, блаженно притихла. Я поставил стакан, намереваясь поблагодарить хозяина за оказанную помощь и попрощаться. Путь до Гнезда неблизкий, а еще предстояло объясняться с наставниками по поводу ночного отсутствия и не мешало бы выдумать что-нибудь по этому поводу… Мой мрачный взгляд рассеянно скользнул по комнате, книжным полкам, мечам и вдруг сам собой задержался на одной из стен, где висел небольшой рисунок, выполненный пастелью: молодая женщина, полуобернувшись, улыбалась зрителю. Но не женщина, в лице которой не было ничего необычного за исключением, пожалуй, слишком высоких скул, привлекла мое внимание, а сам рисунок. Я никогда не считал себя большим ценителем живописи, но в данном случае я почуял знакомое до боли присутствие.

— Это ваша работа? — спросил я, не оглядываясь.

— Моя, — спокойно признался Вевур.

— У вас тоже был дракон, — пораженный действительно неожиданной догадкой выдохнул я, ни мгновения не колеблясь в выборе правильного времени.

— Был, — так же негромко и лаконично подтвердил Вевур.

— Что с ним случилось?

— Хотелось бы думать, что он спит, но если не врать себе — полагаю, он давно мертв, — Вевур подошел к одной из полок, небрежно дернул ее за кран, заставив отойти в сторону на невидимых шарнирах, покопался в спрятанной за полкой нише и выудил очередную пыльную бутылку, на этот раз полную. Привычно отбив о край каменного выступа на стене запечатанное горлышко, Вевур плеснул багряную жидкость в один из пустых стаканов, стоявших здесь же, среди книг и хлебнул благородное вино равнодушно, как деревенское пиво. Колючка глазел на хозяина с нескрываемым неодобрением.

— Я продал его, — наконец сказал Вевур, покачивая остаток вина в стакане.

— За хорошую цену? — невольно заинтересовался я.

— Мне так казалось, — Вевур улыбнулся. — Впрочем, и теперь так кажется. Это была хорошая сделка… — Он окинул задумчивым взглядом рисунок и хмыкнул: — А ведь и товар был неплох?..

Я согласился. Поскольку бывший художник явно больше не собирался ничего говорить, я предпринял вторую попытку откланяться и уйти и снова не успел. Снаружи донеслось грохотание, скрежет, немелодичный звон и чей-то заметно дребезжащий голос смачно выругался и завопил на всю округу:

— Вевур, паучье ты отродье, где тебя носит?!

— Ух, ты… — сказал Вевур, спешно убирая ополовиненную бутылку подальше и снова неуловимо меняясь.

Еще секунду назад передо мной стоял спокойный, уверенный в себе человек, с умными серьезными глазами и вот он исчез бесследно, растворившись в личности с суетливыми движениями, заискивающим взглядом и неудержимой болтливостью. Ссутулившись и скривив подобающую, по его мнению, гримасу, Вевур подмигнул мне и стремительно выскочил наружу:

— Прошу покорнейше простить, — скороговоркой воскликнул он. — Забыл. Виноват. Клянусь, из головы вылетело! Сейчас все сделаю!

— Нажрался, небось, — проворчал дребезжащий голос сердито. — С самого утра!

— Как вы можете так клеветать на меня, — скорбно отозвался Вевур. — Вам ли не знать, что с утра я пью только в хорошей компании?!

— Для тебя и Колючка — компания… Да, держи же! — Что-то с душераздирающим трезвоном посыпалось на землю, сопровождаемое свирепыми и замысловатыми проклятиями.

Я заинтриговано высунулся за дверь и застал удивительную сцену: Вевур и незнакомый мелкий старичок сварливого вида копошились возле груды металлического лома. Старичок яростно ругался, пытаясь стряхнуть железки с себя, а Вевур легкомысленно потешался, помогая ему. Колючка бродил в безопасном отдалении, брезгливо принюхиваясь.

Я отодвинул одну из длинных, блестящих трубок, которые все время цеплялись за одежду старичка, мешая ему подняться на ноги и тот, наконец, сумел встать. Однако, вместо благодарности, он измерил меня гневным взглядом и осведомился, обращаясь к Вевуру:

— Этот, что ли, твоя хорошая компания?

— А чем плох? — улыбнулся Вевур, выпутываясь из тускло сверкающей сетки, которой были оплетены некоторые железки. — Гордость Гнезда! Талантливейший представитель нового поколения…

Старичок только махнул рукой безнадежно и спросил у меня:

— Где ваш дракон, юноша? Его не затруднит дотащить весь этот хлам вон до тех развалин?

— Не думаю, что ему понравится перспектива стать вьючным животным, — осторожно отозвался я, изумленный таким оборотом.

— Я разве спрашивал о пристрастиях вашего монстра? — брюзгливо проворчал старичок. — Чего вы глазеете? Помогите тогда сами, если помощь пожилому ученому не оскорбит ваши деликатные руки!

И пожилой ученый принялся споро собирать разбросанный лом, нагружая им перевернутую тележку, распихивая в большие плетеные корзинки и увязывая остатки огрызками веревок. Вевур только довольно скалился, делая вид, что изо всех сил помогает, но когда все было готово, честно подхватил одну из вязанок и корзину и потащил их вслед за старичком с тележкой. Я пожал плечами, подобрал оставшуюся вязанку, пару длинных трубок и поплелся за ними. Колючка налегке замыкал шествие.

Железки оказались чрезвычайно тяжелыми и негабаритными. Они цеплялись за все вокруг, норовили выскользнуть из вязанки и упасть прямо на ногу. Когда я, наконец, добрался до развалин Святилища, то взмок и разозлился. Но улыбающаяся физиономия поджидавшего перед входом Вевура начисто отбило всякое желание ругаться, поэтому я просто сбросил свою ношу на остатки каменных ступенек и облегченно вздохнул.

— Спасибо за помощь, — сказал Вевур. — А то мне пришлось бы лишний раз бегать за этим добром…

— Кто он такой? — полюбопытствовал я, прислушиваясь к грохоту внутри развалин. Время о времени оттуда вихрем выносились летучие мыши.

— Хорош характерец, а? — Вевур засмеялся. — Нужно просто не обращать внимания. На самом деле он еще хуже, чем кажется. Но зато исследователь великолепный, другого такого во всем мире не сыщешь. За то и ценю.

— И терпите подобное обращение?

— Нам ли, нищим сторожам, привередничать? — Вевур прищурился лукаво, но потом вздохнул почти серьезно: — Характер у него неважный, это верно. Потому и помощников ему найти трудно. А его работа стоит того, чтобы ее сделали… Вдобавок, однажды он оказал мне неоценимую услугу.

— А чем он занимается?

— Как и большинство уважающих себя ученых нашего мира он изучает Стену Мрака, — важно ответил Вевур, покосившись в глубины развалин Святилища, где воцарилась внезапная подозрительная тишина.

— При помощи этого? — я с сомнением посмотрел на груду металлических обломков при входе.

Вевур не успел ответить, потому что появился сам ученый, одарил нас раздраженным взглядом и обратился ко мне:

— Скажите, Птенец, вас не затруднит оказать мне еще одну услугу? Мне до крайности необходимо перевезти кое-какое оборудование из старого музея. Возможно, ваш дракон окажет любезность…

Я молча развернулся и зашагал прочь.

Встающее солнце раскрасило небеса прозрачной акварелью. Ночной ветер согнал облака с небосвода на землю, и они окутали невесомым туманным шлейфом подножия деревьев, поверхность декоративного пруда, обломки каменных плит. Какие-то мелкие твари разбегались врассыпную при моем появлении, прятались за могилами и глазели оттуда с неистребимым пугливым любопытством. Пару раз я замечал темную шкурку Колючки, тихонько крадущегося следом. Впрочем, может быть, псевдобарсук просто охотился в параллельном направлении.

Иногда я ловил краем глаза движение медлительных, зыбких теней между склепами. То ли от деревьев, то ли еще от чего… Не хотелось вглядываться.

Полуразрушенные столбы, отмечающие границы Упокоища, я миновал с изрядной долей облегчения. Я не опасался призраков или дурной славы старинного погоста, но не зря же даже надменные и бесстрашные драконы явно избегали посещения местных достопримечательностей, невнятно мотивируя это нежеланием вспоминать былые неприятные события. Разумные и ехидные наблюдатели выдвигали более правдоподобную версию о том, что высокомерные создания просто пытаются навсегда выбросить из памяти скорбный для них исторический эпизод, когда маленькие жалкие людишки почти свели на нет гордое племя драконов. Основная часть тех безумцев и была захоронена здесь.

Все время пребывания на Упокоище я чувствовал молчаливое присутствие своего дракона. Дракон был рядом, но не подавал признаков жизни, одаривая своего владельца холодным, равнодушным безучастием. Мне меньше всего сейчас хотелось выяснять отношения с ним, поэтому я лишь горестно взглянул в сторону безнадежно далекой серебристой иглы Гнезда, украшавшей светлеющий горизонт, и зашагал по дороге в сторону Города.

Впрочем, пешком мне пришлось идти совсем недолго. Вскоре меня догнала волна скрипов, голосов, лошадиного фырканья и стука копыт, сопровождавших появление небольшого крестьянского обоза. Обозники без лишних вопросов подобрали одинокого путника, и я с относительным комфортом устроился на предпоследней телеге, куда, улыбаясь, поманила молодая темноглазая женщина с сонным ребенком на коленях. Ее спутники — два крепкотелых мужика, сидевшие на облучке, лишь рассеянно покосились на нового пассажира и отвернулись, поглощенные беседой друг с другом. Как выяснилось из их негромкого разговора, обоз шел не в Город, а поначалу в Гнездо, как и сотни других, подобных этому караванов, крестьянских и купеческих. Часть продуктов и прибыли поступала в Гнездо в качестве обычной платы за охрану. Драконы стерегли Рубеж, оберегая мир от наступления Тьмы, а благодарному населению полагалось кормить своих пограничников.

— …дармоеды проклятущие, — послышался голос одного из крестьян, продолжавшего прерванный моим по явлением разговор. — Сколько еще мы будем содержать этих бездельников?

Его сосед что-то невнятно ответил, заставив первого взорваться:

— Да?! А на … мне это надо?! Уж как-нибудь и сами бы справились!

— … граница.

— А ты видал ее, эту границу? Бабские сказки! «Говорят, говорят…», — передразнил он свирепо. — Мало ли чего плетут! Наверняка вранье это все. Им надо жрать, а сами добыть не могут, потому как бездельники по призванию и воспитанию, вот они и твердят таким дурачкам, как ты, что без них покоя не будет…

Женщина безмятежно улыбалась, укачивая ребенка и глядя куда-то в сторону отрешенным взглядом. Оживившийся ребенок, напротив, не спускал с меня внимательных глазенок. А я, сам того не замечая, не отводил взора от одинаково стриженых затылков двух собеседников впереди, чувствуя, как наливается кровь драконьей холодной яростью. Дракон тоже слышал болтунов.

— … дерьмо, — сердито, но уже миролюбивее отозвался первый крестьянин и заключил: — Ладно, чего уж там. Когда закончим дела здесь, вернемся и поговорим. Староста их приручил, вот пусть теперь и отвечает. Коли справно несут они службу, пусть докажут. А коли нет, сам понимаешь, разговор короткий.

— Как же они докажут?

— Это пускай у них голова болит. Они твердят, что за лебяжьей границей — селище упырей. Значит их дело выманить гадов оттуда, нам показать и прибить, чтобы мы видели. Вот тогда и поверим, что не зря они наш хлеб жрут и девок портят. Пора уж…

Я не слушал дальше, ощущая некоторую смущенную растерянность и неловкость. Крестьяне говорили всего лишь о наемниках-пограничниках, обычно охраняющих небольшие селения, выстроенные на границах с Издольем, где водилась всякая опасная для людей нечисть.

«А ты о чем подумал?» — насмешливо осведомился внутренний голос.

У ворот Гнезда я расстался с благожелательными попутчиками и вошел внутрь башни. Несмотря на то, что снаружи уже вовсю властвовало утро, здесь царил привычный прохладный сумрак и тишина. Считалось, что именно такая обстановка наиболее благоприятствует творческому процессу. Вот только мне всегда хотелось увидеть умника, который выдумал это и поговорить с ним по душам об особенностях творческих натур, которые, как простые смертные, также предпочитают тепло и свет.

Впрочем, такая обстановка скорее всего объяснялась иными причинами. Дело в том, что наше Гнездо, как и все остальные Гнезда мира, было выстроено в незапамятные времена с неизвестными целями. Это гораздо позднее его приспособили для нужд Птенцов, видимо, потому, что никому другому подобная махина не пригодилась. Трудно представить для чего первоначально предназначалось это грандиозное сооружение в несколько десятков этажей высотой, разделенное на внутренние, зачастую не сообщающиеся между собой отсеки. Благодаря загадочным свойствам это здание обеспечивало абсолютное уединение своим жильцам, что было на руку Наставникам, поскольку гарантировало сохранение порядка внутри смешанного молодежного общежития, и категорически не нравилось самой молодежи, ибо лишало всех даже возможности невинно ходить в гости друг к другу.

Общими были лишь несколько помещений — нижний холл, зал для собраний, столовая, центральная лестница, посадочные площадки и еще несколько отсеков помельче. А также террасы, узкие, в полтора шага шириной внешние каменные выступы, где неофициально собирались обитатели Гнезда, хотя всем это категорически запрещалось.

В Гнезде постоянно проживало не так много людей, как могло показаться, исходя из его исполинских размеров. Зато оно было под завязку заполнено всяческим оборудованием, и поэтому большая часть внутренних помещений стала недоступна несведущим, нам то бишь. Там властвовали технари и естественно паучники, пытаясь угадать предназначение наследия предков, так стремительно истребленных благодарными современниками, что они не успели позаботиться об инструкциях для потомков. Никто даже точно не мог сказать, на каком круге истории это произошло. Говорят, это был золотой век, когда удалось продвинуться немыслимо далеко до начала очередной войны… А потом все закончилось, как обычно. Впрочем, об этом лучше расскажут историки.

Пока же знатоки из Гнезда и примыкающего к нему Университета, задействовав все доступные ныне ресурсы, пытаются хоть что-то освоить. Иногда им это удается. Как, например, удается делать немыслимой сложности медицинские операции при помощи древнего, но отменно действующего оснащения лабораторий. Когда-то и Джеанну вытащили с того света как раз здесь… А иногда им это не удается, и тогда один из этажей Гнезда превращается в мертвую зону, а горожане злорадно населяют ее призраками и чудовищами… И, кстати, не особенно и преувеличивают.

Монстр. Где-то в Городе…

Повелитель звал.

Зов этот неудержимый, томительный, беспощадный выматывал его и смертельно пугал. Какое-то время он еще мог бороться с ним, не подчиняться, делать вид, что ничего не происходит. Но тогда Повелитель свирепел и каждый миг существования обращался в пытку. Он мог думать только об этом.

Те, кто находился рядом, иногда замечали, что он ведет себя странно. Они объясняли эту странность по-разному. Кое-кто догадывался, что происходит. Точнее думал, что догадывается.

Особенно Она.

Она чуяла нечто. Она чуяла Повелителя, что было не редкостью. Многие замечали его присутствие. Но лишь она словно бы могла разглядеть истинную сущность Повелителя. Возможно, она слишком хорошо знала его самого. Возможно, она просто оказалась проницательнее других.

Это пугало и раздражало. Она наблюдала за его отлучками и в ее глазах, казалось, стыло понимание и отвращение. Потому что на ее взгляд Повелитель не имел права на существование.

Как странно, но лишь в этом случае всесильный Повелитель был бессилен и уязвим. Он не мог владеть ею, как другими. Он не мог (не хотел?) уничтожить ее, как других, потому что… Потому что она выпадала из привычного рисунка мира. Из фишки на доске Она превратилась в полноправного игрока, пусть еще и не вступившего в действие, и ее нельзя было просто смахнуть, не глядя…

Почему Она все еще не перешла в нападение? Боялась? Вряд ли. В ее глазах было все, кроме страха. Сомневалась? Ждала чего-то? Иногда ему казалось, что Она действует исподволь. Плетет что-то невидимое, неосязаемое, но прочное и способное однажды обернуться ловушкой. Как Она это делает? Почему он не в силах увидеть это?

Недоумение терзало даже Повелителя. Но пока предпринять что-то, не лишившись покрова тайны, было бы слишком рискованно. Мелких, но таких въедливых людишек вокруг стоит опасаться даже могучему властителю, ведь их слишком много.

Оставалось выжидать, стараясь не оставлять следов, которые могли бы навести Ее на логово Повелителя.

Другие дороги, другие дни.

Огонь трепетал, танцевал и ластился. Он нетерпеливо касался закопченных стенок никогда не чищеного очага, жадно облизывал потрескивающие дрова, ласкал железную, черную как ночь решетку… Огонь был другом. Он дарил тепло. Он успокаивал. Он надежно хранил тайны… Одна из них как раз сейчас превращалась в угольки.

Девочка поворошила золу кочергой, припрятывая предательски уцелевшие остатки: несколько спекшихся бусин, стеклянная пуговица, почти расплавленное колечко из дешевого мягкого металла… То-то Шаррона теперь разозлится, не обнаружив своего сокровища! Девочка мимолетно улыбнулась, предвкушая, и машинально потерла синяк на скуле — огромное, безобразное лиловое пятно, появившееся на ее лице благодаря злючке Шарроне. И это тогда, когда девочку пригласили на Прощальную ярмарку в городе!

Смутный переполох в глубине дома заставил ее насторожиться и прислушаться.

«Где эта маленькая дрянь?! — донесся плачущий женский вопль, — Вы посмотрите только, что она натворила!.. Да?! А кто же еще?!.. Пустите, я ей глаза выцара… Пусти!» — вопль взметнулся до истерического визга и грохот в глубине дома опасно приблизился.

Девочка не стала дожидаться расплаты, а привычно скользнула в темный закуток за очагом. О его существовании помнила только она и использовала как убежище в подобных ситуациях. Надо ли говорить, что похожие ситуации возникали частенько…

Комната наполнилась возбужденными людьми, пытающимися сдержать разъяренную фурию — высокую молодую женщину с размазанной по лицу косметической краской. Искаженная ненавистью физиономия заметно уродовала ее, но в обычной обстановке, наверняка, не один мужчина внимательно глядел ей вслед. Да что там, если говорить открыто, не один мужчина платил хорошие деньги, чтобы провести с нею пару часов. Потому что лишь совсем неискушенный наблюдатель, увидев эту толпу кричаще одетых и аляповато накрашенных женщин, не догадался бы, где происходит дело.

Женщины принялись разноголосо вопить и скандалить, как-то незаметно забыв, зачем они примчались сюда и лишь появление новых действующих лиц заставило их умолкнуть, да и то, только после резкого окрика хмурой седовласой дамы, облаченной в строгое темное платье. Женщины стихли, поспешно поправили пострадавшие прически и кокетливо заулыбались, привычно выставляя свои прелести, поскольку вместе с седовласой в дверь вошло целых три мужчины, и судя по внешнему облику, отнюдь не оборванцев. Добротные костюмы, уверенные лица, твердые взгляды… Может быть слишком твердые, для приличных людей, но заведение моны Каримы не отличалось фешенебельностью, и ее девочки не привыкли привередничать.

Но к величайшему всеобщему разочарованию мужчины, за исключением одного, самого толстого, даже не взглянули в сторону кокеток. А единственный, кто заинтересовался, выбрал, естественно эту стерву Шаррону, проигнорировав даже слой размазанной косметики на ее мордашке. По знаку седовласой Каримы недовольные женщины скрылись, а двое оставшихся мужчин устроились в деревянных креслах у очага. Девочка, лишенная возможности незаметно исчезнуть, притихла. Но и ее тоже поджидал сюрприз. Карима подошла к очагу и постучала по решетке:

— Крошка, я знаю, что ты там, вылезай!..

Встревоженная девочка перестала дышать, затаившись и надеясь, что Карима пошутила или просто лишний раз страхуется. В детстве ее часто обманывали подобным образом. Но мона Карима снова постучала по решетке, на этот раз сильнее и обойдя очаг, заглянула за каменную кладку:

— Выходи, милая. Эти люди хотят поговорить с тобой… — и добавила свистящим шепотом: — Вылезай, мерзавка, иначе вытащу за космы…

Сердце девочки замерло на целую вечность, замороженное ужасом, а потом забилось часто, неровно, толкаясь в ребра. И каждый толчок отдавался резкой болью. Девочка знала, что рано или поздно случится нечто подобное, что она услышит роковой зов, что это произойдет обязательно и с ней, как со всеми остальными, в конце концов, она росла в публичном доме, а не в оранжерее и глупо было бы надеяться… Но она надеялась до сих пор.

— Вылезай! — прозвучал третий строгий оклик, и девочка завозилась, выбираясь наружу. Деваться все равно некуда.

Выбралась, отряхнулась, не глядя ни на кого, вскинула надменно подбородок. Зеленые глаза стрельнули вокруг и погасли лишь тогда, когда их обладательница убедилась — пути к бегству перекрыты. Карима заранее все предусмотрела и заперла лишние двери. Уж она-то знала нрав своей воспитанницы.

— Малышка, — проговорила Карима почти ласково, поправив складку на помятом платье девочки. — Эти добрые люди хотят, чтобы ты спела для них…

— Что?! — хрипло переспросила пораженная девочка. Ей показалось, что она ослышалась.

— Люди рассказали им о твоем чудесном голосе, и они пришли послушать, как ты поешь… — сообщила Карима, вкрадчиво улыбаясь молчаливым посетителям.

Девочка изумленно моргала. Пришли в публичный дом послушать пение?.. С другой стороны, куда же им еще идти, если она здесь живет? Девочка на всякий случай с сомнением посмотрела на молчунов в креслах и увидела отчетливый кивок одного из них. Что ж, если они так хотят… Возможно, это только вступление к дальнейшему. Сердце болезненно трепыхалось.

Девочка встала поближе к огню, чтобы хотя бы со спины чувствовать себя защищенной, сжала кулаки, спрятав их в складках юбки, подумала несколько мгновений, выбирая песню и стараясь немного успокоиться, иначе, голос не послушается ее, а потом запела.

Нет, что бы ни случалось, что бы не происходило с девочкой, голос — звонкий, сильный, покорный — никогда не изменял ей. Петь она начала так давно, что не помнила, как это случилось впервые. Ей временами казалось, что даже в колыбели она пела. Пела так, что люди вокруг бросали свои дела и слушали только ее. Никто никогда не учил ее владеть голосом, но она знала как это делается инстинктивно. Тарита, которая в отличие от самой девочки помнила момент ее появления в заведении моны Каримы, говорила, что хозяйка согласилась купить у оборванцев-родителей их трехлетнюю дочь лишь из-за ее необычного голоса. Кариме казалось, что это может привлечь внимание клиентов к ее заведению. Но она ошиблась. Клиентов, как правило, не особенно интересовало музыкальное сопровождение. Да и девчонка оказалась чрезвычайно строптивой. Так что последние несколько лет Карима чаще жалела, что взяла в дом эту хамку. Редкую радость ей доставляли только выезды девочки на городские ярмарки, откуда она привозила денег зачастую больше, чем иная девица заработает за неделю. Люди слушали маленькую певицу. И платили деньги за ее талант. Но Карима чуяла, еще год-два и своенравная девчонка, скорее всего, сбежит однажды ночью. Поэтому появление этих двух сумрачных типов с, безусловно, интересным предложением было как нельзя кстати. Если девчонка им понравится, они обещали сумму, какой Кариме с лихвой хватило бы на ремонт старого здания, где щели в полах были такими, что крысам приходилось перепрыгивать их с разбега.

Карима, хотя и привычная к пению воспитанницы, невольно заслушалась. Незнакомая, мрачная мелодия лилась из дрожащего горлышка лядащенъкой девчонки переливчатым потоком. Как ей это удается? Карима с удовлетворением отметила, что двое в темном определенно заинтересовались. Сидят, не спускают глаз с малышки, даже не переглядываются. И ни у одного в глазах нет таких знакомых похотливых искорок. Хотя с другой стороны, чем способна привлечь мужчину это худышка, похожая на лягушку?

— Хорошо! — внезапно сказал один из молчунов, которые, кстати, даже не соизволили представиться. — Достаточно…

Девочка запнулась и смолкла, кажется, впервые в жизни растерявшись. Еще никто не осмеливался прервать ее пение. С верха лестницы спускавшейся в комнату, донесся легкий переполох, когда обитательницы дома моны Каримы, привлеченные пением, торопливо исчезали за дверью. Девочка машинально взглянула туда, лишь бы только не смотреть на своих слушателей. Успокоенное пением сердце снова заныло… Что-то теперь будет?

— Что с ее лицом? — вдруг осведомился второй из молчальников.

— Споткнулась и упала неудачно, — поспешно отозвалась Карима. — Знаете, эти дети… Это скоро пройдет, — добавила она горячо. — Вообще же она очень хорошенькая, особенно при свете дня. А еще через пару лет станет красавицей!..

Девочка изумленно уставилась на Кариму, которая не далее, как сегодня утром обозвала ее жабьей мордой. Посетители переглянулись. Потом первый спросил, словно не замечая присутствия девочки:

— Она не испорчена?

— Что? — переспросила слегка сбитая с толку Карима. — А!.. Конечно! Ей же только восемь!

— И что с того? — равнодушно спросил мужчина.

— У нас честное заведение! — с неожиданной обидой отозвалась Карима. — Мы не развращаем малолеток!

— Вы их просто продаете незнакомцам, — закончил насмешливо собеседник.

Карима озлилась:

— Вас заинтересовал ее голос, а не умение раздвигать ноги. Мне подумалось, что вы хотите дать девочке шанс выбраться отсюда, где ее талант никому не нужен. Если же вам нужны цветы-малышки, загляните через улицу… — продолжая говорить, Карима мелкими шажками приблизилась к двум мужчинам и сейчас нависала над ними коршуном. Или раздраженной гусыней, если быть объективнее.

Изрядно озадаченная девочка, которой прежде никогда не доводилось видеть мону Карима такой, наблюдала за сценой со смешанными чувствами. И заметила, что путь к входной двери открыт, только когда стало слишком поздно для бегства. Один из мужчин поднялся и сообщил спокойно:

— Мы забираем ее, если вы еще не передумали. Вы получите за девчонку столько, сколько запросили. И еще монету сверх, если соберете ее за две минуты и вытащите из постели вашей шлюхи толстого борова, что ушел с ней…

Карима, собиравшаяся что-то сказать, захлопнула рот и унеслась по лестнице с необычной для ее возраста прытью, оставив окаменевшую воспитанницу наедине с двумя незнакомцами, которые только что в ее присутствии купили девочку, как мешок морковки. За ее короткую жизнь подобное происходило уже второй раз. В первый раз ее продали родители, у которых детей было больше, чем мышат, и их девочка могла если не простить, то понять. Но Карима продала ее просто ради денег, в которых не особенно нуждалась. В конце концов, на Прощальной ярмарке, и на Весенней, и на десятке других маленькая певунья зарабатывала совсем неплохо и никогда не была никому обузой…

— Сколько вы за меня заплатили? — вдруг спросила она незнакомцев.

Те взглянули на нее с любопытством. Тот, что повыше усмехнулся;

— Тебя это и вправду интересует?

Девочка промолчала. Ей хотелось заплакать, но в присутствии этих надменных типов и вернувшейся предательницы Каримы она не могла себе этого позволить, и лишь снова вскинула подбородок. Что ж, сделанного не воротишь. Никого умолять она не станет. А как только представится благоприятная возможность…

— Даже не помышляй бежать, — с пугающей проницательностью молвил один из незнакомцев. — От нас не бегают. Ты знаешь, кто мы? Ловцы смертников…

Сердце девчонки грызли черви.

Огонь, мятущийся в очаге, дрогнул и с шелестом лизнул решетку. Все кроме девочки заметили во вскипевшем пламени темную тень. Карима машинально сделала защитный жест, прижав к груди собранный для воспитанницы узелок, а двое мужчин переглянулись удовлетворенно.

Никакими Ловцами смертников они не были. Девочка поняла это очень скоро. Нокр приврал для солидности, как это за ним водилось. А оказались они обычными, может быть чуть более наглыми, чем другие, контрабандистами. Сбежать от них было трудно, но возможно, однако девочка не стала делать этого по одной простой причине. Как-то она краем уха услышала, куда направляются Нокр и его партнер Джам, а так же что они собираются сделать с ней самой, и желание слинять исчезло. Контрабандисты держали путь до Гнезда Драконов, и намеревались перепродать девочку Гнезду. По словам Джама (который, в отличие от своего напарника привирать не любил), за дар певицы там могут заплатить вчетверо больше, чем потратили они на покупку ребенка. Пораженная девочка долго приходила в себя после этого сообщения… Ее! В Гнездо Драконов?! Зачем?!.. Но Нокр и Джам ничего не делали напрасно, поэтому она решила продолжить путешествие с ними. В конце концов, если Гнездо откажется ее покупать, сбежать можно и потом. Тем более что вопреки ее опасениям, контрабандисты девочку не обижали, кормили сытно, купили неплохую одежду. Даже работу поручали посильную. И ни один из них, кроме Толстяка, не делал попытки дотронуться до девочки. Более того, они даже отгоняли Толстяка, у которого, похоже свербило в одном месте и на шаловливые пухлые руки которого девочка постоянно натыкалась. Толстяк был хорошим оценщиком, и лишь за это Нокр и Джам терпели его, но по их же словам, неприятностей от Толстяка было больше, чем пользы и они планировали избавиться от него в ближайшее время. Толстяк знал об их планах, и свою досаду срывал на девочке. До сих пор ее оберегала не столько защита Нокра и Джама, а собственная сноровка и несколько весьма эффективных приемов, которым малышку обучили подруги в заведении моны Каримы.

Девочка собрала посуду в котел и направилась к ручью. Нокр и Джам, уже привыкшие к тому, что девочка послушно возвращается, даже не повернули головы, чтобы проводить ее взглядом. Они изучали карту, прикидывая завтрашний маршрут. А Толстяк, к счастью, еще засветло отпросился прогуляться до соседнего селения. Так что можно было не беспокоиться. Поэтому девочка не торопилась, с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух. Близилась весна и на некоторых деревьях уже трескались набухшие почки. Скоро придет лето. Еще недавно оно казалось невообразимо далеким. И тогда уж точно девочка и представить себе не могла, что ее ждет такое приключение…

Вода в ручье обжигала руки холодом, но девочка не замечала этого. Она рассматривала небо, расцвеченное высыпавшими к ночи звездами. Где-то среди них пугающее Око. Недавно Нокр неохотно показал ей драконье созвездие, но с ходу выделять его среди других звезд она еще не научилась. Это, говорят на севере и востоке, кроме Ока Дракона никаких звезд почти не видно, а здесь они крупные, яркие, как цветы. Впрочем, если приглядеться и здесь Око переливается отчетливее остальных, как самоцветы среди стекляшек… И отчего люди его боятся? Нет, конечно, она слышала миллионы россказней и про кровь драконов и про проклятия, несущие беды, но разве мало бед выпало на ее долю, хотя девочка родилась в благоприятный сезон, когда Око Дракона почти неразличимо? А драконы… Они великолепны!

— Вот она ты где, цыпленочка, — полился в уши липкий, мерзкий шепот, а пухлые, мягкие, но при этом неожиданно сильные руки сжали локти девочки.

Занятая звездами, девочка забыла о земле, и не заметила, как подкрался вернувшийся Толстяк, Она забилась, пытаясь вырваться из его захвата, но было поздно. Рот ее залепила чужая ладонь, в предусмотрительно надетой перчатке, кусать которую было бесполезно. Да и брыкаться бессмысленно. Толстяк без труда одолеет восьмилетнюю девчонку. Но она рвалась, изворачивалась зверьком, выкручивалась, пытаясь дотянуться ногтями до круглого и рябого, как приметная недобрая монета, отвратительно ухмыляющегося лица, до масленых глазок, полных вожделения, пнуть пяткой в оттопыренный бугорок на штанах…

— Ах ты, птичка, — бормотал Толстяк, скручивая свою жертву, как куклу. — Ах, как бьется твое сердечко…

Сердце в самом деле колотилось о ребра бешено и неровно. За несколько прошедших спокойных недель девочка и забыла, как может оно неистово болеть. Словно прошила его раскаленная игла, и бедное сердце пытается соскочить с нее, но тщетно… Ненависть, гнев, бессильная ярость захлестнули ее с головой. В глазах потемнело. И даже пораженный Толстяк чуть ослабил захват.

Внезапно что-то произошло. Теряющая сознание девочка еще успела различить, как посерело лицо Толстяка, смотрящего куда-то через плечо своей жертвы. Как слюняво распустился его рот, рождая суматошный крик. И как чужая тень наползла на них обоих — охотника и жертву…

… — Урод, — угрюмо сказал Нокр. — Чуть все дело не испортил… Козел похотливый!

— Он точно не успел? — спросил Джам.

— И ты урод, — с чувством отозвался Нокр. — Можно подумать было бы незаметно!..

— Что-то она, как неживая…

— С сердцем у нее нехорошо… Стучит неровно. Сейчас, вроде, получше. Похоже, оклемается…

— Где этот придурок?

— Побежал заливать свою потерю… — Нокр хихикнул. — Думаю, у него это навсегда. Такое не лечится. Страх хуже топора.

— Ты… — Джам замялся. — Ты тоже видел Это? Что это было такое?

— А тебе как померещилось? — раздраженно ответил Нокр. — По-твоему, зачем мы тащим ее в Гнездо? Песню им спеть?

— Никогда не думал, что это так происходит, — признался Джам,

— Происходит по-разному, девчонка просто напугалась сильно, вот так и вышло. Да и талант у нее редкий, сильный…

— А зачем так блюсти ее невинность? Голос ее не пропадет, если кто-то попортит ее.

— Не знаю… Просто в Гнезде дают больше за девственных. Говорят, их драконы слушают лучше… Смотри, кажется, очнулась…

Другая сказка про дракона.

На краю старого леса стоял маленький город. Населяли его люди разные: умные и глупые, добрые и злые, щедрые и скупые, Жили они, поживали, но вдруг стали замечать, что жизнь с каждым годом становится все хуже и хуже. Соседи — злее, дети — невоспитаннее, цены — выше… С каждым днем становилось, по общему, разумению все страшнее. То, что вчера сияло золотом — сегодня рассыпалось прахом. В старые времена и солнце было ярче, и дома теплее, и хлеба сытнее.

Нехорошо стало жить.

И принялись люди искать виноватого.

А так уж вышло, что неподалеку от города свили свое гнездо драконы. Появились они в старом лесу неизвестно откуда, но хлопот не причиняли. Вполне мирно уживались с соседями-людьми. Нельзя сказать, что между драконами и горожанами царило абсолютное согласие, поскольку были они слишком разными, но и до раздоров не доходило.

Однако нашелся умный человек, который указал людям на причину их несчастий. По его словам драконы год за годом незаметно крали радость и покой доверчивых горожан. И хотя поначалу люди не поверили умнику, но поразмыслив, согласились. А в самом деле, разве не так? Кто их знает, этих драконов? Чем живут они, чем дышат? Странные твари, ведут себя странно, рассуждают о странных вещах. Может и верно, зря горожане терпят их под боком? От них все беды?

Пшеница вымерзла? Драконы виноваты, летают над головой, мешаю следить за погодой. Дети не слушаются? Снова драконы, ибо вместо того, чтобы учиться дети глазеют на странных чудовищ. Разбойников развелось пуще прежнего? Ну, так это понятно! Драконы известные хищники… А драконовский налог?..

Подумали горожане, да и выписали в складчину из столицы известного драконоборца по имени Асгар. И попросили его истребить драконье гнездо. Что храбрец Асгар и сделал с привычным мастерством.

Но ждут, ждут горожане улучшения своей жизни, а лучше не становится. Соседи, как были сволочами, так ими и остались. И дети по-прежнему хулиганы. И ворья развелось. И… Не иначе обманул их столичный охотник. Не всех драконов убил.

Изрядно озадаченный Асгар вернулся, поскольку был честным человеком и решил довершить начатое. Пошел он в пещеру и в самом деле обнаружил там дракона, свернувшегося кольцом и щурившего на охотника насмешливый взгляд. И хотя с виду дракон был обычным, но опытный взгляд Асгара словно бы уловил незначительное отличие. Однако разбираться со странностями охотнику было некогда, и после многочасовой битвы Асгар снова одолел врага.

Надо ли говорить, что через некоторое время возмущенные горожане убедились, что в пещере по-прежнему остался дракон, ибо их жизнь день ото дня становится все хуже. Гнев людей возрастал.

Асгар был вынужден снова вернуться и закончить начатое. Он убивал драконов, но ничего в городе не менялось. Горожане злились, обзывая охотника лжецом и вымогателем. А тот мог только разводить руками. Он понял, что этот дракон бессмертен.

Однажды, наверное в сотый раз Асгар привычно поднялся по тропинке к пещере, обнаружил очередного дракона с насмешливым взглядом и занес уже изрядно иззубренный меч, когда молчаливая обычно рептилия вдруг спросила:

«Отчего ты не оставишь меня в покое, охотник? Чего ты добиваешься?»

«Я хочу убить тебя, подлая тварь!» — смело ответил усталый Асгар. — «Вернуть покой и счастье этому городу. Да и самому вернуться домой, к детям»

«Видно, придется твоим детям расти без отца», — усмехнулся дракон. — «Ты можешь прийти сюда десять тысяч раз, но ничего не переменится. Дело твое безнадежно»

«Я убью тебя, даже если ты бессмертен!» — крикнул Асгар, и услышал в ответ только презрительный смех.

Убив очередного дракона, Асгар вернулся в город, который ожидал его, настороженно молча. Давно прошли времена, когда появление драконоборца встречали ликующими криками. Храбрый охотник успел отвыкнуть от них. Но и здесь ему предстояло удивиться, поскольку столпившиеся на главной площади горожане тоже заговорили.

«Ты убил дракона, смелый Асгар?» — спросили его.

«Да», — кивнул он.

«Если дракон мертв, отчего же не выросла наша пшеница?»

«Как же ей вырасти, коли вы не сеяли ее?»

«Как же нам сеять ее, коли мы все время ждем твоего возвращения с подвигами?» — осведомились горожане. И Асгар заметил ненависть в их глазах.

«Отчего дети наши не слушают нас?» — снова спросили горожане.

«От того, что вы забыли о них, споря с соседями», — ответил охотник.

«А может быть от того, что они день и ночь только и делают, что наблюдают за тобой, о, смелый драконоборец?» — отозвались горожане злобно.

«Отчего цены так высоки ныне?» — спросили они, придвигаясь к Асгару. — «Может быть от того, что мы слишком дорого платим за твои услуги?»

«А может быть от того, что вы ничего не делаете с утра до вечера, а только ждете, пока я убью очередного дракона?» — не выдержал Асгар.

«Ты лжец, охотник!» — сказали люди. — «Ты предал нас! Сговорился с проклятой тварью, чтобы вытащить из нас побольше денег! Или ты просто трус, который не может справиться с драконом и обманывает нас! В любом случае ты заслуживаешь смерти!»

И они схватили охотника, связали его и потащили к драконьей горе. Сколько ни оглядывался вокруг Асгар, он замечал только злые, гневные лица, пылающие яростью и обидой глаза, искривленные криком рты. Он не удивился, когда они приволокли его к знакомой пещере и бросили, связанного, у входа.

Асгар знал, что никакого сговора с драконом у него нет, и ящер не пощадит его, если застанет таким беспомощным. Поэтому он изо всех сил принялся освобождаться. Но шло время, а дракон все не появлялся. И когда озадаченный охотник сумел распутать веревки, первым делом он заглянул в странно тихую пещеру. И не нашел в ней никого. Только старые камни, присыпанные пылью времени, да остатки давнего побоища, когда была уничтожена драконья семья.

Дракон-одиночка исчез, как исчезли следы бесчисленных сражений Асгара с ним. Словно его никогда и не было.

Утомленный охотник окинул прощальным взглядом город внизу, залитый огнями пожарищ, и ушел прочь. Вот только с тех пор ходит среди людей история о неистребимом драконе, с которым не сладил даже великий драконоборец, и о несчастном городе, до сих пор стенающем под властью проклятой твари.

Третий день Листохода.

Вверх… Туда, где нет ничего, кроме сотворенного мной. Где вселенная послушна и покорна моим прикосновениям. Где наслаждением является каждый миг. Только я и вечность.

Дракон смеется. Он в своей стихии. Он чувствует ветер. Он знает дорогу. Он ведет в неизведанное…

Забыть боль, ненависть, усталость. Забыть суету повседневности. Здесь царство иного. Здесь мир, ради которого мы способны стерпеть и боль, и скуку, и тоску… Ради этих мгновений, растянутых в бесконечность. Ради ощущения полета. Ради свободы и всемогущества…

«Ты все еще сомневаешься?» — спросил дракон. — «Хочешь поменять это на жалкий покой?»

Я не ответил, наслаждаясь скоростью, ветром, расплескивающимся по стеклу шлема, бездонной вселенной вокруг. Я не хотел думать,

«Здесь ты владеешь целым миром, а там?»

— Там я владею собой…

«Не лги себе!» — дракон жестко усмехнулся. — «Там другие владеют тобой. Люди, обстоятельства, долги, чувства…»

— Миллионы людей живут так.

«Хочешь раствориться в миллионе подобных?» — дракон зло засмеялся. — «Хочешь из творца стать глиной?.. Что ж, можешь попробовать. Но испытав однажды сомнение в своем праве творить, ты навсегда потеряешь власть надо мной, и — что еще хуже — над самим собой. Желаешь?»

— Но я могу отказаться от своего права навсегда и ни о чем не жалеть… Жить, любить…

«Твой дар слишком силен. Чтобы избавиться от него, тебе придется выжечь его. Не приковать дракона к земле, а отрезать ему крылья. И год за годом смотреть, как взлетают другие… Ты станешь калекой. Вместо любви в твоем сердце поселится ненависть. Ты проклянешь и себя и ту, что заставила тебя сделать выбор»

Я стиснул зубы. Невероятная, восхитительная вселенная разворачивалась передо мной. Незнакомая, огромная, неизведанная. Можно было бесконечно долго лететь вперед и ввысь, оставляя далеко внизу, за спиной… Что?

«Драконья кровь — это не дар и не награда. Это проклятье. Наслаждение, приправленное дурманящей горечью сомнений…», — примерно так утверждал один хороший, и самое главное, понимающий человек.

Но все это потом, Сейчас только всепоглощающий восторг стихийного полета. Я слит воедино с драконом. Я чувствую его мощь и силу, вижу мир вокруг его нечеловеческими глазами. Дыхание перехватывает. Реальность зыбка и подвижна. Ликующий дракон ныряет в ее недра, несется прочь, кувыркается, подчиняясь моему смутному желанию и там, где только что была бесформенная какофония звуков и символов, рождается музыка и образы иного пространства… Моя вселенная!

Я спрыгнул на площадку, щурясь на восходящее солнце, и поймал себя на том, что довольно улыбаюсь. Удовлетворенный дракон тоже не спешил улетать, задержался рядом, неторопливо разводя изумительные крылья, демонстрируя янтарное, слегка гипнотизирующее мерцание солнечных бликов на их поверхности. Странное существо, нереальное для многих, однако излучающее едва переносимые мощь и напор, превосходящие любую реальную силу и иногда смертоносные, от которых хотелось заслониться, как от сухого, испепеляющего жара. И воздух плыл и дрожал над исполином, прозрачно переливаясь. Я машинально провел ладонью по шершавой и такой настоящей шкуре, и надменный дракон стерпел даже это, лишь хмыкнув рассеянно, а затем взмахнул крыльями, едва не сбив неосторожных наблюдателей с ног, легко оттолкнулся и взмыл в прозрачное небо, вызвав всеобщий вздох испуганного восхищения. Нет, все же привыкнуть к зрелищу взлетающего дракона невозможно.

Я понаблюдал, как он исчезает из поля зрения, и как обычно ощущал, что контакт не разорван и дракон все еще рядом. Как всегда. Честно говоря, когда я терял с ним связь, то чувствовал себя определенно не в своей тарелке.

— Здорово, — негромко выдохнул знакомый голос, и, оглянувшись, я обнаружил Вейто, не спускающего глаз с облаков, где безмятежно парили почти неразличимые отсюда точки драконов.

— Что «здорово»? — полюбопытствовал я, заинтригованный искренним чувством, прозвучавшем в единствен ном коротком слове.

— Дракон у тебя замечательный, — отозвался Вейто.

— Да и у тебя неплох, — слегка озадаченно вернул я комплимент.

Вейто неопределенно повел плечами, наконец, опуская взор с небес, и что-то странное, тоскливое мелькнуло в его светлых глазах, когда он уныло согласился:

— Неплох… наверное, — он повертел в исцарапанных пальцах оторванный с куртки значок и добавил доверительно. — Боюсь я его…

— Кого? — растерялся я.

— Дракона, — устало пояснил Вейто. — Беда просто… Наставник предложил мне поговорить с тобой на эту тему.

— Почему со мной?

— А с кем же? — Вейто хмыкнул и кивнул подбородком в сторону: — Не с ним же…

Я посмотрел в указанном направлении и увидел Аяра, собирающего полетное снаряжение. Его дракон как раз опускался на площадку, откликнувшись на беззвучный зов всадника. Реальность будто качнулась — на мгновение померещилось, что окружающий нас мир содрогнулся, вызвав приступ головокружения и нестерпимое желание уцепиться за что-нибудь надежное.

Дракон приземлился, повел грациозно крыльями, повел зауженной головой, безразлично озираясь вокруг. Совершенный и бескомпромиссный, как доказанная теорема. И я невольно порадовался тому, что моего дракона уже нет поблизости. По сравнению с этим неописуемым великолепием мой выглядел просто жалкой пародией. А все остальные присутствующие на площадке драконы съежились и затаились по углам. Он, Аяров дракон, не был велик и страшен, но подавлял одним своим присутствием, излучая ток такой невообразимой силы, что становилось не по себе. Иногда казалось, что Аяр управляет временно усмиренным ураганом.

Аяр, как всегда слишком поглощенный собственными мыслями, чтобы обращать внимание на впечатление, которое производит его дракон, лишь рассеянно оглянулся, немного удивленный внезапной тишиной, задел меня взглядом, приветственно кивнул и двинулся к своему гиганту.

— Каков, а? — шепнул кто-то позади.

— Вот человек, который всегда ладит со своим драконом, — грустно сказал Вейто.

— Этот человек растворен в своем драконе, — вмешалась только что появившаяся Джеанна, проводившая уходящего Аяра прищуренным недобрым взглядом. — Упаси тебя Хранящий, стать таким.

— Почему? — Вейто оглянулся.

— Потому что Аяр — гений, а ты — нет, — с обычной безаппеляционностью ответила Джеанна. — Он служит своему дракону и кроме дракона для него ничего не существует на этом свете. И он счастлив, потому что иначе жить не можешь. А в тебе слишком много человеческого…

Величественный гигант воспарил в синеву утреннего небо, унося своего отрешенного всадника. Люди и служники вокруг зашевелились почти облегченно, заговорили, обсуждая пережитое.

Хотя мы много лет жили под одной крышей и были ровесниками я, как, впрочем, и все остальные не знал об Аяре почти ничего. По слухам он и в самом деле был гением. Что-то связанное, кажется, с математикой. Что-то настолько странное и невероятное, что в ближайшем окружении не находилось даже людей, способных оценить его работу по достоинству… Друзей у него никогда не было и это абсолютно не тяготило его. Он жил целиком и полностью в своем мире — холодном и чистом пространстве высшей гармонии. Единственный, с кем он делил свой досуг — это был его столь же холодный и спокойный дракон, воплощающий не стихию, как большинство наших, а скорее истинный разум и порядок.

Хотя человеком Аяр в сущности был неплохим. Если вам удавалось привлечь его внимание, то вы получали чрезвычайно умного, доброжелательного, может быть слегка рассеянного собеседника, разговаривать с которым было скорее мучением, чем удовольствием и общаясь с которым вы вполне могли заработать комплекс неполноценности.

— Во всяком случае его не терзают сомнения, — констатировал Вейто скорбно, глубоко вздохнул и поплелся прочь, сгорбившись.

— Что это с ним? — удивился я.

— Да он вообще странный, не замечал? И у него серьезная проблема, — без особого сочувствия, скорее иронично пояснила Джеанна, бросив вслед уходящему лишь короткий острый взгляд, будто дротик. — Он никак не сладит со своим драконом.

— То есть?

— А что, ты не знал? Вейто у нас большой уникум. Должен уметь многое, но не умеет ничего. По-моему, он просто боится… Чего-то или кого-то.

— Кого?

— Собственного дракона, например. То ли дар его странен, то ли сам он природный трус. Вот и мается. И дракона не пускает, и сам… скулит, — презрительно сообщила девушка.

— Как я посмотрю, ты его не слишком жалуешь… Вроде бы раньше такого я за тобой не замечал.

— Не знаю… — Джеанна неопределенно повела плечами. — Ничего такого я против него не имею… Просто раздражает он меня чем-то. Наверное, я плохо переношу тех, кто не знает, чего хочет и всем морочит голову… — Она подняла на меня глаза и засмеялась: — Однако, ты и уставился на меня… Не понимаешь? Где уж тебе…

— Прошу прощения? — оскорбился я.

— Тебе ведь даже в голову никогда не приходило, что дракон может не подчиниться? — Джеанна смерила меня снисходительно-дружелюбным взглядом, улыбнулась и перевела разговор на другую тему: — Что сказал Наставник после твоих ночных приключений?

Я отмахнулся.

— Как всегда… Взывал к чести и совести.

— Не может быть, — восхитилась довольная Джеанна. — В его-то возрасте… И никаких санкций?

— Парочка дополнительных дежурств, и кое-что еще по мелочам…

— Вот что значит иметь безупречную репутацию, — девушка задумчиво намотала на палец длинную светлую прядку.

Из арки входа показалась неразлучная троица во главе с необычно хмурым и молчаливым Шауром, который одарил нас с Джеанной лишь мимолетным вниманием. Его послушные спутники гуськом семенили за ним.

— А вот им влетело значительно больше, — прокомментировала негромко Джеанна. — Вчера они тоже подзадержались…

Троица умело вскарабкалась в седло светлокрылого угрюмого дракона, источавшего неудовольствие и раздражение, наверное, с момента своего рождения. Кому из них троих принадлежал дракон на самом деле не знал никто. Считалось, что всем троим одновременно. Тем более, что Шаур, Мелемина и Каляка всегда держались вместе, а их зверь одинаково ненавидел всех — колючий, казавшийся вычурно корявым, как старое дерево, слегка бешеного нрава и тем не менее мощный и неутомимый, как все драконы. Впрочем, надо отдать им должное, со своими обязанностями они справлялись лучше многих. Возможно именно поэтому наше начальство никогда не пытались разорвать этот союз, хотя слухи об их отношениях (девочка плюс мальчик плюс полукровка) ходили странные.

Мелкие служники с привычной сноровкой бросились врассыпную, когда светлоглазый взлетел и тут же вновь вернулись на свои места, готовясь к отправлению следующего. Гнездо весьма ответственно подходило к взятым на себя обязательствам. Рубеж охраняли круглосуточно.

— Джеанна… — послышалось от дверей, и Джеанна, слегка смущенно попрощавшись, поспешила на оклик. Я рассеянно понаблюдал, как она беседует со смуглым кудрявым крепышом, прибывшим к нам недавно по рекомендации одного из бывших обитателей Гнезда, поселившегося где-то на Взморье. Именем крепыш обладал совершенно непроизносимым, но по словам Джеанны, человеком был потрясающим. Как и все, кого эта девица удостаивала своим знакомством.

И как это я сам попал в эту обойму? Чисто случайно или благодаря детской дружбе?

Побездельничав еще немного, я отправился спать.

Люди и нелюди под сводом камней. Где-то в Городе…

— Эта мне ваша конспирация… — брюзгливо произнес Путник. — Стар я уже по лестницам шастать. Поясница ноет от сырых камней. Нельзя что ли найти местечко где-нибудь наверху?..

— Традиции, традиции… — благодушно отозвался Кольценосец.

— Была бы польза от ваших традиции. Закоснели в предрассудках. Бездумны, как звери — коли делали так мои предки, так и мне надлежит делать. А смысл-то? Будто тайна для кого, зачем под камни хоронились, и будто не знает кто, что пользы в этом никакой.

— Ну так теперь мы уже от других хоронимся, — засмеялся Буквоед. — Или они нас хоронят. Что вы, право, нынче такой сварливый? Кости к непогоде ломит, или случилось что?

— Случилось… — буркнул Путник. — В этом городе каждый день что-то случается. Начиная с безумца, что держит в страхе все население… А кстати, будет ли конец этим злодеяниям? Неужто и у вас нет на него управы?

— Это ваша забота, — отозвался Невидимка. — Вы и разбирайтесь.

— Но говорят, что…

— Я повторяю, это забота Города, — холодно повторил Невидимка.

— Так вас убийца беспокоит? — вмешался Буквоед.

— Меня беспокоит то, что ваши хваленые специалисты не способны решить простенькую задачку по поимке себе подобного не привлекая при этом сил извне!

— О! Этот сумасшедший не так уж нам подобен, Скорее, он подобен…

— Достаточно, — произнес устало Кольценосец. — Не время и не место для склок. Сегодня мы собрались по другому поводу. Он пришел?

— Да, уже дожидается.

— Пригласите… Добрый вечер, друг мой. Рады вас видеть в добром здравии…

— Еще сезон-другой такой жизни, и о добром здравии можно будет позабыть, — отозвался Маляр хмуро.

— И что это сегодня все на здоровье ссылаются? — хмыкнул Буквоед. — Или к лучшему, что у уважаемых коллег есть время думать об этом? Боюсь, когда все начнется, станет не до здоровья…

— Вам удалось сойтись с ним? — спросил Кольценосец.

— Да, — ответил Маляр.

— Его привели прямо к порогу, — сварливо вставил Невидимка. — Трудно было бы избежать встречи…

— Мы весьма ценим ваше сотрудничество, — спокойно кивнул Кольценосец, и снова обратился к Маляру: — И что вы думаете о нем?

— Что он именно тот, кого бы вам хотелось видеть. Честный, бесхитростный, целомудренный, бескорыстный. Талантливый. Типичный герой. И вполне подходящая жертва на заклание.

— Не ерничайте, уважаемый. Не место и не время.

— Что еще нам остается, — произнес Буквоед. — И если отбросить эвфемизмы, разве не для этого в сущности он подобран в очередной раз? Сколько их уже было?..

— Ваша вина, что подбираете негодный материал, — угрюмо вставил Невидимка.

— Можно подумать, предложенный вами материал был наивысшего качества, — огрызнулся Путник.

— А что на этот раз с вашей стороны? — привычно прервал нарождающуюся склоку Кольценосец.

— То же, что и всегда. Безупречность, — ледяным тоном отозвался Невидимка. — Попытайтесь соответствовать.

— Позвольте мне… — вмешался Буквоед. — Я бы сказал, что на этот раз нам всем повезло, поскольку ничего подобного, столь же сильного и уверенного, я не видел давно… А уж поверьте моему опыту, доводилось встречать многих. Но что касается контроля…

— М-м? — брезгливое недоумение Невидимки заставило всех зябко повести плечами.

— … простите, партнерства, — поправился Буквоед, — то с полной уверенностью я ничего не могу утверждать. На мой взгляд связка хорошая. Равноправная. Но я могу и ошибиться.

— А вы? — обратился Кольценосец к Маляру.

— Я еще недостаточно много о нем знаю. Будет наблюдать. Или на этот раз в плане есть изменения? Я был бы весьма рад им, поскольку моя легенда меня тяготит…

— Пока все оставляем, как задумано… Хотя… В городе зреет нечто странное. Возможно, нам придется пересмотреть ближайшие перспективы и поменять приоритеты.

— Прошлая попытка поменять приоритеты закончилась Войной, — сказал Невидимка.

— Значит, придется учесть прошлый опыт, — терпеливо ответил Кольценосец. — А сейчас послушаем подробности?.. Прошу вас… — Он сделал приглашающий жест Маляру,

…Чуть позже, когда почти все присутствующие разошлись, помрачневший Кольценосец устало спросил:

— Они правы. Ты чувствуешь? Город, как гнойник. В нем вызревает что-то… страшное.

— Я чувствую это везде, — отозвался Невидимка. — Мир устал от всех нас. Нас слишком много для одной реальности. Но ты прав, в Городе зреет смерть. Та, что потом пойдет по всему миру. Так было и раньше… Точнее, почти так. Этот раз, скорее всего будет последним. Сущности истончились до предела.

— Даже если мы победим?

— А что для тебя и для меня победа?.. При любом исходе все кончится. Если план, наконец, воплотится в жизнь — это конец привычному, а значит равносильно гибели. Если же ничего не получится… Смерть всему.

— Вам свобода?

— Вряд ли. Чужая кровь меняет пролившего ее безвозвратно… Тебе ли не знать.

Кольценосец вздрогнул, может быть впервые за весь вечер глянув на своего собеседника. В самом темном углу, в дорогом комфортном кресле разместилась чудовищная фигура — обожженный, покрытый спекшейся, криво зарубцевавшейся, местами все еще черной от въевшейся навсегда гари, кожей человек, смахивающий на высохшую и обугленную мумию из склепа. Слепой, безволосый, с неподвижным лицом-маской, на которой лишь присмотревшись, можно было различить шевеление губ, цедящих ледяные фразы. Не человек. Невидимка. За спинкой кресла калеки, равнодушно таращась прямо перед собой, возвышался глухонемой верзила.

— Да, — тихо произнес Кольценосец, глядя прямо в слепые, проваленные глазницы калеки. — Я знаю.

Хроники охотника за драконом. Сейчас.

Вода в реке плескалась тягуче, медлительно, беззвучно, невесомо набегая на стертые ступени набережной и так же легко соскальзывая с них, не оставляя следов. Словно пыталась притвориться разновидностью тумана, что стелился над ее поверхностью, полз рваной вуалью, хаотично наплывал плотными драпировками, скрывая все и вся вокруг.

В молочно-серых сумерках двигались размытые тени, перекликаясь неузнаваемыми голосами — гулкими, безличными, обманными. Тени вели свой размеренный хоровод где-то вовне, другом мире, занимаясь каким-то своими важными, сумеречными делами.

В мире этом, разбавленном болезненной желтизной, источаемой качающимся над головой фонарем, мерз промокший от вездесущей мороси Астан Робьяр — насупленный, втянувший голову в поднятый воротник обвисшего от влаги пальто, уныло выдыхавший сквозь зубы сигаретный дым, такой же влажный и призрачный на вкус, как все вокруг, — и лежало возле его ног безразличное к влаге, туману и ленивой реке человеческое тело: длинный сиреневый мокрый плащ облепил неподвижную фигуру, позволяя различить очертания (женщина, скорее молодая), но не позволяя пока рассмотреть детали. Под телом разлилась глянцево поблескивающая темная лужа.

Чуть в стороне, почти за пределами желтого светового круга, но еще не канув полностью в серую зыбь тумана, сидел на ступеньках мрачный рыбак, которого угораздило вместо упитанной сероспинки, обожающей туманную погоду, подцепить на удочку труп, погодой не интересующийся вовсе.

Робьяр устало вздохнул. Вытянул из портсигара новую сигарету и закурил, надеясь перебить мерзостный привкус сигареты предыдущей. Напрасно старался. Привкус давали не сигареты, а нечто уже ставшее привычным за последние несколько месяцев. Хотелось бы назвать это привкусом уже знакомого следа… Но внутренний голос хмуро подсказывал — это вкус поражения. Чувствуешь?

— Мы специально ничего не трогали, — послышался из-за плеча вкрадчивый голос местного надзорного, вторгшегося в желтый подфонарный мир. — Только тело вынули из воды, оно прямо у берега зацепилось… Нам велено было ничего не увозить, пока вы не приедете я сами не посмотрите…

Робьяр кивнул, не оборачиваясь. Смысла особого стеречь место обнаружения трупа не было — течение могло принести его издалека. Но тот, кто «велел» местным стражам ничего не трогать до приезда Робьяра, знал, что у следователя свои методы, которые не имеют к общепринятым почти никакого отношения.

За это половина следственного департамента считала сыщика шарлатаном, а вторая половина звала «охотником». Точнее «охотником за драконами».

— Мне когда уйти-то можно будет? — угрюмо осведомился рыбак, словно пробудившийся от оцепенения. От рыбачьего балахона из просмоленной ткани мощно потянуло тиной, дегтем и домашним табаком.

— Вот сейчас в участке побеседуем, а там… — надзорный увел недовольного рыбака в молочную муть. Забытая корзина, наполненная все еще упруго вздрагивающей рыбой, осталась на ступеньках.

Робьяр с мимолетной завистью смотрел вслед ушедшим. Вздохнул в очередной и явно не последний раз.

Ладно, нечего откладывать… Все равно придется это делать. Хорошо, что туман — меньше отвлекать будут.

И, следователь, аккуратно подобрав полы пальто, опустился на корточки; преодолевая отвращение и жалость, отогнул краешек застывшего от холода капюшона… Да, все как всегда. Эксперты подтвердят, что молодая женщина лет двадцати-двадцати трех была задушена, обезображена до неузнаваемости режущим предметом, а затем сброшена в воду. Удавка из конского волоса осталась на шее. Скорее всего родственники убедятся, что ничего из вещей и украшений не пропало… Не изнасилована, не ограблена. Только задушена, а затем искромсана ножом.

Зачем он на нее смотрит? Телом пусть занимаются те, кому положено… Не там надо искать.

Робьяр тяжело поднялся на ноги. В висках стучала кровь то ли от неудобной позы, то ли от общей нервозности. А может оттого, что мерзостный призрачный привкус стал явственнее… Робьяр сделал несколько шагов к ступеням набережной, едва не оскальзываясь на мокрых камнях и вряд ли замечая, что делает. Как гончая, взявшая след, он целиком погрузился в запахи и ощущения, которые не под силу различить обычному человеку…

Нет, тело не принесло течением издалека. Оно попало в воду прямо здесь… Вот, след каблука того, кто тянул что-то тяжелое (едва различимые люди из яви спешно расступались, когда Робьяр слепо двинулся прямо на них)… Вот царапина с набойки… Здесь кустарник взлохмачен и мят… Дальше, дальше… Ветки секут по лицу, и он пригибается, чтобы удобнее было тащить цепляющийся за все подряд неудобный сверток… В ноздри бьет вонь отсыревшей, мерзлой коры и земли… Вот здесь — острая боль от впившегося в щеку ногтя… Плоть чужой кожи — аромат лазоревика, легкий запах меда от волос…

Голод! Тянущий, нечеловеческий голод! Рвет изнутри… Повелитель проснулся! Трепет предвкушения и мертвенный ужас в душе, но при этом невообразимый восторг! Ощущение нечеловеческой мощи, величия, бесконечности… Да! Ради этого, только ради этого стоит существовать! Пьяняще чувство всепокорности мира вокруг… Я МОГУ!..

Ему необходима пища. Он голоден… Такого голода не знает плоть. Такой голод не насытить плотью…

Робьяр судорожно щелкнул зубами, выдирая себя из липкого, обморочного кошмара. Темная, огромная тень, казалось, все еще довлеет — неотвратимо-беспощадная, как проклятье.

Но нет, это всего лишь колышутся деревья, да молча и встревожено смотрят стражники, держась в почтительном отдалении. А прямо возле его изгвазданных осенней грязью ботинок, втоптанный в глину, валяется плотный отсыревший комок мятой бумаги, странной формы. Сложной, будто бумагу несколько раз особым образом изгибали, только теперь уже не разобрать как именно. Робьяр поднял его, пытаясь развернуть. Никаких записей, просто чистая бумага… Раскисший клочок едва не оторвался, когда Робьяр пытался расправить плотный ком. Вряд ли он сложен так случайно. Какая-то фигурка из бумаги? Вот, кажется, крыло… Птица? Да нет, мерещится. Просто выпало у кого-то из кармана…

…В который раз поймав себя на том, что неуклонно поворачиваю в направлении «Мышеловки», при этом осознавая, что в такой час встретить там кого бы то ни было просто немыслимо, я решил потратить время хоть с какой-нибудь пользой. Все же лучше, чем нарезать круги вокруг заветной точки…

Сходить, например, в музей, благо, что как раз ноги вынесли к нему.

Крыльцо, ведущее в Музей, пологое, широкое, гостеприимное. Каждый камень покрыт темными прожилками вкраплений и вязью сложных резных узоров, кое-где стертой до основания. Если долго и внимательно присматриваться, то на каждой ступени можно прочесть отдельный эпизод из истории основания города. Самые древние и самые интересные — на нижних ступеньках, но там уже почти ничего не разобрать…

Сколько же в этом городе лестниц и сколько же ступеней мне пришлось пересчитать здесь за всю свою жизнь? — рассеянно подумал я, рассматривая почти неразличимую сцену знаменитой Дождевой Переправы на потрескавшихся камнях. Город исчерчен тысячами ступенек — просторными и узкими, пологими и крутыми, каменными, земляными и деревянными, простыми и ажурными — всякими. Потому что весь город неровен, всхолмлен, изрезан оврагами и изрыт ямами, уступчив и многоярусен, как ступенчатая пирамида…

Года три назад мне довелось побывать на фестивале в междуречье. Так вот тамошний, тоже немалой величины город в долине, показался красивым и каким-то плоским, как гладкий рисунок на шелке, тогда как наш город смахивает на грубоватый, отчетливый барельеф на поверхности земли.

Историки объясняют это тем, что город нарастал сам на себя, погребая под каждым новым слоем предыдущие. И под ныне существующими улицами все еще, возможно сохранились даже первопоселения.

…Скрипнула дверь, выпуская некоего хмурого господина с потрепанной папкой под мышкой. Витражное стекло, вставленное в деревянную дверную раму, подмигнуло разноцветными бликами, отражая солнце. Господин нерадостно вздохнул, поправил папку и побрел вниз по улице. Надо полагать, из музейной тиши его как моль из платяного шкафа, выгнал переполох, созданный группкой дошколят, которых несколько минут назад зазвали в здание утомленные воспитательницы.

Ага, сегодня же городской Музейный день…

А давно я здесь не был, подумал я, перехватывая окованную медью дверь еще до того, как створка замкнулась, и вошел внутрь. Пахнуло камнем, деревом, холстом, кожей и красками. Тусклые, размазанные уличные звуки здесь обрели гулкость и насыщенность, отражаясь от высокого свода, украшенного мозаикой. Зато цвета стали приглушенными, растекаясь в стекле витрин и размываясь тенями.

— …пришли недобрые косороги, косматые, тысячезубые, как гласит предание. Косороги напали на жителей поселка… — размеренно, но умело держа интонацией драматичность момента, рассказывал пожилой экскурсовод возле дальнего стенда. Собравшиеся вокруг него дошколята заворожено слушали, издав единый восторженный вздох, когда в диораме вспыхнул фонарь, обливая светом чучело оскаленного косорога. — Но смелый Виктай взял в руки свой знаменитый меч и вышел на защиту друзей…

Я едва не зажмурился, на мгновение ощутив себя лет на тринадцать младше, и явственно представив себе этот самый меч — широкий, с волнистым синеватым лезвием и светящимися зеленью камнями на рукояти… Меч произвел на нас столь неизгладимое впечатление, что потом вся наша сопливая группка, включая девочек, вырезала кривые мечи из дощечек и наносила увечья друг другу, изображая подвиг славного Виктая.

Он ведь там так и висит. Отливает синевой зеркальное лезвие… Ничего особенного с виду на замыленный взгляд взрослого. И одновременно нечто удивительное, неуловимо загадочное есть в этом старом мече. Словно оттиск руки героя так и остался на нем навсегда, создавая ощутимую ауру.

Говорят, дракон Виктая был воплощен в этом мече…

Малышня загомонила, перемещаясь к следующему стенду, где им в движущихся фигурах расскажут об истории создания главных городских Ворот. Или, может, про голосистый Колокол.

Я встретился взглядом с изображением белокурой женщины с гобелена напротив, Женщина смотрела внимательно и изучающе, полуобернувшись к зрителю. На гобелене было выткано множество других людей — судя по одежде, горожан, — но только женщина казалась живой и отчетливой, несмотря на ветхость ткани и потускневшие нити… Стояла среди безликой толпы, на краешке стилизованной городской площади и смотрела неотрывно, с любопытством и ожиданием. Единственная живая среди теней.

«Городской этюд. Первая половина периода Восходящих. Коллективная работа выпускников Станской художественной мастерской» — сообщала аккуратная табличка возле гобелена.

Если не ошибаюсь, Станскую Академию стерли благодарные граждане как раз где-то в этот период и сейчас на ее месте размещается городская караульная служба. А среди выпускников Академии значился знаменитый Ян Вострокрыл. Тот самый, что умел рисовать живое…

— А это кто? — спросил звонко голосок позади меня.

— Данек, вот ты где! — послышался в ответ встревоженный женский голос. — Ты что здесь делаешь? Почему ты не со всеми? Вечно тебя приходится разыскивать! Разве тебе неинтересно слушать, как рассказывают?

— Я хотел посмотреть, что здесь нарисовано…

— Потом посмотришь, пойдем! А то все пропустишь.

Я оглянулся, наблюдая за сценой короткой схватки — упрямый малыш упирался и не желал идти за сердитой воспитательницей, пока ему не расскажут, что нарисовано на загадочной картинке. Судя по привычности уловок той и другой противоборствующих сторон для сохранения исходных позиций — подобные сражения были дежурными.

— Ну, хорошо… — сдалась женщина. — Что ты тут хотел увидеть?

— Кто это? — с готовностью прекращая борьбу и мигом согнав с физиономии плаксивое выражение, осведомился пацан, указывая пальцем на темную от времени гравюру — некий здоровенный монстр, смахивающий на зубастую, длинношеею ящерицу с устрашающим гребнем вдоль спины, распластав перепончатые крылья, парил над какими-то смутно очерченными поселениями.

— Это дракон, — прочитала воспитательница надпись под гравюрой.

— Неправда, — искренне возмутился ребенок. — Дракон не такой.

— Тут сказано, что это дракон, — с некоторым сомнением повторила женщина. — Это очень-очень древнее изображение. Так люди из доисторической эпохи представляли себе драконов.

— А почему они их такими представляли? Они таких видели?

— Нет, конечно. Таких чудовищ не бывает. Он, наверное, придумали его… — неуверенно пояснила воспитательница.

— А почему придумали? Он такой страшный. Древние люди боялись драконов?

— Наверное. Не знаю.

— Они что, не могли рассмотреть настоящих драконов?

— Никто не может рассматривать настоящих драконов… То есть почти никто.

— Я видел, — вдруг возразил мальчик. — Дракон другой!

— Неправда, Данек. Ты не можешь знать, как выглядит дракон. Пойдем к остальным…

Последняя реплика женщины неожиданно разбудила во мне глухое, немотивированное пока раздражение. Раздражение поднималось вверх, будто муть со дна — невесомо, но мерзко и тянет гнильцой.

— Но я же видел! — настаивал мальчик, обиженно округляя глаза и всплескивая руками. — Видел! У меня есть дракон! Мой дракон совсем не такой, как здесь нарисован.

— Ты опять? Как тебе не стыдно! Нет у тебя никакого дракона!

— Есть! — упрямо повторил малыш, отступая на шаг в сторону от пытавшейся ухватить его за руку женщины. — Есть, есть, есть!.. Он красивый!

— Данек, прекрати! — рассердилась воспитательница. — Мы же договорились. Ты мне обещал, и маме своей обещал, и ребятам обещал, что больше не станешь говорить ничего подобного…

Ребенок насупился. В глазах блестели слезы и стало заметно, что пацан с явным усилием сдерживается, чтобы не разреветься. Его растерянный взгляд обежал вокруг, в поисках помощи, зацепился за меня…

— А что плохого в том, что ребенок видит драконов? — негромко спросил я.

— Что? — женщина развернулась, впервые замечая присутствие свидетелей и машинально пытаясь вернуть в прическу выбившуюся прядь.

— Вы что-то имеете против драконов? — продолжил я, ощущая, как нечто неприятное, разозленное ворочается внутри, отравляя каждое сказанное слово двусмысленностью.

Воспитательница непонимающе сморгнула, рассматривая меня. Круглое, еще молодое лицо на несколько мгновений стало глуповатым, пока она пыталась провести логические связи между поглотившей ее возней с ребенком и невесть откуда взявшейся антипатией к драконам… Попытка оказалась явно безрезультатной.

— Против драконов? — переспросила она в замешательстве. — Нет, нет…

— Тогда почему вы не позволяете мальчику рассказать о драконе? Тем более о своем драконе?

На ее скулах проступил нервный, пятнистый румянец. В первое мгновение я решил было, что женщину внезапно накрыло раскаянием, но потом понял, что она просто заметила значок на моей крутке. И снова ошибся, предположив, какая за этим последует реакция. Ни оживления, ни тревоги не появилось в ее глазах — женщина просто устало вздохнула, положив ладонь на плечо притихшего малыша.

— Понимаете… — негромко произнесла она. — Данек у нас особенный. Он все время рассказывает много вся кого. О том, что его папа — Капитан-Лесоход. О том, что у них дома живет большая шакша. О том, что на выходных они ездили на мышиное пастбище… А вчера он рассказал ребятам, что у него есть настоящий конь, который пасется в его комнате. А позавчера, что у него есть собственный велосипед. И что мама ему купила верхохода…

— Купила, — серьезно подтвердил Данек, таращась на меня снизу вверх. — Только он убежал уже.

— Но он же сказал, что дракон выглядит не так, как на рисунке… — несколько озадаченно произнес я.

— Дань, — обратилась воспитательница к мальчику, — расскажешь, как выглядит верхоход, который от тебя убежал?

— Он такой большой и немножко зеленый, — авторитетно отозвался мальчик, для достоверности показывая руками, как велик был верхоход. — А еще у него длинные лапы, чтобы до верха доставать и на крыши забираться. А в темноте у него глаза горели, как… как солнце!.. Он капусту очень любил, — простодушно присовокупило дитя.

— Вы бы видели, какого красивого верхохода он нарисовал! — сообщила, улыбаясь, воспитательница и велела: — Беги к остальным!

На этот раз мальчик не возразил, помчавшись вприпрыжку к голосам в соседнем зале.

— Понимаете? — тихо спросила женщина, глядя ему вслед. — Ребятам про верхоходов рассказывали накануне на занятиях, но картинки не показали… Данек хороший мальчик, только постоянно сочиняет. Особенно с тех пор, как его отец ушел из семьи. Данек все время что-то придумывает… Он фантазер, но меры совсем не знает.

— Ну… Разве это плохо? — слегка смущенно сказал я.

— С ним никто не хочет дружить, — пояснила воспитательница грустно. — Раньше, когда дети были помладше, ему все верили и Данек был постоянно в центре внимания, а теперь они понимают, что он просто сочиняет… И с ним никто не играет, его дразнят все время… Дети иногда бывают очень жестоки. И взрослые тоже. Особенно к тем, кто обманул их ожидания.

Она взглянула мне прямо в глаза. И мне вдруг подумалось, что вовсе у нее не такое уж простоватое лицо, а совсем даже напротив — мягкое и миловидное, только слегка утомленное и обеспокоенное. И что она едва ли на год-два старше меня самого…

Извинительно улыбнувшись, женщина устремилась вслед за своим воспитанником.

Я задумчиво потоптался, бесцельно рассматривая стенды. Скопившееся в душе раздражение развеялось бесследно, И если кому и настала очередь испытывать неловкость — так это мне самому.

Верхоход — это такая горная тварь, величиной с лошадь, серо-черная, закованная в костяной панцирь… И дело ведь не в том, что малыш перепугал и сочинил — многие дети так делают. Да и не так уж важно, стоит ли за ним настоящий дракон, если честно… Но вот отчего я готов был разозлиться на случайного человека только зато, что мне померещилось в безобидных репликах?

Со стены напротив на меня хмуро косил зауженным глазом злополучный монстр с гравюры. Действительно, странный зверь — тяжелый, плотный, наверняка неподъемный для таких крыльев. Кому пришло в голову назвать это чудище драконом?

…Выйдя из музея, я задержался на ступенях, щурясь от бьющего в глаза солнца, показавшегося нестерпимо ярким. Что-то шуршало равномерно, под аккомпанемент сердитого, негромкого бурчания; «…и кому надо было тут резать, узоры всякие выцарапывать, будто кто и глядеть их станет под ногами-то! А ты мети, да выскребай каждую щелочку, вычищай все эти загогулины… Нет бы, просто да гладко, как в приличных домах… Х-художники!»

Невольно хмыкнув, я стал спускаться, аккуратно обогнув недовольного дворника, сметающего нанесенный сегодняшними экскурсантами мусор со ступеней.

В сумрачных недрах «Мышеловки» ни одного знакомого, к счастью, не обнаружилось. Только лениво бренчали для немногих присутствующих слушателей музыканты. Они узнали меня и приветственно замахали руками. Я вежливо поздоровался, но предпочел устроиться в самом дальнем и самом темной углу, где на меня не особенно обращали внимание, зато я мог видеть всех входящих в зал «Мышеловки». Думаю, нетрудно угадать зачем я вернулся сюда. Уж точно не раздавать автографы. Честно говоря, я почти не надеялся, что глазастая незнакомка снова появится, но ведь нужно же было попытаться?..

Зал постепенно наполнялся людьми, музыкой, дымом. Время шло. Секунды растягивались, как патока, но все же рвались и исчезали навсегда. Ночь брала город без боя. Дневные открытые лица неуловимо и решительно сменялись ночными смутными масками, смех — загадочными улыбками, пустая болтовня — многозначительными взвешенными репликами. Мир окутало сверкающее блестками звезд дымчатое покрывало.

Ждать дальше смысла не имело. Я разочарованно поднялся и стал пробираться к выходу. И небеса уступили: мелькнула у дверей стройная, хрупкая фигурка, оглянулась вокруг, выискивая кого-то, полыхнула сиреневыми глазищами и столь же быстро исчезла в ночном мраке. Словно вампир.

Я ринулся вдогонку, но, естественно, уже никого не застал на входе. Только звезды глумливо ухмылялись с небес. Незнакомка снова испарилась бесследно, как это обычно случается с таинственными незнакомками.

Возвращаться в «Мышеловку» не хотелось, да и незачем было, поэтому я просто поплелся по улицам, инстинктивно пытаясь вспомнить свой вчерашний маршрут. Было бы любопытно выяснить, каким ветром меня унесло к Упокоищу. Последнее, что я отчетливо помню о вчерашних событиях — это пылающий костер, в котором сгорал деревянный дракон, завернутый в полетную куртку.

— Ой-ой! Опять, опять ты здесь, — прошипел голос, знакомый до отвращения и цепкая рука с привычной лов костью ухватила меня за рукав.

— Что тебе, Туча? — осведомился я, рассматривая возбужденного Тучакку и сопровождавшего его унылого типа, облаченного в черное. Тип нервозно озирался, а когда заметил мой взгляд, немедленно, по-волчьи оскалился.

— Гуляешь? — спросил Тучакка, как обычно не интересуясь ответом. — А не боишься, Птенец?

— Еще хоть раз назовешь меня Птенцом — я тебя убью, — сухо пообещал я, выдирая свой рукав.

— Как? — живо заинтересовался Тучакка. Его крохотные поросячьи глазки сверкали даже в темноте улиц. Я слегка растерялся от этого вопроса и пожал плечами:

— А как бы тебе хотелось?.. Скормлю своему дракону.

Немногочисленные на этой улице прохожие оглянулись, привлеченные громогласным и ликующим хохотом Тучакки. Его смурной дружок неуютно поежился, пряча голову а плечи. Ему явно нестерпимо хотелось слинять в ближайшую подворотню.

— Вот за что я люблю Птен… вас, — довольно ухмыляясь, наконец, сказал Тучакка, — так это за то, что вы всегда не в курсе свежих новостей… А вот не боюсь я твое чудище! — вдруг заявил он.

— В самом деле? — вяло отозвался я, чувствуя, как привлеченный разговором дракон пошевелился. Огни ближайших фонарей затрепетали разом, хотя в воздухе не ощущалось даже малейшего ветерка.

— Тихо! Тихо!.. — спешно проговорил Тучакка, невольно сникая и опасливо оглядываясь. — Я же не назвал тебя Птенцом!

— Ты назвал его чудищем, — пояснил я.

— Прошу прощения! немедленно крикнул Тучакка, почему-то обращаясь к небесам, и добавил уже мне. — Я не хотел… — Он повертел головой, удостоверившись, что огни больше не вздрагивают. Его молчаливый друг как-то незаметно все же сгинул в подворотне и теперь обозначался лишь смутным силуэтом.

Дракон не давал о себе знать, но я все еще отчетливо ощущал его присутствие, поэтому решил не затягивать общение.

— Послушай, я спешу… — начал было я, но Тучакка взмахнул протестующе руками.

— Погоди, погоди! Потом будешь спешить. По-твоему, для чего я затеял этот разговор?

— Ты известный прилипчивый псих, — пробормотал я. — Только не понимаю, почему именно я особенно часто становлюсь твоей жертвой?

— А-а! Не понимаешь? — как мне показалось, слегка обиженно отозвался он. — А потому, Птен… Кир, что ты однажды спас мне жизнь. Добрые дела вознаграждаются!

— Если бы я знал, что мой поступок вознаградится пожизненным общением с тобой, я бы, пожалуй, подумал еще разок, прежде, чем лезть в ледяную воду… — моя реплика прозвучала бесцеремонно, но мне надоело торчать посреди улицы в компании потрепанного, увешанного всевозможными коробочками, блокнотами, брелками сумасшедшего, больше напоминающего агрессивное пугало, чем человека.

— Прискорбно, прискорбно, — вздохнул Тучакка и поджал губы, состроив действительно удрученную гримасу, что было, впрочем, несложно при его вытянутой в вечной тоске физиономии. — Чему вас только учат в Гнезде? Так жестоко оскорбить человека, который всего-то и хотел предупредить своего спасителя о грозящей его молодой жизни опасности. Протянуть, так сказать, руку помощи, как он когда-то…

— Какой еще опасности?

— Я же говорил, что ничегошеньки вы не знаете! — фонтан искрометного энтузиазма моментально разнес вдребезги маску нарочитой грусти. — А то, что вчера до смерти избили одного из Птенцов, слыхал? По глазам вижу, что не слыхал… То-то же!

— Как избили? — поражение и недоверчиво переспросил я. — Что ты несешь? Этого быть не может!

— Что, ваше мудрые наставники не сочли нужным предупредить вас?

— Я не верю тебе, — ошеломленно выдохнул я, чем, похоже, всерьез задел его.

Тучакка надменно вздернул подбородок и холодно заявил:

— Да, согласен, временами, я, случалось, передергивал факты просто потому, что был не совсем в курсе событий, но я никогда не лгу!

— Значит, ты ошибаешься! То, о чем ты сообщил невозможно по трем причинам: первое — дракон Птенца не допустил бы подобного, второе — никто не осмелился бы напасть на Птенца, и третье — кому это вообще понадобилось?

— Веские доводы, — согласился Тучакка. — А ты обратил внимание, какую из причин ты поставил на первое место, а какую на последнее? Еще полгода назад они бы безусловно поменялись местами. Кажется, ныне тебя не удивляет сам факт нападения?

Когда Тучакка хотел, он мог говорить вполне вразумительно, не торопясь, не брызгая слюной и не хватая собеседника поминутно за рукав. Мало кто из знавших этого потрепанного типа, — помеси человека с сорокой, — ведал, что статьи, написанные его рукой без правки берут в любые городские газеты.

— Ну… — я не знал, что возразить и задумался.

— Вот-вот, Птенец, — кивнул серьезно Тучакка. — Поразмышляй на досуге. И не забывай смотреть по сторонам.

— Что произошло? На кого напали? Почему?

— Гнездо, как и следовало ожидать, немедленно забаррикадировало все входы и выходы, так что особенно много разузнать не удалось. Пострадал какой-то парень, постарше тебя. Говорят, что драку он затеял сам, и в общем вел себя не слишком хорошо… Разозлил всех. А людишки сейчас и без того вздрюченные этими слухами о темных драконах, следах на телах убитых…

— Каких следах?

— Да ерунда все. Пустили слух, что на телах остались следы гигантских зубов. Смутное время, сам понимаешь. Много ли человечкам надо?.. — Тучакка поскреб когтистым пальцем переносицу, — Так, слово за слово, разгорячились все… Короче, побили они его. Поначалу распалились так, что забыли о драконе. А потом, когда поняли, что дракона-то и нет — рассвирепели еще почище…

Я машинально покусал губы, размышляя. История казалась неправдоподобной. Драконы, которые вообще-то, как правило, недолюбливали своих всадников или, в лучшем случав, относились к ним нейтрально, всегда поднимались на защиту, когда понимали, что партнерам грозит опасность. Особенно если речь шла о смертельной угрозе. Каждый дракон знал, что не может существовать без человека. Гибель всадника влекла за собой обязательную гибель дракона. Слишком тесен этот союз.

— Не понимаю… — честно признался я наконец, и Тучакка удовлетворенно покивал.

— Во всяком случае, неудивительно, что Гнездо поспешило подобрать хвосты. Если слух разойдется…

— Это все равно ничего не изменит. Я не знаю, что случилось с драконом этого парня, но в своем я уверен…

— Теперь люди знают, что это возможно… А они очень напуганы. Ты живешь не в Городе, ты не знаешь, как переменился он. Что-то нехорошее зреет здесь. Говорят, что Тьма близко и драконы уже не справляются со своими обязанностями… Многие полагают также, что драконы сами служат Тьме, ибо слишком странные они…

— А еще говорят, что нет никакой Тьмы! — объявил вдруг скрипучим голосом незаметно подкравшийся спутник Тучакки, наконец осмелившийся оставить свою подворотню.

…Морозное злое оцепенение внезапно сковало мир вокруг. Исчезли люди, растаяли звуки, улегся ветер.

— Слышал? — беззвучно спросил я, остановившись на мосту и глядя, как неспешно движется вода внизу. Вопрос не требовал ответа и дракон, как обычно в подобных случаях, не отозвался.

— Что думаешь? Почему ты мне ничего не сообщил об этом? Вы, драконы, ведь всегда все знаете друг о друге?

«Зачем бы я стал сообщать тебе это?» — последовал равнодушный отклик.

— Ты знаешь, что произошло?

«Знаю»

— И что? — я с трудом удержался от крика.

Какое-то маленькое существо, похожее на выдру, чистившее блестящую мокрую шерсть неподалеку, покосилось подозрительно, поколебалось и прыгнуло в воду.

«Почему ты полагаешь, что получишь ответ?» — в тоне дракона отчетливо прозвучала насмешка. — «Он несет пустую информацию, не имеющую для тебя значения…»

Отчего я не могу задушить его?

«… ты просто хочешь знать, стану ли я защищать тебя в случае повторения недавнего инцидента…»

— Не припоминаю, чтобы я просил тебя о защите, — мрачно огрызнулся я.

Дракон засмеялся безмолвно, и старый мост заскрипел жалобно, поверхность спокойной реки покрылась язвами водоворотов, а окрестные деревья тревожно зашелестели. Запоздалые влюбленные, неприкаянно бродившие в кустах на левом берегу и явно пытавшиеся разыскать место посуше, испуганно встрепенулись, таращась на взволнованную воду, и прытко сбежали, схватившись за руки. Всполошено вскрикнули сонные птицы.

Дракон снова не ответил на вопрос. Даже на свой собственный.

Я запрокинул голову к темным небесам, где тускло сияли далекие звезды, и где над самым горизонтом повисло остро сверкающее лютое Око Дракона, главная звезда созвездия Дракона, молчаливо и вечно наблюдающее за суетным копошением смертных.

…Морок развеялся. Город вновь наполнился жизнью. По мосту засновали гуляющие парочки и компании, норовящие зацепить любого одинокого путника и увлечь за собой. Близился осенний праздник Множеств и кое-кто спешил отметить его наступление заранее.

Очередная шумная процессия, сопровождавшая ночную троллиную свадьбу, окончательно согнала меня с моста в нижний Город. Нижняя часть Города тоже располагалась на правом берегу Реки, но от центра ее отделяло русло притока. Здесь селились в основном небогатые горожане, приезжие, обладатели смешанной крови. Не то, чтобы эти районы считались трущобами, но ни один мало-мальски приличный обыватель не сунется сюда лишний раз, да еще с кошельком, набитым деньгами. Кроме человеческих жилищ здесь как нигде много настроили домиков, хижин, шалашей ближайшие соседи людей — троллины, карлы, лесовики и тому подобный народец, по разным причинам, покинувшие родные селища и перебравшиеся в Город.

Час был не особенно поздний, и местное оживление еще не достигло даже точки кипения. В отличии от чопорного, ведущего достаточно размеренный образ жизни Верхнего Города, здесь самое веселье начиналось именно с наступлением темноты. Возможно потому, что значительная часть здешних обитателей являлись ночными созданиями.

С умеренным любопытством я понаблюдал за танцами кумарников, провожающих ушедшее лето и кличущих и без того уже неодолимо накатившую осень, потом двинулся к ближайшей переправе, собираясь вернуться домой, когда мелодия, показавшаяся смутно знакомой задержала меня возле одного из человеческих домов. Из распахнутого в ночь окна доносился тихий перелив свирели, напевающий песенку, сочиненную мною самим много лет назад. Вот не думал, что кто-то еще помнит ее…

Я невольно остановился, прислушиваясь, восстанавливая в памяти полустертый рисунок, завороженный негромким напевом инструмента. Невидимый музыкант играл не для зрителей, и оттого его свирель звучала мягко, спокойно, тепло… Так, как звучал мой сенсорин в одиночестве комнаты еще до того, как песенка вырвалась и унеслась к другим.

— Вам помочь? — осведомился женский голос, любезный, но слегка настороженный.

— Что?.. — Я очнулся не без усилий. — А, нет, спасибо…

Женщина, появившаяся на крыльце того самого дома, откуда доносилась музыка, смерила меня внимательным взглядом, покосилась на распахнутое окно, поджала губы и снова скрылась за дверью. Через полминуты свирель смолкла.

Я повернулся, все еще поглощенный воспоминаниями и не сразу понял, от чего никак не хочет оторваться мой рассеянный взгляд. Точнее, от кого именно… Возле одного из редких на этих улочках фонарей стояла знакомая незнакомка в светлом плаще и разговаривала с обнявшейся парой — юношей и девушкой. Не прошло и мгновения, как они распрощались, засмеявшись напоследок, и парочка двинулась вдоль по улице, а девушка свернула вправо. В очень темный переулок… В самом деле — куда ж еще стремиться одинокой девице?

Я сорвался с места и понесся, как лист, подхваченный ветром. Налетел на какого-то бродягу, прикорнувшего у стены дома, перепрыгнул через свернувшегося клубочком пса, едва не разнес вдребезги крохотный шалаш топтунов, которые вечно устраивают свои хлипкие жилища в самых неподходящих местах, и наконец вихрем вылетел в совершенно пустой переулок.

Нет, определенно, это не девушка, а привидение. Или галлюцинация. Куда она все время исчезает?

Я на всякий случай добрался до конца узкого и довольно грязного переулка, выглянул на соседнюю улицу, завернул в пустые ближайшие дворы. Никого, за исключением прыскающих, при моем появлении в разные стороны кошек. Впрочем, может быть, это были вовсе и не кошки…

Нет, постойте… Кажется, в дальнем конце двора светлый силуэт скрыла одна из дверей двухэтажного темного особняка. Ни одно из окон в доме не светилось.

Куда ты?! — взвыл с отчаянием внутренний голос, когда я не раздумывая бросился в ту сторону. Но я привык не слушать внутренние голоса, ибо один из них всегда принадлежал дракону, а его временами мне слышать очень не хотелось.

Дверь тихонько скрипнула, открываясь.

Ничего особенного — грязный, захламленный, неосвещенный закуток. Лестницу на второй этаж я обнаружил только хорошенько стукнувшись коленом о перила. От боли из глаз посыпались искры, и надо полагать именно они позволили мне заметить другую дверь, из-под которой выбивалась едва различимая полоска света.

Пригнувшись и машинально поглаживал пострадавшее колено, я подошел поближе, вслушиваясь. Прошла целая терпеливая минута, прежде, чем я позволил себе поверить, что и в самом деле ничего не слышу. Однако эта минута стоила мне целого часа жизни, когда внезапно я ощутил, как нечто мягкое и пушистое погладило мою шею, а нечто маленькое и быстрое пробежало по рукаву, цепляясь коготками. Я сдержал судорожный вздох и шагнул поближе к двери, надеясь не сбить ничего из громоздившегося вокруг хлама.

Зачем тебе это нужно? — безнадежно стенал внутренний голос. — Куда тебя несет? Думаешь разумно вламываться в чужой дом и красться здесь, как ночной вор? А если тебя поймают?.. Птенец! — добавил он презрительно и я с трудом избавился от впечатления, что говорю не с собой, а с драконом. Только ему удавались такие исполненные отвращения реплики. Но к счастью дракон помалкивал.

Следующая дверь открылась от легкого толчка. За ней обнаружилась пустая, опять-таки заваленная старыми вещами комната с закрашенными стеклами в окнах, единственным признаком жизни, в которой, была жалко тлеющая свеча. Свечу предусмотрительно поместили в чашку с водой. Ни людей, ни новых дверей здесь не было. Тот, кто зажег огонь вышел по своим делам, вероятно, тем же путем, что и вошел, значит искать здесь больше нечего.

По моим ногам стремительно шмыгнула крыса, забилась в щель между вещами на полу и неодобрительно уставилась на меня оттуда блестящими глазками. Взгляд ее показался мне нехорошо разумным. Но отступать только из-за неудовольствия крысы не хотелось. Поэтому я вошел и внимательно огляделся, надеясь обнаружить невесть что. Конечно, разумнее было бы совсем оставить эту затею или попытаться хотя бы заглянуть на второй этаж, но первый вариант мне не нравился в силу вполне понятных причин; а что касается второго этажа — что-то подсказывало мне, что ничего, кроме ненужного хлама, в этом заброшенном и нежилом доме я не найду. Единственный огонек горел здесь, следовательно, и смотреть следовало здесь…

Понадобилось не так уж много времени, чтобы обнаружить, что часть досок в полу приподнимается без особых усилий и под ними раскрывается черный зев провала. Оттуда несло запахом сырых камней и плесени, но лестница, начинавшаяся чуть пониже края люка, выглядела вполне крепкой и новой.

Внутренний голос смирился и не попытался даже протестовать, когда я поставил ногу на первую ступеньку.

Темнота, тишина и промозглый холод подвала окутали меня. Расставив руки, я коснулся противоположных, покрытых склизким налетом каменных стен. Единственный неширокий ход вел прямо, и с одной стороны это было хорошо — не нужно плутать бес толку, но с другой стороны спрятаться здесь было абсолютно негде.

От кого это ты собрался прятаться? — встрепенулось второе я нервно.

Забравшись так далеко поворачивать смысла не имело, поэтому я двинулся вперед, время от времени брезгливо касаясь руками стен, чтобы не терять ориентиры и запоздало жалея, что не прихватил с собой огня. Ход оказался длинным и вел под уклон. Он был, пожалуй, даже слишком длинным. Через некоторое время у меня создалось впечатление, что я не только покинул территорию дома, но и вышел на соседнюю улицу. Вокруг по-прежнему царила всепоглощающая тьма, однако вскоре мне стало казаться, что я вижу впереди смутные блики и отсветы и, вроде бы, слышу голоса. Нет, точно, это голоса! Распевают тягучую медленную песню с подвываниями. Как музыкант вынужден сообщить, что более немелодичного и неприятного на слух произведения я не слышал. Вдобавок обнаружилось еще одно нововведение — коридор начал ветвиться. Временами мои пальцы проваливались в пустоту. А когда свет стал более отчетливым, я убедился, что в каменных стенах появились проходы с обеих сторон, В одном из таких проходов спокойно сидела гигантская коричневая крыса, одарившая меня равнодушным взглядом.

Честно говоря, к этому моменту мне меньше всего хотелось отыскать свою незнакомку в таком отвратительном месте. Единственное, что все еще заставляло меня двигаться дальше — это разбуженное любопытство. О существующих под Городом, сохранившихся с давних времен, подземных ходах я слышал в детстве, и как все дети бесстрашно и безрезультатно пытался их посетить. Говорили, что в подземельях с древности хранятся всяческие чудесные вещи и можно обнаружить много странного. Пару раз мне даже доводилось спускаться под землю, но ничего особенно привлекательного я, как и многие другие, там не нашел. Может быть, искал не там? Повзрослев, я рассудил, что подземные ходы являются, скорее всего, обычными канализационными коммуникациями, как старого, так и современного города, а если что-то странное там и было, то его давным-давно растащил бы маленький народец, соседствующий с людьми.

Вынужден признать, похоже, я ошибался, Вряд ли этот длинный каменный ход проложил владелец двухэтажного дома, чтобы хранить зимой картошку и квашеную капусту.

Слитный хор, упоенно выводящий медленную песню, поделился на отдельные мужские и женские голоса. Не думаю, что хоть кого-то из певцов обладал достойными вокальными данными, а если и обладали, то они его умело маскировали. Хуже было то, что ни один из них не имел даже приличного слуха. Но пели они самозабвенно.

К запаху каменной сырости прибавился аромат дыма и еще чего-то, едва уловимого и скорее приятного. Стало заметно светлее. На склизких сизых стенах вокруг заплясали оранжевые, трепещущие отблески огней, пылающих впереди. Слева, на каменном выступе флегматично восседал крапчатый паук, величиной с блюдце. Честно говоря, мне даже померещилось, что он покачивается в такт мелодии.

Прижавшись спиной к противоположной стене, предварительно убедившись, что на ней нет насекомообразных ценителей скорбной музыки, я сделал еще несколько осторожных шагов, оставшихся до конца хода. Зыбкий, неяркий свет неравномерно расплескивался вокруг, вперемешку с тенями и это давало мне шанс хоть какое-то время оставаться незамеченным. Опасливо выглянув из-за угла, я испытал ни с чем не сравнимое ощущение вернувшегося сна.

Ход не заканчивался, а всего лишь прерывался. Он вливался в обширное помещение с закругленными углами, чтобы продолжиться на другой его стороне. Однако основное действие происходило, похоже, именно здесь. В центре каменного пузыря пылал небольшой костерок, вокруг которого разместились уже знакомые мне фигуры в звериных масках. Фигуры собрались в круг, ухватили друг друга за руки и неторопливо раскачивались, распевая нечто зловещее на незнакомом языке. Их темные бесформенные балахоны-плащи лениво колыхались, скрадывая очертания силуэтов. А в прорезях масок остро сверкали глаза. Длинные угольно-черные тени стлались по поверхности вогнутых стен и нависали над людьми, рождая странный эффект двойственности происходящего. Молчаливые бесплотные тени выглядели более жутко, чем их поющие обладатели.

Песня закончилась. Люди разорвали круг, опустив руки, и зашевелились, как мне показалось облегченно. Их было меньше, чем мне померещилось сначала — около двадцати человек. Черные тени удваивали количество. Приземистый некто в маске рыси палкой пошевелил огонь, заставляя его полыхнуть поярче и выбросить вверх сноп искр. Протесты остальных присутствующих, немедленно закашлявших, он отмел повелительным взмахом руки. «Рысь» повел вокруг внимательным взглядом, и мне даже показалось, что он заметил меня, но опасения оказались напрасны. Закончив смотр и вынудив некоторых из своей паствы виновато потупиться (надо полагать за пение без должного воодушевления), «Рысь» заговорил величаво и громогласно:

— Вы знаете, о, братья и сестры мои, что привело нас сюда!

— Знаем! — слегка вразнобой подхватил хор, шевельнувшись.

— Пришло время! — объявил «Рысь».

— Пришло! — не стали возражать слушатели.

— Время страшное, время смутное, время свершений! — завопил на одной ноте пронзительный женский голос, заставивший вздрогнуть не меня одного.

— Верно, сестра моя, — согласился «Рысь», кивнув фигуре в маске неопределенной птицы. — Время свершений! Старые дни поклонения и подчинения уходят! Те, кто владели нашими душами, покинули праведный путь! Мы не верим им!..

— Не верим! — взвыл хор дружно.

— Что ждет лжецов?

— Смерть! ! ! — присутствующие заметно оживились.

Один из «братьев и сестер» в маске енота бросился к стене, где лежал плотно спеленатый длинный тюк, подтащил его к костру, развернул… V меня на несколько мгновений оборвалось сердце, когда я различил человеческие ноги, руки в перчатках и знакомую куртку со значком. Но потом над воротником куртки показалась тряпичная голова с наскоро намалеванным лицом и волосами из пакли. К одной из рук чучела был привязан картонный драконник.

«Енот» горделиво продемонстрировал его зрителям, беззастенчиво выдавая авторство сего уникального произведения. Присутствующие одобрительно заворчали. Стоявшие рядом похлопали «енота» по плечам. «Рысь» удовлетворенно кивнул, едва не уронив свою маску.

— Это он! — молвил негромко, но торжественно «Рысь». — Я узнаю лик врага…

«Ух, ты» — подумал я, невольно прижимаясь поближе к стене.

Между тем другая маска — лисицы — вытянула откуда-то из-под своей хламиды длинную, заостренную на одном конце палку, украшенную грубой, но выразительной резьбой, которая недвусмысленно давала понять тем, кто не уловил сходства сразу, что именно обозначает этот жезл. Палка угрожающе вознеслась над распростертым на полу пугалом.

— Они символизируют чистоту?! — вопросил «Рысь».

— Ложь! — рявкнул хор.

«Лисица» с размаху вонзила кол в живот куклы. Я инстинктивно сморщился.

— Они символизируют самоотверженность?!

— Ложь!

Из распоротого живота куклы поползли клочья соломы.

— Они символизируют защиту? — не унимался заводила.

— Ло-ожь! — истерически закричали слушатели, и добавили уже от себя: — Смерть лжецам! ! !

— Да вспыхнет священный свет, означающий гибель проклятья рода человеческого!..

У меня зазвенело в ушах, и я не сразу сообразил, что они собираются делать дальше. А когда понял — спешно попятился, предчувствуя дальнейшее. Соломенную куклу подхватили в несколько рук и швырнули в костер. Ленивое пламя удивилось, опасливо облизнуло подарок и вдруг полыхнуло ярко и весело. Тряпки и солома занялись моментально. Однако если для маленького костерка здесь места было предостаточно, и воздух успевал вентилироваться, то большой огонь немедленно заволок весь каменный пузырь едким дымом. Некоторые люди, отчаянно кашляя, стали сдирать с себя маски, тереть руками слезящиеся глаза, задирать балахоны, прикрывая рты. И я зачарованно замер, вглядываясь в их покрасневшие физиономии. Среди чужих лиц я с изумлением заметил несколько знакомых — приземистый толстяк в маске рыси был лавочником Баско с Приречной улице Верхнего Города, вон тот чернявый тип под маской жука привозил зелень к нам в Гнездо, а женщина под маской лисицы, только теперь выронившая из рук свой кол, чтобы закрыть лицо ладонями, была лучшей в Городе швеей, по словам Джеанны, которую я как-то сопровождал к ее дому…

Обычно солома горит быстро и бездымно, но то ли ее, то ли тряпки пропитали какой-то дрянью, так что через несколько мгновений помещение наполнилось ядовито воняющим дымом и люди, позабыв обо всем, ринулись к выходу. Я стремительно прыгнул в сторону, свернув в ближайший боковой коридор, и тут же налетел на нечто мягкое, большое и теплое. Нечто толкнуло меня к стене, зажало своей ладонью мой рот и прошипело неожиданно знакомым голосом:

— Тихо, Птенец! Не трепыхайся…

Отсвет бушевавшего за углом огня все же позволял рассмотреть кое-что, и я потрясенно вытаращился, узнавая Вевура. Он тоже заметил это и подмигнул, усмехнувшись.

— Какая встреча… Ты определенно сумасшедший, Птенец! Что ты здесь делаешь?

Я мотнул головой, освобождаясь, но промолчал, дожидаясь, пока последние певчие звериного хора, задыхаясь и кашляя, пронеслись мимо. Дым стелился за ними тяжелым шлейфом, цепляясь за полы балахонов и словно умоляя задержаться и закончить спектакль. В наш коридор дым почти не проникал, и дышать здесь можно было относительно спокойно.

— Ты, я так заметил, всегда выбираешь странные места для ночных прогулок? — полюбопытствовал Вевур, изучая меня пристальным взглядом. — Вчера кладбище, сегодня… Как ты сюда попал?

— А как вы сюда попали? — осведомился я, сдерживая кашель.

— Пришел вот по этому самому коридорчику, — пояснил вполне дружелюбно Вевур, кивая в направлении основного хода. — Вошел в дом, открыл люк и спустился по лестнице…

— Вот и я так же… — проворчал я.

— Смелый Птенец! Просто до безрассудства… — задумчиво сообщил отсутствующим слушателям Вевур. — И зачем же тебя понесло в это пекло?

— А вас?

— Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

— Только когда не вижу оснований давать ответ.

— Гм, — Вевур помахал ладонью перед лицом, разгоняя дым. — Разумно, хотя и не вежливо… — Он выглянул в центральный ход, огляделся и, не спеша, направился к месту последних событий.

Я машинально двинулся за ним, просто потому, что дыма там теперь было меньше, чем в везде. Костер еще пылал, но уже чистым и ровным огнем. От соломенного чучела остались лишь лохмотья, почерневшая, хотя почти целая куртка и клочок драконьего крыла. Чуть в стороне валялся деревянный кол, брошенный швеей, и Вевур первым делом поднял именно его. Смахнул пепел, погладил, любуясь.

— Надо же, — хмыкнул он наконец. — И впрямь он. А я-то сомневался… Не-ет, это работа на века…

— Что именно? — переспросил я, разглядывая потемневшую деревяшку.

— А вот это, — Вевур с гордостью протянул мне кол на ладонях. — Вот ради этой безделушки я и потащился на это гнусное сборище идиотов и полтора часа терпел самодеятельный спектакль…

— Полтора часа?

— Ты явился только к финалу. Тебе повезло больше. Или меньше. Лично я не могу понять зачем ты вообще сюда сунулся. Убить они, конечно, тебя бы не посмели, но… Бедняги могли здорово перепугаться, узнав, что у их игрищ есть свидетель, а напуганные люди способны на непредсказуемые поступки… — Вевур принялся аккуратно разбрасывать костер, выдернул куртку, встряхнул ее, продемонстрировал мне и вздохнул: — Видишь?

— А кто они? — поинтересовался я.

— Они считают себя потомками и наследниками некоего Круга Зверей… Но на самом деле они всего лишь мелкий сброд, неучи и недотепы. Лавочники, ростовщики, купчихи… Сами боятся того, что творят,

— Что за Круг Зверей?

— Стыдитесь, молодой человек, — Вевур укоризненно посмотрел на меня. — Вам нельзя не знать такие очевидные вещи. Ибо именно Круг Зверей в свое время был идейным вдохновителем Великого Похода против Драконов. Под его руководством и было истреблено поголовье ваших могучих партнеров…

— Это вы про Великую войну?

— Ну да, про очередную великую войну, — сделав загадочный упор на втором эпитете, подтвердил он. Задумчиво взвесил кол на ладони и закончил: — Хотя эта война, безусловно, была великой. После нее Круг Зверей распался. Позднее его уцелевших членов добили благодарные потомки в смутный период… С тех пор сохранились лишь некоторые вещи, такие, как например, этот жезл, невесть как попавший в руки местным болванам…

— Отчего же они болваны? Мне понравился спектакль. Забавный.

— Для талантливого музыканта у тебя очень непритязательный вкус, — проворчал Вевур. — Это убогое зрелище не имеет ничего общего с настоящим действом Круга. В нем состояли умные, серьезные люди. Система охраны у них была просто восхитительной. Тебе бы никогда не удалось бы подкрасться к ним незамеченным, а если бы удалось, то это была бы последняя глупость, сотворенная тобой в жизни… Те ребята не шутили. Они воевали с драконами, и, заметь, весьма успешно.

— Откуда вы это знаете?

— Из книг, разумеется. После победы Круг Зверей пользовался большой популярностью и каждый писака считал своим долгом осветить модную тему. Загляни в библиотеку…

— Зачем вам этот кол?

— Это не кол, невежда, — возмутился Вевур. — Это Жезл, выполненный между прочим рукой самого Сандрера Резчика, по древним канонам. Символ плодородия, жизни и… м-м, чего-то еще, — Он повертел жезл в руках. — Я собираю подобные безделушки… Как-нибудь заходи. Покажу тебе мою коллекцию. Профессия кладбищенского смотрителя и старьевщика по совместительству иногда подкидывает мне любопытные предметы.

— А как вы узнали, что отыщете кол… то есть жезл именно здесь? Вы ведь не случайно сюда заглянули?

— Мне подсказал один давний приятель. Член этого псевдокруга, Обмолвился недавно, что видел кое у кого кое-что… Конспиратор, — улыбнулся Вевур. — Вычислить было несложно. Я, собственно, зашел просто взглянуть, но раз уж так получилось… — Он сунул деревяшку под свои лохмотья и спросил дружелюбно.

— Ну, а тебя чем заманили в это логово?

— Искал одного человека, — ответил я неохотно. — Мне показалось, она… он сюда завернул.

— Она, — задумчиво повторил Вевур с непонятной интонацией. — Эта твоя «она» завлекает тебя в странные места, ты не находишь?.. Ну-ну, не сверкай глазами. Это я так, к слову… — Он рассеянно огляделся, вздохнул и сказал: — Пойду, пожалуй. Больше здесь ничего интересного не обнаружится. Да и как бы лавочники не вернулись за имуществом…

Вевур повернулся к выходу, а я почти невольно потянулся к черной арке, ведущей в противоположную сторону. Темнота за ней казалась плотной и подвижной, как вода, поглощавшей даже свет огня.

— Не лез бы ты туда, парень, — негромко сказал мне в спину Вевур, и голос его прозвучал неожиданно тревожно. — Свою порцию приключении на сегодня ты уже получил.

— Что там?

— Кто ж его знает. Только полный безумец полезет в эти катакомбы. Эти подземелья старше Города. Естественно никаких толковых планов и описании не сохранилось. Там плутают даже пещерники с их врожденным инстинктом. Хочешь неприятностей на свою задницу — вперед! Могу показать еще десятка два подобных входов…

— Отлично, — кивнул я. — Если вам это не оставит труда…

Вевур усмехнулся и ушел. Я пошевелил ногой догорающий костер. Под углями обнаружилось еще один уцелевший кусок драконьего крыла… Кстати, о драконах. Что-то давненько я не слышал…

«Я здесь», — дымный воздух колыхнулся, — «Жду, когда ты закончишь терять время попусту»

— Почему попусту? — Я невольно засмеялся. — Очень познавательно. Узнал столько нового… А ты слышал о Круге Зверей?

Честно говоря, я не ожидал ответа, но получил его.

«Слышал», — признался дракон. — «Все драконы, даже рожденные после Смутных Эпох слышали о Круге. Это обязательное знание»

— Почему?

«Потому что Круг не уничтожен окончательно и способен к возрождению. Он опасен»

— По-твоему все эти лавочники и… — Я не успел договорить.

Тяжкий вздох исполина загасил оставшиеся огни и в темноте прозвучало презрительное:

«Не старайся быть глупее, чем ты есть, человек»

Пробираться к выходу пришлось в полном мраке. Свеча в верхней комнате догорела до утонувшего в плошке огрызка. Я на ощупь отыскал дверь, вторично стукнулся пострадавшим коленом о перила и наконец выбрался на улицу, с наслаждением вдыхая прохладный ветер. Безмолвное здание равнодушно таращилось в ночь темными окнами.

Привратник у входа в Гнездо укоризненно вздохнул при моем появлении, но без комментариев распахнул сворки дверей и позволил пройти. Как всегда я подавил нестерпимое желание виновато оправдаться — рудимент ушедшего детства, и помчался по центральной лестнице. Серьезные лица великих, чьи портреты в парадных рамах украшали стены, провожали меня задумчивыми взглядами. Каменные барельефы, изображавшие в основном драконов, демонстративно отворачивались.

— Кир!.. — кто-то окликнул меня так негромко и бесплотно, что я немедленно остановился и огляделся, надеясь, что это привидение.

С наступлением ночи большую часть светильников гасили, оставляя только светлячков под портретами, поэтому я не сразу заметил тоненькую фигурку, выступившую из боковой ниши. Фигурка поманила меня и пришлось пойти следом, хотя мне ужасно хотелось спать.

Вслед за белокожей, хрупкой, как цветок и нестерпимо рыжей девушкой, имя которой вечно вылетало из моей памяти, я протиснулся через полуоткрытую створку окна наружу. Туда, где узкий каменный выступ кольцом охватывал здание, служа нам своеобразным, хотя и несколько рискованным убежищем от наблюдательных глаз старших.

Впрочем, всем давно было ясно, что тайное убежище ни для кого в Гнезде не является тайной. Это детишки могут тешить себя иллюзиями, не замечая, что под их секретным карнизом, как правило, кружат раздраженные драконы, страхуя неосторожных. Повзрослев, мы понимали это, но к тому времени уже получали бессрочный пропуск в Город и необходимость в тайных убежищах исчезала. Кроме того, мы обзаводились собственным личным и чрезвычайно строгим стражем.

Но традиции сохранялись.

— А-а! — обрадовано сказал кто-то из темноты. — Вот и они…

— Я же говорила, что Таянна точно сумеет не заснуть, дожидаясь его, — донесся громкий, демонстративный шепот.

Нежная кожа Таянны, освещенная падающим из окна светом, стала такой же темной, как ее рыжие волосы. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Было довольно темно, но на фоне серебристой стены Гнезда можно было без труда различить привычную с детства компанию, разместившуюся рядком на узком карнизе, как птицы на ветке. Одиннадцать человек моего курса плюс Таянна, которая на год младше. Даже Аяр пришел.

— Иди к нам, Кир, — позвал голос Джеанны, и я стал пробираться к ней, переступая через чужие колени и каждый раз замирая ненадолго, чтобы переждать шальной ветер.

— Где это тебя носило? — лениво осведомилась Джеанна, когда я устроился рядом. — Мало тебе неприятностей?

— Одной больше, одной меньше, — отозвался я,

Сидевший слева Чаро молча сунул мне кружку, до краев наполненную его фирменным напитком, хлебнув который вы либо рискуете тут же на месте умереть от разрыва сердца, либо до конца жизни клянчить у Чаро рецепт, завещанный ему предками.

— Гм, — я сунул нос в кружку, убедился, что это именно то, о чем я подумал и озадачено спросил:

— По какому случаю торжество?

— Тинар умер вечером, — ответил кто-то невидимый и неузнаваемым голосом.

— Говорят, что его избили в Городе, — подхватил немедленно вмешался Шаур, который, естественно, не мог допустить, чтобы сенсацией делился кто-то другой.

— Так это был Тинар… — медленно выдохнул я, переваривая новость.

Несмотря на обычную достоверность сведений Тучакки, я, пожалуй, так до конца и не поверил, что рассказанная им история — правда. Но теперь, когда у мифической жертвы появилось реальное имя, отрицать свершившийся факт было бессмысленно.

— Ты слышал что-то? — спросила Джеанна, и я почувствовал, как остальные потянулись к нам, рискуя сверзиться с карниза. Не видя их, я ощущал в темноте взгляды — внимательные, недоверчивые, ожидающие и… да, растерянные.

— Так, краем уха… — неопределенно отозвался я и передал рассказ Тучакки.

Мгновение после этого царило всеобщее молчание. Каждый переваривал услышанное и готовился объявить, как я недавно: «этого не может быть!». Но первой заговорила рассудительная Имеритта, разом сбросив ненужные реплики.

— Что могло случиться с его драконом? — она смотрела на меня, но вопрос был обращен ко всем.

— Насколько мне известно, — неторопливо отозвался Нихор и я прямо-таки видел, как он привычно потирает лоб над сросшимися бровями, будто сгоняет растрепанные мысли в одно целое. — Тинар вполне ладил со своим драконом…

— Все мы вполне ладим… — отозвался хмуро Вейто. — До поры, до времени.

Джеанна, прищурившись, неприязненно покосилась на него.

— А вот то, что он сам затеял драку — вполне возможно, — Нихора было не так-то легко сбить с толку и если уж он начал говорить, то высказывал все, что хотел, чтобы вновь умолкнуть надолго.

— Драки — драками, — возразила Аллиа. — И раньше случалось, что наши дрались с горожанами, но до смертоубийства не доходило.

— Потому что не хотели связываться с драконами… — подсказал кто-то.

— Правильно, хотя и не только поэтому. В конце концов не всякая драка заканчивается смертью, а я слышала, что Тинара избили просто зверски, несмотря на присутствие дракона…

— Или вопреки его присутствию, — негромко вставила Джеанна.

— Тинар, конечно, вечно нарывался на склоки, — снова заговорил на редкость словоохотливый в этот вечер Нихор. — Но убивать его было в общем-то незачем. Следующим утром он обычно уже братался с теми, с кем дрался ночью…

— Может быть кто-то специально разозлил горожан? — предположила Джеанна.

— Зачем?

— Чтобы натравить горожан на Птенцов и доказать, что драконы тоже не всесильны, — осененный внезапной догадкой сказал я.

— Зачем? — на этот раз вопрос задал один только Аяр, и вместо меня ответила Аллиа:

— Ты, Аярчик, когда в последний раз был в Городе?

— Ну… — Аяр подумал немного и сказал с сомнением: — Давно.

— А друзья там у тебя есть?

— Ну…

— Ты, Аяр, летаешь слишком высоко над облаками. И так увлечен своим драконом, что забываешь смотреть вокруг.

— Допустим, — спокойно кивнул Аяр. — Тогда, может быть, тебя не затруднит пояснить мне то, что вам кажется очевидным?

— Город изменился, — словно сам себе сказал Вейто. — Люди стали другими. Они опасаются нас. И возможно, не зря.

— Что ты этим хочешь сказать? — резко осведомилась Джеанна.

— Только то, что мы сами не всегда знаем, какой силой владеем,

— Говори за себя! — сердито бросила девушка. Похоже, любая реплика Вейто вызывала у нее раздражение. Даже вполне справедливая.

— Честно говоря, мне показалось, что горожане просто встревожены теми убийствами… — вставил мирную реплику Аяр прежде, чем смутно забрезжившая ссора разгорелась.

— Город большой. Там каждый день кого-то убивают…

— Я слышал кое-что. Многие полагают, что странные трупы — плод ночных прогулок некоего Темного дракона.

— Да с чего они вообще решили связать этих несчастных с драконами?

— Смотрите!.. — вдруг вскрикнула молчаливая Таянна, вскакивая. Нихор, сидевший рядом, поспешно ухватил ее, страхуя.

Девушка указывала на Город, отсюда, с высоты похожий на темное море, полное золотых рыбок-огоньков. Рыбки непрерывно двигались, меняясь местами и исчезая. Зрелище было красивое, но привычное. И лишь приглядевшись, мы заметили то, на что указывала Таянна. Мерцающее море огней словно накрыла темная дымчатая тень, имеющая смутные, но различимые очертания.

— Так это правда… — потрясение выдохнул кто-то. Город обнимала тень гигантского темного дракона.

Монстр. Где-то в Городе…

Он всегда был таким, как все. Неотличимым от других настолько, что никто и никогда не запоминал его имени и внешности с первого раза, никто не выделял его среди других, никто не замечал его до тех пор, пока не возникала необходимость обнаружить его присутствие. Далее для вечно замотанных родителей он был просто одним из нескольких детей—недостаточно плохой, чтобы сердиться, недостаточно хороший, чтобы гордиться,

А он? А он всегда знал, что он другой. Не такой, как все, кто не замечает его.

И когда нечто, смутно дремавшее в его сознании, наконец, расправило крылья—он осознал свою уникальность.

Впервые это случилось давно, еще в юности.

Весенний день заканчивался, он только что распрощайся с девочкой, милостиво согласившейся позволить ему проводить себя до дома. Девочка была мила, в меру вздорна и весьма самолюбива, как все хорошенькие барышни. Ее рыжеватые мелкие кудряшки задорно шевелил ветер. На пухлой, беловато-розовой, как зефир шее переливались дешевенькие, но озорно подмигивающие желтые камешки, нанизанные на нитку. В отороченном лентой разрезе вышитой юбки то и дело завораживающе мелькали округлые, молочного оттенка, гладкие коленки.

В паре с ним она оказалась случайно, потому что рассорилась со своим ухажером. Но Он еще питал какие-то иллюзии до порога ее дома. Ровно до тех пор, пока барышня, в ответ на его предложения встретится снова, не посмотрела на него так… Не то, чтобы сердито или обиженно, скорее с недоумением. Как будто вообще только сейчас обнаружила его наличие.

Острая, безысходная обида, как заноза, засаженная чужим рассеянным взглядом в его душу, разбудила что-то. Что-то шевельнулось там, глубоко. Болезненное и при этом невообразимо волшебное, вливающее в него силы, наполняющее его скучную жизнь неожиданным светом и красками…

Он вдруг, четко осознал, что именно может сделать, чтобы вынуть из сердца занозу. Чтобы разом разрешить все терзающие его сомнения. Чтобы отсутствующее выражение исчезло из глаз надменной девчонки. Хотя в какой-то момент он понял, что и девчонка-то его уже не слишком волнует. Его завлекло то, что жило в нем самом. Что позволяю остро и внимательно смотреть на мир вокруг. Что позволяло вдыхать воздух полной грудью, различая оттенки запахов и чувств — страх, желание, боль, гнев… Он, как хищник, как умелый, великолепный хищник, выслеживал свою добычу, чтобы в нужный момент нанести удар и уйти безнаказанным триумфатором…

Он выследил ее. Он уволок ее буквально из-под носа зазевавшегося ухажера и далее успел полюбоваться на его озадаченно-обиженную физиономию бедняга полагал, что кокетливая барышня просто бросила его. Он успел вдоволь насмотреться в полные ужаса и изумления глаза своей жертвы, которая беззвучно билась буквально в нескольких шагах от возможного спасения. И понимала, что ей не уйти…

Хотя нет. Тогда он все-таки был недостаточно опытен, спешил и нервничал, поэтому бедняжка почти ничего не успела осознать, и толком насладиться происходящим ему не удалось. Впрочем, экстаз был, вне всякого сомнения. Но лишь позже Он понял, что этот экстаз, сродни длительному оргазму, приходил не в кульминационный момент гибели жертвы, а в процессе осуществления задуманного. Пока он был охотником. Пока он искал, планировал, выжидал, выставлял свои силки, обдумывал каждый следующий шаг…

А жертва? Опустошенная жертва вызвала у него омерзение и желание отомстить за то, что все уже кончилось. Что уже нельзя повторить заново. Пустая оболочка, фантик от конфеты, лишившийся сладкого содержимого, да еще и вызывающий смутное чувство вины. Он уничтожал то, что отработало свое. Что не может вернуть пьянящее чувство полета. Потому что Нечто в его душе, Повелитель, всесокрушающее божество внезапно исчезало, оставляя его наедине с только что содеянным. С его страхом. С его истинной сущностью трусливого существа, которое без присутствия Повелителя никогда бы не осмелилось ни на что подобное. И которое алчно жаждало вновь пережить всемогущество.

Он помнил в какой ужас пришел, обнаружив возле себя бездыханное тело своей первой жертвы. Страх, вперемешку с отвращением выворачивал его наизнанку. Он сдирал с себя одежду, казалось, пропитанную смертью. Он бежал, как можно дальше… Тогда он уехал из своего родного городка, лелея в душе странную смесь ужаса и желания. Желания повторить. Снова ощутить в себе нечто, разворачивающее всесильные крыла…

Четвертый день Листохода.

Утро я провел в библиотеке, пытаясь раздобыть любую информацию о Круге Зверей. То есть это уже потом я стал искать любую, а первоначально я пожелал получить вполне конкретную и наткнулся на совершенно неожиданное препятствие. Никаких особенно интересных упоминаний о Круге в основном фонде нашей обширной библиотеки не нашлось. И когда очередной библиотекарь, вернулся ни с чем, виновато разводя мохнатыми лапками, я серьезно задумался. Не может быть, чтобы в нашей библиотеке не содержалось сведений о таком заметном явлении. Во всяком случае сведений не только справочного характера… Помнится, Вевур говорил что-то о модной теме, которую освещал каждый уважающий себя «писака»… И где все? Уж чем-чем, а либерализмом мышления и букинистической жадностью Гнездо славилось издавна. Значит, книги должны быть. Так кому понадобилось прятать сведения о Круге Зверей?

Или не такое уж значимое было это явление?

Впрочем, кое-что я все-таки получил. Десяток учебников и исторических сборников, где Круг упоминался несколькими короткими нейтральными строками. Да, — утверждали учебники, — была такая подпольная организация. Ее члены носили маски зверей и птиц, чтобы скрыть свои лица, отсюда и название. Политикой Круга было поголовное и одновременное истребление драконов, ибо по их мнению они несли в мир смуту и зло. В организации состояли люди из разных слоев населения. В разное время ее членами числились и некоторые известные исторические личности, такие как Миран Лесовинный, Каэр Умач, Рарисса Шаоко и многие другие. Состоял в Круге Зверей и печально известный Гарим Мертвоголовый, но покинул его, не сойдясь с остальными членами общества в вопросах тактики. Умело проводимая управлением Круга политика и агитация привлекли на его сторону большое количество простых людей. Во время Великой войны Круг Зверей перешел на легальное положение. Под его руководством была осуществлена крупномасштабная операция по уничтожению драконов, имевшая прискорбные последствия. В годы депрессии и упадка, наступившие после Войны, Круг распался, хотя в последующие периоды его пытались возродить и во время, скажем, Двойной войны некоторые объединения провозглашали себя наследниками Круга Зверей, но по значимости воздействия на население они не шли ни в какое сравнение с изначальной организацией.

Прекрасно! Вот теперь мне все ясно и понятно…

Я с треском захлопнул книгу, подняв тучу пыли и заставив задремавшего на стопке бумаг дежурного библиотекаря, подскочить всполошено. Дымчатая шерстка его вздыбилась, а подслеповатые лимонные глазки расширились до размеров блюдца. Я извинительно поклонился, а потом побрел вдоль стеллажей, надеясь самостоятельно отыскать что-нибудь. Вдруг библиотекари не совсем поняли задание?

Несколько книжников увязались за мной, переваливаясь на коротеньких лапках, как щенки, но потом отстали, устроились кружком и принялись меланхолично чирикать.

На видном месте, как всегда, маячило несколько экземпляров «Книги Смут», чтение обязательное и способствующее расслаблению. Видимо потому, что стиль изложения такой… Патетически-убаюкивающий: «… И был изгнан человек со своим потомством из края блаженства. Изгнан в мир ему чуждый и страшный. И настали для людей времена смутные и злые. Мир вокруг был жесток и беспощаден. И стали люди горевать о своих бедах и молить о защитнике. И так горячо было их желание, что загорелись в их сердцах огни и родились из того пламени защитники, И стали они мудры и всесильны. И поклялись беречь людей ежечасно. Спасло людей рождение дракона. Но когда-нибудь настанет час исхода и тогда дракон пожертвует собой во имя спасения людей…».

— Пожертвуешь?

Презрительное молчание стало мне ответом… Ну и ладно.

Здоровенный плоский том едва не свалился на голову, когда я попытался вернуть только что взятую книгу («Население лесов Приозерья — выдуманное, и как оно есть на самом деле») обратно на полку. Том гулко ухнул о пол. Взметнулась пыль. Заверещали библиотекари, возмущенные таким варварством. Я поспешно поднял тяжеленную книгу, виновато расшаркиваясь.

«Большая книга Городов» — самоуверенно сообщала стертая надпись на обложке огромного тома, годившегося на роль семейной обеденной столешницы в каком-нибудь поселке карлов. Заинтересовавшись, я полистал плотные, желтоватые страницы, разыскивая знакомые места. Развернул вложенную карту… Ото! Вот это был город когда-то! Нет, я, конечно, знаю, что наш город за рекой был велик, но не настолько же… И куда все делось? Ушло под землю.

На развернутой карте были в четыре цвета обозначены разновременные границы города. Самая старая граница очерчивала примерную территорию с центром где-то в районе… Упокоища. А уже вторая граница сместилась правее, захватив и другой берег реки. А две последние окончательно перебрались за реку, заметно сократив аппетиты по захвату территорий. Это ж надо насколько город съехал от своего исходного центра.

Любопытно… Хотя чему удивляться — предки наши были ребята толковые и ухватистые.

Из книги выскользнул исписанный от руки листок и лениво спланировал куда-то под стеллаж. Беззвучно ругнувшись, я полез за ним.

Письмо какое-то… От кого-то к кому-то. Довольно старое.

«… Дорогой друг, спешу сообщить, что Ваши предположение о датировке найденных поселении скорее всего окажутся совершенно точными.

Как я Вам рассказывал в предыдущем письме, недавно приступивший к работе юноша, переведенный к нам из Заречья, делает поразительные успехи, и я думаю в будущем году рекомендовать его в аспирантуру в Звеницар (Не сочтите за труд, любезный друг, оказать протекцию сему талантливому молодому человеку). Так вот этот юноша придумал изумительный способ уточненной датировки предметов (О нем я Вам расскажу в отдельном письме. Или далее попытаюсь убедить автора метода написать толковую статью в Вестник). И согласно этому методу мы выяснили, что все нами открытые поселения гораздо, — гораздо! — моложе, чем мы решили сначала, отталкиваясь от их внешнего облика. То есть, как Вы и рискнули предположить, их возраст насчитывает едва ли века, а не тысячелетия, как думают традиционно. И таким образом, посмею высказать крамольную мысль, что цикл развития всей истории человечества гораздо короче и больше напоминает туго свернутую пружину с мелкими витками…

Страшно подумать, с какой бешеной скоростью должен идти прогресс, глядя на эти глинобитные хижины и на нынешние города. Всем давно известно, что история человечества идут циклично, от темных веков к векам просвещенным. Но почему? Ведь, наблюдая за животными, мы не видим в их эволюции такого темпа. Это присуще только разумным существам? Но отчего тогда наш цикл развития все время прерывается и отчего мы скатываемся каждый раз в темные века? Вы же помните находки Габерга? Наш юный гений выяснил, что эти циклопические сооружения, вершина инженерной мысли по возрасту гораздо старше недавно найденных нами поселков. Что же стряслось с древними инженерами, до высот мысли которых даже сейчас мы не способны добраться? Войны? Людей с людьми? Людей с драконами?.. Да, я слышал многих, кто склонен обвинять драконов в том, что те, де, не позволяют людям прыгнуть высоко. Как слышал и других, кто утверждает, что только благодаря драконам люди способны стремительно выбираться из мрака смутного времени… Не знаю, не знаю… Известно одно — «муравейники Габерга» были разрушены людьми. Это не вызывает никаких сомнений. И Храм Мерцающих разнесла толпа. И Библиотеку Первограда сожгли местные жители…

Мы тут на днях в соседнее село наведались, так там местные жители на камни разобрали остатки древнего Верхнего города, чтобы укрепить внешнюю стену вокруг поселка. Их понять можно, из леса то и дело выходят лешники, стену разрушают, а каменоломен поблизости нет. И вот под непонимающими взглядами аборигенов мы весь день пытались срисовать мозаику с тех фрагментов, что уцелели… Смешно и тщетно…»

Бумага похрустывала от старости и строчки почти выцвели. Это ж сколько лет письмо так и лежит тут, забытое кем-то? Поколебавшись, я вернул листок обратно в «Большую книгу…».

Так, а это что такое расписное? «Наставление радивым родителям» — гласило затейливо выведенное наименование.

«…всячески ограждайте ваше чадо от дел бесполезных и суетных, как-то любые занятия не имеющие отношения к повседневным заботам. Ибо даже простое созерцание глади озера способно поселить в детский ум отрешенность и зыбкость.

Потрудитесь придумывать вашему чаду множество дел с самых малых лет, ибо тогда в голове его не останется места для праздного. Внимательно следите за тем, куда смотрит и что слушает ваше чадо, ибо и через глаза его в душу способны влиться ядовитые потоки. Не позволяйте вашему чаду пустопорожних бесед. Но пусть он не молчит, ибо молчание порождает в итоге смуту, как а тихой запруде рождаются омуты. Рекомендуем научить его напевать привычные песни или повторять праведные строки…

Избавьтесь от книг в вашем доме, поскольку в них главный источник заразы. Прикоснувшийся к книге по доброй воле — погибнет.

… Если же вас постигло несчастье и ваше любимое чадо оказалось отравленным поганой кровью, не отчаивайтесь. Еще есть надежда вернуть его в лоно семьи. Тяжелый физический труд, не оставляющий времени и сил размышлять о непотребном. Еженощный и ежедневный любящий контроль за жизнью вашего чада. Множество простых и незатейливых, но отнимающих внимание занятии…

… возможны и более щадящие способы излечения. Там где не помогла строгость, поможет мягкость и попустительство. Приятные молодому телу занятия надолго отвлекут ваше чадо от отравы. Охота, обильная пища, сладострастные забавы и прочая способны вытравить всосавшийся яд из души вашего наследника…»

Я не сдержался и захохотал, представляя, как заботливые родители оттаскивают любимого дитятю от книг и волокут его в вертеп. А что? Могло и сработать… Во всяком случае действеннее, чем повторение «праведных строк».

Библиотекари рассерженно зафырчали.

Рассеянно рассматривая корешки книг, я сам не заметил, как приблизился к противоположному концу библиотечного зала, примыкающего к комнате наставников. Дверь здесь всегда была закрыта, и я вспомнил о ней лишь потому, что услышал доносившиеся из логова наставников голоса.

— … это просто неразумно, — сердито проговорил голос наставника Анвера. — Мы не имеем права уподобляться невеждам. В конце концов это нелепо!

— … отказываются… — отозвался чей-то едва различимый голос.

— Мы обязаны защищать Рубеж вне зависимости от отношений с Городом ли, деревнями, или друг с другом. Вы понимаете это?

— … — невнятная реплика в ответ.

— … это детский лепет! Ах, вы так, тогда я вам вот этак!..

— … вы вспомнили о детях, — голос второго собеседника приблизился ненадолго, и я узнал наставника Бахтара. — У нас здесь полторы сотни детей, часть из которых дошкольного возраста. Может быть следует… — Бахтар снова отдалился и конец фразы растаял.

— … безумие! — выдохнул Анвер. — Разве Город вам уже угрожает? Может быть вы хотите начать срочную эвакуацию?

— … — снова слов не разобрать.

— … бред чистейшей воды! Наших детей защищает сила, равной которой нет в мире. А кто защитит детей в Городе?..

— Что вы так всполошились? — вступил третий голос. — Ничего катастрофического пока не произошло…

— … — неясно, но тоном ниже.

— Согласен. Инцидент с мальчиком прискорбный и необъяснимый. Город и в самом деле несколько взбудоражен. Следует соблюдать осторожность. Но не паниковать, а принимать адекватные меры…

— … не можем отменить Праздник только по этим причинам. И уж тем более не можем отменить дежурства. Если Город полагает, что мы виновны, нам следует объясняться, а не затевать воину. Мы обязаны хранить мир и разум. Разве не в этом суть существования нашего заведения?..

— … — негодование и истерический напор в ответ.

— Я вас прошу! Ну что вы несете? О каких невинных душах вы говорите? У нас не монастырь… нормальные разумные мальчики и девочки, которые ежедневно бывают в Городе и не только там. Которых берегут их драконы. Вы планируете посадить их под замок? А у них вы спросили?..

— Нет, это вы ошибаетесь! Мы обязаны спрашивать их мнение, потому что…

Я повернул голову и встретился с укоризненным взглядом семи пушистых библиотекарей, устроившихся на одной из полок. Маленькие книжники не одобряли подслушивание. Делать вид, что я задержался здесь случайно было глупо, поэтому я поспешил ретироваться.

Любопытно… Оказывается, преподавательский состав встревожен больше, чем мы сами. Хотя, что тут удивительного?

На выходе меня перехватила Джеанна.

— Собираешься прогуляться?

— Да, тут недалеко…

— Возьми меня с собой, — попросила она, глядя в сторону.

Сегодня не было и следа обычной неукротимости Джеанны. Смирная, серьезная девушка, с опущенным взором. Послушница, да и только… Надо полагать, произошло что-то из ряда вон выходящее. Но от вопросов я воздержался. Если Джеанна захочет поделиться своими проблемами — она расскажет сама.

— А меня не прихватите? — спросил столь же мрачный Вейто, появляясь словно из ниоткуда. — Тоскливо здесь сегодня… И пойти мне некуда.

— Что так? — удивился я, пытаясь вспомнить, а были ли у Вейто друзья в Гнезде или за его пределами, но так и не вспомнил.

Честно говоря, тащить с собой целую непредусмотренную компанию мне не хотелось. Однако с другой стороны и отказывать им повода не было. Я с надеждой посмотрел на хмурую Джеанну, но она, как ни странно, лишь безразлично повела плечом. Кто бы мог подумать? Поэтому я кивнул:

— Поехали, если хочется. Приключений не обещаю…

Необходимость запастись в конюшне Гнезда лошадьми на несколько минут вернула оживление на лица моих спутников. «Не далеко, говоришь?..» — пробормотала Джеанна, выбирая серую кобылу, свою любимицу, обладавшую несносным характером. Собственно именно поэтому Джеанна всегда могла рассчитывать на нее, ибо никто больше не смел оседлать серую. Вейто грустно оглядел лошадиный ряд и в его голубых глазах отчетливо проступило малодушное желание воздержаться от прогулки, но он мужественно одолел его и двинулся к самому спокойному жеребцу, баловню местной малышни.

— Видишь? — шепнула мне Джеанна, кивнув на Вейто. — А ты еще спрашивал, какие у него проблемы с драконом…

Я с любопытством понаблюдал, как Вейто управляется с конем. Смирный скакун немедленно встрепенулся, нехорошо оживился, замотал головой и загарцевал на месте, словно горячий чистокровка. Вейто пытался с ним сладить без особого успеха, что было по меньшей мере странно.

Мне подумалось, что я не так много знаю об этом парне…

Он прибыл к нам в Гнездо в начале прошлой весны и как-то не особо себя проявил. Я даже толком не знал, чем он занимается. Но за время, проведенное бок о бок волей-неволей кое-что успеваешь узнать. И можно было с почти полной уверенностью утверждать, что трусом Вейто не был. Однажды он на спор спустился по сплетенной из простыней лестнице с одного внешнего карниза до другого, а расстояние между ними — четыре этажа плюс еще девятнадцать до земли в случае неуспеха безумной затеи. И дежурить нам приходилось не раз вместе. За Рубежом я его не видел, но во всяком случае в пределах этой реальности он вполне успешно управлялся со своим драконом. Мне и в голову не приходило, что у него есть какие-то трудности!..

— А ты знаешь, — неожиданно произнесла Джеанна, наблюдавшая за мучениями коня и нерасторопного всадника, пытавшихся синхронизировать свои действия, — что первой жертвой этого городского душителя стала подружка Вейто?

— Что? — изумился я. — В первый раз слышу!

— Ну да, такой скандал не для широкой публики… Она была студенткой. И между прочим, в ее убийстве подозревали поначалу его. Они, вроде поссорились накануне. Или были вместе в день убийства… Не помню точно.

— Да ну, бред. Ты посмотри на него. Можешь представить себе Вейто во гневе душащего свою девушку? — невольно засмеялся я.

— Не могу, — серьезно отозвалась Джеанна. — Вот это и настораживает…

— Погоди, чего это ты? Во-первых, раз его не задержали тогда, значит, сочли невиновным. Во-вторых, душителя же арестовали… — Я вспомнил разговор с Тучаккой и осекся. И добавил с досадой: — И вообще, не знаю, что у тебя за претензии к этому бедняге?

— Никакой он не бедняга. А лицемер!

— И поэтому ты согласилась взять его в нашу компанию?

— Может, удастся узнать его поближе? — неопределенно повела плечами Джеанна. — Так мы едем или нет? — И она ударила кобылу пятками в бока, устремляясь вперед.

Полный недоумения, я направил своего коня вслед. Вейто затрусил за нами. Упорный он все-таки.

Нет, что бы там не утверждали невежды, полет верхом на драконе не имеет ничего общего с верховой ездой. Каждое из этих искусств имеет свою специфику, и если ты хороший драконий всадник, то это еще не значит, что ты хороший наездник… Это я так, к слову. Вспоминаю об этом каждый раз, когда сажусь в обычное седло.

— Куда это ты нас тащишь? — слегка удивилась Джеанна, когда мы миновали поворот к Городу.

— Тебе там понравится, — пообещал я. — У тебя как раз подходящее настроение…

Джеанна подозрительно посмотрела на меня, состроила гримаску и вновь принялась сумрачно изучать землю под копытами своей лошади. Вейто не спросил ничего, слишком поглощенный необходимостью соблюдать равновесие Вид у него был несчастный. Но, во всяком случае, скучать ему не приходилось.

Дорога, которую я выбрал, тянулась вдоль Реки, послушно подчиняясь извивам и изгибам русла. Даже отсюда было видно, что почти весь правый берег застроен домами, домишками, хижинами, складами и пристанями. Наш берег, левый, традиционно оставался пустынным. Здесь высилась только одинокая башня Гнезда, да немногочисленные хозяйственные пристройки около нее. Все остальное пространство — слегка всхолмленную равнину — до самого горизонта занимали только рощи, овраги, крохотные озера и многочисленные проплешины мертвой земли. Со стороны эти проплешины казались ничем неотличимыми от соседних участков, разве что цвет немного другой, да более жесткая и кустистая трава обметана неприятным бурым напетом. Но стоило слегка копнуть землю там — и под тонким слоем почвы обнаруживалось огромное количество металлических обломков, человеческих и нечеловеческих костей, странных предметов, о назначении которых никто не хотел и гадать…

— Ты не мог сразу сказать, что направляешься на кладбище? — задумчиво осведомилась Джеанна, при виде полуразрушенной ограды Упокоища.

— А ты не спрашивала, — хмыкнул я. — Разве тебе не нравится? Чудесный уголок…

— Что ты потерял здесь? Или как Шаро ищешь могилы предков?

— Какой еще Шаро?

— Да есть такой… Блондин и зануда. Пытается отыскать следы своих родичей… — Джеанна поморщилась. О своих родственниках она вспоминать не любила.

— Просто хочу пообщаться с одним знакомым, — пояснил я. — И добыть кое-какую информацию.

— Пообщаться? — Джеанна с сомнением оглядела меня. — И лопату не захватил?

Я подарил ей свою коронную улыбку и направил коня в пролом кладбищенской ограды.

И окунулся в царство покоя.

Кладбище встретило гостей негромкой птичьей перекличкой и безлюдьем. Меланхолично шелестели деревья. Ветер рассеянно теребил их пожелтевшие прядки. Молчаливо и равнодушно высились останки Святилища, темные и неровно обкусанные, как разрушенный зуб. Сейчас оттуда не доносилось ни звука. Даже наши кони притихли и спокойно шли на поводу, осторожно ступая между близко лежащими плитами.

Я мгновение поколебался, выбирая направление. Воспоминания о моем последнем посещении Упокоища слегка плавали, растворенные тяжким похмельем позапрошлого утра. Однако обнаружить памятную плиту Пебло Качальника оказалось не так уж и сложно, а уж к склепу ноги сами вынесли.

— Погоди-ка, — Джеанна, прищурив один глаз, огляделась. — Кажется, я здесь была прошлой весной. Одна моя знакомая затащила меня сюда познакомить с великим Ранвевуром, который, по ее словам, поселился здесь… Естественно, никого мы здесь не застали.

— Ранвевур? — переспросил я. — А кто это?

— Темнота! — констатировала снисходительно Джеанна. — Это был лучший художник современности… В семь лет он создал панно, которое теперь украшает парадный зал центральной Галереи… Он написал картину, которую даже ты наверняка видел — «Песнь Весны».

«Песнь Весны» я действительно видел, но в данный момент меня беспокоило другое.

— А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? — спросил я. — Он умер?

— Многие считают именно так, — Джеанна пожала плечами. — Однажды он исчез и больше его никто не видел. Говорили, что он не смог оправиться от смерти своей жены, которая умерла совсем молодой, через два года после свадьбы…

— Как интересно, — медленно проговорил я, — В этом симпатичном склепе тоже живет бывший художник. Только зовут его просто Вевур.

— И впрямь интересно, — согласилась Джеанна, изучая домик. — И ты знаком с ним?

— Не просто знаком, — вмешался знакомый голос. — Этот парень прямо-таки преследует меня. Ты не влюбился часом, Птенец?

Вевур стоял неподалеку под деревом, нагруженный вязанкой сучьев и довольно ухмылялся. Колючка у его ног лениво зевал. Вейто, задержавшийся у одной из могильных плит, теперь неслышно подходил к художнику сзади и мимикой спрашивал у нас не требуется ли поддержка. Джеанна впервые в жизни выглядела откровенно ошеломленной.

Я сузил глаза.

— Не сердись, Птах, — Вевур ссыпал на землю охапку хвороста и добавил дружелюбно. — Рад видеть, что вчерашняя авантюра закончилась для тебя благополучно. Что привело тебя и твоих друзей в мою скромную лачугу?

— Вы предложили продемонстрировать свою богатую коллекцию, — сумрачно отозвался я. — Вот я и привел ценителей.

— Попроси, пожалуйста, своего третьего ценителя не подкрадываться из-за спины. Колючка не любит резких движений, — мирно сказал Вевур, — Прошу вас, дорогие гости, проходите…

— Это не может быть он! — отчаянно прошептала Джеанна, глядя вслед художнику, нырявшему в дверь склепа. — Это несправедливо!

Я только пожал плечами, не зная, как ответить на ее несколько загадочную реплику и двинулся за хозяином. Честно говоря, я уже начал жалеть, что приехал сюда. Пожалуй, мысль была не так хороша, как мне казалось. И уж мне точно не следовало тащить с собой других.

Впрочем, вскоре выяснилось, что не все так безнадежно. Джеанна и Вейто зачарованно бродили по жилищу Вевура, изучая сокровища, выставленные во второй комнате. Той, куда мне не удалось заглянуть во время предыдущего визита. Впрочем, если Вейто благоговейно созерцал предметы, умело отреставрированные и выставленные со знанием дела, то Джеанна рассматривала, в основном, небрежно развешанные по стенам рисунки и наброски, только изредка отрываясь от них, чтобы искоса взглянуть на хозяина дома. От ее недавней меланхолии не осталось и следа. Зеленые глаза мерцали.

Вевур не вмешивался в экскурсии. Устроился в углу со стаканом и молчал. Колючка клубком свернулся у его ног и, похоже, крепко заснул. На его шкурку налипли сухие, разноцветные листья, отчего он выглядел таким же залатанным, как костюм его хозяина.

— Вы не опасаетесь держать это все здесь? — наконец спросил Вейто, оборачиваясь. — Я вижу, у вас здесь есть даже работы Луко Кустаря?

— Неплохо, юноша, — Вевур заинтересованно взглянул на Вейто. — Не всякий способен отличить работу Кустаря.

— По этой причине его почти и не подделывают, — отозвался охотно Вейто. — Я читал кое-что…

— Большая редкость в наше время, — пробормотал Вевур, улыбаясь. — Если вам интересно, я могу показать еще некоторые вещи, которые я даже не стал выставлять здесь, поскольку все равно никто не оценит их уникальности…

Теперь засветилась пара голубых глаз. Экий зажигающий эффект производит этот небритый тип. Ну не смотритель на кладбище, а фонарщик на вечерней улице!

— А что касается охраны… — Вевур задумчиво покачал стакан. — Кому придет в голову тащиться на старое кладбище и рыскать по забытым склепам?

— Кладбищенским ворам, например, — подсказала Джеанна.

— Воры смертельно боятся Упокоища, и не без оснований надо заметить.

— Тут правда водятся призраки?

— Косяками снуют, — без тени иронии в голосе отозвался Вевур. — Это же старинное уважаемое кладбище. Тут каждая вторая могила заговорена. К тому же весь город считает, что тут проживают призраки. Как же им не завестись? Вреда случайным прохожим особого они не чинят, но могут и покалечить маленько, если могилы разорять… Впрочем, на всякий случай, для самых настырных у меня предусмотрена система защиты… — Он обвел свое жилище неопределенным жестом и закончил: — Хотя она, собственно, исключительно для подстраховки. Мои коллекции здесь, как правило, не задерживаются. Соберу нужное количество безделушек и переправляю их в Город, в галереи…

— Так это не ваша коллекция? — спросил слегка разочарованно Вейто.

— Моя, — ответил Вевур. — Просто не люблю, когда все это пылится в чулане. Пусть даже в моем. Такие вещи должны видеть люди…

— А для кого вот эта выставка?

— Для вас… — Вевур усмехнулся.

Поскольку я не принимал участия в разговоре, ибо относился к тем смертным, которые представления не имеют о работах Луко Кустаря, мне оставалось только делать умное лицо и сосредоточено разглядывать экспозицию. Вскоре я заметил старого знакомца — Жезл. Вевур перехватил мой взгляд и спросил негромко;

— Ты ведь из-за этого пришел? Хочешь знать?

Я не стал отрицать.

— Зачем? — не отставал Вевур.

— Врожденная любознательность.

— И что бы тебе хотелось откусить в первую очередь?

— Кусок от каравая именующегося Кругом Зве… — Помятая физиономия художника так перекосилась, что я осекся, зачарованно уставившись на него.

— Пойдем-ка прогуляемся, — пробормотал он, справляясь со своей мимикой. — Пусть твои приятели пока раз влекут себя сами…

Он вышел за дверь. Джеанна и Вейто удивленно обернулись, когда я двинулся следом, но не сделали попытки пойти следом. На вопросительный взгляд Джеанны я отрицательно качнул головой.

Вевур не захватил с собой стакана, поэтому после долгого рытья в карманах на свет была извлечена потрескавшаяся трубка из темного дерева и разожжена в результате цепочки изрядных ухищрений. В небеса поплыли белесые облачка дыма, распространяющего странноватый запах.

— Вообще-то не люблю я эту тему, — признался неохотно Вевур, глядя мимо меня. — Мои драгоценные родители состояли в Круге. Одним прекрасным вечером они едва не принесли меня в жертву во имя великой цели. Мой дракон был еще слишком слаб тогда, чтобы защитить… Не самое умилительное воспоминание из моего детства… — Он вынул трубку изо рта, с сомнением оглядел ее и проворчал: — Что еще за дрянь? Давно я не проверял свои запасы…

— Так значит, настоящий Круг все-таки возрожден?

— Он никогда и не был мертв. Драконы сами обманули себя, выдавая желаемое за действительное. Неужто они всерьез полагали, что подобное течение можно уничтожить? Это как подземные воды — существуют всегда и время от времени пробиваются на поверхность родниками. Один источник погибнет, другой проклюнется…

— И что представляло собой это течение?

— Ты в библиотеке был?

— Был. И пришел после этого к вам.

— Отчего же? В Гнезде, помнится, была шикарная подборка книг на эту тему… — удивился Вевур. — Куда дели? Сроду не поверю, что у кого-то из буквоедов поднялась рука уничтожить их. Не иначе припрятали от просто душных и невинных.

— В нашей библиотеке нет закрытых отделов, — неуверенно возразил я. Вевур как-то со значением хмыкнул.

— Птенец! Ну что ты как маленький, честное слово… Впрочем, ничего странного. — Он потер лоб, раздумывая. — Я, увы, не специалист по Кругу. Так, нахватался отрывков. Тебе бы пообщаться со знатоками, если ты и впрямь заинтересован. С Закиром, например…

— С кем?

— Да с тем стариканом, которого ты видел вчера. Собеседник он чудовищный, но знает много.

— Может, и пообщаюсь, позже. Но ведь это именно вы первым помянули Круг.

— Брякнул не подумав, не знал, что пристанешь, — пробурчал огорченно Вевур. — Что бы тебе рассказать эдакого, чтобы отвязаться… — Он вздохнул тяжко, постучал корешком трубки по зубам и осведомился: — Знаешь, отчего Круг Зверей получил такое название?

— Потому что они носили маски зверей для конспирации.

— А почему именно зверей? Не знаешь? Ну, хоть чем-то с тобой поделюсь… — Вевур оживился. — Есть две версии. По мнению создателей Круга драконы не являются естественными созданиями, а есть они извращенный плод человеческой гордыни и разума. Они неестественны и оттого опасны. Природа не породила этих чудовищ, следовательно, они подлежат уничтожению. Маски зверей как раз символизируют природу. Обычные лесные звери противопоставляются драконам. Природа, так сказать, своими руками уничтожает нечисть… Примерно так гласит первое объяснение, признанное официально. Но есть и второе, которое даже большинством членов Круга не считается правдоподобным. По этой версии на наших небесах, давным-давно существовало некое мифическое созвездие, со стоящее из силуэтов животных — звериный круг. Вроде бы это созвездие несло мир и добро тем, кто видел его. Но потом произошло нечто ужасное, и вместо звериного круга на небесах появился холодный и злой Дракон, от неспящего Ока которого кроме неприятностей никто ничего и не ждет. А новообразованный Круг Зверей должен поста вить перед собой целью ни больше не меньше — свержение проклятого созвездия с небосклона и восстановление на старом месте звериной компании… Даже самые отъявленные фанатики понимали, что это немыслимо, поэтому вторая версия никогда не пользовалась популярностью…

— Чем они занимались, кроме того, что убивали драконов?

— Ну, допустим, драконов они не особенно убивали, Тебе ли не знать, что убить дракона почти невозможно. «Почти» — зацепился мысленно я, но вслух выдал более актуальное возражение:

— Зато можно попробовать убить его всадника.

— Вот ты и ответил сам на свой вопрос.

— В таком случае они были просто убийцами, — пожал я плечами. — Чем же Круг так привлекал всех? Ведь вы говорили, да и в учебниках написано, что состояли в нем не только мерзавцы, которым все равно кого прибить…

— Нашел знатока, — проворчал Вевур. — Мне кое-что известно о традициях и обычаях Круга, о вещах, которыми они пользовались, об определенных ритуалах, но о сущности этого общества, о его намерениях, тайнах я знаю не больше, чем любой обыватель… — Он звучно поскреб щетину на подбородке, размышляя. — Безусловно, далеко не все они были просто убийцами. Они сражались за идею. Драконы — это зло, значит надо избавить мир от зла. Время было смутное, жесткое, стремительное. Если для того, чтобы уничтожить дракона требовалось убить и его владельца, что ж, это цена, которую они платили. Военные законы. Ведь и драконы не щадили их…

— Чепуха, драконы не убивают людей!

— Откуда тебе это известно? Что мы все знаем о них? Только то, что они позволяют знать о себе? Ты владеешь драконом, ты подчиняешь его своей воле, но ты сам понимаешь, какую силу контролируешь? И контролируешь ли?

— Хорошо, согласен. Мы знаем о драконах мало, но откуда Кругу знать о них? Кто-нибудь из всадников был его членом?

— Ходили слухи, что в обществе состояли бывшие владельцы драконов. Но основным источником информации были не они. Круг веками исследовал драконов и все, связанное с ними. Говорят, им удалось раскрыть тайну, как нейтрализовать драконью силу и оттого их нападения на Птенцов заканчивались достаточно удачно.

— Слухи, слухи, слухи…

— Получай, что просил. Я предупреждал… — Он поднес трубку ко рту, затянулся на этот раз с явным удовольствием и проговорил неспешно. — Опять-таки по слухам существует некое пророчество, которое многие из Круга считали своей путеводной нитью. Звучит оно… м-м… Что-то вроде «драконы берегли нас, драконы нас и погубят…». Нет, не так… «Спасло нас рождение дракона. Спасет нас его смерть»… Хотя, нет, это тоже из «Книги Смут». Погоди, как же там? — Художник снова постучал черенком по зубам, воздев очи горе. — О! В неведомом краю в неведомый час, под слепящим, святым сиянием великий герой отрубит голову последнему дракону, мир перевернется и воцарится на земле покой и благость… Примерно так утверждает одна старая, забытая, полузапрещенная сказка, — удовлетворенно кивнул он.

— Что это значит?

— Ну и вопрос! — ухмыльнулся Вевур. — Вроде вопроса о смысле жизни…

— Вы что-то говорили о подземных ходах и тайных убежищах Круга?

— О тайных убежищах я не говорил ни слова, не выдумывай, — усмехнулся Вевур. — А что касается подземных ходов… Мне приходилось заглядывать кое-куда, и могу утверждать со всей ответственностью — под Городом с давних времен похоронен еще целый город, раз в десять больше существующего. Естественно, он давно заброшен и прогулки там более, чем опасны. Впрочем, об этом все знают. Как и о том, что кроме всяческих пакостей под Городом дремлет и что-то… другое. Горожане-то и под страхом смерти не полезут вниз. — Он неожиданно засмеялся. — Ты, кстати, знаешь, как подбирают людей в команды канализационных рабочих? Там же все сплошь сумасшедшие! И Ритуал посвящения у них изумительный… Впрочем, ладно, это не для детей, расскажу, когда подрастешь.

Я закатил глаза, но перебивать не стал.

— … но находятся безумцы и среди простецов, которые осмеливаются бродить по лабиринту. Это, как правило, пещерники. Они и выносят наверх многочисленные вещички. Среди старинного хлама время от времени попадаются относительно свежие предметы, большая часть которых, так или иначе, соприкасается с Кругом. Однажды мне и самому довелось забрести в неприятное место, где, судя по всему, в давние лета было оборудовано одно из святилищ Круга. Оно, естественно, заброшено, но, несмотря на это, мне только чудом удалось выбраться оттуда. Подобного количества все еще действующих ловушек на каждом шагу мне не доводилось встречать даже в Полях Габирора. Вот, собственно, почему я и не советовал бы тебе туда лезть.

— Что мне там может понадобиться, — отозвался я рассеянно. — Сувениры собирать?..

— Как я погляжу, ты Птенец любопытный. И не уймешься, пока клюв не расшибешь… Так что рекомендую все же более безопасный способ изысканий… В закрытом разделе библиотеки.

— Я же сказал…

— Давай-ка я тебе кое-что накарябаю… — пробормотал Вевуру, суетливо копаясь в карманах своей неряшливой хламиды и, наконец, добывая изрядно замусоленный листок бумаги с прилипшими табачными и хлебными крошками и огрызок карандаша.

Что-то и впрямь «накарябал» — иначе его каракули и не назовешь — и отдал мне. Я не спешил брать мятый клочок.

— Отдай это наставнику Анверу, — велел Вевур, ухмыляясь. — Да не трусь, он мой давний знакомый.

Я сомнением взял записку. Угольные значки, нацарапанные на грязной бумаге, отчетливо выводили какую-то замысловатую, абсолютно нечитаемую вязь.

— Бери, бери, не пожалеешь… — Художник загадочно улыбался, собираясь добавить еще что-то, но не успел. Из ближайших к нам кустов внезапно возник давешний старик-ученый, отряхнул со своей одежды сор, осыпавшийся с веток, и сердито проворчал, обращаясь к Вевуру:

— Чего мальчишке голову морочишь, бездельник? Подземелья, катакомбы!.. Полезет туда, свернет шею, кто отвечать будет?

— Наверняка, не я, — пробормотал Вевур, продолжая безмятежно скалиться.

— Ба-а! Да здесь целый цыплячий выводок! — воскликнул старик, заметив лошадей. — Прикармливаешь ты их здесь, что ли?

— Как можно! — воскликнул Вевур. — Молодежь тянется к искусству! Прослышали про мою коллекцию, вот и прибыли посмотреть.

— А, может, прослышали про твою бутылочную коллекцию? — осведомился старик, смерив меня прищуренным глазом. — Вот от этого молодца, что был здесь недавно в непотребном виде…

— Ну, почему же в непотребном… — начал было я, но получил немедленный отпор:

— А вы не вмешивайтесь, юноша, когда разговаривают старшие. Чему вас только учат!

— Во всяком случае, не сидеть в кустах и не подслушивать чужие разговоры, — огрызнулся я.

Вевур крякнул, подавившись дымом, а старик уставился на меня прозрачными, светлыми глазами.

— А ты действительно Птенец? Помнится в старые времена в этом солидном и добропорядочном заведении давали куда более приличное воспитание… — Он обернулся к Вевуру. — Ночью северную ограду повалило ветром. Говорил же, что жужли ее подточили, а ты, лентяй, даже не почешешься, пока тебя носом не ткнут!

— К обеду схожу, посмотрю, — флегматично пообещал Вевур. — Вроде гостей не ждем нынче.

— Тебе все оправдание… — Старик круто развернулся, чуть прихрамывая, зашагал по дорожке к Святилищу, внезапно снова остановился и произнес, оглядываясь через плечо:

— Раз уж ты здесь, парень, пойдем со мной. Мне нужен Птенец…

— Что? — Я просто опешил.

— Хочешь заставить старика уговаривать себя? — неприятным голосом спросил он. — Все вы такие…

На языке вертелся достойный ответ, однако я придержал его, услышал негромкий совет Вевура:

— Не злись, ступай. Это может быть интересным.

Мгновение поколебавшись, я все же неохотно последовал за стариком, который уже широкими шагами удалялся к развалинам.

В Святилищах целых и разрушенных мне бывать доводилось не раз, но как ни странно в это, расположенное почти рядом с Гнездом, я так и не удосужился заглянуть. Просто потому, что не ожидал увидеть ничего интересного, тем более, что постройка была почти сожжена еще во времена Великой войны. Все Святилища Хранящего Мир похожи друг на друга, как драконьи капризы. Снаружи их украшают барельефами и каменными чудищами — якобы мир полон угроз. Внутри разрисовывают всяческими умилительно-героическими сценами на тему: дракон, стерегущий покой вселенной. Считается, что в Святилище любой человек должен испытывать умиротворение и наслаждаться гармонией того, что видит, слышит и чувствует.

Если верить карте, что не так давно я рассматривал в библиотеке — здешнее Святилище могло быть выстроено на весьма древнем фундаменте. Или вообще уцелеть с незапамятных времен… Хотя вряд ли. После стольких сражении здесь ничего бы не уцелело.

Вблизи Святилище оказалось не таким уж и безвозвратно разрушенным, как считалось, но зато безнадежно обычным. Ну просто слепок с других. Или другие — слепки с этого, учитывая хронологию.

Я разочарованно озирался.

— Осторожнее! — неожиданно вскрикнул старик, едва я споткнулся о незамеченный порожек при входе, но прежде, чем я успел удивиться внезапному проявлению заботы, он сварливо добавил: — Не хватайся руками! Я пол дня отскребал это в одиночку!

Я машинально убрал руку от стенки, на которую оперся, чтобы не упасть, обнаружив довольно большой фрагмент настенной росписи, уцелевший при пожаре и недавно очищенный от копоти. Фрагмент изображал дракона, накрывающего крылом город. Сюжет был традиционен — дракон защищает людей. Однако не до конца стертая копоть затемнила рисунок, подчеркнула тени и полутона, и потому дракон, склонившийся над крышами домов выглядел зловещим… Или я просто не могу выбросить из памяти вчерашнего темного дракона?

Внутри Святилища было довольно светло, несмотря на закопченные стены. Крыша уцелела при пожаре, но время и непогода потрепали ее и испещрили прорехами, а часть перекрытий обрушилась, засыпав мозаичный пол бесчисленными каменными обломками. Наружные, местами обвалившиеся стены торчали обкусанными зубцами, грозя вот-вот окончательно рухнуть.

Вот и оценивай тут гармоничность постройки…

— Если будешь глазеть по сторонам — свернешь себе шею, — пообещал старик брюзгливо. — И мне придется снова здесь прибираться…

Я вздохнул, продолжая осматриваться. На самом деле здесь было много занятного. Начиная от действительно хорошей росписи и мозаики, заканчивая… Да, здесь тоже это слышно.

По традиции в стены и в потолок Святилищ умелые мастера помещали медные или глиняные трубки особым хитрым способом. И стоило подуть ветру, как под куполом постройки рождалась едва уловимая, но явственная мелодия. У каждой постройки — своя собственная. Надо только уметь слушать… Я прислушался и поморщился. То ли строители сэкономили на обладателе музыкального слуха, то ли из-за разрушения стен и крыши, но хаотичное посвистывание и завывание вряд ли можно было назвать мелодичной композицией звуков. Хотя что-то в ней было… Огибая обломки, я сделал несколько шагов, пытаясь поймать музыку. Поискать точку просветления, как говаривали в народе. Конечно же споткнулся, едва не кувыркнулся, когда ветхая деревянная половица рассыпалась у меня под ступней и огласил помещение сдавленным и совсем немелодичным рычанием.

Здесь не то, что жить, просто находиться было опасно. Однако, судя по некоторым приметам, старик-ученый здесь обитал явно не первый день. На некоторых каменных уступах лежали стопки книг, всевозможные механические летали, стекляшки. А в центре большого зала, под укрытием чудом сохранившегося купола, высилось странное сооружение, отдаленно напоминавшее очень толстую подзорную трубу, дополненную загадочными приспособлениями. Вокруг трубы на подставках и на полу лежали странного вида и формы, прозрачные и матовые, гладкие и отчетливо шероховатые, разноцветные линзы.

Я с любопытством приблизился и тут же услышал за спиной сварливое:

— Не вздумай трогать!

Я в очередной раз вздохнул, уже сожалея, что пришел. Ничего интересного, кроме нелепой подзорной трубы здесь быть не могло.

— Зачем я вам понадобился? — спросил я.

— Сейчас узнаешь, — отмахнулся ученый, с грохотом разбрасывая какую-то мелочь в соседнем помещении. — Где же она?.. А, вот… Ты, парень, точно Птенец? Что-то не заметил я твоего дракона…

— Драконов не таскают за собой на привязи, как комнатных ленивок, — отозвался я. — Если вам нужен дракон, заведите своего…

— Не могу, — ответил он неожиданно серьезно, проигнорировал грубость моего ответа. — Не имею права.

— Почему? — искренне удивился я, озадаченный его словами. Впервые слышу подобную мотивировку отсутствия дракона.

Старик появился с охапкой каких-то книг, рукописей, дощечек, шумно обрушил их на ближайшую каменную подставку и велел:

— Трубу видишь? Загляни в узкое отверстие. Только осторожно, не урони ее…

— Зачем? — насторожился я.

— С какой стати я должен тебе что-то объяснять?

— А с какой стати я должен куда-то заглядывать?

— Ты упрям и бестолков, — проворчал старик. — Неужто ты полагаешь, что я пожилой человек унижался перед тобой, просил прийти сюда и помочь просто ради того, чтобы развлечься? Уважай мои седины!

«Великий дракон!» — мысленно возопил я, подошел к трубе, демонстративно спрятав руки в карманы, и заглянул, как было велено, в узкое отверстие. Для этого пришлось опуститься на одно колено. Труба помещалась на довольно низкой подставке, удобной для наблюдения из кресла, сейчас отставленного в сторону, которое старик и не подумал предложить мне. Широкий раструб был направлен через пролом в крыше на северный склон небосвода, там, где ночью обычно проступает Око Дракона. Но труба показалась мне слишком маломощной, чтобы различить его при свете солнца.

В первый момент я не увидел ничего и решил было, что нахальный старик все же просто издевается, замазав линзы темной краской. Тем более, что ближайшая ко мне стекляшка выглядела какой-то волнистой, тусклой и неровной, словно найденной на свалке или на мертвой земле, где подобного добра навалом. Но уже через пару секунд я понял, что поспешил с выводами. Я увидел кое-что, заставившее меня открыть рот в изумлении. Я видел Стену Мрака и цепочку золотых огоньков, пересекавшую ее.

— Ну, — нетерпеливо спросил старик. — Видишь что-нибудь? Чего ты молчишь? Язык прикусил? Ну говори же! — Он пританцовывал рядом, явно с усилием подавляя желание отпихнуть меня в сторону.

— Этого не может быть, — выдавил я наконец. — Ее невозможно увидеть с земли!

— А-а! — взвыл восторженно старик, подпрыгивая. — Значит, я все-таки не ошибся! Это она! Она! Проклятая напасть! Какое счастье… — И заметив мой изумленный взгляд, угомонился, приняв строгий вид, и махнул рукой: — Ну, иди, иди, парень. Ты мне больше не нужен. Гордись, что стал свидетелем величайшего достижения современной науки…

— Как вам это удалось?

— Годами кропотливого труда, — отозвался он, бесцеремонно отталкивая меня в сторону и ласково оглаживая свою трубу. — Бессонными ночами над книгами, миллионами экспериментов…

— А зачем? — невольно спросил я. — Все и так знают, что Стена существует.

— Но никто не видел ее своими глазами! — вскричал он. — Кроме вас и ваших чудовищ, — добавил старик с отвращением, покосившись на меня.

— Почему? — невольно заинтересовался я. — Ведь действительно странно — драконов чаще всего видят, или хотя бы способны различить их присутствие почти все люди. А Стену…

— Потому что талант или, скажем, любовь или страх — это нечто реально проявляющееся, — неожиданно миролюбиво ответил старик. — Никто не сомневается в существовании таланта. Он либо есть, либо нет. А вот добро и зло — материи тонкие и зыбкие. Их нельзя рассмотреть. Их проявления для простых людей зачастую двусмысленны и непонятны. То, что вчера добро, сегодня — зло. Это категории абстрактные, — он пошевелил скрюченными артритом пальцами, будто обозначая в воздухе нечто заковыристое. — Так вот Стена Мрака — и есть отражение этих абстракций. Она ненастоящая и в то же время реальная. Толика этой тьмы есть везде — в душах людей и в тени драконов, но потрогать руками ее невозможно. Поэтому для большинства людей вы охраняете нечто несуществующее, а следовательно, вы — бездельники и дармоеды… Впрочем, зачастую, так оно и есть.

— Но зло такое же настоящее…

— Только потрогать его нельзя. В нашем мире. Зато там, за вашим Рубежом, оно обретает плоть и облик. Вы его видите и стережете. Во всяком случае вам положено этим заниматься. Хотя и это по большому счету всего лишь иллюзия…

— То есть? — возмутился я.

— То есть тьму вы удерживаете не тогда, когда переваливаете через границы реальности верхом на своих… ээ, партнерах. А тогда, когда сидите в комнатах, в студиях, в лабораториях или где там еще вам удобно и что-то создаете! А патрулирование — это, так сказать, уравновешивание иллюзий чем-то материальным. Отголосок совершенного. Потребность в овеществлении условного акта творчества. Воплощение его в реальное действие… Понятно?

— Нет!!

Я потряс головой, пытаясь уложить только что услышанное. Информация топорщилась гранями и не желала превращаться в нечто удобное для восприятия,

— Не трудись, — пробормотал сварливо старик. — Эдак ты летать разучишься, углубившись в размышления о материальном. Сторожишь свою границу, и сторожи. Благое дело — беречь мир от наступления беспросветного хаоса. Вы, слава Хранящему, хорошо различаете границу. Но другие-то не видят! Только чувствуют его отголоски, но чаще всего не понимают, что именно происходит… Находились невежды, которые не верили в существование этой аномалии. Твердили, что-то о переносном смысле, но я знал, что она должна быть! Ведь есть указания!

— Какие?

— Дитя, — вдруг сказал он почти с нежностью, рассматривая меня. — Невежественное дитя. Вас ведь теперь ничему не учат… Тебе известно, дитя, что предки наши родом не из этого мира? И что пришли они сюда много веков назад, бежав со своей родины, где царили хаос и зло.

— Ну да… Некий волшебник открыл врата…

— Не так! Какой-то ученый или маг сумел сомкнуть два мира — реальный и нереальный. Чтобы люди здесь обрели союзников, с помощью которых навсегда перекрыли путь хаосу, создав условный Рубеж. Вот его-то с тех пор стерегут драконы и всадники. На стыке реального и нереального. И только драконам и всадникам известно, что такой Рубеж существует. Наши праотцы рассудили, что если все население нового мира будет знать о существовании этого прохода, возможно, найдется негодяи, который отыщет способ открыть его снова…

— А такой способ может существовать?

— То, что закрыл один, всегда может открыть другой. Это аксиома. Не будь дураком, — скривился вздорный старик. — В книгах сказано, что вроде бы имеется некий ключ, с помощью которого закрыли проход. Или даже не так… — Он умолк, поразмыслил и поправился: — Имеется некий Ключ.

Я не заметил особой разницы между смыслом последних реплик и не проникая важностью момента. Старик почувствовал это и досадливо отмахнулся, тем не менее, продолжив:

— И вроде бы поначалу его даже не особенно прятали. Но потом люди дичали, забывали кто они и откуда, вокруг Ключа вырос целый город и тот затерялся, забытый всеми. Но возможно, он все еще действует.

— А его искали?

— Не особенно. Те, кому известно о нем, полагают его такой же непостижимой сущностью, как Стена Мрака. Стену видят только драконы и всадники. Но уж точно драконы не позволят своим всадникам нарушать древний договор и разыскивать спрятанное. Это крепкий тандем — дракон и Птенец надежно присматривают друг за другом.

— Так вот зачем вам понадобилось строить эту трубу и доказывать, что Стена существует…

— Ты не так глуп, как кажешься и способен на простейшие логические выводы…

— Но как вам это удалось? Старая труба, кривые линзы… Стену невозможно увидеть даже в мощный телескоп!

— Правильно, ибо она так же ирреальна, как ваши драконы. Однако это не значит, что ваших драконов не существует. Если можно видеть крылатых драконов, меховоидов, троллинов и прочую нечисть, отчего бы не найти способ увидеть Стену? — безапелляционно поставив драконов в один ряд с «нечистью», старик удовлетворенно потер ладони. — Всего лишь годы упорного труда, парочка собственных открытий и находок, врожденная гениальность и прозорливость и… Вот результат!.. Последнюю точку я поставил не далее, как вчера, — с воодушевлением поделился он. — Совершенно закономерная случайность. Чуточку передвинул подставку и вдруг!.. Мне и в голову не приходило, что от месторасположения зрителя тоже кое-что зависит. Миллиметр в сторону — и нет ничего. Просто пустое небо!..

Я посмотрел туда, куда он указывал и убедился, что трехногая подставка стоит точно в центре главного зала Святилища, на возвышении, там, где плитками выложена четырехлучевая звезда, символизирующая летящего дракона. Странно, хоть звезда и размещалась в центре помещения, отчего-то казалось, что вписали ее криво.

— И что теперь? — спросил я. — Что вы собираетесь делать дальше со всем этим?.. — Я неопределенно повел рукой вокруг.

— Да уж найду, чем заняться, — усмехнулся старик. — Не беспокойся… Я слышал тебя интересует Круг? Опасаешься не побегу ли я к ним с докладом? Совершенно незачем. Они и без моего открытия прекрасно осведомлены и о Стене, и о Ключе. Уж кому, как не им интересоваться подобным. Ведь если чужая реальность пробьет к нам дорогу, кто знает, не сгинут ли все драконы до единого? — Он отвернулся, больше не обращая на меня внимания.

Невнятная, едва слышная, но отчетливая какофония звуков Святилища раздражала, как соринка в глазу. Как и полустертая и оттого двусмысленная роспись на стенах. Как и выбитые фрагменты мозаики, и разрушенные части надписей… Разгромленное Святилище стенало, как живое. Я машинально двинулся по периметру зала, пытаясь уловить хоть что-то из задуманного древними строителями. И замер… Почти неуловимая, мягкая, переливчатая россыпь звуков сложились в узор, едва пробивающийся в хаосе посторонних звуков, словно блеснула серебристая канитель в волокнах грязной шерсти. Или померещилось?

Перевалило за полдень, когда я покинул Святилище и ученого, чувствуя себя озадаченным и растерянным. Не то, чтобы меня это все поразило, но…

Все три коня по-прежнему паслись под деревьями, из чего я сделал вывод, что мои спутники все еще здесь. Заглянув в жилище Вевура, я нашел оставленную компанию в полном составе. Они о чем-то горячо спорили, удобно устроившись вокруг выдвинутого в центр комнаты стола, и дружно смолкли при моем появлении.

— Ага, — весело произнес Вевур. — Вот и жертва науки… Присоединяйся к нам, музыкант. Внеси свет искусства в наш сумрачный быт… Где-то у меня была лютня… — Он сделал неуклюжую попытку выбраться из-за стола, перевернул ближайшие чашки, спугнул Колючку и бессильно рухнул обратно.

Он был еще не пьян, но заметно навеселе. Судя по возбужденному блеску глаз и обилию пустых бутылок, Джеанна с Вейто тоже припали к живительному источнику. Надо думать, они знают, что делают.

— Я возвращаюсь в город, — сообщил я им. — Кто-нибудь поедет со мной?

— Нет, мы, пожалуй, задержимся, правда, Джеанна? — Вейто обернулся к девушке.

Она кивнула согласно, даже не взглянув в мою сторону. Вряд ли она вообще толком слышала о чем ее спрашивают. И кто именно. Джеанна не сводила зачарованных глаз с художника.

— Ты не останешься? — Вевур, похоже, на самом деле огорчился. — А я-то надеялся услышать твою игру. Говорят, это нечто волшебное… Колючка музыку любит, — прибавил он веский довод.

— В следующий раз, — пообещал я. — У меня дело в Городе. Да и дежурить с утра…

— Ну и что? — произнес Вейто, сосредоточенно целясь горлышком бутылки в стакан. — Мне тоже с утра…

— Пусть идет, — сказала Джеанна. — Он всегда такой…

— Однако наша первая встреча произошла при обстоятельствах…

— Это было прискорбное исключение в кристально чистом послужном списке гордости нашего…

Остальное я не стал слушать, прикрыв дверь. Над домом художника довольно низко парил дракон Джеанны, описывая идеально точные круги. Дракон лучился раздражением, которое ощущалось даже на расстоянии, но не тревогой, поэтому я оставил собутыльников с чистой совестью. Пусть развлекаются.

Вскакивая в седло коня, я заметил и ученого, спрятанного тенью Святилища. Старик, не отрываясь глядел на дракона и губы его непрерывно шевелились.

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Еще с прошлого своего визита в город Робьяр с большой симпатией отнесся к предоставленному ему городом жилью. Пара комнат на втором этаже старинного особняка, чуть в стороне от центра города и меланхоличная хозяйка-полукровка, из пустошников, в придачу.

Окна дома выходят на сквер, спрятавший набережную и реку. Близость реки была неприятна, хотя, возможно, для иных постояльцев этих комнат это считалось даже преимуществом, но у Робьяра со здешними водоемами отношения определенно не складывались. С другой стороны, если город расположился вдоль русла реки, то волей-неволей взгляд будет цепляться за ее тускло-серебристый серпантин.

Робьяр задумчиво отхлебнул горячего, пряного варева из странного сочетания трав, зеленоватого чая и древесного молока, к которому хозяйка комнат приучила его еще в прошлый визит. Первое время Робьяр деликатно избавлялся от этого пойла всеми удобными способами, но потом, когда железистый привкус речной воды стал преследовать его даже в бокалах с вином, когда сырость и стылая промозглость принялись проникать под самые теплые одеяла, когда усталость и раздражение отравили каждый осенний день — он вдруг принялся с энтузиазмом поглощать внушавший отвращение напиток, находя, что горячее молоко с травами отменно отбивает любые иные привкусы, согревает, а раздражение незаметно растворяется в нем…

Может, и самовнушение. Только теперь его тянет хлебать травяную смесь уже с первых дней,

Вздохнув, Робьяр вернулся к столу неохотно ворошить унылые бумаги. Прошлогодние и совсем свежие. Отчеты и рапорты. Много. Донесения экспертов (не особенно разнообразные); рассказы очевидцев которым можно доверять (удручающе тощая папка); просто болтовня (папка внушительная, едва закрывается)…

Большую часть этой писанины, зачастую корявой и неразборчивой, он читал еще прошлой осенью. Кое-что из описанного там видел своими глазами…

Первая жертва, начало весны прошлого года. Девушка, почти девочка… Задушена, тело истерзано. Вторая жертва — начало лета, женщина, молодая. Третья — середина лета. Тоже женщина. В начале осени — мужчина.

А потом вызвали его, потому что кто-то видел что-то… Что? Никто не знает. Но страх городского совета (не перед мифическим «чем-то», а перед вполне реальным нарастающим недовольством горожан и перед бешенством одного богатого чиновника, чьей дочери не повезло стать третьей жертвой) оказался так велик, что они написали слезную мольбу в столицу с просьбой выслать им на помощь самого Робьяра.

И надо же, просьба подействовала…

Вот с этой осенней жертвы, с грязи и слякоти, с нудного ледяного дождя, такого неуместного в обычно теплых Златоднях и началось его знакомство с городом.

А потом был еще один мужчина, и еще одна девушка. И ощущение удушающего бессилия, в попытках вычислить хоть что-то общее между ними. Угадать место следующей трагедии. Зацепиться хоть за что-то…

Студентка из университета, молочница, бездельница из богатой семьи без определенного рода занятий, скрипач из городского оркестра, курсант пожарной школы, ассистентка ветеринара… Ничего общего между ними. Ничего общего между тем, как и когда они исчезали… Только одинаковые следы на теле и всегда жертвы находили возле русла реки или в воде.

Робьяр стиснул зубы, вспоминая, как целыми днями ходил больной, в сумеречном бреду чужой беды. Смотрел, смотрел, смотрел… И видел. Ничего определенного, такого, что можно было бы предоставить в качестве реальных достижений. Эта тварь, что развлекалась в здешних угодьях и вряд ли могла считаться человеком, была немыслимо внимательна, расчетлива и не совершала ошибок. Но оставляла за собой «запах» ясный и определенный, будораживший Робьяра, как звериный след — охотничьего пса. Теребящий, тянущий за ноздри и одновременно пугающий чем-то немыслимо отвратительным.

Словно собака охотилась за мертвым зверем, припомнилась давняя ассоциация.

А потом городские энтузиасты — чтоб им вечно под землей жить! — наткнулись на этого безумного бедолагу, который на свое несчастье обитал неподалеку от места обнаружения одной из жертв и имел дурную привычку подбирать все, что плохо лежит… Это в его доме отыскалась оброненная богатой девочкой перчатка. То ли в момент гибели, то ли раньше… Разве кто-то стал выяснять?

Робьяр оттолкнул стопку бумаги подальше. Там были еще папки. Для новых жертв. Уже с весны нынешнего года. И ведь они выжидали, молчали, не желая признавать ошибку. Или по-детски надеялись, что все обойдется?

В дверь деликатно поскреблись.

— Господин Гобьяг! Вам тут снова письмо принесли… — выговор хозяйки, как и у всех пустошников, был слегка картав.

— Благодарю, — произнес Робьяр, принимая большой желтоватый, плотный конверт. — А кто принес?

— Мальчишка какой-то… Рассыльный, наверное, — неодобрительно подергивая носиком, загнутым вверх на кончике, отозвалась хозяйка. Она не жаловала рассыльных и прочих гонцов, что частенько шлепали в грязной обуви по ее натертым полам. — Спгосил здесь ли пгоживает столичный сыщик и пгосил пегедать…

На конверте не имелось обратного адреса. Не было даже адреса Робьяра. Только имя, выписанное аккуратными буквами, мягкой кисточкой. Или переслали от кого-то знакомого… Или кто-то уже неподалеку от его дона передал конверт пробегавшему мальчишке и попросил отнести в указанное место за мелкую монету. Как обычно. Робьяр покосился на стол, где уже валялась пачка подобных посланий, перехваченная обтрепанной ленточкой: «Господин сыщик, смею обратить ваше внимание, что мой зять убийца и злодей…» или «…я провожу небольшое собственное расследование и выяснил, что обстоятельства гибели шорника год назад весьма подозрительны…»

Внутри конверта обнаружилась старая газета. Не местная. Свернутая так, что на первой странице сразу бросалась в глаза небольшая заметка об убийстве: «…шестнадцатилетняя Ахана Рог найдена мертвой неподалеку от своего дома…»

Несколько минут Робьяр вчитывался в сухие строчки, ожидая чего-то. Внутреннего звонка? Потом пожал плечами с сомнением. Да, задушена девушка. Но после смерти не изуродована. Виновник ужасного злодеяния так и остался неустановленным (на момент написания статьи). Ну и что? Другой город, другое время… Да мало ли ужасного происходит в мире с молодыми девушками… Кто-то пытается что-то подсказать? Или сбить со следа?

Ему часто приходилось получать послания от разного рода доброжелателей и недоброжелателей. Надо будет попросить кого-нибудь из управления заняться этой заметкой. Может, что интересного нароют. И тогда присоединить и это письмо к общей подшивке. Для количества.

Робьяр вздохнул.

…Так, а это что? Отдельная папка опроса свидетелей? Как-то скромно, даже стыдливо подсунута в общую стопку, подальше от основного материала… Ага, понятно. Домыслы, слухи, сплетни. «На днях я видала чудило с длинными руками. Мне показалось, что оно вело пропавшую Ганну за собой…», «…появляется в виде призрака, никому вреда не причиняет, только стонет жалобно…», «…с виду он был, как дракон, только странный, будто неживой…», «Люди говорили, что видали там дракона, но я сам-то ничего не видел, ну то есть думал, что ничего, а сейчас думаю, что он там был, как сказывают…», «…черный человек с горбом приходил трижды и называл ее по имени, так что она обратилась к гадалке…»

Кто-то ведь не поленился все это записать, но не решился подшить к общему тому. И выбросить не рискнул … Надо же, какой молодец. Надо бы выяснить, кто распорядился так поступить и посмотреть, стоит ли привлечь к работе.

«…с виду он был, как дракон, только странный, будто неживой…» — перечитал Робьяр. Покачал головой. Бред.

Чужое рыхлое, как мертвая плоть воспоминание встрепенулось в сознании, обдавая отвратительными миазмами. Восторг иного присутствия. Чего-то незримого, сильного, всемогущего… Язык ожег привкус речной воды. Робьяр, мучительно морщась, выхлебал остатки молока из чашки и закурил.

Монстр. Где-то в Городе…

Нечто, что он в какой-то момент стал называть Повелителем, просыпалось в его душе вне зависимости от внешних обстоятельств. Его перманентное присутствие он давно осознавал, но пробуждения были не так часты, как он боялся и одновременно надеялся.

Страх и отчаяние постоянно жили в нем, вперемешку с наслаждением. Эта зависимость была сродни той, что испытывают потребители сизой травы. Уже ничто в мире не сможет заменить им ее волшебный дурман.

Иногда ему казалось, что он давно разделился и живет двумя жизнями. Та из них, что принадлежит ему — уныла, сера и предсказуема, полна страха, осознания несправедливости и тупой надежды на лучшую долю, а та, что принадлежит Повелителю — ярка, полна побед, острых впечатлений, насыщенных чувств и сбывшихся желаний.

Ощущение полета и всемогущества пугало и тянуло его ежечасно. Иногда, трясясь от страха в предчувствии возвращения Повелителя, он мечтал стать таким, как все. Чтобы просто жить, заниматься скучными, но понятными делами, ничего не ждать. Он трепетал, ожидая нового появления чудовищной силы, угнездившейся в сумерках его души. Он не знал, что с ней делать и как управлять ею. Но когда дыхание Повелителя становилось явственным, все сомнения уносились прочь, оставляя только наслаждение. Он не мог не наслаждаться происходящим, хотя разум его верещал от ужаса, глядя на то, что он творил. Потому что его скудный ум не мог оценить величия содеянного. А Повелителя это гневило. И тогда Повелитель заставлял совершать его страшное, чтобы выкрутить трясущееся рабское нутро наизнанку, встряхнуть сломать все привычные условности, убедить, что мир послушен и покорен, швырнуть в хаос и заставить наслаждаться им… Это было трудно. Это было невозможно. Но в такие минуты, когда слезы непрерывно текли по его лицу, а тело содрогалось от страха и экстаза, он понимал, что жить без этого уже не хочет…

В Городе я первым делом решил завернуть куда-нибудь перекусить. Заступать на пост в «Мышеловке» было еще рановато, а поесть там тем более не удастся, поэтому я выбрал почти первую попавшуюся открытую забегаловку и заказал обед из наименее настораживающих по названиям блюд. Главным достоинством выбранного заведения было наличие у него открытой веранды, где я и разместился со своими тарелками. Как ни странно остальная часть посетителей в большинстве своем предпочла темные и душные недра помещения. Людей там скопилось многовато для такого раннего часа. Переговаривались они друг с другом негромко и поначалу я не прислушивался к досужей болтовне, пока повторяющиеся сочетания знакомых слов не привлекли мое внимание. Говорили о драконах, всадниках, Гнезде и темных силах. Устрашающий коктейль.

— … да кто ведает, что они там творят? Нас-то в гости в Гнездо не зовут…

— … говорят, раз в столетие им нужна человеческая кровь. Она вроде как вдыхает в них новые силы…

— … а на лице у него черный силуэт в виде крылатого зверя. Точно говорю вам, сама видала…

— Да что вы мне говорите! … Посудите сами, разве может нормальный человек день за днем обходиться без этого и остаться нормальным? А им нельзя…

— … извращенцы известные…

— … муж моей соседки рассказывал, что слыхал по ночам крики не людские…

— … ну, говорил, признаю, так то — раньше. А теперь думаю выдумки это все, лишь бы налог побольше содрать…

Голоса то стихали, то нарастали, делились на отдельные очаги, снова сливались, сплетаясь в единое бурлящее, источающее нервозность целое — глас народа. Ближе всего ко мне, рядом с окном открытым на веранду сидели, кажется, четверо — трое мужчин и женщина. Я не оборачивался, но отчетливо представлял их озабоченные и нахмуренные лица. А с какими еще лицами можно рассуждать на подобные темы за обедом?

— Нехорошо как, — негромко басил один из мужчин. — Тревожно… Никогда такого не было.

— Было, — возразила женщина. — Просто не помнит никто. И не помнит, чем кончилось…

— Да они тоже хороши, — сердито заговорил третий. — Какого беса отмалчиваются?

— А что им, по-твоему, делать? Объявить воздушное патрулирование над Городом? Люди и так напуганы… Еще эти убийства некстати…

— А бывают убийства кстати? — ощутимо, хотя и незримо ухмыльнулся первый.

— Так ты полагаешь, что не из-за убийств все началось?.. Но мне казалось…

— Не рассуждай, как Мытарь. В Городе ежедневно находят десятка два мертвецов, однако никого это отчего-то не трогает, а эти превратились в прямо-таки в знаковые явления…

— Ты думаешь, кто-то сознательно терроризирует население и накачивает напряжение?

— Скорее кто-то умело пользуется ситуацией…

— Так или иначе, темного дракона видели многие.

Ты не поверишь, если я расскажу, как много людей лично видело Дщерь Бурь! Они поклянутся тебе в этом здоровьем самых любимых родственников, и как ни странно, не солгут… В такое время все способны увидеть что угодно, хоть темного дракона, хоть праматерь всех драконов…

— Послушай, но нельзя же отрицать очевидное…

— Все можно…

— Погодите о темных драконах. И без того ситуация накаляется с каждым днем все больше… Может быть, Гнездо все же решится отметить Праздник?

— Надеюсь, нет. Во-первых, до Праздника еще очень далеко и много чего перемениться может. Во-вторых, до сих пор большая часть горожан и уж тем более негорожан беззаветно верит в драконов. Отменив традиционный Праздник Гнездо подорвет последние мосты между собой и всем остальным миром… И так политика Гнезда слишком отдалила своих воспитанников от всех…

— Но разве не Птенцов мы видим каждый день на наших улицах?

— А разве кто-то из них хоть раз затерялся в толпе? Они как маяки… или как инородные тела.

— Ну, правильно, за каждым из них дракон. Это чувствуют все,

— Ага, а еще на каждом из них значок, — хмыкнули баритоном. — То ли бесстрашны и самоуверенны, то ли спесивы сверх меры…

— Или, может, не видят в этом ничего зазорного? — строго возразили баритону.

— А, кстати, помнит ли кто-то, что в свое время значки эти выдавались, как черная метка всем, кто отличался от других? Эдакое клеймо… А вот со временем значение поменялось едва ли не на прямо противоположное…

— Поменялось ли… Однако это не единственное их отличие. Просто они другие. Присмотрись как-нибудь к любому из них. Они выглядят как мы, а ведут себя, как чужаки, Они и есть чужаки в Городе, несмотря на то, что не которые были рождены здесь… Даже если снять все их значки, обрядить в обычную одежду, как долго они смогут походить на других горожан?

— Люди не любят таких, которые с виду, как они, а на самом деле иные. Будто оборотни… Вот и нервничают.

— Ну, здорово! Оборотни пошли в ход. Они же обычные ребята. Безусловно талантливее других, но с каких это пор талант признается опасным?

— Со времен каждой войны…

— Это ты знаешь, что Птенцы просто талантливые ребята, а большинство горожан представления не имеет что происходит в Гнезде, несмотря на его близкое соседство. Эти их вечные тайны! Тайны порождают слухи и домыслы, а уж от них недалеко и до страшных сказок. Не все же так рассудительны, как ты.

— Поговаривают, что снова объявился Круг?

— Болтают, а как же. Еще недавно за такие слухи любому бы шею свернули, а сейчас…

— Здесь становится шумно, пойдемте-ка…

Загромыхали отодвигаемые стулья и голоса растворились во всеобщем хоре. Обернувшись, я проводил взглядом удаляющиеся фигуры. Может, я и ошибаюсь, но вон тот смуглый человек преподает в Университете при Гнезде. Кажется, мы встречались мельком. И наверное, не только с ним… Я мрачно повозил вилкой в тарелке. Задерживаться в этой забегаловке мне тоже уже не хотелось, поэтому, наскоро расплатившись, я ушел; а поскольку возвращался через Нижний город, ноги сами понесли меня на знакомую улицу, где за закрытыми ставнями сегодня молчала свирель, завели в переулок, а потом и в сумрачный двор, в котором угрюмо высился двухэтажный особняк.

При свете дня он выглядел еще более старым и разрушенным. Штукатурка со стен осыпалась, как шелуха с язв прокаженного, входные двери разбухли и перекосились, уцелевшие в окнах стекла потрескались и покрылись таким слоем пыли, что казались слепыми бельмами.

Я сделал несколько шагов к нему, как услышал негромкий старческий голос на безумное мгновение показавшийся мне голосом самого дома.

— Не ходите туда, юноша. Это плохое место.

— Почему? — спросил я, наконец, различив на фоне темных ступеней соседнего здания сидящего сгробленного человека.

Человек не молод, но далеко не так стар, как мне показалось в первый момент. Просто выглядел он хрупким, источенным временем и жизнью до предела. До нитей основы. Прозрачная оболочка, оставшаяся от человека. У его ног развалилась на скудном солнечном пятнышке большая клыкастая оранжевая кошка и лениво взирала на меня прищуренными глазами.

— Потому что не стоит тревожить спящих, — отозвался старик.

— А чей это дом?

— Ныне — ничей. Но много, очень много лет назад он принадлежал человеку по имени Отступник.

— Чем же он заработал себе такое имя?

— Давным-давно была такая отвратительная организация, прославившаяся своими мерзостными делами. Ее называли Кругом Тварей…

— Зверей, — машинально поправил я, но старик лишь резко качнул головой;

— Нет, то были воистину Твари… Они славились своими зверствами по всему миру. А владелец дома был одним из главарей этого Круга. Тайным, естественно. Никто из соседей не подозревал, какой ад царил за стенами этого дома, куда тайком свозили несчастных со всей округи… — старик умолк, поглаживая кошку и глядя в никуда.

— И что потом? — нетерпеливо спросил я.

— Говорят потом чаша терпения Хранящего мир переполнилась. Родился Темный дракон, уничтоживший это страшное место.

— Каким образом? — с сомнением осведомился я, взглянув на старые, осыпавшиеся, но в целом невредимые стены особняка.

— Да кто ж его знает, — легко отозвался старик. — Давненько это было. Я еще и на свет-то не родился. Мне дед рассказывал… Говорят, что однажды Темный дракон просто опустился с небес невесомым облачком, откликаясь на зов несчастных, и обнял ненадолго проклятый дом, а потом улетел снова. Когда люди решились заглянуть внутрь, то обнаружили множество мертвых, среди которых были и страдальцы, получившие облегчение, и сами палачи… Главаря нашли наверху, повешенным, но таким чудовищным способом, какой не в силах выдумать человеческий разум… Причем, утверждают также, что он еще был жив… Позже его казнили на городской площади. Список преступлений читали целый день и всю ночь. Соратники отреклись от него, назвали Отступником. Даже Тварей напугала его жестокость… Мертвецов из дома вывезли и захоронили, кого на кладбище, а кого и на помойке за Городом. Только люди говорят, что часть покойников, скорее всего, так и осталась зарытой где-то в подвале дома…

— И поэтому в дом ходить нельзя?

— Я стар. Глаза мои не так остры, как прежде, но даже сейчас я различаю блеск значка на твоей куртке, Птенец… Может быть тебе будет интересно узнать, что еще до того, как палача прозвали Отступником его именовали Хорьком, чем на мой взгляд жестоко обидели в общем-то славного зверька. Ты догадываешься, за что палачу дали такое имя?

— Догадываюсь… — кивнул я медленно. — И вы хотите сказать, что за все это время ни один дракон, за исключением Темного, не пришел на помощь своему владельцу?

— Говорят, Отступник, да и не только он, знал способ отваживать драконов… Смутные были времена.

— Сказки, — сказал я без должного убеждения.

— Может быть, — не стал спорить старик. — Только и сейчас времена мутнеют. Вот меня и попросили приглядывать, не зашевелится ли здесь что снова…

— Кто просил?

Старик хихикнул загадочно, ухватил флегматичную кошку за шиворот и посадил ее к себе на колени.

— Какие вы все любопытные… Ты уже пятый Птенец за последние три дня, навестивший старого Джакто. И всех вас интересует одно и то же… Но на подобные вопросы меня не уполномочили отвечать.

Рассказ старого Джакто отнюдь не отбил у меня желания посетить дом. Иррациональная надежда отыскать там следы таинственной незнакомки так просто не исчезала. Однако я решил отложить визит до более подходящего момента, когда поблизости не окажется соглядатаев. Неизвестно, кто поручил старику присматривать за домом. Хорошо, если местная стража. А если кто-то из наших?

…Толпа обладает действием магическим, увлекая за собой нерасторопных и рассеянных. Я, поглощенный размышлениями, и сам не заметил, как меня затянуло в поток, бесцельно понесло по случайным улицам и выбросило где-то в смутно знакомом районе, где дома преобладали сплошь лазурного оттенка и со стен равнодушно глазели на прохожих каменные рельефные рыбы, затаившиеся в зарослях подсохших виноградных плетей, опутывающих постройки.

И как это меня сюда закинуло?

Я стряхнул рассеянность, машинально и по большому радиусу огибая лупоглазое, желтое и довольно-таки отвратительное с виду каменное чудище, выставленное на небольшом постаменте возле крыльца трехэтажного особняка. Чудище, видимо, тоже по замыслу автора должно было считаться рыбой. А загнутые зубы в разинутой пасти и дополнительные пары глаз, намалеванные на боку рыбины демонстрировали… Что? Тайный замысел скульптора или желание хозяев отпугивать гостей от дома? Уж больно плотоядно выглядело чудище.

М-да… Я еще некоторое время спиной чувствовал хищный взор многочисленных рыбьих глаз, поспешил свернуть в проулок, надеясь выбраться обратно, на знакомые территории.

Влажный, пахнущий речной водой и слегка дымом, ветер ерошил волосы и норовил забраться за шиворот. Становилось холоднее. Где-то далеко часы мерно отсчитали прожитый час, но какой именно я не успел сосчитать.

Так… Кажется, сюда. Очередной поворот вытолкнул меня на короткую улочку — узкую, закованную бугристым камнем и зажатую с двух сторон тушами старых домов. Не улица — скорее, тупик, замкнутый нежилой пустошью,

— … помогите! — донесся женский голос. — Ну, помогите же!.. Да пойдемте, чего вы стоите? — Эхо ее отчаяния плясало между темными каменными стенами, отражаясь и дробясь.

Впереди что-то происходило. Но как-то странно происходило.

Одолеть куцую улицу бегом несложно. Сложнее понять, отчего на небольшом пустыре, которым заканчивалась улочка столпилось около десятка людей разного возраста с весьма напряженными и виноватыми физиономиями. Люди встревожено переглядываются и неловко переминаются, отворачиваясь от всклокоченной и напуганной девушки, почти подростка, которая мечется от одного к другому, хватая за руки и полы одежды. Невысокая, хрупкая с виду женщина попыталась взять девушку за руку и удержать, но та вырвалась.

— Что произошло-то? — беспокойно осведомился некто, выбежавший одновременно со мной из-за зарослей сухого бурьяна слева, видно тоже привлеченный криком.

Девушка устремилась к нему.

— Ава… Сестренка моя играла… Я только на две минуты отошла, а она с другими девочками… И в колодец… — девушка ухватила прохожего за рукав. — Там колодец! — Она свободной рукой указала в сторону дыры в земле, распахнутого в бесшумном, черном, пугающем зеве. Опушенная сухой высокой травой дыра была не сразу заметна от основной тропы, пересекающей пустырь. Чуть правее провала лежала тяжелая с виду, металлическая крышка, тоже почти скрытая сорняками.

— Да врет она все, — неожиданно вмешалась какая-то тетка из стоявших вокруг, — Сестры у нее никакой не было. Я тут целый день хожу и никаких детей не видела. Сумасшедшая она!

— Не поймем, чего кричит, — с готовностью подхватил ее сосед. — Думали, случилось чего, а она все про сестру да колодец.

Девушка затравленно оглянулась, замерла, беззвучно шевеля губами. На лице ее стыло какое-то безнадежное недоумение. Прохожий высвободил рукав и с непонятной поспешностью посоветовал:

— Так вы стражей-то позовите…

— А чего звать, когда не случилось ничего?

— А вдруг правда… в колодец.

— Да нет там никого, — безапелляционно сообщили ему.

Что-то было невозможное в этой сцене. Собравшиеся вокруг люди явно были не в себе и вели себя не то, что неестественно. Попросту — загадочно.

— Эй, парень, ты куда? — встревожено спросили мне в спину, когда я, обогнув собравшихся, приблизился к колодцу. — Ты не лезь…

— Помогите! — воскликнула девушка, подбегая к дыре вслед за мной. — Я ничего не понимаю… Они мне не верят…

Мы опустились на колени возле забранных ржавым железом окосмов колодца и попытались рассмотреть хоть что-нибудь в кромешной тьме.

Колодец до краев наполняла плотная, слежавшаяся тьма, воняющая железом, сырой землей, дрожжами и… страхом. И такой же страх расползался вокруг — осязаемый, вязкий, [ устой, казалось, зачерпнуть можно. Люди застывали в нем, как мухи в ядовитом клею.

— Я говорю, что Ава там, а мне никто не верит… — продолжала, задыхаясь, говорить девушка напротив, цепляясь белыми пальцами за выступающие по краям колодца трухлявые скобы, оставшиеся от унесенной кем-то крышки. — Я попросила хоть веревку… Не дали.

Из колодца доносились какие-то слабые звуки. Может, вода… Может, плач. Оттуда мне знать, какая там глубина?

— Не лезли бы вы туда, — внятно произнесли от группки внимательно наблюдавших за нами зрителей. — Это же колодец.

— Ну и что?.. — с раздражением осведомился я.

— Не понимаешь? Ко-ло-дец! — объяснили мне охотно. — Туда!

— Куда?

— Вниз! — с какой-то неясной, но отчетливой интонацией пояснили мне.

Я обернулся, озадаченно рассматривая слегка размытые наплывающими сумерками, лица. Такие разные, сейчас они казались неприятно одинаковыми — угрюмыми, напуганными, виноватыми.

— Ты что, не знаешь?

— Чего я не знаю?

— Да откуда ему знать, — вмешался кто-то еще. — Ты смотри, он же из этих!.. Они там у себя в горних высях ничего не ведают. Пусть лезет, коли хочет…

— Ну да! Он сейчас залезет, разворошит все, а нам потом здесь жить?

— Хотите мне помешать? — недоверчиво удивился я. Собравшиеся разом замолчали и отступили на несколько шагов.

— Давно она там? — спросил я притихшую девушку, пытаясь различить хоть какое-то шевеление в недрах колодца.

— Пол… полчаса их уговариваю с тех пор как… — с усилием и неуверенно ответила девушка. — Я в лавку заходила на пару минут, а она тут бегала с девочками… Мы не здесь живем… Она же не знала, что тут яма.

— А другие девочки где?

— Н-не знаю…

— Ты чего стражей не позвала?

Девушка вдруг подняла на меня расширенные глаза, в которых ужас явственно имел липкую примесь безумия.

— Я подумала… Мне показалось, что… Что если я уйду хоть на минутку, то они крышкой закроют, забросают землей, или травой, и я… больше не разыщу его.

Несколько мгновений мы молча таращились друг на друга. Совершенно дикое предположение девушки неожиданно вовсе не показалось мне невероятным. Флюиды всеобщего местного сумасшествия явно витали в воздухе.

«Ко-ло-дец!.. Вниз!»

— У меня веревка, — неожиданно, сквозь скопление молчаливых наблюдателей, протиснулся худощавый мужчина. Отмахнулся от тех, кто пытался его удержать, подошел. И добавил вполголоса: — Только я вниз не… А вверху могу подержать.

— Я тяжелее вас, — подсказал я осторожно.

— Вниз не полезу, — твердо повторил мужчина.

То ли общая атмосфера подействовала, то ли последние слова девушки, но как-то слишком явственно и в сочных красках я представил, как начинаю спускаться вниз, а этот доброхот внезапно выпускает веревку из рук. А все остальные дружно задвигают тяжелую крышку и закидывают ее землей. Паранойя?

— Не боись, удержу, — словно прочитав мои мысли, усмехнулся добровольный помощник. — Я жилистый… И не суеверный. Почти.

— Что там, в этом колодце? — спросил я, обвязывая веревку вокруг себя. — Призрак?

— А то ты и сам не знаешь, что под городом… — тихо буркнул партнер. — Нормальные люди туда не лезут. Никогда.

— Нормальные люди не позволяют гибнуть детям из-за старых суеверии.

— Кабы суеверия… — смутно ответил он, не глядя на меня. — К тому же колодец-то не сегодня открыли… Я мельком глянул на крышку в стороне. И верно — она давно и прочно вросла в землю. Ее сняли не один год назад.

— Каждый защищается и откупается, как умеет. Эта дурочка шум подняла…

Может, и стоило еще поговорить на эту тему, но определенно не сейчас. Поэтому я без энтузиазма полез в колодец.

Темнота, прохладная и упругая, как мутная вода обняла и накрыла с головой. Запах плесени и железа усилился. Свет, сочившийся сверху из круглой дыры, становился все слабее и призрачнее. Звуки оттуда гасли и вязли в плотном мраке. Натянувшаяся веревка шуршала, цепляясь за камни. Время от времени я нащупывал металлические скобы на стенках колодца, но они почти сразу же обламывались, стоило слегка надавить. Только бы у партнера наверху достало сил… Держаться здесь не за что.

Мне казалось, что я спускаюсь достаточно долго, но диаметр отверстия вверху почти не сокращался, зато снизу нарастал странный, едва ощутимый гул. Вода? Да, скорее всего, но не прямо подо мной, а где-то в стороне…

К запахам камня, сырости и земли примешалась, перебивая, вонь гниющей ветоши и прелой травы.

А потом меня схватили… Внезапно и крепко. Я едва не заорал от неожиданности, шарахнулся, хорошенько приложившись боком о какие-то каменные выступы и ощутил под ногами нечто мягкое, скользкое, стремительно расползающееся…

Тьфу ты! С трудом переведя дыхание, я разобрал, что в меня намертво вцепилась и явно не намерена отпускать маленькая девчонка. Похоже, невредимая, иначе не смогла бы держать так крепко. На дне колодца, судя по всему, скопилось изрядное количество мусора, травы и листьев. Видно, они-то и спасли ее при падении.

Слева тьма загущалась до спекшейся черноты. Оттуда тянуло стылым, неживым холодом. Под ботинками хрустело и чавкало. Проступали твердые, продолговатые предметы… Не хотелось уточнять, что именно.

Бормоча успокаивающую чепуху, я поудобнее перехватил свою добычу и подергал веревку, чтобы тянули вверх. Девчонка, обхватившая меня за шею, дышала в ухо часто и мелко и молчала. Даже через одежду я чувствовал, что сердце ее бьется, как мячик, упруго отскакивающий от тонких ребер. На долгое, пугающе долгое мгновение показалось, что обмякшая веревка так и не натянется снова, но она послушно заскользила вверх, дернулась несколько раз и уверенно поволокла за собой.

— Ава! — сестра подхватила малышку, едва мы показались над краем колодца.

Потребовалось изрядное усилие, чтобы оторвать вцепившуюся в меня девочку и не свалиться всем обратно. Для своих семи-восьми (с виду) лет малышка обладала изрядной хваткой.

Что-то взахлеб говорила девушка, тиская сестру в объятиях. Заплакала, наконец, оцепеневшая Ава — замурзанная, исцарапанная, но, в общем, почти не пострадавшая. Одобрительно ворчал мой коллега по спасательной операции…

Но честно говоря, меня больше занимали люди, все еще стоящие неподалеку. Их стало больше, видно, подтянулись новые зрители. Кто-то улыбался с облегчением, кто-то даже приблизился, чтобы помочь сестрам. Но многие глазели с нескрываемым страхом и неприязнью. И с сожалением.

Мы отковырнули от земли старую колодезную крышку, чтобы закрыть ею провал. Но уверенность, что завтра она окажется на прежнем месте, не покидала меня.

Город изменился. Думаю, он изменился значительно раньше, но только теперь я заметил это. Я с детства, с тех пор, как впервые попал в этот Город, привык, что привлекаю внимание. Птенцы не были редкими гостями в Городе, но на десятки тысяч горожан приходилось около трех сотен местных Птенцов, половина из которых не покидала пределов Гнезда, так что обыденным явлением мы тоже не считались. Нас рассматривали с любопытством, иногда с восхищением и даже с благодарностью, изредка — с опаской, но никогда так, как сейчас. Время от времени я ловил на себе недружелюбный или настороженно прицельный взгляд. Впервые в жизни я мимолетно пожалел, что по привычке набросил полетную куртку. Это было уже само по себе странно, потому что никогда в жизни я не тяготился своей принадлежностью к всадникам и миру драконов…

Впрочем, возможно на меня просто не самым лучшим образом подействовали события последних дней, страшилки, рассказанные новыми и старыми знакомцами и некоторая общая нервозность, царившая вокруг. Очень может быть, что неприятные взгляды мне просто померещились. Недоброжелателей хватало в любые времена, и не так уж редко всем нам доводилось слышать сдавленное шипение вслед: «проклятая кровь», однако это никогда особенно не задевало. И сегодня большинство людей, по-прежнему, открыто и искренне улыбались, и улыбки их не меркли даже при виде моего значка на куртке.

У входа в «Мышеловку» я столкнулся с давним приятелем, который пару лет назад покинул Гнездо, да так и осел в Городе, как, в общем-то, делают многие Птенцы. В провинцию уезжают единицы. Внутрь мы зашли вместе.

В заведении как обычно, царил умеренный хаос. Стройная темноволосая девушка-официантка весело проговорила, принимая заказ:

— Вы, как я заметила, зачастили к нам. Ищете кого-то?

— Ищу, — не стал отпираться я.

— Может, я могу помочь? Я запоминаю многих…

— Девушка. С сиреневыми глазами…

— А, — как мне показалось, разочарованно отозвалась официантка. — Кажется, видела такую раза два, но, увы, не знаю… — Она улыбнулась с сожалением и добавила: — Надеюсь, вы не скучаете у нас. Сегодня вам, наверняка, будет интересно, даже если ваша девушка не появится. Хозяин пригласил на один вечер лучших музыкантов Семиречья. Они послезавтра будут выступать в центральной городской Зале, а сегодня согласились играть только у нас…

— Да, — кивнул я. — Это очень интересно.

Она упорхнула, сопровождаемая взглядами. Приятель плотоядно ухмыльнулся.

— И все? Даже не спросил, как ее зовут! Такой был случай позвать ее на концерт… Прежние строгие нравы? Блюдем невинность? Какое счастье, что для меня это все уже позади…

— Что-то не заметил я твоего дракона, — отозвался я.

— О, сегодня я обойдусь без его бдительного ока. Надо же мне когда-нибудь и отдохнуть? — пожалуй, слишком поспешно и убедительно ответил приятель и замахал кому-то рукой: — Вон еще наши!..

На сцене появились обещанные музыканты, облаченные по традиции Семиречья в синие с серебристыми блестками костюмы. Кроме людей в составе их труппы были и два песчаника, уцепившихся коп истыми лапами за один контрабас. Песчаники скалили зубы вполне дружелюбно» но зрители, стоявшие слишком близко к сцене, предусмотрительно попятились. Отдавая дань обычаям, семиречники начали свое выступление с Песни Рек. Я никогда раньше не слышал ее в таком удачном исполнении и невольно заслушался, погружаясь в переливы древней мелодии, как в стремнину реки. Несколько следующих песен подтвердили мастерство музыкантов. Песчаники ловко скользили по грифу своего инструмента, как по стволу дерева, цепляя и прижимая нужные струны, и выдерживали ритм без нареканий. Честно говоря, я даже увлекся. Во всяком случае, до тех пор, пока не прозвучало зловещее: «…а сейчас в дар жителям славного Города прозвучит лучшее произведение сезона, народная баллада „Ветер“…»

«Проклятье», — уныло подумал я, услышав вступление. Это не «Ветер», это бумеранг, возвращающийся в самый неподходящий момент и с треском лупящий своего создателя по затылку… Случайно написанная и так же случайно сыгранная в чужой компании мелодия вот уже два года преследует меня с настойчивостью дворняги. Бестолковая, безымянная, простенькая, но, как и большинство дворняг, непередаваемо обаятельная. Теперь я, пожалуй, жалел, что выпустил ее такой неприглаженной и неухоженной, но время не возвратить.

Зал взорвался аплодисментами. Я вздохнул. Счастье еще, что только четверть исполнителей знает автора сего опуса… Поймите меня правильно — я не кокетничаю. Просто не люблю недоделанные вещи. И уж тем более не люблю, когда их хвалят столь искренне. Неприятное ощущение, словно обманываешь всех.

— Прости, мне пора… — девичий голосок звучал виновато и расстроено, пробившись чистым ключом через общий мутный хрипловатый хор.

Музыканты принялись играть на бис, поэтому я отвлекся от происходящего на сцене.

— Опять тебе пора, — с досадой отозвался голос парня. — Ты хоть на полчаса можешь забыть свою крылатую зверюгу?!

Ба! Знакомый до боли диалог… Я невольно оглянулся. За соседним столом сидели трое: двое ребят и девушка, которая как раз встала, чтобы уйти. Один из парней удерживал ее за руку. Юное, хрупкое создание в обычном платье горожанки. Но даже если бы я не слышал их разговора, я бы без труда вычислил ее принадлежность к Птенцам. «Они, как инородное тело… Они другие».

— Ну зачем ты так, — отозвалась девушка. — Ты же знаешь, я правда не могу.

— Вчера не можешь, позавчера не можешь, никогда не можешь! — раздраженно ответил парень, — Вообще не понимаю, почему и терплю все это? И в качестве оплаты — только обещания и невинные поцелуи…

Третий свидетель сцены упорно не поднимал взгляда от стола, но ухмылялся краем рта. Девушка, нет, скорее девочка, едва не плакала, пытаясь освободить руку, но при этом не решалась проявить настойчивость. Парень кривился гневно. Здоровенный такой, крутолобый бычок. Что она в нем нашла?

— Выбирай! — угрюмо процедил он. — Или я, или этот твой крылатый.

— Я… Но Боир, это нечестно! — вскрикнула девочка.

— А со мной так поступать честно? Что я, железный? Если любишь меня, то выбирай!

— Я люблю тебя, — растерянно пролепетала девочка, жалко улыбаясь дрожащими губами.

— Даю тебе времени до завтра… — произнес мрачно Боир, состроив на физиономии выражение оскорбленное и трагически-решительное.

Девочка потерянно постояла рядом с ним, кусая губы, неуверенно повернулась и пошла к выходу, то и дело с надеждой оглядываясь. Парень демонстративно сел к ней спиной и процедил, обращаясь к оставшемуся товарищу:

— Связался на свою голову с цыпленком. То ей нельзя, этой ей нельзя… Проклятье!

— Чего ты к ней прилип? Вот узнает Уна, визгу будет… — живо откликнулся его собеседник, перестав притворятся, что его интересуют узоры на столешнице.

— А не узнает, коли никто не брякнет…

— На кой она тебе сдалась, эта малолетка? Ты старше ее на миллион зим.

— Может это любовь? — Боир блаженно зажмурился.

— Про любовь рассказывай своей птичке-школьнице, — проворчал его друг. — Насыпь ей полные карманы чешуи. Она из твоих рук все слопает…

— Забавная она.

— Это ее главное достоинство. Все они стукнутые… Чего ради ты маешься с ней, гуляешь по струнке, как школяр? Ни в жисть бы не поверил, что Боир-Торопыга до сих пор не затащил эту пташку на сеновал… Ведь не затащил, нет? Чем она лучше твоей шлюхи?

— Тем, что не шлюха… Хочу проверить, верно ли девственница она. В народе то болтают разное. Вроде говорят, чтобы дракон покорился нужно отдаться ему… — полушепотом поделился Боир.

— Кто говорит?

— Татим рассказывал. Вроде у него тоже была одна такая, так хоть и была девицей, но таким штучкам его научила, что он до сих пор с обалдением вспоминает. А эти штучки ей дракон передал… Вот и хочу попробовать то же.

— Вранье это все, — отмахнулся его друг. — Ты посмотри на свою недотрогу!

— Ну, хоть девицу оприходую. Ныне в Городе днем с огнем нераспечатанную не сыщешь…

— Вот будет потеха, коли кто-то до тебя успел. Ты ее обхаживаешь, как индюк, а она… — Второй собеседник вдруг оборвал смех и обеспокоено поинтересовался: — А дракон-то ее тебя не тронет?

— А что дракон? Что я ее насиловать собираюсь? Она сама ко мне придет, пусть сама со своим драконом и разбирается… Кроме того, говорят, вроде есть способ… — Боир придвинулся к своем приятелю.

«Не мое это дело», — отрешенно подумал я, выбираясь из-за своего стола. — «Совсем не мое…» Двое за соседним столиком настороженно, но без особого интереса уставились на меня снизу вверх:

— Тебе чего, дылда? — равнодушно осведомился Боир.

— Да вот услышал краем уха, что вас интересуют драконьи штучки? — произнес я.

— А тебе-то чего? — напрягся Боир, а его друг прищурился и шепнул сквозь зубы: «Птенец!»

— Ну и что, что Птенец? — громогласно осведомился Боир, начиная подниматься со стула.

— Ничего особенного. Просто хочу показать пару штучек, которым меня научил дракон, — улыбнувшись, сказал я. — Например, вот это…

Вообще-то музыкантам полагается беречь руки. Но в данном случае я сделал исключение. Боир с грохотом, перекрывшим даже общий гомон, нелепо растопырившись, отлетел к стене, цепляя по пути стулья и зазевавшихся танцоров. Его друг тоже вскочил, но благоразумно не стал вмешиваться после того, как смуглый, темноволосый парень в куртке с драконьим значком положил руку на его плечо.

Я шагнул к ошеломленному Боиру, возившемуся на полу, ухватил его за шиворот и поставил на ноги, надеясь, что никто из свидетелей не заметил, каких усилий мне это стоило. Я был выше Боира, но бычок весил на порядок больше, и подпускать его слишком близко было опасно.

— Не трепыхайся, — посоветовал я ему негромко. — Ты ведь получил, что хотел? Ознакомился с интересными штучками. Надеюсь, теперь можешь оставить девочку в покое?

Его налившиеся кровью, бешеные глаза сузились, изучая мое лицо. Челюсть шевельнулась, но ни один звук так и не пробил сведенную спазмом глотку. Взгляд Боира метнулся за мою спину, губы скривились на мгновение. Затем Боир стряхнул мои руки и чуть слышно сказал:

— Я так понимаю, мы еще свидимся?

— Только если ты станешь умолять меня о встрече… — откликнулся я. — Но новых впечатлений не обещаю.

Он полоснул меня ненавидящим взглядом и двинулся к выходу, расталкивая присутствующих. Гости «Мышеловки» с любопытством смотрели ему вслед, переговариваясь друг с другом, а опоздавшие к началу представления охранники заведения внушительно и бесполезно озирались и безадресно прикрикивали на взбудораженных посетителей. Когда Боир скрылся, под прицелом десятков глаз остался я один. Впрочем, ненадолго. В «Мышеловке» ничего, кроме выпивки и музыки не удерживает внимание надолго.

— Что это на тебя нашло? — восторженно спросил мой знакомец, когда я вернулся за свой стол, потирая костяшки пальцев. — Лихо ты его, м-музыкант! Исполнишь на бис?

Я невольно засмеялся.

Незнакомка не пришла. Огромный циферблат изысканных часов, выполненный в виде дворца мышиного короля и укрепленный над сценой, неумолимо возвещал приближение полночи. Если девушка не появилась до сего часа, значит, она не появится вообще… Или она все-таки вампир?

Я сам не хотел признаваться себе, что ее отсутствие сильно разочаровало меня. Но если себе лгать я еще мог, то дракону уж точно нет. Он молчал, но я отчетливо ощущал его присутствие, Он наблюдал и ждал холодно, спокойно, прекрасно понимая, чем все это закончится. Он знал меня лучше, чем я сам себя.

Даже в будни ночью в центре Города жизнь не смолкала ни на минуту. Толкаться среди праздных гуляк, которым утром не нужно дежурить, мне не хотелось, поэтому я наскоро попрощался с знакомыми, в чью компанию помимо воли оказался втянут, и свернул на боковую улицу, собираясь срезать путь и добраться до ближайшего причала еще до рассвета. И сам не заметил, как снова очутился на набережной, совсем недалеко от того места, где был обнаружен последний труп. Впрочем, откуда мне знать, может, он был и не последним?..

Как и положено в этот час безлюдной набережной владели пустота и тишина. Редкие фонари бросали зыбкие, неверные отсветы на берег и темную речную воду. Немногочисленные лодки покачивались и поскрипывали, смахивая на привязанных больших зверей. В будке лодочника тоже горел огонек. Надо полагать, после недавнего инцидента мэрия Города учредила на набережной ночную службу охраны. На всякий случай.

Я двинулся вдоль берега, направляясь к одному из основных причалов, где можно было уговорить паромщика переправить меня на другой берег даже в этот час. Шел и смотрел под ноги, мысленно сожалея, что у меня нет дополнительной пары глаз на макушке. Если я смотрел вниз — каждая четвертая ветка норовила треснуть меня по лбу, если я понимал взгляд — тут же начинал спотыкаться. Деревья словно нарочно клонили сучья и выставляли корни, что, в общем, было вполне вероятным. Побережье традиционно украшали саженцами дозорщиков, которые не спали никогда и по ночам развлекались, как умели. Да и тропинка — днем прямая, как копье, с наступлением темноты принялась петлять и виться, словно проснувшаяся змея.

Хулиганистое растение, наконец, ухитрилось удачно подставить мне подножку, и я с проклятьем полетел вперед, чудом не врезавшись головой в морщинистый ствол. Вслед весело заухали и зашелестели.

— Ай, как смешно, — пробурчал я, отряхивая ладони от налипшей грязи и листьев. — А вот я завтра приду сюда с топором…

Уханье усилилось. Наглое дерево отлично понимало, что даже если я и вернусь сюда завтра, то все равно не смогу отличить его от безобидных собратьев.

— Гусениц на тебя нет, — проворчал я, поднимаясь на ноги и замер, заметив нечто необычное на другом берегу реки.

Как правило деревья-дозорщики высаживают там, где берег самый узкий, повинуясь давнему обычаю, когда эти современные бандиты еще были честными стражами и хранили покой обитателей суши от разной водной нечисти, плодившейся в смутное время. Водяная нечисть давно изведена, а традиция осталась. И здесь деревья подступали почти вплотную к воде, так что ничего не заслоняло ни серебристую иглу Гнезда на противоположном берегу, ни смутный, словно смазанный силуэт дракона. Драконы в наших краях не редкость, но в этом было нечто странное. Он не казался дымчатым и призрачным, как Темный дракон, виденный нами однажды над Городом, но и нормальным, отчетливым он тоже не был. Словно призрак. Тень настоящего дракона. Темная тень… От нее исходило неприятное ощущение — не живое, но и не мертвое. Она не двигалась, однако я чувствовал, что она не спускает внимательного взгляда с городского побережья. Словно ищет что-то, высматривает…

— Жуть, правда? — послышался откуда-то снизу хрипловатый голос.

Я едва не подскочил от неожиданности. В траве у моих ног устроился листоед. Светлые колючки его торчали во все стороны, а крохотные глазки сияли нестерпимой синевой. Листоед беспокойно тер лапки друг о друга.

— Который раз вижу, а все привыкнуть не могу, — пожаловался он.

— А сколько раз ты его видел? — спросил я, не спуская взора с призрака.

— Да уж, почитай, десятка три наберется… — раздумчиво отозвался листоед. — Правда, не скажу точно, этого видал раньше или другого…

— Так много? — изумился я, потом вспомнил, что возраст зрелого листоеда насчитывает что-то около двух сотен человеческих лет, и поинтересовался:

— И часто он тут прогуливается?

— Да кто ж его знает. В Городе-то я недавно и здесь его видал раз или два. А вот там, где я жил раньше, он являлся чуть ли не каждый сезон, а то и чаще. Люди его боялись и звали Умертвищем… — Листоед почмокал губами и добавил: — Только у нас там он другой с виду был. Может, сродственник…

Потом он вдруг встрепенулся и исчез в кустах беззвучно и стремительно, словно заслышав чьи-то шаги. И он не ошибся. От деревьев стали отделяться темные фигуры, перегородившие тропу с обеих сторон. Надо полагать, подошли они незамеченными, пока я изучал призраков за рекой.

— Ой-ой, — сказал ласково один из них, приблизившись быстрее остальных. — Птенчик выпал из Гнезда… Цыпленок заблудился. Надо показать ему дорогу домой…

— Цыплятам опасно гулять по ночам в лесу, где водятся кошки, — добавил другой голос, сдерживая злое веселье.

Вне всякого сомнения, сегодня я уже слышал эти голоса. В «Мышеловке». А, собственно, чего я ожидал?

— Рад новой встрече, Боир, — сказал я, стараясь незаметно оглядеться. — Мне льстит твое нетерпеливое желание увидеть меня еще разок…

Кто-то отчетливо хихикнул. Темнота скрадывала подробности, и я различал только четверых впереди и двух сзади. Но судя по шелесту кустарника неподалеку перемещались еще участники предстоящего спектакля. Шестеро плюс еще неизвестно сколько. Мокрая земля. Деревья вокруг… Нехорошо.

— Нельзя чистенькому мальчику из гнездышка бродить по темным закоулкам, — наставительно заметил Боир. — Он может испачкаться и перестать быть мальчиком.

— А мне показалось, что тебя больше интересуют девочки, — ответил я.

— Чирикает, птенчик, — проговорил Боир удовлетворенно. — Наглый.

Круг смыкался. Молчаливые фигуры надвигались со всех сторон, умело перекрывая все пути к отступлению. Судя по слаженности их действий, подобные операции они проводили неоднократно. От обычных уличных придурков их поведение отличала неприятная сосредоточенность и целенаправленность. Не слышно азартного сопения, сдавленных смешков и нетерпеливого подначивания друг друга. Они пришли не драться, а охотиться. На Птенца… Надеюсь, они не забыли, что ловят птенца дракона, а не сороки?

— Кончай болтовню, Торопыга, — негромко сказал один из них. — Мальчик все понял. Ты теперь свободен и просто полюбуйся. Дальше мы сами…

Я еще успел заметить, что призрак-дракон на берегу повернул голову и смотрит в нашу сторону. А потом мне стало не до призраков.

Драться я не особенно любил, но умел. Все-таки я вырос в Гнезде, которое при всех его достоинствах было интернатом и частично сиротским приютом. И как бы не умилялись окружающие — детское общежитие отнюдь не корзинка с котятами. Дети умеют быть жестокими. Особенно к тем, кто отличается от них. Впрочем, ректорский совет Гнезда тоже не питал ложных иллюзий и прекрасно понимал, что его воспитанникам не всегда рады, поэтому с некоторых пор на кафедрах действовали и военные курсы.

Одного, неудачно подставившегося, я отбросил сразу ударом в челюсть. Нападавший сзади попробовал обхватить меня, но забыл о своем намерении после того, как его нос крепко пообщался с моим затылком. Остальные бросились одновременно, и я завертелся юлой. Было слишком темно, чтобы различать подробности, однако через полминуты у меня не осталось сомнений, что ночные охотники, к счастью, не профессионалы. Недавняя слаженность их действий исчезла почти моментально, после того, как полилась первая кровь. Теперь они превратились в разъяренных и оттого слегка бестолковых забияк из подворотни. Вот только для меня это почти ничего не меняло. Их все равно оставалось слишком много для меня одного. Уложу двоих, троих, ну, максимум, при везении — четверых… А пятый все равно достанет. Ввиду подавляющего преобладания сил противника предпочтительно отступление…

Я нырнул под чужой локоть, вырываясь из окружения. Налетел на кого-то темного и с размаху всадил кулак в податливое тело, сдавленно охнувшее и отступившее в сторону.

— Держите его! — взвыли хрипло позади. — Уйдет!..

— Уйду, — согласился я мысленно, прыгая в темноту. Но тут нечто мягкое, ячеистое, тонкое обрушилось на сверху, моментально опутывая плотной пеленой. Я кубарем покатился по земле, не удержавшись на ногах и тщетно пытаясь разорвать прочную плетенку. Сеть! Вот только этого не хватало!

— Есть! — удовлетворенно вскрикнули сверху. — Поймал!

Темные фигуры спешно подбежали и, тяжело дыша, нависли надо мной. В стороне кто-то смачно сморкался и всхлипывал, Один из нападавших баюкал поврежденную руку. Другой оценивающе трогал челюсть. Третий не преминул ткнуть ботинком мне под ребра.

— Надо будет потребовать у Хуго дополнительную плату, — вздохнул тот, что наклонился прямо ко мне, пытаясь рассмотреть лицо. — Мы так не договаривались…

— Да, — согласились с ним. — Зубастые птенчики — совсем другой профиль.

— Кретины, — отозвался третий командирским тоном. — Вам повезло, что его дракон не вмешался…

Вот только теперь мне стало по-настоящему не по себе. Все мои предположения оказались прискорбно верными. Ребята не просто выясняли отношения. Они ловили и поймали Птенца, и за это им заплатили. Кто? А главное, зачем?

Я снова попробовал высвободиться из сети, и парень с командирским голосом, заметивший мои усилия, равнодушно посоветовал:

— Не старайся. Жилки рассчитаны на шерстистого вепря… — А потом велел остальным. — Берите его, чего выжидаете?

Шерстистый вепрь — лесное чудище. С клыками, как лезвия сабель. Он перерубает ими сучья, толщиной в руку взрослого человека. Ловят его сетями, изготовленными из столь прочного волокна, что рассечь его может не всякий нож. Кажется, я здорово влип…

И тут ночь изменилась. Я первый почувствовал это, но через пару мгновений ловцы, суетившиеся вокруг меня, внезапно бросили свое занятие и замерли, оглядываясь,

— Что-то не так… — прошептал один из них тревожно.

Деревья застыли, заледенели безмолвно. Речная вода стихла и потекла вяло и медленно, как кисель. Волны со всплеском набегавшие на парапет, опали бесшумно. Созвездия на небосклоне померкли все до единого, кроме сверкающего Ока. Оно вспыхнуло неправдоподобно ярко, прожигая темный бархат небес.

«Тебе нужна помощь?»

Ответа он не ждал.

— Дракон! — взвизгнул кто-то в темноте и, треща ветками, бросился прочь.

— Этого не может быть! — выдохнул парень с командирским голосом, который сейчас отчетливо дрогнул. — Они же обещали…

Исполинский силуэт, заслонивший собой, казалось, всю вселенную двинулся с плавной, грациозной медлительностью, хватая сбежавшего за шиворот, как цапля, выхватывает их болота лягушку. Дракон засмеялся, услышав его сдавленный крик, и я почувствовал какая холодная, жесткая, оглушающая ненависть захлестывает все вокруг, заставляя оцепеневших зрителей пригнуться, упасть ничком, зажимая уши и зажмуривая глаза. Дракон распахнул крылья. Мир вокруг ударило волной расходящейся силы. Сверху обрушился невидимый до сей поры наблюдатель, глухо стукнулся о землю и пополз в сторону, закрывая голову руками. Всколыхнулась и пошла тягучими волнами речная поверхность. Зароптали, заскрежетали старые деревья, пригибаясь, как трава. Далеко в Городе, словно в иной вселенной со звоном полетели стекла…

Дракон изогнул шею, рассматривая недавних охотников.

«Человечиш-шки…» — Глаза его мерцали, гипнотизируя, лишая воли и сознания, замораживали ледяной яростью. — «Как смели вы…»

И была в них только бешеная, жестокая и нечеловеческая сила. Мощь стихии. Нарастающая с каждым мгновением энергия — неразумная, слепая, бесцельная, способная за долю мгновения разметать притихший Город до основания…

— Нет! — произнес я беззвучно, привычно перехватывая инициативу. Как за пределами Рубежа. Возвращать драконов — наша специальность и врожденная способность. Та самая, за которую нас ненавидят даже собственные драконы, ибо они терпеть не могут покоряться.

Потянувшись мысленно к дракону, я одним движением намотал незримые, да и несуществующие, поводья на руку, вынудив дракона перенести сверкающий гневом взгляд на меня:

«Что ты делаешь, муравей? Я защищаю тебя!..»

— Благодарю, но я не звал тебя на помощь…

Невероятное чудовище взметнулось рассерженно, и если бы незримая уздечка была настоящей, меня бы унесло за горизонт, а так я ощутил лишь перекат колючего ледяного кома под сердцем. Звезды, очертившие ореол вокруг драконьей головы вспыхнули с беспощадной яростью… и тут же погасли. Темное небо снова усыпали мириады мирных светлячков. Деревья встрепенулись и зашелестели беспокойно. Река заволновалась, поворачиваясь в своем извилистом ложе.

Оцепеневшие люди шевельнулись, повели вокруг ошалелыми взглядами, попытались подняться на подгибающихся конечностях. Большая часть участников недавней сцены к моменту появления городской стражи уже вполне уверенно держалась на ногах, и когда среди ветвей замелькали живые огни, они моментально бросились врассыпную. Мне компанию составил только один, понуро сидевший на собственных пятках и уставившийся в никуда остановившимся взглядом.

Громогласные, шумные, свирепые и деловитые, как шмели стражники высыпали на тропинку, окружили нас, подняли и потащили куда-то. Некоторые стражники со скоростью гончих бросились по следам убежавших, но окончания охоты на охотников я уже не застал, занятый собственными приключениями.

— Кто ты такой?.. Назови свое имя?.. Что ты делал на побережье?.. Что за причина привела тебя на причал?.. Где твои сообщники?.. Что ты можешь сказать о?.. Где ты был в?.. Ты знаком с?.. Откуда тебе известно про?..

После допросной атаки скудно обставленная комната узилища показалась мне райским местечком. Здесь было сумрачно, тихо и относительно чисто. Кроме соломенного тюфяка на деревянной раме в углу, ни одна деталь не нарушала величественной аскетичности интерьера. Единственное крошечное окошко, слишком маленькое, чтобы заделывать его решеткой, выходило во внутренний двор. Зато верхняя половина двери состояла из крепких металлических прутьев, дабы прогуливавшемуся по коридору охраннику было сподручнее наблюдать за занятиями узников.

Изучив мельком предоставленные апартаменты, я прогнал со своего тюфяка какую-то мохнатую тварь, похожую на помесь крысы с пауком, постелил куртку и лег навзничь. В голове слегка гудело. Никогда раньше мне не доводилось попадать в тюрьмы и подвергаться допросам. Но самое неприятное было не это. Меня встревожило поведение стражников, которые всегда и при любых обстоятельствах старались не портить отношения с Гнездом и вели себя по отношению к его воспитанникам более, чем корректно. Ибо с Гнездом не желали ссориться даже городские власти, И если уж Птенцов, которые тоже, увы, не всегда отличались примерным поведением ловили, что называется, с поличным, их спешили как можно быстрее передать в руки ректората Гнезда.

А сегодня стражники не только не удивились, услышав мое имя, и не поспешили избавиться от меня, а скорее обрадовались этому факту. Каждый их жест, каждое слово помимо воли выражало с трудом сдерживаемое озлобление. Они не слушали меня. Они заранее знали все ответы. И я не понимал, что происходит до тех пор, пока роковое слово не достигло моих ушей. «Убийство»! Неподалеку от того места, где стражники отыскали нас, ночным дозором был обнаружен еще один свежий труп.

То-то я удивлялся, что стражи так быстро явились…

Любые оправдания стражники, разозленные творящимся в их Городе ужасом, отметали сразу. Сейчас говорить с ними было бессмысленно. Очередная смерть взъярила их до такой степени, что окажись возле места убийства грудной ребенок, они бы и его признали виновным. Поэтому я потребовал представителя Гнезда и замолчал, не желая больше лепетать объяснения, которые никто не слушал.

В итоге я и очутился в этой тихой, темной комнатке с единственным окошком.

Крысопаук обиженно повозился в углу, пытаясь устроиться на жестком полу, потом бочком прокрался вдоль стены и тихонько вскарабкался обратно на тюфяк, свернувшись клубком в уголке и боязливо косясь на меня блестящими глазками. Опасным он не казался, и я не стал прогонять его.

Дракон не давал о себе знать, но я чувствовал, что он рядом, как всегда. Обиды драконы не таили никогда, но мстить умели — холодно и безразлично, словно исполняя скучный долг. Мне хотелось о многом расспросить его, но я знал, что сейчас он не сочтет нужным ответить. Дракон защитил меня, потому что так было нужно, вот и все, что я мог бы добиться от него, вместо ответа. Однако это его равнодушное «нужно» включало слишком многое. Драконы не любят людей. Своих всадников они защищают только потому, что знают: в случае гибели всадника — гибнет и его дракон. Это однозначно. И на защиту своего владельца дракон встает, повинуясь не кодексу чести, как наивно предполагают многие романтики, а под давлением инстинкта самосохранения. Кодекс чести у них есть, но в нем нет даже упоминаний о людях. Драконы не вмешиваются в человеческие конфликты без должных оснований. А должным основанием для дракона служит только угроза жизни его хозяину. Следовательно, мне недавно угрожала смертельная опасность.

Как я уже упоминал, драться мне приходилось неоднократно. Но ни разу мой дракон не вступал в бой, хотя был случай, когда очередное выяснение отношений закончилась для меня многодневным пребыванием на больничной койке. Временами я ощущал присутствие своего дракона и драконов своих противников, как фон, ибо эти твари воспринимают гнев своих всадников, ярость, ненависть, как отголоски своей сущности, эмоции силы, но и только. Что же заставило дракона прийти мне на помощь? Мои новые знакомые были, конечно, неприятными ребятами, но ситуация в тот момент еще не стала критической…

Или я ошибаюсь?

— Эй, парень! — сдавленный шепот, словно песком посыпался из тишины, раздражая несвоевременностью и инородностью. — Эй, ты, там! Как тебя!.. Птенец!..

Крысопаук, задремавший у меня в ногах, встрепенулся и навострил ушки в сторону двери. Я приподнялся, заглядывая через решетку и встретился взглядом с бледным, как полотно, взъерошенным человеком, прижавшимся лицом к решетке двери, расположенной через коридор. Я не сразу узнал в этом напуганном парне недавнего храбреца-бычка Боира.

— Чего тебе? — недружелюбно осведомился я.

— Это правда, что тебя расспрашивали про очередное убийство? — едва слышно спросил он, торопливо глянув по сторонам, насколько позволяла решетка.

— Правда, — ответил я, поскольку не видел оснований лгать.

— Ну, я погиб… — горестно выдохнул Боир, разом обмякая и стукаясь лбом о прутья.

— Почему это именно ты? — невольно заинтересовался я.

— Потому что тебя-то никто обвинять не станет, — угрюмо буркнул он. — Всем известно, что Птенцы всегда безвинны… А я для них самый подходящий.

— Погоди-ка, а твои приятели?

— Что ж я их, закладывать буду? — набычился он, становясь самим собой.

— Они ведь тебя бросили…

— Сам за ними не поспел. Что они мне няньки? — Он вздохнул и неожиданно досадливо добавил: — Да и не приятели они мне вовсе. Одного только знаю. Живет со мной во дворе… Ты меня разозлил в «Мышеловке», я и подумал, дай проучу сопляка, подожду у выхода, и разберусь, один на один… А тут он! Говорит, только полный идиот пойдет с голыми руками против Птенца и его дракона. Но если я подожду немного, он кликнет своих знакомцев, которые знают, как спеленать ваших монстров. Вот тогда я и смогу честно разобраться с тобой, без вмешательства дракона… Я же не знал, что так выйдет!

— А что за знакомцы у твоего приятеля?

— Я же сказал, не приятель он мне! Живем поблизости. В школу одну ходили… Человек был, как человек. Нормальный. А вот с недавних пор словно подменили его — важный ходит, что твой троллин, дела у него вечно какие-то, друзья странные… — Боир ткнулся непроизвольно носом в решетку, попытавшись приблизиться ко мне, поморщился и шепотом добавил: — Говорят, он вроде как связался с драконоборцами… — Он резко встряхнул головой. — А я с ними дела иметь не желаю! Против драконов, я лично тоже ничего не имею. Ну, бывает, брякну что-нибудь сдуру, но это так, от нечего делать… И вообще зря ты кинулся тогда. Не обидел бы я девчонку вашу. Что я зверь, что ли? Не захотела бы — ничего бы и не было. Чай не маленькая, сама все понимает!

— Как хоть зовут твоего приятеля?

— Э-э, нет! — хитро усмехнулся Боир. — Не выйдет. Не было никакого приятеля. Я шел себе мимо по бережку, вдруг вижу — дерутся впереди. Я, как честный горожанин, собирался было бежать за стражей, а тут и она сама подоспела…

— Полагаешь, тебе поверят? А то, что неподалеку нашли совсем свеженький труп, тебя не беспокоит?

Он безнадежно повел плечами:

— И так яма, и эдак — канава… Нет, верно говорят, от драконов одни неприятности…

Крысопаук со знанием дела пробовал на зуб мое ухо. Я подскочил, прогнав кусачую тварь и снова задремать уже не смог. Лежал, прислушиваясь к разноголосому храпу, перекатами разносящемуся по общему коридору, к сонной перекличке охраны снаружи, к жалобному писку оскорбленного крысопаука в углу. Судя по царящей темноте, разбавленной лишь жидким светом редких светильников, ночь была еще в самом разгаре. Проспал я от силы полчаса — час. Но чувствовал себя так, словно провел в этом унылом замкнутом закутке целую вечность. Мне нестерпимо захотелось на волю. Клаустрофобией я никогда страдал, но привыкнув к необозримым просторам поднебесья и запределья, я уже не мог спокойно переносить тесные каменные ловушки. И появление недовольного охранника воспринял с облегчением.

— Пойдем, парень, — проворчал сумрачно тюремщик, звякая внушительной связкой ключей. — Кличут тебя к начальству…

Он подождал пока я выйду, шумно вздыхая и бурча что-то себе под нос, и поплелся следом, шаркая ногами. Я успел заметить, как за решеткой соседней камеры появилась встрепанная голова Боира, провожавшего нас внимательным взглядом. Проснулись и другие обитатели узилища, равнодушно глазели вслед, негромко обменивались впечатлениями и снова валились спать.

В комнате для допросов собралась целая компания. Кроме уже знакомых стражей-следователей, не так давно допрашивавших меня, здесь появился вялый и заспанный, большой как шкаф усатый человек, в мундире городничего; юркий молодой человек, из породы адъютантов; еще какие-то сонные и растерянные лица при исполнении; а также наставник Анвер, собственной персоной и наставник Канно, оба серьезные и хмурые. Все присутствующие повернулись к нам с охранником с такой скоростью, что тюремщик невольно смешался и пролепетал, оправдываясь:

— Вот, привел… Как было велено.

— Надеюсь, это не ваша работа, — сказал брюзгливо наставник Канно, изучая мое лицо.

— Разумеется, нет, — отозвался мрачно один из следователей. — У нас цивилизованные порядки… — и скорчил свирепую гримасу.

— По-вашему, задерживать невиновного на целую ночь в этом… гм, месте — цивилизованно? — осведомился неприятным голосом Канно, спровоцировав общую сдавленную перепалку.

Похоже, она была уже далеко не первой. Из всех присутствующих спокойствие соблюли только с трудом сдерживающий зевоту человек в мундире городничего и отрешенно постукивающий пальцами по подлокотнику кресла наставник Анвер. Они оба терпеливо переждали шквал взаимных обвинений в некомпетентности и подтасовке фактов. Потом городничий одним лишь движением руки заставил всех замолчать и обернулся ко мне, сказав просто и не обозначив даже вежливого интереса в интонациях:

— Мы слушаем вас, молодой человек.

Городничему очень хотелось вернуться домой в теплую кровать. Поэтому я не стал испытывать его терпение, поведав свою версию недавних событий. Скрывать очевидные факты смысла не имело, тем более, что имелись свидетели, поэтому я кратко рассказал о ссоре в «Мышеловке» и о том, как мы с Боиром отправились выяснять отношения на набережную. Там на нас, точнее на меня, напали какие-то неизвестные. Вмешался дракон, а затем появились стражники. Ни о каких трупах мы не ведали. Все время были на виду друг у друга, следовательно, обладаем взаимным железным алиби. Оставалось надеяться, что у Боира хватит сообразительности подтвердить мой вариант ночного приключения и не отрицать очевидное.

— Что ж, — резюмировал флегматично городничий. — Вполне правдоподобно. Вам, кажется, удалось взять и второго дуэлянта? Если его рассказ не противоречит данным показаниям, то предъявленные обвинения придется снять. Ссоры между молодыми людьми уголовно не наказуемы. И как правило, молодые дуэлянты бывают слишком заняты выяснением отношений друг с другом, чтобы мимоходом убивать посторонних… — Он поворошил бумаги на столе, кивнул рассеянно, взяв протянутый адъютантом лист и, не глядя, подписал его. — Думаю, господа следователи разрешат господам наставникам забрать своего воспитанника с обещанием предоставить его в распоряжение суда в случае необходимости, Как свидетеля… — Городничий говорил негромко, мирно, спокойно, но когда взгляд темных, небольших глаз скользил по его подчиненным, они как-то невольно сжимались, усыхали, никли, опуская головы. Флегматичный с виду человек лучился силой и непререкаемым авторитетом. Если не ошибаюсь, это именно он в годы своей молодости в одиночку приструнил шайку «каменных» головорезов.

— От лица Города приношу вам извинения за причиненное неудобство, — проговорил городничий, и его темный взгляд впервые коснулся меня.

Я едва не вздрогнул. Словно смертоносный торнадо оценивающе обратил ко мне свое обманчиво неподвижное око. «Я отпускаю тебя, потому что верю в твою невиновность, а не потому, что у тебя есть защитники, — говорил этот взгляд. — Но берегись, если ты солгал мне…»

Обменявшись вежливыми кивками с наставником Анвером, городничий, грузно ступая и слегка сутуля широкие плечи, вышел. Адъютант юркой ящерицей скользнул за ним, успевая предупредительно распахивать двери. Едва городничий скрылся, вновь разгорелась очередная перепалка, затеянная наставником Канно, который всегда славился редкой склочностью характера: «Хватаете невиновных людей, и тащите их в тюрьму, в то время как настоящие виновники остаются на свободе!..». «Невиновные люди не рыскают по ночам по темным закоулкам!» — огрызались раздраженные стражи. «Чем же вы занимаетесь, коли в вашем Городе есть закоулки, опасные для честных людей?..»

— Идем, — сказал мне наставник Анвер вполголоса.

Снаружи нас поджидала повозка, на облучке которой дремал служник в официальном костюме конюшего Гнезда. А на одном из сидений, закутавшись в шаль, сидела наставница Илла, заметно оживившаяся при нашем появлении.

— Выручили узника? — весело осведомилась она.

Над остроконечными крышами тюрьмы очерчивали медленные круги почти неразличимые на темном небе драконы. Увидеть их толком было нельзя, зато драконье присутствие вызывало смутное ощущение неминуемой катастрофы — словно находишься в зоне схода горных лавин… Неприятное чувство. Стражники, дежурившие во дворе, опасливо косились вверх и норовили укрыться под козырьками выступающих карнизов.

— Все в порядке, — ответил между тем Анвер, тяжело забираясь в колесницу. — Рнор Стрельник всегда был разумным человеком…

— Ох, Кир, — встревожено выдохнула Илла, рассматривая меня в свете огней, заливающих вход, — однако, выглядишь ты…

— Ничего страшного, — отозвался я. — В лесу слишком много сучьев…

— Разумеется, — согласилась она, улыбаясь. — Надо полагать и вот этот синяк тебе поставила ветка отличным прицельным ударом…

Небольшой переполох у дверей — и на лестнице появился рассерженный наставник Канно, продолжавший переругиваться с распаленными хозяевами. Если судить по отдельным репликам, доносившимся до нас, обе спорящие стороны давным-давно забыли с чего начинали и углубились в исторические дебри, припоминая прошлые и позапрошлые грехи друг друга.

— Не нужно было его брать, — вздохнула негромко Илла, обращаясь к Анверу. Тот пожал плечами:

— А кто, кроме него способен так быстро поставить на ноги всех вокруг? Даже мне пришлось бы до утра выбивать разрешение забрать Кира из заключения, ибо обстановка в Городе сейчас чрезвычайно напряженная. А Канно понадобилось меньше получаса, чтобы доставить сюда самого городничего…

— Допустим, господин городничий прибыл сюда только потому, что услышал о приезде наставника Анвера, первого заместителя ректора Гнезда собственной персоной, а также известного и почитаемого…

— Илла, — вздохнул Анвер, — не преувеличивай.

Она мимолетно засмеялась и снова обернулась ко мне:

— Что произошло, Кир? Говорят, ты замешан в какой-то драке?

Я неопределенно повел плечами, а Аваер сказал:

— Дома поговорим…

Канно, наконец, распрощался со своими оппонентами, как обычно оставив последнее слово за собой и полностью удовлетворенный и торжествующий взобрался в повозку. Впрочем, одержанная победа ничуть не изменила вечно кислое выражение его плоской физиономии.

— Трогай! — велел он служнику, тут же спохватился и извинительно склонился к наставнику Анверу. Поскольку служник послушно дернул поводья, повозка качнулась, и Канно едва не вывалился наружу.

— Садитесь, наставник, — вздохнул Анвер утомленно. — Вам следует передохнуть после трудов праведных…

— О, да, господин заместитель ректора, — немедленно отозвался Канно. — Вы верно подметили. Ночь выдалась тяжелой…

Каким образом Канно стал наставником, наверное, никто, кроме самого ректора не знал. Как никто не знал, чем он привлекал своего меланхоличного дракона. Я несколько раз видел этого медлительное, словно полусонное создание, являвшееся полной противоположностью своему владельцу. Канно никогда ничего на моей памяти, к счастью, не преподавал, однако в хозяйственных делах был незаменим. Сеть его знакомств опутывала Город, да и, пожалуй, весь мир сплошной паутиной. Сам он был скорее безобиден, но чрезвычайно утомителен.

Я немедленно вспомнил об этом, когда он переключился с описания своих подвигов на мою скромную персону. Честно говоря, я перестал его слушать сразу за воротами тюрьмы, и оттого внезапно прозвучавшее из его устное имя заставило меня вздрогнуть.

— … не узнаю вас, — выговаривал строго Канно. — В последнее время в списке дисциплинарных нарушений вы фигурируете чаще, чем Тито. Надеюсь, вы понимаете, что подобное поведение ставит под сомнение…

Я снова поднялся над потоком его неудержимой речи, едва придерживаясь поверхности и изредка кивал с самым серьезным видом, хотя было темно и вряд ли Канно, сидящий на противоположном сидении, заметил бы выражение моего лица. Просто отчего-то я был уверен, что Анвер не спускает с меня пристального взгляда, а он славился своей способностью различать даже невидимое. В детстве мы все были уверены, что он чародей.

— К сожалению, я сомневаюсь, что ректорат решит доверить именно вам написание праздничного гимна, как предполагалось ранее. Но теперь ясно, что вряд ли возможно поручить столь ответственное дело ученику, прославившемуся безответственным поведением… — продолжал стрекотать Канно.

О чем это он? Какой еще праздничный гимн?

— Оставьте, наставник, — внезапно вмешался Анвер, похоже, тоже утомленный нотацией. — Кого вы пытаетесь напугать? Вы ведь разговариваете не с ребенком. Всем ясно, что юбилейный гимн имеет особое значение и ни кому, кроме Кира его создать не доверят, хотя могу поклясться, что как раз его эта честь отнюдь не обрадует…

— Среди наших воспитанников есть и другие талантливые музыканты, — надменно заявил Канно.

— Безусловно, есть, — согласился Анвер. — Вот только Кир-Музыкант у нас один. И каким бы ни было его поведение, это никак не отразится на его способностях.

— Но это непедагогично! — воскликнул Канно, забываясь на мгновение, тут же умолк и добавил тоном ниже: — Простите, наставник Анвер, смею с вами не согласиться. По моему скромному мнению, подобные проступки наших воспитанников непростительны. Им не следует потакать. Плохое поведение требует примерного наказания.

— Думаю, сотворение праздничного гимна послужит Киру достаточным наказанием, — пробормотал Анвер словно про себя, а потом добавил: — Кроме того, я лично не вижу вины нашего воспитанника в произошедшем. На него напали, он защищался… Это нормально.

— Он затеял драку в приличном учреждении. Кроме того недавнего прискорбного происшествия не было бы и в помине, если бы сей молодой человек тратил свое свободное время с пользой для себя и окружающих…

— Достаточно, — веско произнес Анвер, и хватило одного короткого слова, чтобы угомонить рассерженного Канно.

Я с любопытством уставился на Анвера. Что это с ним?

Абсолютное большинство воспитанников Гнезда относились к заместителю ректора с уважением и симпатией. И не без оснований, ибо он отличался не только умом, что было естественно для преподавателя подобного учебного заведения, но и справедливостью. Он нередко вступался за воспитанников, если считал это нужным, но, как правило, никогда не спорил с другими преподавателями в нашем присутствии.

Несколько минут поколебавшись, я улучшил момент, когда Канно затеял очередную сварливую перепалку с возницей, демонстрируя дремучее невежестве в вопросе обращения с лошадьми, а утомленная Илла задремала, и добыл из своего кармана мятую записку Вевура, которую мне вернули вместе с остальными вещами стражники.

— Наставник, один человек утверждает, что он — ваш знакомый и просил передать вам вот это… — маясь неловкостью, произнес я. Замусоленная бумажка выглядела странно в ухоженных пальцах Анвера. Словно ночная, пыльная бабочка, присевшая на распустившийся цветок.

Анвер несколько мгновений при свете болтающегося на повозке фонаря вчитывался в закорючки, явно находя в них смысл, усмехнулся, поднял на меня прищуренные, внимательные глаза. Затем порвал записку.

Я разочарованно наблюдал, как улетают мелкие клочки, пропадая в черноте ночи. И сильно удивился, услышав внезапно тихий голос наставника.

— Зайди завтра в мою приемную. Я оставлю для тебя ключ и разрешение. Библиотекари подскажут, что и где искать… Раз господин художник считает, что это самый действенный способ уберечь лучшего композитора современности от попыток свернуть себе шею в желании удовлетворить свое законное любопытство — так тому и быть…

Я озадаченно глазел на Анвера,

Светильники по случаю позднего часа горели через один. Поэтому полутьма в коридорах, между островками света царила плотная, разбавленная разве что тусклыми пятнышками ползучих светлячков, которые развлекались, вычерчивая на стенах замысловатые загогулины.

Засмотревшись, я едва не налетел на кого-то, шедшего впереди.

— Вейто! — изумился я, когда человек, болезненно охнув, повернулся. — Ты что здесь… Что стряслось?

— Ничего, — быстро ответил Вейто, пряча за спину обмотанную тряпкой руку. Несмотря на сумрак, я с изумлением разглядел, что одежда на Вейто порядком изодрана и испачкана грязью, будто он продирался через колючие кусты. Да и лицо расцарапано.

— Бурная ночь? — хмыкнул я невольно. — А я думал, только мне довелось повеселиться…

— Упал неудачно, — ответил Вейто неохотно. Глаза его блестели лихорадочно, а взгляд слегка плавал, как при сильном жаре. — Пойду я… — И он, прихрамывая и убыстряя шаг, двинулся по коридору в сторону своей комнаты.

Света было немного. Но даже его хватило, чтобы заметить обломок ветки дозорщика с одиноким, продолговатым листиком, торчащий из-под воротника центовой куртки. Я сам таких отцепил от своей с десяток…

Помянув недобрым словом Джеаннину заразную паранойю, я пошел своим путем. Да, в самом деле, мало ли мест в городе, где растет дозорщик? Только с чего это Вейто выглядел таким… Испуганным? Виноватым?.. Нет, не то. Он выглядел слегка помешанным. Вот правильное определение.

Монстр. Где-то в Городе…

Следовать за ней нетрудно — она беспечна, самоуверенна и глупа, как весенняя бабочка. Она не боится и не подозревает ничего, потому что инстинктивно, как большинство красивых и обожаемых существ, уверена в собственной неуязвимости…

Ее далее не пришлось особенно выслеживать. Маршруты ее были очевидны и прямолинейны. И через перелесок, сокращавший ей путь от родного гнездышка до любимого вечернего развлечения, она шла без тени сомнений. Позванивали серебристые браслеты на лодыжках, отмечая каждый легкий шаг. Покачивается над локтем расшитая стекляшками сумочка. Вздрагивают кокетливо завитые локоны с вплетенной в пряди серебряной канителью…

«Добрый вечер», — с улыбкой говорит он, выступая на дорогу прямо перед ней.

Ни тени тревоги в ясных, голубых глазищах. Только скучное презрение. Такие бабочки не обращают внимания на случайно встретившихся серых муравьев.

И она проходит мимо.

А он делает шаг ей за спину, накидывает удавку на тонкую хрупкую шейку и тащит трепыхающуюся, скорее ошарашенную, чем по-настоящему напуганную в первый момент жертву в придорожный кустарник…

Ты ошиблась, бабочка. Перепутала муравья с пауком… Нет, не с пауком! С кем-то несоизмеримо более сильным, ловким и удачливым.

Потому что перелесок вовсе не был глухим и безлюдным. Совсем напротив, здесь часто проходили прохожие, сюда смотрели десятками окон окрестные дома, здесь ежечасно сновали патрули городской стражи. Но никто из тех, кто шел следом, кто смотрел в окна, кто сидел на скамейке не видел, как беззвучно трепыхалась умирающая бабочка, исчезая в кустарнике… Нужно обладать воистину изощренной самоуверенностью и редчайшей удачей, чтобы практически на глазах у всех поймать бабочку, и чтобы никто ничего не заметил…

Хотя при чем тут удача? Он делал это не один раз. Он ЗНАЕТ, как это делать. Он властитель этого мира…

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Робьяр тяжело, со всхлипом вздохнул, втягивая дымный воздух следственной комнаты, как мутную воду. Поморщился. Ассоциации с водой его буквально преследовали весь последний год. Все, что было неприятно — было связано с водой… С тех пор, как нашли в запруде первую жертву.

— Как вы это делаете?

— Что? — глухо переспросил он, пытаясь сосредоточится на почтительной физиономии сидевшего напротив него стажера.

Стажера прислали из Академии недавно. Он был докучлив, въедлив и приставуч, как… Как моросящий дождь.

Робьяр снова вздохнул.

— Как вам удается вычислять их? — допытывался стажер. — Я видел, как вы работаете. Вы просто ходите и смотрите, а потом, вдруг, будто видите что-то.

— Вижу, — уныло согласился Робьяр, мучительно пытаясь найти по карманам портсигар. Неужто выронил где-то?

— А как вам это удается? Правда, говорят, что вы можете видеть… Видеть Их?

Вот эта прописная буква, отчетливая даже в интонациях, всегда вызвала у Робьяра досаду. Будь она хоть почтительной, хоть презрительной. Но не сегодня.

— Кого «их»? — вяло переспросил Робьяр, с облегчением обнаруживая искомый портсигар под бумагами на столе.

— Ну вас же зовут Охотником на драконов?

— Кто это меня так зовет? — сварливо осведомился Робьяр, после первой затяжки обретая некоторую уверенность.

Стажер слегка сметался. Оттопыренные уши его заметно порозовели. Но упорства пареньку было не занимать, поэтому он зашел с другой стороны.

— То есть, все же знают, что вы работаете по делам, связанным с драконами.

— Глупости, — угрюмо отозвался Робьяр. — Драконы тут вообще не при чем. Я работаю по делам, связанным с людьми. Люди совершают преступления. Люди, а не драконы.

— Но ведь верно, что практически все, кого вы поймали, были владельцами драконов?

— Ну и что? Я разоблачал людей, а не драконов. Чувствуешь разницу?

— Н-нет, — сомнением отозвался стажер.

Мгновение Робьяр колебался, раздумывая, а стоит ли тратить время на новую попытку объяснить что-то очередному желающему. Но потом решил, что стоит. Со стажером им еще работать, так что лучше расставить некоторые акценты прямо сейчас.

— Возьмем, к примеру, знаменитого мошенника Ланьера Озерного. Этот человек родился с редким даром располагать к себе людей, замечать их слабости, умел виртуозно читать людские души и пользовался этой своей способностью, чтобы обманывать их. Это был редчайший талант. Ланьер без сомнения обладал одним из уникальнейших драконов нашего времени. Ланьер, например, мог стать гениальным врачевателем людских душ… А он стал мошенником. Так кого я должен был ловить? Дракона, или того, кто направлял его?

— Но разве дракон не определяет, чем именно будет заниматься его владелец?

— Тяга к рисованию может сделать человека художником, а может фальшивомонетчиком. Кто определяет, кем он станет? Это вопрос не ко мне. — Робьяр не любил подобных разговоров. Он слышал их бесчисленное множество, он сам участвовал в тысячах, но так ни к какому выводу и не пришел.

Стажер не отставал:

— Но все-таки, как вы это делаете? Вы видите их?

— Не знаю, что я вижу… — неохотно ответил Робьяр. Ему не хотелось обижать пытливого молодого человека, но тащить постороннего в свои интимные сферы тоже не возникало ни малейшего желания.

— А то, что вы видите — это реально?

— Представьте себе, что наш уважаемый следователь обладает сверхъестественной интуицией и способностью подмечать малейшие детали там, где их не видит никто другой, — вмешался вдруг, якобы дремавший на диванчике в углу, доктор Бумбен. — Побывав на месте преступления, пообщавшись с людьми, он неосознанно подбирает эти мелкие детали, как мозаику, постепенно выстраивая всю картину преступления. Никакой мистики, все реально.

Стажер посмотрел на доктора недоверчиво. Почесал переносицу и спросил, обращаясь к Робьяру:

— Но говорят, что вы чувствуете именно чужих драконов.

— Уважаемый Робьяр просто умеет подбирать ключики к неординарным личностям и их проступкам, — снова, вместо отмалчивающегося коллеги, ответил доктор. — Что ж, никто не виноват, что неординарность, зачастую, следствие таланта.

— А по слухам, господин Робьяр так легко вычисляет драконов, потому что сам когда-то…

— Мальчик, окажи старику небольшую услугу — мягко перебил стажера Бумбен. — Тут кафе через дорогу, будь добр, принеси мне чашечку чего-нибудь горячего. Что-то знобит меня, погода знаете ли…

Стажер мгновение колебался, пузырясь негодованием, но потом все-таки вышел наружу.

— Хороший юноша, — одобрительно заметил Бумбен. — И вопросы задает хорошие. Ты видал, как он работает со свидетелями? Любо-дорого… Пробивной. Только прямолинейный очень. Как осадной таран. Зашибет еще кого ненароком…

— Ничего, — отозвался Робьяр. — Научится. А мне уж без разницы.

Бумбен, кряхтя и стеная, как всегда, когда возникала необходимость в перемещении его тучного тела из одной точки пространства в другую, перебрался с дивана за стол. Повозился руками в кипе бумаг, вчитался а собственное заключение, брезгливо морщась.

— По-прежнему, ничего? — спросил он, наконец.

— Совсем напротив. Всего полно. Только я не вижу… Не вижу его, — сознался Робьяр хмуро. — Вижу то, что он делает. Вижу, как он находит свои жертвы — ему безразлично по сути, кто именно это будет. Ему доставляет наслаждение сам процесс. Он не берет случайных людей, он готовится заранее, тщательно прорабатывает каждый шаг своей охоты, но при этом на редкость везуч, чтобы ни разу не проколоться… Я вижу, как он настигает жертву, но… Я не вижу его самого.

— Он не человек?

— И вы туда же? — усмехнулся Робьяр. — Не обольщайтесь. Только люди совершают преступления.

Пятый день Листохода.

Дневное дежурство начинается чуть свет. Я здорово не выспался и, честно говоря, был изрядно удивлен, получив приказ немедленно прийти в ректорат до вылета. Неужели там никогда не спят? Покидая ректорат, я был уже не удивлен, а взбешен. Уши пылали, словно меня таскали за них в течении этих нескольких минут. Хотя там, за дверью, мне казалось, что мир вокруг замерзает от ледяного тона наставников и холодного взгляда ректора.

Дверь неслышно приоткрылась, заставив меня резко и инстинктивно выпрямиться, но это оказалась всего лишь Илла.

— Понравилось представление? — усмехнулась она, подходя поближе.

— Не могу поверить, что они так поступили со мной! — не сдержавшись, выдохнул я. — Это несправедливо! Я, в конце концов, ничего такого и не натворил!

— А кто спровоцировал драку в клубе, хотя отношения города с Гнездом и без того несколько обострены?

— Только из-за драки?

— До этого ночь пропадал где-то… — напомнила Илла.

— Да пустяки это все, — отмахнулся я. — Ну добавили бы еще дежурств… Они же запретили мне выход за пределы Гнезда!

Илла кивнула:

— Ты совершенно прав. Это несправедливо. Но понимаешь, мне показалось, что они не столько старались наказать тебя, сколько уберечь. Ты ведь знаешь, обстановка в городе сложная. За начало сезона произошло шесть совершенно необоснованных нападений на Птенцов…

— Шесть?

— Не все закончились так трагично, как в случае с Тинаром… — Илла покачала головой. — Совет пока не хочет поднимать шум и, соответственно, запретить вам выход в город безо всяких на то оснований они не могут. Это не в традициях Гнезда… А ты сам дал им повод. Тем более, что уж тебя-то они постараются сохранить прежде всего…

— С чего бы это?

— Не притворяйся, что не понимаешь, — улыбнулась она.

— Ладно, допустим, — уступил я. — Не скажу, что мне это нравится, однако допустим. Но они поступили со мной, как с нашалившим первоклашкой! Безо всяких объяснений поставили перед фактом и отправили назад в детскую!

— Милый мой, ты прожил здесь столько лет и все еще требуешь объяснений? Это простительно вышеупомянутому первоклашке, но не тебе… — Илла уже откровенно засмеялась. — И вообще, ты бы не жаловался. Тебе ведь позволили выбрать?

— Ага. Между зубами и шипами… — проворчал я. — То же мне выбор: или я дежурю каждый день или пишу этот идиотский гимн! Шантажисты…

— Не злись. Анвер прав — кому его еще писать, как не тебе?

— Ну, спасибо…

— Ты хоть поспать успел? Не свалишься с дракона за Пределом?

— Попробую… Спасибо. Пойду, пожалуй…

Я все еще был раздражен, когда вышел на посадочную площадку. И оттого на вопросы, посыпавшиеся со всех сторон при моем появлении, ответил невразумительным ворчанием. Тем более что никто еще толком ничего не знал. Вчера мы приехали поздно, и даже проныра Шаур иже с ним не пронюхали подробностей инцидента. А те, кто только что вернулся с дежурства вообще с нескрываемым и даже где-то оскорбительным изумлением взирали на мою разбитую скулу.

Все-таки Джеанна права по поводу моей репутации…

Я успокоился лишь, когда дракон распахнул крылья и вынес меня в чистое утреннее небо.

Солнце еще не взошло. Далекий горизонт расчертили позолоченные, тонкие перья облаков. Прозрачный, холодный воздух звенел и сыпался осколками, как хрусталь. Ветер скулил, отставая. Земля, уже по-осеннему разрисованная золотом и багрянцем, безудержно канула вниз…

Дракон чуть шевельнул крылом, корректируя направление полета. Он устремился на север. Туда, где неохотно таяло, отступая под натиском утра, равнодушное Око Дракона.

Как всегда при пересечении Рубежа мне показалось, что я проталкиваюсь через плотную, упругую пленку. Всякий раз я забываю спросить дракона — чувствует ли он то же самое или это просто мое воображение играет со мной. А потом радуга порубежья захлестнула и повела, и я снова забыл обо все на свете. Мы нырнули в невероятный мир, несуществующий и существующий на самом деле. Мир невероятный и при этом позволяющий осуществиться любым вероятностям. Мир за пределом реального. Может и условность, как утверждает старик-ученый с Упокоища. Только очень достоверная условность, способная убить неосторожного…

Здесь драконы были почти беспомощны, поскольку их стихийная сила теряла ориентиры. Здесь инициатива переходила к всадникам.

К моему величайшему сожалению, просто наслаждаться простором и свободой нам тоже не давали. То есть ты, конечно, можешь парить здесь сколько угодно, но если ты на дежурстве, то имеешь определенные обязанности. А именно стеречь и обновлять границу, отрезающую мир от Тьмы. Всего лишь цепочка огоньков отгораживала исполинский сгусток мрака от зыбкой ирреальности остального пространства, но, похоже, ее было достаточно, чтобы сдержать натиск колышущейся темноты, названной Стеной Тьмы. Один из этих огоньков — мой…

Теперь, после рассказа Закира, я смотрел на привычный темный занавес с несколько иным чувством. Может и верно он отделяет нас от другого мира? Настоящего, такого же, как наш… Темная стена отрезала нас от родины праотцов. Они сами возвели ее, чтобы уберечься от зла.

И в том мире, возможно, не было драконов. Как же они жили?

«В том мире многого не было» — откликнулся дракон.

— Откуда тебе знать? Ты помнишь? Так это правда?

«Правда все, что не является ложью»

— Если ты проснулся только ради того, чтобы кормить меня затасканными сентенциями…

«Существует правда об ином мире», — отозвался дракон, не дослушав. — «Драконы не в силах ни подтвердить ее, ни опровергнуть. Мы не были там. Мне не знаем»

— То есть, как — не были? Ведь давно предполагалось, что люди пришельцы на этой земле. У нас нет глубокого прошлого… А у драконов есть.

«Наш мир — наша родина».

— Тогда вы должны помнить момент появления людей…

«Зачем?» — с непередаваемой интонацией, на которую способны только эти надменные твари, осведомился дракон.

— Но если вы всегда были здесь, хоть что-то вы помните?

«Мы были. Но были не мы…»

Я поперхнулся, услышав это. Осторожно сообщил:

— Непонятно.

Честно говоря, в ответ я ждал нечто язвительное по поводу умственных способностей человечишек, но вдруг получил вполне исчерпывающий ответ:

«Тогда мы были другими. И память тех драконов недоступна нам сегодняшним. Мы не помним — только тоскуем по ушедшему. Всегда»

Я помолчал, раздумывая, а потом спросил:

— Ты заметил вчера призрака на берегу?

«Нет», — лаконично ответил дракон.

— То есть, как это «нет», если я его видел?.. Впрочем, зная ваши штучки, попробуем спросить по другому: ты заметил что-нибудь на правом берегу реки?..

«Гнездо, заросли кустарников, известные под названием…»

— Ты ведь понимаешь, о чем я спрашиваю, не так ли? — вздохнул я. — Почему мне каждый раз приходится вытягивать из тебя ответ?

«Потому что, как правило, ты задаешь пустые и никчемные вопросы, отвечать на которые нестерпимо скучно. Каждый развлекается по-своему…» — дракон незримо усмехнулся.

— Так ты видел его? — вполне спокойно спросил я.

«Видел»

— Значит, это не призрак?

«Призраки заводятся там, где им положено обитать согласно невежественной уверенности твоих соплеменников. На кладбище или в покинутых домах. Но не в лесу. Когда ты вырастешь, человеческий птенец? Может быть, тогда с тобой будет интереснее…»

— Я ведь могу не терпеть все это… — задумчиво сказал я.— Просто отказаться от тебя…

Дракон захохотал уничижительно.

Темная стена шевелилась непрерывно, перебирая складки, образуя черные провалы, рождая оползни непроницаемого мрака на своей поверхности. Цепочка огоньков казалась слишком тонкой и ненадежной. Нет, определенно Джеанна была права. Стена разрасталась. Разбухала, как грозовая туча. И кажется, снова не хватает огонька. Цепь светляков выглядела редкой, но при этом их было все же слишком много, чтобы пересчитывать каждый раз. Однако зрительная память подсказывала, что перемены произошли.

«А тебе известно, что каждое звено этой цепи означает дракона и всадника?»

— Что? То есть, да, конечно, мне это известно, но при чем тут…

Я не договорил. Холодок когтисто царапнул позвоночник. Мне никогда не приходило в голову, что связь между сотворенной нашими силами границей и нами самими столь непосредственная. Огоньков в цепи много, как много в мире талантливых людей, обладающих драконьей кровью, но…

Теперь мне хотелось верить, что я ошибся. Что все сигнальные маячки по-прежнему на месте. И так уже цепь прорежена за последние дни. Аямилла, Джанир… Потом Тинар. И это только в нашем Гнезде…

Мне нестерпимо хотелось обменяться с кем-нибудь парой слов. С собеседником более разговорчивым, чем зануда-дракон. Но главным недостатком реальности за пределом было то, что здесь мы почти всегда оставались наедине сами с собой.

…Ступени вильнули, завершая очередной поворот и выводя меня в обширный коридор, где преобладала обшивка деревом и на полу из деревянной же мозаики складывались замысловатые, трехцветные фигуры. Сумрачный служник, вздыбив недовольно шерстку на загривке, деловито возил по полу тряпкой, пытаясь счистить черное, обугленное пятно. Еще несколько подпалин было на стенах, а некоторые светильники затемнили жирные разводы копоти.

Это ж как надо стараться, чтобы устроить такое пожарище? Впрочем, здешние ребята известны своей изобретательностью… В прошлом году, помнится, они соорудили огненного дракона, который вырвался у них из-под контроля и разнес половину мебельной артели за рекой. То-то горожане были в восторге. Да и к тому же большая часть оставленного нам предками загадочного оборудования сосредоточена именно здесь. Может, как раз чему-то подобному уже и нашли применение. Стены, например, декорировать живописными ожогами…

Так, а вот и кабинет заместителя ректора.

Внутренне трепеща, но, сохраняя каменную физиономию, я постучал и дождался приглашения. Трепетал я не от предстоящей встречи, а от опасения, что Анвер переменил свое решение за ночь. И никакого ключа я не получу. И что все эти закрытые секции в библиотеке на самом деле чепуха.

— Ага, ты как раз вовремя, — мимоходом пробормотал длинный, узколицый, взъерошенный тип в приемной, едва не роняя опасно накренившуюся стопку бумаг. — Вот, это для тебя… И это тоже. Не потеряй.

Я остался стоять, озадаченно глядя в спину убегающего секретаря и прижимая к груди одной рукой пачку книг, а в свободном кулаке стиснув аккуратно подписанный Анвером лист бумаги с завернутым в него ключом.

Что, вот так просто? Ни тебе зловещих предупреждений о неразглашении, ни сверлящих, оценивающих взоров, ни сомнений в достоинствах кандидата на посещения закрытых территорий…

Машинально перевернув верхнюю из врученных книг, я прочел название: «О Драконах и драконьих делах»… Хм, вдохновляет.

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Чай горчил, отдавал застоявшейся водой, чем-то медицинским и попахивал тиной. Единственное его достоинство было в температуре, но я этот плюс стремительно улетучивался, потому что Робьяр терзал чашу уже битых полчаса, тщетно пытаясь увидеть дно.

Не хотелось обижать аборигенов, которые вручили почетному гостю самую большую и ценную кружку, доверху наполнив ее чаем из специального сосуда, принадлежащего, по их словам, начальнику («Да он не станет возражать! Мы ж не для себя, а для вас!»). Аборигены из местной стражи впечатлялись самоотверженностью столичного гостя, который не побрезговал вместе с ними, бок о бок, лезть в пролом, стоя по колено в студеной воде тащить на берег тело, да еще потом битый час лазать вдоль обрыва, выискивая что-то свое…

Дверь громыхнула и в проем протиснулся высоченный, бритый наголо начальник здешней стражи. Тот самый владелец чайника и ценитель особых напитков.

— От только этого мне и недоставало, — выдохнул начальник, опускаясь на потертое деревянное кресло возле стола, такого же потертого до благородных багровых муаровых разводов по черной поверхности. Не иначе, как вырезанного из особой древесины, привезенной с южных плантаций.

Экий эстет, этот начальник. Даже мебель у него со значением.

— Распоряжения я отдал, тело скоро увезут, — говорил между тем вошедший, добывая в обширных карманах форменного прорезиненного балахона клетчатый платок и вытирая лицо и бритый затылок. — Я так понял, оно вам ни к чему?

— Правильно, — отозвался Робьяр, с удовольствием отвлекаясь от мерзостного напитка. — Все, что мне было нужно, я уже увидел.

Было заметно, что собеседнику очень хочется узнать, что именно было нужно этому загадочному типу из столицы, который битый час вместе со всеми месил ногами воду и глину только для того, чтобы мельком взглянуть на изуродованное тело бедной девушки, а взглянув, посерел, попятился и еще долго, оскальзываясь, таскался вдоль берега, водя за собой вереницу недоумевающих патрульных и зевающего розыскного пса.

— У нас-то район вообще тихий, — сообщил начальник зачем-то. — Случаются, конечно… случаи. Ограбят там кого. Да и насмерть, бывает, зашибали. Но, чтобы вот так…

— Скажите, а вы знаете, сколько на вашем участке выходов из катакомб к реке? — спросил Робьяр,

— Да кто ж их считал… — опешил начальник. Подумал. Подбритым черепом медленно, но слаженно провернулись какие-то шестеренки, и собеседник прищурился задумчиво. — Так вот, значит, чего вы вдоль берега искали… Думаете, что это не из наших кто? Через подземелья? Но дыр то вдоль берега много. Тут же куда не ткни, об кладку лопату обломаешь. Официальных только четыре, но они по распоряжению ратуши замурованы. Так лет десять назад оползень у нас был, много подземных ходов пооткрывало. Ребята мои часть приметили, да не все, конечно…

И что нам это дает? — уныло думал Робьяр, вполуха слушая сидящего напротив человека. — С самого начала было известно, что Он охотится возле реки, пользуясь проходами под землей… Город, как сыр дырками, источен ходами. Никогда не угадаешь, ровное здесь место или скрытый ход вниз. И ведь даже облаву не устроишь.

— Понизу бы пошерстить, — откликаясь на размышления Робьяра, вторил собеседник. — Да ведь бесполезно. Всех ныне живущих в городе не хватит, чтобы и часть катакомб просмотреть… И не полезет никто, — вполголоса добавил он, хмурясь. — Своих-то я личным примером, да пинками загоню, а вот по соседству, на Нокитовом участке, вообще никто ж не пойдет, хоть ты им премиальные обещай, хоть увольнение…

— Местных расспрашивали? На этот раз тело совсем свежее. Сразу зацепилось, так что явно сбросили недалеко… Может, кто опознал или видал что?

— Да что они увидят… Вон там уже народу понабежало. И все чего-то видели. От своего восставшего прадедушки до волшебных возчиков, спустившихся с облаков.

Робьяр посмотрел через слегка мутное от разводов грязной пыли окно наружу, где и впрямь собралось человек двадцать. Галдят так, что и здесь слышно. Возбужденно переговариваются, взмахивают руками, указывают то на воду, то на небо, а то и в неопределенном направлении… Ярится, что-то доказывая соседу троллин, возвышающийся над всеми остальными на две головы. Прижимаются друг к другу встревоженные, большеглазые девчонки-студентки. Насупившись, переглядываются обыватели из окрестных домов, в наспех наброшенных плащах и пальто, Страх невидимыми нитями стягивает их поближе друг к другу… Лишь возле самой кромки берега одиноко стоит невысокая, прямая, как тростинка женщина. Вглядывается заворожено в темную воду.

Робьяр мельком вспомнил, что она пришла одной из первых и не уходила, пока тело не унесли. Он обратил внимание на ее прозрачное и белесое, как сыворотка лицо, на котором глаза смотрелись неправдоподобно черными, и на кисти рук, стиснутые на пестром зонтике до фарфорового окостенения.

Просто впечатлительная особа? Или знакомая жертвы? Надо бы поговорить… И еще побеседовать вон с тем вислоносым типом, что жадно тянет шею в сторону беседующих стражей и как-то неприятно-сладостно обметает губы кончиком языка. И с детьми, что притихли в сторонке. Вот они-то всегда все видят.

— Чего вы там все хлебаете с такой гадливостью? — внезапно осведомился начальник, стремительно поднимаясь со своего места. Двигался он на редкость грациозно для своих габаритов. И если бы не легкость, с которой отлетел в сторону тяжелый стул, можно было подумать, что этот угловатый человек невесом, как кузнечик. — Мои, что ли чем угостили? Бросьте вы это… Давайте я лучше вам своего фирменного чаю налью. В самый раз для такой погоды и новостей…

Начальник ухватил с полки уже знакомый Робьяру сосуд, заглянул под крышку, поморщился:

— Эх, я забыл… С вечера ж специальной настойки доля очистки налил, чтобы стенки-то изнутри отмокли… Ну, ничего, сейчас новенького заварим… и он выплеснул содержимое чайника в приоткрытое окно.

Робьяр сумрачно изучил содержимое своей недопитой кружки, печально вздохнул и отставил ее в сторону. Оставалось надеяться, что владелец чайника не добавил в очищающий настой чего-нибудь ядовитого… А уж средство для мытья посуды пережить можно.

Еще одна сказка про дракона

На краю старого леса в незапамятные времена построили люди маленький город. И жили в нем сами, рожали детей, растили внуков. Работали от зари до зари, стараясь прокормить семьи. Затевали новые свадьбы. Танцевали на праздники и в свободное время…

В общем обычный был город, такой же, как и тысячи других.

Однажды в семье ремесленника, пожилого и уважаемого члена городской общины родился сын. Был он ребенком поздним и нежданным, ибо вырастил уже ремесленник четверых сыновей и двух дочек, и готовился к встрече третьего внука. Однако обрадовался отец пополнению семейства. Нарек сына Асгаром.

Шли годы, мальчик рос смышленым и крепким. Отец гордился им. Но постепенно стал замечать неладное, что творилось с его соседями. Перешептывались сплетники за его спиной. Перемигивались. Нехорошее стали говорить про его супругу, целомудренную и верную жену — де, наставила она муженьку рога на старости лет, подарила кукушонка…

Не хотел верить муж брехливым псам, но и сам стал замечать, что отличается Асгар от остальных его детей. Молчаливый, замкнутый, себе на уме. Вместо того, чтобы заниматься семейным ремеслом — бродит по лесу целыми днями, будто ищет что-то, И приятелей у него нет. Только ручная ящерка-травяница бежит следом.

Смотрел, смотрел отец на Асгара, да и махнул рукой. Главное парень неплохой. И сын послушный. А что до сплетников — пусть у них языки отсохнут!

И теперь уже с почти родительского благословения отправился Асгар изучать любимые лесные чащи. Приносил иногда из леса то кабана, то оленя, постепенно заработав себе репутацию лучшего и самого молодого охотника в округе. Злые языки примолкли, но и особого благорасположения горожан Асгар так и не испытал. Постепенно в лесу он стал проводить больше времени, чем среди людей. А охотился только по мере необходимости, весь остальной свой досуг посвящая лесу и его обитателям, и с каждым днем все больше убеждаясь, что старый лес необычен и чудесен.

Однажды бродил Асгар привычно среди дерев и набрел на чудо невиданное. То, что раньше мнилось охотнику холмом, поросшим лесом на деле оказалось драконом! Нужно лишь было внимательнее приглядеться, чтобы понять это. И Асгар провел долгие дни, счищая камни и землю оттуда, где ему казалось должны быть драконьи глаза. А все это время дракон говорил с ним. Говорил едва различимо, не вслух, а словно бы мысленной речью. Дракон поведал свою грустную историю, уходящую корнями в легендарную эпоху, когда не было на земле людей, а были только гиганты, такие, как драконы и их противники, описание которых Асгар так и не смог уразуметь. Противники драконов хитростью, коварством и магией одолевали их, вынуждая отступать, и наконец, настал день, когда враги подстерегли последнего уцелевшего дракона, завлекли его в ловушку и сковали страшным заклинанием, превратив в подобие камня. И вот уже долгие тысячелетия дракон неподвижен, нем и забыт всеми. Давно сгинули его противники, на землю пришли люди, а проклятое заклинание не теряет свою силу.

Старый дракон видел и помнил многое, ибо, даже оставаясь прикованным к одному месту, он мог мысленно переноситься в иные места и наблюдать за переменами, творящимися на земле. Единственное, о чем мечтал дракон, это вновь обрести свободу и познать радость полета. Его мощные крылья, придавленные тоннами земли, ныли в безумном предвкушении. Дракон тосковал по небу. И это безысходная тоска передалась Асгару, вместе с волшебными историями и сказками, которые рассказывал ему дракон, пока охотник очищал его шкуру. Все драконьи рассказы были полны небес, ветра и солнца. Дракон хотел взлететь и Асгар понял, что не успокоится сам, пока не поможет плененному исполину.

Однако работа предстояла большая. Даже для того, чтобы очистить один глаз Асгару понадобилось несколько дней, а чтобы добраться до хребта потребуются годы труда. Тогда он, с согласия дракона, решил обратиться за помощью к горожанам.

Надо ли говорить, что горожане, и без того считавшие Асгара чудаком, просто подняли его на смех. Те, кто не поленился пойти за ним, увидели лишь поросший лесом холм, даже отдаленно не напоминающий дракона, и вернувшись в город, давясь от хохота, рассказывали всем желающим, что бедняга Асгар совсем спятил от одиночества.

Охотник запасся инструментом и ушел к своему другу, оставив за спиной суету города. Он копал днями и ночами, прерываясь, чтобы поохотиться и ли пообщаться с редкими посетителями. К нему приходили родители, тщетно пытаясь убедить сына бросить бессмысленный труд. Приходила любимая девушка, старавшаяся помочь и даже бравшаяся за лопату. Но потом и она бросила бесполезное занятие. И в последний раз пришла сообщить, что выхолит замуж за другого. Приходили братья и сестры Асгара, корившие его за то, что он совсем забыл стареющих родителей… Приходили любопытные, поглазеть на безумца. А потом перестали приходить. Лишь изредка забегали дети, попугать друг друга сказками о сумасшедшем и его каменном драконе.

Остался Асгар наедине с исполином. Слушал его нескончаемые сказки. И временами забывал, что эти истории происходили не с ним. Что он никогда на самом деле не видел этих диковинные пейзажи, странных существ, чудес и превращений. Временами он уже не мог понять, когда думает он сам, а когда тоскующий дракон. Боль дракона стала его собственной. Однажды он попробовал спуститься в город, но встречные, напуганные его странным видом и поведением, забросали его камнями, и он понял, что обратной дороги ему нет. И вернувшись к дракону он с удвоенной энергией взялся за работу.

Наконец, наступил день, когда большая часть тела дракона была освобождена. Теперь исполин мог взлететь, если заклятие отпустит его. И Асгар принялся под руководством дракона готовиться к рассеиванию наложенных в давние времена чар. К несчастью, старое колдовство было страшным и требовало крови разумных. Былые противники драконов пользовались жестокими силами. А в нынешнее время кровью разумных могла считаться только человеческая кровь.

Удрученный Асгар организовал несколько тайных вылазок в город и узнавая, есть ли там безнадежно больные. И он нашел таких, но едва попробовал предложить умирающему от проказы человеку легкую смерть в обмен на благополучие его семьи (дракон указал охотнику несколько кладов), как больной человек разъярился и поднял крик. Разозленные горожане не стали разбираться, что к чему и гнали Асгара до самого леса, где ему удалось скрыться. Вторая попытка тоже была неудачной, вдобавок, люди теперь стали подозрительны и готовились устроить облаву на бывшего охотника, если он попробует еще прийти в город. Тогда Асгар просто пробрался под покровом темноты к одному из домов и выкрал оттуда безнадежно больную девочку, о которой слышал раньше, но не решался воспользоваться такой возможностью. Теперь он понимал, что унести на руках взрослого человека все равно не сумеет.

К счастью ни в пути, ни во время ритуала девочка, так и не пришла в себя. Она была очень слаба и скорее всего умерла бы в ближайшие дни, если не часы, твердил себе охотник, но руки Асгара все равно дрожали, когда он опускал кинжал. В тот момент, когда капли крови с шипением упали в отлитый из двенадцати металлов сосуд и занялись цветным пламенем, Асгар услышал шум снаружи. Дракон, крепнущим голосом сообщил, что это пришли горожане, растревоженные родителями похищенной девочки. Горожане тоже жаждали крови.

Но они опоздали.

Исполин освободился, распахнул гигантские крылья, расшвыривая остатки земли, деревьев и камней, вперемешку с телами падающий от сотрясений людей. А потом он, ликующе затрубив, взмыл в небо, заслоняя тенью притихший в ужасе город. Асгар, уцепившись за головной гребень драконе, восторженно озирался, ощущая радость спасенного им существа. Восторг дракона переполнял его, и он не сразу заметил, что гигант пикирует вниз, к городу и наслаждение свободой и полетом в нем быстро сменяется страшным, всепожирающим голодом.

Голодом, который не удовлетворит маленький провинциальный городок.

— Мне очень жаль, — скорбно сказал привратник, состроив грустную мину. — Но вы же знаете, вам запрещено покидать пределы Гнезда…

Я порадовался тому, что вокруг не оказалось свидетелей этой жалкой сцены, если, конечно, не принимать во внимание портреты, развешанные в холле. Поэтому оставалось только придать себе самый независимый вид и побитой собакой поплестись назад.

Вообще-то у меня не было необходимости превращаться в отшельника и вполне можно было провести занимательный вечер и в Гнезде, но особого желания коротать время в обществе надоевших до оскомины лиц мне не хотелось. Поэтому я проигнорировал взрывы приглушенного смеха, доносящиеся из зала слева и поднялся по лестнице, намереваясь вернуться к себе, но по пути передумал, нырнул в оконную нишу, протиснулся через не до конца открывающуюся створку и спрыгнул на внешний карниз.

Там уже устроилась, подобрав ноги и завернувшись в куртку, нахохленная, как замерзшая птица, Джеанна. Вечерний ветер растрепал копну светлых волос, но девушка не обращала на это внимание, уткнувшись в подтянутые к самому подбородку коленки. Со стороны казалось, что она не спускает взгляда с чего-то важного, расположенного далеко на земле. Но отсюда земля была абсолютно неразличимой, затянутой мглистой вечерней пеленой.

— Привет, — сказал я, опускаясь рядом.

Длинные ресницы вздрогнули, но Джеанна не подняла глаз.

— Привет… — отозвалась она едва различимо, и ветер мгновенно унес слова прочь.

— Не слишком ли прохладно для вечерних посиделок? — спросил я.

Слабый свет, льющийся из окошек расположенных над нами, отражался от стены, бросая на лицо девушки блики. Призрачное серебро очертило высокие скулы, тронуло пушистые ресницы и растворилось в уголках губ.

— Говорят, ты храбро бился вчера? — спросила она, не глядя на меня.

— Бессовестно клевещут, как всегда, — отозвался я, улыбаясь.

— Бился не храбро или вообще не бился? — Наконец в перекрестье ресниц блеснул знакомый, изумрудный огонек, — А еще говорят, что ночь тебе довелось провести в узилище полном крыс и многоножек…

— Кто говорит? — удивился я. Никому, кроме наставников не было об этом известно.

— Приятель твой болтал. Такой смешной тип, похожий на пугало…

— Понятно… Где это он тебя поймал?

— Сегодня, на дороге к городу. Я возвращалась от… Из гостей. Просил передать тебе привет.

— Из гостей… — задумчиво повторил я, делая вид, что не замечаю, как опасно заблестели зеленые глаза. — А Вевур мне, часом, привет не передал?

— Как не передать, — засмеялась Джеанна, наконец, распуская свои переплетенные конечности, плавно как змея кольца и откидываясь на стенку. Потом двумя руками собрала растрепавшиеся волосы, наскоро скрутила их и запихнула под воротник куртки.

— Он очень необычный человек, — наконец сказала она.

— Да уж ясно, — кивнул я. — Другие тебя и не интересуют…

— На что это ты намекаешь? — оскорблено отозвалась она, но без должной горячности в голосе и сама же лениво отмахнулась. — Впрочем, неважно…

— Джеанна, — вздохнул я. — Опомнись. Он старый, пьяница и нищий.

— Во-первых, это не твое дело, — сказала она с непривычной мечтательностью в голосе. — А во-вторых, ты не прав по всем пунктам. Он не старый, может быть лет на десять старше нас. Он вовсе не пьяница. И уж точно не нищий.

— Хорошо, обвинение отзывает первый пункт, как несущественный, но если, по-твоему, человек, хлестающий столько вина в одиночку не зовется пьяницей, а оригинал, живущий в кладбищенском склепе не считается нищим, то…

— Ты же ничего не знаешь, — возразила Джеанна. — Я ведь говорила, что кое-что слышала о художнике Ранвевуре. А Вевур рассказал мне остальное… Это такая романтическая история…

— Ты клюнула на романтическую историю? — удивленно возмутился я, сделав ударение на первом местоимении.

Она даже не услышала, улыбаясь краешком губ и мечтательно закинув руки за голову.

— Несколько лет назад он был беден, хотя и очень знаменит…

— Что говорит не в пользу его рациональности… — вставил я.

— Не перебивай, — Джеанна, наконец, покосилась на меня слегка досадливо. — Ты сбиваешь меня с настроя, который соответствует этой печальной истории. Слушай… Однажды в мастерскую художника пришла девушка, заказать портрет. Они познакомились и понравились друг другу. Или правильнее будет сказать: девушка влюбилась в Вевура по уши, а он… Поначалу ему казалось, что он любит ее, но потом… Потом он узнал, что она очень богата. Очень. К моменту свадьбы никто их новобрачных не питал никаких иллюзий. Невеста знала, что жених не любит ее, но сама любила слишком сильно, чтобы отказаться от своего выбора. А ему надоело быть бедным и рисовать картины, оценить которые могли немногие. Она просто купила его.

— Это Вевур тебе рассказал? — проглотив все рвущиеся с языка комментарии, только и спросил я.

— Нет, эта история стала известна всем позже. Началась неприятная шумиха. Дело в том, что молодая жена внезапно умерла, буквально через пару лет после заключения брака.

— О! Теперь я забираю назад свои слова об отсутствии в Вевуре коммерческого чутья…

— Не смешно! — поморщилась Джеанна. — Естественно, это событие вызвало кривотолки. Все же мыслят вроде тебя… рационально. Позже, семейный врач, разозленный всеми этими домыслами, выступил с заявлением, что смерть супруги произошла отнюдь не внезапно. Она с рождения была обречена на раннюю гибель, благодаря какому-то наследственному пороку… Вот только к тому моменту Вевур уже исчез из поля зрения сплетников, оставил дом, не тронул даже деньги. Просто ушел и все.

— Он так благороден? — с сомнением спросил я.

— Может быть, — спокойно ответила Джеанна, проигнорировав иронию в моем голосе,

— А что с деньгами?

— Родственников у умершей не осталось никого, кроме мужа. Зато остались толковые адвокаты. Так что ни кто не сумел забрать эти деньги. Насколько мне известно, Вевур основал фонд, куда могут обратиться за помощью молодые художники. На эти же деньги собирается коллекция старинных вещей, которая потом передается в музеи. Есть что-то еще… Ну, а с тех пор, как Ранвевур исчез, его немногочисленные работы стали пользоваться бешеной популярностью и цениться на вес золота. Так что на безбедную старость он себе заработал и без помощи супруги. Кстати, тот ученый, на кладбище, — помнишь? — он тоже работает на деньги Вевура, но, правда, не знает об этом, и Вевур просил ничего ему не говорить, иначе старик обидится до глубины души.

— Как увлекательно, — вынужден был признать я. — Если, конечно, все это правда.

— По-твоему, я лгу?

— Возможно, заблуждаешься.

— Я бы согласилась с тобой, если бы не одно серьезное «но». Эта история выглядела бы неправдоподобной, если бы Вевур пытался произвести на меня впечатление, но, увы… — Джеанна отвернулась, глядя в темное, занесенное тучами небо. — Для него я всего лишь славная девочка из Гнезда… Твоя, кстати, подружка…

— Гм, — произнес я, чтобы что-то сказать. — Мне очень жаль…

— Ты еще соболезнования мне принеси, — проворчала насмешливо Джеанна. — Не спеши с выводами.

— Смотрю, ты настроена решительно… — невольно улыбнулся я в ответ. — Собираешься брать штурмом?

— Подумаю… — Джеанна указала куда-то вверх, в темноту. — Видишь? Не спускает с меня глаз. Беспокоится… Я посмотрел в обозначенном направлении и на фоне темнеющего неба различил нечеткий силуэт парящего дракона. Джеанна снова свернулась клубком, обхватив руками колени, вздохнула.

— А ты знаешь, что меня после выпуска из Гнезда приглашают в Звеницар?

— Я все ждал, когда похвастаешь… — хмыкнул я. — Поздравляю. Теперь тебе предстоит трудный выбор между тремя заманчивыми перспективами — Гора Драконов, Звеницар и Семиречье… Что предпочтешь?

— Как представлю, что все три перспективы отравлены горечью дальнейшего общения с тобой… — проворчала Джеанна. — Поневоле задумаешься.

— Не беспокойся, — улыбнулся я. — Скорее всего я отклоню все приглашения.

— Надеешься отправиться в свободное плавание? Забудь, чудо-ребенок. Твой дракон давным-давно помечен. Он слишком хорош, чтобы тебе дозволили владеть им в одиночку.

— Посмотрим.

— Тебя ведь уже посадили творить гимн Праздника? — Джеанна посмотрела на меня с ласковым превосходством, знакомым еще с тех пор, когда мы были детьми. — Смирись, Кир, и не глупи. Ты обречен на лучшее.

— А ты что выбираешь? Твой дракон ведь тоже беспокоит тебя?

— Не знаю… — вздохнула она. — Звеницар — это восхитительно. Но я знаю одного человека, который точно никогда не поедет туда, потому что лишился своего дракона…

— Продал его, — напомнил я негромко.

— Какая разница, — отмахнулась утомленно Джеанна.

— В таком случае, я бы тоже посоветовал тебе не глупить, — сказал я. — И подумать.

— Я думаю, — ответила она. — И чем больше думаю, тем тоскливее мне становится. Ведь перед нормальными людьми такая проблема никогда не становится. Живут себе, довольные… Одни только мы, как проклятые, вечно выбираем между собой и собой. Между жизнью и драконом. Между счастьем и своим даром… Отравленная кровь… — Джеанна неосознанно прижала ладонь к металлической пластинке, нашитой на одежду с левой стороны. Жест привычный и тревожный для меня, хотя давно прошло то время, когда вслед за этим знакомым движением Джеанны неумолимо следовало появление врачей.

— Он ведь не любит тебя, — произнес я, опуская взгляд. Смотреть, как невольно меняется от моих слов лицо девушки, не хотелось. Но промолчать было нельзя. — И никогда не полюбит. Если ты сохранишь своего дракона — причинишь ему боль ежедневным напоминанием того, что он потерял. Если откажешься от дракона — снова причинишь боль, потому что ему известно, какую цену платят за предательство…

— Но ведь можно иметь и то, и другое…

— Не уговаривай себя. Это не тот случай.

— С каких это пор ты стал таким рассудительным? — Она заглянула мне в лицо.

Я засмеялся:

— Не знаю. Натренировался, пока прокручивал подобные же разговоры мысленно. Миллионы раз.

— Ушам своим не верю, — восхитилась Джеанна. — Ты? А я всегда полагала, что для тебя этот вопрос решен.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутился я.

— За безобразно талантливого типа, — ответила она,

— Нет уж, не увиливай…

Она вздохнула.

— Ну понимаешь, Кир… Только ты не обижайся, ладно? Ты же знаешь, я тебя люблю, — она улыбнулась. — Но ты такой правильный. Ты всегда поступаешь так, как нужно. Тебе и твоему дракону. Ты… Ну, прости, слегка зануда. В хорошем смысле. Наверное, твой дар так велик, что ты поглощен им со всеми потрохами и почти ни на что не отвлекаешься. Иногда мне кажется, что твой дракон сожрал все твои эмоции и сомнения, а тебе оставил только холодную голову. И твой талант откроет тебе дорогу в тот же Звеницар, как возможность, но именно твоя голова поведет тебя именно туда, не уклоняясь с курса.

— Это… неправда! — растерянно выдохнул я.

— Правда. Помнишь, наставник посоветовал Вейто обратиться именно к тебе или к Аяру? Ну, Аяр это вообще крайний случай. Они с драконом просто растворены друг в друге. А ты сам владеешь драконом и направишь его туда, куда тебе надо… Ну почему ты такой правильный? Ты даже в музыке своей невообразимо совершенен… И в жизни такой же. Я тебя знаю много лет, мы живем рядом, и ты всегда поступал так, как нужно. Заметь, не так, как велят, а так, как нужно. Как правильно. Почему?

— Тебя раздражает, что я не способен на безумства?

— Меня в тебе ничего не раздражает, — засмеялась она. — Я тобой попросту любуюсь. Я так не умею… Видимо потому, что я всего лишь исполнительница, певица. Я работаю с тем, что уже существует, а ты… А ты, наверное, слишком усердный творец. И тебе хватает для жизни того, что ты создаешь. Может, оттого оно так хорошо в итоге?

Я молчал, насупившись. Мне хотелось возразить горячо и убедительно. Но слова не приходили. Ни единого.

Мы некоторое время сообща безмолвствовали, переваривая сказанное друг другу и наблюдали, как город за рекой расцвечивается переливающимися огоньками. Раньше это зрелище всегда вызывало умиротворение. А сейчас почему-то тревогу… Где-то там затаился враг.

— Между прочим, Вейто вчера вернулся одновременно со мной, — неожиданно для себя сообщил я вслух, просто, чтобы разбить непривычное натянутое молчание.

— Я знаю, — отозвалась Джеанна. — Он в последнее время часто задерживается.

— Ты следишь за ним?

— Делать мне больше нечего, — дернула она плечом. Но как-то неубедительно.

— Ты следишь за ним, — констатировал я.

— Ну и что? Он ведет себя странно!

— Да мы все тут ведем себя странно…

— А несколько раз его видели возле катакомб… Что он там делает?

— Спроси у него.

— Я спрашивала… Он что-то промямлил и так неприятно на меня посмотрел! А потом сказал… Что это не мое дело! — с явной обидой и некоторым недоумением сообщила Джеанна.

— Хм… А он храбрец! И совершенно прав.

— Он. Мне. Так. Сказал, — отчетливо разделяя слова, повторила Джеанна. — И он за это ответит.

— Джеанна, ты бы оставила его в покое, а? С чего ты на него взъелась?

— Я тебе не хотела говорить… Но однажды мы встретились… Там.

— Где?

— Возле катакомб.

— Ты спятила?! Ты-то что там делала!

— Вот поэтому я и не хотела тебе говорить, — вздохнула Джеанна. — Потому что ты перестраховщик и праведный зануда. Ты не хочешь спросить, что там делал он?

— Да плевать я хотел, что он там делал! Меня беспокоит то, что ты вновь хочешь влезть в какую-нибудь историю. И какой-нибудь псих попытается на тебя напасть.

— У меня есть дракон, не забыл?

— Не забыл. Как не забыл и о том, что у других тоже были драконы…

— Мне было просто любопытно, — примирительно произнесла Джеанна. — Я осторожна и внимательная. Ты же знаешь…

— Знаю. Ты осторожна и внимательна. А все шишки за твои проделки сыплются на мою голову.

— Ага! Так вот чем вызвана твоя забота! — засмеялась Джеанна.

— Не ходи одна, — серьезно попросил я. — И вообще не лезь…

— … не в свое дело, — закончила девушка насмешливо. — Лучше скажи мне вот что — если на твой взгляд Вейто такой положительный, то зачем ты сказал мне о его вчерашнем позднем возвращении? Может, он просто с девушкой гулял? — ехидно осведомилась Джеанна.

— Не знаю, — честно ответил я. — Вдруг вспомнилось…

— Вот и я не знаю… В нем есть что-то, что тревожит. Я хочу разобраться… — Она поежилась. — Пойдем внутрь? Что-то я мерзну…

Но сразу уйти нам не удалось, потому что на карниз выбрались две смутные фигуры, одна из которых была поменьше и трепетно держалась за высокую. Высокая огляделась, заметила нас и заговорила голосом Нихора:

— Ага, вот они. Я так и думал. Если их нет нигде, а из дома они не выходили, значит, быть могут только в одном месте… Кир, эта милая девочка разыскивала тебя весь вечер с подозрительной настойчивостью…

Милая девочка шевельнула плечами, сбрасывая оберегающие руки Нихора, и решительно шагнула к нам из тени. Верхние окна высветлили сердитое лицо, показавшееся мне отдаленно знакомым. Впрочем, в Гнезде мы все были знакомы друг с другом.

— Я пришла сказать… — заговорила девочка, срывающимся голосом. — Пришла сказать, что вы не имели права вмешиваться в наши дела!..

Вот теперь я точно узнал ее. Детские губы дрожали по-прежнему. И в глазах стояли готовые пролиться слезы.

— Из-за вас у Боира теперь неприятности! А вы… Вы… — Она вскинула сомкнутый кулачок, но лишь для того, чтобы стереть выбитые хлестким ветром слезы. — Я ненавижу вас!

— Ну вот, — прошелестел над ухом насмешливый голос Джеанны. — Пожинай плоды благих деяний… — Она обогнула меня, легко скользнув по самому краю карниза, и обратилась к девочке: — Не будь смешной, Анисса. Хочется поплакать — ступай рыдать в подушку. А трагические жесты прибереги для своего Боира. Только не надейся, он все равно не оценит…

Девочка вскинулась, гневно сверкнув глазами, но надменную Джеанну трудно смутить пылающими взорами. И Анисса, круто развернувшись и оттолкнув недоумевающего Нихора, нырнула в окно.

— Джеанна! — укоризненно сказал Нихор. — Она ж переживает… Ты бы помягче.

— Да ну ее, — досадливо отозвалась Джеанна. — Вечно она хлюпает носом. По поводу и без повода. Аниса — Актриса! Кир, ты оказал ей огромную услугу. Теперь хныкать по углам она может с полным правом. Ее любимого бросили в темницу. На целую ночь… — Джеанна оглянулась на меня, — Твой приятель сказал, что парня, с которым тебя забрали, отпустили этим утром. Надо полагать, он и есть Боир. Бедняжка Анисса еще не подозревает, что повода для слез больше нет.

— Джеанна, — грустно сказал Нихор. — Когда ты влюбишься? Может быть тогда ты пожалеешь о своем цинизме?

Я ничего не собирался говорить, но все равно получил чувствительный тычок локтем под ребра.

— Когда-нибудь обязательно, — пообещала Джеанна. — Но не сегодня…

Уже внутри, на лестнице, я потер ноющее после соприкосновения с острым и твердым, как сталь, девичьим локотком ребро, где определенно разрастался синяк и решился на крохотную месть.

— А может быть заполучить Вевура тебе хочется просто из врожденного честолюбия? — спросил я, дождавшись, когда Нихор отойдет. — Может быть тебе не дает покоя то, что вдруг нашелся единственный наглец, который посмел не влюбиться в тебя по уши немедленно и не захотел сразу же бросить сердце к твоим ногам? Может быть, тебе просто обидно?

— Я подумаю над этим, — пообещала Джеанна, улыбаясь, но зеленые глаза остались серьезными. Металлическая пластинка на ее груди тускло блеснула.

Шестой день Листохода.

Каждый грамотный музыкант обладает навыками игры на любом инструменте, но естественно, что любой музыкант имеет свои предпочтения. Меня навсегда покорил сенсорин.

Наши предки оставили нам в наследство множество всевозможных загадочных предметов. Тайны некоторых из них не разгаданы до сих пор. Другие давно используются. Третьи выброшены за ненадобностью или заменены доступными эквивалентами. Но есть вещи, которые наши умельцы и рады бы повторить, да, увы, не в силах. К ним относятся и сенсорины, сочетающие в себе голоса различных музыкальных инструментов, воспроизведенные с абсолютной точностью, но при этом еще способные и напрямую воздействовать на ощущения слушателей. Играть на них могут не все даже талантливые музыканты, ибо зачастую мелодия, звучавшая прекрасно, например, на клавесине, вызывает резкое неприятие у людей, если ее исполнить на сенсорике. Хотя и звук тот же, и музыкант… Наверное, это хорошо, что не всякий способен играть на странном инструменте, потому что осталось их всего четыре. Местонахождение пятого известно, однако вот уже целый век он остается недоступным, с того рокового дня, когда его владелец Фэйгор Мечтатель сорвался в Птичью пропасть. Четыре уцелевших передаются в пожизненное владение музыкантам, доказавшим свое право играть на них. И самым счастливым моментом в моей жизни был день, когда на восьмилетие, вместе с приглашением вернуться в Звеницар после выпуска из Гнезда, мне вручили и сенсорин. Кажется, я был первым, кто умудрился получить его так рано.

С тех пор я безнадежно увяз.

Я слушал, как покорно отзываются струны на каждое прикосновение. Звонко или меланхолично, тревожно или утомленно, насмешливо или мягко… Встрепенулась флейта. Гулко вздохнули барабаны…

Вообще-то мне полагалось создавать праздничный гимн, но, как это обычно случается, я сам не заметил, как забыл о первоначальном намерении, поглощенный другими идеями, не имеющими ничего общего с гимнами и маршами. Рождающаяся музыка поглотила меня, понесла лавиной, стоило лишь стронуть камешек. Как всегда, после долгого перерыва.

Каждое прикосновение к инструменту рождало новый мир. Трогая пальцем первую струну, я никогда не знал, чем закончу. Ощущение сродни полету. Теоретически направление известно, но практически… Каждый взмах драконьих крыльев порождал миллиарды вероятностей и возможностей. И если сразу не сумеешь отсечь лишние — никогда не вернешься назад. Недописанная мелодия похожа на прерванный полет, она беспокоит и тревожит. Сорвавшись раз, ты можешь разбиться насмерть и никогда не взлететь снова… Но даже если ты достиг цели, скорее всего ты здорово удивишься, обнаружив, что она не совсем та, что призрачно мерещилась в пути.

Впрочем, все это после, а пока…

Я с хрустом разогнулся, жмурясь и машинально зажимая израненные пальцы, с которых были снесены даже привычные для музыкантов мозоли. Листы наскоро исчерканной нотной бумаги, кое-где с кровавыми отпечатками, усеивали комнату. Я подобрал ближайший, но в глазах отчетливо двоилось от усталости, поэтому пришлось отложить его. Я и так помнил то, что следовало запомнить. Особенно последнюю мелодию — короткую, сотворенную одним дыханием… Пожалуй, она достойна того, чтобы придумать ей название.

«Незнакомка», — посоветовал ехидно, но добродушно дракон. — «С сиреневыми глазами… Или лучше, с фиалковыми очами»

Однако дракон лучился довольством, как сытая ящерица, наглотавшаяся жирных мух.

«Жаль только, что для праздничного парада этот твой шедевр не подойдет. И для дипломного проекта не годится»

Я лениво отмахнулся от него, только теперь замечая, что день незаметно превратился в сумерки. Что на моем столе, под нотами, благополучно застыли забытые завтрак, обед и ужин. И что кто-то подсунул мне городскую газету, надо полагать, дабы не оставлять без новостей узника во время вынужденного заключения. На газете тоже обнаружились наспех записанные ноты. Прямо поверх статьи на первой странице, заголовок которой встряхнул меня и заставил вглядеться повнимательнее.

Набранная крупным шрифтом, небольшая статья рассказывала о прискорбном событии, произошедшем той же ночью, когда мы выясняли отношения с Боиром на набережной. Даже чуть пораньше, не ночью, а поздним вечером. На окраине Города неизвестные подстерегли четырнадцатилетнюю девочку, утащили ее в городские катакомбы, жестоко изнасиловали и пытались задушить. Девочка осталась жива, выбралась наверх, но сама добраться до людей не сумела, и ее случайно утром обнаружили местные ребята. Девочка находилась в тяжелом состоянии, не могла говорить и при себе не имела никаких документов или опознавательных знаков, именно поэтому только к концу дня удалось выяснить, что пострадавшая является воспитанницей Гнезда. Прибывшие представители вышеназванного учебного заведения немедленно забрали ее, отказавшись прокомментировать ситуацию. Поскольку это, к сожалению, не первый случаи необоснованного нападения на воспитанников Гнезда, по мнению газеты представляется странной достаточно спокойная реакция…

Дочитывать я не стал. Царившая в душе эйфория сгинула бесследно, сменившись пустотой и холодом. Почему же я ничего не слышал о… Впрочем, все стало известно только к вечеру и вряд ли наши драгоценные наставники поспешили поставить нас в известность немедленно. Сегодня слухи, наверняка, просочились, но я за весь день и носа не высунул за пределы комнаты.

А надо бы…

Спустившись по лестнице вниз, я застал в Каминной целую компанию, притихшую вокруг огня, необычно многочисленную для такого раннего часа. Человек пятнадцать, в основном старшекурсников, притулилось в подтянутых почти к самой решетке креслах, и ни один из бродивших вокруг служников не попытался воспрепятствовать нарушению заведенного порядка в расстановке мебели.

— Наши приветствия затворнику, — проговорил Шаур, первым заметив мое появление. (Мелемина и Каляка кивнули синхронно, как заводные). — Ага, пришел за подробностями, — догадливо добавил он, глядя на газету в моей руке.

— Зря, — отозвался мрачный Чаро, не оборачиваясь. — Никто ничего все равно не знает.

— Иди сюда, Кир, — позвала Имеритта. — А где Джеанна?

— Представления не имею, — ответил я, устраиваясь на подлокотнике кресла Имеритты.

Кроме пятерых с моего курса, в Каминной расположились еще несколько полузнакомых девушек и ребят, и двое старшекурсников, из примыкающего к Гнезду общего Университета, куда принимали детей одаренных, но по тем или иным причинам не имеющих собственных драконов или лишившихся их. Они нередко заглядывали к нам в гости.

Настроение царило тягостное. Кажется, тут тоже развлекались напропалую. Читали газету вслух.

— … если верить слухам, — цитировал один из студентов, укрывшись за раскрытым газетным листом, продолжая чтение, прерванное моим появлением, — это далеко не первый случай, когда жертву находили близ городских катакомб. Только до сего дня никто не осмеливался так открыто посягнуть на Птенца… Драконов боялись, — почему-то извиняющимся тоном прибавил он, выныривая из своего бумажного укрытия и обводя присутствующих растерянным взглядом.

— Ничего удивительного, что эти твари тащили их в катакомбы и подземелья. Город не так уж велик, где еще можно удачнее скрыться от чужих глаз?

— Да, возможно, именно поэтому… Странно только, что они всегда выбирали именно этот лаз на обрыве, хотя в подземелья ведут десятки других удобных проходов, часть из которых обнаружить гораздо труднее, чем этот. Если они прятались от чужих взглядов, то не разумнее ли было выбрать более укромное местечко?

— Между прочим, городской душитель так и делает. Все говорят, что он знает все подземные ходы и потому может внезапно выбираться в самых неожиданных местах и хватать свои жертвы…

— А это не душитель напал?

— Тут ничего не написано…

— Да нет, душитель выбирает простых людей.

— Ну, он мог и разнообразить меню…

Все прочувствованно помолчали.

— Значит, нечто их влекло именно в этот лаз, — снова потащил за ниточку угасшую было тему кто-то. — Он какой-то особенный?

— Местные говорят, что именно через этот пролом в свое время вышли на свет охотники на драконов, прятавшиеся долгие годы в катакомбах. Вроде бы именно с их открытого появления началась Великая война, во время которой истребили почти всех драконов, потому что охотники нашли способ красть драконью силу… И еще городские врут, что тайна охотников до сих пор цела и хранится в подземельях, и именно поэтому современные драконы бессильны возле подземелий и теряют там свою мощь… Слепнут и глохнут.

— Гм… Если не ошибаюсь, большинство покушений на Птенцов произошло отнюдь не рядом с катакомбами… Если не считать последнего.

— Верно. Вот только все, кого находили в этом проклятом проломе раньше, были либо одеты в полетную куртку или перчатки, либо разрисованы драконьей символикой, либо… Они не были Птенцами, но те, кто сотворил с ними это — целились в Птенцов.

— Почему же никто раньше…

— Конечно, все кому положено в курсе. И уж точно наш уважаемый ректор не пребывает в неведении. Просто не считает нужным ставить в известность своих подопечных… Надо полагать, чтобы не нервировать зря впечатлительных…

— Так и без того известно, что даже в самые благополучные годы далеко не все люди с восторгом относились к драконам. Недоброжелателей хватало всегда.

— Зато к активным действиям они перешли только сейчас.

— С чего вдруг, интересно?

— Но если всем известно об этом зловещем месте, отчего там не выставят охрану? Не пустят патрули?

— Ну, как же без этого. Стражники заглядывают туда частенько, особенно после обнаружения очередной жертвы. Но, во-первых, трупы находят все-таки не каждый день и внимание стражников ослабевает. А во-вторых, ставить там пост, в общем-то, бессмысленно. Через лаз наверх выбираются только жертвы. Убийцы подстерегают их совсем в других местах. И тащат к месту жертвоприношения под землей. Ходов там тысячи, все не отследишь. А потом эти твари просто выкидывают труп через отверстие на обрыве и… Все.

— Люди! Люди, о чем вы говорите? Какая разница кто, где и зачем! Гораздо важнее знать КАК?! Как они посмели? Как им удалось напасть на Птенца? Как тупые, недалекие ублюдки это сделали и почему… почему, наконец, дракон не защитил ее?! Ее! Проклятый! Дракон! Со всей его силой уступил этим ничтожным червям?..

Огонь в камине плеснулся тяжело, насыщаясь ощутимой горечью и тягучей безысходностью чужой ненависти. В зале повисло неловкое молчание, затянутое перекрестными взглядами, как паутиной.

Монстр. Где-то в Городе…

Повелитель долго не идет. Тоска разливалась в сознании, затапливая дни серой, беспросветной мутью. Все обычные уловки не действовали.

Попробовать самому? Без Повелителя? Страшно, до одури… Но возможно, хотя бы это пробудит спящего властелина? Без него жизнь… пресная. Ненужная.

Может, это Она своими, светящимися словно звезды, глазами спугнула Повелителя? От уничтожающего блеска ее взгляда хотелось укрыться, спрятаться, затаиться… Впрочем, это невозможно. Властелину неведом страх.

Он мучительно стиснул виски, пытаясь под мысленной болтовней с самим собой захоронить разъедающее душу чувство непоправимой вины. Каждый раз, когда Повелителя долго не было, это ощущение закрадывалось в него, вливалось, как кислота, вызывая невыносимую боль. Как он мог творить такое? Повелитель заставлял? Но как же мучительно-сладостно было подчинение воле Повелителя? Разве он хоть раз попытался возразить?

Нет! Не думать об этом! Не думать!

Ждать Повелителя? Или вызвать его? Рискнуть?

— Кир? — раздался негромкий голос. — Тебя ведь зовут Кир? — от стены отделился человек. Присмотревшись, я узнал в нем кудрявого темноволосого парня, с которым в последнее время часто общалась Джеанна.

— Верно, — сознался я в очевидном. — Меня так зовут. И что?

— Я… — он замялся, пытаясь сформулировать следующую фразу. — Не мог бы ты… Проклятье! — выдохнул он и закончил одним духом: — Ты не подскажешь, где я могу найти Джеанну?

— Да что это с вами сегодня? — поразился я. — Почему, собственно, я должен знать, где она находится? Джеанна не имеет привычки мне докладывать о своих передвижениях…

— Честно говоря, — ответил он хмуро, — я просто не знал к кому еще обратиться. И решил, что будет умнее поначалу спросить тебя, прежде, чем поднимать тревогу…

— Тревогу?

— Дело в том, что мы договорились встретиться еще час назад, чтобы вместе спуститься в Город… Но до сих пор Джеанна не появилась. Это на нее непохоже.

— Ошибаешься, — хмыкнул я. — Как раз это на нее очень похоже… — Помимо воли я заговорил слегка сочувственно. — Скорее всего, она просто забыла или передумала.

— Может быть, — с неожиданной серьезностью согласился он. — И я бы не стал напрасно беспокоиться, если бы не недавние события в Городе…

— Я думаю, ты зря тревожишься, — проговорил я. — Джеанна на редкость самостоятельная девица, и даже если она в одиночку отправилась в Город, скорее всего с ней там точно ничего не случится. Во-первых, несмотря на ее несносный характер, половина горожан считает себя ее друзьями, во-вторых, ее дракон очень силен, и, наконец, в-третьих, в случае чего она вполне способна постоять за себя…

— Ты действительно веришь я то, что сейчас сказал? — он горько улыбнулся, наконец, взглянув пряно мне в глаза. — После того, что случилось с тобой?..

Тревога в чертах его лица проступала даже сквозь маску флегматичности и была такой отчетливой и искренней, что мне немедленно захотелось найти Джеанну и дать ей по шее. Нельзя все-таки настолько приручать тех, кто тебе, в сущности, безразличен.

— Пытаюсь поверить, — вздохнул я,

— Так или иначе, я убедился, что даже ты не знаешь, где Джеанна сейчас. А уж если неизвестно тебе, следовательно, спрашивать других и смысла не имеет, — констатировал он. — Я недавно в Гнезде и еще не всех хорошо знаю. Но мне сказали, что она больше всего общается с тобой… И еще я несколько раз видел ее с этим пареньком, Вейто, кажется. Но и его я найти не могу… Пожалуй, мне нужно прогуляться до Города. Посмотреть, что к чему…

— Надеюсь, что ты зря всполошился, но желаю удачи… — сказал я.

Он кивнул и стал спускаться по лестнице. Основательный, степенный, серьезный. Даже его спина демонстрировала решимость. Если Джеанна в Городе, то он обязательно найдет ее. Только, боюсь, в Городе ее точно нет. Сдается мне, я подозреваю, куда нелегкая занесла ветреную девицу, заставив забыть данное обещание. И появление там этого рассудительного паренька было бы весьма некстати.

А если ты ошибаешься? — встрепенулся внутренний голос. — Если и впрямь что-то уже случилось?

Нет, чепуха! Джеанна — вполне разумный человек, и способна справиться с ситуацией. Она и раньше, случалось, задерживалась, за что ей нередко влетало от наставниц. И Город она знает, как нрав своего дракона. Стоит подождать, прежде чем затевать поисково-спасательные экспедиции…

Хотя… Неприятное беспокойство холодной занозой засело в сознании. Вейто тоже ведь нет… Может, я ошибаюсь, и она двинулась совсем не в направлении Упокоища?

… Ночь укрыла море огоньков вдали дождливой пеленой. Капли монотонно барабанили в окно, распускаясь на стекле сверкающими звездочками. Звездочки сливались в ручейки и наперегонки стекали вниз, оставляя за собой переливающиеся дорожки. Я поймал себя на том, что уже битый час наблюдаю за дождем, отрешено и бездумно уставившись в темное окно. Молчал забытый сенсорны. Молчал дракон, источая неудовольствие.

Я принялся мерить шагами комнату, хотя никогда раньше не замечал за собой такой привычки. Может быть просто потому, что никогда раньше я ни за кого особенно и не беспокоился? Безусловное доверие силе своих драконов отучило нас от нормального человеческого страха за близких… Да и повода как-то не было. Ну, что, в самом деле, может случиться в нашем добром, старом королевстве?

Отныне — все, что угодно.

Опомнись! Что ты выдумываешь? Однажды Джеанна исчезла на четыре дня, всполошив всех, и вернулась как ни в чем не бывало, с самым невинным видом, мотивировав свое долгое отсутствие необходимостью навестить своих давних друзей… Как же их звали? Дгар и… кто-то. И просто посмеялась над теми, кто пытался пристыдить ее.

Она страшно разозлится, если я подниму ложную тревогу. Поэтому, стоит подождать до утра. Возможно к тому времени или она сама вернется, или ее разыщет тот темноволосый парень, или…

Этот дождь определенно действует мне на нервы!

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Земля, взъерошенная граблями стражей, пытавшихся найти здесь хоть что-то интересное для сыщиков, остро пахла грибами. Опрокинутое красное ведерко так и валялось возле дорожки, и рассыпавшиеся из него грибы, частью вдавленные в камень и почву, частью целые, празднично яркие, раскатились вокруг. Владелица ведра — упитанная, курчавая блондинка — забыла о нем, возбужденно разговаривая с утомленным, несмотря на ранний час, стражем, который уже пятый раз слушал одну и ту же историю. И это после того, как ту же историю неоднократно выслушали все, находящиеся при исполнении присутствующие. А также кое-кто из посторонних, которые всегда оказываются неподалеку даже в глухом районе ранним утром. Не спится им.

Ох, и поползут слухи…

Вторая девушка, брюнетка с тяжелыми косами, по-прежнему безразлично прижимавшая к себе также наполовину полную грибами плетенку, молча стояла на дорожке. Смотрела перед собой остановившимся взглядом.

И вот этим двум тоже не спалось. Это ж надо выдумать, в такой час — за грибами!

— Почему они еще здесь? — негромко спросил Робьяр у мрачного следователя, который отдавал приказы хмурым стражам.

— Кто? А, эти! Так вас специально дожидаются, — каким-то странным голосом отозвался следователь из местного отделения, мельком глянув на девушек. — Уж такое они видали, что только вам и слушать… — Он ухмыльнулся. По замыслу — слегка насмешливо, по сути и исполнению — нервно.

Робьяр приблизился к молчащей девушке. Та не шевельнулась. Стояла, втянув голову в плечи и прижимая к себе простенькую плетеную сумку. Пола серого тонкого плаща разодрана. Одна из двух темных кос разлохмачена, Зацепилась за ветку или нападавший пытался схватить? На щеке длинная неровная царапина, а на шее — растертое, ярко-розовое пятно, как от ожога. Да это и есть ожог от веревки, которая скользнула по коже девушки.

— … мы разлучились-то всего на минутку, пока я собирала грибы в той стороне. Мила пошла к полянке, а тут… — доносился полный драматизма, визгливых интонаций и эмоциональных вздохов говорок блондинки. — А тут вдруг слышу, скрип какой-то, возня, а потом Мила как завопит!.. Ой, то есть это я как заору, потому что бегу — а на полянке-то и нет никого, а в кустах какая-то трескотня!.. Я еще орать, и ведром туда, ведром!.. Я звать! Слышу — стонет…

… Шелест встревоженного леса… Шеек невидимой, мощно дышащей сыростью реки совсем рядом… Утро, затаившееся за неразличимым горизонтом, медлит, не спеша растворить застоявшиеся сумерки, оттого мир вокруг кажется зыбким и непрочным… Сонным. В нем вязнешь, как в дреме.

Девушка поворачивается, заслышав шорох где-то в стороне. Ей не страшно. Отчего-то кажется, что в предутренний час в мире ничего плохого случиться не может. И что идея выйти в лес в такую рань не так уж сумасбродна…

А потом… В движении веток диссонанс…Она прянула в сторону, как сторожкий зверек, но не успела и холодная удавка отвратительно заскользила по коже, затягиваясь и перехватывая дыхание…Пронзительный ужас проколол иглой от макушки до пят. Прижать к земле… Надо бы бороться за свою жизнь, но она разом обессилев, только пытается сцарапать тугой шелковый жгут удавки со своей шеи, зацепить его ногтями… В глазах распустились черные цветы и, в обрамлении их, как в мрачной раме, там впереди молча и неотрывно глядит на нее… Он…

… оглушающий вопль бьет по ушам…

Темноволосая девушка вздрагивает, Отшатывается, заплетаясь ступнями и едва не опрокидываясь на поспешившего к ней Робьяра. Он и сам едва удержался на ногах, настолько ярким было только что виденное. И насколько ощутимым — неувиденное.

— Это он!

— Кто?

— Н-не знаю, — запинаясь, ответила девушка. — Он был похож на… чудовище. На мертвое чудовище… С крыльями… Или нет, это были не крылья, что-то похожее… От него исходило такое мерзкое, ледяное чувство… — Она подняла испуганные, темные от расширенного зрачка, глаза и тихо спросила: — Это был темный Дракон? Теперь я обречена?

Робьяр с трудом расцепил взгляд — черные, блестящие зрачки девушки схватывали, словно клещи, не позволяя отвернутся.

— Что думаете? — тихо спросил Бумбен, который прибыл сегодня вместо дежурного врача. — Девушка явно не в себе, но то, что она говорит — не выдумка. По крайней мере, она убеждена в своих словах. Ее подруга тоже видела кого-то… Большого. — Бумбен усмехнулся. — Хотя как раз словам подруги я не склонен доверять…

— Ей могло и померещиться, — отозвался хмурый следователь, подошедший вслед за доктором. — В момент удушения случаются видения.

— Вполне вероятно. Но помнится, не так давно что-то в этом духе видели и другие… Даже, если не ошибаюсь, настоящий Птенец.

— Вы же знаете, доктор, эти самые другие всегда много чего видят, — устало возразил следователь. — Начиная с темных драконов, кончая призраками Молчаливого Принца. А вот Птенца расспросить толком не дали, а сразу увезли.

— Но факт того, что он говорил…

— Скажите, доктор, а вы сами-то верите в реальность темных Драконов?

Бумбен неопределенно повел плечами.

— Я ни одного не видел.

— А вы? — сыщик повернулся к Робьяру так резко, что тот едва не отшатнулся.

И как всегда мучительно захотел отмолчаться, понимая, что не получится. Отвечать не хотелось. Хотелось отойти подальше и подумать. Взгляд следователя, как удочка тащил из собеседника ответ — напористо, вопреки желанию. И повинуясь марионеточным нитям вежливых условностей, Робьяр неохотно ответил:

— Не видел… Но… — последнее «но» он поймал буквально налету, как только оно соскользнуло с губ. Однако и его хватило, чтобы в глазах собеседника обозначилось легкое снисхождение. К чокнутому.

— Идемте выпьем, — предложил Бумбен, перехватывая инициативу. — В честь несостоявшейся жертвы. Это определенно стоит отпраздновать.

— Минуту… — попросил Робьяр,

Несколько шагов в сторону, подальше от основной тропы и галдящих людей. Туда где, как всегда, пахнет влажной, гниющей листвой и рекой… Мятые кусты, сбросившие осевшую за ночь морось, упруго качают почти облетевшими ветками… Вот здесь копошились стражники… Дальше, дальше — и рощица, не такая уж глухая, вдруг обступает со всех сторон, наваливается, тесня чужака…

Дракон не оставляет следов, это верно, Следы оставляют люди. Приминают пожухлую траву. Скользят по грязи. Стряхивают капли с ветвей…

Робьяр остановился, когда деревья расступились, глядя на открывшееся пространство. И на тихую, еще спящую улицу в низине, затопленную серебристым утренним туманом.

Монстр. Где-то в Городе…

Повелитель вернулся и спас его! Повелитель в бешенстве, в ледяной, беспощадной ярости от его глупости и опрометчивости, но он спас его, вывел из-под удара.

Жертва, впервые ушла, но и он сам благополучно скрылся, не оставив следов. Он ошибся. Много раз ошибся, выбрав случайную жертву, неуклюже обставив место действия, да еще не воспользовался путаницей путей под землей, потому что без Повелителя вниз идти ему не хотелось. Он ошибся во всем и если бы не Повелитель…

Он счастливо засм