/ Language: Русский / Genre:detective,love_detective, / Series: Русское криминальное чтиво

Любовница На Двоих

Юлия Шилова

Решив продать своего будущего ребенка за десять тысяч долларов, героиня и не подозревает, чем это для нее обернется. Проснувшиеся материнские чувства заставляют ее совершать отчаянные поступки, чтобы спасти ребенка. Погони, похищения, интриги разворачиваются на фоне страстной и романтической любви.

Юлия ШИЛОВА

ЛЮБОВНИЦА НА ДВОИХ

ОТ АВТОРА

Посвящается мужчинам моей судьбы — моему отцу, который никогда не верил в общепринятую мораль, а руководствовался только своими чувствами и эмоциями и сумел передать это мне… моему погибшему супругу Олегу, который сумел создать для меня храм любви такого короткого, но никогда незабываемого счастья, оставив мне в наследство огромную силу воли и веру в завтрашний день… моему другу и издателю Макаренкову Сергею, который поверил в мой дар, именуемый талантом, и приложил все усилия для того, чтобы этот талант прогрессировал и радовал читателей все новыми и новыми книгами…

А также я посвящаю эту книгу всем тем, кому холодно и одиноко, кто не утруждает себя бесполезной критикой и поиском стилистических ошибок, потому что я никогда не претендовала на роль великого литератора нашего времени, я всего-навсего женщина, порою сильная и упрямая, а временами неимоверно слабая и до неприличия беззащитная… и готова протянуть руку помощи любому… кто уже оступился или еще стоит на краю пропасти… я посвящаю эту книгу тебе… мой дорогой и любимый читатель, потому что я чувствую тебя изнутри, представляю твои глаза и в который раз переживаю все, что переживаешь ты, читая страницы моего нового романа…

Глава 1

Признаться честно, я и сама не знаю, куда лечу. Просто не знаю и все. Знаю только одно — мне нужны деньги. Пройдет совсем немного времени, и я прилечу в Штаты. Выйду из самолета и глубоко вдохну такой сумасшедший и такой опьяняющий воздух свободы. Именно свободы. С самого раннего детства в наши головы вдалбливали, что Штаты — самая свободная и самая необычная страна.

Вжавшись в кресло, я провела рукой по довольно большому животу, скрытому объемистым драповым пальто. В нашем салоне не сняла верхнюю одежду только я. Молоденькая стюардесса вежливо предложила мне раздеться, но по причинам, которые были известны только мне одной, я отказалась; было довольно жарко» Никто из пассажиров не должен догадаться, что я беременна. Ни в посольстве, ни на таможне ничего не заметили… Биологическая мать! Господи, разве я когда-нибудь могла подумать, что могу ею стать. Официально, согласно документам, я представляю довольно крупную фирму и лечу в Штаты, чтобы заключить договора. Впереди Нью-Йорк, город мечты и юношеских грез. Но почему-то я не чувствую. Лишь неприятное волнение и тяжесть, буквально разрывающая грудь, выворачивающая душу наизнанку… Все осталось далеко позади. Родители, жених, который сбежал от меня сразу, как только узнал, что я забеременела, и мой маленький, серенький провинциальный городок, из которого люди бежали потому, что не могли прокормить даже самих себя.

Чтобы скрыть слезы, я уткнула лицо в газету. Господи, опять он шевелится! Он начал шевелиться пару месяцев назад, и это приводило меня в ужас, вызывало отвращение. Это очень скверно, я понимаю, но не могу избавиться от дурных мыслей. Материнский инстинкт — что это такое? Возможно, его испытывают те, кого любят, холят, носят на руках, ждут желанное потомство. Биологическая мать думает лишь о том, как бы поскорее все кончилось, как бы поскорее получить… Конечно, я могла последовать примеру большинства своих подруг и пополнить армию матерей-одиночек. Но что я могу дать крохе, которого ношу в своем чреве? Ничего. Ничего, кроме постоянного безденежья, полнейшего отсутствия перспективы и изнуряющей борьбы за выживание в наше тяжелое время.

Все эти страшные месяцы беременности я молила Бога только об одном — чтобы все поскорее закончилось и забылось, как страшный сон. Мне совершенно наплевать, на кого будет похож ребенок, какого он пола, а уж тем более — кем он станет, чего добьется в жизни. Только бы побыстрее от него избавиться, только бы побыстрее… В конце концов это дело его приемных заграничных родителей — вырастить, дать образование и материальную стабильность, окружить заботой, теплом и вниманием. Там, за бугром, у них для этого есть все возможности.

Ребенок снова зашевелился, и я украдкой посмотрела на бабульку, сидящую по соседству. То, что она американка, не вызывало никакого сомнения. Ухоженные волосы, очки в золотой оправе, ультрамодная кофточка. Наверно, приезжала в Россию навестить своих родственников. Для американцев это не проблема, с их-то пенсией. Она улыбается с самого начала полета, улыбается всем: бортпроводницам, пассажирам, проходившим мимо и… даже, наверное, воздуху. Я вспомнила наших бабулек. На их лицах только усталость и страх перед завтрашним днем… Они не то чтобы самолет, место в общем вагоне поезда не могли себе позволить.

Отвернувшись к окну, я мысленно пыталась уговорить ребенка перестать бить меня своими ножками, ведь мне это было так неприятно! Ну ничего, осталось совсем немного. Только бы не испортилась фигура. Только бы не испортилась-. Скоро я получу свои денежки. Интересно, как я их потрачу?! Глупый вопрос! Глупее просто не бывает. Нормальный здравомыслящий человек всегда найдет применение своим деньгам, сумеет потратить их так, чтобы получить максимум удовлетворения. А я всегда была нормальной и здравомыслящей, не считая того момента, когда «залетела» от своего так называемого жениха.

Как только самолет приземлился, ребенок словно почувствовал это, перестал толкать меня изнутри. Спустившись по трапу, я вдохнула наконец так называемый воздух свободы.

Все позади. Дом, родители, непутевый жених, который смог зачать ребенка только в одной известной ему позиции, да и то в каком-то пьяном угаре. Впереди неизвестность. Самая настоящая, непредсказуемая… Если у меня родится девочка, она обязательно будет леди, потому что в этой стране не бывает баб, а если родится мальчик, он будет самым настоящим мистером, а не русским мужиком, который от жуткой нищеты, отчаявшись найти хоть какую-нибудь работу, околачивается у пивного ларька. Граждане, гражданки и товарищи остались там, в полуразвалившейся, страдающей России. Даже смешно как-то: в последнее время у нас появились господа, жирующие на глазах нищих и бездомных.

Встав в очередь, чтобы пройти таможенный пост, я почувствовала волнение и стала поправлять натянутую на самые глаза огромную шляпу. Ничего. Это последнее испытание. Быть может, последнее. Когда до служащего, проверяющего документы, осталось совсем немного, меня слегка затрясло, машинально сунула в рот таблетку валидола и только потом вспомнила, что не должна была этого делать без разрешения врача. Это оговорено в контракте, который я подписала, решив продать своего ребенка. Ничего… Я должна думать о себе, а ребенок — Ни хрена с ним не будет. Выходят. Тут такая медицина… Могут поднять даже мертвого. Не зря все наши звезды едут оперироваться и лечиться за границу, хотя бьют себя в грудь и во все горло орут, что наша медицина уже достигла самых передовых рубежей.

Если этот гребаный таможенник догадается, что я беременна, мне крышка. Впрочем, моя беременность может вполне сойти за полноту. Толстая я, и все тут! Люблю поесть! Побольше и повкуснее. Побольше — это точно, а вот насчет того, что вкусно… Денег у меня на вкусную еду нет, да и никогда не было. Ошиваюсь на оптовых рынках, стою в очередях, а покупаю несколько граммов, вызывая раздражение и ненависть продавщиц. В дорогие магазины я ходить не могу: смотришь на красочные упаковки, ловишь ароматные запахи и чувствуешь себя самым настоящим изгоем, а если еще мимо пройдет какая-нибудь респектабельная пара, везущая огромную тележку, доверху набитую всякими деликатесами, так вообще пропадает всякое желание жить. Хочется прямо в магазине на себя руки наложить. Это же сколько денег получать нужно, чтобы такие тележки отоваривать!..

Наконец подошла моя очередь. Я изобразила подобие улыбки и посмотрела на таможенного служащего воинственным взглядом. Пусть только попробует придраться… Я без боя не сдамся! Для меня обратной дороги нет.

Служащий взял мой паспорт и, развернув его на страничке с фотографией, пристально посмотрел мне в лицо. Было бы намного хуже, если бы его заинтересовал мой живот.

— Вы говорите по-английски? — спросил таможенник.

Я залилась алой краской и промямлила:

— Ноу.

Он разочарованно покачал головой и, поставив в моем паспорте штамп, протянул мне документ. Не веря, что все преграды уже позади, что все получилось, я лихо смахнула пот со лба и, резко остановившись, отбила чечетку. Чопорные американцы смотрели на меня с нескрываемым удивлением и что-то бормотали себе под нос. Потанцевав пару минут, я посмотрела на окружившую меня публику и громко крикнула:

— Привет, Америка! Русские приехали, встречай как положено!

Глава 2

Увидев табличку с фамилией «Иванова», я подошла к высокому молодому человеку внушительных габаритов и, разведя руками, произнесла:

— Иванова — это я. Собственной персоной, так сказать.

— Ты что, и в самом деле Иванова?

— Ну да… Могу паспорт показать.

— Я не таможня, чтобы ты мне паспорта показывала, — сплюнул прямо на пол детина. — Ты ж вроде беременная…

— Не вроде, а беременная. Что, не похоже?

— Просто располневшая русская баба, которая начинает свое утро с манной каши и пышной булочки…

— Это ты зря. У нас крупы нынче подорожали… А к манной каше еще масло сливочное нужно, а мои родители уже давно на маргарин перешли.

А ты, значит, сюда приехала затем, чтобы в дальнейшем маргарином не злоупотреблять?

— И не только маргарином… Но и китайской обувью, которая разваливается прямо на глазах.

— Тогда какого черта ты чечетку отплясываешь и внимание привлекаешь?!

— От радости. Я вот смотрю, ты мой соотечественник, а ведешь себя спокойно. Прямо по-американски. Полнейшее отсутствие эмоций на лице. Американизировался.

Молодой человек ухмыльнулся и вновь сплюнул на пол:

— А что я, по-твоему, до потолка прыгать должен, что ли?!

— Нет, конечно. Просто ты здесь прижился. Освоился, так сказать. А я, может, в первый раз заграницу увидела.

Я мечтательно улыбнулась. Детина же, наоборот, оскалился и посерьезнел:

— Ладно, хватит базарить… Ты, это… Контракт подписала…

— Подписала…

— В контракте было сказано, что ты имеешь право чечетку отбивать?!

— Нет.

Так вот и я про то же. Там сказано, что ты должна вести спокойный образ жизни. Побольше спать, жрать овощи, учиться правильно дышать и не делать никаких резких движений. Ты же, дура, ребенка под сердцем носишь. Тем более не своего. И должна ты его выносить, как положено. Если родится какой-нибудь приплюснутый урод, не увидишь денег как своих ушей. Той семье, для которой ты вынашиваешь дитя, нужен только здоровый ребенок. Понимаешь? Здоровый!

— Понимаю, чего тут непонятного, — кивнула я.

— Ну вот и хорошо. Считай это предупреждением. Уяснила?!

— Уяснила.

От этого разговора мое настроение испортилось, а весь былой энтузиазм куда-то улетучился. Мы сели в какой-то автомобиль, марку которого я не знала: для меня иностранные автомобили все равно, что летающие тарелки. Я могу отличить разве что седьмую модель «Жигулей» от восьмой:

Детина завел мотор и окинул меня заинтересованным взглядом.

— Иванова, а как тебя зовут-то?

— Ольга.

— Точно. У меня где-то записано. Иванова Ольга Николаевна.

— А тебя?

— Лев. Я твой гид. Буду с тобой постоянно. Помогу поближе познакомиться с Америкой.

— Правда?!

Я захлопала в ладоши.

— Ты покажешь мне всю Америку?!

— Ну не всю… Но кое-что ты увидишь.»

— Послушай, а ты здесь давно? — с любопытством спросила я.

Лев нахмурил брови, всем своим видом показывая; что на вопросы личного плана он отвечать не собирается. Так и не дождавшись ответа, я, как завороженная, принялась рассматривать высотные здания и дорогие особняки. Америка… Шикарные иномарки, не менее шикарная автострада, море манящей рекламы и бегущие по своим делам… иностранцы.

Машина остановилась у довольно дорогого особняка, выполненного в современном стиле.

— Вот это да, — выдохнула я, переведя дыхание. — Не домик, а сказка. Если не ошибаюсь, это дом родителей моего будущего ребенка..

— Это не твой ребенок, — резко перебил меня Лев.

— Как это не мой? Я же его ношу.

— Ты его уже продала.

— Пока еще нет. Как же я могу его продать, если он не родился?! Это же как в бизнесе. Товар — деньги. Деньги — товар. Все строго по Карлу Марксу.

— Тоже мне, бизнесменша хренова! Ты подписала контракт. То, что ребенка носишь ты, еще ни о чем не говорит. Уже сейчас ты не имеешь к нему никакого отношения.

— Если я не имею к нему никакого отношения, давай деньги прямо сейчас! — вспылила я.

— Ага, держи карман шире! А вдруг ты сдохнешь при родах вместе с выродком!

Я с трудом сдержалась, чтобы не отвесить малоприятному типу пощечину. Тип это понял и постарался смягчить ситуацию.

— Ну, ладно, ладно… Надулась как мышь на крупу… Тебе расстраиваться нельзя. Выражайся впредь осторожнее — тогда никаких недоразумений не будет. А особняк никакого отношения к той американской семье не имеет. Это обычный дом для гостей.

— А мне говорили, что я буду жить прямо в американской семье, которая возьмет моего ребенка… Вернее, не моего, — быстро поправила я себя, — а того, которого я рожу.

— Не все так просто, как ты думаешь. Нужно все обстряпать так, будто рожала сама хозяйка дома, чтобы у соседей не было никаких подозрений. Сейчас она подкладывает на живот подушку. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тебе нужно отдохнуть с дороги. Поживешь пока тут. Условия — зашибись. Тебе такое в Стране Советов даже не снилось.

— Не сомневаюсь.

Дом состоял из нескольких довольно просторных комнат. Я шла рядом со Львом и рассматривала таблички с номерами.

— Лев, это что, гостиница?

— Небольшой частный мотельчик. Не беспокойся, твоя комната одна из лучших. Наша фирма не жадничает.

Он распахнул дверь, и я невольно улыбнулась.

— Красиво. Даже обои розовые.

Увидев в ванной самую настоящую джакузи, я громко присвистнула и покачала головой.

— Что, и вода горячая есть?

Лев кашлянул и покрутил пальцем у виска:

— Ты действительно дура или прикидываешься?!

— Чего ты злишься? Я же просто спросила, есть ли здесь горячая вода?

— И холодная тоже.

— Холодная везде есть, а вот с горячей вечная напряженка — Лев смерил меня взглядом с ног до головы.

— Послушай, подруга, а ты вообще из какой деревни приехала?

— Ты все равно о такой не слышал. Это не деревня, а районный центр.

— Все с тобой ясно. Направь свои куриные мозги в нужное русло и пойми, что ты ни где-нибудь, а в Штатах. Тут цивилизация. И как ты только из своей глухомани на нашу московскую фирму вышла?

— Хватит тут из себя крутого строить. Можно подумать, ты всю жизнь в Штатах прожил! У тебя рыло, как у тракториста. Сам-то, наверно, с какой-нибудь целины приехал, — зло сощурила я глаза.

Тип с грозным именем Лев покрылся красными пятнами и прошипел:

— Ты это, за базаром следи… Фильтруй его… А то я не посмотрю, что ты пузатая… Заеду по уху. — Он демонстративно закрыл дверь в ванную комнату. — Горячие ванны принимать нельзя. Это может повредить будущему ребенку. Теплый душ будет в самый раз. Сегодня отдыхай, смотри телек. Правда, по-английски ты не шпрехаешь, поэтому лучше поспи. Завтра с утра едем в клинику. Нужно обследоваться, сдать анализы.

— Ты меня здесь оставляешь? — испуганно взглянула на своего гида.

— А я тебе нянька? Я по своим делам поехал. Вечером принесут ужин. Похаваешь и спи дальше.

— А может, ты мне немного денег оставишь?

— На какой хрен они тебе?

— Ну… В магазин сходить…

— Зачем? Я же сказал, еду тебе принесут.

— А может мне что-нибудь из одежды купить надо?

На лице Льва появилось такое удивление, что мне и в самом деле показалось, что я сморозила глупость. Невольно попятившись, я опустила глаза и пробубнила:

— Ты так смотришь, будто я сказала о чем-то сверхъестественном.

— А как я должен на тебя смотреть, если ты говоришь такую чушь! На кой тебе сейчас шмотки, если у тебя пузо на глаза лезет?! Ты перед кем красоваться-то собралась?!

— По-твоему, беременная женщина не человек и не должна за собой следить…

— Беременная женщина должна следить за своим здоровьем, а не марафетиться. Вот получишь свои бабки после родов и хоть обвешайся шмотками. На следующей неделе дадут аванс, сможешь купить необходимое.

— А необходимое — это что?

Ничего не ответив, он захлопнул за собой дверь, а я плюхнулась на диван и расплакалась. Прямо скажем, мое знакомство с Америкой началось не самым лучшим образом. Странная все-таки эта подлянка, жизнь. К одним поворачивается красивым радостным лицом, а к другим голой задницей. Кто-то выскочил замуж за нового русского, укатил в Штаты и наслаждается жизнью, сидя у собственного бассейна с дорогой сигаретой и бокалом отменного виски. У нас, в Москве, морозы, валит противный снег, а тут тепло, комфортно. Сказка! И только вот у таких дурочек, как я, все идет кувырком и даже заграница совсем не бальзам для души.

Еще несколько месяцев назад мой провинциальный жених казался мне символом неземной любви и секса. Теперь-то я понимаю, что не было ни того, ни другого. Определенные чувства были только с моей стороны. А секс… Господи, если это вообще можно назвать сексом. Я всегда мечтала заниматься сексом на какой-нибудь красивой дубовой или кованой кровати. Под нежную, трепетную музыку и чтобы обязательно горели свечи. Но увы, не все наши желания совпадают с нашими возможностями. Все происходило довольно пошло и грубо. Удовлетворялись только желания моего партнера. Обо мне он не думал. Да я ведь и не кончила даже ни разу, как бы не старалась и не настраивала себя на нужный лад. Временами мне казалось, что это происходило от моей фригидности, говорило о моей несостоятельности, неполноценности. Чтобы это не бросалось в глаза, я имитировала оргазм и орала так сильно, что перепуганные соседи стучали по батарее и материли меня последними словами.

Не знаю, сколько времени я просидела, как истукан, глядя в стену и вспоминая прошлое. Очнулась я оттого, что ребенок толкнул меня своей маленькой, но довольно сильной ножкой. Сморщившись от боли, я брезгливо посмотрела на заметно волнующийся живот и сквозь зубы произнесла:

— Хватит толкаться. Вот. как только тебя из меня вынут, хоть обстучись об своих новых родителей. Вырастешь, скажешь мне спасибо. Если бы не я, ты бы видел Штаты только по телевизору. А я, можно сказать, тебя в люди вывела. Обеспечила достойное будущее. Приличную семью…

Не успела я договорить последнюю фразу, как открылась входная дверь и на пороге появилась пожилая женщина, везущая небольшой стеклянный столик, уставленный фруктами и различными деликатесами.

— Это что, ужин? — спросила я растерянным голосом, почувствовав зверский аппетит.

Женщина пробормотала что-то на английском языке, натянуто улыбнулась и вышла из комнаты. Взяв гроздь спелого винограда, я откусила виноградинку. Господи, и какая же я была дура, что не учила в школе английский! Мне всегда казалось, что в моей провинции он мне вовсе не нужен. Углядев аппетитную куриную ножку, я принялась за дело и скоро почувствовала, что наелась «от пуза». Конечно, сейчас не помешало бы выпить. Чего-нибудь крепенького и дорогого… На худой конец можно приложиться и к красному вину, сухому или крепленому. Представлю, что было бы, заикнись я об этом Льву. Он, наверно бы, закатил такой скандал, что у меня полопались бы барабанные перепонки. Я вновь уселась на диван и уже в который раз подумала о своей непутевой судьбе. Мне вспомнилось то страшное время, когда меня бросил мой женишок. Бросил сразу, как только узнал о моей беременности… Бросил, как ненужную, использованную вещь. Даже здороваться перестал. Я осталась совсем одна. Без поддержки, без материальной помощи. Жизнь решила сыграть со мной злую шутку: врачи запретили делать аборт.

Ничего. Ничего… Я постаралась отогнать грустные мысли и взять себя в руки. Скоро все это закончится. Осталось совсем немного, говорят, рожать очень больно. Но я же в нормальной цивилизованной стране, здесь сделают все необходимое, чтобы облегчить страдания.

Нервно походив по комнате, я не удержалась и вышла в коридор. В конце концов в этом мотеле должен быть какой-нибудь бар, а у меня в кармане ни много ни мало, а пятнадцать долларов. Наверно, для кого-то это не деньги, а обыкновенная мелочовка, но для меня мелочовок просто не существует. Деньги есть деньги. На порцию виски должно хватить. Не знаю, как порция виски отразится на здоровье моего будущего ребенка, но для меня несколько глотков горячительного будет в самый раз.

Пройдя по пустынному коридору, я дошла до его конца и оказалась на улице. На мраморных ступеньках, у входа, сидела та женщина, что приносила еду, и читала тоненькую брошюрку. Я покашляла, чтобы обратить на себя внимание. Она удивленно посмотрела на меня и отложила брошюру. Я достала из кармана пятнадцать долларов.

— Простите, вы не подскажете, где тут бар? — важно спросила я.

Женщина не ответила на мой вопрос, но не сводила с меня глаз.

— Я хочу выпить… Виски… У меня есть деньги…

Помахав долларами перед ее носом, я почувствовала, что моему терпению приходит конец, но все же старалась держать себя в руках.

— Вы понимаете, о чем я говорю?! Как будет по-английски слово «виски»? По-моему, так и будет…

Она смотрела на меня все также удивленно и не произносила ни слова.

— Если я не ошибаюсь, еще совсем недавно вы не были глухонемой… Ну что ж, если в мотеле нет бара, я постараюсь найти магазин или какую-нибудь забегаловку.

Но только я начала спускаться по мраморным ступенькам, как женщина бросилась следом за мной и крепко схватила меня за руку.

— Какого черта! — Я постаралась отдернуть руку, но это оказалось непросто. Несмотря на свой возраст, малоприятная дама обладала довольно сильной хваткой. — Кто дал вам право меня останавливать?! Господи, а еще называется демократия! Да наша демократия почище вашей!

— Ноу… Вам идти ноу…

— Ну наконец-то заговорила, и даже русские слова знаешь. Отпусти руку немедленно!

— Ноу. Я позову охрана. Гид ноу контракт. У вас будет проблема…

— И все-то ты знаешь, дура американская!

Решив не наживать себе неприятностей, я развернулась на сто восемьдесят градусов и поплелась к себе. Женщина села на прежнее место.

— Прямо не гостиница, а настоящая тюрьма для трезвенников, — зло ухмыльнулась я.

Глава 3

Проворочавшись всю ночь на новом месте, я проснулась оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечи. Лев был разъярен.

— Давай вставай, хватит валяться! Время — деньги!

— Ну что ты меня трясешь?! Поосторожнее нужно с беременными! — проворчала я.

— Ложиться спать надо вовремя!

— А я и так легла вовремя…

— А кто ходил до полуночи и искал выпивку?!

— Так уж и до полуночи!

— Если я узнаю, что ты снова алкоголь искала, будешь рожать забесплатно. Понятно?! И не наша фирма будет тебе должна, а ты нам.

— Я?!

— Да, ты.

— За что?!

— За билеты. За проживание… И вообще за то, что сюда попала.

— Но ведь мы так не договаривались.»

— Мы и не договаривались, что ты будешь спиртное жрать!

— Я его не жрала. Я просто хотела выпить грамм двести виски.

Лев взял меня за подбородок и прошипел, как гадюка:

— Забудь про свою прежнюю бардачную жизнь и нормально вынашивай ребенка или я устрою тебе то, что сказал.

Уже через час мы были в клинике, где мне пришлось сдать целую кучу анализов и сделать узи. Потом меня осмотрел врач, измерил и внимательно прослушал мой живот. Когда Лев говорил с врачом, я удивилась его прекрасному произношению. Возможно, он был отличником в школе, а может, и не только в школе.

Как только мы сели в машину, Лев похлопал меня по плечу своей тяжелой ладонью и состроил довольно жизнерадостную гримасу:

— Ну, красавица, порядок!

— В смысле? — не поняла я.

— В смысле того, что и с тобой, и с девкой твоей полный порядок!

— € девкой?

— Ну да, девка у тебя будет! Понимаешь, девка?!

Я почувствовала, что меня слегка затрясло, на глаза навернулись слезы.

— Не рада, что ли? Может, ты пацана хотела? Девка тоже нормально! — весело сказал он.

— А мне разницы нет, я же не себе рожаю.

— Тоже верно.

Смахнув слезинку, я постаралась выдавить улыбку.

— Девочка — это хорошо. Если бы я рожала для себя, то тоже хотела бы девочку.

Лев включил мотор и закурил.

— Еще немного, и родится новая американская леди. У тебя хоть мужик-то нормальный был?

— Ты про что?

— Ну, не урод?

— Да нет.

— Я имею в виду девка, симпатичная получится или нет? Тебя вроде внешностью Бог не обидел. А вот мужика твоего не видел, не знаю.

— Да нет у меня никакого мужика, — произнесла я обреченным голосом.

— Что ж тебе ребенка ветром, что ли, надуло?

Я не стала отвечать на этот идиотский вопрос.

— Понятно, значит, мужик сбежал. Господи, и что же вы, дуры, не предохраняетесь-. Что ж вы, как только под кого-нибудь ляжете, все на свете забываете…

— Ты меня уму-разуму не учи. Я сюда приперлась не для того, чтобы мне мораль читали… Я, может, от безысходности все это затеяла.

— Из любой ситуации есть выход, — зло отрезал Лев. — Кстати, в нашей фирме больше ценятся мальчики. На них спрос более высокий. Так что мое начальство будет не в особом восторге оттого, что ты вынашиваешь девчонку.

— Тогда почему ты так обрадовался, что у меня будет девочка?

Лев заметно смутился и надавил на газ. Машина понеслась с такой бешеной скоростью, что я вжалась в сиденье и мысленно перекрестилась…

— Ничего я не обрадовался, просто тебе сообщил.

— Нет. Все-таки ты обрадовался, — не унималась я.

— Может быть. У меня с этим связаны свои ассоциации.

— Какие?

Было ясно, что затеянный мною разговор раздражал моего гида.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— И все-таки?

Лев вновь закурил, а на его лице появилось выражение, которое привело меня в самое настоящее замешательство — беспомощность и даже грусть.

— Жена у меня девочку родила.

В его голосе прозвучали истеричные нотки.

— Ты женат?

— А почему ты спрашиваешь? Ты считаешь, что я не могу быть женатым человеком?

— Можешь… И сколько сейчас твоей дочке лет?

— Нисколько.

— Как это?

— Так это. Послушай, чего ты прицепилась?! Ты это… В мои дела не лезь… Ты лучше о своих думай…

— И все-таки, где твоя дочь? — совсем тихо спросила я.

— Умерла…

— ?!

— Сначала умерла жена. Дочь прожила ровно три дня и отправилась следом за матерью.

— А она в России рожала?

— В России.

— Что ж ты ее в Штаты не отвез?

— Какая хрен разница, где рожать, если по показаниям не положено. У жены было сердце никудышнее. Ей рожать было строго-настрого запрещено.

— Тогда зачем же она рожала?

— Потому что любила меня больше жизни и бредила тем, чтобы от меня родить ребенка.

— А за что она так тебя любила?

Я почувствовала, что ляпнула непростительную глупость.

— Закрой рот, дура, и не задавай мне больше вопросов! — услышала я в ответ.

Всю остальную дорогу мы ехали молча. Когда вернулись в мотель, вчерашняя моя знакомая снова сидела на ступеньках, и я одарила ее взглядом, полным ненависти. Женщина словно почувствовала мой взгляд, оторвалась от чтения и злобно усмехнулась. Ну просто надзирательница или стукачка! Мне захотелось показать ей язык или состроить какую-нибудь обидную гримасу, но я взяла себя в руки и прошла мимо твердой, уверенной походкой. Пусть знает, что я ее не боюсь. В конце концов, если мне уж очень сильно захочется выпить, я обязательно найду какую-нибудь лазейку и оставлю ее.

Войдя к себе в комнату, я буквально остолбенела. На диване сидел незнакомый мужчина и говорил по мобильному телефону по-русски с едва уловимым акцентом, хотя внешне был типичным респектабельным американцем. — Здравствуйте, — робко сказала я.

Американец моментально убрал мобильник и обнажил в улыбке свои белоснежные зубы.

— Здравствуй, русская красавица Ольга. Меня зовут Ден.

Жестом он пригласил меня сесть в кресло. Усевшись поудобнее, я украдкой посмотрела на Льва, перевела взгляд на американца. И неожиданно для самой себя проговорила:

— Будешь тут красавицей с таким животом…

— Это ты зря. Беременность всегда украшала женщину. Русские женщины — самые красивые женщины в мире. Если бы я был президентом, то обязательно устраивал бы конкурсы красоты среди беременных женщин. Ведь женщина-мать достойна не только общественного уважения, но и мужского восхищения.

— А в этом что-то есть… Конкурс на лучшее пузо! — я истерично рассмеялась.

Этот холеный зажравшийся тип издевается надо мной самым наглым образом.

Он никак не отреагировал на мою выходку, достал большую сигару и как ни в чем не бывало продолжил:

— Мне очень приятно, что вы нашли общий язык с сотрудником нашей фирмы, Львом, вашим соотечественником. В ближайшее время вы познакомитесь еще с несколькими сотрудниками, которые окружат вас вниманием и заботой, постараются сделать все возможное, чтобы ваше пребывание в Америке было комфортным и запомнилось вам, как самое приятное событие в вашей жизни. Я очень хорошо знаю Россию и пытаюсь понять многогранную и богатую русскую душу. Я знаю, как вы настрадались на своей Родине и как ваша Родина наплевательски отнеслась к вам. Поэтому лично мне, как и всем нашим сотрудникам, хочется, чтобы вы отдыхали, жили в свое удовольствие в такой сказочной стране, как Америка.

Услышав эти слова, я прониклась к американцу симпатией и немного растерянно спросила:

— "Простите, а вы кто?

— Я заместитель генерального директора. Вас устраивает такая должность?

— А я-то тут при чем? Главное, чтобы эта должность устраивала вас.

— Меня она не устраивает. Как и любой американец, я карьерист и даже во сне вижу продвижение по служебной лестнице. Моя заветная мечта стать генеральным директором.

Американец по имени Ден щурил глазки и смотрел на меня заискивающим взглядом. Молчавший все это время Лев вдруг сказал — сухо и холодно:

— Мы только что вернулись из клиники. Клиентка прошла все анализы. Результат вполне положительный.

— Замечательно. Здоровье будущего ребенка — залог успешного завершения нашей сделки. Что показало узи?

— Девочка.

— Девочка?

— Я тоже немного расстроился.

— Конечно, хотелось бы мальчика, но девочка тоже неплохо. Мы не в состоянии поменять пол, да в этом и нет особой необходимости. В конце концов еще немного, и появится новая гражданка Америки, а это немаловажное событие.

— Так, может, выпьем по пятьдесят грамм? — Я постаралась улыбнуться, но не выдержала пристального взгляда своего соотечественника и опустила глаза.

Ситуацию спае Ден. Он хитро мне подмигнул и достал откуда-то небольшую бутылку коньяка.

— По пятьдесят грамм не помешает. Но только по пятьдесят, не больше.

Вкус коньяка показался мне просто волшебным и даже каким-то магическим, — приятное тепло разлилось по всему телу. Еще несколько месяцев назад пятьдесят граммов коньяка были бы мне как мёртвому припарка, но сейчас… То ли от долгого перелета, то ли от сумасшедшего стресса, но я опьянела и почувствовала, что у меня закружилась голова.

— Ну что, закосела?!

— Не закосела, а получила удовольствие.

— Ты это… Ты удовольствие в России получай, а здесь выполняй свои обязательства. Я как тебя увидел, сразу понял, что ты раньше водку ведрами жрала.

Может и правда, иностранцы галантнее и приветливее наших мужчин, лучше относятся к женщинам…

— Лев, тебе не кажется, что ты слишком груб с этим очаровательным созданием? — вмешался Ден.

— Не вижу в ней никакого очарования. Ее хлебом не корми, а дай выпить.

Голубые глаза стали колючими и холодными.

— Ольга, вы должны извинить своего гида за некоторую резкость. А теперь о самом главном. Я знаю, что вы нарушили общепринятые правила поведения, это не делает вам чести. Будем считать, что произошедшее — результат вашей неосведомленности.

— Это вы о чем?

Я почувствовала раздражение и покосилась на начатую бутылку коньяка. Американец поймал мой взгляд и убрал бутылку.

— О том, что существует дисциплина, которую вы просто обязаны соблюдать. Вы живете на всем готовом, как и обговаривалось в контракте. Мы играем по честным правилам. В контракте не было ни слова о том, что мы обязаны вам предоставлять ежедневную порцию спиртного. Алкоголь очень плохо влияет на мозг и формирование органов будущего ребенка. Больше не будем возвращаться к этому вопросу. Вы должны подумать о полноценном питании. Есть побольше свежих овощей и фруктов.

— Хорошо, — кивнула я и нервно застучала пальцами по столу. — У меня тоже имеются к вам претензии.

— Говорите, постараемся все уладить. Мы должны быть предельно откровенны и идти навстречу друг другу.

— Если я не ошибаюсь, Америка считается самой свободной страной в мире…

— Вы можете в этом не сомневаться.

— А я и не сомневаюсь. Я просто не чувствую никакой свободы.

— Я вас не совсем понял. Объясните, пожалуйста, поподробнее.

Наигранная вежливость услужливого американца стала раздражать меня, и я не пыталась скрыть своего раздражения.

— А что там объяснять-то? Я вчера не смогла выйти на улицу. Вы понимаете? Элементарно выйти на улицу!

Ден перевел взгляд на Льва и повел плечами.

— Лев, ты не объяснил даме правила?

— Мне и в голову не могло прийти, что в чужой стране, не зная языка, она куда-нибудь отправится…

— Хорошо. Тогда я ей сейчас все объясню. — Американец вновь обнажил свои белоснежные зубы и продолжил: — Милая Ольга, я приношу вам свои извинения. Это просто упущение сотрудника нашей фирмы. Дело в том, что со дня вашего приезда в Штаты вам нельзя выходить на улицу и с кем-либо общаться.

— Как это? — опешила я. На моем лбу выступила испарина. — Мы так не договаривались, и в контракте этого не было.

— Эти условия обговариваются прямо на месте.

— Но почему?

— Потому что так нужно. Так лучше для нас, да и для вас тоже.

— А как же свежий воздух? Будущему ребенку необходим свежий воздух!!! — прокричала я.

— О воздухе она вспомнила, — усмехнулся Лев. — Алкоголя поменьше, тогда и с ребенком все будет нормально.

— Ас тобой вообще никто не разговаривает, придурок.

Я метнула в сторону своего гида сердитый взгляд и сжала кулаки.

— Ты мне за придурка ответишь! Дура пузатая! — Лев вскочил.

Ден нервно развел руками:

— Только без грубостей, пожалуйста. Все беременные женщины раздражительны, и у каждой из них очень хрупкая психика. У Ольги — тем более! Ведь ей столько пришлось пережить. Беременным женщинам прощают все, даже агрессивность, что же касается свежего воздуха, то ваша комната оборудована кондиционером. Прекрасный чистый воздух вам обеспечен. Выходить на улицу категорически запрещено! Вы должны понять, что ваше пребывание в Штатах противозаконно и, если вами заинтересуется местная полиция, мы вряд ли сможем вам помочь. Конечно, вы поступаете благородно. Даете будущей дочери американское гражданство, пристраиваете ее в зажиточную американскую семью, которая сможет обеспечить ей счастливое детство и не менее удачное будущее. Но это не объяснишь местным властям. Ваши действия незаконны. Вы можете угодить в тюрьму. Подумайте, что может быть с вашим ребенком?! Да и что станет с вами?! Местные жители очень осмотрительны, им ничего не стоит сообщить в ближайший полицейский участок о появлении на их улице русской беременной женщины.

— Получается, что мне вообще нельзя выходить на улицу?

— Получается так. Я не боюсь повторения и поэтому сообщаю еще раз. Вам категорически запрещено выходить на улицу. Мотель состоит из шести комнат. Четыре из них пустуют, а в одной проживает ваша соотечественница, которая прилетела сюда по той же самой причине, что и вы. Пожилая американская леди, сидящая на крыльце, выполняет роль домработницы и кухарки. К ней вы можете обращаться со всеми своими проблемами и по любым вопросам.

— Как же… — не выдержав, я перебила американца и тут же почувствовала, что мое некогда хорошее настроение улетучивалось буквально с каждой минутой. — Подойдешь к ней… Она по-русски вообще не понимает.

А вот в этом я готов с вами поспорить. Кое-какие слова она знает. Ваши предшественницы находили с ней общий язык и объяснялись вполне удовлетворительно. Поэтому стоит попробовать еще раз. И учтите, мотель находится под видеонаблюдением работников нашей фирмы и строго охраняется. Это так, для сведения.

— Это на случай побега? — съязвила я.

— Я же сказал, что это для сведения. О побеге говорить просто бессмысленно. Вам нужны деньги, а нам нужен ваш ребенок. Я думаю, что сделка выгодна обеим сторонам. Это намного приятнее и результативнее, чем американская тюрьма.

Американец встал и, пожав мне руку, направился к выходу.

— Приятно было с вами познакомиться. Вы очень красивая. Я просто уверен, что у вас широкая богатая душа. Я думаю, что деньги, полученные от нашей фирмы, дадут вам возможность зажить более достойной и обеспеченной жизнью.

— Спасибо, — пробубнила я.

Лев похлопал меня по плечу и произнес сквозь зубы:

— Не скучай. Я скоро появлюсь, — затем забрав бутылку коньяка и вышел вслед за Девом.

Глава 4

Вот тебе и Америка. Страна свободы и демократии. Сижу, как идиотка, в четырех стеках и не могу никуда высунуть свой нос. Да уж, такой поворот событий я предполагала меньше всего. Разве об этом я когда-то мечтала! Вилла, бассейн, виски со льдом… Видно, мечты никогда не станут реальностью. Никогда-Странно, я в Америке всего пару дней, а на женя уже накатывает ностальгия — неприятный, щемящий приступ грусти и неподдельной тоски. Может быть, это оттого, что мне довелось увидеть только аэропорт и клинику?

Я сидела неподвижно, шевелился только ребенок, и это раздражало меня. Задолго до своей беременности я перелистывала один журнал. Если мне не изменяет память, он называется «Материнство». Так вот, я наткнулась там на статью, в которой говорилось о том, что любая женщина, носящая под сердцем ребенка, ощущает невероятную теплоту и все больше и больше зарождающуюся любовь к самому близкому и самому дорогому на свете человечку. Она настолько привыкает к его постоянному присутствию, что совершенно забывает про то, что он еще не родился, и разговаривает с ним, словно с живым. Читает ему сказки, поет колыбельные песни и говорит самые ласковые на свете слова.

Наверно, это ужасно, но ребенок, которого я ношу под своим сердцем, никогда не слышал ни сказок, ни колыбельных и даже ни единого ласкового слова. Ничего. Да я никогда и не считала себя с ним единым целым. Никогда. Это инородное тело, которое вопреки моему желанию попало в мой организм и доставляет мне неудобства. Но не бывает худа без добра, мой будущий ребенок ассоциируется у меня с товаром, за который я смогу выручить хорошие деньги и хоть как-то поправить свое материальное положение.

Я прилегла на диван «и закрыла глаза. Не екаю, сколько времени прошло, но я проснулась оттого, что резко хлопнула входная дверь. Открыв глаза, я слегка приподнялась и увидела перед собой ту самую американку-стукачку, которая постоянно сидела на крыльце и читала книгу. Стукачка дружелюбно смотрела на меня и махала рукой в сторону коридора.

— Олга, надо кушать. Иди столовая. Надо кормить будущий малыш. Голодовать не надо.

Она достала носовой платок и вытерла обильный пот со лба.

— Жарко. Очень жарко. Это вредит будущий малыш. Почему молчит кондиционер?

— Откуда я знаю, почему он молчит, — пробубнила я и откровенно зевнула.

— Нельзя, чтобы он молчал, не положена Надо работать.

— Откуда я знаю, как он включается. Они у нас в городке только в окнах новых русских висят и в каких-нибудь дорогих фирмах…

Стукачка покачала головой и со словами: «Ая-яй!» — подошла к окну и включила кондиционер.

Я приподнялась с дивана и стала массировать отекшие руки.

— Вот так хорошо, — пропела стукачка и встала у входной двери. — Так очень хорошо.

— Еще бы. Кондиционер заменяет прогулку на свежем воздухе. Одним словом, тюрьма с удобствами.

По всей вероятности, стукачка не поняла моего юмора и замотала головой:

— Это не тюрьма. Тюрьма очень плохо — Плохо для русской девушки…

Направившись следом за ней по еле освещенному коридору, в котором не было ни одного окна, я попала в небольшую комнатку, которая, по всей вероятности, и была столовой. За круглым столом сидела заметно скучавшая девушка и нервно теребила салфетку. Сев рядом с незнакомкой, я тихо спросила:

— Ты русская?

— Русская.

Посмотрев на сильно выпирающий живот незнакомки, я продолжала расспросы:

— Ты здесь давно?

— Два дня. Я позавчера прилетела.

— Надо же, а я вчера. Тебе тут нравится?

— Не знаю. Мне главное получить деньги — и вернуться домой. Тебя как зовут?

— Ольга, — я улыбнулась и протянула руку. Та крепко ее пожала и улыбнулась в ответ:

— А я Дина. Я из Москвы.

— А я из провинции, объявление в одной из газет встретила.

— Я тоже.

«Стукачка» тем временем принесла обед, поставила стул к стене, села напротив нас и скрестила руки на груди.

— Не надо говорить. Надо кушать. Кушать и молчать, — произнесла она строгим голосом.

Преодолевая проклятую тошноту, я засунула в рот несколько ложек супа, а потом почти шепотом спросила Дину:

— У тебя кто будет?

— Мальчик.

— Это хорошо.

— Чего хорошего? Я же не для себя рожаю.

— Это для фирмы хорошо, — пояснила я с видом настоящего знатока. — Мальчики ценятся больше. Их проще определить в семью. Для них усыновителей хоть пруд пруди. Как правило, мальчик — это продолжатель рода.

— А у тебя кто?

— Девочка.

— Так что, ее никто не усыновит?

— Говорят, что усыновят.

— А за мальчиков больше денег дают?

— Да нет. Говорят, одинаково.

Наша «стукачка» заметно изменилась в лице, побагровела и погрозила нам пальцем.

— Я же сказала, что русская девушка должна есть и молчать. Молчать! Я пожалуюсь ваша фирма.

— Одно слово — тюрьма, — пробубнила я, уткнувшись в тарелку.

Последние месяцы беременности оказались для меня самыми тяжелыми. Порой тошнило с такой чудовищной силой, что у меня даже кружилась голова. И все же мне не хотелось вставать из-за стола и уходить в свою комнату. Подперев голову руками, я украдкой посматривала на внешне невозмутимую Дину и заметила, что она нервничает не меньше моего. Просто умеет это скрывать более искусно, чем я.

Дина была довольно симпатичной девушкой. Наверняка ее материальное положение было не лучше моего, иначе бы она не решилась на такой рискованный шаг — приехать в чужую страну, чтобы продать своего ребенка. Мы ничего не знали друг о друге, сближало только то, что мы жили одной и той же проблемой. Интересно, а сколько денег ей пообещал»? Одинакова ли такса у всех, или расценки бывают разные? Москвичкам платят больше, провинциалкам меньше… Когда я подписывала контракт, то подписала и пункт о неразглашении коммерческой тайны. Наверно, Дина подписала точно такой же, и мы вряд ли сможем поговорить на эту тему…

Как только обед закончился, я посмотрела на Дину взглядом, полным надежды, и показала головой в сторону коридора.

— Дин, пошли в мою комнату. Я уже выспалась. На улицу выходить нельзя. Ума не приложу, чем тут можно заняться. Пойдем хоть поболтаем. Как ни крути, а мы с тобой в какой-то степени близкие люди и беда у нас общая.

Но как всегда помешала стукачка. Сдвинув брови на переносице, она запыхтела, как паровоз, и зашипела:

— Общаться запрещено ваша фирма. Расходиться по комнатам!!!

— Но мы хотим просто поговорить… — поддержала меня Дина.

— Ходить в гости нельзя!!!

Меня затрясло от злости. Не зря говорят, что беременные женщины раздражительны и несдержанны. Я размахнулась и ударила «стукачку» по уху. Она вытаращила глаза и потеряла дар речи.

— Ты что наделала? — произнесла перепуганная Дина и в отчаянии схватилась за голову. — Ты представляешь, что нам за это будет?!

— Ничего не будет! — завопила я, не слыша собственного голоса. — Я когда сюда ехала, меня никто не предупреждал, что я сажусь в самую настоящую тюрьму!!! Такой пунктик в этом гребаном контракте не обговаривался! Эти суки наобещали мне золотые горы и клялись, что я буду классно устроена, нормально доношу беременность! А как я могу нормально выносить беременность, если мне даже на улицу нельзя выходить?! Да я просто одичаю и сдохну в этих четырех стенах! Они говорили, что сделают все возможное, чтобы мое пребывание в этой стране стало сказочным и запомнилось мне на всю жизнь… Вместо рая я увидела ад! Так и головой недолго поехать. Они доведут меня до того, что я рожу какую-нибудь уродину — и прощай мои денежки!

Стукачка пришла в себя, потерла больное ухо и со словами: «Русская сука!» — заехала мне кулаком в грудь.

…Она била профессионально, так профессионально, что ни разу не задела мой огромный живот… Вот тебе и божий одуванчик… Милая, безобидная старушка, читающая книжку на крылечке у входа… Да она владеет такими приемами, что никакой охраны не требуется…

Я не помню, как очутилась в своей комнате. Наверно, я просто отключилась и потеряла сознание. Тело жгло, словно по нему прошлись каленым железом или веником из крапивы. С трудом подняв голову, я увидела, что лежу на диване в своей комнате. Я постаралась подняться. Странно, но на теле не было видно побоев. Только парочка небольших синяков напоминала о том, что произошло.

— Это цвэточки… — услышала я до боли знакомый голос и повернула голову в сторону входной двери.

Стукачка стояла, уперев руки в бока, и курила огромную сигару.

— Ты, русская дура, больше не надо неприятность. Ты приехала сюда рожать и слушать меня. Я не люблю, когда меня не слушать… Иначе смерть.

— Иди на хрен! — крикнула я и запустила в нее диванной подушкой.

К сожалению, подушка пролетела мимо и, ударившись о стену, упала на пол. Стукачка рассмеялась, сплюнула и ушла, громко хлопнув дверью.

— Гадина! — Я не смогла удержаться и разрыдалась. — Старая американская гадина!

Я решила позвонить Льву или Дену и пожаловаться, но вдруг сообразила, что у меня нет ни единого номера телефона. Как это так? А вдруг у меня неприятности… Вдруг мне срочно понадобится помощь? Вдруг у меня начнутся преждевременные роды?! К кому я обращусь? К стукачке?! Нет уж, увольте, только не к ней. Хотя нет. Не все потеряно! У меня есть московский номер той фирмы, с которой я заключала контракт. Там сидели довольно милые люди. Приятный мужчина лет тридцати по имени Вадим и не менее приятная женщина — Рита. Я запомнила их телефон, ведь мы перезванивались каждый день. Позвоню им, они позвонят своим американским коллегам, и мы сообща разрешим эту проблему. Схватив телефонную трубку, я уже хотела было набирать номер, но телефон молчал. Ни единого звука! Я была полностью изолирована от внешнего мира.

С трудом поднявшись, я доплелась до входной двери и толкнула ее из последних сил. К моему ужасу, дверь оказалась запертой с обратной стороны. Боже, но я же могу сдохнуть в этих стенах, и никому не будет до меня никакого дела… Боже! Несколько раз постучав кулаком, я поняла бесполезность своей затеи и отошла от двери. Дойдя до туалета, я упала на пол и сморщилась от сумасшедшей боли в животе. Как только боль поутихла, я намочила полотенце холодной водой и положила его на лоб. Мне было все равно, где я лежу — на мягком диване или на холодном кафельном полу в ванной. Мне было все равно. Хотелось только одного — чтобы эта ноющая боль в животе закончилась и маленькое существо, которое находилось в моем чреве, прекратив пинаться и доставлять мне страшные муки!

Глава 5

Сначала мне казалось, что я умерла. Возможно, не выдержало сердце или психика, а быть может, меня просто доконал мой будущий ребенок. Ведь если я его не люблю и даже испытываю к нему отвращение, то почему он должен любить и беречь меня. Понятно, почему он делает мне различные пакости и так торопится появиться на свет. У нас обоюдная неприязнь, и мы мечтаем побыстрее избавиться друг от друга.

Я открыла глаза. Значит, живая. Я с трудом приподняла голову и увидела сидящую рядом со мной перепуганную Дину.

— Ольга, ты в порядке? Ну скажи что-нибудь…

— Лучше бы я сдохла, чем возвращаться в такую жизнь, которая у меня здесь.

— Не говори глупостей. Скажи, ты в порядке?

— Ну, если это можно назвать порядком.

— Я же тебе говорила, лучше с этой бабой не связываться…

— Ты это чудище называешь бабой?! Да у нее хватка круче, чем у любого мужика…

Я попыталась подняться, но в ушах загудело, перед глазами все поплыло, и мне пришлось снова лечь на пол.

— Кафель же холодный… Ты не только себя, но и ребенка застудишь, — услышала я голос Дины.

— Хрен с ним, с ребенком… Чтоб он сдох… Все проблемы из-за него. Если бы ты знала, как я его ненавижу!

— Не говори ерунды! Ребенок тут ни при чем.

Дина взяла меня за плечи и попыталась поднять. Я вновь открыла глаза и постаралась хоть немного ей помочь.

— Послушай, Дин, а ты как ко мне попала? Дверь была заперта.

— Она была закрыта на щеколду с той стороны. Открыла без проблем.

— А стукачка где?

— Спит. Уже час ночи.

— Господи, сколько же я была в отключке!

Только теперь я заметила, что Дина не одна.

— А это кто? — спросила я, глядя на незнакомую девушку.

— Это моя подруга Галя.

— А она как здесь оказалась?

— Влезла через окно. Ты вставай, потом будешь задавать вопросы.

Девушки взяли меня под руки и посадили на пол.

— Ну ты и тяжелая, — прохрипела Дина. — Думала, рожу прямо сейчас.

Мы устроились на мягком диване и раскупорили бутылку красного сухого вина, которую принесла Галина. Я не переставала коситься на входную дверь и прислушиваться к ночной тишине в коридоре. Мне казалось, что опасность совсем рядом. Она не дремлет, и может произойти самое худшее.

— Да не смотри ты на дверь, — успокаивала меня Дина. — Надзирательница уже давно храпит. От ее храпа стены содрогаются. Спит как убитая.

— Я думала, что она круглосуточно сидит на крыльце…

— Придумала тоже! Она входную дверь на столько замков закрыла, одуреть… В общем пошла спать со спокойной совестью.

— Дина замолчала и покосилась на мой живот: По животу-то хоть не била?

— Вроде бы нет. Била везде, кроме живота. Американская тварь… — Я сделала несколько глотков вина и сразу почувствовала облегчение, приятное тепло разлилось по всему телу.

— Вино ребенку не помешает. Оно и давление стабилизирует, и поможет тебе пережить то. что случилось, — с видом знатока произнесла Дина. — Я думала, она тебя убьет.

— Я тоже так думала.

Я с опаской посмотрела на незнакомую девушку и допила свой бокал.

— Да не бойся ты, — в который раз постаралась меня успокоить Дина. — Я же тебе сказала, что это Галя. Она из Москвы. Мы живем по соседству. Сейчас отмечаем нашу встречу. Галя в Штатах уже второй месяц. Она встречала меня в аэропорту так, чтобы никто не заметил, и проследила, куда меня привезут. А сегодня вечером подпилила решетку на окне в моей комнате и, наконец, мы встретились.

— Но ведь мой гид сказал, что вся территория мотеля просматривается видеокамерами, — недоумевала я.

— Да ни черта она не просматривается! Одна видеокамера — в спальне у надзирательницы. Виден только коридор, но старуха сегодня изрядно устала, поэтому именно сегодня мы с Галиной решили рискнуть.

— А как она смогла подпилить решетку?

— Элементарно. Ножовкой.

— Но ведь там нужна мужская сила…

— Дело в том, что еще совсем недавно Галина была мужчиной. — Дина тихонько засмеялась и обняла подругу за плечи: — Когда-то Галина была Геннадием. Скоромным образованным пареньком.

— Это розыгрыш?

Девушка по имени Галина замотала головой, достала пачку сигарет и закурила. Она затянулась так, как затягиваются мужики.

Смачно и аппетитно, показывая тем самым, что именно мужики знают настоящий толк в сигаретах.

— Вот видишь, до сих пор не могу расстаться со старыми привычками. Я могу бросить все что угодно, но только не курить. Врачи говорят, это очень вредно, но ничего не могу поделать, тем более когда выпью.

Вино ударило мне в голову, я ощутила то, что боль ушла, побои перестали меня беспокоить.

— Во дела. — Я еле слышно хихикнула. — Так ты, получается, раньше мужиком была?

— Была.

— Ну и на черта тебе это нужно?

— Что именно?

— В женщину превращаться?

— А почему ты женщина?

— Странный вопрос. Наверно, потому, что я ею родилась.

— Получается, что. тебе повезло. А вот мне — нет. Природа ошиблась, приходится исправлять ее ошибки.

В том, что Галина не шутит, я уже не сомневалась. Она была спокойной, хотя этот разговор не мог ее не нервировать. Разлив остатки вина по рюмкам, она поставила бутылку под стол и закинула ногу на ногу. Бог мой, да ведь если присмотреться, в ней и в самом деле преобладает мужское начала! Я, конечно же, слышала о так называемых транссексуалах, но никогда не видела их.

— Галя, а та операция, которую ты делаешь, болезненна?

— А разве есть безболезненные операции? К тому же это очень опасно, и меня об этом не раз предупреждали, но по мне так уж лучше сдохнуть, чем всю оставшуюся жизнь быть мужиком. Вероятность летального исхода велика, но меня это не пугает.

— Да ты и во дворе-то играла только с девчонками, — поддержала ее Дина. — И все твоя мать чокнутая! Мечтала родить девочку, а когда родила пацана, стала изображать из него девочку — отрастила тебе длинные волосы, заплетала косичку. Тебя ведь даже в школе все называли то педиком, то голубым.

— Это были самые страшные времена моей жизни, — Галина снова глубоко затянулась. — Очень тяжело быть снаружи парнем, а внутри самой настоящей девушкой. Это раздвоение сводило меня с ума. Впереди маячила армия. Я жутко боялась этого, не могла представить себя в одной казарме с мужиками. Я твердо знала одно: если мне не сделают операцию по смене пола, я просто наложу на себя руки.

— Но ведь такая операция стоит огромных денег!

Я почувствовала, как от всего услышанного у меня на лбу выступила испарина.

— Да, деньги были проблемой. Естественно, я не смогла бы заработать такие деньги за всю свою жизнь, мне пришлось подключить родителей. Мой отец довольно известный бизнесмен, имеет свой капиталец. Сколько себя помню, он всегда ругался с моей матерью, упрекая ее тем, что она вырастила педика. Он жутко меня ненавидел, даже брезговал со мной сидеть за одним столом. Готов был сунуть любые деньги, только бы я исчезла из родительского дома и как можно дальше. Так что денежная проблема решилась сама собой.

— Я даже не помню, когда мы виделись с тобой в Москве в последний раз. — Дина подняла бокал и чокнулась с Галиной. — Как прошли операции-то?

— Надеюсь на лучшее. Я сама плохо понимаю, как такие муки ада прошла. Самое страшное осталось в России. Все пытались сделать из меня придурочную и пожизненно засунуть в психушку. Открытым текстом говорили, что у меня нет никаких проблем с природой, мол, у меня только одна проблема — с головой.

— Ты лежала в психушке? — опешила Дина.

— И» не раз. Наверно, поэтому мы так долго не встречались в Москве, а смогли встретиться только в Штатах.

Тема разговора вызывала во мне довольно противоречивые чувства — от интереса, перемешанного с жалостью, до какой-то непонятной брезгливости. Да чего уж там! В принципе мы все по-своему ошибки природы. Кто-то меняет пол, кто-то продает еще нерожденных детей…

— Психушка — отличная школа выживания Из меня делали дуру, но я не поддавалась и каждый день доказывала свою решимость стать женщиной. Врачи смеялись мне прямо в лицо, а санитары, выходящие в ночную смену, закрывали меня в туалете, ставили на колени, а иные трахали… Я подчинялась, потому что любое неподчинение привело бы к тому, что меня накололи бы какой-нибудь мурой, накормили колесами и довели до настоящего безумия. Отбарабанив в дурдоме положенный срок, я смогла получить справку о том, что нуждаюсь в операции по смене пола. Боже мой, я как вспомню этот день, до сих пор не нахожу себе места. Я рыдала и кричала от радости. Я не могла поверить, что добилась своего. Потом я около полугода принимала женские гормоны, от которых меня страшно колбасило и ломало, как наркомана. Таким образом организм перестраивался из мужского типа в женский. У меня уменьшилось количество волос на груди, на ногах и на лице.

— Господи, это же с ума сойти можно, — не выдержала я. — Ради чего такие чудовищные муки?

— Я бы все это не перенесла, — поддержала меня Дина.

Чтобы понять меня, нужно побыть в моей шкуре, — сказала Галина, не переставая курить. — Перед операцией я подписала бумагу, освобождающую врачей клиники от ответственности в случае неудачного исхода. Операция-то ведь нешуточная. Перекройка половых органов, силиконовая грудь и еще целая куча различных прибамбасов. В реанимации с неделю пролежала, чудом осталась жива, а когда увидела количество подключенных ко мне разных проводов и трубок, сознание потеряла. К сожалению, операция прошла неудачно, организм оказался не готов и слишком слаб. Пришлось вновь одолжить у отца денег и лететь в Штаты.

— А теперь как? — осторожно спросила Дина.

— Теперь лучше, прошла повторная операция. Говорят, буду жить и даже заниматься любовью, как женщина. — Галина засмеялась каким-то истерическим смехом, от которого никому не стало смешно.

— И будешь кончать, как женщина? — неожиданно для себя самой поинтересовалась я.

— А вот кончать я не буду никогда. Об этом меня предупредили еще перед операцией. Об оргазме мне придется забыть. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь. Я столько всего принесла в жертву, что это мне не кажется таким уж существенным.

— Но хоть возбуждаться-то будешь? — не унималась я.

— Не знаю. Мне еще рано думать о сексе.

Еще столько швов, да и промежность постоянно болит. Поживем — узнаем.

— Вот это ты натворила! Это же какую силу воли надо иметь, — покачала головой Дина. — Я перед отъездом твоего отца видела. Подошла, спросила, как твои дела, а он как закричит — что про этого дегенерата говорить не хочет, мол, сдохнешь, он на похороны не приедет. Правда, мама твоя молодец. Это она сказала мне, что ты сейчас в Штатах проходишь послеоперационную реабилитацию, дала твой телефон. Если бы не она, мы бы с тобой не встретились.

Признаться, я уже сама не понимала, кто же находится рядом со мной, то ли Галина, то ли Геннадий. Приятная женщина, но с явно мужскими замашками… Какая-то странная получилась встреча. Хорошенькая компания, лучше не придумаешь! И все же в данный момент меня меньше всего занимали чужие проблемы, в голове было много своих.

— Галя по крайней мере хоть как-то разрешила свою проблему, а вот что будет со мной и с Диной, совершенно непонятно, — задумчиво проговорила я.

— А что тут непонятного? — Дина пожала плечами и потерла ладони. — Выносим своих детишек и продадим их, выручив денежки.

— А как мы их выносим, если тут легче сдохнуть, чем ходить беременной?!

Просто не нужно лезть на рожон. Надо забраться терпения и дожить до положенного срока.

Неожиданно для самой себя задала ей вопрос, который занимал меня.

— Дин, а тебе сколько денег обещали?

— Но ведь эта информация не подлежит разглашению…

— Да ладно, тут все свои.

— Десять тысяч долларов.

Я облегченно вздохнула. Такая же сумма была оговорена и в моем контракте. Несмотря на казусы, с которыми мне пришлось здесь столкнуться, московская фирма работает по-честному. Получается, что для деловых людей, делающих деньги, нет разницы, с кем вступать в коммерческие отношения, из города клиент или из деревни. В сделке все равны.

— А тебе?

Дина заметно нервничала, было ясно, что ей не безразличен мой ответ»

— Столько же.

— Ровно десятка?

— Десятка.

— Значит, у них такса для всех одинаковая. Это хорошо, значит, нас не обманут.

— Ты думаешь?

— Я просто уверена.

В разговор вмешалась удивленная Галина:

— Девчонки, вы что, и вправду продаете своих детей за десятку штук?

— Правда, — почти в один голос ответили мы А что вы их так мало оценили-то?

— Их не мы оценили, а фирма, — пояснила заметно покрасневшая Дина.

— А кто за них больше даст? — поддержала я свою подругу по несчастью.

— Но ведь это просто смехотворная сумма На нее даже приличную тачку не купишь, не говоря уж о стоящей квартирке.

— Для меня это нормальные деньги. Можно прилично одеться. Шубку норковую прикупить. Я девушка не гордая, мне и подержанная иномарка подойдет, — парировала Дина. — Если эти деньги с умом тратить, на жизнь хватит.

— Я не знаю, где я смогу еще такие бабки сколотить… — грустно призналась я. — Только проституцией. А в проститутки я не пойду ни за что. Ни за какие коврижки. У меня мечта в Москву перебраться. Надоело в своей убогой деревне сидеть. Говорят, в Москве, в каком-нибудь спальном районе, можно купить комнатку в коммуналке тысяч за семь долларов. Мне большую не надо, пусть она будет совсем крохотная. Самое главное, было бы где переночевать и вещи сложить. На остальные деньги я бы приоделась, да и на жизнь тоже оставила. Затем бы куда-нибудь на работу устроилась.

— Ну, девки, вы даете! — совсем по-мужицки усмехнулась Галина. — Ну у вас и запросы! Вам от жизни самую малость нужно. Я бы за такие деньги хрен бы на что согласилась.

— Тогда дай нам больше, — рассердилась Дина.

— А на кой мне ваши дети?

— В том-то и дело, что они кроме этой фирмы никому не нужны, — Дина глубоко вдохнула и стала медленно гладить живот. — В эту фирму очень трудно попасть. Желающих много, а контракт заключают только с избранными. Сейчас все беременные чем-нибудь болеют. Время такое страшное, что каждая с патологией ходит. Если не каждая, то через одну, точно. Чтобы в нашу фирму попасть, нужно иметь отменное здоровье.

Неожиданно дверь в комнату распахнулась, и на пороге возникла стукачка. От одного ее вида бросало в дрожь и хотелось, не раздумывая, бежать прочь. Посмотрев поочередно на каждую из нас заспанными глазами, ода остановила свой взгляд на пустой бутылке вина и буквально позеленела от злости.

— Вы что тут делать, русская сволочь?! Безобразие!!! Ваша фирма разорвать с вами контракт! Вы будете рожать за бесплатно, а после родов мы сдадим вас в публичный дом! Вы будете проститутка!!!

— Сама ты проститутка! — не сдержалась я. — Ты еще, падла, ответишь за то, что сегодня меня поколотила! Я просто чудом осталась жива!!! Заткнись! Ты покойник! Почему посторонний в мотель?! Посторонний тоже проститутка!

— Это она про меня, что ли?! — запыхтела Галина. — Меня так никогда в жизни никто не называл, не считая психиатрической лечебницы…

Но стукачка не обратила на Галины слова никакого внимания. Она смотрела на меня и, судя по всему, готовилась к бою. Я поняла, что у меня нет никаких шансов остаться в живых. Господи, да ведь это просто уму непостижимо… Увидеть Штаты и умереть… Да и от кого? От рук выжившей из ума старухи!.. Хотелось закрыть глаза и прочитать какую-нибудь молитву. Вполне возможно, что Господь просто не захотел бы ее слушать и вряд ли отпустил мне грехи. Хотя каждая может оступиться и молить о прощении. Кто я такая? Обыкновенная торгашка, которая торгует не шмотьем, не овощами, не газетами… Которая торгует тем, что не продается…

Прикусив нижнюю губу до крови, я напряглась, как струна, и, приготовившись к самому худшему, вдруг почувствовала острую, пронзительную боль в животе. Вот черт! Сейчас не самый подходящий момент для родов… К счастью, эти боли не имели ничего общего со схватками. Скорее всего, мой будущий ребенок просто почувствовал мое напряжение, перемешанное со страхом, и выразил свое недовольство.

…Все произошло быстро… Так быстро, что я и сама не смогла хоть что-то понять. Когда стукачка бросилась ко мне, я схватила довольно тяжелый стул с железными ножками и что было силы ударила ее по голове… Издав глухой крик, ненавистная американка упала на пол и закатила глаза. Я почувствовала страшную нехватку воздуха и задышала точно умирающая рыба, выброшенная на берег. Сев прямо на пол, я обхватила руками свой огромный живот и постаралась наладить дыхание.

— Бог мой, она живая? — с трудом прохрипела я, увидев тоненькую струйку крови, стекающую из правого уха стукачки.

— Может, «скорую»? — донесся до меня перепуганный голос Дины.

Галина взяла стукачку за руку и попыталась нащупать пульс. Я смотрела на нее взглядом, полным надежды, и не переставала повторять:

— Она живая? Живая?

Галина отпустила руку женщины, достала сигареты и закурила.

— Галя, ну, что там? — медленно сползла с дивана вусмерть перепуганная Дина.

— Ничего.

— Что значит ничего?

— Вообще ничего.

— Объясни…

— А тут и объяснять нечего. Бабуля ласты откинула…

Я вновь схватилась за живот:

— Ты хочешь сказать, что только что я убила человека?

— К сожалению, это так…

— Но ведь я просто защищалась! Я всего-навсего ударила ее стулом… Я совсем не собиралась ее убивать.

— А никто в этом и не сомневается, — спокойно сказала Галина. — Убийство с целью самозащиты… Необходимо учесть и то, что она сегодня с тобой сделала. Видимо, ножка стула попала ей прямо в висок.

— Даже странно, такая здоровенная баба так быстро и легко умерла, — покачала головой Дина. — Я думала, ее можно год бить и не убить. В ней же такая силища…

Сообразив наконец, что произошло, я бессвязно забормотала:

— А что же теперь со мной будет? Я же приехала в Штаты незаконно… Я же не смогу доказать полиции, что она меня жестоко избила, ведь на моем теле нет никаких следов… Никаких, кроме парочки синяков. Меня посадят в тюрьму. Я знаю точно, меня посадят в тюрьму. А что же будет с моим ребенком?! Когда я смогу вернуться домой, да и смогу ли вообще?!

Я громко заревела. Дина заплакала навзрыд.

Самой здравомыслящей из нас оказалась Галина. Она затушила сигарету и ударила кулаком об пол:

— Замолчите!!! Дуры! Вам вообще расстраиваться нельзя. Вы же детей носите… Сейчас посдыхаете вместе со своими детьми и все. Да заткнитесь вы, ради Бога!!!

Мы переглянулись и одновременно замолчали. Эта новоявленная женщина с мужской психологией обладала каким-то магнетизмом, который действовал на нас успокаивающе.

— Вот так-то лучше. Главное, сохранять спокойствие. Будет спокойствие, будет и все остальное. Давайте сообща подумаем, что можно сделать в такой ситуации. Если я не ошибаюсь, вы приехали в Штаты по чужим паспортам. Короче, ваше местонахождение в этой стране незаконно?

— Незаконно, — словно прилежные школьницы, ответили мы.

— В том-то все и дело. Значит, нам ни к чему призывать общественность и докладывать полиции о том, что произошло в этой комнате…

— Это ты о чем? — насторожилась я.

— О том, что нам. необходимо скрыть следы преступления, избавиться от трупа. Нет трупа, нет преступления.

— Как это?

— Молча. Закопаем эту бабу к чертовой матери и все. Из-за ее смерти никто ничего не потеряет, а девушки, которые прилетят следом за вами, будут вам только благодарны.

— А как же сотрудники фирмы?

— Какие еще сотрудники фирмы?

— Ну, гид и заместитель генерального директора. Они могут приехать прямо с утра…

— Пусть приезжают.

— Но ведь они заметят, что стукачки нет. Мой голос заметно дрожал и в любую минуту мог перейти в рыдания.

— А вы тут при чем?

— Они же сразу на нас подумают…

— С чего бы это? Откуда вы должны знать, куда подевалась стукачка. Пропала и все. Вы ее последний раз видели вечером, а когда утром встали, то сразу заметили, что в мотеле никого нет. Может, у нее свои дела были какие, вы-то тут при чем?.. Пусть ваш гид ее и ищет. Да и кто может подумать на двух беременных баб?! Это же смешно, что может сделать беременная баба?! Да ничего! Она ведь даже тяжелое поднять не может.

— В самом деле. Как мы ее закопаем? Если мы попытаемся ее поднять, сразу родим.

— А вас никто и не просит ничего поднимать. Эту работу я возьму на себя, — заявила Галя.

— Я даже не знаю… Если ты это сделаешь, чем я смогу тебе отплатить? — смущенно проговорила я.

Галя слегка покраснела и махнула рукой. На минуту мне даже показалось, что она меня стесняется.

— Да брось ты… Мы же соотечественницы, обязаны друг другу помогать.

— В конце концов мы влипли все вместе, — напомнила о себе Дина, — значит, и расхлебывать эту кашу будем тоже вместе.

Я тихонько всхлипнула. Галина поднялась с пола и нервно прошлась по комнате.

— Вы пока тут посидите, а я пойду схожу на улицу. Пройдусь, посмотрю, где нам лучше всего похоронить вашу надзирательницу. Еще лопату поискать надо.

Как только мы остались вдвоем, я посмотрела на бледную Дину и тихо спросила:

— Ты как себя чувствуешь?

— Хреново. Мне кажется, еще немного и я точно рожу. А ты?

— Точно так же. Мутит, и голова кружится. Ребенок пинается ужасно.

— Еще бы. Ведь наши дети переживают то же самое, что и мы. Только вот какие они наши, если мы их продаем? Эх, жизнь, падла. Я себя-то прокормить не могу, да и муж зарабатывает копейки.

— У тебя есть муж?! — мне показалось, что я ослышалась.

— Есть. А чего ты удивилась? У тебя его нет?

— Нет. Откуда ему взяться? Если у тебя есть муж, зачем ты продаешь своего ребенка?

Я же тебе сказала, что он зарабатывает копейки. У меня уже есть дочь. Ей пять лет. Она просто чудо. Мы ее обожаем. А тут непредвиденная беременность. Врачи запретили делать аборт. Второго ребенка мы никак не потянем. Мы для нашей девочки делаем все, что можем. Ведь выучить нужно, образование дать.

— А как девочку зовут?

— Машенька. Красивая, чудная девочка. На глазах Дины показались слезы.

— Я, конечно, понимаю, что это не мое дело, ты меня не суди, но мужик твой дерьмо.

— Откуда тебе знать, какой у меня мужик?

— Нормальный мужик никогда бы не послал жену за границу продавать своего ребенка.

А ты моего мужика не суди. Не суди и не судима будешь. Вот когда родишь своего ребенка, которого решишь оставить и попробуешь его вырастить, тогда узнаешь, что это такое и почем это удовольствие. Ты хоть знаешь, сколько детские вещи стоят или игрушки?! Не знаешь, так и не говори. А мужик мой, между прочим, инженер, с красным дипломом институт окончил. Только вот он, дурак, науку выбрал. В НИИ лабораторией заведует. Думал, что наука — наше будущее, что именно в нее государство будет вкладывать деньги. А кому она нужна, эта гребаная наука, сейчас?! Никому. Тем более что его лаборатория с геологией связана. С полезными ископаемыми. Только времена теперь не те. Все! Ни полезные ископаемые, ни бесполезные теперь никому не нужны! Финансирование от государства на нуле, зарплаты нет… Вот и остался мой мужик не у дел. Он же не виноват, что никогда в жизни не торговал и за лотком не стоял, что привык мозгами своими шевелить, знаниями деньги зарабатывать. Кому они теперь нужны, эти мозги?! Не умеешь торговать, народ обманывать, подыхай с голоду! Осуждать всегда легко. А моя дочка морем бредит. Спать ложится, меня в щечку целует и шепчет: «Мамочка, а какое оно, море? Соленое или сладкое? Теплое или холодное? Давай возьмем папочку и все втроем туда поедем…» А что я могу ей ответить? Что мы денег даже на билеты не наберем? Вот заработаю деньги и свожу свою семью в Крым или куда-нибудь за границу. Не обязательно в дорогую страну, хотя бы в Болгарию.

Дина замолчала, смахнула слезы и продолжила:

— А ты знаешь, как страшно, когда ребенок болеет? Боже, как это страшно! Ходишь, как дурак, ищешь лекарства подешевле. А уж если сам заболеешь… Сейчас проще сдохнуть, чем болеть. И не надо моего мужика хаить. Нам эта поездка очень многого стоила. Он единственный, кто за меня переживает. Ночи не спит, ждет моего возвращения. Мы перед моим отъездом на кухне долго сидели. Узнав о моем плане, муж даже постарел как-то, осунулся. Посадил Машеньку на колени и грустно так говорит: «Динка, может, откажемся от этой авантюры. Сына родим, где-нибудь грузчиком устроюсь, а в выходные вагоны на станции разгружать. Выкрутимся». Да только я-то знаю, что не выкрутились бы. Пусть мой инженер сидит в своей лаборатории. С его здоровьем много вагонов не разгрузишь. Помрет, к чертовой матери. Вот привезу я денег домой, первым делом на базар побегу. Икры красной куплю, да и черной тоже. Дочка уже давно мечтает попробовать…»

— Извини, — тихо пробормотала я.

— Ничего. Что-то Гальки долго нет.

Не успела Дина сказать последнюю фразу, как появилась Галина.

— Ну что, девчата, сидите, как на похоронах… Правда, сейчас вы как раз на них и будете присутствовать. Встаем и дружно направляемся к двери. Конечно, помощники из вас никакие, но на шухере постоять и, скажем, поддержать морально вы сможете. Главное, не вешать нос. Сделаем все в лучшем виде.

— А где ты ее хочешь похоронить? — спросила я испуганным голосом.

— Тут рядышком. Прекрасный придорожный лесок. Думаю, ей там понравится. Живописное местечко.

Я взяла Галю за руку:

— Господи, и что бы мы без тебя делали!

Галина залилась краской и слегка сжала мою руку:

— Ты лучше скажи, что бы я без вас делала… Сидела бы в квартире, которую снимаю, жевала женские гормоны, ездила в клинику на процедуры и умирала от скуки. Можно сказать, сегодня вы устроили мне веселенькую жизнь. Я всегда рад помочь красивой девушке.

Одернула руку и в который раз почувствовала в Галине мужские повадки. Господи, и зачем ей понадобилось стать женщиной. …Наверно, она была неплохим мужчиной. И чего она испугалась? Армии? Но ведь она же как-то смогла прожить столько лет и не попасть туда… Смогла. Тем более с таким обеспеченным отцом. Если он нашел деньги на такую дорогостоящую операцию, то уж, конечно, нашел бы деньги, чтобы откупить сына от армии. Хотя, г конце концов, это не мое дело.

Когда Галина взяла надзирательницу за ноги и потащила к входной двери, у меня закружилась голова и я чуть было не потеряла сознание.

— Она тяжелая, наверное, — Дина встала и пошла следом. Понятное дело, нелегкая. Только на вид худощавая, а тут сто килограмм будет. Давайте сделаем так. Динка берет лопату, стоящую у входа. Только осторожно, она тяжелая. Потащишь ее волоком… Пока я буду копать, постоишь на шухере. Ольга найдет половую тряпку и стиральный порошок. Смоет все следы крови. Это нужно сделать сейчас. Мало ли, вдруг кто-нибудь решит нас навестить.

— Кто? — вусмерть перепугавшись, спросила я.

— Это я просто так сказала. На всякий случай.

Я проводила подруг перепуганным взглядом и, как только осталась одна, бросилась искать половую тряпку. Странно, но кровь была повсюду, словно тут произошло самое настоящее побоище.

Мне еще никогда в жизни не доводилось убирать кровь. Никогда. И все же я смогла это сделать. Не прошло и несколько минут, как комната приняла прежний вид. Опершись о дверной косяк, я постаралась отдышаться и перебороть нарастающее головокружение. Мне казалось, что все, что сейчас происходит со мной, нереально. Разве я когда-нибудь могла подумать, что стану убийцей! Не знаю. Но после того как я убила стукачку, я не почувствовала ни жалости, ни сожаления. В конце концов, почему я должна жалеть того, кто не пожалел меня, того, кто поднял руку на меня, беременную?

Передохнув, я решила пойти на улицу к Дине с Галиной.

Глава 6

От потока свежего и по-летнему теплого воздуха моя голова закружилась еще больше, а перед глазами поплыли яркие размазанные круги, что ни говори, а свежий воздух есть свежий воздух, и он не сравнится ни с каким, даже с самым ультрамодным и навороченным кондиционером. Стоя на крыльце, я старалась разглядеть в темноте хоть что-нибудь, напоминающее лесок. Наконец я заметила какие-то деревья всего в нескольких шагах от освещенной трассы, преодолевая головокружение, поплелась, не раздумывая ни минуты.

— Дина, Галя, вы тут?! — выкрикнула я, добравшись до небольшой рощицы.

Ответа не было. Сердце то учащенно билось, то замирало от неприятного предчувствия. Может, я что-то напутала с лесом?! Оглядевшись по сторонам, я крикнула еще громче:

— Девчонки, вы где?! Дев-чон-ки!!!

— Ты что орешь как резаная? — донеслось откуда-то из середины леса.

— Что ору… Что ору… А вы что не отвечаете?

Я бежала на голос, падая и вставая вновь.

Наверно, я так еще никогда не бегала, даже тогда, когда не была беременной. Носиться среди деревьев с таким огромным животом… Увидев подруг, я перевела дыхание и затараторила:

— Вы что не отзывались? Я уж не знала, что и думать. Несколько раз упала. Ноги разодрала до крови, да и платье все порвала.

— Да хрен с ним, с твоим платьем. Я завтра тебе новое куплю, — произнесла Галина усталым голосом и воткнула лопату в землю. Уже была вырыта довольно приличная яма. — А кричала ты зря. Могла привлечь чье-либо внимание, а нам это ни к чему.

— Извините меня, девчонки. Я просто напугалась. Темно, все чужое…

— Еще скажи, что и труп тоже чужой, — напомнила о себе сидящая прямо на земле Дива.

— Да и труп чужой. А что он мне родной, что ли? Зачем ты на землю уселась? Придатки застудишь.

— Бог с ними, с придатками. Все равно скоро рожать.

— До родов еще дожить надо.

— Доживем.

— Доживешь тут в таких условиях. Одну стукачку хлопнули, завтра новую поставят, еще хуже этой.

— Какие проблемы? Хлопните новую, — засмеялась Галя.

— Нахлопались. Меня дома муж с дочерью ждет, мне рисковать нельзя.

— А тебя кто дома ждет? — заинтересованно посмотрела на меня Галина.

— Меня никто.

— Вообще никто?

— Мама только и все.

— А из мужчин?

— Из мужчин никто.

Вопрос смутил меня. Уже в который раз мне показалось, что Галина ведет себя по отношению ко мне как-то не по-женски, и это вызывало во мне бурю противоречивых чувств. Я прекрасно понимала, что передо мною женщина, и то, что раньше она была мужчиной, не имеет для меня никакого значения. Для меня важно только то, кем она стала сейчас, и то, что я никогда не симпатизировала, а уж тем более никаким боком не относилась к сексуальным меньшинствам.

Когда Галина сбросила труп стукачки в яму, ноги мои подкосились и я села рядом с Диной прямо на землю. К моему удивлению, земля была очень теплая. Слава Богу, что у Дины оказалась такая замечательная подруга. Мне даже страшно подумать, что бы мы делали, если бы не было рядом Галины.

Пока мы следили за Галиными действиями, начало потихоньку светать. Динино лицо было серого цвета. Я прекрасно понимала, что силы уже покинули ее. Она была не в состоянии даже встать. Да и я сама была чуть жива. Я подумала, что за все эти страшные месяцы беременности я не "припомню момента, когда мои глаза не были бы на мокром месте. Наверно, самое страшное ощущение в жизни — это ощущение безнадежности.

Когда Галина закопала труп, уже окончательно рассвело.

— Так, девочки, дело сделано, — произнесла она, задыхаясь от усталости. — Что-то вы у меня совсем бледненькие. Сейчас идете по своим комнатам и ложитесь спать. Запомните, вы ничего не видели и ничего не слышали. Как только приезжает ваш гид, вы делаете невозмутимые лица и всем своим видом показываете, что вы вообще ничего не знаете. Задача ясна? Я навещу вас при первой же возможности.

Поднявшись с огромным трудом, мы поплелись за Галиной. Неожиданно подул прохладный ветер. Я съежилась и почувствовала, что меня знобит. Я несколько раз оглянулась назад, словно пыталась запомнить место, где мы похоронили стукачку.

— Все сделано в лучшем виде. Я думаю, американка осталась довольна, — похлопала меня по плечу моя новая подруга, ее оптимизм давал хоть какую-то надежду, что самое плохое позади. А впереди… Ладно, не будем гадать, что же у нас впереди.

Добравшись до кровати, я залезла под теплое одеяло и отключилась. Разбудили меня какие-то голоса. В голове моментально пролетели события прошлой ночи. Убийство, избавление от трупа…

Я увидела Льва и сказала:

— Привет.

— Привет.

Лев смотрел на меня подозрительным взглядом и стучал по коленке звонившим мобильным телефоном.

— Ты что на звонок не отвечаешь? — как ни в чем не бывало поинтересовалась я.

— Пока ты тут дрыхнешь, я уже на десять звонков ответил.

— Ты их что, считаешь?

— Кого?

— Звонки. Получается, ты здесь уже давно…

— Давненько.

— Что же ты меня раньше не разбудил?

— А почему ты так долго спишь?

— Ты же сам говорил, что нужно есть побольше фруктов и как можно больше спать. Вот я и выполняю твои указания.

— А я и не знал, что ты у нас такая послушная.

— Так вот теперь будешь знать.

Я спустила ноги на пол, Лев внимательно посмотрел на мое порванное платье, я замерла от страха и густо покраснела.

— Что это у тебя с платьем?

— Упала.

— Упала, говоришь? А с чего это ты падаешь?

— Живот большой, носить тяжело. Равновесие нарушилось.

— Что-то я не замечал, чтобы у тебя равновесие нарушалось.

— А ты и не мог заметить, ты знаешь меня всего пару дней.

— Ты хочешь сказать, что ты и раньше равновесие теряла?

— Теряла, особенно когда живот прямо на глазах расти начал.

— А ты об этом врачу говорила?

— Забыла, но в следующий раз обязательно скажу.

— Сделай милость, — усмехнулся он, задрал мое платье прямо до самого живота и уставился на синяки, ссадины и разбитые колени.

— Это тоже равновесие?!

Поняв, что мне нечего терять, я заголосила что было сил:

— Кто дал тебе право лазить ко мне по;. платье?! Ты что, врач?! Я, как тебя увидела. сразу поняла, что ты озабоченный тип. У тебя бабы давно не было?! И не стыдно тебе приставать к беременной женщине?! Это же какой грех нужно взять на душу?!

Дура ты, — пробормотал Лев, позеленев от злости, и вдруг закричал: — Ты мне басни не рассказывай! Не на того напала! Как женщина ты меня не интересуешь. Говори правду, а то не посмотрю, что ты пузатая, удавлю! Меня трясло как в лихорадке, чувствовала, что сейчас может произойти непоправимое, прошедшая ночь покажется мне просто пустяком.

— Врешь, — тихо сказала я.

— Ты о чем?!

— О том, что я как женщина тебя не интересую. Я видела, как ты на меня в аэропорту смотрел.

Лев тяжело задышал, а его кадык задергался.

— Ты дурой прикидываешься или в самом деле думаешь, что я могу на пузатую бабу запасть? ! Да я смотрел на тебя, как на товар, точнее, на «упаковку» товара. Не скажешь, что тут произошло, я тебя ей-богу, прибью!

Я легла на кровать, положила руки на живот и жалобно застонала:

— Лева, Левушка, я, по-моему, рожаю.

— Что?

— Я говорю, у меня схватки начались!

— Ты… это правда, что ли? Тогда нужно в клинику ехать. «Неотложку» вызывать нельзя. Ты должна только у нашего врача рожать. Вроде же еще не время?..

— Я до твоего врача не доеду. Рожу по дороге, похоже, преждевременные роды…

— Тогда врач сам сюда приедет.

— Опоздает. У меня уже скоро ребеночек вылезет.

Лев смотрел на меня растерянным взглядом;

— Что же тогда?

— Как что?! Принимать роды!!!

— Кому? Мне?

— Понятное дело, не мне. Не могу же я одновременно рожать и принимать роды.

— Но я не могу. Я не умею. Ольга, ты меня не разыгрываешь?! Ты же знаешь, я шуток не прощаю.

— Не до шуток сейчас. Сними мне трусики.

— Что?!

— Трусы мне сними, глухая тетеря!

— Зачем?!

Судя по всему, Лев действительно впервые в жизни видел начинающую рожать женщину. Ему легче было провалиться сквозь землю, чем оказать мне хоть какую-то посильную помощь.

— Давай быстрее, а то уже скоро голова появится, не могу же я в трусах рожать!

Последние слова произвели на моего гида впечатление. Вытаращив глаза, он принялся снимать с меня трусы и даже попытался разглядеть, что же творится между моих ног.

— Ольга, а может, лучше врача вызовем?! Может, ты потерпишь?!

— Идиот! Как я могу терпеть, если это от меня не аависит?

Широко расставив ноги, я слегка приподнялась и сделала скорбную гримасу.

— По-моему, уже отошли воды. Ну-ка, проверь.

— Как?

— Сунь палец.

— Куда?

— Во влагалище, куда же еще.

— Зачем?

— Сунь, тебе говорят. Перепуганный Лев сунул палец мне во влагалище и тут же выдернул его.

Сжав кулаки, я громко застонала и стала кататься из стороны в сторону.

— Мы должны знать, отошли воды или нет.

— Господи, да что ж делать?! — побледнел Лев.

— Узнать, какая среда.

— Как?!

— Попробуй языком.

Расставив ноги пошире, я застонала еще громче и почувствовала горячий и до боли приятный мужской язык, касающийся моего влажного естества. Расплывшись в блаженной улыбке, я притянула голову мужчины поближе и, не помня себя от наслаждения, прошептала томным голосом:

— Левушка, Господи, как хорошо. Только не переставай.

Лев быстро подскочил и взревел, как раненый зверь:

— Вот тварь, наколола! Сука драная! Все придумала!!!

Натянув платье до самых колен, я произнесла невинным голосом:

— Я тут ни при чем. Я думала, это схватки, а оказывается, ошиблась. Я же никогда не рожала. Откуда я могу знать, какие у меня должны быть ощущения. Просто я теперь знаю, какое должно быть обезболивающее лекарство.

Лицо моего гида менялось каждую минуту. Оно то побагровело, то зеленело, а то как-то неестественно белело.

— Ну теперь я тебя действительно убью.

— Не убьешь.

— Почему?

— Потому что тебя в тюрьму посадят.

— Не посадят. Тебя никто не будет искать, ты тут незаконно находишься.

— Я не верю, что ты можешь пойти на такое преступление. У тебя ведь жена при родах умерла.

Я скрестила руки на груди и посмотрела на разъяренного Льва молящими глазами. Он схватил меня за руку и волоком потащил по коридору в столовую. За столом сидела Дина и вытирала окровавленный нос. Рядом с ней сидел здоровенный браток, весом не меньше ста шестидесяти килограммов.

— Дина, откуда у тебя кровь? — с ужасом воскликнула я.

— От верблюда, — браток посмотрел на меня злобным взглядом. — Давай, присаживайся. У меня и к тебе есть разговор.

Я приготовилась к самому худшему.

— Где ваша домработница? — ударил он кулаком по столу.

— Какая? — спросила я еле слышно.

— Обыкновенная. Ты комедию не ломай, а ТО щас будешь утираться, как твоя подруга.

— Я ничего не ломаю. Я просто не понимаю, о ком идет речь.

— Речь идет о бабке, которую мы оставили за вами присматривать — кормить, поить, следить за тем, чтобы не нарушали режим и не вредили ни себе, ни здоровью будущих детей.

— А что с ней?

— Пропала.

— А мы-то тут при чем? Мы сидели по своим комнатам и не высовывали носа.

— Надо же! С каких это пор вы такие послушные?

— А мы всегда такими были. Нам нужны ваши деньги, а вам нужны наши дети.

Я украдкой посмотрела на Льва и мысленно молила его только об одном, чтобы он не рассказал о ссадинах и синяках на моем теле. Если он это сделает, мне конец. Лев словно услышал мою мольбу и стоял молча.

Носовой платок Дины промок и стал ярко-багряного цвета.

— Дина, у тебя же кровотечение! Тебе в больницу надо!

— Выживу, — еле слышно пробормотала она и бросила окровавленный платок на пол.

— Жить будет, — подтвердил браток и, взяв мою руку в свою, сжал ее что было силы. Я громко застонала.

— Ты что?! Больно же!!!

— Больно, говоришь?

— Конечно, больно!

— Терпи, потому что будет еще больнее.

Неожиданно Дина с грохотом упала на пол и, взявшись за живот, скорчилась от боли. Я встала на коленки рядом с ней и приподняла ее голову.

— Динка, ты что?! Разве можно так — животом об пол? Ребенку же больно, ей-богу! Ты же ему навредишь!!!

Лев присел на корточки рядом со мной.

— Она тоже прикалывается?! — подозрительно спросил он. — Решила немножко покуражиться?

— Дурак ты! — крикнула я. — Не видишь, человеку плохо?! Ее спасать надо!

Мне показалось, что Дина ничего не видит и не слышит. Но она неожиданно приоткрыла слипшиеся губы и с трудом выдавила, уставившись в потолок:

— По-моему, мне конец. Наверно, не только мне, но и сыну. Я же скрыла от фирмы, что у меня слабое сердце, что мне совершенно нельзя нервничать, я же как лучше хотела — денег заработать. Машеньку с Пашкой к морю вывезти… Мой Пашка до седых волос дожил и ни разу моря не видел… Я ведь все справки подделала… Мне по всем показаниям запрещено рожать.

— Она, по-моему, в натуре сейчас сдохнет! — браток быстро достал мобильный телефон. Пока он вызывал врача, я, как завороженная, смотрела на Динку и приговаривала сквозь слезы:

— Динка, ты давай не выдумывай… ты только держись… Сейчас врач приедет.

— Нет, — простонала Динка и положила руки на грудь. — Знаешь, о чем я жалею больше всего? Жалею, что так и не подарила наследника своему мужу. Ведь где один, там и второй. Хрен с ним, с этим морем. Жили же мы как-то столько лет без него. Господи, Ольга, если бы ты знала, как я своего мужа люблю! Если бы ты знала! А Машеньку… Я ей круг купила и детские ласты. Думала, что на море ее плавать научу. Ты, Ольга, свою доченьку люби и никому ее не отдавай. Слышишь, не отдавай. Это я сейчас поняла: можно торговать чем угодно, только не детьми. Дети — это святое. Понимаешь, святое. А все, что святое, не продается. Если бы сейчас повернуть время вспять, я бы никому своего сыночка не отдала. Любого бы задушила, кто к нему хоть пальцем бы прикоснулся.

— Щас врач приедет, — браток сунул в карман мобильный и посмотрел на Льва. — У нас еще таких телок не было. С ними одни проблемы. Если она по всем показаниям рожать не может, кто же ее в нашу фирму направил? Нужно позвонить в Москву и поставить там всех раком. Не хрена нам дерьмовый товар подсовывать! В конце концов мы за него нормальные бабки платим. Кто нам за неустойку ответит?!

Динка закричала и, взяв мою руку, положила ее себе на живот:

— Послушай! Мой сыночек живой. Он шевелится. Я его всегда любила, всегда. Даже тогда, когда решилась продать. Я ведь даже знаю, какой бы он родился. На Пашку похож как две капли воды. Я ведь его во сне видела. Волосы черные, носик картошкой. Он мне сегодня приснился. Оленька, ты еще совсем молоденькая, у тебя здоровье хорошее, ты выносливая. Если ты свою доченьку родишь, никому ее не отдавай. Ни под каким предлогом. Когда эти двое отморозков зашли в мотель, я спала, а когда они в мою комнату зашли, я уже проснулась и притворилась спящей. В общем, я их разговор подслушала. Наших детей никто усыновлять и не собирался. Их в какую-то клинику на органы должны продать. Понимаешь, на органы.

Услышав последнюю фразу, браток ударил Дину в челюсть и злобно произнес:

— Ты, сука драная, заткнись и моли Бога, чтобы дождаться врача для себя и своего выродка. Я смотрю, у тебя слух больно хороший, так ты у меня враз оглохнешь!

Но Дина будто не слышала его слов и по-прежнему не убирала мою руку со своего живота.

— Жалко, что Пашки нет рядом. Очень жалко. Он так ждет моего возвращения… Так ждет. Я только теперь поняла, не надо хватать звезд с неба, а надо довольствоваться тем, что есть. Ведь мы в последнее время бедненько жили, зато дружно. Понимаешь, дружно. Машеньке сказку прочитаем, спать ее уложим и сидим на кухне до глубокой ночи, чай пьем. Ведь я, дура, сама себя обманывала. Как можно жить на деньги, которые ты выручила за органы своего ребенка?! Это же хуже смерти! Мы с тобой обреченные. Если мне обратной дороги нет, то пусть я лучше умру вместе со своим сынулечкой.

Дина закинула голову, на губах показалась пена. Перепуганный браток вновь достал мобильный и заорал что было сил:

— Петрович, хрен моржовый! Ну ты где?! Тут баба уже сдыхает! Что значит выехал? Да пока ты доедешь, она сдохнет! Давай нитками шевели!!! Если она сейчас загнется, тебя уволят! Будешь опять на помойках отовариваться! Давай, сволочь, быстрее!!!

Он все кричал и кричал, жестикулируя и раздувая ноздри, но Дина уже ничего не слышала и не издавала ни звука… Она мгновенно пожелтела, глаза были уставлены в потолок. На ее лице застыли горькие слезы и блаженная улыбка одновременно. Улыбка оттого, что где-то там, за тысячи километров, ее ждали двое. Пятилетняя Машенька и поседевший Пашка. Смотрели телевизор, читали книги, завтракали, ужинали и создавали видимость того, что они живы… На самом деле, они не жили… Каждый день, каждый час, каждую секунду они ждали. Ждали возвращения любящей жены и единственной мамочки… Ждала маленькая Машенька, наряжая куклы в детском саду. Ждал Пашка, сидя в своей лаборатории. Он часто подходил к окну, смотрел на людишек, бегающих с грязными рыночными тележками от базара к базару, растерянно пожимал плечами и непонимающе смотрел им вслед — Еще не высохли слезы, и лицо Дины по-прежнему было влажным. Последний раз шевельнувшись, неподвижно замер и ее огромный живот. Наверно, так и нерожденный сыночек последовал примеру своей мамочки, почувствовал, что в данной ситуации лучше всего будет уснуть навсегда.

Глава 7

Я не помню, как из комнаты уносили Дину. Я даже не помню, как меня привезли в какую-то клинику для беседы с психологом. В памяти всплывают лишь какие-то обрывки. Психолог не знал ни единого слова по-русски, нам приходилось общаться через переводчика. Я отвечала на вопросы, значения которых совершенно не понимала, и думала только об одном — о том, что сказала мне Дина перед смертью. Моего ребенка продадут, чтобы использовать как донора для пересадки органов. Я гладила свой огромный живот который мне становилось все тяжелее и тяжелее носить, и чувствовала безграничную любовь и жалость к еще неродившейся доченьке… Я даже пыталась представить, какая она родится и на кого она будет похожа. Динина смерть заставила меня взглянуть на все совершенно другими глазами. Я больше не испытывала ненависти и злобы к своему внезапно исчезнувшему жениху, не вынашивала планов мести. Я вспоминала о нем с благодарностью, потому что он подарил мне маленькое чудо, которое я полюбила больше жизни и которое я никому и никогда не отдам. Я представляла бессонные ночи, которые мне должна подарить моя доченька, и улыбалась блаженной улыбкой. Я буду носить ее на ручках, петь колыбельную и рассказывать сказку, где добро побеждает зло, где живут хорошие люди, ходят друг к другу в гости, пьют чай и создают только доброе, чистое, вечное.

Я буду кормить ее только грудью, потому что материнское молоко самое полезное, самое необходимое. Поначалу нам будет трудно. Я пополню огромную армию матерей-одиночек, но мы будем вместе и обязательно будем счастливы. Я улыбнулась, в который раз погладила свой живот и подумала, что я назову свою доченьку Диной.

— Почему вы улыбаетесь и гладите свой живот? — спросил меня переводчик. — Врача это очень беспокоит.

— Потому что я люблю свою доченьку, — произнесла я ласковым голосом и вновь улыбнулась.

После пятиминутного совещания мне вежливо показали на входную дверь. За дверью стоял Лев и вертел в руках увесистую связку ключей. Как только мы сели в машину, я вцепилась в своего гида и лихорадочно заговорила:

— Левушка, миленький, я очень тебя прошу, я тебя умоляю, родненький, помоги мне вернуться обратно. Христом Богом заклинаю, помоги! Дай мне денег на обратную дорогу. Я как приеду, рожу, немного с ребеночком посижу, а затем устроюсь на работу, начну зарабатывать. Я все тебе до копеечки отдам!!!

— Куда ты собралась?! — Лев чуть было не поперхнулся.

— В Россию, Левушка, в Россию. Отправь меня, пожалуйста, домой. Ну, пожалуйста! Я нее знаю, ты хороший парень, ты добрый, я тебе по гроб жизни обязана буду!

— Ну совсем дура!

— Левушка, я своего ребеночка никому не отдам. Это мой ребеночек, понимаешь, мой.

— Твой?!

— Мой, — жалобно заскулила я. — Только мой и ничей больше.

— А чем ты раньше думала?!

— То, что не головой, это точно. Это была ошибка, ужасная ошибка, но ведь еще не поздно все исправить. Еще не поздно!

— Поздно. Отцепись от меня. Нам пора ехать.

Я не послушалась и крепко вцепилась в своего гида. Мне казалось, что он единственный, кто мне может помочь, и что он обязательно это сделает, потому что он пережил трагедию, когда потерял свою жену и ребенка.

— Лев, а где Дина?

— Умерла.

— Я знаю. Я не про то. Ее тело на родину отправят?

— Зачем?

— Но ведь там ее муж. Он же захочет ее похоронить.

— А кто ее отправлять будет?! Это же денег стоит.

— Но ведь ему хотя бы сообщить нужно.

— Мы не благотворительная служба. В Москве твоя Дина будет считаться пропавшей без вести.

— Как это пропавшей без вести?!

— Так это.

— А кто ж ее хоронить будет?

— В крематории сожгут.

— А пепел?

— Выкинут. Кому он нужен, этот пепел?!

— Мне.

— Зачем?

— Ты отдай мне пепел и дай ее адрес. Я его ее мужу отвезу. Ведь это же святое…

— Дети — это тоже святое, а ты своего ребенка еще совсем недавно продать хотела.

— Я же сказала, что мы все совершаем ошибки. Самое главное вовремя их исправить. Дура я была…

— А сейчас умная стала?

— Сейчас поумнела. Лев, отдай мне пепел. Я отвезу его Дининому мужу.

Лев пристально посмотрел на меня и не произнес ни слова.

— Ты что так на меня смотришь?!

— Как?

— Ты на меня посмотрел, как на обреченную. Ты посмотрел на меня так, словно я никогда не вернусь на родину… Скажи правду, какой бы суровой она ни была. Скажи, после того как я рожу ребенка, меня убьют?!

— Вот дура!

— Знаешь, а ведь я все поняла по твоему взгляду. Я же понятливая. Я ведь очень умная. Я только с виду такая дурочка. Только с виду. Я знаю, что меня убьют, а моего ребенка продадут на органы. Скажи, такова и судьба всех, которые по этим контрактам едут рожать за границу?!

— Заткнись, не неси ерунды!

— Это не ерунда, это голая правда. Ведь вы никакая ни фирма. Ни ты, ни второй браток, ни Ден, ни те люди, которые так вежливо встречали меня в своем офисе. Вы мафия!

— Ох ты как закрутила! Криминальных книжек начиталась?

— Ничего я не начиталась.

Я тихонько всхлипнула:

— Лев, помоги мне спастись. Помоги.

— Подруга, я здесь совсем ни при чем, — раздраженно произнес Лев и закурил. — Я выполняю свою работу, и в зависимости от того, как я ее выполню, мне платят.

А ты, оказывается, черствый сухарь. Тебе безразлично, что будет со мной и с моим ребенком. Тебе самое главное получить деньги. Чтобы они тебе поперек горла встали! А они встанут, вот увидишь! Грязные деньги не могут принести счастья.

— Еще совсем недавно тебя интересовали такие же денежки и ничего больше.

— Совсем недавно все было совсем по-другому, — тихо сказала я и отвернулась к окну.

Всю остальную дорогу мы ехали молча. Неожиданно для меня самой ко мне вернулась привычка из детства, от которой я избавилась уже много лет назад. Я стала грызть ногти: это помогало думать. А думала я о том, как выйти из этого дурацкого положения с наименьшими потерями. Перед глазами предстала лежащая на полу Дина и ее огромный живот с еще нерожденным сыном…

Как только мы вернулись в мотель, Лев провел меня в столовую. Там нас ждал Ден. Он был невозмутим, как и в прошлый раз улыбался своей белоснежной улыбкой.

— Здравствуй, Ольга! Ты очень хорошо выглядишь! Настоящая красавица!

Я молча села и тупо уставилась в окно.

— Понимаю, — заговорил Ден. — Ты скорбишь по той русской девушке. Но уже ничего не вернешь. Слабое сердце. Нам искренне жаль. Это так называемые издержки производства.

— Что вы сказали? Издержки производства?

— Совершенно верно. Ольга, у меня к тебе вопрос. Когда ты в последний раз видела свою домработницу?

— Я уже на него отвечала. Я видела ее в последний раз перед тем, как ложилась спать.

— А ты не замечала в ее поведении чего-нибудь необычного?

— Ее поведение нельзя назвать обычным. Оно ненормальное во всем.

— Так я и думал.

Ден перевел взгляд на Льва и достал большую сигару. В его движениях улавливалась нервозность, которую он неудачно пытался скрыть.

— Эта старуха никогда не внушала доверия. Она сбежала вместе с деньгами. Ее нужно найти.

Когда Ден ушел, Лев сел напротив меня.

— Старуха сбежала? — спросила я своего гида.

— Сбежала.

— А куда?

— Хрен ее знает. Будем искать. К ней в этот день заехали наши пацаны и отдали долг, который она должна была передать нам на следующий день. Старуха накрылась вместе с этими деньгами.

— А много денег?

— Достаточно для того, чтобы сбежать. Она бы здесь столько не заработала.

— И все же, сколько?

— Зачем тебе?

— Просто мне интересно, сколько должно быть денег, чтобы пойти на такой риск?

— Двадцатка штук.

— Двадцать тысяч долларов?!

— Двадцать тысяч долларов. Старая сука! Я как чувствовал. Не хотел, чтобы ей завозили эти деньги. Вообще-то она у нас уже давно работает, и за ней раньше ничего особого не замечали. Но раньше ей и не завозили такие суммы.

— А вы в ее комнате искали?

— Да мы там уже все перерыли.

— И что?

— Ничего. Пусто.

— Куда ж она их дела?

— С собой прихватила. Видела, у нее бюст какой? Наверно, в бюзик засунула и сквазанула.

Я почувствовала, как на моем лбу выступила холодная испарина. Спросил Лев:

— Ты что?

— Просто голова закружилась, — отмахнулась я.

— Ты, наверное, жрать хочешь.

В столовую вошла пожилая женщина, которая напоминала стукачку, и по всей вероятности, была новой домработницей.

— Это замена, — слова Льва только подтвердили мою догадку.

После обеда Лев уехал, а я пошла в свою комнату. Встав у окна, я смотрела, как он садится в машину и отъезжает от отеля. Когда машина скрылась из вида, я включила телевизор и тупо уставилась на экран. Услышав, как шевелится моя девочка, я положила руки на живот, погладила его своей теплой, немного вспотевшей ладонью и прошептала:

— Здравствуй, моя родная, здравствуй. Ты должна простить свою мамочку. Я очень сильно тебя люблю. Ты даже не можешь себе представить, как же сильно. Я еще никогда в жизни так никого не любила. Лежи смирно и постарайся больно меня не пинать. Я что-нибудь придумаю, и мы обязательно найдем выход из этой жуткой ситуации.

Я ни минуты не сомневалась, что моя доченька слышит и понимает мои слова. Она затихла, по всей вероятности, заснула. Перед глазами предстала мертвая стукачка с огромной, выпяченной грудью, словно в каждую чашечку безразмерного лифчика было положено по самому настоящему арбузу. Сумма в двадцать тысяч долларов никак не давала покоя и путала все мои мысли. Эти деньги могли бы мне очень помочь, я смогла бы вернуться на родину.

Деньги, проклятые деньги. Без них никуда. Все, буквально все построено на деньгах. Я потерла виски, напряглась, пытаясь вспомнить место, где мы похоронили стукачку. Это оказалось довольно сложно. Словно и не было этой ночи, или она была придуманной, нереальной Кромешная темнота, густой лес, какие-то бугры, канавы… И все же… Если сильно постараться, можно и найти. Если постараться… А я старательная! Ох, какая же я старательная. Теперь мне нужно стараться за двоих. За себя и за своего ребенка. Там была здоровенная ель. Это я хорошо запомнила. Рядом с елью должен быть свежий бугорок, вернее бугор, потому что под бугорком стукачку явно не удалось бы упрятать.

Подумав о том, что мне придется выкопать труп и обыскивать его, почувствовала, как учащенно забилось мое сердце, и сделала глубокий вдох.

— Диночка, девочка моя, — сказала я, снова положив руки на живот, — слушай меня внимательно. Мы попали в беду. Мы в опасности. Мы должны выдержать новое испытание. Если мы его выдержим, обязательно вернемся на родину. И не просто вернемся, а вернемся с деньгами. Ты должна мне помочь и слушаться свою мамочку. А для этого не пинай меня, пожалуйста, в мой животик. Мне придется нести тяжелую лопату, а затем очень долго копать. Я, конечно, понимаю, что это доставит тебе неудобства, но от этого никуда не денешься. Нам обеим придется потерпеть и изрядно помучиться, потому что мы должны выжить. Если станет ясно, что нам отсюда не выбраться и мне придется рожать только для того, чтобы отдать тебя этим торговцам детскими органами, я сделаю так, что мы умрем вместе.

Пройдя несколько кругов по комнате, я немного успокоилась и вышла в коридор. Очутившись на крыльце, я нос к носу столкнулась с сидевшей на стуле стукачкой и облегченно вздохнула. Прямо за стулом, на крашеной деревянной стене висела лопата, а это означало, что у меня есть надежда на удачный исход предстоящей операции. Новая стукачка ничем не отличалась от старой. Даже манерой поведения. Сдвинув брови, она тяжело задышала и махнула рукой в сторону коридора.

— Надо вернуться. Улица нельзя. Нельзя, чтобы видел сосед. Может заявит полиция. Это плохо. Будет ругаться фирма. Есть кондиционер. Он свежий воздух. Русская девушка должна дышать комната.

— Извините, — глухо пробормотала я и вернулась обратно.

Время шло так медленно, словно оно вот-вот совсем остановится. Когда наконец стемнело, часы показывали всего одиннадцать, я поняла, что еще слишком рано, села на подоконник и принялась ждать.

Двадцать тысяч долларов… Сейчас это цена моего освобождения. За это стоит попачкаться. К тому же мне уже нечего терять. Все давно потеряно. Впереди темнота. Черная, кромешная темнота, смогу ли я пройти через нее зависит только от меня самой.

Неожиданно я подумала о том, как все-таки здорово быть маленькой! Здорово, когда тебя любят не за что-то, а за то, что ты есть. Бог мой, как же сейчас мне не хватает маминой любви, ласки и заботы. Мне вспомнились Динины слова о том, что они со своим мужем жили бедненько, но дружно. Наверно, так же, как и я со своей мамой, но мы никогда никому не завидовали, всегда довольствовались тем, что есть. Как мне сейчас хотелось, чтобы жизнь моей доченьки сложилась благополучнее.

Мне вспомнился городской парк, в котором я прогуливалась вместе с отцом своего будущего ребенка. Я призналась ему, что беременна, и смотрела на него глазами, полными надежды. Идиотка. Господи, какая же я была идиотка! Наивная, доверчивая дура, поверившая первому встречному. Мой женишок побледнел, жутко разозлился и затряс у меня перед лицом руками. Я оторопела, но все же предложила жить вместе. Услышав отказ, я разразилась рыданиями и повторяла только один и тот же вопрос: «Господи, у тебя кто-то есть? Скажи, пожалуйста, кто у тебя есть? Кто она?» — «Не твое дело», — был ответ, прозвучавший как страшный приговор, поставивший ж ирную точку в наших отношениях. Посмотрев на раздраженного молодого человека, я почувствовала, как мной овладело холодное спокойствие. Спокойствие спокойствием, но все же я не смогла удержаться и ударила своего благоверного напоследок. Залепив просто шикарную пощечину, я умудрилась сдержать слезы, расплыться в улыбке и произнести вполне уверенным голосом: «Я хочу, чтобы ты знал, что это не ты от меня уходишь, а я от тебя ухожу. Это я тебя бросаю, и мне очень хочется, чтобы ты это учел. Ты всегда был отменным подлецом, им и останешься». «Ну и катись», — донеслось мне вслед. И я «покатилась», тихонько всхлипывая, не обращая внимания на прохожих, тревожно поглядывающих в мою сторону. Это была наша последняя встреча. Вскоре он куда-то исчез из поселка. Часы пробили полночь, пора приниматься за дело, я на цыпочках выскользнула в коридор и остановилась рядом с комнатой, принадлежащей стукачке. Из-за двери раздавался громкий протяжный храп, который свидетельствовал о том, что женщина заснула крепким сном. Немного постояв, я направилась к входной двери и отодвинула большую щеколду. Ночной прохладный воздух прибавил моментально мне сил. Я сняла со стены довольно тяжелую лопату и пошла в направлении леса. У первого же дерева я остановилась и прислонилась к стволу, попыталась отдышаться. Как я буду копать, оставалось только догадываться. Только бы все обошлось, только бы от переутомления не начались преждевременные схватки. Беременная женщина, которая не сегодня-завтра должна разродиться, копающая сырую землю, — это что-то феноменальное, просто из области фантастики.

Справа протекала узенькая речка и виднелся небольшой канатный мост. Мне показалось, что оттуда доносятся глухие стоны. Я напрягла слух и отчетливо услышала, что стонет мужчина. Я бросилась в сторону мостика и спустилась к реке. Под мостом лежал мужчина лет тридцати пяти, с перекошенным от боли лицом и пытался подняться. Его белая рубашка была испачкана кровью.

— Простите, с вами все в порядке? — Наверное, более идиотского вопроса придумать было просто нельзя.

Мужчина с трудом приподнял голову, удивленно посмотрел на мой огромный живот и громко простонал:

— Беременная баба.,. Ты откуда взялась?

Русский? От неожиданности у меня перехватило дыхание. Это же уму непостижимо! Среди ночи, в чужой стране встретить раненого мужика… русского.

— У вас кровь, — показала я на большое кровавое пятно на белой рубашке. — Вас избили?

— Здешние недоразумения решаются на цивилизованном уровне, — сказал мужчина, вновь посмотрел на мой живот и уронил голову на землю.

— Тогда в вас стреляли.

— Теперь верно. У меня в груди пуля.

— Вы потеряли много крови.

— Это ерунда. Мне бы пулю вытащить.

— Я даже не знаю, как вам помочь. Скажите, что я должна сделать?

Я чувствовала ответственность за жизнь раненого человека и чуть было не разрывалась от бессилия.

— С таким животом ты вряд ли сможешь вше помочь. Мне кажется, тебе самой нужна помощь.

— Да нет, со мной пока все в порядке. До родов еще есть время.

— Ты уверена?

— Вроде бы да.

Мужчина вновь застонал.

— Что я могу сделать? — повторила я, заметив, что пятно на рубашке увеличивается.

— Не знаю.

— Может, позвать на помощь?

— Какая тут к черту помощь! Кругом лес. Тут недалеко трасса, но я вряд Ли смогу до нее доползти. Я уже прополз несколько метров и растратил все силы.

— А может, я попробую вас дотащить?

— Куда?

— Ну, до трассы. Остановим попутную машину. Вас довезут до больницы.

— Да разве ты, с таким животом, дотащишь меня?

— Дотащу. Я вот совсем недавно тащила довольно тяжелую железную лопату и ничего.

— Нашла что сравнить! Я намного тяжелее лопаты.

— Не важно, можно попробовать.

Я ухватила мужчину за руки и, стараясь равномерно дышать, поволокла его к трассе. Он стонал и корчился от боли. К тому же незапланированная нагрузка не понравилась моей дочери, и она стала показывать мне свое возмущение сильными резкими ударами в живот. Я вскрикнула и, усевшись на землю, обхватила живот руками.

— Тебе плохо?

— Сейчас пройдет. Господи, и как же вас угораздило забраться под мост с огнестрельным ранением?

— А как тебя угораздило бродить по ночному лесу с таким огромным животом?

— У меня возникли проблемы.

— У меня тоже.

Немного передохнув, я потащила раненого дальше. Он был очень тяжелым, каждый шаг давался мне с огромным трудом.

— Кто будет-то, пацан или девка? — спросил мужчина глухим голосом.

— Девчонка.

— Рада?

— Конечно, рада. Разве можно не радоваться тому, кто должен вот-вот появиться на свет.

Временами мне казалось, что я просто потеряю сознание, упаду рядом с мужчиной и утром кто-то найдет два трупа. Но я собиралась с силами и, кусая губы до крови, продолжала тащить дальше. Как только показалась освещенная трасса, я встала на колени и тихонько всхлипнула.

— Вы, пожалуйста, потерпите. Осталось совсем немного. Сейчас поймаем машину, и вам окажут помощь. Вы будете жить. Вот увидите, вы будете жить!

Мужчина приподнял голову:

— Ты хоть понимаешь, что ты меня спасла?

— Еще рано говорить о спасении. Вот когда вы будете в больнице, тогда вы будете спасены.

— Я думаю, до больницы осталось совсем немного. Я твой должник?

— Глупости. Я же не сделала ничего сверхъестественного.

— Я бы этого не сказал. Беременная женщина, готовая разродиться в любой момент, тащит здоровенного мужика, рискуя собственной беременностью и здоровьем.

— Ну что вы такое говорите!

— Я знаю, как мне тебя отблагодарить.

— Ой, да не надо мне никаких благодарностей!

— Ты мне скажи, у твоей девки отец есть?

— Какой отец? — опешила я.

— Ну, муж у тебя есть?

— Муж?!

— Да ты что, в самом деле, как маленькая. Мужик с тобой какой-нибудь живет?

— Нет у меня никого. Ни отца, ни мужа, ни какого-нибудь мужика.

— Так это же хорошо!

— Что ж тут хорошего?

— Я буду твоей девке отцом.

— Что?!

— Я твоей девке отцом буду. Буду любить ее как родную, а быть может, и больше. А тебе буду мужем. Хорошим, надежным, преданным. У меня в кармане записная книжка, вырви листок и запиши мой московский адрес. Я как только оклемаюсь, сразу в Москву лечу. Прилетай ко мне. Что тебе в этой Америке одной делать?!

— Да мне особо тут делать и нечего, — пробормотала я и, сама не понимая, что делаю, полезла в карман незнакомца.

— Пиши. Город Москва, улица Академика Скрябина…

Сунув листок в карман своего бесформенного платья, я вернула своему новому знакомому записную книжку и, собрав последние силы, потащила его дальше.

Положив раненого у дороги, я выпятила свой огромный живот навстречу большим ярким фарам и принялась ловить попутку. Рядом со мной остановилась грузовая машина. Пожилой американец посмотрел на меня удивленными глазами и выскочил из кабины.

— Пожалуйста, помогите. Тут мужчина в беде. Нужно в больницу. У него кровь.

К счастью, американец знал несколько русских слов и сразу бросился выполнять мою просьбу.

Как только мой новый знакомый очутился в кабине, я помахала ему рукой и крикнула:

— Ты только держись!!! Самое страшное уже позади. Только держись!!!

— Конечно! — донеслось до моих ушей. — Я же теперь не вольный ветер! У меня скоро дочь появится! Мне нельзя умирать. Мне ее еще растить и растить!!! — Машина взревела. — А отчество у нашей дочери — Александровна! Запомни Александровна!!!

Это последнее, что мне довелось услышать за ревом отъезжающей машины. Попутка скрылась, а я все стояла и стояла и смотрела ей вслед.

Глава 8

Вытерев потное лицо платком, я достала листок, прочитала адрес.

— Вот видишь, доченька, наконец-то у тебя появился папка. Листок может потеряться, поэтому нам нужно заучить папкин адрес. Он сказал, что обязательно выживет. Ведь у него теперь есть ты. Да и я тоже. Город Москва, улица Академика Скрябина…

Я вернулась назад, нашла свою лопату и вдруг почувствовала, как сильно потянуло низ живота.

— Динуля, ты это брось. Сейчас не время вылазить. Ты должна еще немного посидеть в мамином животике. Ты успокойся и запоминай вместе со мной. Город Москва. Улица Академика Скрябина. Господи, и до чего же хороший этот академик. Признаться честно, я совсем не знаю, кто такой Скрябин, но ты ведь даже не представляешь, как сильно я его люблю. В честь него названа целая улица. А на этой улице живет наш папка. Понимаешь, папка!

Нести лопату у меня не было сил, я потащила ее волоком. Судьба оказалась милостивой, я без особого труда нашла ель, рядом с которой возвышался холм свежей земли.

Я никогда не копала. Заболел не только живот, заболело сердце. Не выпуская лопаты из рук, я сделала вид, что совершенно не чувствую боли и, сдерживая рыдания, разрывающие грудь, заговорила:

— Улица Академика Скрябина… Ну папка, ну забрался. Плохую улицу не стали бы называть в честь академика. Наверно, она очень хорошая, широкая, зеленая, красивая. Да и запоминается легко. Мы когда с тобой в Москву приедем, обязательно узнаем, кто же такой этот академик, что он за человек. Вот сейчас выкопаем деньги и раз навсегда забудем про нищету. Мы к своему папке приедем не с пустыми руками на все готовое, а с капиталом, так сказать. Хотя он же твой папка, а папка должен принять нас любыми. Ему совсем не важно — с деньгами мы или нет. Ему важно, чтобы мы были рядом. Это надо же такое придумать, мы себе нашли папку не где-нибудь, а в Америке, под мостом.

У меня кружилась голова, во рту страшно пересохло, но я продолжала копать. Видимо, моя дочурка устала ничуть не меньше, она не переставала на меня злиться, постоянно пиная в живот.

— Динуля, ну прекрати. Сейчас помрем вместе и все тут. Думаешь, мне легко? Ни черта мне не легко. Мне еще тяжелее, чем тебе. Ведь ты же просто лежишь, а я делаю физическую работу.

Не успела я договорить, как мне в глаза ударил яркий луч фонарика. Я вскрикнула и зажмурилась. Передо мной стоял Лев и пускал мне прямо в лицо кольца табачного дыма.

— Ой, что ты тут делаешь?! — воскликнула я дрожащим от страха голосом.

— Наблюдаю за тем, как ты копаешь, — усмехнулся Лев. — Давай продолжай. У тебя хорошо получается. Никогда не видел, чтобы беременная баба так лихо орудовала лопатой.

— Да нет, я уже устала, — пробормотала я. — И живот болит.

— Живот, говоришь, болит… А что копаем-то?

— Да так просто.

— Просто?!

— В последний месяц беременности нужно давать небольшую физическую нагрузку своему организму. Вот я и решила немного размяться. Думала, возьму лопату и немного покопаю. Я раньше ходила на гимнастику для беременных, а теперь все позабыла. Все упражнения из головы вылетели.

— Так это ты, значит, вместо гимнастики..

— Вместо гимнастики, — подтвердила я.

— А почему ночью?

Ночью удобнее. Никто не видит. Ты же сам сказал, что соседям на глаза показываться нельзя, а то в полицию заявят. Я же здесь нелегально, вот и соблюдаю конспирацию.

— А ты, оказывается, послушная. Молодец.

Прикрыв лицо от яркого света, я жалобно попросила:

— Убери фонарик. Ты мне лицо слепишь.

— А я как раз хочу твои глаза разглядеть.

— А что их разглядывать! Глаза как глаза.

— Уж больно они у тебя наглые.

— Левушка, да что ты такое говоришь! Они не наглые. Они несчастные.

Лев убрал луч с моего лица и прислонился к дереву.

— Ну давай, копай, очень хочется посмотреть, что же ты там выкопаешь.

— А почему я там должна что-то выкапывать? Я больше копать не хочу, я устала.

Лев достал пистолет и направил его на меня.

— Левушка, что это? — растерянно спросила я.

— Пистолет.

— Вижу, что не автомат.

— Так зачем же спрашиваешь?

— Зачем ты его достал? Ты хоть понимаешь, что направил его на беременную женщину?! Мне нельзя нервничать.

— А ты умеешь нервничать?

— Конечно, умею. Разве ты не видишь!

— Надо же, а мне показалось, что у тебя нервы крепче, чем у здорового мужика.

— В том-то и дело, что тебе показалось. Я всего-навсего беременная женщина.

Я сделала шаг в его сторону, но он вытянул руку с пистолетом и произнес ледяным голосом:

— Я не шучу, грохну сейчас, как куропатку, и дело с концом. Еще шаг, и выстрелю тебе прямо в пузо.

Я попыталась поправить промокшее от пота платье и тяжело перевела дыхание.

— Лев, кончай меня пугать, мне и так плохо.

— Не кончай, а заканчивай. Кончают знаешь где?!

— Знаю. Я сейчас точно рожу.

— Я твою байку уже слышал. Ты это не мне, а гинекологу втирай. Я на провокации больше не поддамся.

— Это не провокации. Мне и в самом деле паршиво.

—: По тебе не скажешь.

Он по-прежнему не убирал пистолет. Я смотрела на холодное железное дуло и старалась взять себя в руки.

— Лев, а как ты вообще здесь очутился? Ты же уехал. Я стояла у окна и видела, как отъехала твоя машина.

Моя машина как отъехала, так и приехала. Я не тупорылый американец, вроде Дена, чтобы сразу поверить, что добросовестная сотрудница фирмы ни с того ни с сего сбежала из-за двадцати тысячи долларов. У нее уже возраст не тот, чтобы бегать. Чего ей не хватало? Крыша над головой есть, питание есть, ежемесячно деньги выдают без задержек. Что еще нужно человеку на пенсии?! Она нам верой и правдой столько лет служила! А еще меня заинтересовали ссадины и синяки на твоих ногах. Я сразу понял, что ты где-то гарцевала. Вернулся, думаю, дай проверю спящую. Подъехал к мотелю, смотрю, в твоей комнате света нет. Дернул гостиничную дверь, а она открыта. Домработница спит беспробудным сном, тебя же и след простыл. Вот я и решил в ближайшем лесочке прогуляться. Честно говоря, я был очень удивлен, когда увидел тебя во всей красе. Потную, вонючую, с тяжелой лопатой. Мне очень интересно знать, что же ты хочешь откопать. Я подожду финала.

— А никакого финала не будет, — произнесла я жестким голосом. — Тебе надо, ты и копай.

— Я не люблю повторять одно и то же по нескольку раз. Сейчас ты возьмешь лопату и будешь копать.

— А если не буду?

— Жить захочешь, будешь.

Неожиданно рядом со Львом очутилась сексапильная девица с высокой грудью. Из-под коротенькой юбочки виднелись кружевные трусики. Черные эластичные колготки подчеркивали безупречную длину и красивые линии ног. На ее оголенные плечи было накинуто коротенькое норковое манто дымчатого цвета с целым морем булавок и различных шнурочков. Девушка смотрела на нас испуганными глазами.

— Лев, ты куда подевался? — произнесла она, задыхаясь — Ты же сказал, что вернешься, а сам пропал. Я из-за тебя каблук сломала…

— Это ты не из-за меня сломала каблук, а из-за своего любопытства. Я же тебе велел сидеть в машине и ждать моего возвращения! — рассвирепел Лев.

— Так сколько можно ждать! Мы и так опаздываем. Скоро ночной клуб закроется.

— Клуб работает до утра.

— Тот, в который я хочу, работает до двух часов ночи. И тебе это хорошо известно.

— Поедем в другой.

— Я не хочу в другой.

Девушка нагнулась, сняла с ноги босоножку с отломанным каблуком и повертела ее в руках.

— Вот видишь, каблука нет. Где-то потерялся. Тут такие ямы…

— Да выкинь ты эти босоножки!

— А ты мне новые купишь?

— Куплю.

— Прямо сейчас?

— Я же сказал! — раздраженно оборвал ее Лев.

Девушка перевела взгляд на меня и остановила его на моем животе.

— Лев, а зачем ты наставил пистолет на беременную женщину?!

— Не твое дело. Шла бы обратно в машину!

— Я хочу знать, что здесь творится, — насторожилась девушка и судорожно поправила норковое манто.

— Я же сказал, что это тебя не касается. Иди в машину!

— А ты не командуй! Я не у тебя в подчинении. Сам иди в свою машину! Ты зачем затащил беременную женщину в лес и наставил на нее пистолет?! Ты что, собрался ее убить?!

— Закрой пасть и не ори, не выводи меня из себя! Не хочешь ждать в машине, отойди подальше и не мешай мне выполнять мою работу.

— А ты не хами. Я хамства не переношу. Теперь понятно, какая у тебя работа. Значит, ты так денежки добываешь?

— Закрой пасть! Или ты хочешь, чтобы я ее тебе сам закрыл?!

— Придурок!

Девушка отошла, села на корточки и стала внимательно наблюдать за происходящим. Лев осмотрел меня с ног до головы и состроил свирепую гримасу.

— Бери в руки лопату и копай. Я повторяю это в последний раз.

— Я не могу. У меня болит живот.

— Через не могу.

— Совсем чокнулся?! Она же беременная! — послышался голос девицы.

— Тебя никто не спрашивает. Заткни уши и закрой глаза!

— Придурок, — повторила девушка и замолчала.

Я поняла, что у меня нет другого выхода, взяла лопату, собрала последние силы и принялась потихоньку копать. Такими темпами я смогу откопать труп только к утру, не раньше. Живот ныл и тянул с такой силой, что хотелось закрыть глаза и орать благим матом.

— Пошевеливайся, — продолжал издеваться Лев. — Ты же слышала, мы опаздываем в ночной клуб.

— Господи, как же странно, что у такого урода, как ты, есть девушка, — тихонько всхлипнула я.

— За урода ты мне сейчас ответишь! Кончай ломать комедию! Я сказал поживее, значит, поживее!

После очередного приступа тошноты и страшного головокружения я почувствовала, что силы оставили меня, и я упала прямо на раскопанную землю. Казалось, что поясницу и живот выворачивает наизнанку. Между ног потекла теплая, неприятно липкая жидкость. Бог мой, если не ошибаюсь, у меня отошли воды…

— Я рожаю, — глухо произнесла, почувствовав первые схватки.

— Вставай и копай, — отказывался верить Лев.

— Я рожаю. У меня уже воды отошли, — сказала я и громко застонала, испытывая страшные муки, которые называются схватками…

Молоденькая подружка Льва не выдержала. Она подошла ко мне решительным шагом и села рядом.

— Послушай, тебе плохо…

— Я рожаю.

— Иди в машину и жди, пока я освобожусь. Она придуряется. Сейчас встанет и будет копать!!! — донесся до меня раздраженный, голос Льва, который я уже совсем плохо слышала.

Но встала не я, встала девушка, опаздывающая в ночной клуб. Размахивая руками, она направилась ко Льву:

— Убери пистолет, придурок! Я думала, ты нормальный парень, а ты чучело, а не мужик! Урод, вот ты кто!!! Ты что не видишь, что она рожает?! Ты посмотри в ее глаза… В них все сосуды полопались. Она же может умереть! И она, и ребенок… И все по твоей вине, хренов ублюдок!!! Ты у меня сейчас сам возьмешь лопату и будешь копать! Ей нужно срочно в больницу!

Видимо, слова девушки окончательно разозлили Льва. Он снял пистолет с предохранителя и процедил сквозь зубы:

— Я думал, ты нормальная, а ты истеричка. Я не люблю, чтобы со мной разговаривали подобным тоном. Ох, как я этого не люблю! Мы же с тобой договаривались, что ты никогда не будешь лезть в мою работу.

— Я никогда и не лезла в твою работу! А это что, работа?! Не видишь, человек умирает!

— Тебе было велено сидеть в машине…

Это были последние слова, которые произнес Лев. Неожиданно на его голову обрушилась довольно тяжелая дубинка, раздался глухой треск, и Лев упал на землю. Я увидела Галину. Разорвав на мне платье, она стала осматривать мой живот.

— Да, подружка, ты и в самом деле рожаешь. Не знаю, успею ли я довезти тебя до клиники. Ночью на трассе машин мало. Я тут договорилась в одной больничке. Там врач свой, он мне пластику делал. Но пока машину поймаем…

— Можно поехать на машине Льва, — сказала девушка, опаздывающая в ночной клуб. — Она стоит прямо у мотеля. Только я водить не умею.

— А тебе и не нужно уметь водить, — махнула рукой Галина. — Я на колесах чувствую себя намного спокойнее, чем на собственных ногах.

— Тогда поехали. Нельзя терять ни минуты.

Взглянув на распростертое тело Льва, девушка съежилась и едва слышно спросила:

— Он жив?

— Жив. Ни хрена с ним не будет. Я его временно отключила. Через несколько минут оклемается, так что нужно побыстрее уносить ноги, чтобы он нас не выследил. Одним дерьмом меньше станет.

— Не нужно его добивать. Это мой жених.

— Хреновый у тебя жених. Лично я бы с таким даже рядом не села.

Галина посмотрела на девушку сверлящим взглядом и опустила глаза:

— Послушай, но ведь ты все ему расскажешь. Нельзя, чтобы твой жених знал, куда мы едем. Иначе и она и ребенок будут в опасности.

Девушка, опаздывающая в ночной клуб, замотала головой и стукнула себя кулаком в грудь:

— Можете на меня рассчитывать. Я ничего не расскажу. Я же женщина, сама могла оказаться в такой ситуации.

Девушки с трудом подняли меня под руки и буквально потащили к машине. Я плохо соображала и громко стонала. Мне казалось, что еще немного, и моя поясница разлетится на куски. Эта боль была особенная, не похожая ни на какую другую. Раньше мне казалось, что самое страшное на свете — это зубная боль. А теперь-Зубная боль казалась такой ничтожной и даже немного смешной. То, что происходило в моем организме, было хуже, чем муки ада… и я даже подумала, что при таких страшных болях смерть была бы истинным спасением.

Усадив в машину, Галина поцеловала меня в щеку и прошептала:

— Держись. У тебя все получится. Я обо всем договорилась.

— Но ведь здесь нужно платить за роды огромные деньги! — спохватилась я.

— Не беспокойся. Я же тебе сказала, что обо всем договорилась.

Пока мы ехали, искусала все губы до крови. В клинике мне сразу же сделали укол. Я вопросительно посмотрела на Галину:

— Что это за укол?

— Сейчас тебе станет намного легче, — пояснила она. — Тебе сделали хороший обезболивающий укол.

Галина оказалась права. Не прошло и пяти минут, как я почувствовала себя значительно легче. Рядом со мной суетился всего один, купленный Галиной, врач, которого, по всей вероятности, совсем не смущало присутствие Галины и девушки, опаздывающей в ночной клуб. Все произошло как во сне. Начались потуги. Словно мне захотелось в туалет. Я попыталась помочь своему организму освободиться от того, что находилось у меня внутри. Я напряглась и услышала, как раздался звонкий детский крик, от которого к моей груди подступило молоко. Такое теплое и, наверно, такое сладкое на вкус…

Врач, не говоривший ни слова по-русски, расплылся в улыбке и положил моего ребеночка мне на грудь. Я плакала и смеялась одновременно, ведь только сейчас я поняла, какое великое счастье — почувствовать рядом своего ребеночка.

Девочка была такая крохотная, но уже с черненькими волосиками на голове. Совсем как у папки… У папки с улицы Академика Скрябина черные волосы. Это-то я разглядела.

— Динуля, солнышко, я очень тебя люблю, — прошептала я ласковым голосом и с благодарностью посмотрела на Галину.

— Поздравляю. У тебя замечательная дочь, — сказала девушка, опаздывающая в ночной клуб, и смахнула выступившие слезы.

— Спасибо.

Я помолчала, а потом решилась:

— Если ты расскажешь своему жениху о моем местонахождении, то скорее всего меня убьют, а мою крохотную дочь продадут как донора на органы. Я не расскажу.

— Я тебя умоляю!

— Я же сказала, что не расскажу. Выкручусь. В» конце концов, что-нибудь придумаю. Только как же мне быть, я же водить не умею.

— Я тебя отвезу, — сказала Галина и погладила меня по голове. — Ольга, я мигом. Ты пока поспи. Тебе нужно отдохнуть.

Оставшись одна, я моментально заснула…

Глава 9

Я проснулась от могучего мужицкого храпа. Испуганно оглядевшись, я увидела Галину. Она спала сидя на стуле. Приподняв голову, я заметила, что дочери нет рядом.

— Галя, где моя дочь?! — закричала я. — Где она?! Когда я засыпала, она лежала рядом со мной.

Галина с трудом открыла глаза и широко зевнула.

— Да не суетись ты. С твоей дочерью все в порядке.

— Где она?!

— Ее унесли в соседнюю комнату.

— Зачем?!

— У тебя были преждевременные роды, девочка родилась очень слабенькой. Ее положили под колпак.

— Какой еще колпак?!

— Ну, в кислородную камеру. Меня охватил ужас.

Галя, скажи правду. Ты не имеешь права мне лгать. С моей дочерью что-то случилось?

— Я же тебе сказала, что с ней все в порядке. С каких пор ты стала мне не доверять?

— Я тебе доверяю. Просто мне сон дурацкий приснился.

— Пока ты находишься в этой клинике, ни тебе, ни твоей дочери ничего не угрожает. Тут все куплено.

— Но ведь это стоит сумасшедших денег…

— А никто и не спорит, но я за все заплатила.

Я слегка приподнялась и взяла Галину за руку:

— Спасибо. Я не знаю, как буду с тобой рассчитываться. Ты столько для меня делаешь.

Галя поцеловала мою руку и положила ее в свою ладонь. А затем мы долго разговаривали. Я подробно рассказала про Динину смерть и про то, что дома она будет считаться без вести пропавшей. А еще про то, что она сказала мне перед смертью — наших детей никто не будет усыновлять, их продадут на органы.

Галя почесала в затылке и покрылась багряным румянцем.

— Вот это ты вляпалась! Получается, что никакой десятки баксов ты бы не получила?

— Получается так.

Ребенка продают на органы, а тебя отправляют на тот свет, как ненужного свидетеля. Страшно подумать, сколько таких дурочек попалось на эту удочку.

— Господи, ума не приложу, каким образом мне выехать домой и вывезти дочь. — Я была близка к истерике. — У меня нет денег. Ни цента.

— Будем думать. Я тоже заметно подрастратилась с твоими родами. Я эти баксы откладывала на кое-какую пластику. Ты же тут лежишь конспиративно, понимаешь? Один день стоит тысячу долларов.

— Сколько?!

— Штука баксов в день.

Я буквально онемела.

— Завтра оклемаешься и поедешь ко мне, а то я эту клинику не потяну.

— Как ты думаешь, невеста Льва не расскажет ему о моем местонахождении? — осторожно спросила я.

— Думаю, нет, — ответила Галина.

— Ты так уверена…

— Ничего. Завтра мы отсюда уедем. Считай, что наш след затеряется, хрен кто нас найдет. Ты как дочку-то назовешь?

— Дина.

— Красивое имя, А самое главное, что ты называешь свою дочь в честь нашей подруга. Пусть земля ей будет пухом. А отчество какое?

— Александровна.

— Ее отца Сашей зовут?

— Саша. Он живет в Москве на улице Академика Скрябина. Ты случайно не знаешь, где такая улица?

— Слышала. Где-то в юго-восточном округе.

— А кто был этот Скрябин?

— Да Бог его знает, — пожала плечами Галина. — А дочка на отца-то похожа?

— Как две капли воды, — сказала я и заплакала.

— Ты что плачешь?

— Сама не знаю.

— Папка у вас хороший?

— Очень.

— А кто он?

— И сама не знаю. Ни фамилии, ни чем занимается. Я вообще про него ничего не знаю. Я только знаю, что он очень хороший. Надежный, понимаешь?

— Понимаю, — растерянно согласилась Галина и решила не продолжать этот странный разговор.

Опершись на спинку кровати, я скрестила руки на животе и по-детски рассмеялась:

— Живота нет. Только складка осталась. Я теперь на енота похожа.

— Пройдет через пару месяцев.

— Господи, Галька, я же тебе столько денег должна!

— Ничего ты мне не должна, — покраснела Галина и посмотрела на меня таким взглядом, каким никогда не посмотрит женщина.

Я сделала вид, что не поняла значения этого взгляда.

— Галя, я знаю, где взять деньги, — очень серьезно сказала я.

Она подняла голову, заметно напряглась, сощурив при этом глаза:

— И где же?

— В лесу у мотеля. На том месте, где ты меня нашла.

Я рассказала ей про то, что услышала от своего так называемого гида. Выслушав мой рассказ, Галя запыхтела и покачала головой.

— Теперь мне все ясно. А то я ничего не могла понять. Ты копаешь, а этот придурок направил на тебя пистолет… Оказывается, вот в чем дело. Только туда теперь опасно соваться. Лев может там пошерстить.

— А может, и нет. Признаться честно, думаю, он и сам не понял, какого черта я там копала.

— Ты так думаешь?

— Я просто уверена. А насчет стукачки это его догадки, не более. Если он не решится там копать, нам можно будет попробовать сделать это самим.

Галина схватилась за голову и расхохоталась.

— Галя, ты что? — не поняла я.

— Ничего, — не переставала смеяться она.

— Разве я сказала что-то смешное?

— Нет. Просто я подумала о том, что ты сумасшедшая…

— Я сумасшедшая?

— Ну конечно!

— С чего ты взяла?

— Только ненормальная баба накануне родов могла попереться в темный лес выкапывать труп. Ты хоть представляла, как бы все это выглядело?

— Представляла. Очень даже обыкновенно.

— А ты не подумала о том, что могла свалиться в эту могилу и начать рожать?

— Не подумала, — обиделась я.

— Ну точно, сумасшедшая, — немного успокоилась Галина.

— От сумасшедшей слышу. Молено подумать, у меня был какой-то другой выход. Это был единственный способ раздобыть деньги.

Галина поправила волосы.

— Извини, ради Бога. Наверно, это просто истерика. Я очень сильно за тебя переживаю.

— Спасибо. За меня уже тысячу лет никто не переживал.

Я зашмыгала носом и была готова снова расплакаться.

— Знаешь, мне бы только домой добраться, — неожиданно для себя самой начала я. — Только бы добраться. Я была плохой беременной бабой, поступила по-скотски, решив продать своего ребенка, но я буду самой нежной, самой любящей и самой преданной матерью. Это я тебе обещаю. Я как увидела свою маленькую доченьку, услышала ее крик, так была готова провалиться сквозь землю от того, что хотела сотворить со своим чадом. Нет и может быть таких обстоятельств, которые бы нас заставляли торговать детьми. Нет, и никогда не будет! Нельзя отказываться от собственного ребенка. Никогда нельзя. Только кукушки отказываются от своих птенцов и подбрасывают их другим. Но они-то делают это безвозмездно… Господи, как же нас дурят. Как же сильно нас дурят!.. Ладно, я сволочь, хотела получить деньги за то, за что денег не получают, и продать то, что вообще никогда не продается… Но люди, сделавшие это своим бизнесом, откуда они берутся? Я вот сейчас лежу и думаю, какая же я дура была. Прочитала объявление в газете, поехала в незнакомую фирму торговать своим собственным ребенком. Мне сейчас будто пелену с глаз сняли. Сотрудники этой фирмы уверяли, что я совершаю благородный поступок, что я решилась на самый лучший шаг в своей жизни, что я смогу дать своему ребенку блестящее будущее, обеспеченную семью и свободную страну, живущую по законам настоящей демократии. Мне клялись в том, что я посмотрю Америку, наберусь здоровья, буду рожать в самой лучшей клинике. Вернусь, в суд подам на эту гребаную газету. Это же людей с толку сбивать! У меня это объявление до сих пор перед глазами стоит: «Если вы беременны и у вас нет финансов для того, чтобы родить, воспитать и поставить вашего ребенка на ноги, но при этом у вас отменное здоровье, нет никаких патологий и вы не злоупотребляете вредными привычками, бездетная, обеспеченная американская семья пригласит вас к себе в гости для того, чтобы родить для них ребенка за солидное вознаграждение». Они все хитро делают. Даже контактного телефона нет. Мол, пишите письма на наш почтовый ящик и оставляйте свои телефоны и адреса. Вам обязательно ответят. Это только потом, уже при оформлении документов я узнала телефон так называемой фирмы и местонахождение ее офиса. Он располагался в обычной квартире. Знаешь, ведь мне теперь кажется, что если даже эти изверги оказались бы почестнее и в самом деле отдавали бы детей в обеспеченные семьи, все равно ни одна нормальная мать не смогла бы со своим ребенком расстаться. Ведь это такая душевная рана! Можно и спиться, и на психотропные таблетки с горя подсесть, и в психушку попасть.

Я замолчала и виновато посмотрела на Галину. Моя спасительница думала о чем-то своем и, наверно, не слышала, что я говорила. Почувствовав мой настойчивый взгляд, она подняла свои беспокойные глаза, под которыми виднелись черные круги, и заметно побледнела.

— Галя, ты что?

— Да так. Прости.

— Я сказала что-то не то?

Ты сказала все правильно. Даже слишком правильно. Мы все в этой жизни делаем ошибки. И не имеет значения, маленькие они или большие Главное, вовремя их распознать и исправить. Нет и не бывает на свете человека, который не оступился хотя бы раз.

— А ты слышала, о чем я говорила?

— Конечно, слышала.

— Просто мне показалось, что ты думаешь о чем-то своем. В глубине души ты, конечно же, меня осуждаешь.

— Никого я не осуждаю.

— Осуждаешь. Ты, наверно, думаешь, что ошибки ошибками, а нормальная мать никогда не захочет продать свое дитя. Да, конечно, я не отрицаю, что решилась на этот шаг по собственному желанию, без принуждения. Возможно, мне нет прощения, а возможно, Бог прощает любого. Самый страшный момент во всей этой ситуации — это прозрение. Когда оно наступает, становится очень страшно. Ох, как же это страшно!

— Ладно, Оленька, успокойся. Самое страшное позади.

— Ты думаешь? Еще нужно умудриться вернуться на родину.

— Вернешься и еще будешь пить шампанское.

— Так уж и шампанское, — грустно усмехнулась я.

— Конечно, а почему бы и нет! Мы обязательно отметим рождение твоей дочери.

— Галя, а какое у нее будет гражданство? Российское или американское? У меня на нее даже никакой справки нет.

— Что-нибудь придумаем, — в который раз попыталась успокоить меня Галина. — Я поговорю с врачом. Может, он сделает какую-нибудь бумагу. Хотелось, чтобы у твоей дочери было американское гражданство, а уж если не получится, придется доказывать, что ты родила ее в России.

Я взглянула в окно и удивленно повела плечами.

— Уже темнеет. Сколько же я проспала?

— Сутки. Утром домой.

— Бог мой, я еще никогда в жизни не спала целые сутки.

— Зато выспалась.

Галина посмотрела на меня каким-то странным взглядом. Я уловила в нем нечто большее, чем обычная женская дружба.

— Галя, ты что? — запинаясь, спросила я и почувствовала, как залилась краской.

— Ольга, ты веришь в любовь с первого взгляда?

— Во что?

— В любовь с первого взгляда.

Я внутренне напряглась. Наши взгляды пересеклись. В Галининых глазах было столько мольбы и столько одиночества, нерастраченной любви… Она что-то прошептала и неловко кинулась в мою сторону. Я сидела, словно парализованная, боялась пошевелиться и не понимала, кто именно нуждается в моих чувствах, кто стоит передо мной на коленях — женщина или мужчина. Кто это, Геннадий или Галина?! Некто в женском обличье, скрывающий самую настоящую мужскую душу… Приподнявшись, Галина расстегнула пуговицы на моей ночной рубашке и принялась ласкать мою грудь. Ее язык оказался таким горячим, таким нежным, все мое тело покрылось мурашками. Неожиданно для себя самой я почувствовала, как по моим щекам потекли слезы. Галина остановилась, посмотрела на мое мокрое лицо, притянула его к себе и принялась слизывать с него слезинки. Она словно ловила мои слезинки своими губами и боялась пропустить хотя бы одну. Я плакала беззвучно, чувствовала к себе неподдельную жалость и гладила свою спасительницу по волосам. Я даже слышала, как стучит ее сердце. Оно стучало очень быстро и очень громко, но с большими перебоями. Наверное, исстрадалось. Я вновь посмотрела на свою подругу и увидела в ее взгляде столько всего… И от этого мне стало так тепло и так уютно, как бывало только в детстве.

Нежно поцеловав ее в губы, я начала благодарить ее за то тепло, которым она одарила меня. А затем я почувствовала ежесекундно нарастающее желанием плоти… Это было совсем другое, резко отличающееся от того, что испытывала с мужчинами. Это не было желанием мужчины, вернувшегося к женщине после охоты, который просто переполнен адреналином и желанием удовлетворить свой животный инстинкт. Никакого запаха пота, резкого одеколона, никакого постельного эгоизма… Это был совсем иной запах. Запах женщины… Запах неземной страсти и настоящей, совершенно бескорыстной нежности…

Никакого нелепого подчинения и слепого обожествления, а огромное ответное желание». Такое огромное, с которым я вряд ли смогу справиться. Я больше не могла ждать и сжала Галину в своих объятиях.

Как только Галина запустила руку между моих ног, я вскрикнула и прошептала, словно в бреду:

— Я еще не отошла после родов. Там кровь.

— Я знаю. Я просто поласкаю тебя рукой.

Я закрыла глаза и отдалась сильным, смелым, откровенным и безудержным ласкам. Временами я сильно кричала, временами смеялась, плакала, а временами просила повторить еще раз. Галина что-то шептала, но я не могла разобрать, что она говорит.

Глава 10

В ту ночь мне приснился сон. Темный, чужой лес, маленький мостик и раненый мужчина, издававший глухие стоны. Я пыталась восстановить в расплывшейся памяти его лицо и никак не могла это сделать. Но я была уверена, что узнала бы его среди тысячи. Я знала, что с этим чужим, но уже ставшим таким родным человеком у меня никогда не будет проблем. Нам будет хорошо вместе, с этим Александром, моим будущим мужем и названным отцом моего ребенка. Ничто не заменит его теплоту: ни шикарная квартира, ни самая дорогая машина, ни рестораны с отменной кухней, ни дорогие бутики с ультрамодной одеждой. Все потеряет свою ценность, если рядом не будет его. Он обязательно поймет, простит и пожалеет. А я положу свою голову на его колени и разревусь, потому что устала бороться с постоянной несправедливостью, бегать по замкнутому кругу. Я обрету настоящий покой. Он никогда не напомнит мне о моем прошлом. Он будет вести себя так, будто и не было этого прошлого, что оно его совершенно не беспокоит. Как и каждый мужчина, любящий женщину, он, конечно же, будет меня ревновать. Ревновать к тем, кто смотрит мне вслед и провожает восхищенным взглядом, но никогда, ни разу он не приревнует меня к моему прошлому. Ведь ни я, ни он не виноваты в том, что оно у меня было далеко не безоблачное. Он приложит все усилия для того, чтобы у меня было счастливое настоящее и, конечно же, будущее. А я сделаю все возможное, чтобы он никогда об этом не пожалел. Я всегда буду с ним, а не с прошлым.

Я проснулась и потерла глаза. На стуле, облокотившись о подоконник, мирно посапывала Галина. Она была похожа на маленькую спящую девочку. Нет, я ошибаюсь. Скорее, она мыла похожа на мальчика. Точно, на мальчика. И как же я сразу не поняла! Встав с кровати, я ощутила необычайную легкость оттого, что у меня больше не было живота. Я подошла к зеркалу. Странные противоречивые чувства охватили меня. Я смотрела и смотрела на свое лицо и не могла оторвать от него глаз. Я была другая, обновленная, будто рожденная заново. Только вот что-то случилось с глазами. Они погрустнели и заметно потускнели. Но ничего, это пройдет.

Я простила себя, откинула все плохое и улыбнулась своему отражению. В моей жизни появилась маленькая доченька. Все изменилось, а мое страшное заболевание с таким ужасным диагнозом, как отсутствие радости жизни, прошло. Теперь с появлением этого маленького чуда я смогу любить и быть любимой еще таким крохотным, но уже таким прекрасным человечком. Значит, я смогу радоваться каждому лучику солнца, каждой росинке, каждому цветочку и каждой капельке дождя. Теперь я не одна. Теперь нас двое. А если я когда-нибудь доеду до улицы Академика Скрябина, нас будет трое. Получается, что и мои силы увеличатся ровно в три раза. Я смогу справиться со всеми своими проблемами, а с теми, с которыми не смогу, просто научусь жить. Я прощу всех. И тех, кто причинил мне боль и страдание, и тех, кто отказался оказать помощь, принять участие в моей судьбе. Самое главное, что с сегодняшнего дня в моей душе не останется груза тяжкой вины: я обязательно приду к Богу, потому что уже давно чувствую в сердце его свет. Я обязательно научусь жить в гармонии с миром, я пущу в свою душу любовь и добро. А еще, я пожелаю себе честности. Именно честности по отношению к себе и к тем, кто будет находиться рядом со мной. Я никогда не обвиню того человека, от которого родила ребенка. Никогда. В этой жизни нужно уметь расставаться… Это целое искусство, которому необходимо учиться. Расставаться красиво, тихо, с благодарностью за проведенные вместе дни или годы.» Я только теперь, только сегодня поняла, что я НЕ БРОШЕНА. Я СВОБОДНА.

Наутро мы забрали мою дочку и поехали к Галине. Малышка спала все время, пока мы ехали в такси.

— Курносая, — улыбнулась Галина и поправила детское одеяльце.

— Вся в папку, — тихонечко засмеялась я, вспомнив, что у нашего папки с улицы Академика Скрябина и в самом деле курносый нос.

— Я тут немножко подготовилась к вашему приезду, — сказала Галина, впуская меня в квартиру, которую она снимала, и закурила. — Ой, извини. — Она тут же затушила сигарету. — Все мои холостяцкие замашки. Теперь придется курить на балконе. — Галина заметно нервничала. — Вот ванночка для купания малышки. Вот кое-что из одежды. Вот различные смеси. В клинике ее стали подкармливать.

— Зачем?

— У тебя же молока совсем мало. Практически нет. Оно и понятно, столько нервничать. Тут смеси хорошие, ты не переживай. Они по составу ничем не уступают материнскому молоку.

— Спасибо тебе за все.

Я положила спящую малышку на диван и придвинула к нему стул, чтобы она не упала.

— Теперь самое главное — переправить вас на родину. Завтра я поеду по всем своим знакомым.

— Ты уже успела здесь обзавестись связями? — удивилась я.

— Успела. Я посещаю различные сборища сексменьшинств. Там бывает очень много нужных, влиятельных людей.

Галина немного помолчала и продолжила:

— Ольга, я, конечно, понимаю, что тебе это будет неприятно…

— Говори.

— Я даже не знаю, как тебе сказать…

— Говори, не тяни резину! — не удержалась я.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя, как в мотеле… Я постараюсь переправить тебя на родину в самые кратчайшие сроки. Обещаю.

— Но в чем же дело?

— Дело в том, что тебе вместе с малышкой нельзя выходить на улицу.

— Я понимаю. Нельзя, чтобы меня видели соседи.

— Вот именно. Они донесут в полицейский участок, и последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

— Я же все понимаю.

Галя чувствовала себя неловко и переминалась с ноги на ногу.

— На балкон тоже нежелательно выходить.

— Хорошо. Я не буду.

— Мы можем выносить ребенка на балкон ночью, чтобы он подышал свежим воздухом.

— Галя, не нужно оправдываться. Я же все понимаю. Лучше вообще не рисковать. Малышка может заплакать, соседи услышат.»

Галина уехала, чтобы встретиться с нужными людьми, а я искупала, покормила малышку и спела ей колыбельную песенку, которую придумала сама:

Дремлет папа на диване,

Дремлет мама у стола,

Дремлют наволочки в ванне,

Дина тоже спать легла.

Дочурке понравилась моя песенка, она уснула и засопела. Я всматривалась в милое личико и сгорала от счастья. Я вспомнила девушку, которая опаздывала в, ночной клуб. Она сдержала свое слово, не рассказала о моем местонахождении. Значит, женская солидарность, о которой так много пишут и говорят, существует не только на бумаге, но и в действительности.

Я не заметила, как вернулась Галина. Она вошла тихо, на цыпочках, села напротив меня и обхватила голову.

Я почувствовала неладное и присела рядом.

— Как Дина? — спросила она.

— Спит.

— Ты ее кормила?

— Конечно. И кормила, и купала. Ты знаешь, она совсем не испугалась воды. Мне кажется, ей даже понравилось.

— А ты в воду добавляла марганцовки?

— Добавляла.

— А успокоительные травки?

— Тоже.

— А пупок зеленкой обрабатывала?

— Обрабатывала.

— Сначала перекисью водорода, а затем зеленкой?

— Да.

— Она плакала?

Вдохнув побольше воздуха, выпрямилась и тихо произнесла:

— А никто и не слышал.

Галина подняла голову и опустила руки на колени.

— Ты меня неправильно поняла. Я просто хотела узнать, было ли ей больно.

— Она потерпела.

Галина обладала скверной привычкой отмалчиваться и испытывать нервы. Я больше не могла терпеть и спросила:

— Галя, что случилось на этот раз?

— Ничего. Чтобы отправить тебя в Россию, нужно срочно раздобыть деньги.

— А двадцати тысяч долларов хватит?

— Конечно.

Я не сомневалась, что Галина поняла мой намек. Она долго молчала, а потом решительно сказала:

— Есть смысл рискнуть!..

Мы вышли на балкон. Галя курила, а я любовалась жизнью незнакомого города.

Спустя какое-то время Галина взяла мою руку в свою и прошептала:

— Знаешь, о чем я жалею больше всего на свете?

— О чем?

— О том, что я стала женщиной.

Я была потрясена.

— Что такое ты городишь? Ты же мечтала об этом годами…

— Мечтала, пока не встретила тебя.

— Ты это серьезно?

— Серьезнее не бывает.

Я услышала, как бьется сердце моей подруги — часто, громко, словно было готово вырваться из груди в любую минуту. Галина кусала ногти, ерзала на стуле и напоминала нерешительного ребенка, попавшего в тупиковую ситуацию и не знающего, как из нее выбраться.

— Даже не верится, что еще совсем недавно я просто бредила тем, чтобы превратиться в женщину, — заговорила она. — Мечтала ходить в коротеньких юбках, тоненьких ажурных чулках, облегающих кофтах с очень глубоким вырезом и молила Бога, чтобы пришло такое время, когда никто не смог бы догадаться о моем прошлом… Мне хотелось казаться тонкой, ранимой, нежной. Наконец, у меня появилось то, что может быть только у женщины. Каждый день я искала мужчину. Сильного, крепкого, надежного. На которого можно положиться и который защитил бы меня и оградил от всех жизненных неурядиц. У меня был контакт только с одним мужчиной. Здесь, в Америке. Этот мужчина — американец. Мы познакомились на вечеринке, немного выпили и завалились в постель. Самое страшное, что я не получила ни малейшего удовольствия, хотя просто лезла из кожи для того, чтобы его получить. Я пыталась быть страстной и ненасытной, но все это было притворством. Обыкновенной игрой. Мой партнер пришел в замешательство, когда увидел меня раздетой: слишком много шрамов для нормальной женщины. Не помогло даже то, что он был сильно пьян. Я выкрутилась, сказала, что попала в аварию, долгое время лежала в больнице, прошла через массу операций и чудом осталась жива. Он поверил. Он даже представить себе не мог, что спит с бывшим мужиком.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила я.

— Затем, что больше некому. Ты единственный близкий человек, и я хочу, чтобы ты знала все.

— Ты считаешь, что, если выговоришься, тебе будет легче?

— Мне будет намного легче.

— Тогда я готова слушать твой рассказ до конца.

— А тут и слушать больше нечего. Наверно, самое страшное в этой жизни чего-то хотеть, а затем, после долгих мучений это получить, а когда получишь, понять, что это совсем не нужно. Понимаешь, о чем я говорю?

— Догадываюсь.

— Я когда тебя увидела, подумала, что никогда нельзя спорить с природой. Она лучше нас знает, кем нам быть в этой жизни — женщиной или мужчиной. Против природы-матушки не попрешь. Откровенно говоря, меня не очень-то устраивает роль лесбиянки. Я хочу быть настоящим мужчиной.

Я присвистнула и замотала головой.

— У тебя просто небольшой шок. Ты сама не понимаешь, что говоришь. Ты столько вытерпела, столько пережила, потратила столько денег…

— Потраченные деньги меня заботят меньше всего.

— А здоровье?!

— За потраченное здоровье мне обидно. Ты даже не представляешь, как мне его жаль.

Галина с трудом сдерживала слезы.

— Если бы я только знала, что ты есть. Если бы я могла предположить о твоем существовании!.. Все было бы совсем по-другому. Совсем… Не было бы этих операций, больниц, закрытых клиник. Этих унижений, оскорблений и насмешек. Если бы я только знала… Если бы.. Я погладила Галину по щеке и вдруг подумала о том, что когда-то на этом месте была мужская щетина.

— Кабы знать, где упадешь, подстелил бы соломку. Хорошая поговорка.

— Самое главное, что актуальная, — согласилась со мной Галина. — Знаешь, я только с тобой получила настоящее возбуждение. Это же нужно такое придумать! Через такое прошла. Смогла поменять пол, а влюбилась в тебя, как самый настоящий мужик. Понимаешь, мужик?! Я больше не хочу и не желаю быть женщиной.

Я пришла в замешательство.

— Мужиком, только мужиком! Я хочу о тебе заботиться, оберегать, любить, доставлять удовольствие в постели и… хвастаться своим членом, которого, к моему великому стыду, у меня уже нет. Я хочу на тебе жениться. Хочу быть твоим мужем, отцом твоего ребенка. Я смогу пойти на достойную работу в фирму своего отца. Он мечтал о наследнике, который бы продолжил его дело. Тебе не нужно будет работать. Зарабатывать деньги буду я. В конце концов, эта обязанность мужика. А ты будешь сидеть дома, заниматься собой и ребенком. У нас все получится. Ты увидишь, получится. Мы будем нормальной семьей, не хуже других. Как только вернусь на родину, приду к отцу и попрошу денег на операцию, чтобы сменить пол. Он обрадуется и поймет, что его сын далеко не педик. Он даст мне эти деньги. Только мне придется еще побыть в Америке, чтобы завершить этот курс лечения.

— Галя, ты понимаешь, что говоришь?!

— Конечно. Я все понимаю. Даже больше, чем хотелось бы… Я уже приняла решение. С сегодняшнего дня я заканчиваю принимать женские гормоны. Хватит, напринималась.

— А какие ты будешь принимать, мужские, что ли?

— Никаких. Мужские пока нельзя. Иначе произойдет страшная ломка, и я просто загнусь. Я не хочу быть ни лесбиянкой, ни транссексуалом, и никаким другим хреном моржовым. Я хочу быть нормальным мужиком. Обыкновенным мужиком, каких тысячи.

Галина нежно притянула меня к себе и поцеловала в губы. Я томно вздохнула и, не удержавшись, ответила ей.

— Я люблю тебя, — донеслось до моего сознания. — Господи, ты даже не представляешь, как я тебя люблю.

В этот момент заплакала малышка, и я бросилась к ней, чтобы покормить. Галя сидела рядом и не сводила с меня глаз.

— Ты очень красивая, — прошептала она.

— Да какая я сейчас красивая, после родов.

— Ты будешь самой красивой любой, потому что любимая женщина всегда самая красивая и самая желанная.

Дочурка уснула, я положила ее на диван и посмотрела на часы. Полночь. Самое время заняться тем, что не должно привлекать внимание людей. Галина словно прочитала мои мысли, встала.

— Ты отдыхай. Тебе нужно набираться сил, а я поехала к мотелю. Попробую найти труп и позаимствовать у него двадцать тысяч долларов.

— Я поеду с тобой.

— Как это?

— Так это.

— А ребенок?

— Ты же видела, что я только что накормила малышку. Она будет спать до следующего кормления.

— Нет. Так не пойдет, — Галина замотала головой. — Ты останешься. Сейчас ты больше нужна своему ребенку, чем мне в этом грязном деле. Сиди дома и жди моего возвращения. В конце концов — ты женщина. Не женское это дело, по ночам трупы выкапывать.

— Можно подумать, что ты мужчина, — я замолчала, поняв, что невольно позволила себе чудовищную бестактность.

Я не сомневалась, что Галине мои слова были очень неприятны, но она смогла это скрыть.

— Ты никуда не пойдешь, — повторила она. — Я справлюсь сама.

— А если ты не вернешься, что я буду делать?

— Вернусь.

— Ты не ответила на мой вопрос. Если ты не вернешься, что мне делать одной в чужой стране? Без документов, без денег, без языка, с грудным ребенком на руках?

— Я вернусь, — по-прежнему упиралась Галина.

— Я должна быть с тобой. Динуля накормлена, она будет спать. Ты же знаешь, она просыпается только тогда, когда хочет есть. Сейчас она сыта. Можно взять ее с собой.

— Ты что, совсем чокнутая?

— Пока нет. Но я ею непременно стану, как только останусь одна и пойму, что ты больше никогда не сможешь мне помочь…

Я замолчала и всмотрелась в Галино лица Оно было очень усталое, ее волосы были растрепаны, а красные прожилки в глазах говорили о том, что она уже давно не высыпалась по-человечески. Ее широко раскрытые глаза смотрели на меня в упор, но словно меня не видели. В них читалась осуждение за то, что я не иду на уступки. Я подошла к ней вплотную и взяла ее за плечи.

— Галя, ну пожалуйста. Вдвоем мы быстрее справимся. У меня больше нет живота, значит, теперь я могу прекрасно орудовать лопатой.

— Для меня слово женщины — закон, — грустно улыбнулась моя подруга, а быть может, уже и друг. Признаться честно, я уже сама ничего в этом не понимала. Это стало не важно. Самое главное, что это очень близкий человек, которому можно довериться.

Глава 11

— Бог мой и почему я связалась с чокнутой, — повторяла Галина.

Чтобы скрыть беспокойство, я улыбалась, то и дело бросая настороженный взгляд на американского таксиста.

— Ну, что ты лыбишься? Бросила грудного ребенка одного и еще улыбаешься!

— Я его не бросила. Я сама переживаю не меньше твоего, но я же знаю, что без денег ни я, ни мой ребенок не выберемся.

Остановившись метров за двести от мотеля, Галя рассчиталась с таксистом и протянула мне руку, чтобы помочь выйти из машины.

— Видишь, кое-какие мужские привычки я еще помню, — произнесла она с вызовом.

У входа в мотель Галя посмотрела на часы и сказала:

— У нас с тобой ровно три часа.

— Почему ровно три?

— Потому что грудного ребенка кормят каждые три или четыре часа.

— Даже ночью?

— Да, если он проснется.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я литературу читала.

— Какую еще литературу?

— По уходу за грудным ребенком.

— А тебе это зачем? — удивилась я.

— Затем. Думала, как стану женщиной, обязательно возьму из детского дома девочку и удочерю ее. Грудную, чтобы она думала, что я ее настоящая мама. Я же не могу родить ребенка, но не хотела отличаться от других женщин. Вот в больнице по вечерам штудировала нужную литературу. Теперь за любым советом можешь обращаться ко мне, на любой вопрос отвечу.

— Пойду поищу лопату!

— Хорошо, если бы их было две.

— Зачем?

— Чтобы копать вдвоем, неужели не ясно?

— Ты еще слабая после родов. Куда тебе землю копать! Будешь стоять на шухере.

— Я и до родов неплохо копала, а уж теперь-то…

— Не говори ерунды.

Я тяжело вздохнула. Мне было страшно, что я оставила маленькую Дину совсем одну. Если со мной что-то случится, что будет с ней? Господи, как страшно! Жив ли наш папка с улицы Академика Скрябина или скончался в больнице? Может быть, он до нее и вовсе не доехал. Все-таки пуля в груди… Я даже не знаю, куда его увезли, в какую клинику, и не «югу его навестить.

Ну почему у меня вся жизнь кувырком? Неужели я не такая, как все? Я постоянно за чем-то гонюсь и постоянно что-то упускаю в этой жизни. Ну почему я не могу иметь то, что хочу, и не могу быть рядом с тем, с кем хочу? Мне ведь всегда хотелось иметь одного-единственного мужчину, который бы был ТОЛЬКО МОЙ И НИЧЕЙ БОЛЬШЕ. Интересно, а вообще бывают счастливые люди? Как же сильно я хочу вернуться на родину и как же страстно и преданно я ее люблю. Еще совсем недавно я мечтала только об одном — уехать от этой нищеты и равнодушия окружающих, забыть мир, в котором выживают только те, кто умеет воровать, где все куплено. Только сейчас и здесь я поняла, как сильно люблю свою непутевую родину и как мечтаю вернуться обратно. Я болею за нее душой и хочу ей помочь, хотя понимаю, что не могу ничего сделать, ничего.

— О чем задумалась? — перебила мои мысли Галина.

— Да так.

— Ладно, думать некогда, пора действовать.

На пожарном щитке висела небольшая лопата, которая так и просилась в руки.

— Одна, — грустно покачала я головой.

— А нам одна и нужна.

— Вторая может быть у могилы. Когда я капала и меня увидел Лев, я же бросила ее там.

— Точно! Хреново, если Лев очухался и решил проверить то место, где ты копала. Вдруг он выкопал эту бабу и прошмонал ее карманы!

Небольшой порыв ветра слегка приоткрыл дверь мотеля. Мы испуганно переглянулись.

— Что это? Странно, что дверь не закрыта на щеколду.

Галина ничего не ответила и распахнула дверь пошире. Мы вошли в коридор. Дверь в комнату стукачки тоже была открыта. Галина тихонько вскрикнула и прислонилась к стене. С кровати, где обычно спала стукачка, свисали мужские ноги, одетые в черные, довольно модные ботинки. Я почувствовала, что задыхаюсь. Первой опомнилась Галина. Взяв меня за руку, она вошла в комнату. На кровати с черным отверстием во лбу лежал браток, которого я видела всего один раз, когда он сидел в столовой рядом с Диной, вытирающей окровавленный нос. Все говорило о том, что стреляли в упор. Я поймала себя на мысли о том, что его судьба не вызвала у меня жалости или сочувствия. Он был очень крупным, весил более ста килограммов. Жирное неподвижное лицо напоминало мерзкую дохлую крысу.

— Ты его знаешь? — нарушила молчание Галина.

— Да.

— Кто это?

— Я не знаю его имени. Знаю только, что он довел Дину до смерти. Когда понял, что она умирает, пытался вызвать врача, но уже было поздно.

— Все понятно. Значит, собаке собачья смерть.

— Собаке собачья смерть, — повторила я Галинины слова.

На полу валялся пистолет, который, по всей вероятности, был брошен убийцей. Галина подняла его и проверила обойму.

— Смотри-ка, боевой. Даже патроны в патроннике есть. И какой дурак его выкинул?!

— Брось, он же засвеченный. Из него стреляли, сейчас на нем числится преступление.

— А нам-то что до этого преступления? — возразила Галина. — Мы же не дураки отказываться от оружия. Если эту пушку подберем не мы, то подберут другие. Пушка нынче в цене, да и мало ли, может, и пригодится.

— Ты предлагаешь взять ее с собой?

— Ну понятное дело, не оставлять же ее здесь. Хороший пистолет. 32 калибр.

— Делай как знаешь, — еле слышно пробормотала я.

— С пистолетом нам будет намного спокойнее. А теперь уходим. У нас своих дел по горло.

В это момент снизу, по всей вероятности, из подвала дома, послышались громкие, почти нечеловеческие крики, прерывавшиеся таким страшным стоном, от которого застывала кровь в жилах.

— Что это? — спросила я едва слышно.

— Понятия не имею. Ужас какой-то… Вопль повторился. Я съежилась и потянула Галину к выходу.

— Берем лопату и уходим отсюда к чертовой матери. Я не могу это слышать.

— А вдруг кому-то нужна наша помощь?

— Но мы не можем помочь. Дома нас ждет грудной ребенок. У нас нет времени, — настаивала я.

— А если бы эта помощь потребовалась тебе? — жестко спросила Галина.

— Мы должны думать о ребенке, — повторила я. — То, что происходит здесь, нас не касается.

— А если помощь нужна беременной девушке, которая сюда приехала за тем же, что и ты?!

Эти слова произвели на меня должное впечатление, и я сдалась.

— Ну хорошо. Только помни, у нас мало времени.

— Знаю. — Галина чмокнула меня в щеку и повертела пистолет в руках. — Нам теперь бояться нечего. Мы с оружием.

Обойдя мотель с противоположной стороны, мы подошли к двери в подвал и стали тихонечко спускаться по ступенькам…

— Мы только посмотрим, что там внизу, и все, — шепнула Галина. — Мы быстро.

Лестница заканчивалась еще одной дверью, она была открыта настежь. В просторной подвальной комнате толпились совершенно голые люди в каких-то уродливых масках.

Посреди комнаты лежала девушка, опаздывавшая в ночной клуб, кричала и плакала от боли и страха. Ее руки и ноги были связаны крепкой веревкой. Рядом с ней на коленях стоял человек в маске и держал какой-то сосуд. А у изголовья стояла женщина с кинжалом.

— Это черная месса какой-то секты, — шепнула я Галине на ухо и зажала рот, чтобы не закричать от страха. — Ее сейчас зарежут.

— Мы этого не позволим, — невозмутимо произнесла Галина и бросилась в комнату. — Эй, ты, идиотка, брось кинжал!!! — Она наставила пистолет на женщину в маске, держащую кинжал у самого горла перепуганной девушки.

Женщина в маске, державшая кинжал, будто не слышала голоса Гали. Она опустила кинжал и самым кончиком надавила на горло девушки. Показались капельки крови.

— Ты, дебильная, убери кинжал!!!

— Нэ понимаю, — послышался голос иностранки.

— Вот я тебя пристрелю, сразу все поймешь! — выкрикнула Галина и по-мужицки сплюнула на пол.

Русский свинья! — завизжала женщина в маске. Это стало последней каплей, Галина окончательно вышла из себя и нажала на курок. В маске женщины появился трети!! глаз, из которого потекла кровь, а в двух других померк свет быстро угасающей жизни Женщина выронила кинжал и упала на пол.

Галина обвела свирепым взглядом всю компанию.

— Я вас, козлов, всех перестреляю! Я ваши мессы на дух не переношу!!!

Первой опомнилась женщина в маске коровы. Она громко закричала и бросилась к выходу. Следом за ней остальные. Они громко кричали, махали руками, забыв подобрать с пола свою одежду.

Галина подошла к убитой и сорвала с нее маску. Я чуть было не потеряла сознание. Передо мной лежала новая стукачка, которая заменила старую по рекомендации Льва…

— Ты ее знаешь?

— Это новая стукачка.

— Помогите… — простонала девушка, опаздывавшая в ночной клуб.

Я бросилась к ней и принялась развязывать веревки. Галина пришла мне на помощь. Как только девушка была освобождена, я достала носовой платок и приложила его к ранке. Заметив, что Галина внимательно смотрит на девушку, я ревниво прикрикнула:

— Что ты уставилась, будто никогда не видела голую бабу?! И не стыдно тебе зенки бесстыжие пялить?! Лучше помоги найти ее одежду!!!

— Да я на нее вообще не смотрю! — попыталась оправдаться Галина.

— Еще как смотришь! Пялишься так, что аж тошно становится! Ни стыда ни совести!

Галина покраснела, запыхтела, как паровоз, и покрутила пальцем у виска:

— Дурная ты баба! Нашла, где скандал закатывать!

Девушка удивленно смотрела на нас и растирала затекшие руки и ноги.

— И что ты на нее кричишь? — недоумевала она. — Пусть смотрит. Она же не мужик. А я баб вообще никогда не стеснялась. Чего их cтесняться-то…

Галина протянула девушке одежду и отвернулась:

— Вот, под столом валялась. Только трусов не нашла.

— Хрен с этими трусами. Их разорвали. Я вообще не люблю трусы носить. Они только движения сковывают. Я люблю, когда между ног задувает приятный прохладный ветерок.

— Тоже верно, — согласилась Галина, по-прежнему смотревшая в сторону.

Пока девушка одевалась, я попыталась хоть как-нибудь прояснить ситуацию.

— Послушай, а как ты сюда попала? Ведь Галина оставила тебя в машине Льва.

— Я тут уже вторые сутки, — торопливо ответила девушка. — Если вы меня сейчас не покормите, я просто потеряю сознание.

— Ну а в этот подвал ты как попала?

— Когда вы уехали, я решила вернуться в тот лесок, где лежал Лев. Думала, он еще там Пришла, а там его нет.

— А лопата там была? — перебила я девушку.

— Какая лопата?

— Ну та, которой я копала.

— Не помню точно, но, по-моему, была.

— Это хорошо.

— Я же сказала, что точно не помню. Ну, в общем, я пошла обратно. Думаю, может, он в мотеле…

— И что?

— А дальше вообще труба. Я натолкнулась на эту сумасшедшую бабу, здешнюю домработницу, спросила у нее про Льва.

— А она?

— Она сразу смекнула, что к чему. Сказала, что Лев в подвале. Я удивилась, но все же спустилась с ней туда. Она меня там оставила и закрыла на здоровенный засов. Там пол холодный, а я босиком, босоножки-то я выкинула, когда каблук отлетел. Лев обещал купить, да я его после этого и не видела. Просидела здесь, как идиотка, черт знает сколько времени, промерзла, а потом начался этот кошмар Пришли идиоты в масках, сатанисты какие-то… Они хотели принести меня в жертву. Для этого нужно несколько раз вонзить в грудь кинжал. Или в грудь, или в живот.

— А что было в кувшине, который держал мужик? — спросила Галина и пнула лежащий на полу сосуд, от которого исходил едкий запах. — До сих пор воняет. Задохнуться можно.

— Кинжал — это просто цветочки по сравнению с тем, что находится в этом сосуде, — девушка тяжело вздохнула. — В сосуде какая-то кислота. Ее должны были вылить на мою грудь. Там был еще один сосуд. Он предназначался для сбора крови.

— Чьей?

— Моей, конечно, чьей же еще!

Девушка без сил опустилась на пол. Темные круги под глазами. Она совсем не напоминала ту самоуверенную девицу, которую я видела на ночном кладбище. Ее исхудавшее лицо и впалые глаза говорили о том, что она в любой момент может потерять сознание.

Глава 12

Как только мы вышли из подвала, девушка пошатнулась и схватила меня за руку.

— Если я сейчас не выпью горячего чая и не съем какой-нибудь бутерброд, я просто умру. У меня голова от голода кружится. Я даже двух шагов не могу сделать.

— Где ж сейчас еду возьмем? — вздохнула я.

— Давайте зайдем в мотель. Может, найдем кусочек хлебушка, ну хоть черствого. И водички.

— Вообще-то нам нежелательно светиться в мотеле, — сказала Галина. — Там лежит покойничек. Да и в подвале мы наследили. Короче, с едой придется потерпеть.

— Я не могу терпеть, — замотала головой девушка.

Нам ничего не оставалось делать, как попробовать рискнуть. Проходя мимо стукачкиной комнаты, девушка взглянула на труп и вскрикнула:

— Это друг Льва, — сказала она. — Я видела его несколько раз. Странно, кто же его так? Только бы со Львом было все в порядке!

— С такими сволочами никогда ничего не случается, — пробубнила я. — Он всех переживет. Он и вправду твой жених?

— Вроде бы да.

Мы зашли в столовую. Галина посмотрела на часы и покачала головой:

— Время идет. Я за Динку переживаю. Вы тут поешьте, а я, чтобы времени не терять, пойду покопаю. Ольга, ты знаешь, где меня найти.

— Да я не голодная…

Я хотела пойти с Галиной, чтобы поскорее закончить со всем этим делом. К тому же из головы не шла дочка. Мне нужны были хоть какие-нибудь действия, я не могла сидеть на одном месте, ожидать неизвестно чего.

— Я пойду с тобой, — решительно сказала я, но сидящая рядом со мной девушка побледнела и чуть было не упала в обморок.

— Я тут одна не останусь, — заявила она. — С меня довольно. Я и так" натерпелась. То секта, то вообще черт знает что!

— Ольга побудет с тобой, — приказным тоном сказала Галина и пошла за лопатой.

— Я скоро приду! — крикнула я ей вслед и открыла холодильник. Запасы оказались вполне приличными. Заварив чай и сделав несколько увесистых бутербродов, я села напротив девушки.

— Только ешь не спеша. У тебя сейчас желудок совсем пустой, как бы не стало плохо.

Девушка поглощала бутерброды с такой жадностью, будто ее не кормили не сутки, дней десять. Я подумала, что будь я на ее месте, у меня бы вообще не было аппетита.

— Как хоть тебя зовут? — поинтересовалась я. — Столько общаемся, но так и не познакомились.

— Вероника.

— Ты давно в Штатах?

— Полгода.

— Ну и как тебе?

— Нормально. У меня тут дядька живет. Я к нему приехала.

— Работаешь?

— Подрабатываю в одной закусочной. Я когда сюда приехала, английский вообще плохо знала, а сейчас поднаторела. Я в своей закусочной со Львом и познакомилась. Он мне сразу понравился. Высокий, красивый, трахается хорошо, не то что нынешние мужики-импотенты. Мне до Льва на мужиков не везло.

— А со Львом, значит, повезло? — спросила я, не скрывая ехидства.

— Со Львом повезло. Я в него влюбилась. И знаешь почему? Потому что у него всегда стоит.

— Кто стоит? — не поняла я.

— Ну, орган его, — чуть не поперхнулась девушка чаем. — Половой гигант, ей-богу.

— За это ты его и любишь?

— Но это немаловажно. Я же не виновата что мне всю жизнь одни импотенты попадались. А со Львом все совсем по-другому. В нем Настоящий мужик чувствуется.

— А его жестокость тебя не смущает?

— Со мной знаешь какой он нежный! Он мне даже слова плохого никогда не сказал. Ну только если разозлится сильно.

— А ты знаешь, чем он занимается?

— Не знаю и знать не хочу, — сморщилась Вероника. — Да и зачем мне это знать?! Главное, чтобы у мужика всегда деньги водились, а уж как он их зарабатывает — не моя забота. Да и почему это меня должно волновать?! Я волнуюсь только в том случае, когда их нет.

— А если Лев занимается криминальным бизнесом?

— Ну и пусть. По-моему, и дураку понятно, что честным бизнесом нормальных денет не слупишь. Ты же знаешь, что деньги не пахнут. Какая разница — грязные они или чистые. Самое главное, чтобы были отмытые.

— А если из-за этого бизнеса погибают люди?

— Еще не хватало, чтобы у меня из-за них голова болела!

Поняв, что Веронике совершенно чуждо какое-либо представление о морали, я молча ждала, пока она допьет чай, и была крайне раздосадована, когда она налила себе вторую кружку.

— Ты на меня так не смотри, — помотала она головой. — Обычно я мало ем. Просто сегодня без еды не могу. Столько времени на голодном пойке сидела!

— Я просто переживаю за свою подругу.

— А нечего за нее переживать. С такой подругой не пропадешь. Она у тебя шустрая и даже какая-то мужиковатая.

— С чего ты взяла, что она мужиковатая? — подозрительно спросила я.

— Просто замашки у нее мужицкие. Ей нужно было мужиком родиться, а не бабой. Ольга, а что, мой Лев в самом деле чем-то криминальным занимается?

— Не знаю. Это ты у него спроси.

— Он все равно ничего не скажет. Он киллер, что ли?

— Да нет. На киллера он явно не тянет. Чтобы убить человека, необязательно это делать своими руками.

— Ты хочешь сказать, что он руководит этим… как его…

— Нет. До руководителя ему еще далеко. Он пособник. Пособник преступников.

Вероника поставила пустую кружку и встала.

— Ольга, ты не переживай. Этот разговор останется между нами. Я же тебе говорила про женскую солидарность. Я умею хранить тайну. Тем более ты и твоя подруга спасли мне жизнь. Я ваша должница.

— И на том спасибо.

Мы вышли на улицу. Вероника посмотрела на звездное небо и развела руками:

— Погодка — просто закачаешься. Как по заказу. А ты сейчас куда?

— В лес.

— Послушай, а что вы там копаете? То ты копала, теперь твоя подруга.

— Да так…

— Будто клад ищите!

— Ну что-то в этом роде.

— Золото, что ли?

— Нет. Просто мы там позабыли кое-какие деньги.

— И много?

— Около двадцати тысяч долларов.

— Нормально. За эти деньги можно перекопать все вдоль и поперек. Вам помощь нужна?

— Сами справимся.

— Тогда я поехала домой. Придется ловить попутку.

Вероника пожала мне руку и прошептала сквозь слезы:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что спасли мне жизнь. Если бы не вы…

— Все произошло случайно. Ведь мы мог ли и опоздать…

— Еще раз спасибо.

Вероника вытерла слезы и направилась в сторону шоссе. Я не удержалась и крикнул; ей вслед:

— Ты только ничего не рассказывай Льву?

— Не беспокойся! Я за женскую солидарность.

Как только ее точеная фигурка растворилась в ночи, я направилась к лесу. Странно, но еще совсем недавно я страшно боялась темноты и чувствовала, как замирает мое сердце при любом шорохе, доносящемся из глубины ночи, а теперь… Я шла уверенной походкой и думала только о том, чтобы мы не потеряли драгоценное время впустую. Мы должны найти эти двадцать тысяч долларов и распорядиться ими так, чтобы я смогла благополучно вернуться на родину. Увидев у ямы изрядно вспотевшую Галину, я тут же забрала у нее лопату:

— Передохни. Я покопаю.

Галина кивнула, присела на корточки и полезла в карман за сигаретой.

— Тут что-то второй лопаты не было, — заметила она и выпустила несколько причудливых колечек дыма.

— Обойдемся одной.

Я копнула в нескольких местах, удивляясь тому, что лопата входит свободно, без каких-либо усилий с моей стороны. Может, потому что прошел дождь? Или потому, что теперь не мешает живот и нет чудовищной одышки беременной женщины?

— Ну что, накормила голодающую?

— Я вообще не представляю, как можно есть, когда в другой комнате находится покойник. Это же уму непостижимо! У меня бы ком в горле встал.

— Просто ты голодная не сидела, поэтому так и говоришь, А она еще такой стресс пережила.

— Я при стрессах даже думать о еде не »югу.

Галину явно не устраивал темп моей работы, она встала и выхватила у меня лопату.

— Так мы с тобой до утра не управимся Учись, как копать нужно.

— Больно надо, — поджала я губы. — Мне это не пригодится.

— Не зарекайся. Может, ты решишь огород развести.

— Мне до огорода еще далеко. Про огород я ближе к пенсии думать, буду.

Неожиданно Галина перестала копать, воткнула лопату в землю и указала пальцем на вырытую яму.

— По-моему, тут никого нет, —; гробовым голосом заявила она.

— Как это — никого?

— Так это никого. Пусто. Я уже выкопала земли больше чем положено. Дальше земля вообще некопаная!

— К чему ты клонишь? — растерянно спросила я.

— К тому, что домработницу уже выкопали.

— А кто?! — Я поняла, что задала глупый вопрос.

— Не знаю, я свечку не держала! — раздраженно ответила Галя.

Я почувствовала, что близка к истерике.

— Галина, а как же деньги? Как же двадцать тысяч долларов?!

— Видимо, кто-то позаботился о деньгах раньше нас.

— Неужели Лев? Неужели он решил проверить, что же я там копала? Вот сволочь! И закопал все, как ни в чем не бывало.

Помолчав несколько секунд, я вновь посмотрела на разрытую яму.

— Галенька, миленькая, я тебя умоляю, я заклинаю тебя Христом Богом, копни еще раз, ну пожалуйста, вдруг ты ошиблась и еще не все потеряно. Скорее всего ты ошиблась. Я это чувствую. Я это знаю.

— Что без толку копать?

— А вот и не без толку. Ты попробуй!

— Мы только время потеряем. Пустое все это.

Я не хотела сдаваться и верить в реальность того, что говорила моя подруга.

— А может, мы не там копаем? Может, мы местом ошиблись?

— Да ничего мы не ошиблись. Ну почему ты такая упертая! Нет тут никакой домработницы. Твой Лев очухался и ее откопал.

— Он такой же мой, как и твой.

— Извини. Закапывать яму не будем. У нас времени в обрез.

Я хотела снова возразить, но смогла себя сдержать и не стала этого делать.

Добравшись до трассы, мы поймали попутку и поехали домой. Было ясно, что у меня становится все меньше и меньше шансов вернуться на родину. В этой ситуации шансы — это деньги. А их у меня, к сожалению, нет. Закрыв глаза, я с ужасом поняла то, что никогда не попаду на улицу Академика Скрябина. Никогда. Я попыталась представить того мужчину с огнестрельным ранением здоровым и невредимым. Даже тогда, в ночном лесу, я заметила, что он очень красивый. Высокого роста, атлетического сложения. А какие у него глаза… Такие выразительные и такие проницательные.

Галина улавливала не только мое настроение, но и мои мысли. Она взяла меня за руку и прошептала:

— Не переживай. Все будет нормально. Я что-нибудь придумаю. В конце концов у меня есть кое-какие связи.

— Связи связями, а деньги деньгами, — проговорила я отрешенно.

— Если есть связи, значит, будут и деньги.

Дома меня ждал приятный сюрприз. Маленькая Дина спала и, по всей вероятности, в наше отсутствие даже не просыпалась. Сев на пол рядом с диваном, я любовалась ею, а потом погладила пухлое личико. Господи, какая же она беззащитная и какая же она родная!

— Спит? — шепотом спросила Галина и присела рядом со мной.

— Спит.

— Странно.

— А чего тут странного?

— У тебя была такая неспокойная беременность, а родился такой спокойный ребенок.

Я выразительно закатила глаза и покачала головой.

— Ну разве так можно говорить! Сплюнь, а то сглазишь.

— Я не глазливая.

— Все равно сплюнь.

— Пожалуйста.

Галина несколько раз плюнула через левое плечо, я улыбнулась и потрепала ее за ухо.

— Вот это другое дело.

— И все же ты зря. Я не глазливая.

Еще утром у меня была надежда и шанс вернуться в Россию, а сейчас ничего этого нет. Я думала, что все мои неприятности подходят к концу, а они, оказывается, только начинаются.

— Не думай об этом.

— А о чем мне еще думать?

— О чем?

Галина посмотрела на меня игривым взглядом и, лукаво мне подмигнув, направилась к холодильнику. В ее руке очутилась бутылка советского шампанского. Посмотрев на этикетку, я тихонько присвистнула.

— Что это?

— Шампанское. Разве не видишь?

— Вижу. Но ведь оно советское!

— Понятное дело, не американское.

— А откуда в Штатах советское шампанское?

— Это я из России привезла. Думала, открою по особо торжественному случаю.

— А ты считаешь, что сейчас торжественный случай?

— Еще какой!

Беззвучно открыв бутылку, Галина разлила шампанское по бокалам.

— За что пьем? — спросила я кокетливо.

— За тебя.

— За меня?!

— За тебя.

— И за что же мне выпала такая честь?

— За то, что ты замечательная, красивая женщина. А еще, ты очень хорошая мать.

Услышав последние слова, чуть было не опрокинула бокал шампанского на себя. Сделав пару глотков, я поставила бокал на пол. Галина потянулась к моим губам. Положив руки на мои бедра, она притянула меня к себе и прошептала вкрадчивым голосом:

— Не думай о плохом. Не бывает таких проблем, которые нельзя решить. Я думаю, что мы справимся.

Я всмотрелась в ее лицо. Никогда в жизни я не видела лица оживленнее и выразительнее, чем это. Никогда. Оно было необычайно волнующее. В нем сочетались жестокость и чувственность. Я и представить себе не могла, что такое сочетание может производить ошеломляющее впечатление.

Галина смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, и я поняла, как сильно она любит меня. Ее нежные умелые руки доводили меня до экстаза, заставляли испытывать сумасшедшее наслаждение… Я потеряла рассудок, хотелось кричать… Я не думала и не хотела думать о том, что в данный момент я отдаюсь не мужчине, а я отдаюсь женщине, в каждом поступке которой, в каждом действии чувствовалось самое настоящее мужское начало.

С бешеной скоростью неслась по моим жилам кровь. Тело дрожало, я была не в силах вымолвить ни слова. Временами мне казалось, что мое сердце просто останавливалось, а потом начинало бешено колотиться. В который раз Галина притянула мое лицо к себе и поцеловала так, как целуют лицо любимой женщины после долгой разлуки. Этот поцелуй был долгим и страстным… Мне показалось, что он длился целую вечность. Она изучала мой рот своими губами, я чувствовала настоящую мужскую и какую-то неземную страсть. Никогда, ни разу в жизни меня никто так не целовал. Бесконечная, излучающая жар нежность. Я словно утратила чувство времени и чувство реальности. Я ничего не ощущала вокруг. Ничего, кроме ее тела. Мне показалось, что еще немного и загорится все вокруг нас. Это будет настоящий пожар. Пожар наших сердец и пожар нашей всепоглощающей страсти. Страсть заполонила нас обеих, мы стали заложниками ее пленительного света.

Не удержавшись, я прогнулась под Галиной и громко застонала. Мне захотелось, чтобы это обладание было полным и в мое лоно ворвалось самое настоящее мужское естество. В который раз Галина уловила мое желание и резко оторвалась от моих губ. Наши взгляды встретились, и я увидела в ее глазах неподдельную боль.

— Я обязательно сделаю операцию, — прошептала она, скрывая слезы. — Я обязательно стану мужчиной. Вот увидишь. Я сделаю все, что от меня требуется. Если бы я только знала, что когда-нибудь тебя встречу! Если бы я знала… Но ведь я даже не могла предположить.

— Не думай об этом.

Я почувствовала, что у меня перехватило дыхание и я уже не могла остановить этот сумасшедший танец плоти. Я ощутила тяжелое дыхание моей партнерши и то, как меня затопила новая волна чувств. Я дрожала, словно осиновый листок, а Галин язык все трогал и трогал мое тело.

Мне хотелось сказать Галине что-то приятное, но я не могла, потому что у меня просто не было сил. Она боготворила меня так, как мужчина боготворит женщину, и ласкала меня так, как ласкают друг друга самые искренние и неподдельные любовники. А затем наступил пик блаженства. Мое тело запульсировало, и от остроты ощущений я чуть было не потеряла сознание. Потом, после нескольких мощных оргазмов, наступило забытье.

Эта ночь останется навсегда в моей памяти.

Глава 13

Ранним утром я проснулась от плача малышки и накормила ее. Галина, пожелав мне приятного дня, уехала в город, чтобы поговорить с так называемыми нужными людьми. При воспоминании о прошедшей ночи я мучительно краснела и ничего не могла с этим поделать. Порой мне казалось, что все это только приснилось, но мое сердце бешено колотилось, и я в который раз думала о том, что обманываю себя. Я и не могла понять, какое состояние я испытываю в данную минуту. То ли великое счастье, то ли ужасную агонию души. Мне хотелось верить, что я испытываю к Галине чувства, которые значат намного больше, чем обычная женская дружба, но в глубине души понимала, что это всего-навсего благодарность за то, что она для меня сделала, приняв участие в моей судьбе.

Прошло Несколько часов. Галина не возвращалась. Когда кого-то ждешь, время тянется необычайно медленно. Я немного перекусила и без конца поглядывала на часы. Нервы были на пределе, и я ничего не могла с этим поделать. Ничего. Из окна была хорошо видна шумная улица. Куда-то спешащие люди… Разноцветная реклама… Пестрые иномарки… Скоро наступит вечер, сядет солнце, город быстро заполнят сумерки… Меня терзали противоречивые чувства и страх перед тем, что я останусь одна в четырех стенах. С каждой минутой меня все больше и больше охватывала паника. Я осознавала, что мне нельзя нервничать, потому что как только я начинаю нервничать, Динулька тут же ворочается, начинает беспокоиться.

Галина не вернется, я не должна распускаться, я решусь на все ради дочки. А может, я просто нетерпелива и тороплю события.

Стараясь справиться с волнением, я налила себе крепкого кофе, сделала несколько глотков и подошла к зеркалу. Беременность явно пошла мне на пользу. После родов я расцвела. Я представила себя в свадебном платье. Наверно, я должна быть очень красивой невестой. У меня будет великолепное платье и пышная юбка со множеством складок и рюш. Я соберу волосы в красивую прическу и не буду надевать фату, чтобы не скрывать свою красивую длинную шею, наоборот, постараюсь подчеркнуть ее совершенную линию, тонкий, изящный изгиб. Да и вырез на моем свадебном платье будет глубокий, откровенный. Мой супруг будет неотразим точно так же, как неотразима я. И он никогда не причинит мне боль. Все эти фантазии привели к тому, что я расплакалась.

Когда на улице стало совсем темно, я уже не могла сидеть на одном месте. Я металась по комнате, то и дело подходила к двери, прислушиваясь к каждому шороху. Дочурка улавливала мое настроение и вела себя крайне беспокойно.

Галина не возвращалась.

В который раз подойдя к зеркалу, я отметила, что мое лицо припухло и стало болезненно бледным, под глазами большие синие круги.

Что же делать? Я перебрала один вариант за другим. Ни один не годился. Можно попытаться выйти на улицу и обратиться к какому-нибудь американцу за помощью. Но что я могу сказать, не зная языка, да и кто согласится мне помочь… У меня нет ни единого цента, а здесь есть только один язык, язык денег. Он понятен и прост.

Мысль о том, чтобы пойти в полицейский участок, я отмела сразу. Меня просто засадят за крепкую стальную решетку и навсегда разлучат с дочерью. Оставалось одно — найти Российское посольство, встать на колени перед послом и поведать свою страшную историю без каких-либо прикрас и исключений. Кроме своего ужасного поступка, когда я решила продать своего ребенка, обязательно расскажу о нелепо погибшей Динке и о других, которых отправляют за кардон так же, как отправили нас. Вот завтра встану с утра пораньше, накормлю Дину и пойду искать посольство. Хотя нет, я не оставлю малышку одну. Я ведь могу не вернуться так же, как не вернулась Галина. Я возьму свою доченьку на руки и пойду с ней.

За эти двое суток я очень изменилась. Исчезла вера в то, что завтрашний день будет лучше, чем сегодняшний. Надежда на то, что Галина вернется, испарялась с каждой минутой.

У меня даже не было сил думать о том, почему не вернулась Галина. Наверняка с ней что-то случилось. Жива ли она… Я знала только одно — она не сбежала. Она бы никогда не оставила меня одну в чужой квартире и чужой стране. Случилось что-то непредвиденное, что в корне поменяло все планы. Нужно только дождаться утра. Ночью я вряд ли смогу дойти до посольства, успокаивала себя я. В минуты горького отчаяния я закрывала свой рот руками и убегала на кухню, чтобы мои рыдания не разбудили и без того плохо спавшую дочь.

За эти двое суток я перекусила всего один раз, сказывалось сильное нервное напряжение. Из-за этого у меня почти совсем пропало молоко, а детские смеси, купленные Галиной, ПОДХОДИЛИ к концу. По всей вероятности, Галина не утруждала себя хозяйственными хлопотами и готовкой, а ходила поесть в какую-нибудь уютную кафешку или небольшой ресторанчик. Если бы я знала, что она так внезапно пропадет, я бы заставила ее накупить детского питания как можно больше. Хотя всего не скупишь, на всю жизнь не напасешься. Я поразилась тому, какие дурные мысли лезут в мою голову.

Ближе к полуночи я поняла, что мое самочувствие ухудшается с каждой минутой. Если бы я была у себя на родине, я бы уже давно позвонила в «скорую», в милицию, обзвонила бы все морги, бюро регистрации несчастных случаев. Но здесь…

Поняв, что я не в состоянии справиться с паникой, я взяла начатую бутылку шампанского и принялась пить прямо из горла. Простояв долго открытым, оно потеряло вкус и напоминало горьковатую воду. Выкинув пустую бутылку в мусорное ведро, я открыла холодильник и присвистнула — он был пуст. А ведь я не могу купить даже хлеба. Деньги… Опять все упирается именно в них. Возможно, если перевернуть, всю квартиру вверх дном, можно найти какую-нибудь заначку, но на это у меня просто не было сил.

Я вышла на балкон и бессмысленно уставилась на скопище припаркованных машин. Неожиданно мое внимание привлекла машина, показавшаяся довольно знакомой. Вроде бы я видела ее раньше. У меня перехватило дыхание. Господи, какая же я дурная? Как я сразу не догадалась, что она похожа на машину, принадлежащую Льву. На такой меня встречали в аэропорту, возили в клинику на обследование.

Я стояла ни жива ни мертва и с ужасом наблюдала, как из машины вышли трое мужчин. Мои опасения оправдались. Одного из них я отлично знала иле смогла бы его спутать ни с кем. Это был Лев. Двух других я видела впервые, но от этого мне не становилось легче, что это? Роковая случайность, и мужчины приехали к кому-то другому по своим делам, или все-таки по мою душу? Но ведь о моем местонахождении не знает никто. Никто, кроме Галины. Галина?! Нет, она бы никогда меня не сдала, Даже под дулом автомата… Она знает, что я совсем одна, без помощи и поддержки. Одна, с крошечной дочкой на руках… Она это знает…

Зайдя в комнату, я закрыла балконную дверь на щеколду и принялась ждать. Я ждала и слушала, как стучит мое сердце. Оно стучало так, что, наверно, его слышно даже в парадном. Ночная тишина и только громкие удары сердца… Такие громкие, что хочется заткнуть уши. От машины до моей квартиры идти не больше пяти минут. Если через пять минут в мою дверь не позвонят, значит, это простое совпадение. Причем счастливое. Возможно, в этом доме живут их знакомые или находится какой-нибудь магазин. В конце кондов тут масса магазинов, они занимают почти весь первый этаж, а если в мою дверь позвонят… Нет, я не знаю что.

Когда в мою дверь и в самом деле позвонили, я едва не умерла от разрыва сердца. Я посмотрела на дочку. Звонок повторился. Буквально на цыпочках я подошла к глазку и замерла. Первое, что пришло мне в голову — сделать вид, что в квартире никого нет. Но звонки были настойчивыми и продолжительными. Забеспокоилась дочка. Если не перестанут звонить, она обязательно проснется и раскричится, тогда ее могут услышать соседи. Перекрестившись, я постаралась изменить голос и еле слышно спросила:

— Кто там?

— Свои, — донесся до меня голос Льва. Припав к глазку, я увидела то, что боялась увидеть больше всего на свете.

— Вы к кому? Вы, наверно, ошиблись? — Я по-прежнему изменяла не только голос, но и интонацию.

— Мы не ошибаемся. Ольга, открывай по-хорошему!

— Какая Ольга? — не сдавалась я.

— Открывай, не тяни резину.

Я сейчас позвоню в полицию! — Я блефовала, потому что в квартире не было телефона. Звони куда хочешь, только не забывай, что к этой квартире не подведен телефонный провод, — словно разъяренный жеребец, заржал Лев.

— Тогда я выйду на балкон и начну звать на помощь. Мне обязательно помогут.

— Только погромче ори, чтобы приехал полицейский наряд и доставил тебя в тюрьму, потому что у тебя нет ни имени, ни родины! У тебя нет даже никаких бумаг, а здесь, как и везде, нет бумаг, значит, нет человека. Без бумажки ты какашка. А девку твою отдадут в приют, из которого мы ее обязательно заберем Можешь не сомневаться. У нас есть связи и деньги.

— Ну и сволочь ты, Лев, — обреченно произнесла я своим голосом. — Ну ты и сволочь!

— Давай не будем выяснять отношения через дверь. Пусти нас в квартиру, и мы подробно обо всем поговорим.

— Ага, нашел дуру! Утром я поеду в Российское посольство и подробно расскажу нашему послу обо всем, что со мною произошло. А еще я расскажу про тебя и твоих друзей.. Так что в американскую тюрьму придется садиться тебе. Она уже давно по тебе плачет. Понял?!

— Не понял. Ты и из подъезда-то не выйдешь.

Поняв, что у меня может начаться истерика, я припала к двери и заголосила:

— Левушка, я тебе все прощаю… Будь другом, убирайся к чертовой матери вместе со своими братками! Я вас не знала и знать не хочу. Давайте разойдемся миром, вы забудете про меня и мою дочь, а я забуду про ваше существование без всяких претензий.

— Как это без претензий?!

— А какие ко мне претензии? — почти задыхаясь, спросила я.

— Их слишком много! Если ты прямо сейчас отваливаешь нам полтинник баксов, то мы на все закрываем глаза и забываем о том, что ты топчешь эту землю.

— Сколько?

— Полтинник баксов. Ровно столько стоит твоя свобода.

— Пятьдесят долларов?

— Пятьдесят тысяч, дура!

У меня пересохло во рту и потемнело в глазах.

— Ты что, совсем спятил?

— А ты думала, тебе всегда халява будет: халява, милочка, закончилась. Пришло время расплачиваться по счетам.

— По каким еще счетам?

— По обыкновенным. Тебя сюда наша фирма со всеми удобствами за своей счет доставила… — начал было Лев, но я зло перебила его:

— Да какая, к черту, фирма?! Вы жалкая кучка бандитов, торговцев живым товаром!!!

Лев не придал значения моим словам и продолжил:

— В мотеле на халяву жила, жрала, сколько хотела и что хотела! В клинику тебя возили! Это мы все вбиваем в наши расходы. За твоего ребенка нам покупашка тридцатку баксов заплатил, а ребенка так и не получил. Приходится неустойку оплачивать.

— Да вы, гады, хотели моего ребенка продать на органы! — чуть было не разрыдалась я.

— А тебя вообще не должно интересовать то, что мы сделаем с твоим ребенком. Ты хотела его продать, а мы хотели этому поспособствовать. Его дальнейшая судьба должна быть тебе просто по барабану. До балды, короче…

— Как это не интересовать? Это же мой ребенок!

— Это уже не твой ребенок, а наш. За него с нас теперь клиент деньги требует. Так что давай или полтинник баксов, или своего ребенка.

— Не получите ни того, ни другого.

На лестничной клетке открылась соседская дверь, выглянула пожилая женщина. Посмотрев сонным взглядом, она спросила их о чем-то и громко зевнула. Лев ей что-то ответил. Их диалог продлился около пяти минут. Как только старушка исчезла за порогом своей квартиры, громко хлопнув дверью, Лев проговорил уже более суровым голосом:

— Давай открывай, а то уже соседи потихоньку начали высовываться. Лишнее внимание нам ни к чему.

Так это же хорошо! Сейчас соседи начнут не только высовываться, но и вызовут полицию.

— Не откроешь, мы взломаем дверь…

— На вашем месте я бы не стала этого делать. Если соседи реагируют так только на то, что вы тут стоите, то представьте, что будет, если вы начнете ломать дверь.

— Хорош базарить!

— Ну так и проваливайте, если хорош, — с трудом проговорила я и почувствовала укол в сердце.

Ударив по двери кулаком, Лев посмотрел на братков и злобно усмехнулся:

— Ну что, придется немного у дома подежурить. Эта сука без еды долго не протянет. Немного поголодает, и сама нам своего выродка вынесет.

— А может, мы все-таки дверь того? — спросил браток с тупым лицом.

— Да эта старая карга нас уже просекла, — произнес Лев недовольным голосом. — Наверное, к двери припала и подслушивает. Скоро будет светать. День подождем. Если Ольга из дома не выйдет, следующей ночью придется брать хату штурмом, только тихо и осторожно, чтобы не привлечь внимание посторонних.

Припав к двери, Лев процедил сквозь зубы:

— Послушай, дура бестолковая, мы будем стоять у подъезда до тех пор, пока ты не сдохнешь в этой квартире. Как загнанная крыса. Или мы просто выберем момент и взломаем дверь. Если ты одумаешься, выйди на балкон и махни нам рукой. Мы забираем у тебя ребенка и гарантируем твою неприкосновенность. А это значит, что ты получаешь свою десятку баксов, мы посадим тебя в самолет и пожелаем мягкой посадки. Подумай хорошенько. Если ты не сдашься добровольно, исход будет плачевный, даже трагический. Ты же мечтала вернуться на родину с деньгами и начать новую жизнь! Пожалуйста, мы сделаем это. Мы всегда играем по правилам.

— Я хочу вернуться на родину со своей дочерью, — с трудом сдерживая рыдания, сказала я. — Если бы вы посадили меня в самолет вместе с дочкой… Я бы всю жизнь работала и все до копеечки вам отдала…

— У тебя только один выход. Подумай, но знай, каждая минута работает против тебя.

Мужчины направились к лифту и исчезли из поля зрения. Я села на пол и разрыдалась.

Начало светать. Я собралась с силами и подошла к окну. Прямо напротив моего балкона стояла машина, за рулем которой сидел Лев. Он смотрел прямо на меня и разговаривал по мобильному телефону… Проснулась и заплакала дочка. Я дала ей грудь, но молока не было. Я давила свою грудь, массировала соски, но так и не смогла выдавить ни капли. Видно, молоко перегорело из-за всех моих страшных потрясений. Достав полупустую и уже последнюю банку смеси, я принялась разводить ее водой и приговаривать, глотая слезы:

Дремлет папа на диване,
Дремлет мама у стола,
Дремлют наволочки в ванне,
Дина тоже спать легла.

Я взяла дочку на руки и стала кормить. Она удовлетворенно засопела.

— Динуля, много не ешь, — словно в бреду говорила я и с ужасом смотрела на то, как дочка доканчивает бутылочку. — Господи, ну оставь на следующий раз — Видимо, Динулька хорошо проголодалась, она выпила все содержимое бутылочки, откинула головку и сладко уснула. Я положила ее на диван, погладила беззащитное личико и прошептала:

— Родная моя девочка, спи. Я никому тебя не отдам. Это я тебе обещаю.

Когда совсем рассвело, я вновь подошла к окну. Машина была на том же "месте. Мне показалось, что мужчины смотрят на меня в упор. Но это и не важно. Важно то, что у меня нет малейшей возможности не только дойти до посольства но и просто выйти из подъезда.

— Господи, ну отъедьте, — шептала я, как помешанная, и кусала уже и без того ободранные губы.

Постояв около десяти минут, я отошла от окна, закрыла глаза и заплакала. Мне было совершенно безразлично, что холодильник пуст, но меня охватывал дикий ужас от того, что закончилось детское питание и мне нечем накормить свою малышку. Я даже не могла себе представить, что мне делать, когда ребенок захочет есть. Меня сначала бросило в жар, начало лихорадить. Я была в отчаянии от собственной беспомощности.

После появления Льва и его друзей у меня пропали последние надежды на то, что Галина вернется. Я опустилась на пол, обхватила голову руками, пытаясь справиться с головокружением. За эти дни я страшно обессилела. Квартира стала похожа на клетку, из которой был только один выход, да и то в пасть самого настоящего хищника. Трое суток… Господи, как же это долго! В нормальной обстановке эти сутки пролетают так быстро, а здесь… Трое суток недоедания, бессонницы, нервного напряжения, слез… Так можно свихнуться, сломаться, но мне нельзя. Если что-то случится со мной, никто не позаботится о малышке…

Галины нет и все разлетелось на куски… Все оказалось растоптанным… Жаль, что в квартире нет телефона, как жаль… Если бы он был, я бы обязательно позвонила. Стоп! А куда я могу позвонить? Бог мой, мне совершенно некуда звонить! В Россию? Кому? Матери? Чтобы окончательно добить ее? В полицию? Но ведь это смешно. Господи, как же это смешно. В голове был полнейший хаос, я ни на чем не могла сосредоточиться.

Нужно напиться, промелькнуло у меня в голове. Когда напиваешься, становится легче. Я принялась рыться в многочисленных кухонных шкафах в надежде найти хоть что-нибудь выпить. Мне повезло, в самом дальнем углу одного из шкафов стояла на четверть заполненная бутылка отменного виски. На голодный желудок алкоголь подействовал моментально. Перед глазами все поплыло, в ушах наконец прекратилось страшное гудение, которое преследовало меня в последнее время. Затем наступило какое-то онемение, было тяжело даже шевелить губами. Но стало намного легче. Приятное тепло разлилось по всему телу…

Обняв пустую бутылку виски, я села у кухонного окна. Неожиданно вспомнился московский офис, в котором мне предложили продать своего будущего ребенка. Молодая симпатичная женщина обнимала меня за плечи и восторженно говорила о том, какой героический поступок мне предстоит совершить. Мол, с их фирмой» связано много богатых молодых американских семей, которые спят и видят, чтобы усыновить ребенка. Они стоят в очереди по несколько лет и терпеливо ждут. Мое согласие будет благородным гуманным поступком. Ведь можно убить ребенка, сделав аборт, а я подарю ему жизнь. Для бездетной семьи этот ребенок будет самым желанным, самым любимым. И я поверила. Страшно подумать, но тогда я поверила каждому сказанному слову. Господи, какой же глупой я была!

Потом вспомнился момент, когда я в первый раз в жизни взяла в руки загранпаспорт. Тогда я заплакала. То ли от радости, то ли от страха перед неизвестностью, а может, и просто оттого, что за время ожидания сдали нервы. В американском посольстве я должна была скрывать беременность и доказывать необходимость своего выезда за бугор. Это было довольно сложно. Целая куча каверзных вопросов и целая куча лжи. В день получения визы меня жутко лихорадило. Сумасшедшая очередь на Садовом кольце… Я никогда в жизни не видела таких больших очередей. Человек четыреста, не меньше. И только около пятидесяти получили разрешение на въезд в Соединенные Штаты Америки. Остальные нервничали, ругались. Кто-то впадал в истерику и орал. Как же я боялась, пока ждала своей очереди. Я оказалась одной из немногих, кому посчастливилось получить визу. А затем аэропорт, таможня и — самолет.

Мысли мои вернулись к спящей дочке. Я с ужасом подумала, что она вот-вот проснется, а мне нечем ее накормить.

Глава 14

В который раз поглядев в окно, я увидела, что в машине остались двое — Лев и один из его приятелей, тот, с тупым лицом. Возможно, третий уехал по каким-либо делам, а может, стоит на моей лестничной площадке, рассматривает дверь с ее нехитрыми, но все же довольно массивными замками, чтобы решить, как их взломать.

Я услышала лязганье ключей в двери и замерла. Потом метнулась на кухню, схватила кухонный нож. Если мне сейчас придется кого-то убить, я сделаю это. Я должна защитить своего ребенка, я должна его спасти. Это ничего, что я такая хрупкая, справлюсь! Я притаилась в коридоре.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась». Галина.

— Ты что с ножом-то? Меня, что ли, резать собралась? — прошептала она, глядя на меня испуганными глазами.

— Я бы тебя не только зарезала, но и застрелила, — проговорила я, едва не плача.

— За что это?

— Где ты трое суток пропадала?

— Я не пропадала, я ездила в Луизиану.

— Куда?!

— В Луизиану. Это, между прочим, не близко. На самолете нужно лететь.

— И какого черта ты туда летала?

— Деньги добывала, да и документы тоже.

— А меня не могла предупредить?

— Времени было в обрез. Да убери ты нож, ей-богу! — тяжело привалилась к стене.

— Ты что, приросла? Стоишь как чужая. Заходи, — прикрикнула я на нее. — Скажи, это ты меня сдала? — спросила я и, затаив дыхание, с ужасом ждала ответа.

— Кому?! — явно опешила Галина.

— Льву и его товарищам.

— Как ты могла такое подумать?! — задыхаясь, проговорила Галина и даже изменилась в лице.

— Тогда какого черта ты бросила меня на трое суток одну? У меня кончилось детское питание, мне нечем кормить ребенка!

— Не кричи. Дина проснется.

— В том-то и дело, что я не знаю, что буду делать, если она проснется. У меня нет ни грамма смеси.

— А почему ты не кормишь грудью?

— У меня молоко перегорело.

— Нервничать меньше надо.

— Хорошенький совет! Ты хоть понимаешь, что, пока ты летала в эту свою Луизиану, мы могли сдохнуть с голода! Если бы ты вернулась чуть позже, обнаружила бы в квартире два трупа!

— Ольга, прекрати. Ты несешь ерунду. Я же о тебе заботилась, да и о малышке тоже. У меня никого нет ближе вас. Вы мне как родные. Да пусть меня лучше убьют, чем я сделаю тебе плохо. Тебе или маленькой Динке.

— Тогда откуда братки узнали о том, что я сижу в этой квартире?!

— Какие еще братки?

— Лев с товарищами. Они дежурят там, внизу. — Я перевела дыхание. — Ты что, и вправду не знаешь, о чем идет речь?

— Не знаю.

— У подъезда дежурят братки. Можешь посмотреть на них в окно. Правда, их было трое, а сейчас стало двое! Там никто на лестничной площадке не дежурил?

— Нет.

— Значит, один куда-то свалил.

— Я Ь не знала, что тут кто-то дежурит»

— Получается, что ты вошла в подъезд совершенно спокойно.

— Получается так.

— Значит, они не знают тебя в лицо.

Галина устало кивнула головой.

— Но ведь когда я раскапывала стукачку, ты вырубила Льва.

— И что?

— Он же мог тебя видеть.

— Но ведь я напала на него сзади, и он сразу потерял сознание.

Я потерла виски и пожала плечами.

— Странно как-то получается. Братки тебя в лицо не знают, а твою квартиру знают. Лев меня даже по имени назвал.

— Ольга, к чему ты клонишь? — сухо спросила Галина и отошла наконец от стены. — Я только сейчас узнала о том, что за квартирой следят. Спокойно зашла в подъезд, и никто меня не остановил. Получается, что тебя как-то выследили.

— Как, если я, кроме балкона, никуда не выходила?!

— Нужно подумать.

Галина нахмурилась и посмотрела на пустую бутылку, в обнимку с которой я сидела совсем недавно.

— А ты, я смотрю, времени даром не теряла, — холодно заметила она. — Виски уговорила.

— Ты не хуже меня знаешь, что, когда на душе гадко, самое лучшее — напиться.

— Что ты и сделала.

— Что я и сделала. Галина подошла к окну.

— Эта машина?

Я заметила на лице Галины горькое разочарование и усердно закивала.

— Эта.

— А кто в ней?

— Ну, Льва ты, наверно, узнала.»

— Ни хрена я его не узнала. Тогда в лесу темно было.

— Лев, это тот, что сидит за рулем.

— А второй?

— Второго я раньше никогда не видела.

— И давно они тут торчат?

— С ночи. Они в дверь звонили. Требовали открыть.

— А ты?

— А я что, ненормальная? Конечно, не открыла.

— Прямо мистика какая-то. И как они на твой след напали? Ты Веронике не говорила, где я живу?

— Нет. А как я могла ей сказать, если я у тебя никогда раньше не была?! Я здесь вообще не ориентируюсь.

— Чудеса какие-то все время… Похоронили домработницу, а когда раскопали — никого не нашли. Тут и в самом деле можно вдариться в мистику и поверить, что старуха ожила и поковыляла подальше от своей могилы. Потом этот застреленный браток в мотеле… Кто его застрелил, кому это понадобилось? И эта черная месса… Для полного счастья не хватало только этих, следящих за домом.

Мы долго сидели молча. Наконец я не выдержала:

— Ну и что принесла твоя поездка в эту, как ее?

— В Луизиану?

— Точно. В нее самую.

Галина полезла в карман и извлекла из него билет и разрешение на вылет в Москву.

Я с трудом сдержала себя, чтобы не разрыдаться. За эти трое суток я окончательно потеряла надежду на то, что смогу вернуться на родину. Такую любимую, такую желанную, единственную и неповторимую… Наверно, по возвращении домой моя жизнь в корне изменится и уже ничто не сможет вызвать моего раздражения или негодования… Ничто, даже реклама по телевизору, от которой я приходила в ярость, плевалась и ругалась. Особенно когда шел какой-нибудь интересный фильм, а реклама прерывала его через каждые пять минут. Меня учили чистить зубы определенной пастой, сутками жевать жвачку, правильно кормить кошку и пользоваться женскими прокладками с крылышками, употреблять бульонные кубики, которые на самом-то деле вызывали изжогу, мыть волосы шампунем от перхоти… Мне хотелось запустить в телевизор чем-нибудь тяжеленьким. Я обязательно посмотрю свою любимую «Санта-Барбару», которая идет уже черт знает сколько лет, заменяя постаревших актеров более молодыми и уже не такими амбициозными. За время показа сериала из жизни ушло немалое количество зрителей, так и не узнавших финала изрядно подзатянувшейся истории.

— Ты рада? — перебила мои мысли Галина.

— Чему?

— Ну тому, что я для тебя сделала. Мне было очень нелегко достать этот билет на Москву.

— А когда вылет?

— Сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — не поверила я своим ушам.

— Совершенно верно.

— Господи, так быстро! Ну, Галина, ну ты даешь… А где ты взяла деньги?

— Да какое это имеет значение? Я дам тебе с собой тысячу долларов. Это на первое время. Не можешь же ты вернуться без денег. Буквально через пару недель прилечу я. Мне необходимо закончить лечение.

Ты хочешь сказать, что сегодня вечером я полечу в Москву? — Полетишь.

— Не верится даже!

— Что ж не верится, если билет на руках Летишь на Боинге, — деловым тоном сказала Галина, — со всеми удобствами. Скоро забудешь свою поездку в Штаты, как страшный сон. Хотя то, что ты пережила, даже во сне не приснится. Такое и выдумать невозможно.

Пока Галя говорила, я изучала билет. Дочитав до конца, я вдруг почувствовала, как сильно у меня прокололо сердце.

— Что ты, дуреха, так побледнела?! — спросила Галя. — Радоваться нужно!

— Радоваться?!

— Конечно. Не плакать же. Кончились твои мучения. Ты же домой едешь, на родину, понимаешь, на родину!!!

— Понимаю… — Мне показалось, что еще немного и я просто потеряю сознание. — Что тут непонятного.

— Тогда в чем дело?

— В чем дело? — повторила я ее вопрос.

— Ну, говори.

— Мне не все понятно.

— Говори, а я объясню.

Я смотрела на Галину в упор и видела, что она прекрасно понимает, что я имею в виду.

— Галя, но ведь билет выписан на мое имя.

— А что, ошибка произошла? Может, отчество неправильно написали?

— Да нет. С отчеством как раз полный порядок. Я же сказала, что билет выписан на меня… одну.

— Ну и что дальше?

— Тут про ребенка ничего не сказано.»

— А, про ребенка…

— Ему должны были сделать отдельный билет или вписать его ко мне.

Галина пригладила волосы и повела плечами. Ее лицо побагровело. По всей вероятности, она не нашлась, что сказать.

— Галя, билет на меня одну. Мне нужны документы на ребенка. Ты же знаешь, что я никогда в жизни не оставлю своего ребенка здесь и не полечу одна.

— Но ведь ты же хотела на родину?

— Хотела. Но только с ребенком. — Я пристально посмотрела на Галину и произнесла голосом, полным презрения: — Галя, неужели ты сука?

— Что?

— Ты самая настоящая сука. Каких свет не видывал!

В Галининых глазах промелькнула паника. Не удержавшись, я отвесила ей пощечину и, сунув билет ей в карман, прошипела, словно змея:

— Лети сама в свою Москву, дура переделанная. А может, дурак. Я и сама не знаю, какого ты пола. Ни Он, ни Она. Наверное, Она Точно, ты среднего рода. И как я сразу не догадалась! Тебе не пол менять надо было, а мозги. У тебя же с головой не в порядке. Непонятно как только тебя из дурдома выпустили! Короче, я беру свою дочь и иду в Российское посольство. Я думаю, меня обязательно поймут и отправят на родину. Я знаю, что ты меня сдала, что ты с ними заодно. Только они мне за ребенка десятку обещали, а ты даешь штуку. Девять тысяч прикарманила, чтобы пол поменять, а может, чтобы пришить какой-нибудь хвост и ослиную голову?! Только знай, мне вообще никаких денег не нужно. Мне нужен мой ребенок. И скажи своим товарищам, если со мной что-то случится, их за это накажет Бог. Он все видит и обязательно наказывает таких скотов, как Лев и его дружки. А ты, сука продажная, ко мне близко не подходи! Я ничего не боюсь. Ни тебя, ни твоего пистолета. Так что член себе можешь не пришивать. Такой мутант, как ты, мне не нужен ни в каком виде. Мне вообще никто не нужен, кроме моей дочери!

Галина вздрогнула. Лицо ее было мрачнее тучи.

— Я знаю, как я сделаю деньги: если я доберусь домой, я возьму свою малютку и пойду по всем газетам, чтобы люди узнали об участи так называемых биологических матерей и их детей. Я все обойду. И газеты, и телевидение. Такой шухер наведу, можешь не сомневаться! А наше телевидение передаст материал телевидению США. Это же будет сенсация, скандал. Ох, какой же будет скандал! Ведь всем этим бизнесом правит мафия! Самая настоящая мафия! Уверена, что эта мафия торгует не только детьми, но и наркотиками и оружием. Они ставят нас, оступившихся, в безвыходное положение, в самые страшные условия. Ведь мы словно подопытные кролики. У нас нет ни денег, ни документов. Многие из нас не знают английского. В чужой стране нас не ждет ничего хорошего, потому что даже те, кого мы принимаем за своих друзей, в результате оказываются недругами. Я и до Владимира Познера дойду. Я из телеведущих только ему доверяю. Мне кажется, он честный и очень даже порядочный. Я уверена, этим займутся спецслужбы и тогда кое-кому несдобровать.

— Дура ты. Сама не знаешь, что говоришь, — тяжело вздохнула Галина. — Во-первых, я тебе сразу скажу, что никто и никогда мафию не пересажает. Это же годами налаженный бизнес. Как может государство приструнить мафию, если оно само мафия? А во-вторых, я тебя не предавала и никогда не предам. Зря ты на меня столько грязи вылила. Не заслуженно это.

— Тогда почему билет выписан только на меня одну? — спросила я холодным голосом. — Почему у меня кет никаких документов на Динку?

— Потому что документы на твоего ребенка будут готовы не раньше, чем через две недели. Ты хоть понимаешь, как это сложно?

— Понимаю. Тогда я останусь в Штатах вместе со своей дочерью еще на две недели, пока не будут готовы документы.

— Но это очень опасно. Ты даже не представляешь, как это опасно.

— А ты можешь себе представить, что я полечу одна?

Понимаешь, ты должна мне довериться, — возбужденно заговорила Галина. — У нас нет другого выхода. Если между нами не будет доверия, тогда вообще мы не выберемся из этой ситуации. Я хотела тебе все объяснить с самого начала, но ты даже не дала мне раскрыть рта. Ты летишь первая. А в это время я сделаю документы на твоего ребенка, улажу кое-какие свои дела и вылечу следом. Ты встретишь нас в аэропорту. Я договорился с одной милой, пожилой эмигранткой о том, что эти две недели девочка поживет у нее. Она живет тут, в пригороде. Это очень хорошая и чистоплотная женщина. Она будет следить за твоей дочерью. Ты можешь в этом не сомневаться. Я покачала головой:

— А почему я должна тебе верить?

— Потому что у тебя нет другого выхода, — глухо ответила Галина.

Я бросила взгляд на часы. Моя дочурка может скоро проснуться, она обязательно захочет есть. Что же мне делать? Я пыталась понять, осталась ли у меня хоть капля доверия к моей так называемой подруге. Хоть малая капелька… Возможно, она блефует и медленно, но верно копает могилу не только мне, но и моей дочери. А может, я ошибаюсь, сама себя накручиваю. И все же она была слишком утомлена и слишком растеряна.

Галина растерянно смотрела на меня своими большими усталыми глазами, в которых еще теплилась надежда, что я смогу ей поверить. Она догадалась, о чем я думаю, и произнесла уже более спокойным голосом:

— Если ты считаешь, что я пошла на сделку с твоими врагами, то ты ошибаешься. Я говорю тебе правду. Я и в самом деле не знаю, как они вычислили этот адрес. Я знаю, это довольно сложно, но ты должна приложить все усилия, чтобы мне поверить.

Я выдержала паузу и заговорила вновь:

— Хорошо, допустим, я тебе поверила. Но как мы пройдем мимо их машины с грудным ребенком на руках?

— Можно пройти через чердак и выйти из другого подъезда. Ольга, мы должны делать все быстро. Осталось не так много времени до отлета твоего самолета. Женщина, которая будет заботиться о ребенке эти две недели, уже ждет. Возьми листок бумаги и напиши адрес, по которому я должна привезти девочку.

— Какой адрес? — в забытьи спросила я.

— Ну твой, российский.

— Ах, российский…

Перед моими глазами все поплыло, но я взяла себя в руки и на тетрадном листке и непроизвольно написала давно заученный адрес: «Город Москва. Улица Академика Скрябина.

Галина прочитала и внимательно посмотрела на меня:

— Это чей адрес?

— Папки.

— Какого папки?

Нашего. Не могла же Динка появиться на свет от воздуха. У нас есть папка. Он живет на улице Академика Скрябина.

— А ты уверена, что он там живет?

— Не совсем. Может, его убили. Может, его уже нет в живых…

— Он у вас бандит, что ли? С чего его могут убить? Чем он занимается?

— Не знаю, — произнесла я обреченно.

— Как это не знаешь?

— Не знаю и все.

— Хорошенькое дело! Не знаешь, от кого рожаешь!

— Я от него не рожала. Он наш названый папка.

— Я тоже могу быть вашим названым папкой, — ревниво сказала Галина.

— Папка у нас один, — отрезала я. — Господи, я ведь ничего про него не знаю. Ничего Может, его и в самом деле в живых нет. Мы бы с Динкой хоть к нему на могилу сходили.

— Ты напиши еще какой-нибудь адрес. А то мне кажется, что этот адрес какой-то неопределенный.

— Неопределенный? Да, конечно…

Я выхватила у Галины листок и написала подмосковный адрес своей матери.

— Вот тут моя мама живет.

— Она знает, что ты уехала в Америку продавать своего ребенка?

— Знает.

— И как она на это отреагировала?

— А как она могла отреагировать? Плохо, конечно. Что было делать? Наш поселок вообще вымирает. У нас все предприятия позакрывали, люди заработную плату годами не видят. Здоровые мужики спиваются оттого, что не могут прокормить свои семьи. Дети шоколадку только по великим праздникам получают, а баночка с пепси-колой им во сне снится… Каждый второй ребенок недоразвит или болеет. Что могла сказать моя мать?! Она с утра до ночи пашет, а в день рождения даже торт не может себе позволить купить. Молодежь вся наркоманит, потому что ею никто заниматься не хочет. Учиться смысла нет, все равно работы потом не найдешь.

Галина взяла меня за руку и улыбнулась сквозь слезы:

— Извини. Если ваш папка погиб, я обязательно помогу поставить ребенка на ноги. Ведь вы же мне родные. И ты, Динка. Слышишь?! У меня в Москве есть квартира, да и деньги будут.

Проснулась малышка и потребовала есть. Мы с Галиной тупо уставились друг на друга.

— У нас ничего нет, — сказала я и тихонько всхлипнула.

— Попробуй что-нибудь выцедить из груди.

— Да пусто там!

— Но ты попробуй.

Я взяла малышку на руки и надавила на свою грудь. Из посиневшего соска не появилось ни капли. Динуля нервничала и больно кусала сосок своими деснами.

— Нет молока, — обреченно пробормотала я. — Сделай хотя бы кипяченой воды.

Галина бросилась на кухню и налила бутылочку теплой кипяченой воды. Взяв бутылочку, я сунула ее Динульке в рот и зашептала:

— Пей, доченька. Попей, — и с мольбой посмотрела на Галину.

— Надо что-то делать. Она же не может наесться водой.

— У нас только один выход, о котором ты знаешь, — сказала она.

Я поняла, что у меня в самом деле нет другого выхода.

Глава 15

Дальше все происходящее напоминало дур ной сон. Попив водички, малышка успокоилась и внимательно смотрела на меня, будто чувствовала, что мы скоро расстанемся. Она словно старалась меня запомнить, чтобы потом, спустя годы, вспомнить ту непутевую женщину, которая произвела ее на свет. Пока Галина собирала детские вещи в спортивную сумку, я смотрела на свое дитя и плакала. Слезы капали ей на личико. Она морщилась, но все же не издавала ни звука, понимала, что сейчас нужно вести себя тихо. Я ласково гладила ее маленькую щечку и боялась даже представить себе страшные муки ожидания встречи с ней. Глядя на свою кроху, я понимала, что мое сердце отныне принадлежит только этому существу и никому больше.

Жизнь, которой я жила до рождения своей дочери, казалась пустой и бессмысленной. А теперь… Теперь я попала в волшебное царство ребенка. Изменились даже мои сны. Мне снились персонажи сказок, все было ярким, солнечным. И мой новый мир был создан этим маленьким сердечком… Безграничная любовь переполняла меня, я узнала новое чувство — чувство ответственности за другую судьбу.

— Прости меня. Если можешь, прости, — словно в бреду не переставала шептать я и каждую секунду целовала свою дочурку. — Прости. Господи, прости…

— Да что ты так убиваешься? — возмутилась Галина. — Вы же увидитесь ровно через две недели.

— Увидимся?!

— Конечно!

— Две недели — так долго…

— Это тебе только кажется. На самом деле они пролетят так, что ты и глазом не успеешь моргнуть.

Подняв голову, я посмотрела на Галину и запричитала:

— Галенька, миленькая моя, а может, мы сдадим этот билет и я поживу у этой эмигрантки вместе дочерью, пока Дине не сделают документы? Может, я вместе с ней полечу?

— Нет, — сухо отрезала Галина.

— Но почему?

Потому, что это очень опасно. Потому, что в целях твоей же безопасности сначала надо будет вылететь тебе, а затем Динке. Доверься мне. Ты понимаешь, что за тобой и твоей дочерью охотится мафия?! Ты хоть это понимаешь?! Нужно выбираться поодиночке, и так, чтобы никто не догадался. Ты должна будешь переодеться, надеть парик.

Галина достала из шкафа пакет и высыпала его содержимое на пол. Какой-то смешной, кудрявый парик, незамысловатая одежда…

— Зачем все это?

— Затем, чтобы тебя не узнали. Они могут следить за московскими рейсами. Их внимание будут привлекать все одинокие женщины с грудными детьми. Твоя персона не должна никого заинтересовать.

Передав Динульку на руки Галине, я быстро переоделась и натянула парик. Затем подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Да уж, в этом парике меня не узнает ни собственная дочь, ни родная мать.

— Галина, но ведь на фотографии загранпаспорта я совсем другая!

— Ну и что? На фотографиях мы все другие. Я так вообще пол поменяла. Все течет и все изменяется.

Как только я подошла к дочери, она горько заплакала. Видимо, моя новая внешность совсем не понравилась ей.

— Успокой ребенка. Она должна уснуть. А я поищу на кухне корзину, — сказала Галина.

— Какую корзину?

Обыкновенную — плетеную. Не пойдем же мы по улице с ребенком на руках. Положим ее в корзину на мягкое полотенчико, накроем марлечкой. Никто и не догадается. Самое главное, чтобы она не плакала.

Я взяла доченьку на руки и стала баюкать.

— Галя, только не забудь ее накормить! — крикнула я.

— Не забуду.

— Это нужно сделать как можно быстрее!

— Не переживай! В первой попавшейся кафешке купим детскую смесь, — донеслось из кухни.

— Только бутылочку не забудь!

— Не забуду.

— А ты помнишь, как смесь разводить?!

— Я все помню, перестань волноваться!

— А у этой пожилой эмигрантки, у которой поживет моя Динка эти две недели, есть внуки?

— Есть.

— Она их нянчит?

— Да, ей их привозят на выходные.

— Получается, что опыт общения с детьми у нее есть?

— Еще какой!

Галина вышла их кухни с большой плетеной корзиной, на дне которой было постелено махровое полотенце, и обняла меня за плечи.

— Ну успокойся, возьми себя в руки. Я же тебе говорю, все будет нормально.

— Как я могу не переживать, я же мать, — с укором сказала я.

— Я тоже не посторонний человек.

— Еще скажи, что ты отец.

— А почему бы и нет! Вот поменяю пол и стану Динульке вместо отца…

— Господи, как у тебя все просто…

— А чего усложнять…

— В самом деле, чего усложнять, — проговорила я сквозь слезы и поцеловала засыпающую дочку в лоб. Всем своим существом я ощущала, что она стала для меня всем, она неотделима от моей жизни. — Мое счастье, мое… Господи, откуда только берутся изверги, которые могут делать деньги, превращая живое трепетное существо в набор отдельных органов, продавая малюсенькую печень, микроскопические почки и это маленькое, беззащитное детское сердечко… Господи, как же это страшно!

Я плакала, целовала свое дитя, просто физически ощущая, как подходит момент нашего расставания. Две недели, проведенные в разлуке, будут полны страдания и муки. Как, наверное, мягко и радостно рожать ребенка для любящего, преданного мужа, который заботится о твоем здоровье и полон благодарности за подаренное ему чудо. Мне же ребенок достался самой дорогой ценой и стал единственным счастьем в этой жизни. Я никогда не пожалею о том, что из-за него Мне пришлось пережить смертельную опасность родовых мук — дикую нечеловеческую боль, разрывающую все тело. Я готова была испытать и большее, чтобы избавиться от глубокого чувства вины за то, что я когда-то согласилась продать его.

Когда моя дочь вырастет, я обязательно расскажу ей все. Может быть, тогда спадет с моей души груз, который мне придется нести долгие и долгие годы. Я расскажу ей все, и она обязательно меня поймет, простит и не станет презирать, хотя мой поступок достоин презрения.

— Ольга, пора, — послышался голос Галины. — Иначе опоздаешь на самолет.

— Да, конечно, — пробормотала я и положила спящую доченьку в корзину.

Осторожно подняв корзину, Галина дружелюбно чмокнула меня в щеку и очень тихо произнесла:

— Все будет хорошо. Больше нет времени прощаться.

— Прощаться?!

— Ну да, на две недели.

Галина достала конверт, извлекла оттуда доллары и протянула мне.

— Это мне?

— Конечно, тебе. Извини, тут ровно тысяча. Больше пока нет.

— Спасибо.

— На здоровье, — зачем-то съязвила Галина и дала мне висящие на брелке ключи.

— А это зачем?

Это ключи от московской квартиры, которую я снимаю. Там проплачено еще на два месяца вперед. Вот адрес.

Сунув дары Галины в карман, я посмотрела на нее благодарным взглядом и произнесла еще раз:

— Спасибо.

— Да не за что. Эти ключи на тот случай, если ваш папка с улицы Академика Скрябина убит или по каким-либо причинам не захочет тебя принять. Нам пора.

Услышав последние слова, я вздрогнула и ощутила чудовищную пустоту. Я напряглась, стараясь понять, что же это такое — дыхание смерти или дыхание бессмертной любви…

— Нам пора, — повторила Галина и взяла меня за руку. — Пойдем, пока малышка спит.

— Пойдем, — прошептала я, глотая слезы, и на ватных ногах направилась к выходу.

Мы осторожно вышли» на лестничную площадку и прислушались. В подъезде было тихо, а это значило, что мы могли приступать к осуществлению своего плана. Галина постаралась меня взбодрить и как-то по-отечески прошептала:

— Ты смелая, умная и отчаянная женщина. Ты все делаешь правильно. А я помогу, обязана помочь и тебе, и твоему ребенку.

Эти слова придали мне сил. К счастью, лестница, ведущая на чердак, была не очень крутой, но, забравшись на самый верх, мы все же вынуждены были немного постоять и перевести дыхание.

— Динуля, умница, спит, — дружелюбно сказала Галина и переложила корзину в другую руку.

— Может, я понесу? Ты устала.

— А чего там уставать? Она весит-то три с небольшим килограмма. Вот когда она начнет расти, тогда намаешься.

— Просто я с ней теперь так долго не увижусь…

— Тоже мне долго! Каких-то две недели.

Мы двинулись дальше. На чердаке была целая куча хлама, поэтому приходилось идти крайне осторожно. Моему возмущению не было предела.

— Боже мой! Казалось бы, американский дом, а сколько же тут всякой дряни. А все кричат — цивилизация, цивилизация…

— У них тут такие свалки, что тебе и не снилось. Есть целью кварталы для нищих и бомжей. Грязи по колено, а дышать так вообще нечем.

— И что, никто не убирает?

— Никто. В эти кварталы вообще редко кто ходит.

— А ты там была?

— Да, пришлось однажды. Пренеприятное зрелище, я тебе скажу.

— И что ты там делала?

— Да так, искала одну прооперированную дамочку.

— Что еще за дамочка?

— Такая же, как я. Она раньше была мужчиной, а стала женщиной. Мне нужно было с ней поговорить. Посмотреть результат операции, выяснить ее психологическое состояние.

— Зачем?

— Затем, что мы с ней очень похожи. Вернее, у нее такая же судьба, как у меня. Мне ее адрес в клинике дали.

— Послушай, если ока позволила себе сделать операцию… — Я буквально прервала свою мысль и широко открыла глаза. Затем помолчала несколько секунд и растерянно пожала плечами. — Значит, у нее должны быть деньги.

— Она из состоятельной семьи.

— Тогда, какого черта она делала в квартале для нищих?

— Она ушла туда жить.

— Жить?!

— Да. Понимаешь, она сделала операцию, перенесла много боли и мук, а затем поняла, что сотворила ошибку.

— Ошибку?!

— Ну да. Она просто ошиблась.

— Ничего себе ошибочка! Она не понимала, что делает?

Она все понимала. Тут сошлось очень много различных факторов. Виновато ее окружение, виноваты специалисты, которые разрешили сделать операцию. Понимаешь, до смены пола этот парень воспитывался в богемной актерской среде, где гомосексуализм и транссексуализм нормальны и даже считаются признаком особой одаренности. Видимо, в его природе все же были заложены чисто мужские гены, но то окружение, в котором он находился, подтолкнуло его к этому ошибочному решению. Психологи недостаточно хорошо с ним разобрались и дали свой вердикт — разрешили операцию. Они способствовали этой ошибке, ему нужно было не хирургическое вмешательство, а хороший психолог. Когда его прооперировали и он стал девушкой, он осознал, что то, на что он решился, заблуждение.

— Так может, ему или ей обратно прооперироваться?

— Это такая ломка организма, хуже чем у наркомана! Она не выдержит. Вот и ушла в квартал нищих. Соорудила себе нехитрый домик из картонных коробок и поселилась там.

— А как же ее богатые родители?

— Они считают ее пропавшей без вести. Объявили розыск. Только они и сами не знают, кого теперь искать — сына или дочь. А найти ее просто невозможно. В эти убогие кварталы почти не заходит полиция. Живущие там люди не имеют ни паспортов, ни каких-нибудь других документов.

— Так она теперь будет там до конца жизни? Она же сбомжуется вконец.

Не знаю. Но мне показалось, что ее все устраивает. Понимаешь, чтобы решиться на такую операцию, нужно иметь огромную силу роли, а она стала какой-то безвольной. Очень много пьет. Слишком много. Я когда в первый раз ее нашла и увидела ее домик, чуть было не упала.

— Я бы эти операции вообще запретила. Если матушка-природа сделала тебя мужиком, будь мужиком до конца жизни. А уж если ты родился женщиной, будь ею и не забивай себе голову проблемами подобного рода.

— Хорошо говорить! Я очень рада, что судьба не наградила тебя такими проблемами. Но в жизни бывает и по-другому.

Дойдя до конца чердака, мы остановились и посмотрели друг на друга в упор. При всем желании я не могла скрыть все нарастающего волнения.

— Сейчас нам нужно разделиться, — приказным тоном отчеканила Галина. — Не забывай, что машина стоит во всем у другого подъезда, братков вряд ли заинтересует, кто выходит из этого. Иди уверенно и не оглядывайся назад. Пройдешь один квартал и жди меня у мебельного магазина.

— А ты?

— Я пойду следом за тобой. Вернее, минут через пять.

— А может, ты пойдешь первой?

— Нет. Я Должна быть уверена, что с тобой все в порядке. В конце концов меня вообще никто не знает.

— Странно все же, что, не зная тебя, знают твою квартиру.

— Я же сказала, что не могу найти этому объяснения. Давай иди и будь умницей. У тебя все получится.

Я слегка приподняла марлечку и посмотрела на спящую малышку. Она мирно посапывала и даже не представляла, через какие трудности предстоит нам с ней пройти.

— Ну хватит. Не нужно трогать ребенка, пока он спит. Если проснется, захочет есть, что мы тогда будем делать? Главное, чтобы Динуля не закричала в тот момент, когда я буду выходить из подъезда. Иначе беда. Я думаю, что кричащая корзинка привлечет внимание не только братков, но и случайных прохожих. Поэтому давай-ка двигай вперед!

Я цеплялась за любой повод отодвинуть минуту расставания.

— Галина, а что ты будешь делать, если в тот момент, как ты выйдешь из подъезда, Динулька заревет?

— Если ты отлипнешь от этой корзины к хоть немного зашевелишь нитками, то она не разревется. Ты свои материнские чувства будешь потом проявлять. Сейчас не время.

Обреченно понурив голову, я спустилась на этаж.

Глава 16

День был прохладным и пасмурным. Черные тучи совершенно закрыли солнышко, вот-вот пойдет дождь. Я слегка съежилась, стараясь унять озноб. Что-то матушка-природа не очень заботилась о том, чтобы я поскорее попала домой. В любую минуту погода могла стать нелетной. Не оглядываясь на машину братков, я направилась в сторону мебельного магазина. Самое главное идти прямо и никуда не сворачивать. Именно так объяснила Галина. Именно так. В голове рисовались страшные картины, от которых хотелось кричать и биться в истерике: Галина, выбегающая из подъезда с кричащей корзиной, которая моментально привлекает внимание братков. — Или прохожие, отозвавшиеся на крик девочки и вызывающие полицию…

Я слегка замедлила шаги постаралась прислушаться к тому, что творится у меня за спиной. Звука подъезжающей машины не было, а это значит, что за мной никто не поехал и меня никто не узнал. Я хотела обернуться, но решила, что это очень рискованно, и не стала этою делать. Если меня нельзя узнать сзади, то это не значит, что меня нельзя узнать спереди. Я могу скрыть свои волосы париком, изменить походку, но я не могу изменить свое лицо. А оно у меня слишком яркое и довольно запоминающееся.

Шумная, бесконечно длинная улица… Море машин и прохожих, спешащих по своим делам. Где-то на этой улице должен быть этот мебельный магазин. Где-то здесь, рядом. По крайней мере я знаю слово «Мебель» по-английски. Интересно, Галина уже вышла или выжидает? Только бы Динулька не разревелась…

Увидев мебельный магазин, я зашла и села на мягкое кожаное кресло, стоящее в холле. Я взяла один из журналов, лежащих на столике, и принялась листать. Перед глазами плыло, я не видела никаких картинок и уж тем более строчек, украдкой поглядывала на огромные стеклянные двери — и ждала появления Галины с плетеной корзиной в руках.

Но ее не было. Томительное ожидание становилось настоящей пыткой, раздирающей и без того израненную душу.

— Не сдержавшись, я закрыла лицо руками и тихонько заплакала. Там, на чердаке, я боялась думать о том, что я видела свою дочь в последний раз в жизни, но теперь эти мысли приходили помимо моей воли. Весь запас любви, вся моя способность любить были отданы этой крошке. Я поняла, что устала быть сильной, устала притворяться. Ведь на самом деле я ужасно слабая. Справа была зеркальная стена. Непроизвольно повернувшись, я увидела свое отражение и отшатнулась. Огромные мешки под глазами, черные круги от хронического недосыпания… Перекошенное от страха лицо, трясущиеся губы… Выглядела довольно страшно. Но мне было наплевать и на размазанную косметику, которая не смывалась в течение нескольких дней, на свое распухшее от слез лицо. Я думала только о своей дочери, о том, что я отдала бы все на свете, чтобы ее увидеть. Хотя, если разобраться, отдавать-то мне особо и нечего. В стоящее рядом со мной кресло сел какой-то мужчина и поставил на журнальный столик два бокала коктейля со льдом. Угошайтэсь, — произнес он приятным голосом на ломаном русском языке.

— Это мне? — удивилась я.

— Вам» Если вы обернешься назад, то есть бар. Я сидел там долго и наблюдал за тебя. Ты плачешь, и мне хочу тебя развеселить, и сделать легче. Я угощать тебя мой коктейль.

— Спасибо. Мне ничего не нужно, — сухо ответила я.

Иностранец не вызывал во мне ничего, кроме раздражения. Может быть, в другой ситуации все бы было совсем по-другому, но толь ко не сейчас.

— Мне ничего не нужно, — повторила я. — Я хочу побыть одна.

— Меня зовут Сэм. Я американец. Я работа в области компьютерная игра. Я очень хорошо знаю русский язык. Мне всегда нравится русская девушка. Я был Москва два раза Мне нравится русская душа. Она широкая и добрая.

— То-то вы на ней руки и греете, — произнесла я злобно и придвинула к себе коктейль, решив, что алкоголь хоть немного успокоит нервы.

— Я рад, что ты приняла мой угощение, — расплылся в улыбке американец.

— Хочешь, я тебе за него заплачу? У меня есть деньги, — сказала я все так же зло. — У меня есть баксы.

Вынув из стакана трубочку, я залпом выпила все его содержимое до дна. Иностранец открыл от удивления рот и смотрел на меня ничего не понимающим взглядом. Затем присвистнул и рассмеялся, сопровождая свой смех бурной жестикуляцией.

— Я знал, что русский мужик пьет, но не знал, что так может пить русская девушка! — произнес он восторженно.

— Ты не видел, как пьет русский мужик! Он не пьет эти слабоалкогольные коктейли. Он пьет водку. И пьет он ее литрами.

— О! Литрами. Организм может отравиться.

— Ничего, не травится. Бывают, конечно, случаи, но редко. Ему сколько ни наливай, все мало. А если ему самогон показать или шило, то его вообще за уши не оттащить.

— Шило?!

— Это такая ядреная смесь, похлеще всякого самогона. Взрывоопасная.

Американец вновь расплылся в улыбке и протянул мне свой коктейль:

— Выпей, тебе станет легче.

Я действительно почувствовала себя легче и не стала отказываться. Взяв у него стакан, я снова посмотрела в сторону входных дверей. Никого. Господи, ну почему так долго! Ведь тут совсем рядом. Всего один квартал. Американец взял мою руку и дружелюбно по ней похлопал:

— Выпей. Ты очень смешно пьешь. Мне приятно, что я веселить хоть один грустный русский девушка. Я рад этому. А баксы не надо. У меня есть доллар. Это презент Америка России.

Ну если наш разговор происходит на высоком международном уровне и такое мощное государство, как Америка, делает России презент, то баксы тут и в самом деле не нужны. Представим, что этот коктейль халявная гуманитарная помощь, а наша страна обожает принимать помощь с любой стороны, откуда бы она ни шла, — произнесла я и осушила бокал своего соседа буквально в считанные секунды. Американец не отрывал от меня глаз и с восторгом следил за этой процедурой.

— А как же лед? — спросил он недоуменно.

— Какой еще лед?

— В бокале был лед.

— Надо же, а я не заметила…

Я ощутила легкое головокружение. Слабоалкогольный коктейль подействовал, видимо, я была измотана до предела. У меня выступили пьяные слезы. Я больше не могла молчать, мне необходимо было выговориться.

— Знаешь, мне постоянно не везет, — начала я. — Если ты не понимаешь, о чем я говорю, то не напрягайся и особо не вникай, это не твои проблемы. Тебе повезло. Ты родился в нужном месте и в нужное время. У вас живут плохо только те, кто не хочет работать. Да и то они нормально себя чувствуют на пособие по безработице. Видно, больше не надо…

Американец не к месту улыбнулся и закурил. Мне было совершенно наплевать, понимает он то, о чем я говорю, или нет.

— Знаешь, а я здесь изменилась, — продолжала я. — В самом деле, очень сильно изменилась. У меня появились совсем другие ценности, о которых я не догадывалась раньше. Хотя, если разобраться, то раньше у меня вообще не было никаких ценностей. Я понимаю, что сейчас я очень страшная, но ты не обращай внимания на мою внешность. В твоей американской тепличной голове никогда бы не уложилось то, что я пережила за эти дни. Главное, что я изменилась не в худшую сторону. Понимаешь, не в худшую, а в лучшую.

Вновь посмотрев на входную стеклянную дверь, я увидела, что пошел дождь. Да и дождем его было трудно назвать — самый настоящий ливень с холодным порывистым ветром. Одинокое дерево у входа. Казалось, еще немного и оно упадет. Тайфун был не только в моей душе, он был и на улице.

— Вам плохо?

Американец наклонился ко мне совсем близко, глядя своими испуганными глазами.

— Нет. Просто дождь.

— Ты боишься дождь?

— Дождя боюсь не я, а маленькие дети.

Но ты уже большая девочка. Дождь тебя не пугать. Лучше бы я была маленькая! Знаешь, чего я боюсь? Боюсь, что мне придется вернуться и я увижу, что никого нет. Ни Галины с корзиной, ни машины с братками. Ничего… Она говорила, что очень меня любит и никогда не предаст. Она стала женщиной, а есть такая вещь, как женская солидарность. И все же у нее мужская психология. Медицина не всесильна. Ей Смогли поменять пол, паспорт, но так и не смогли поменять психологию. Она не лесбиянка, но ей по-прежнему нравятся женщины. Она пожалела о том, что с собой сотворила. Пожалела. Ой, как же сильно она пожалела!

Я с размаху ударила кулаком по столу, чем привела американца в замешательство. Он даже вздрогнул.

— Ты же ничего не знаешь, — судорожно замотала я головой. — Да что ты вообще знаешь? Ничего! Неужели у меня никогда не будет нормальной жизни? Ты когда-нибудь ощущал страх? Хотя бы раз? Только не такой, как бывает у всех, а настоящий, похожий на ужас. Я не знаю, что мне делать. Кричать от собственного бессилия, на себе рвать волосы?!

— Тебе надо лечить? — спросил перепуганный американец. — Может, взять еще коктейль?

— Да пошел ты к черту вместе со своим коктейлем! Думаешь, если я напьюсь, то заглушу свою боль?! Я уже пробовала, и у меня ничего не получилось. Нет такого лекарства и никогда не было. Еще не придумали, — я окончательно упала духом. — Знаешь, до поездки в Америку я была совсем другая. Меня вообще ничего не волновало. Никто не мог достучаться в мое сердце. Никто. Я жила сама по себе. А теперь, теперь все совсем по-другому. У меня есть дочь. Понимаешь, дочь. Она красивая, чудная, но еще совсем крохотная. Я очень ее люблю. Ты даже не представляешь, как я ее люблю! У тебя есть дети?

— Нет, — покачал головой американец. — Пока нет.

— Тогда ты ни хрена не поймешь.

— У меня есть младший брат, — сказал американец.

— Это совсем другое. Ребенок, это ребенок… А братья или сестры… Знаешь, меня разлучили с ребенком. Ну скажи, разве можно разлучать мать дочерью?! Конечно, нет. А эти гады… Им все равно, потому что в них нет ничего человеческого. Ничего… Возможно, это Божье наказание за то, что еще совсем недавно я мечтала от нее избавиться.

Замолчав, я представила себе злосчастную плетеную корзину, лежащую в ней сонную малышку и с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Меня буквально трясло.

— Тебя мороз?! — испугался американец.

— Это не от холода.

Не сдержавшись, я опустила голову и тихонько заплакала. Он растерянно взял меня за руку и нежно ее погладил. От этого теплого и дружеского жеста я почувствовала себя еще хуже и зарыдала во весь голос.

— Я отчетливо понимала, — из моей жизни исчезло настолько важное, что и все мое дальнейшее существование становилось бессмысленным. Я никогда не свыкнусь с мыслью о том, что у меня больше нет дочери. Воспоминания о том, что я бросила ее на чердаке с совершенно чужой женщиной, которую так глупо посчитала своей подругой, никогда меня не покинут, и я не смогу ходить по земле с таким страшным грузом на душе, — есть, спать, смотреть телевизор, встречаться с мужчинами, притворяться, врать самой себе и делать вид, что все хорошо. Ведь я сама бросила свое дитя на произвол судьбы. Теперь мне не нужно рассказывать, что такое настоящее горе. Теперь я знаю это непонаслышке.

— Хорошая погода, — напомнил о себе американец и потрепал меня по плечу.

Я подняла голову и увидела, что дождь прекратился, ветер стих и выглянуло солнышко.

— А это точно мебельный магазин? — спросила я.

Он расплылся в улыбке, галантно продемонстрировав блистательную фарфоровую челюсть, чем натолкнул меня на мысль о том, что в Америке и вправду все смеются по поводу и без него.

— Магазин занимать второй этаж. А первый — бар.

— А может, тут рядом есть еще один мебельный магазин?

— Есть, но он не рядом. Нужно пройти.

— Сколько?

— Что?

— Я говорю, сколько нужно пройти?

— Километров пять.

В этот момент входные двери распахнулись и на пороге появилась растрепанная и промокшая Галина с плетеной корзиной в руках. Я бросилась навстречу.

— Поосторожнее, Динку разбудишь! — не на шутку перепугалась она.

— А ты почему так долго?! Тут идти ровно пять минут. Где тебя черти носили?

— Ты видела, какой был дождь?

— Видела. Ну и что?

— Ничего. Если бы я в такой дождь с ребенком пошла, у малышки уже было бы воспаление легких.

— Так дождь черте когда пошел, а что ты делала до этого?

— Я кормила ребенка.

— Где? — уже тише спросила я.

— В одной забегаловке. Динка проснулась и начала кричать, что мне оставалось делать? Пришлось ее накормить.

— Ну и чем ты ее накормила?

— Конечно, смесями, чем же еще…

Я подошла к корзине и тихонько приподняла марлю. Малышка мирно покапывала. Рядом с ней лежала бутылочка со смесью, закутанная в небольшое столовое полотенце, в ногах — уже распакованная пачка памперсов.

— Вот и памперс новый надела, — продолжала оправдываться подруга. — Она еще навалила целую кучу. Девчонка растет прямо на глазах. Ходит по большому, как хороший мужичок.

— Сам ты мужичок, — рассмеялась я и протянула руки к корзине.

— Ты чего?

— Ничего. В конце концов это мой ребенок, я хочу сама его нести.

— Послушай, а к тебе братки на хвост не сели?

— Они вообще не обратили на меня никакого внимания.

— Это хорошо. А то я уже подумала…

— И что ты подумала?

— Я подумала, что ты меня продала.

— Дура, ты. Дура. Ничего ты так и не поняла.

— Поняла. Еще как поняла, — счастливо улыбнулась я, прижимая корзину к груди.

— И что же ты поняла?

— Я поняла то, что ты настоящая подруга и что я очень сильно тебя люблю.

— А еще?

— А еще, что я беру все свои слова обратно. Бее до единого. Клянусь. И прошу у тебя прощения за то, что могла в тебе усомниться. Ей-богу, прости.

— Прощаю, — Галина слегка приобняла меня за плечи и прошептала: — Знаешь, когда мы с Динулькой приедем к тебе, я сделаю все возможное, чтобы вернуть все на свои места. Я верю, настанет время, когда я стану для тебя не только подругой, но и самым настоящим другом, а может быть, и кем-то более близким.

Спасибо тебе за все, что ты для меня делаешь. — Я совершенно успокоилась и подмигнула не сводящему с нас глаз американцу.

— А это что за супермен? — ревниво спросила Галина.

— Это Сэм.

— Какой еще Сэм?

— Самый обыкновенный. Я с ним познакомилась, пока ждала твоего возвращения.

— Хорошенькое дело! Получается, тебя вообще ни на минуту оставить нельзя. Пока я кормила голодного ребенка, подмывала его грязную ташку и меняла ему памперс, ты не теряла времени даром и завела интрижку.

— Это была не интрижка, а разговор по душам. Я уверена, что Сэм не понял и половины из того, что я ему рассказала. У него же свой, американский, ум, который никогда не постигнет русскую душу.

— И нечего ему ее постигать. Твоя душа должна быть открыта только для меня. А для всех других это должны быть самые настоящие потемки. Господи, Галька, какая же ты ревнивая…

— С тобой разве возможно быть не ревнивой, — тихонько рассмеялась она. Затем стрельнула в сторону американца взглядом, полным ненависти, и, взяв меня за руку, направилась к выходу.

Галина остановила такси, сказала одно-единственное слово: «Аэропорт» и протянула таксисту какую-то купюру.

— Пора прощаться. До отправления самолета осталось не так много. — Она смотрела на меня глазами, полными слез.

— Галя, ты это серьезно?

— А как же Динка?

— Давай корзинку мне. Теперь о Динке буду заботиться я.

— Ты?

— Ну и не только я… А еще та женщина, о которой я рассказывала. Ну что ты стоишь, как умалишенная?! Время идет. Уже деньги капают. Таксист счетчик включил. Мы же уже с тобой тысячу раз все обговорили. Опоздаешь на самолет.

Я стояла как вкопанная, вцепившись в корзину:

— Галина, а может, мы все переиграем?!

— Что именно?

— Я же сказала — все.

— Говори прямо! Что ты ходишь вокруг да около! — Галина заметно нервничала.

— Я и говорю. Поедем в аэропорт, сдадим мой билет, а две недели я поживу у этой женщины вместе дочерью?

Ольга, но я уже просто устала тебе объяснять, что это очень опасно. Ты даже не представляешь, насколько опасна твоя затея. Если ты остаешься, ты ставишь под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь этой маленькой девочки. Сейчас ты думаешь только о себе и о своей боли, но совершенно не думаешь о ребенке. Это эгоизм. Понимаешь, самый настоящий материнский эгоизм!

Я бросилась на шею к своей подруге, она крепко меня обняла.

— Ну все, прекрати, а то уже вся улица смотрит, — шепнула Галина. — Садись в машину и езжай. Зайдешь в зал регистрации, подойдешь к той секции, где идет регистрация на Москву. Все остальное ты знаешь. Деньги и ключи от квартиры у тебя есть. За дочь не переживай. Она в надежных руках, — сказала она, забирая корзину.

— Господи, но почему же так быстро… Я хочу еще побыть с ней…

— У тебя с твоим ребенком впереди целая жизнь. Тебе нужно его на ноги поставить, а это нелегкое дело. Ты должна быть очень терпеливой, мудрой, рассудительной женщиной. И немедленно прекрати плакать. Ты вызываешь подозрение. К нам может подойти полицейский и поинтересоваться, что происходит и что там у нас в корзине. У нас же вообще нет никаких документов на ребенка! Нас могут арестовать. Само по себе подозрительно, что мы не возим его в коляске, а носим в корзине.

— Ты только ее береги! — сказала я, с мольбой глядя на Галину. — Слышишь, береги. Никому не давай в обиду.

— Можешь быть уверена. Не дам.

Когда такси тронулось, я высунулась по пояс в окно и закричала:

— Слышишь, береги малышку! Как зеницу ока!!! Ты мне поклялась! Помни про женскую солидарность! Учти, мне без нее не жить! Понимаешь, не жить!

— Все будет хорошо!!! — донеслось до меня.

Силуэт высокой женщины с мужиковатыми повадками становился все меньше и меньше, а вскоре исчез совсем.

Глава 17

В аэропорту я быстро прошла регистрацию и направилась в зал вылета. Присев в свободное кресло, я посидела в нем несколько минут и поняла, что совсем не могу сидеть на месте. Я прошла вместе с другими пассажирами в галерею и огляделась.

Неожиданно появилась до боли знакомая иномарка. Из машины вышел Лев и помахал мне рукой.

— Привет! — громко прокричал он.

— Привет, — едва смогла выговорить я.

— А я тебя везде ищу!!

— Зачем?

—"Как это зачем? Хотел тебе подарить роскошный букет и пожелать удачного вылета. Видишь, погода наладилась, солнышко вышло. Значит, самолеты будут летать, ничто им не помешает.

Лев полез в машину, достал букет цветов, размахнулся, что было сил, и закинул букет на балкон. Я наклонилась и осторожно его подняла. Красивая, блестящая упаковка и странное соединение несовместимых цветов — розы, тюльпаны, мимозы и полевые цветы.

— Красивые?! — выкрикнул Лев, не переставая улыбаться.

— Красивые, — буркнула я. — С чего такое внимание к моей персоне?!

— Чтобы у тебя остались хорошие воспоминания об Америке!

Я смотрела на сияющее лицо Льва и не могла понять, чему он так радуется. В его поведении было что-то странное. Это настораживало. Объявили вылет на Москву.

— Твой вылет объявили, слышала?!

— Слышала. Сейчас пойду.

— Удачного тебе полета!!! Флаг в руки и барабанные палочки на шею!!!

— Придурок! — крикнула я. — Придурок! Ничего, тебя еще Бог накажет. По тебе давным-давно тюрьма плачет!

Лев заржал, словно лошадь, залился алой краской от смеха.

— Идиот! — вновь крикнула я.

— У меня для тебя еще один сюрприз! — смеялся он, открывая заднюю дверь машины. То, что я увидела, повергло в шок. Из машины вышла… стукачка, которую Галина с Диной похоронили в лесу, и посмотрела на меня пристальным взглядом. Схватившись за перила, я уставилась на нее, словно на привидение. Выглядела она намного хуже, чем раньше.

Землистый цвет лица, черные круги вокруг глаз.

— Ты?! — с трудом выдавила я. Глядя на стукачку глазами, полными ужаса, я, как утопающий, хватала воздух ртом. — Откуда ты взялась? Ты же покойница! Тебе же нужно лежать в могиле!

— Сама лэжи в свой могила, — глухо проговорила стукачка. Она как-то неестественно помахала мне рукой, наклонилась к машине и достала плетеную корзину, из которой доносился громкий детский крик. Стукачка злорадно рассмеялась.

Меня затрясло так, что я едва устояла на ногах.

— Закрой рот, мертвая американская дура! — пробормотала я, словно в бреду.

Я не хотела верить, что в корзине лежит моя маленькая беззащитная дочь… Мое, подаренное Богом, чудо… Мое настоящее и мое будущее. Может, это просто похожая корзина, а в ней чужой ребенок… По-другому просто не может быть… ведь на свете существует настоящая дружба и настоящая женская солидарность. — Но один из братков, которого я раньше видела со Львом, вытолкнул из машины Галину. Она стояла ни жива ни мертва и боялась посмотреть в мою сторону.

— Галина, а ты сука!!! Господи, какая же ты сука!!! — закричала я так, что чуть было не оглохла сама от собственного же пронзительного крика.

Она подняла голову, и наши взгляды встретилась.

— Сука!!! Ах ты сука!!! Неужели ты меня продала?! Неужели продала?! Хитрая продажная тварь! Как же ты могла?! Как у тебя хватило совести?!

Я разрыдалась. Мне не верилось, что все это происходит на самом деле. Братки, Галина и мертвая стукачка, держащая корзину с моей дочерью… Словно это не реальность, а какое-то ужасное наваждение, которое скоро исчезнет, обязательно исчезнет, потому что у меня еще осталась немного здравого рассудка.

— Динка, Динка!!! — кричала я и билась в истерике. — Динка!!!!

Неожиданно все стоявшие под балконом быстро сели в машину и выехали со стоянки. Я дико закричала и прыгнула вниз. Второй этаж оказался не таким уж высоким, и я ничего себе не повредила, разве что слегка вывихнула левую ногу.

Я не чувствовала боли… Только страшную пустоту… Черную, отталкивающую, пугающую пустоту. Я сидела на асфальте, прижимала к груди подаренный мне букет и не переставала выкрикивать имя моей дочери. Тут же появились полицейский, врач и два работника аэропорта. Они помогли мне подняться, взволнованно говорили о чем-то, но я ведь не знаю английского.

Я пыталась им объяснить, что со мной приключилось несчастье, что у меня украли ребенка, что преступников необходимо найти и привлечь к уголовной ответственности, но меня никто не понимал, да и не слушал… Никто. Ни полицейский, ни врач. Работник аэропорта рассматривал мой билет и жестикулировал так, что даже без знания языка было нетрудно догадаться, что рейс на Москву вылетает с минуты на минуту. Но зачем мне лететь домой? Дома меня никто не ждет. Единственный человечек, который нуждается в моей помощи, здесь, его жизнь висит на волоске и может оборваться в любую минуту.

Появился еще один полицейский. Меня потащили к автобусу, довезли до самолета, но я сопротивлялась, как только могла, требовала российского посла и посылала всех к чертовой матери. Ничего не помогло. Меня буквально закинули в самолет. Дверь быстро закрылась. Я громко рыдала, буквально прильнув к окну в надежде увидеть исчезнувшую машину. Пассажиры недоуменно посматривали в мою сторону, некоторые что-то раздраженно говорили. Я заплакала и, раскачиваясь из стороны в сторону, чуть слышно запела:

Дремлет папа на диване,

Дремлет мама у стола,

Дремлют наволочки в ванне,

Дина тоже спать легла.

Как только самолет взлетел, ко мне подошла стюардесса и на чисто русском языке предложила успокоительное. Я наотрез отказалась, тогда она строгим голосом заметила, что я мешаю пассажирам и к ней уже обращаются с жалобами. Я громко рассмеялась и предложила высадить меня, вернуть туда, откуда меня взяли. Я лететь никуда не собиралась, меня затащили в самолет буквально силой. Стюардесса все же заставила меня выпить какую-то таблетку, пригрозив тем, что если я буду себя вести подобным образом, то по прилете меня сразу увезут в отделение милиции. Мол, нарушение порядка в самолете — дело серьезное и строго наказуемое, поэтому во избежание недоразумений будет лучше всего замолчать и не лишать других пассажиров комфорта.

Отвернувшись к окну, я тихонько всхлипнула и ощутила, как успокаивающе действует таблетка. Я вдруг с сожалением подумала о том, что так и не успела окреститься. Ведь в глубине души я всегда верила в Бога. Всегда. Раньше мне казалось, что нет никакой разницы, крещеная я или нет. Самое главное, чтобы Бог был в моей душе и моем сердце… Но теперь, после всего, что произошло, я знаю точно, Бог помогает крещеным, а я как была нехристем, так им и осталась.

Когда самолет приземлится, моей маленькой доченьки, может, уже не будет в живых. Я убийца, потому что по моей вине она оказалась в Штатах. Единственный смысл жизни потерян, впереди только ад, потому что все убийцы попадают в ад. По-другому просто не бывает.

Перед отъездом в Штаты я прочитала «Божественную комедию». Она состоит из двух частей. Первая часть про ад, а вторая про рай. Мне представился ад, как его описывает Данте, и по коже пробежали мурашки. Это было страшно, дико, ужасно. Говорят, нужно покаяться, и Бог простит грехи! Но мне почему-то кажется, что есть грехи, которые никогда не прощаются. Никогда. Даже если Бог и простит тебя, как ты сам будешь жить с этим грехом на земле? Залезла в кресло с ногами и уткнулась подбородком в ладони. Когда-то это была моя любимая поза. Когда-то…

— Девушка, сядьте как положено, и пристегните ремень. Самолет находится в зоне турбулентности. Неужели вы не видите, что написано на табло? — произнесла крайне недовольным голосом прошедшая мимо стюардесса.

— Не вижу, — пробубнила я, но все же спустила ноги и пристегнулась.

Я закрыла глаза и увидела прямо перед собой лицо своей малышки. Оно было такое крохотное, такое нежное… Ее глазки были закрыты, и она сладко посапывала. Интересно, а в таком возрасте маленьким деткам могут снится сны? Наверно, нет. Хотя, может быть, я ошибаюсь, может быть, маленькие детки видят сказочные сны и даже понимают их значение. Видение сменилось другой картиной: покачнувшаяся улица и я, прыгающая с балкона второго этажа. Нога сильно опухла и, конечно же, болела. Что такое физическая боль по сравнению с душевной? И еще это чувство беспомощности. Это ужасно — ты полон сил, полон решимости, но уже ничего не можешь сделать. Совершенно ничего. Сердце буквально разрывалось. Казалось, вот-вот сквозь платье на груди покажется кровь. Не сдержавшись, я наклонилась и застонала. Сидящая рядом пожилая женщина озабоченно посмотрела мне в глаза и спросила:

— Дочка, да что же с тобой творится, в конце концов?

— Мне очень плохо. Господи, как же мне плохо!

— Что у тебя болит?

— Невыносимая боль прямо разрывает мне грудь.

— У тебя больное сердце?

— Больное.

— Господи, такая молодая, а уже так плохо с сердцем!

Я не лукавила и не обманула престарелую женщину. В самом деле, у меня болела, вернее, ныла грудь. Временами мне казалось, что я еще живу, а временами мне казалось, что мое дыхание остановилось. Я уже плохо понимала, жива Я еще или нет. Спустя какое-то время я перестала сознавать, что лечу в самолете, не заметила, что бортпроводники стали разносить еду.

— Дочка, может, тебе нужно поесть? — не унималась старушка.

— Зачем?

— Ну как это зачем? Зачем человеку есть? Наверно, для того, чтобы жить. Тебе сразу станет полегче. Вот увидишь.

— Легче?! Мне уже никогда не будет легче. Тем более от еды…

— Это, доченька, ты неправду говоришь. Когда поешь, всегда легче становится.

Я посмотрела на женщину, поглощающую свой обед, раздраженным взглядом и издевательски произнесла:

— Послушайте, ну что вы в самом деле? Какая я вам доченька? Я вам совершенно посторонний человек. Женщина чуть было не поперхнулась, оправдываясь, сказала:

— Просто ты мне в дочери годишься…

— В том-то и дело, что гожусь. Это не значит, что я ею являюсь.

— Я хотела, как лучше, ласково.

— Не надо по-ласковому. Вы лучше говорите ласковые слова своей дочери, если она у вас, конечно, есть.

— Она у меня умерла пару лет назад, — тяжело вздохнула женщина и отвернулась.

— Умерла?

— Умерла. Мужа боготворила, а вечерами работала как волк, стояла у плиты. Света белого не видела. Никогда на свое здоровье внимания не обращала, а если были какие-то боли, терпела. А он, подонок, всю жизнь гулял, да еще и покрикивал на нее.

Женщина немного помолчала, а затем добавила:

— Молодая совсем. Выглядела, как девчонка. Да болезнь никого не щадит. Ни старых, ни молодых. Я только потом поняла, как это страшно — пережить свое дитя.

— Извините, — тихо пробормотала я.

В салоне выключили свет, и многие пассажиры уснули. Мне стало еще хуже — я ощутила, что боюсь темноты. Затем мне послышались какие-то голоса. Они доносились издалека, я не понимала, о чем они говорят, но эти голоса были знакомы. Один из них принадлежал Льву, другой мертвой стукаче, а третий перепуганной Галине… Голоса стали тише, приглушеннее, а потом совсем пропали. Мне стали мерещиться чьи-то лица. Они улыбались, сердились, делали скорбные гримасы… И только одно лицо было полно искренней симпатии. Это лицо Галины. Но почему оно выделялось среди других? Почему? Этого я не могла понять. Ведь она меня предала.

Временами ее лицо исчезало, а потом возвращалось. Галина смотрела на меня так виновато, словно молила о прощении и ждала, когда же я дам это прощение.

Я смахнула со лба пот. Мне было ужасно жарко. Руки дрожали. Я чувствовала легкую тошноту, болело сердце. Господи, как же оно у меня болело! Я ненавидела себя, я считала себя полным ничтожеством, потому что только полное ничтожество может так нелепо потерять своего ребенка. Как же жить дальше? Как?

Неожиданно мне вспоминалось, как я еще совсем сопливой девчонкой впервые приехала в Москву. Господи, столько же мне тогда было? Лет шестнадцать, не больше. Я даже не шла, я плыла по Ленинскому проспекту, пританцовывала, улыбалась случайным прохожим и любовалась своим отражением в витринах различных магазинов. Я казалась себе необычайно красивой и, наверно, поэтому была такой легкой, воздушной и беззаботной.

Затем без всякого перехода в моей памяти всплыла другая картинка из прошлой жизни. Моя беременность и разговор с женихом о том, чтобы я немедленно сделала аборт и не перекладывала свои проблемы на чужие плечи. Он ударяет меня по лицу, громко кричит, что я уже давно не маленькая девочка и должна знать, как нужно предохраняться. Я плачу, глотаю слезы, я просто схожу с ума…

Боже мой, и зачем я возвращаюсь в прошлое? Зачем? Говорят, прошлое лучше не трогать. Это не принесет ничего хорошего. Ничего, кроме боли и тяжелого осадка на душе Меня по-прежнему не переставало трясти. Я что было силы вжималась в кресло и чувство вала, как сильно пульсируют мои виски Вспомнив о мертвой стукачке, которая вышла. из машины как ни в чем не бывало, словно е. никогда не закапывали в землю, я почувствовала, что меня затошнило от страха и отвращения. В любой момент я могла свалиться в обморок. В ушах звенело так, что я даже не расслышала, что сказала мне моя проснувшаяся соседка.

Я направилась в туалетную комнату. Открыв холодную воду, набрала полные ладош, воды и окунула в них лицо. Увидев себя в зеркале, я ужаснулась. Бледная как смерть, я скорее напоминала покойницу. За последние сутки я похудела на несколько килограммов. Мои волосы так спутались, что я уже вряд ли смогу их когда-нибудь расчесать. Глаза пустые совершенно бессмысленные. Умывшись, я с трудом добралась до своего кресла.

Когда самолет приземлился, я вспомнила» что у меня в кармане лежит тысяча долларов, но я не знала, для каких целей она мне нужна. Я и представить себе не могла, как буду жить с этими несчастными деньгами, с мыслью о том, кто мне их дал…

Глава 18

— Девушка, вы забыли букет, — окликнул меня незнакомый мужской голос, когда я была уже у выхода из самолета. Я слегка вздрогнула и резко остановилась.

— Что?

— Вы забыли букет.

— Какой букет? — Я обернулась и увидела молодого человека, держащего в руках растрепанный букет Льва. — Это ваш?

— Мой.

— Так возьмите.

— Простите, но он мне не нужен…

— Вы уверены? Такой красивый букет..

— Он мне не нужен, — повторила я, с отвращением взглянув на цветы.

— Ну как хотите.

Мужчина удивленно пожал плечами и положил букет в кресло.

— Может, бортпроводникам пригодится.

Может быть, — быстро проговорила я и, сделав глубокий вдох, ступила на трап. Я не помнила, как этот злосчастный букет оказался со мной в самолете.

Нас доставили в зал прилета. У меня не было багажа. Я шла налегке, словно я прилетела не из Штатов, из ближайшего городка. Я села в автобус и отправилась на поиски улицы, название которой знала точно так же, как знала свои пять пальцев. Улица Академика Скрябина… В Штатах я тысячу раз представляла себе эту самую улицу. Временами она казалась мне просторной, красочной со множеством цветных флагов, гирлянд, с цветочными клумбами.

Каково же было мое удивление, когда я увидела, что улица ничем не отличается от других. Такая же серая, будничная. Это не укладывалось в голове. Такое красивое название…

Я нашла нужный дом, в страшном возбуждении подошла к квартире. Я очень долго готовилась к этому, мечтала, бредила этим, а теперь оказалось, что я совершенно не знаю, что делать. Зачем я разыскиваю этого человека? Почему еще совсем недавно называла его папкой? Какой он теперь папка, если у меня больше нет дочери… Господи, а ведь отчество у моей дочери было бы Александровна. Красивое, величественное…

У обитой черным дерматином двери я слегка прокашлялась и постаралась унять дрожь в коленях. В принципе эта встреча меня ни к чему не обязывает. Я просто хочу знать о судьбе человека, которому спасала жизнь, рискуя своей собственной. Мысленно перекрестившись, я зажмурилась и нажала на звонок. Только бы открыли дверь… Только бы открыли… Даже если скажут, что Саша погиб, я смогу справиться с этой информацией, потому что в последнее время научилась справляться со всем. Каково же было мое удивление, когда вместо молодого интересного мужчины дверь открыла убогая и настолько древняя старушка, невольно подумалось — неужели в таком возрасте люди еще живут и передвигаются по нашей грешной земле!

Старушка оглядела меня с ног до головы и остановила свой взгляд на моем бледном, измученном лице.

— Вам кого? — скрипучим дряхлым голосом спросила она.

— Простите, что я вас побеспокоила, но я разыскиваю мужчину па имени Саша. Я приехала издалека, из Соединенных Штатов Америки. Мы с Сашей там познакомились. Он оставил мне свой адрес и просил обязательно к нему заехать. Только вот я не знаю, вернулся он или нет…

Старушка по-прежнему осматривала меня с ног до головы, на ее лице читалось недоверие. Конечно, тут и дураку понятно, что я совершенно не похожа на женщину, которое всего несколько часов назад вернулась из Соединенных Штатов Америки. Старое, грязное, видавшее виды платье… Спутанные волосы, красные глаза с множеством мелких, полопавшихся сосудов… Я напоминала кого угодно, только не женщину, вернувшуюся из-за границы.

— А Саши нет, — наконец ответила старушка: — Может, вы ошиблись? Саша никогда не был в Соединенных Штатах Америки.

— Как же не был? Был.

Старушка помолчала несколько секунд.

— А может, и был. Бог его разберет. Он молодой, сумбурный. За ним разве уследишь!

— Конечно, был, я не могла ошибиться. Скажите, а когда он будет?

— Не знаю. Он мне не докладывает. Целыми днями где-то пропадает.

Я почувствовала, как земля уходит из-под моих ног. Я не знала, что мне делать дальше, куда идти. Все-таки у меня в душе теплилась надежда: здесь на улице Академика Скрябина меня ждет что-то родное, теплое… А теперь? Я была готова сесть у этой двери прямо на холодный пол и сидеть так до прихода человека, с которым мне было просто необходимо встретиться. Пусть это были бы целые сутки, двое, трое, пусть даже больше. Какая разница. В конце концов, мне вообще некуда идти. Не могу же я в таком виде приехать к матери. Как я посмотрю ей в глаза. Конечно, нет. Правда, у меня есть ключи от той квартиры, которую снимала Галина, но ехать туда равносильно самоубийству.

Хотя, если честно признаться, меня убили уже давно. Просто выстрелили в самое сердце, прострелили и душу. Я вообще удивляюсь, как я еще двигаюсь, думаю… Внутри меня уже ничего не осталось, есть лишь тонкая оболочка, готовая порваться в любой момент.

Старушка словно уловила мои скорбные мысли и пришла мне на помощь:

— Ну если вы и в самом деле приехали издалека и вам некуда идти, вы можете подождать Сашу в его комнате. Она открыта.

— Правда? — Я не могла поверить тому, что услышала, и на всякий случай сделала шаг вперед.

— Заходите. Я уже не в том возрасте, чтобы шутить. Думаю, он не будет меня ругать, чего я вас впустила.

— Конечно, не будет. А вы его бабушка?

— Нет. Я его соседка.

Соседка?. — Соседка. Тут квартира коммунальная. Саша свою комнату на ключ никогда не закрывает. Да и не только он, но я тоже. Если бы мы друг другу не доверяли, мы бы никогда не ужились в одной квартире. Посмотришь на других и диву даешься: живут в одной квартире, а готовы друг другу глотки пораздирать. А мы и не враги, и не друзья. Мы просто соседи. Так и должно быть.

Я хотела было разуться, но старушка пресекла мои действия, покачав головой:

— Не разувайся, у нас ходят в обуви. Если захочешь разуться, разуешься в комнате Саши. Здесь полы холодные и грязные.

Как только передо мной распахнулась дверь Сашиной комнаты, я сморщилась, почувствовав едкий запах сигаретного дыма. Никогда в жизни я не видела такое количество пепельниц и лежащих в них окурков. Создавалось впечатление, что в этой комнате собиралось около десятка здоровенных мужиков, которые играли в карты и курили до одурения.

— Хочешь, приляг на диван, с дороги все-таки, — старушка уже в который раз оглядела меня с ног до головы.

Оставшись в комнате одна, я подошла к окну и открыла его настежь. От потока свежего воздуха я почувствовала себя значительно лучше. Посидев несколько минут на подоконнике, прилегла на диван и тут же провалилась в глубокий сон. Странно, но мне вообще ничего не приснилось. Ничего.

Я проснулась оттого, что почувствовала, как на меня кто-то пристально смотрит. Я слегка приподнялась и протерла сонные глаза. Передо мной на корточках сидел мужчина, тот самый, которого я видела всего один-единственный раз в жизни, но о котором я думала каждый день, хотя и не верила в реальность встречи. Они заглянул мне в глаза.

— Здравствуйте! — испуганно воскликнула я.

— Привет.

— Вы меня помните?

Мужчина улыбнулся и кивнул головой:

— Помню. Только раньше ты выглядела намного лучше.

— Лучше?

— Ну, не лучше, а опрятнее, что ли…

— Да, это может быть. Я сейчас, наверно, скверно выгляжу.

— Скверно. Но это дело поправимое. Если тебя немного почистить, помыть, потереть мочалкой, будешь даже ничего! И вообще, называй меня на «ты». Мы же с тобой все ж не чужие люди.

— А вы меня и вправду узнали?

— Я же сказал не вы, а ты.

— Ты меня и вправду узнал?

— Узнал, а что ж тебя не узнать-то! Ты меня с того света вытащила.

Я слегка засмущалась и. покраснела:

— Ну, допустим, я вас с того света не вытаскивала. Просто приняла в вас какое-то участие.

— Ты приняла самое активное участие. Мужчина замолчал и посмотрел на мой живот.

— А его нет.

— Кого?

«Кого; кого»! Твоего живота. Я тебя пузатой запомнил. Правда, чувствовал себя та» паршиво, что вообще должен был ничего не запоминать, но твое пузо у меня прочно в памяти засело. Такое большое, круглое. Только не такое, как арбуз, а какой-то грушевидной формы.

— Было дело, — вздохнула я.

— Девчонка?

— Девчонка, — с трудом выдавила я и почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

— Как назвала-то?

— Дина.

— Красивое имя, но редкое.

— Это в честь подруги.

— Наверно, близкая у тебя подруга, если ты в честь нее дочь назвала?

Саша взял меня за руку и стал нежно перебирать мои пальцы.

— Так что, близкая у тебя подруга? — повторил он свой вопрос.

— Я знала ее совсем мало, — задумчиво сказала я. — Можно знать человека всю жизнь, и он всегда будет далеким, а можно знать человека совсем короткий срок — и он становится близким. Вот так и с Диной. Мы знали друг друга считанные часы и стали очень близки. Наверно, это оттого, что мы попали в одни и те же условия и нами руководила одна и та же идея. Моя подруга умерла.

— Умерла?!

— Она умерла. При родах. Она пережила большой стресс, а еще у нее было больное сердце.

— Выходит, ты нашу дочку в честь подруги назвала?

— Выходит, так, — тихо ответила я и почувствовала, как мне стало тепло в тот момент, когда Саша сказал «наша».

— А разве можно называть детей в честь умерших людей?

— А почему бы и нет?

— Я где-то слышал, что это не очень хорошая примета.

— Ерунда. А как же внуков и внучек называют в честь покойных дедушек и бабушек? Это же сплошь и рядом.

— Тебе виднее. Ты же у нас мамочка, — ласково улыбнулся Саша, продолжая гладить по-прежнему мою руку. — А какое ты ей дала отчество?

— Какое ты мне сказал, — смутилась я.

— А какое я тебе сказал?

— Ну, сам знаешь…

— А если не знаю.

— Александровна, — нерешительно сказала я.

— Вот это ты правильно сделала. Вот это умница!

Саша наклонился и поцеловал меня. Возбуждение охватило все мое тело. Его губы показались мне родными, самыми близкими на свете. А самое главное, что они были мужскими… Такими сильными и такими ненасытными. Как только Саша отстранился, я поджала ноги под себя и откинулась на спинку дивана Я сидела, словно мумия, не шевелясь, смотрела на Александра и ждала того страшного вопроса, которого боялась больше всего. Этот вопрос нельзя перенести ни на завтра, ни на послезавтра. Я знала, если Саша его задаст, я еще глубже почувствую собственное ничтожество.

— А ты что без дочери-то? У родителей оставила? Она не болеет?

— Что?!

— Я говорю, дочка где? Как она себя чувствует? Обещаешь, что ты мне ее сегодня покажешь?

— Показать?! Дочку?!

— Ну да, что ты так перепугалась? Послушай, как хоть тебя зовут? Мы с тобой ведь познакомиться так и не успели. Обстоятельства не те были. Как тебя зовут-то?

— Ольга.

— А меня Саша.

— Я это поняла, как только вы предложили отчество моей дочери. Вернее, ты предложил.

— Точно! Послушай, а ты чего так в лице изменилась, когда я тебя про дочь спросил?

— Ничего я не изменилась, — мой голос предательски дрожал. — Просто моя дочь осталась в Штатах…

Так ты туда, оказывается, рожать ездила! Побоялась, что малышка не перенесет перелет? Наверно, у тебя там близкие родственники, чужим не оставишь.. А зря ты побоялась везти ее. Сейчас «звезды» едут рожать в Штаты, и ничего, все с детьми возвращаются.

— Если бы я была «звездой», я бы тоже вернулась с ребенком, — проговорила я, словцо в бреду, и почувствовала, что меня опять начало лихорадить.

— Почему?

— Потому что у «звезд» полно денег, а у простых смертных их нет.

— Тебе что, ребенку на билет не хватило, что ли?

Я предпочла промолчать, потому что этот разговор мог привести меня к новой истерике.

— Ну ладно, можешь не отвечать. Но знай, я как глава семейства долго этого не потерплю. Ребенок должен быть с родителями. Это все ерунда, когда говорят, что ребенок до трех месяцев только спит и вообще не узнает окружающих. Он тебя запомнил с тою самого момента, как появился на свет. Ты только представь, он же сейчас тоскует.

Эти слова ранили меня в самое сердце, и я тихонько всхлипнула.

— Прости, я совсем не хотел тебя обидеть, — виновато сказал Александр. — Пусть наш ребенок поживет у твоих родственников столько, сколько нужно, а когда придет время, мы его заберем. Я ни на чем не буду настаивать.

Я пришла в замешательство. Если этот человек так откровенно надо мной издевается, те это очень жестоко, а если он говорит искренне, то тогда я полная идиотка и ничего не смыслю в жизни.

— Саша, ты надо мной смеешься?

С волнением и страхом ждала ответа.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Мне так кажется…

— Когда кажется, нужно креститься!

— Я не крещеная.

— А зря…

— Я просто не успела, но это не значит, что я не верю в Бога. Я очень сильно верю и ему всегда найдется место в моей душе.

— Тогда тебе нужно окреститься. Самое главное, что ты уже к этому пришла.

— Я обязательно это сделаю. Обязательнее обещаю.

В его глазах забегали маленькие лукавые чертики.

— А ну-ка встань! — звонко скомандовал он и взмахом руки приказал мне подняться.

— Что?

— Встань!

Я медленно встала и опустила руки по швам, словно оловянный солдатик.

— Не сутулься.

— Что?

— Ну что ты сгорбилась? Я хочу, чтобы ты расправила плечи и выкатила свою красивую грудь вперед.

— А разве я сгорбилась?

— Еще как! Представь, что ты манекенщица, что ты идешь по подиуму и на тебя смотрят десятки мужчин.

— Да какая с меня манекенщица, — тихо промямлила я и опустила глаза.

— Ну я же не говорю, чтобы ты ею была. Я хочу, чтобы ты себя ею представила.

Я выпрямилась и выпятила грудь. И сама не знаю, почему я так безвольно подчиняюсь этому мужчине, но я почувствовала, что мне хочется ему понравиться.

— А теперь подойди к окну.

— Зачем?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— А ты не даешь на них ответов.

— Подойди к окну.

Я стояла как вкопанная.

— Пожалуйста…

— Я подошла к окну и вновь расправила плечи. Вот так замечательно.

— Что дальше? — В моем голосе появились нотки, полные вызова, и я поняла, что уже смогла принять правила его игры.

— Постой вот так немного.

— Зачем?

— Я хочу тобой полюбоваться!

— Чем тут любоваться… Я сейчас так выгляжу… Без слез не глянешь.

Ты выглядишь просто потрясающе! Особенно когда твой силуэт вырисовывается на фоне окна. Знаешь, еще сегодня, до того как встретиться с тобой, я чувствовал себя ужасно усталым, выжатым как лимон. У меня начался кризис среднего возраста.

— А что это такое?

— Ты и вправду не знаешь, что такое кризис среднего возраста?

— Нет.

— Ну ты даешь!

— Я слышала это выражение, но никогда не задумывалась над его смыслом.

Это такое состояние души, когда понимаешь, что молодость ушла и никогда не вернется, что лучшие годы остались позади.. Что ты никогда не наденешь рваные джинсы, не пойдешь на дискотеку и не пощупаешь какую-нибудь старлетку в медленном танце, что не будет первых робких поцелуев, ночных звезд и клятвенных обещаний вечной и нерушимой любви. Все осталось в прошлом и уже никогда не вернется. Мы стали старше, мудрее, а проще говоря, мы медленно, но верно начинаем стареть. Мы перестали чему-либо удивляться, мы все знаем и нас уже ничем не удивишь. А так хочется отмочить какой-нибудь сумасшедший поступок на глазах у всех, бросить вызов, почувствовать себя молодым, незрелым пацаном. Хочется слушать те песни, которые слушает современная молодежь, смотреть те же фильмы, что смотрят они, но, увы, у нашего поколения свои вкусы и свои привычки. Они отличаются от тех, которыми живет новое поколение. Это не значит, что я ощущаю себя дедом, нет. Но я точно знаю, что я не молод. Уже не могу не спать несколько ночей подряд, бутылками пить портвейн и вести тот разгульный образ жизни, который я вел раньше. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю.

— У тебя бывает такое?

— Нет. Я воспринимаю вещи такими, какие они есть.

— И в тебе не появляется протест?

— По этому поводу нет.

— Странно, а я думал, что эта болезнь поражает всех или уж во всяком случае многих.

— Нет, меня она обошла стороной. Послушай, а мне долго так стоять?

— Постой еще. Тебе же нетрудно…

— Да в общем-то нет.

— Прогнись немного!

Саша был возбужден и не сводил с меня глаз.

— Ну Зачем?

— Неужели тебе не нравится, когда тобой любуется мужчина? Почему ты такая закомплексованная?

— И вовсе не закомплексованная.

— Ты знаешь, что я ощущаю, когда на тебя смотрю?

— Что?

— Спокойствие.

— Спокойствие?!

— А почему тебя это так удивляет?

— Мне кажется, что сейчас ты очень возбужден.

— Нет, я спокоен. Ты не представляешь какое это для меня странное чувство. Я никогда не испытывал его раньше. А еще я испытываю наслаждение. Наслаждение от того, что любуюсь тобой. И это не простые слова, поверь У тебя очень красивая фигура.

— Красивая?! Да я еще не отошла после родов.

— Ты прекрасно от них отошла. Я даже могу представить тебя под этим бесформенным платьем. У тебя потрясающее тело. Такое красивое, такое упругое.

— Да у меня после родов живот висит, как у енота. Нужно качать пресс.

— Не выдумывай. Ничего тебе не нужно качать. Мне кажется, что ты самое настоящее волшебство, и я смотрю на тебя как зачарованный.

Я смутилась и почувствовала себя очень скверно.

— Скажешь тоже. Может быть, ты собрался на мне жениться?

Конечно, я это уже давно решил. Ты забыла, что я тебе обещал? Я всегда держу свое слово. У нас же ребенок! Ему нужна семья. Я сам рос в неполной семье и прекрасно знаю что это такое. Поэтому я думаю, ты должен принять мое предложение.

— Надо же! Ты его уже сделал?

— А ты не поняла?

— Нет. Я думала, предложения делают как-то не так.

— А как?

— Ну более торжественно, что ли…

— Ты хочешь сказать, что я сделал это буднично-обыденно?

— Ну что-то вроде того.

— Подожди, торжество впереди. Сейчас только небольшая прелюдия. Конечно, я боюсь, что ты можешь мне отказать. Я знаю, ты меня не любишь… и, честно говоря, боюсь услышать отказ.

— Можно подумать, что ты меня любишь, — раздраженно проворчала я.

Саша сделал вид, что не слышал моих слов:

— Ты обязательно меня полюбишь. Нужно только немного времени. Совсем немного. Постепенно ты привыкнешь ко мне, и все встанет на свои места. Тем более, нас связывает ребенок. Ты только посмотри, как ты прекрасна.

Саша подошел ко мне совсем близко, его рука скользнула по моей талии. Я молча смотрела в его глаза и не знала, как мне вести себя дальше. Когда он медленно поднял руку и осторожно коснулся моей груди, я отвесила ему капитальную пощечину и прокричала:

— Хватит! Я не хочу, чтобы ты испытывал на мне свои дурацкие трюки! Не для того я тащила тебя волоком на девятом месяце беременности. А может, ты наркоту употребляешь? Точно. Как же я сразу не догадалась?! Скажи правду, ты сейчас под кайфом?! Конечно! Потому и несешь этот бред!

Глава 19

Я бросилась к выходу, но почти у самой двери споткнулась, упала и, почувствовав сильную боль в правом колене, громко заревела. В то же мгновение Сашка очутился рядом и, обняв меня, прижал к себе:

— Я с тобой серьезно говорил и ни на грамм не обманывал. Ты мне жизнь спасла, я тебе, знаешь, как обязан.

— Выходит, ты на мне из чувства благодарности жениться должен?

— Дура ты. Какая же ты дура…

— Сам дурак, — тихонько всхлипнула я и принялась растирать колено.

— Болит?

— Болит, — кивнула я.

Александр помолчал.

— Послушай, а ты куда рванула-то? Ты и в самом деле хотела убежать?

— Хотела.

— А куда?

— Сама не знаю.

— Господи, какая же ты бесшабашная. По правде говоря, я и не думал, что мы встретимся. Все как-то нереально. Штаты. Ночь. Незнакомая женщина, беременная… Только мое ранение убеждало в том, что все это происходило на самом деле. Я хорошо запомнил твои черты и часто представлял твое лицо. Тысячу раз думал — и что ты могла делать в столь поздний час в лесу в таком положении! Кстати, насчет наркотиков ты оскорбила меня незаслуженно. Я никогда ими не увлекался. Возраст уже не тот.

— У наркомании нету возраста.

— Я бы этого не сказал. Возраст есть у всего.

— Извини. Я была не права.

Я сидела на полу, сжимала Сашину руку, глотала слезы, пытаясь побороть рыдания. Не получилось. Уткнувшись Саше в грудь, я зарыдала отчаянно и жалобно. Саша не шевелился, он понимал, что мне необходимо выплакаться, и ждал, когда закончится этот приступ. Как только мои рыдания утихли, он достал носовой платок, вытер мои припухшие красные глаза, покачал головой и озадаченно произнес:

— Да, подружка, нервы у тебя никудышные, прямо скажем.

— Еще скажи, что мне нужно лечиться…

— Конечно, нужно! И чем быстрее, тем лучше.

— Там, в ночном лесу, ты показалась мне сильной. Даже очень сильной. Я подумал, что ты просто железная леди и вообще не умеешь плакать. Но нет худа без добра — ты порозовела, уже не такая бледная, да и в глазах появился огонек, а то были такими тусклыми…

Я вспомнила о его недавнем ранении, резко подняла голову с его груди и отодвинулась.

— Ты что? Мне очень приятно, когда твоя голова лежит на моей груди.

— А как же твое ранение? Тебе должно быть очень больно.

— Пулю вытащили. Но ведь это было совсем недавно.»

— Да, еще повязку не сняли. Кстати, мне сказали, что, если бы я приехал в больницу немного позже, меня бы просто не удалось спасти. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что ты успел в больницу?.

— Это не я успел в больницу, это ты спасла мне жизнь.

Саша притянул меня к себе и жадно поцеловал в губы. Я почувствовала легкое головокружение. Медленно, но верно я теряла контроль над собой. И опять эти слезы… Господи, и откуда они взялись… и когда закончатся…

— Я хочу, чтобы ты была моей женой.

— Так ты хочешь или тебя подталкивает чувство долга?

— И то и другое сразу, — тихонько засмеялся Саша и прижал меня к себе.

Я внимательно посмотрела на этого мужчину с улицы Академика Скрябина и… подумала о том, что ни в коем случае не должна отпускать его из своей жизни.

— Саш, скажи, а что ты делал в Америке и кто в тебя стрелял? — Мне казалось, что уж если мы собрались провести остаток жизни вместе, я должна знать все подробности ночного происшествия, которое помогло нам встретиться.

— Зачем тебе, — Саша махнул рукой, всем своим видом показывая, что этот разговор ему крайне неприятен.

— Ты не хочешь мне рассказать?

— Как-нибудь потом. Сейчас не время, да и настроение не то.

Мое сердце мучительно заныло, но я попыталась успокоиться, поверить в то, что когда-нибудь он раскроет свою тайну. Я напряженно смотрела в Сашино лицо и никак не могла понять, почему так безгранично доверяю этому человеку. Казалось бы, жизнь уже не раз наказала меня за излишнюю доверчивость, и основательно, но, вопреки всему, я ему верила.

Конечно, как и все мои сверстницы, в глубине души, я всегда мечтала встретить своего принца на белом коне и выйти замуж, но я не знала, что это может произойти именно так.

Мой принц окажется под мостом в глухом лесочке раненным в грудь, а его конем будет случайная попутка, которую мне удалось поймать на ночной трассе. Отношение Александра ко мне пугало и одновременно притягивало. У меня просто раскалывалась голова. Слишком много мыслей и слишком много ощущений за такое короткое время. Конечно же, я не семнадцатилетняя девчонка, я не верила в то, что Александр любит меня. Скорее всего, это чувство можно сравнить с чувством благодарности, но все же я ощущала его желание смотреть на меня, угадывать мои мысли, ловить каждое слово. Меня уже давно не жалели и не говорили мне ласковые слова. Моя тяга к этому уже почти родному мужчине росла с каждым ударом моего сердца. Мы по-прежнему сидели на полу и старались не встречаться друг с другом взглядом. Я чувствовала, что Саша хотел бы поцеловать меня еще, но его что-то останавливало, что-то мешало.

Неожиданно он взял меня на руки и понес в коридор.

— Саш, ты куда?

— Как — куда? В ванную, — весело ответил он.

— Зачем?

— Мыться, милочка, мыться. Ты на себя в зеркало смотрела?

— Что, очень страшная?

— Ну как сказать, чтобы тебя не обидеть…

Московские бомжихи по сравнению с тобой просто красавицы.

— Что?!

Впервые за долгое время я громко рассмеялась.

— Пусти, дурачок, тебе же нельзя тяжелое носить, — приговаривала я, похлопывая его по спине.

— Своя ноша не тянет, — нараспев сказал он и посадил меня в старую, совсем неухоженную ванну, включил теплую воду, бросил в нее какой-то нехитрой пенки и присел на краешек. Я была ни жива ни мертва, понимая, что попала в крайне идиотское положение.

— Ольга, ты всегда в платье моешься? — спросил Саша.

Я опустила глаза и усмехнулась. Хорошенькое дело, сижу в воде в платье и совершенно не ощущаю на своем теле неприятную мокрую ткань. Подумав о том, что мне придется раздеться, я почувствовала, как бешено заколотилось мое сердце. Стараясь сдержать нервную дрожь, я пожала плечами.

— Точно, платье… А я и не заметила.

— Ну так снимай. Ему место на помойке.

— Тогда отвернись.

— Что?

— Отвернись, говорю.

— Зачем?

— Затем, что я хочу снять это мокрое платье.

— Ну так снимай.

Сашка был совершенно невозмутим и сидел с таким видом, точно я раздевалась перед ним каждый день.

— Снимай, снимай, что сидишь, как ненормальная?

— Ненормальный ты, а не я. Рассчитываешь на меня голую посмотреть?

— Больно надо! Но отворачиваться я принципиально не буду.

— Это почему?

— Потому, что я твой будущий муж! Какого бы хрена я отворачивался!

— В том-то и дело, что будущий. Будущий — — это не настоящий. Улавливаешь разницу?

Видимо, Сашка решил прекратить наш спор и, не дав мне опомниться, быстро сдернул с меня это и в самом деле заношенное платье. Так как я не имела привычки носить лифчики, то я осталась в одних трусиках, которые не отличались особой красотой и изяществом, так как они предназначались для беременных. Закрыв обнаженные груди руками, я не могла воспротивиться действиям Сашки — через секунду я осталась без трусиков, они полетели следом за платьем.

— Ты что себе позволяешь?! — только и смогла выпалить я, раскрасневшись так, что от меня было впору прикуривать.

— Я выполняю функции супруга, — заявил он и весело мне подмигнул.

— Не вижу ничего смешного, — произнесла я обиженным голосом и стала сгонять пену так, чтобы у меня было поменьше открытых мест.

— А ты что раскраснелась, словно девочка? Вроде уже сама девку родила, а краснеешь, как школьница. Ты сейчас знаешь на кого похожа?

— На кого?

— На свеклу.

— Сам ты свекла. Я не каждый день перед мужчинами раздеваюсь.

— А я не мужчина.

— А кто же ты?

— Я твой муж.

— Надо же. По-твоему, муж — это не мужчина?

— Мужчина, только особенный.

— Что значит особенный?

— Особенный — это тот, перед которым следует раздеваться. Ты давай, постарайся отмыть голову. У тебя волосы, словно парик. Если ты их не разлепишь, мне придется постричь тебя наголо.

— Ага, держи карман шире!

— А что? Между прочим, сейчас это модно.

— Не знаю. Может быть, модно, но только у молодежи. Ты же сам говорил про кризис среднего возраста. Моя лысая голова будет вызовом обществу.

— Тогда не жалей шампуня.

Я и в самом деле не пожалела шампуня, вылила на голову целый флакон. Когда Сашка приготовил большое махровое полотенце, я встала и почувствовала на себе его пристальный взгляд.

— У тебя очень красивое тело.

— А ты не смотри…

— У тебя даже растяжек нигде не осталось.

— Да?!

— А твой еще пока бесформенный висячий животик смотрится очень даже сексуально.»

— Да пошел ты!

Я скользнула в полотенце и ощутила приятное тепло сухой ткани.

— Нет у меня никакого животика!

— Есть. Вернее, это не животик, а приятная складочка, словно мешочек у енота или сумочка у кенгуру.

— Сам ты мешочек или сумочка!

Как только Саша стая помогать мне вытираться, я почувствовала головокружение и подумала, что еще немного и я взорвусь от предвкушения, как самая настоящая бомба. Неожиданно Сашка застыл, и я заглянула в его глаза. По их блеску было нетрудно понять, что он хочет того же, что хочу я. Осторожно подхватив меня своими сильными руками, он поднял меня из ванны и понес в комнату. В длинном узком коридоре нам встретилась древняя старушка, та самая, которая так любезно провела меня в Сашину комнату и разрешила его подождать. Старушка смотрела нам вслед испуганными глазами и что-то бормотала себе под нос.

— Все нормально, баба Глаша, не переживайте! Я ее не уроню! — крикнул довольный Сашка и понес меня дальше.

— А я и не переживаю. Просто я еще не видела, чтобы ты так девок носил…

— Это не девка, баба Глаша, это моя жена!

— Жена?!

Сашка остановился и легонько меня подкинул. Затем подмигнул старушке и у самого входа в комнату спросил:

— Баба Глаша, ну скажи, у меня жена красавица?

— Это та же самая, что я к тебе в комнату пустила? — подозрительно спросила бабулька.

— Та же самая. Не похожа?

— Да Бог их разберет. Эта почище. Та была грязная.

— Просто я ее отмыл.

— А… Смотри, как сразу преобразилась. Я ее и не признала даже. Ты ей скажи, чтобы она теперь чаще мылась. Разве можно в таком молодом возрасте так себя запускать?

— У нее, баба Глаша, дорога была дальняя. Она теперь всегда ухоженная будет.

— Правильно, жену нужно к порядку приучать. На то она и жена.

Как только Сашка внес меня в комнату, я прошептала:

— Я и вправду так плохо выглядела?

— Честно сказать, неважно. — В дверь постучали, и показалась голова бабы Глаши:

— Сашенька, я вот что спросить хотела…

— Что?

— А ты давно женат?

— Всю жизнь, баба Глаша, всю жизнь.

— Всю жизнь? А я и не знала. — Она тихонько прикрыла дверь.

Саша повернул ключ в замке и еле слышно сказал:

— Это на всякий случай, а то моя соседка придумает еще какой-нибудь вопрос.

Глава 20

А дальше было такое… Сплетение губ, сплетение душ и сплетение тел… Это был настоящий, смелый, откровенный секс, который только может быть между женщиной и мужчиной. Я даже не сомневалась в том, что этот мужчина подарен мне господом Богом за все мои страдания, не хотелось даже думать о том, что раньше он был с кем-то, кроме меня. Спустя какое-то время, отдышавшись, Сашка задал совсем неожиданный вопрос:

— У тебя паспорт с собой?

— Какой, заграничный?

— Российский.

— Российского нет, а может, пойдет заграничный?

— Не пойдет. В загс нужно российский. Дадим взятку, нас зарегистрируют побыстрее. Так где твой российский?

— У матери.

— А мать где?

— Часа четыре от Москвы ехать.

— Завтра поедем.

Я приподнялась и посмотрела на Сашку детским беспомощным взглядом.

— Ты это серьезно?

Нежно поцеловав меня в щеку, он засмеялся и слегка потрепал меня за ухо:

— Ну не дождались мы с тобой официальной брачной ночи, что теперь поделаешь… Дело молодое, нехитрое…

— Хватит издеваться над бедной девушкой.

— Так уж и бедной?!

— Бедной, как церковная крыса. У меня нет ничего. Кроме тысячи долларов.

— О! Так, оказывается, ты у нас еще и богатая, ненаглядная ты моя тысяча!

Мы лежали, уставившись в потолок, и наслаждались тем, что находимся рядом друг с другом.

— Ольга, а ты когда хочешь Динку из Штатов привезти? — спросил башка немного возбужденным голосом.

— Что?

— Ни что, а кого! Я говорю, ты когда Динку из Штатов привезешь? Когда разговор заходит о дочери, ты начинаешь как-то странно себя вести. Ты за нее очень переживаешь?

— Очень!

— Я вижу. И какого черта ты ее у родственников оставила?! Нужно было брать ее с собой и все. Может, мы переговоры закажем?

— С кем? — опешила я.

— Ну, с твоими родственниками…

— Зачем?

— Спросим, как там Динка, все ли у нее нормально.

Быстро поднявшись, я села и замотала головой.

— Нет. Нет, нет…

— Что нет-то?!

— Не надо никуда звонить. Ради Бога, не надо. Зачем лишний раз людей беспокоить…

— Как это беспокоить?! Там твой ребенок, а ты стесняешься родственников беспокоить. Да мы их звонками забомбим, а как только все утрясется, поедем и заберем свою дочь.

От этих слов мне стало совсем дурно. Хотелось кричать о своей беде, поведать Сашке о том, что произошло и что творится у меня на душе, но я знала, что этим я только оттолкну его от себя, не вызову ничего, кроме гадливости и отвращения. Если бы он знал, что собрался жениться на женщине, пытавшейся продать собственного ребенка, он бы выкинул меня из своей кровати и послал так далеко, что я вряд ли смогла бы вернуться.

Я взяла Сашу за руку и забормотала, словно во сне:

— Потом позвоним, Сашенька, не сейчас, потом.

— Как скажешь…

Он откровенно зевнул и сказал уже совсем сонным голосом:

— Ты, главное, не переживай. Все уладится. Жалко, конечно, что ты нашу дочку не сфотографировала, так бы хоть фотка была. На стол бы поставили.

— Говорят, раньше трех месяцев фотографировать нельзя.

— Это почему?

— Сглазить можно. Вот после трех месяцев, пожалуйста.

— Ну нельзя, так нельзя. Я думаю, что, когда нашей дочке будет три месяца, она уже будет рядом с нами.

— Конечно, будет.

Он мгновенно заснул и громко захрапел. А я так и сидела, поджав ноги, напуганная и подавленная. Странный все-таки этот Сашка. Переживает за приемную дочь так, как не каждый отец переживает за свою собственную. Собрался жениться потому, что ценит и держит мужское слово. Настоящий мужик! Умеет подарить женщине сказку. И эта сказка могла бы быть с хорошим концом. Могла бы, если бы моя доченька была рядом…

Этот крохотный комочек, я была готова биться головой о стену, захлебнуться собственной кровью.

Встав с кровати, я закуталась в махровый халат и стала нервно ходить по комнате. Говорят, что в жизни бывают черная и белая полосы. Мол, сначала идет черная, а ее сменяет белая. Сначала мы сталкиваемся со всеми превратностями судьбы, сносим все невзгоды, а затем в нашей жизни наступает такое приятное и такое долгожданное спокойствие. Только у меня все происходит не по-человечески, словно полосы слились воедино и черная поглотила белую. Я не хотела, я просто могла потерять Сашку. Значит, я никогда не смогу рассказать ему правду. Может быть, это трусость, страх перед тем, что из-за этой чудовищной правды мы расстанемся навсегда. Но как я смогу выйти за него замуж и жить в постоянном вранье, обманывая и его, и себя? Как я могу нести груз потери любимой дочери совсем одна? Как?!

Выйдя из комнаты, я прошла по длинному темному коридору. На кухне сидела древняя старушка и чистила картошку. Увидев меня, она потрясла морщинистым подбородком и тихо спросила:

— А муж где?

— Спит.

— А тебе что не спится?

— Сна нет.

— Что ж ты сразу не сказала, что ты Сашкина жена?

— Я и сама об этом узнала только сегодня, — задумчиво произнесла я и устало спросила: — А что бы от этого изменилось?

— Ничего. Просто я пустила тебя как гостью, а так бы как хозяйку.

Да какая разница! — Я немного помолчала. — Баба Глаша, а у тебя есть что-нибудь выпить?

— Выпить?

— Ну да. Плохо мне, баба Глаша. Ты даже не представляешь, как мне плохо.

— Ну если только самогонка… Я ее сама делала. Иногда приторговываю.

— Давай самогонку.

Старушка полезла куда-то за шкаф и извлекла литровый пузырь самогона.

— Сколько тебе налить? Стакан, полстакана?

— Ставь бутылку, — еле слышно сказала я и поймала на себе удивленный взгляд бабы Глаши.

— Что так много-то? Так можно и на тот свет отправиться!

— А я и хочу отправиться на тот свет. Может, тебе денег заплатить?

— За что?

— За самогонку.

— Да иди ты подальше со своими деньгами. Ты же Сашкина жена, а Саша мой любимый сосед. Он мне всегда по дому помогает. Попросишь гвоздь забить, без проблем… Дверь смазать, тоже без проблем. Только ты много не пей. Уж больно она ядреная. Ты ж совсем молодая. У тебя вся жизнь впереди.

— У меня вся жизнь позади, — глухо бросила я и, прихватив бутыль, направилась к себе в комнату.

В коридоре мое внимание привлекла медицинская аптечка, висевшая над холодильником. Открыв аптечку, я обнаружила начатую пачку реланиума. Взяв ее, я осторожно вошла в комнату и села на пол. Пачка реланиума и литр самогона… Хватит ли? Конечно, хватит! Я высыпала на ладонь все таблетки и одним махом проглотила их. Наверно, моей дочери уже нет в живых и ее крохотным органам нашли применение… Будет лучше, если я отправлюсь следом за ней. Сердце учащенно забилось, стало как-то трудно дышать. Открыв бутыль, я сделала глоток и почувствовала невыносимое жжение, внутренности буквально разрывало. Я вытерпела эту боль, потому что та, которая терзала мою душу, была намного острее и намного глубже.

Неожиданно приоткрылась скрипучая дверь, и показалась голова бабы Глаши. Она смотрела на меня перепуганными глазами и моргала.

— Ты что хотела, баба Глаша? — раздраженно спросила я.

— А ты чего сидишь на полу, одна, с бутылкой в руках?

— Ас кем я, по-твоему, должна сидеть?

— Может, мужа разбудить?

— Нечего его будить. Пусть спит. Мужики вообще не любят, когда их будят.

— А ты что задумала?

— Ничего.

— Может, пойдем на кухню? Я картошки сварила. Нельзя пить без закуски, желудок сожжешь.

— Не нужна мне твоя закуска.

— Тогда хоть водички возьми. Нужно запивать.

— Сама пей свою водичку.

— Может, тебе выговориться надо? Пошли на кухню, я тебя выслушаю. А хочешь, завтра сходим в церковь. Исповедуешься, причастишься.

— Я не крещеная.

— Ты только не сиди одна, пошли на кухню.

Я почувствовала, что меня окончательно повело, перед глазами забегали чертики.

— Баба Глаша, если тебе не трудно, смойся, пожалуйста. — Я напряглась и облегченно вздохнула только тогда, когда голова старухи скрылась за дверью.

Жадно выпив еще несколько довольно приличных глотков самогона, я уже не чувствовала жжения, только невесомость, легкость во всем теле. Я подошла к допотопному прием-Нику. включила его на полную катушку и, обняв полупустую бутылку, принялась пританцовывать. Халат распахнулся, волосы разлетались в разные стороны.

Когда Сашка поднял голову и посмотрел на меня сонными глазами, я послала ему воздушный поцелуй и заорала, стараясь перекричать громкую музыку:

— Привет, муженек! Ты что так долго спишь?! Может, немного потанцуешь?! А еще лучше, подойди к окну. Выпрями спину! Я хочу посмотреть на твое тело!!!

Сашка вскочил с кровати и выключил приемник.

— Ты что врубила-то?! Уже поздно, люди спят…

— А мне плевать на людей!

— Не плюй, тебе придется среди них жить.

Увидев, что я вновь пью из бутылки, Сашка изменился в лице и выхватил ее из моих рук.

— Самогон.

— Самогон!!! — весело прокричала я и вновь почувствовала страшное головокружение.

— Ты где его взяла?!

— На бороде.

— Все понятно, баба Глаша удружила. Старая сука!

Он заметил на полу пустую пачку из-под реланиума, поднял ее и побледнел как мел, на его лбу выступили капельки пота.

— А это ты где взяла?

— В аптечке.

— В какой еще аптечке?

— В коридорной.

— В коридорной аптечке баба Глаша хранит свои лекарства.

— Вот я у нее и одолжила.

— Она видела?

— Нет.

— Старая сука! Я же ей говорил, чтобы она хранила свои лекарства у себя в комнате! Говорил! И ты выпила эту пачку?

— Выпила.

— Ты совсем рехнулась?!

— Может быть!

У меня начал заплетаться язык, я, раздвинув ноги, громко захохотала.

— Давай, муженек, угощайся! — выкрикнула я, чувствуя, что силы оставляют меня.

Сашка ударил кулаком о пол и яростно прокричал:

— Зачем? Зачем ты это сделала?! Ты же понимаешь, что можешь умереть?!

— Муженек! Не нужно кричать. Сначала соседям мешала громкая музыка, а теперь им мешает твой громкий голос! Ты же сам сказал, что на них не нужно плевать, потому что нам придется среди них жить. Ну, что сидишь как не родной?! Муж ты мне или кто?! Говорят, что жена должна быть недотрогой на людях, а в постели проституткой. Представь, что я профессионалка. Хочешь, я сделаю тебе такое, что закачаешься?!

Сашка не обратил внимания на мои слова и, подняв меня с пола, закинул на плечо, словно мешок.

— Эй! Эй!!! Куда ты меня понес, сукин ты сын!!!

— Не ори, — прорычал Сашка, неся меня в ванну.

Он включил ледяную воду и засунул меня под душ. Я попыталась заорать и выскочить обратно, но он держал меня такой хваткой, что просто не было сил вырваться.

— Я заболею и умру от воспаления легких! — орала я.

— От воспаления легких не умрешь, а вот от самогонки с реланиумом можешь скопытиться.

— У меня будет переохлаждение!

— Ни хрена. Переохлаждение — не отравление!

В двери ванной комнаты показалась перепуганная баба Глаша.

— Саша, может, я смогу помочь? — проскрипела она, словно несмазанная дверь.

— Помочь?!

— Нуда. Помочь.

— Спасибо, баба Глаша, чем могла, ты уже помогла.

— Да я хотела как лучше…

— Лучше не бывает! Чуть было девку не угробила!

— Да кто ж ее гробил?! Она сама себя гробила.

— Ладно, баба Глаша, я с тобой после поговорю. Я тебе за такие дела точно по барабану настучу. Сколько раз говорил, чтобы я даже запаха твоей вонючей самогонки не слышал?! И чтобы ты свои психотропные таблетки по всей квартире не разбрасывала!

— Да они у меня в аптечке лежали…

— Хреново, значит, лежали, если ими девушка отравилась.

— Так нечего было туда лезть.

— Ладно, баба Глаша, иди спать. Я с тобой утром поговорю. По-настоящему, по-мужски! А сейчас уйди, пока я тебе хорошенький щелбан не дал!

Сашка вытащил меня из-под душа и поставил на колени перед унитазом. Я принялась грязно ругаться, но это не произвело должного впечатления.

Он взял литровую банку с теплой водой и развел марганцовку.

— Пей!

— Что?!

— Что слышала. Пей, я сказал!

— Зачем?!

— Пей, а то сдохнешь!

— Я хочу сдохнуть…

— Я тебе сейчас так сдохну, что мало не па кажется! Пей, дура бестолковая!

Я начала пить и почувствовала, как сильно меня замутила.

— Сдохнуть она решила, — приговаривал Сашка. — Я тебе щас так сдохну, что мало не покажется! Ты должна ради ребенка жить! У тебя дочь, двинутая ты баба!!!

Я попыталась поставить банку на пол, но Сашка не позволил мне этого сделать.

— Пей до конца!

— Я не смогу.

— Сможешь.

Выпив полную банку марганцовки, я почувствовала мощный приступ тошноты и посмотрела на Сашку жалобным взглядом.

— Тебе нужно прочистить желудок, — сказал он.

— Как?

— Засунь два пальца в рот и вырви.

— Я не смогу.

Сашка не выдержал, схватил меня за запутанные волосы и откинул мою голову.

— Ты сама сунешь два пальца в рот или мне это сделать?!

— Оставь меня, я хочу спать…

Сейчас я хотела только одного — лечь рядом с унитазом и уснуть. Может, это и есть медленная смерть, когда ты ничего не хочешь, ничего, кроме того, чтобы лечь и заснуть.

— Какой, к черту, сон?! Ты сейчас сдохнешь!

— Ну и пусть…

— Ты что, совсем дура?! Если ты сейчас уснешь, то уже никогда не проснешься!

— Это так здорово… — Я чувствовала, что мой язык заплетается, каждое слово дается с огромным трудом.

— Что здорово?

— Уснуть и никогда не проснуться. Это легкая смерть. Легкая и такая приятная.

— Не хрен думать о смерти!

Сашка все-таки заставил меня засунуть пальцы в рот. Повиснув на унитазе, я почувствовала, как полилось все, что находилось в моем желудке. Меня рвало долго, наконец в унитазе стали виднеться первые капельки желчи. Когда все закончилось, я села и попыталась восстановить прерывистое дыхание.

— Живая? — спросил Сашка приглушенным голосом.

— Вроде живая.»

— Полегче?

— Полегче.

— Дышать тяжело?

— Да так, средней паршивости.

Сашка накинул на мои плечи халат и подошел к крану, чтобы ополоснуть свое вспотевшее лицо. Я сидела в своей любимой позе, поджав ноги под себя, и чувствовала, что постепенно прихожу в нормальное состояние. Но это было лишь мгновение. Я упала на холодный кафельный пол и стала громко рыдать. Помыв свои руки и лицо, Сашка закутал меня в махровый халат и понес в комнату. У дверей своей комнаты стояла вусмерть напутанная баба Глаша и с тревогой смотрела на нас.

— Иди спать, баба Глаша. Опасность миновала, — сказал Сашка, а я по-прежнему не переставала рыдать и при всем своем желании не могла успокоиться. Сашка посадил меня на диван. — Ну все, успокойся, самое страшное позади.

Я постаралась улыбнуться. Сашка сбегал на кухню и принес большую кружку крепкого чая.

— Выпей, будет полегче, вот увидишь.

— Легче?

— Ну конечно. Чай всегда помогает.

— Думаю, мне уже никогда не будет легче, — вздохнула я и сделала несколько глотков.

— Меня беспокоит твоя душа, — Сашка нервно заходил по комнате, посматривая на меня напряженным взглядом. — Знаешь, тогда в лесу ты была совсем другая.

— Откуда тебе знать? Ты видел меня всего несколько минут.

— Все равно. Первое впечатление очень верное. Ты была собранная, уверенная в себе, отчаянная, готовая пожертвовать своей жизнью ради жизни совершенно незнакомого человека. Сейчас с тобой что-то творится, а я не могу понять что. Мне кажется, у тебя больная психика.

— Ты не ошибся, у меня и в самом деле больная психика.

— И давно?

— Нет. С тех пор как я полюбила свою дочь.

— А когда ты ее полюбила?

— Когда она родилась. Ну что, теперь ты не захочешь жениться на женщине с больной психикой?

— Я этого не сказал. Кстати, я знаю, как излечить твою психику.

— Как?

— Нам нужно побыстрее забрать нашу дочь к себе.

— Господи, если бы все было именно так, как ты говоришь. Если бы…

Помолчав несколько секунд, я посмотрела на Сашку ледяным взглядом и произнесла с дрожью в голосе:

— Моя дочь умерла.

— Как?

— Моя дочь умерла сразу, как только родилась.

— Но ведь ты сказала, что оставила ее у родственников.

— Я не хотела тебя расстраивать. И себя лишний раз…

Сашка сел рядом со мной на диван и положил мою голову к себе на колени:

— Бедная ты моя девочка! Господи, сколько тебе всего пришлось пережить… Но что тут поделаешь? Нужно держаться.

Я подняла голову и прошептала:

— Я не знаю, что мне делать!..

— Я знаю. У нас еще будет ребенок. Он обязательно у нас будет.

А затем я окунулась в сон. Нежные заботливые руки, гладившие мое лицо, напоминали о том, что я не одна, что у меня есть близкий человек.

Глава 21

Мне снился странный долгий сон. Будто меня крестят, а потом я исповедываюсь и разговариваю с батюшкой, жалуюсь на свою судьбу.

«Знаешь, батюшка, — мрачно говорю я, — у меня ужасная судьба. Просто очень скверная. Такая скверная, что хочется засунуть голову в петлю». По мере того как я разговаривала с батюшкой, я чувствовала все больше облегчение. Я еще никому не рассказывала всей правды. Может, и верно, что такие исповеди очень помогают, облегчают душу, снимают с нее груз. Я не солгала ни единого слова. «Я не знаю, как мне научиться жить с мыслью о том, что я оставила своего ребенка на произвол судьбы и уже никогда не смогу с ним встретиться». Иногда мне казалось, что мой голос может сорваться и я разревусь, но я сдерживалась, как только могла. «Батюшка, я не знаю, как побороть эту ненависть к самой себе. Странно, люди себя хвалят, ценят, уважают, любуются на свое отражение в зеркале, а я уже давно не могу делать ни того, ни другого. Я не испытываю к себе никаких чувств, кроме ненависти. Наверно, мне было нельзя приходить к Богу, но говорят, что к Богу может прийти любой, независимо от того, что он натворил. А теперь я встретила человека, с которым хотела бы прожить всю свою жизнь. Но он совершенно меня не знает. Мне пришлось его обмануть. Я сделала это для того, чтобы сохранить наши отношения, не потерять его. Мне казалось, что если я признаюсь во всем, он выставит меня за дверь. Наверно, я бы сошла с ума, если бы знала, что этот человек узнает обо мне все. У меня замечательная биография! Нарочно не придумаешь… Брошенная женщина, решившая продать свое дитя и сколотить небольшой капиталец… Убийца, у которой оживают покойники… Хорошенький джентльменский набор. А еще я бестолковая идиотка, которая доверилась первой встречной переделанной бабе или переделанному мужику и потеряла свое единственное дитя, которого уже, наверно, нет в живых. Ну кто захочет жениться на такой женщине?! Я не могу сказать правду. Я сказала, что мой ребенок умер во время родов. Я даже не знаю, как это называется. Ложь во спасение или что-то другое. Стукачка, которую я самолично убила, опять ожила, а это значит, что я не убийца. Батюшка, наверно, ты считаешь меня умалишенной и думаешь, что я несу полный бред, но ты ошибаешься. Я и в самом деле убила престарелую женщину. Конечно, я понимаю, что это нехорошо, но она это выпросила. Она, ей-богу, выпросила. Она первая начала. Она била меня, а ведь я была на последнем месяце беременности — Я сама видела, как ее закапывали в землю. Понимаешь, видела. А теперь ты можешь представить мое состояние, когда я увидела ее живой и невредимой. У меня остановилось сердце. Правда, она выглядела не так, как раньше. Намного хуже. Какая-то сине-желтая. Оно и понятно, столько пролежать в земле! Батюшка, ты думаешь, что я несу чушь, но я ее видела. Поверь, я ее видела. Она держала корзинку с моим ребенком. Она смотрела мне в лицо и откровенно смеялась. А может, я и в самом деле сошла с ума?! Конечно, и как я сразу не догадалась! Может, мне нужно лечь в психиатрическую больницу и подлечиться?! Может, мне было нужно не к Богу идти, а к врачу?! Я немного помолчала и продолжила: — Батюшка, я знаю, что я дерьмо, и какие бы причины я не называла, чтобы оправдать свое решение продать ребенка, они ничтожны. Моему поступку нет оправдания. А еще я лесбиянка. Я спала с женщиной и чувствовала себя при этом прекрасно. Я просто улетала, батюшка! Господи, как же я улетала… Хотя я уже сама плохо понимаю, кто это был, мужик или баба. А может, оно было среднего рода. Скажи, батюшка, если я трахалась с каким-то непонятным существом, это извращение?! Наверно, извращение, но мы будем »то считать за эксперимент в сексе. Говорят, что в сексе нельзя стоять на месте, иначе им будет просто скучно заниматься. В нем нужно постоянно экспериментировать. Мне осталось заняться зоофилией, переспать с каким-нибудь животным. Да это так, батюшка, шутка — Глупая, идиотская шутка. Точно такая же идиотская, как и вся мо