/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf_humor / Series: Тьма и Свет

Свет. Испытание Добром?

Юлия Федотова

Хорошо тому, кто противостоит Тьме. Сразу ясно, что он – благородный герой, ступивший на стезю борьбы со Злом. Но тот, чьим противником оказывается Свет, поневоле задается вопросом: уж не само ли Добро он подрядился искоренять, а Зло, соответственно, сеять?

Да, именно это приключилось с ними, недавними победителями Тьмы! Новая карта в колдовской книге, новая тайна, новое испытание для мира. И старый, но очень неприятный вопрос: кто станет Воплощением на этот раз?

Под подозрением пятеро: Йорген фон Раух, темный по природе своей, Кальпурций Тиилл, податливый на колдовство, Черный Легивар, надумавший практиковать некромантию, Семиаренс Элленгааль, некогда отворивший путь Тьме, и юный хейлиг Мельхиор, выходец из семьи потомственных колдунов. Любой из них подходит на эту роль. Только воплощать ему на этот раз придется не Тьму, а Свет. А добрые друзья должны будут решить: нужно ли снова оставить Воплощение в живых или на этот раз его все-таки придется убить?


Юлия Федотова

Свет. Испытание Добром?

Глава 1,

в которой Йорген фон Раух огорчается из-за жабьей икры и непомерных доходов практикующих ведьмаков

Клянусь четой и нечетой,
Клянусь мечом и правой битвой,
Клянуся утренней звездой,
Клянусь вечернею молитвой…

А. С. Пушкин

– Ты мучитель, – сказал Йорген обиженно. – У тебя нет чувства товарищества! Столько испытаний мы преодолели вместе, плечо к плечу, можно сказать. Столько пережили. И после всего этого ты спрашиваешь меня про жабью икру?! А ведь ее даже в билетах не было!

– Я задал дополнительный вопрос, – тоном непреклонным и суровым возразил Черный Легивар. – Билеты не могут учесть всего, что обязан знать боевой маг. Жабья икра – важнейший ингредиент…

– Да это я уже усвоил, – огрызнулся студиозус. – А ты не мог про нее дома спросить, раз уж она для тебя так важна? Не на экзамене? – Он был раздосадован до крайности. – Ну надо же! Целый балл срезали, и все из-за какой-то земноводной ерунды… из-за ингредиента, я хотел сказать…

Глаза Легивара нехорошо сверкнули, и Йорген счел нужным поправиться, потому что впереди был зачет по истории магии.

– Вот если ты меня еще и на истории заваливать станешь – больше мы не друзья! Так и знай! И жить переселюсь в комнаты при трактире! Буду бездельничать, пьянствовать и водить распутных девиц. И моя преждевременная смерть от стыдной болезни будет на твоей совести!

Угроза возымела действие. Легивар Черный заговорил примиряюще:

– Йорген, ну как тебе не совестно? Никто тебя не «заваливал», я лишь хочу, чтобы ты стал хорошим боевым магом. Ведь не на предиктора учишься или там травника какого-нибудь. Враг в бою…

– Враг в бою уж точно не спросит меня про жабью икру. Не сомневайся! – выпалил ланцтрегер фон Раух. – И даты моровых поветрий его тоже не заинтересуют. Вот только попробуй спроси меня на зачете про моровые поветрия – не прощу!

…Второй семестр подходил к концу.

«Если после всей этой истории нам суждено уцелеть, больше никогда в жизни не прибегну к колдовству! Клянусь! – сказал однажды в сердцах Йорген фон Раух, едва не погибнув во мрачных пещерах Хагашшая. Но, подумав, прибавил: – Или наоборот. Пойду учиться на колдуна!» Так оно и вышло.

Два месяца без малого занял обратный путь, и легким его никто не назвал бы. Тьма покинула мир, но это не значило, что покой и благодать мгновенно воцарились в нем. Многие твари подохли сразу – те, кому мозгов не хватило скрыться от дневного света, хлынувшего на землю в прорехи дождевых туч. Но шторбы, вервольфы, злобные гайсты и прочие разумные порождения мрака – они никуда не делись, они продолжали существовать, как существовали тысячу лет до Испытания: прятались днем, выходили на охоту ночью. И Ночную стражу в королевстве Эренмарк никто не собирался упразднять.

Однако молодой король Видар и слышать не хотел, чтобы столичным ее гарнизоном продолжал командовать ланцтрегер фон Раух, величайший герой наших дней, избавивший мир от великого Зла! Слишком скромная должность для такой выдающейся персоны, решил он. И пожелал видеть ланцтрегера при дворе. В общем, королевская милость и всенародная любовь обрушились на бедного «героя» такой лавиной, что ему ничего другого не оставалось, как бежать от них в чужие края. Тут и пришелся кстати обет, данный когда-то на нервной почве. Обеты нарушать нельзя – это признавал даже молодой король Видар. Скрепя сердце он отпустил своего нового приближенного в обучение, должность старую за ним пока сохранив. И ланцтрегер недолго думая направился в соседний Эдельмарк, в Реоннскую академию тайных наук. Просто других учебных заведений подобного рода он не знал… Хотя нет, слышал еще про Хайдельскую оккультную семинарию, альма-матер ведьмы Гедвиг Нахтигаль, но ошибочно полагал, что готовят там исключительно лекарей и повитух.

На самом деле особой тяги к тайным знаниям Йорген не испытывал, и карьера мага его не прельщала. Поэтому вначале он планировал всего лишь пересидеть в Реонне месяц-другой, пока на родине не поулягутся страсти вокруг его персоны. Но идея стать колдуном неожиданно нашла поддержку в семье, и даже ландлагенар Норвальд не стал возражать.

Отцу не по сердцу была вся эта шумиха вокруг сыновей. Пусть один оказался славным героем, но второй-то – главным злодеем, едва не ввергнувшим мир во Тьму. И чем скорее позабудут о первом, справедливо полагал старший фон Раух, тем скорее забудется и второй, поселившийся затворником в отчем замке – подальше от глаз людских, на чердаке заднего крыла – подальше от взоров родительских. «Отныне у меня лишь два сына!» – молвила леди Айлели, ни слезинки не проронив. «У тебя всегда их было только два!» – злобно бросил Фруте, посадил на плечо любимую ворону Клотильду и ушел на чердак; туда ему носили еду и питье. Под замком не держали – иди куда хочешь. Только он идти никуда не хотел. Сидел и плакал долгими днями. Ландлагенару Рюдигеру не было жаль мальчишку, он вырвал сына-предателя из своего сердца. Два так два! И совсем даже не плохо, если второй в придачу к геройству своему сделается настоящим колдуном. «Учись, сын! – сказал ландлагенар. – Ты стал славным воином, так не посрами же гордое имя фон Раухов на новом, тайном поприще!»

Вот почему учился Йорген неплохо (во всяком случае, лучше, чем собирался изначально). Вот почему его так раздосадовал балл, срезанный из-за жабьей икры.

…В академию он поступил легко – приемные испытания оказались сущим пустяком для того, кто изучал сейд, и галдр, и мэйн, и ведербэльгр[1], и еще одно, неназванное. Правда, от этого «неназванного» реоннские академики слегка опешили, полюбопытствовали, где именно он «успел нахвататься этакой гадости в свои-то юные годы», и велели впредь не пускать ее в ход без крайней нужды. Это тоже было просто, благо нужды не возникало.

Гораздо сложнее оказалось избавиться от привычки называть вещи своими именами. Почему-то общеупотребительное слово «колдовство» считалось в стенах академии дурным тоном. Нужно было непременно говорить «магия». И несладко, ох несладко приходилось новичкам! Забудешься, брякнешь по привычке – и получишь от наставника линейкой по голове: «Это что за деревенские замашки! Ты будущий маг или кнехт[2] дремучий?!» И неважно, что «дремучий кнехт» числит род чуть не со времен восшествия Дев Небесных и земли в его ленных владениях столько, что легко можно разместить половину всего Эдельмарка. В академии на такие вещи не смотрят, бьют наравне со всеми. Что ж, это справедливо. В отличие от вопроса про жаб!

Как-то не рассчитывал Йорген фон Раух, упустил из виду, что среди новых учителей его может оказаться старый боевой товарищ Хенрик Пферд, более известный под именем Легивара Черного, бакалавра магических наук.

Давно миновали те дни, когда они глядели друг на друга волком. Встрече были рады оба. Случилась она на семинаре по истории магии и оказалась для Легивара еще более неожиданной, чем для Йоргена. Маг даже указку выронил. А после занятий отвел старого друга к себе в дом и поселил в свободной комнате, решив, что под присмотром тот будет заниматься усерднее и достигнет больших высот в науках. Это было разумное решение, и в том, что гордое имя фон Раухов не было-таки посрамлено в первый же семестр, оно сыграло не последнюю роль, ведь прилежание никогда не входило в число добродетелей ланцтрегера Эрцхольма.

Черному Легивару, не в упрек ему будет замечено, вышла своя польза от такого соседства. Хоть и числился он среди коллег великим героем, но платили ему не больше, чем любому другому лиценциату[3] – на жизнь хватало, и только. Йорген же, прямо скажем, не бедствовал. Учение его было оплачено на пять лет вперед, причем из королевской казны. Оттуда же шло содержание – молодой король Видар был хоть и недалек умом, зато щедр истинно по-королевски. Ландлагенар Норвальд отставать от сюзерена не желал, раз в месяц слал сыну с верным гонцом мешочек золотых. В общем, денег у студиозуса фон Рауха водилось куда больше, чем он мог издержать. «Хоть нового коня каждый месяц покупай!» – так он сам охарактеризовал свое материальное положение. Однако кони ему были не нужны вовсе, ни старые, ни новые. Поэтому он как-то незаметно взял на себя все расходы на жилье и общий стол. Легивар Черный поначалу изображал гордость и настаивал на паритете, но очень скоро смирился и привык. Йорген его убедил: «Это же не я лично плачу, а казна! Какой тебе интерес заботиться о сохранности эренмаркской казны? Если бы не мы – может, всего Эренмарка уже и на свете не было бы. Так что имеем право…» – «Тоже верно, – сказал себе бакалавр, – имеем!» Он всегда умел ладить с собственной совестью.

Между собой они тоже хорошо ладили, старая неприязнь забылась совершенно. Нельзя сказать, что заносчивый характер Черного Легивара вдруг изменился к лучшему, просто Йорген научился прощать его замашки, точнее, просто внимания на них не обращал. И в письме другу Кальпурцию Тииллу в ответ на его вопрос, не случается ли между ними прежних ссор, однажды написал так: «Никто не упрекнет фельзендальскую лошадку за то, что не родилась гартским скакуном, или черного пса за то, что боги не создали его белым. Наш друг Легивар таков, каков он есть, а что мы не можем изменить – с тем разумнее смириться». Кальпурций счел утверждение спорным, но в целом остался доволен, что хрупкая дружба, зародившаяся между ними после победы над Тьмой, не распалась по прошествии времени, а, наоборот, окрепла.

А вот с соучениками своими ланцтрегер фон Раух за весь год так и не сошелся. Прежде ему доводилось слышать веселые байки из жизни школяров: о товарищеских пирушках, забавных розыгрышах и амурных похождениях, поединках шуточных и серьезных и прочих развлечениях молодости. Примерно этого он и ждал найти в академии – после долгих военных лет ему хотелось быть легкомысленным и беспечным. Однако действительность ожидания не оправдала – компания подобралась не та. Начинающие маги (к слову, все как один старше его самого, а ведь он и себя-то считал человеком весьма зрелым и умудренным жизнью!) были серьезны, как хейлиги на похоронах, удручающе амбициозны и к порокам юности решительно не склонны. Уж на что занудным типом был Легивар Черный – эти и ему могли фору дать, каждый из десяти, будто нарочно их вместе свели! Их не интересовало ничего, кроме текстов заклинаний, способов начертания рун, рецептов зелья и прочих колдовских премудростей.

Они ради этого и жили и меж собой соперничали жестоко – в стремлении друг друга превзойти недосыпали ночей, корпя над учебниками, недоедали куска, растрачивая скудное содержание на редкие книги и дорогие компоненты тинктур. И бесшабашный Йорген фон Раух сразу пришелся им не по нраву. Возможно, они простили бы ему и не вполне человеческую природу, и благородное происхождение, и денежный достаток, и отсутствие фанатической тяги к тайным знаниям. Но одного простить никак не могли: не просиживая часами над книгой, не пропадая по ночам в лабораториях, порой отчаянно плавая в теории (вот как сегодня на экзамене: это надо же – не знать области применения жабьей икры! Позорище!), проклятый северянин на практике легко обходил и каждого из них по отдельности, и всех десятерых скопом, и на квалификационных испытаниях в конце первого семестра перешел на четвертую ступень мастерства! Вот что злило больше всего, лишая покоя и сна.

Впрочем, самому Йоргену до их душевных терзаний не было никакого дела. После нескольких злобных выпадов со стороны сокурсников он просто перестал их замечать, даже не считал нужным отражать огненные шарики, брошенные в спину, просто покупал новую мантию вместо прожженной. «Неужели я позволю этим спесивым индюкам испортить себе настроение? – говорил он возмущенному Легивару. – Да плевал я на их лысины с высокой башни!»

Вот в этом ланцтрегер был категорически неправ. Как раз лысин-то у его недоброжелателей и не было, наоборот, все как один носили волосы длинные и густые, как и положено лицам тайного сословия. Йорген и в этом среди них выделялся.

Следуя старой академической традиции, едва изучив нужные заклинания, студиозусы-первогодки поспешили придать своей внешности вид, подобающий каждому серьезному магу, то бишь отрастили локоны по пояс и стали собирать их в конский хвост. Йорген фон Раух добросовестно последовал их примеру и тоже обзавелся хвостом. Волосы вышли красивые – блестящие и темные, как у настоящего нифлунга. Прическа новая оказалась Йоргену очень к лицу, придав вид, с одной стороны, романтический, с другой – несколько зловещий, и три дня он ходил писаным красавцем. А на четвертый не выдержал и боевым мечом, с которым так и не научился расставаться в мирной жизни, отсек хвост наискось. Потому что красоту, как выяснилось, надо было расчесывать по утрам, а к этому кропотливому занятию нервная система ланцтрегера оказалась решительно не приспособлена. Еще три дня он ходил «неопрятным кнехтом», не обращая внимания на косые взгляды реоннских обывателей. На четвертый потерял терпение Легивар и на правах старого боевого товарища и академического наставника чуть не пинками спровадил Йоргена в цирюльню, чтобы там его привели в божеский вид. Но из цирюльни Йорген воротился стриженным коротко, как солдат-гвардеец, и еще радовался, проводя ладонью по щетинистой макушке, как ему стало хорошо и легко и гребень не нужен вовсе! За год он, конечно, успел заметно обрасти, но до общего уровня все равно недотягивал. Да и мантию черную, приличествующую всякому магу, напяливал только на занятия, а вне академических стен носил привычную куртку эренмаркского стражника. «Хламиду» же свою (так он ее называл) сворачивал в узелок и тащил домой под мышкой – представляете, какой вид она имела в результате обращения столь небрежного?! Если бы Лизхен по просьбе того же Легивара не приводила ее время от времени в порядок при помощи тяжелого чугунного утюга, стыдно было бы и на люди показаться!

К слову, милым именем Лизхен звали их квартирную хозяйку, полное имя – Лиза Кнолль. Была она молодой вдовой, белошвейкой по роду занятий и близкой, скажем так, подругой своего квартиранта. Отношения между ней и Черным Легиваром Йорген для себя определил как «порочные». В этом не было ни намека на осуждение, просто утверждение очевидного факта: маг не имел ни малейшего намерения брать белошвейку в жены, да и сама веселая вдовушка не спешила связывать себя узами повторного брака. Они временно любили друг друга, и только.

Йоргену Лизхен нравилась, хоть и не отвечала его представлениям о женском идеале. Как мы помним, ланцтрегер предпочитал девушек красивых и умных независимо от происхождения оных. Так вот, как раз умом-то наша бедняжка похвастаться и не могла, была, прямо скажем, глуповата, и жизненные интересы ее не шли дальше собственной кухни и палисадника. Зато красива была настолько, что Йорген, пожалуй, простил бы ей недостаток столь незначительный, как отсутствие мозгов. Но, увы, она была женщиной его друга, и честь рода фон Раухов никогда бы не позволила ланцтрегеру встать на их пути. Однако это не мешало ему относиться к Лизхен с душевной теплотой.

Летние испытания не прошли для Йоргена даром, а может, это перемена места сказалась пагубно – в тот год он часто болел простудой. Сам он был склонен эту хворь не замечать вовсе. Но чем-то встревоженный Легивар всякий раз, когда друг начинал чихать и кашлять, укладывал его в постель и приглашал лекаря. Ну Йорген и не возражал – какой дурак откажется прогулять денек-другой, поваляться с книгой в теплой чистой комнатке, украшенной полосатыми половиками и цветком в кадке, когда за окном дует промозглый западный ветер, рвет черепицу с крыш, а в академии профессор Кумпелль скучнейшим голосом, способным усыплять мух на лету, читает лекцию о тварях Тьмы и приемах борьбы с оными и несет при этом такую чепуху, что уши сворачиваются фунтиком! Совершенно очевидно, что седенький профессор, успевший благополучно состариться еще до прихода темных лет, за всю свою жизнь ни одной темной твари не убил, и слушать его поэтому не хочется, а хочется спать, уткнувшись носом в пюпитр…

В общем, Йорген не без радости оставался в постели, отданный на попечение все той же Лизхен. Она поила его какими-то травами, собранными собственноручно (тем, что оставлял лекарь, она не доверяла), поправляла одеяло, теплыми мягкими губами трогала лоб, проверяя, нет ли жара, и, сидя рядом с вечным своим шитьем, тихо напевала протяжные южные песни. Это была тихая домашняя идиллия, почти незнакомая Йоргену прежде, и думалось ему в такие минуты, что у простонародья есть свои преимущества перед благородными господами и жизнь этих людей вовсе не так беспросветна и убога, как кажется из окон величественных замков и роскошных дворцов…

Правда, дольше трех дней такого смирного времяпрепровождения ланцтрегер выдерживал с трудом и не понимал, отчего Легивар продолжает удерживать его дома, ведь ему уже полегчало. А дело в том, что маг видел страшное, о чем сам Йорген не подозревал, да и сиделка Лизхен заметить не умела. В те дни, когда ланцтрегер бывал действительно нездоров, странная тень ложилась на его лицо, и не могли прогнать ее ни солнечный луч, упавший из окна, ни свет свечи, поднесенной чуть не к самому носу. Да и во всем облике его появлялась едва заметная, но зловещая прозрачность.

Тьма – вот что это было. Тьма не получила свою жертву, вырванную из ее объятий магией Жезла Вашшаравы. Тогда, в скалах Хагашшая, Тьма отступилась от нее, но не пожелала отказаться совсем. Она до сих пор стремилась забрать то, что причиталось ей по условию чьей-то жестокой игры. И Легивар Черный, никудышный практик, но выдающийся теоретик магии, знал это и со страхом наблюдал за проявлениями Зла. Но Йоргену не говорил ничего – зачем зря тревожить?

К счастью, гнилая, раскисшая осень сменилась крепкой и морозной, по-настоящему северной зимой, и здоровье Йоргена сразу улучшилось. За всю весну он простудился только один раз, в середине марта, и Легивар, привычно вглядываясь в его лицо, страшной тени уже не увидел. Ушла. Навсегда ли? Хотелось верить…

– Так ты обещаешь, что не станешь спрашивать про моровые поветрия? – Йорген не успокоился даже после того, как Легивар скрепя сердце пробормотал что-то вроде: «Ну извини, был неправ» (очень немногим в этом мире доводилось слышать подобное из уст гордеца-бакалавра!). Но студиозусу фон Рауху и этого показалось мало, он желал обезопасить себя на завтра. – Поклянись, что не спросишь! Поклянись! – пристал он.

– Не спрошу, если не будет в билете, – обещал наставник сдержанно. – Иначе не обессудь.

– Договорились! – легко согласился Йорген, посчитав условие справедливым: если в билете попадется, тогда деваться некуда и Легивар не поможет – придется отвечать. – Но ты все-таки клянись.

– Ну клянусь, – отмахнулся бакалавр, тема ему уже наскучила. – И не досаждай мне больше сегодня!

– Не «ну клянусь», а полной формулой! Мне серьезная клятва нужна, а не отговорка. После жабьей икры я тебе не доверяю.

А вот это была уже сущая наглость! Слишком сложные формулы имели магические клятвы, и слишком сурово карался клятвопреступник, чтобы подобными словами можно было разбрасываться из-за пустяков. И Йорген это прекрасно знал…

Или не знал?!

Глаза бакалавра нехорошо сверкнули из-под сведенных бровей, как у хищника, учуявшего поживу.

– Так-так! И какую же клятву ты хочешь от меня услышать, друг мой? – спросил он сладким голосом палача на допросе. – Уточни, пожалуйста, будь добр!

– Любую! – поспешно выпалил ланцтрегер, он уже понял, что загнал в угол самого себя. – Какая тебе больше нравится.

– Ладно, – усмехнулся наставник, – зайдем с другой стороны. Напомни-ка ты мне названия тридцати основных клятв, а я уж из них выберу. Ты ведь их учил к сегодняшнему экзамену, правда?

– Учил, а как же! – подтвердил Йорген с большим апломбом. – Но ты меня так расстроил икрой, что все мысли смешались. Однако, если ты настаиваешь… – Тут он сделал продолжительную паузу в робкой надежде, что Легивар вдруг проявит снисхождение типа «Нет-нет, не настаиваю вовсе, тебе показалось!».

– Настаиваю, настаиваю, – изуверски усмехнулся тот.

– Что ж, изволь. Клятва именем Первой Девы, клятва именем Второй Девы, клятва именем Третьей Девы…

– С Девами достаточно! – перебил бакалавр жестоко. – В том, что ты умеешь считать до девяти, я не сомневаюсь.

– А! Тогда клятва именем всех Дев Небесных…

– Оставь дев в покое, я сказал! Переходи к другой группе!

– Клятва на собственной крови, формула Адэнауэра, клятва надмогильная, формула Херц-Витгенросса, клятва на оружии, формула Тууллия… – забубнил студиозус довольно бодро, но очень скоро запнулся и перешел из обороны в наступление. – Слушай, ну что ты ко мне привязался с этими клятвами? Экзамен уже позади, балл выставлен, причем урезанный по твоей вине… К чему этот допрос?

– Ага! – вскричал Легивар с видом победителя. – А кто ругался, что я не мог про икру дома спросить? Вот я и спрашиваю тебя дома про клятвы! Может, на экзамене надо было?

– Не надо, – сдался ланцтрегер. – Лучше уж сейчас. Клятва честью, воинская, модификация… модификация… ах ты господи, ну как же его звали-то, паразита?! На «эф», точно помню, что на «эф»! Имя такое лошадиное, вроде твоего[4]

– Фон Хафер[5] его звали, – снисходительно усмехнулся маг. – Ладно, не мучайся. Обед стынет.

На обед был кислый каббес из свиных ребрышек, турнепс с эстрагоном и маковая коврижка – Лизхен расстаралась для своих любимых квартирантов. И сама, как заведено, села с ними за стол, было очень по-семейному. «И чего они никак не поженятся?» – подумалось Йоргену с досадой (сам он бежал от брака, как от хаальской язвы, но от окружающих почему-то ждал решительности и расторопности в матримониальном вопросе). Обильная еда вдруг вызвала тоску в душе, остро захотелось перемен в жизни. Учение – экзамены, учение – экзамены, теплая постель, вкусная пища, домашняя идиллия… Разве таков удел воина?

– Знаешь что, – выдал он, заставив бедного Легивара поперхнуться от неожиданности, – пожалуй, брошу я эту вашу академию ко всем шторбам, вот что. Последний экзамен сдам и сразу брошу!

– С чего вдруг? – откашлявшись, просипел маг. – Тебе же нравилось вроде бы, и папаша твой тебя благословил… Неужели из-за жабьей икры?

– Ах, ну при чем тут икра! – отмахнулся Йорген, досадуя, что его тонкие душевные переживания приятель свел к какой-то земноводной ерунде. – Просто не вижу смысла. Ну выучусь я, стану образованным магом, а дальше что? Кончилась Тьма, боевые маги больше не нужны. Чем заниматься-то?

От таких слов Легивар Черный даже руками всплеснул по-бабьи, в манере своей любимой Лизхен.

– Ну и глуп же ты, милый мой! Неужели ты думаешь, что боевые маги востребованы лишь в темные времена?! По-твоему, десять лет назад их не существовало, так, что ли?

– Существовало их, существовало, – нарочно коверкая язык, признал ланцтрегер. – Но что делали они, чем добывали на жизнь – не представляю!

Тут он приврал, конечно. Все он прекрасно представлял, просто потянуло на полемику демагогического толка. А Легивар и рад был заглотить наживку, принялся растолковывать:

– Ну, во-первых, не забывай про войны. Агрессия у человека в крови. Если в наше время выход ей давала борьба с Тьмой и войны надолго прекратились, не надо думать, что так будет и впредь. Уж поверь, мир будет нарушен в самые ближайшие годы, и первым это сделает ваш же собственный король. Эренмарк неизбежно нападет на Гизельгеру…

– Не сделает, – перебив, возразил Йорген. – Не станет молодой король Видар на кого бы то ни было нападать. К добру ли, к худу ли это, но его жизненные интересы слишком далеки от государственных. Кроме балов, турниров и охоты на уток, для него вообще ничего не существует.

– Только на уток? – вставила слово Лизхен, дотоле в мужскую беседу не вникавшая. – Почему?

– Потому что всей остальной дичи он побаивается. По крайней мере, так говорят, – был ответ.

А Легивар продолжал развивать свою мысль:

– Не Видар, так кто-нибудь другой развяжет войну. Нифльхейм захочет отделиться от Эренмарка, Мораст двинется на север Хааллы, из-за Сенесс придет кто-нибудь уцелевший – не суть. Боевые маги не останутся без дела – вот что главное. Это печально, конечно, но такова наша жизнь. А потому хорошего мастера тайных боевых искусств с распростертыми объятиями примет любая корона. Тот же, чье сердце не лежит к военной службе, кто предпочитает быть хозяином самому себе, сможет добывать на жизнь ведьмачеством, как в старые времена.

Тут Йорген насторожился. О ведьмаках ему доводилось слышать краем уха, и то, что оно, ухо это, уловило, доверия как-то не внушало, но вызывало интерес.

– Друг мой, ведь ты умен не по годам, так растолкуй мне, пожалуйста. Не могу понять. Говорят, ведьмаками называли тех колду… – Легивар грозно сверкнул очами, и ланцтрегер поспешил исправиться, не дожидаясь, когда его стукнут ложкой. – Прости! Тех магов, что подряжались истреблять темных тварей по городам и весям. Это правда?

Бакалавр согласно кивнул.

– Но ведь до прихода большой Тьмы тварей было совсем мало, ведьмаков же… Да, судя по тому, что одна только наша академия выпускает полтора-два десятка мастеров в год, а есть и другие, не менее крупные школы, ведьмаков должно было иметься великое множество! Где же они находили столько добычи, чтобы дохода с нее хватало хотя бы на еду?

– Ну, во-первых, далеко не все выпускники вставали на стезю ведьмачества, хорошо, если два-три из каждого выпуска, а может, и того меньше. А потом не забывай, что расценки были совершенно иные.

– Какие? – живо заинтересовалась Лизхен. Как истиная уроженка Эдельмарка, она любила деньги и разговоры о них.

– Сейчас посмотрим, – обещал ее кавалер и удалился в свою комнату.

Вернулся он минуту спустя с потрепанной печатной книгой в руках. Заметил с неудовольствием:

– Ну сколь же дрянную бумагу выделывают Морастские мануфактуры! На глазах рассыпается! Так, где же оно было? Вот! Это, конечно, вымышленная повесть, но порядок величин, думаю, отражает, – заметил маг и зачитал нараспев: – «…И в землях фрисских, в окрестностях богатого города Лугра, истребил он ползучую гадину по имени гифта. Он бился отважно и получил за опасный труд свой из рук господина бургомистра серебряный талер с драконом в унцию весом, а от благодарных горожан – обильную снедь и кувшин южного вина в дорогу…»

– Что?! – От возмущения Йорген заорал в голос, испугав бедняжку Лизхен. – Фрисский талер за гифту?! Они что, рехнулись совсем?! С дуба рухнули?! – Лексикон младшего отцова оруженосца Бирке вновь пришелся благородному ланцтрегеру как нельзя кстати. – Да гифту даже сопливый новобранец способен взять, если не станет подходить с хвоста! И за такою безделицу – серебром?! Они бы еще придумали гольдгульденами за гримов расплачиваться!

– Что же ты кричишь? Потише! – урезонил его маг.

Но тот продолжал негодовать:

– Но как же мне не кричать? Ведь один фрисский талер равен пяти эренмаркским кронам! В одной только столице мы убивали каждую ночь по гифте, а то и больше. И если бы за каждую казна платила серебром, что бы от нее осталось, от казны?! А ведь кроме гифт есть еще шторбы, вервольфы, гайсты, да мало ли какая еще дрянь! По миру бы пошло королевство наше, Девами Небесными клянусь!

– Не богохульствуй! – одернул его старший товарищ. – Никто на вашу казну не покушается. Вообще не понимаю, почему это тебя так задевает…

– Потому и не понимаешь, что не привык жить нуждами гарнизона. А мне на довольствие всего личного состава выделялось по триста золотых крон в месяц, и как хочешь, так и выворачивайся. А уж про то, чтобы за каждую отдельную тварь платить, – и речи не шло! Безумие какое-то!.. Нет, я, конечно, помню времена, когда благородный металл ничего не стоил и за серебряную крону не купить было и сухой лепешки. Но это в самые худшие дни войны. А в мирное время, до прихода Тьмы, деньги были еще дороже, чем теперь! Откуда же такие цены? Эти твои ведьмаки – сущие кровопийцы, вот что я скажу. Хуже ростовщика Циффера наживаются на чужой беде. Хорошо, что они ныне не в чести. Не пойду в ведьмаки, хоть режь. У меня пока еще совесть есть.

Уж и не рад был Легивар, что затеял этот разговор. Каким-то странным, неожиданным боком он обернулся. Отважных ведьмаков прошлого, героев, достойных песен и легенд, кумиров всех юных магов, Йорген фон Раух ухитрился выставить едва ли не грабителями с большой дороги. Вот она – темная нифлунгская порода: что угодно наизнанку вывернут!

Глава 2,

в которой Йорген отправляется в пивную, но оказывается в личных апартаментах господина ректора, а потом пишет письмо родным

Ужели трезвого найдем
За скатертью студента?

А. С. Пушкин

Итак, в ведьмаки Йорген идти отказался. А в пивное заведение вечером пошел. Но не потому, что захотел выпить, а потому, что обещал встретиться с приятелями и отметить конец семестра.

Академия была не единственным учебным заведением богатой и процветающей Реонны. Имелся здесь и свой университет, в коем молодые люди Эдельмарка, соседней Фриссы и многих других земель изучали тривиум, квадривиум, юриспруденцию, медицинскую магию и богословие.

О, это был совсем иной народ, он не имел ничего общего с мрачными и суровыми личностями, постигавшими тайные науки в академических стенах. Школяры университета, даже те из них, что изучали богословие и метили в хейлиги, были парнями лихими и бесшабашными, дуэлянтами, повесами, гуляками и развратниками. Это об их разгульной и веселой жизни ходили байки в народе, и они делали все возможное, чтобы оправдать свою сомнительную репутацию. Они дрались меж собой и с горожанами. Они устраивали пирушки и упивались до положения риз. Они попрошайничали на улицах, но не смиренно, как подобает нищим, а распевая охальные песни. Они нарочно ходили к блудницам, ели рыбу и пили пиво в третий, постный, день недели, когда по закону божьему полагалось отказываться ото всех плотских утех. Они устраивали «праздники дураков»: рядились ночными чудовищами, толстыми бабами, динстами-евнухами и даже самими Девами Небесными и в таком непотребном виде толпой бегали по городу. Они сквернословили в храмах и приводили туда свиней либо ослов. Они творили еще много разных безобразий, мы не станем все называть, слишком длинным вышел бы перечень и увел бы нас от основного сюжета.

Беспокойный нрав школяров доставлял немало хлопот реоннским властям и простым обывателям. Но Йорген фон Раух с некоторыми из них сошелся (к великому неудовольствию Легивара Черного). Не то чтобы близко – так, приятельствовал. И не то чтобы сразу, а после того лишь, как сломал пару чужих носов, вывихнул несколько чужих челюстей и чуть не выбил чужой глаз (на самом деле он этого не хотел, они сами стали задираться, смеялись над его магическим хвостом). Но после короткой драки насмешники прониклись к нему уважением и, вопреки обыкновению, приняли в свою компанию.

Обычно же университетские школяры и студиозусы-маги друг друга не жаловали. Вражда эта (причины которой никто уже не помнил), по слухам, длилась не первую сотню лет, войдя в традицию и перерастая порой в настоящую войну. Побоища случались по ночам прямо на городских улицах. Число учеников академии даже в самые лучшие времена едва превышало полусотню, но на их стороне была магическая сила и боевая выучка. Школяры брали количеством – их-то насчитывалось раз в десять больше. В воздухе летали огненные шары, булыжники из развороченной мостовой, звенел металл, звенели выбитые окна, и кровь лилась из ран, обещавших превратиться со временем в эффектные шрамы, свидетельствующие о доблести их обладателей. В общем, молодежь развлекалась, а бедные реоннцы страдали.

Так было в прошлом. Тьма заставила утихнуть даже самых отчаянных забияк, и ночные уличные баталии были забыты на десятилетие. Обе стороны уже поговаривали о возрождении старой доброй традиции, но до дела пока не доходило, хотя отношения стараниями задиристых и острых на слово школяров накалялись с каждым годом. Вот почему общение с ними однокашники тоже ставили Йоргену в вину. Но он, как всегда, «плевал с высокой башни».

Хотя упреки Легивара ланцтрегера огорчали. Заметим, что тот осуждал друга вовсе не с позиций академического патриота, он считал себя выше «этих детских забав». Но дурная компания способна повредить даже самому зрелому и морально устойчивому человеку, а Йоргена он к таковым почему-то не причислял.

– Да не переживай ты за меня, я сам кому хочешь наврежу, – убеждал мага ланцтрегер.

– Уж в этом я не сомневаюсь, – ядовито ухмылялся Легивар. – Беда в том, что вред может быть взаимным.

Вот почему о цели своей вечерней прогулки Йорген Легивару сообщать не стал: зачем лишний раз огорчать того, кто по одному ему ведомой причине вообразил себя ответственным за благополучие твоей персоны? Лизхен он тоже ничего не сказал – она не догадается промолчать. Если честно, его и самого не очень-то влекло в шумную компанию – настроение с самого утра оставалось скверным. Беда в том, что выпивка предполагалась за счет эренмаркской казны, и Йорген не желал, чтобы его обвинили в скупости: обещал, дескать, угостить друзей-приятелей, а сам не явился. Пришлось идти.

Реонна была городом большим, богатым и довольно типичным для западных земель. Старинный замок с островерхими башнями, неприступными стенами и обезглавленными гайстами, громыхающими цепями по гулким каменным коридорам. Современные общественные здания в немного помпезном силонийском стиле, силонийскими же зодчими возведенные – а что, пусть все видят: можем себе позволить! Двух– и трехэтажные фахверковые особняки местной знати и богатых торговцев. Ремесленные кварталы с душными узкими улочками и рядами одинаковых домов: тут все должны быть равны, тут выделяться не положено по строгим цеховым правилам. Бедные, но на редкость опрятные городские окраины – кое-где даже мостовая уложена за счет казны, крошечные домишки выкрашены в приятный для глаз цвет, сточные канавы прорыты, и помои из окон никто не выливает – уже три года как запрещено особым указом. Ну и конечно же храмы, чтобы добрые люди молились своим богам.

Храмов в Реонне насчитывалось целых пять – не каждая столица может похвастаться такой богатой духовной жизнью! Правда, два из них были, строго говоря, не храмы, а капища старым, заслуженным богам: северному Одину, зачем-то именуемому здесь Воданом (Йорген бы, к примеру, обиделся, если бы его имя каждый стал перевирать на свой лад), и сугубо местному Нахтхирту, которому поклонялись только в Эдельмарке и нигде больше – может быть, его и не существовало вовсе. Йорген это очень подозревал с того самого дня, как принес ему в жертву целый говяжий окорок и бочонок темного пива, но коллоквиум все равно провалил. Потом он очень ругал себя: зачем было связываться с каким-то сомнительным типом, вместо того чтобы обратиться за помощью к Девам Небесным, как подобает любому праведному человеку? Его смутило то, что владычицы дивного Регендала, по слухам, не слишком-то жаловали колдовство, пусть даже красиво нареченное «магией». Нахтхирт вроде бы, наоборот, колдунам покровительствовал, это и решило вопрос в его пользу. Увы, решение оказалось ошибочным, и Йорген Ночного Пастуха уважать перестал. Но и к Девам Небесным так ни разу и не заглянул, хотя каждый день по пути в академию проходил мимо самого большого из их храмов. Просто привычки такой – молиться – не имел. Издержки северного воспитания, что поделаешь.

По рассказам местных жителей, храм упомянутый был не только велик, но и необыкновенно красив: стены его изнутри и снаружи покрывала искусная роспись, по карнизам шла затейливая лепнина, и сусального золота тоже было много – не поскупилась на пожертвования торговая гильдия. Однако Йоргену все это великолепие увидеть не пришлось: уже второй год здание стояло в густой паутине лесов, отнюдь его не красивших. Какую-то реконструкцию затеял новый хейлиг, присланный взамен прежнего, служившего здесь не один десяток лет, но выжившего из ума от старости. В здравии ума его преемнику злые языки тоже отказали, уж больно много пожертвований тот стал требовать с прихожан и порядки какие-то странные завел… Так было поначалу, однако со временем к нему привыкли, прониклись уважением и вроде бы даже полюбили. Во всяком случае, ехидный шепот за спиной прекратился совершенно. Все это Йорген постепенно узнавал от набожной Лизхен, хотя вопрос отнюдь не занимал ни его, ни Легивара Черного. Просто молодая вдова очень любила поболтать, но говорить умела лишь о самых простых вещах, составлявших ее скромную и незатейливую жизнь.

…Питейное заведение, в которое направлялся Йорген в тот вечерний час, располагалось на полпути к академии, как раз недалеко от храма, за поворотом. Оно носило чудно́е название «У старого гуся», так было написано над дверями. Для тех же горожан, что не владели грамотой, а также для заезжих иноземцев с красивого кованого крюка свисала плоская черная фигурка гуся, держащего в одном крыле пивную кружку. А чтобы ни у кого не возникло сомнений, что гусь именно старый, другим крылом он опирался на клюку.

На сильном ветру вывеска раскачивалась, цепи истошно скрипели, и казалось, будто сам гусь противно орет дребезжащим старческим голосом.

Но в тот вечер ветра не было совершенно, и назавтра штиль обещал сохраниться: скучным и блеклым был закат, разлившийся по небу, не было в нем тех зловещих, но притягательно-красивых багровых тонов, что предвещают бурную погоду.

…И вот, изучая состояние небес (потому что маршрут был знаком до мелочей, и больше изучать было решительно нечего), Йорген случайно опустил взгляд ниже – и то, что он увидел, заставило его резко остановиться, замереть как вкопанный прямо посреди улицы. Какой-то прохожий налетел на него со спины, пробурчал что-то нелицеприятное об ослах, но Йорген даже не подумал огрызнуться, ему было совсем не до того.

На храме Дев Небесных, возвышавшемся над городом на фоне тускло-рыжего неба, больше не было лесов! Обновленный и преображенный, он предстал наконец миру во всей красе… Хотя нет, о красе теперь речи не шло. Наружной росписи стен Йорген так и не увидел. Возможно, и была она когда-то искусной, но теперь ее скрывал толстый, уже местами потрескавшийся слой белил. Лепнина тоже была старательно сбита, и позолота исчезла, а вместо покатой шатровой крыши появился высоченный шпиль. Но это было не главное.

Кованая винтовая лестница шириной элля в полтора-два серпантином вилась по стенам храма и забиралась на самый шпиль.

Человеку в двадцать лет несвойственно задумываться о том, где именно расположены у него сердце, душа и прочие полезные органы. Но в тот миг Йорген очень ясно почувствовал, как все его нутро сорвалось со своих мест и ухнуло в пятки. В памяти живо всплыли воспоминания недавнего прошлого: гадкий и грязный фрисский городок, на площади – огромный храм, обвитый точно такой же лестницей, устремленной в небо, к священным высям Регендала… И темное подземелье, и голос, тихий и печальный, бесконечно сожалеющий о судьбе пленников. «Мы не можем поступить иначе. Зло многолико и коварно. Рубить его надо под корень, без колебаний и сомнений. По первому подозрению – истреблять! И мы, верные рабы Дев Небесных, взяли на себя сию нелегкую задачу. Все, что идет в мир из Хольгарда, должно уничтожаться безжалостно, таков путь спасения, и другого не дано! Огонь, огонь! Наше спасение – в огне!» Тогда им троим удалось вырваться из плена, они избежали участи десятков колдунов, знахарок и повитух, сожженных на кострах в базарный день во имя Дев Небесных… Неужели эта лупцская зараза успела за какой-то год преодолеть границы Фриссы и расползтись по миру?!

Стало тревожно до жути. Захотелось куда-то бежать, что-то предпринять.

Но приятели в «Старом гусе» ждали дармового пива, пришлось тащиться туда и целый час изображать веселье. А потом он все-таки улизнул под шумок, уплатив вперед за вторую бочку самого крепкого пойла. К этому моменту школяры уже упились и дурными голосами горланили разудалые вагантские песни, ничего не видя вокруг себя, так что побег его остался незамеченным.

Оставив беспокойную компанию резвиться дальше, ланцтрегер направился прямиком в академию. Несмотря на поздний час, Легивара Черного он рассчитывал застать именно там, и не ошибся. Колдовство… ах, простите, магия любит темноту, поэтому двери их альма-матер не запирались ни днем ни ночью, и после полуночи в гулких академических коридорах порой бывало не менее людно, чем в утренние часы.

Друга он нашел в библиотеке, тот сидел за преподавательским столом и клевал носом над закрытой черной книгой.

– Не открывается, зараза! – посетовал маг, подняв на Йоргена сонные глаза. – Похоже, полуночи ждать придется… – Тут он окончательно пробудился и встревожился. – А ты-то зачем здесь?! Случилось что?!

– Вот именно! Случилось! – трагически подтвердил ланцтрегер и поведал, как обстоят нынче дела с праведной верой в славной Реонне.

– Похоже, это какая-то зловредная ересь, – помрачнел бакалавр. – Надо немедленно поставить в известность ректорат, не хватало, чтобы в Эдельмарке вошло в моду аутодафе!.. Кстати, а что за причина привела тебя к храму в этот час? Опять ходил в кабак, к своим университетским недоумкам? Воля твоя, конечно, но я, как старый боевой товарищ, такого поведения одобрить не могу, так и знай…

– Да знаю, знаю, – отмахнулся ланцтрегер, досадуя, что попался. – Идем уже к начальству. А то пока мы тут будем рассуждать о морали, нас начнут палить на площадях!

Господин ректор по вечернему времени встретил визитеров на пороге своих жилых апартаментов, как был в шлафроке лилового бархата, искусно расшитом драконами, и странных остроносых пантофлях, привезенных из дальних восточных земель. На его не по возрасту густых и черных, с благородной проседью волосах красовалась плетеная сеточка с мелкими жемчужинами в местах перекрещивания нитей, и Йорген чуть не фыркнул бестактно. Он привык считать, что подобные штуки носят только дамы, а оказалось, и ректоры тоже. Право, как чудно́ устроен этот мир!

Ректор был не один, в гостях у него в богато обставленной, полной забавных безделушек комнате, вокруг неудобно низкого восточного столика, накрытого на пять персон и увенчанного пузатой бутылью, сидели три профессора с темными бокалами в руках; одеты они были тоже по-домашнему. «Вечеринка в узком кругу. Почти весь ученый совет в сборе, – отметил про себя Легивар. – Удачно зашли».

– Итак, чем обязан вашему визиту, молодые… гм… – Ректор окинул Йоргена скептическим взглядом, но все-таки не отказал ему в праве считаться человеком, несмотря на явные признаки чужой крови, – …молодые люди?

Говорил Легивар на правах младшего коллеги. Студиозус фон Раух скромно помалкивал, только кивал головой в соответствующих местах. Собственно, его вмешательства и не требовалось: бакалавр изложил все очень толково, будто сам был свидетелям тех событий. Поведал и про то, как в прошлом году во фрисском городишке Лупц были вероломно захвачены в плен двое мирных путников, обратившихся в необычный, обвитый наружной лестницей храм за помощью, и про то, как тамошние хейлиги обманом заманили в город юную гизельгерскую ведьму Гедвиг Нахтигаль, посулив ей место повитухи, но вместо обещанной работы обрекли на публичное сожжение за колдовство. Рассказал о странной ереси, предписывающей искоренять всяческую магию именем Дев Небесных, и о том, что ересь эта пошла гулять по миру, неся угрозу всем мастерам тайных дел. И вывод сделал: надо все силы устремить на то, чтобы положить конец этому вредному явлению, пока оно не принесло больших бед…

Ему внимали очень сосредоточенно, с интересом и вроде бы даже благосклонно. Однако лица у профессоров оставались безмятежны, ни тени тревоги или хотя бы озабоченности не было на них.

– Что ж, – выслушав молодого коллегу, снисходительно молвил господин ректор, – история, поведанная тобой, весьма занятна и действительно заслуживает нашего внимания. Я доволен, что вы пришли к нам с ней, люди нашего круга должны знать обо всем, что творится в этом мире. Однако лично я склонен полагать и уверен, что коллеги меня поддержат… – (Коллеги дружно закивали, еще не зная, что именно они должны «поддержать»). – Да, я считаю, что ваше волнение неоправданно. У хейлигов есть молитва, но настоящей Силы нет. Они способны лишь взывать к тем, кого никто никогда не видел и чье реальное бытие отнюдь не доказано. Что они могут противопоставить нам, постигшим природу вещей, проникшим в сокровенные тайны мироздания и овладевшим теми знаниями, что недоступны простому смертному, даже если таковой облачен в рясу и мнит себя важной персоной?

– В Лупце они истребили всех ко… магов поголовно, – тихо напомнил Йорген.

Ректор с досадой отмахнулся:

– Ах, боже мой, ну какие маги могут быть в Лупце? В этом жалком городишке на краю просвещенного мира? Ярмарочные колдуны, лекари-коновалы да ведьмы-недоучки… Из них половина наверняка обыкновенные фокусники да шарлатаны! Вольно же еретикам воевать со всяким сбродом, компрометирующим гордое звание истинного мага! Пожалуй, нам даже на руку придется их деятельность. Контроль с нашей стороны, разумеется, должен быть, на днях я сделаю соответствующие распоряжения, но повторяю: поводов для беспокойства нет. Можете быть свободны, юноши. Я доволен вами.

«Юноши» задом, задом покинули помещение. Они-то довольны не были! Уж на что Легивар Черный благоговел перед академическим начальством, даже он чувствовал раздражение. Йорген – тот и вовсе кипел от ярости, зрачки его желтых глаз сделались большими, а кончики ушей стали вздрагивать нервно; в нем было очень мало от человека в тот момент, темная нифлунгская природа проявилась во всей красе. А все потому, что никто не смеет, вольно или невольно, включать в число недоучек и шарлатанов ведьму Гедвиг Нахтигаль!

– Зачем ты меня остановил?! – шипел он на спутника. – Зачем не дал сказать, что я о них думаю?!

Да, остановил… болезненным тычком в спину, в тот самый миг, когда понял, что ланцтрегер сейчас не сдержится и наговорит лишнего. А что было делать? Йоргену его магическая карьера недорога, он рискнет ею не задумываясь. А про Черного Легивара потом скажут, что они были вместе, на его будущем конфликт с господином ректором вряд ли отразится благотворно.

– Успокойся, не бесись, – увещевал он примиряюще. – Положа руку на сердце, возможно, они даже в чем-то и правы, возможно, мы поторопились поднимать тревогу…

– Они правы?! – вскричал ланцтрегер запальчиво. – Это в чем же?! В том, что надо позволить свихнувшимся хейлигам истреблять огнем несчастных людей, виноватых только в том, что их колдовское мастерство не достигло тех вершин, каковые заслужили бы уважение у этого лилового индюка в бабьей сеточке?!

Легивар Черный поморщился. Все-таки не стоило Йоргену отзываться о господине ректоре в выражениях столь резких, это признак дурного тона.

– Нет, я совсем не это имел в виду и негодование твое полностью разделяю. Но не исключено, что мы в самом деле переоценили опасность этой ереси для магического общества. Все-таки Сила на нашей стороне…

– Ха! – сказал на это Йорген фон Раух, не студиозус-первогодок, а ланцтрегер Эрцхольм, начальник Ночной стражи Эренмаркского королевства, у него даже голос стал другим, все юношеское волнение пропало, остался холодный лязг металла. – Где была эта ваша Сила, когда на мир перла Тьма?! Что же не остановили ее твои ученые коллеги, постигшие природу вещей и проникшие куда-то там? Молчишь? А я тебе скажу! Всей вашей премудрости хватало лишь на то, чтобы защиту навести, обезопасить собственную персону от порождений мрака, не попасться на зуб голодной твари – и только. Зато хейлигам, у которых есть только молитва и ничего больше, защита была не нужна. За все годы Тьмы не было случая, чтобы хоть какая-то из тварей посмела переступить порог храма или черту капища! Так что богов и служителей их не стоит списывать со счетов, и лично я склонен полагать, что опасность осталась недооцененной.

Бакалавр невольно попятился. Таким милого юношу Йоргена он видел, пожалуй, впервые. Хорошо, что преображение это приключилось уже на улице, а не в покоях ректора, а то мало ли…

– Ну что тебе на это сказать… – неуверенно пробормотал он. – Мы с тобой сделали все, что могли, руководство оповестили. Если оно не пожелало нас понять – это уже не наша беда. В случае чего пусть пеняют на себя.

– Не все, – возразил Йорген, возвращаясь к своему нормальному облику. – Если эти идиоты-колдуны действовать не желают, надо поставить в известность городские власти, пусть знают, какая дрянь завелась на их земле. Завтра утром схожу в ратушу.

Сходил. И что же? Да было то же самое! Выслушали благосклонно, поблагодарили. «Не извольте беспокоиться, благородный господин, публичные сожжения в нашем королевстве запрещены уж тому двести лет как эдиктом его величества Ульриха Пятого, и отменять его ради удовольствия приезжего хейлига никто не станет. Я лично такого разрешения ни за что не выдам».

– А если не станут они разрешения спрашивать? – усмехнулся Йорген устало.

Бургомистр, сытенький, кругленький дядечка средних лет, округлил глаза:

– Но это же совершенно невозможно! Мы очень строго следим, чтобы в городе не было пожаров! Даже для того, чтобы простой костерок во дворе развести, мусор пожечь – и то требуется дозволение цехового либо квартального старшины. А целого человека спалить – это какой же надо кострище раздуть! Нет, никак невозможно без разрешения, письменного и с печатью!

– Тьфу! – сказал Йорген на это и ушел домой писать письмо.

«Приветствую тебя, любезный мой брат Дитмар фон Раух, лагенар Нидерталь, – гласило оно. – Во первых строках сего письма спешу сообщить, что, несмотря на тяготы тайного учения, остаюсь в здравии телесном и душевном, чего желаю и тебе. Сообщаю также, что всех денег, полученных от нашего почтенного отца, издержать пока не успел, а потому передай ему при случае, чтобы новых не посылал, а лучше пусть закажет на них у ювелира эмалевый медальон в виде овцы, величиной с пол-ладони, с инкрустированными сапфиром глазками и золотыми копытцами. Я видел такой у нашего ректора и заказал бы сам, да ювелиры в Реонне, говорят, недостаточно искусны. Хотя нет, лучше поступить иначе. Возьми у отца причитающуюся мне сумму, якобы для передачи с оказией, а заказ сделай сам, ибо отец, как тебе известно, увлечения моего не одобряет и будет сердит. Рисунок для ювелира прилагаю.

Теперь о главном. Не подумай, брат мой, что чужбина и тайная наука сделали меня нечестивцем, позабывшим законы божеские и возжаждавшим крови, но поступи так, как я прошу, от этого зависит жизнь многих людей. Ежели доведется тебе увидеть в наших землях храм Дев Небесных, но не простой, а обвитый снизу доверху наружной лестницей – вели сжечь его или разметать до основания, буде он выстроен из камня. Всех хейлигов и динстов его пусть гонят палками до самых границ королевства, а еще лучше – в темницу их, на хлеб и воду, чтобы неповадно было учить народ вредной ереси. Прихожане же его пусть отработают по месяцу на постройке дорог или очистке сточных канав, чтобы повыветрилась дурь из их несчастных голов. И отцу нашему передай, пусть поступает так же.

На том прощаюсь и посылаю привет старшему разводящему Картену Кнуту, а также дорогим нашим родителям, ландлагенару Норвальду и леди Айлели, и брату Фруте фон Рауху, богентрегеру Райтвису на чердаке, если вдруг случится тебе их в скором времени увидеть.

Любящий и преданный брат твой, Й. фон Р., ланцтрегер Эрцхольм

Р.S. Да, чуть не забыл! Уточни, пожалуйста, есть ли в Эренмарке закон или указ, запрещающий аутодафе. Если вдруг нет – повлияй как-нибудь на его величество молодого короля Видара, пусть подпишет немедленно».

Письмо ушло с гонцом в тот же день, и Йорген почувствовал душевное облегчение: его долг перед обществом выполнен, можно жить спокойно.

Глава 3,

в которой в Реонну прибывает Кальпурций Тиилл, очень обеспокоенный предстоящей войной с облачными зверьками и коровами, а белошвейка Лизхен предстает перед нами закоренелой грешницей

Приятный сюрприз ждал Йоргена сразу после заключительного экзамена, сданного, к слову, самым наилучшим образом. Еще бы он его не сдал! Экзамен был ночным, по боевой магии. Практику боевого искусства первогодкам еще не преподавали, ограничивались теорией. А тут вдруг решили выявить, на что они годны в ситуации критической и неожиданной. Так сказать, испытание первым боем.

Испытали, смешно сказать! Одного-единственного плотоядного гайста натравили на самого начальника Королевской Ночной стражи, северянина, выросшего в боях с порождениями Тьмы! Велели явиться в академию к двум часам пополуночи, а сами по дороге выпустили на него тварь, вселившуюся в крупного угольно-черного барана. Зверь хищно рычал, рыл копытом мостовую, сверкал огненными глазами и делал выпады в сторону своей «добычи», клацая желтыми зубами. Ну Йорген его и угробил походя, машинально. Удивился еще, почему такой вялой и нерасторопной оказалась тварь. Обычно на полное истребление хорошего голодного духа приходится затрачивать немало усилий, это работа не для новичка. Сначала нужно гайста распознать (что тоже не всегда просто, поди-ка угадай без специальной подготовки, злой дух тебя атакует или просто взбесившееся животное), убить вмещающее тело (экзорцизмом в уличном бою заниматься некогда), потом нематериальную субстанцию обездвижить и локализовать в пространстве заклинанием Трех Ветвей и, наконец, добить окончательно путем иссечения серебряным клинком.

На этот раз все было проще. Тварь позволила обездвижить себя прямо в теле хозяина – мечта экзорциста (просто не хотелось убивать чужую собственность – доказывай потом хозяевам, что злой дух был, а не воровство). Ланцтрегер ее спокойненько изгнал и иссек. Свободный от одержимости баран тут же утратил весь свой зловещий колорит и превратился в обычную неухоженную скотину с прошлогодними колючками в заду. Сказал «бе-э-э!», тряхнул башкой и лениво убрел в подворотню. «Ну вот, ушла Тьма, и гайсты измельчали», – едва ли не с сожалением подумал Йорген в тот момент. Ему и в голову не пришло, что гайст этот был подставной, специально ослабленный, чтобы не покалечил до смерти будущих героических ведьмаков и гарнизонных магов.

Между прочим, все остальные экзаменующиеся сразу догадались, что к чему, и, одержав нелегкую победу в первом своем бою, оставались у тел поверженных врагов до тех пор, пока из своего тайного укрытия не объявлялся один из экзаменаторов. Один только Йорген явился, куда велено было, и долго гадал, куда все подевались, когда наконец начнется экзамен, и переживал, уж не перепутал ли он чего.

Домой вернулся ближе к утру, раздосадованный и сонный, и вдруг обнаружил, что на постели его, неизвестно откуда объявившись, растянулся дорогой друг и венный боевой товарищ Кальпурций, сын аквинарского судии!

– Тиилл?! Ты ли это?! – Ланцтрегер тряхнул головой, отгоняя наваждение. На мгновение мелькнула мысль: неужели это продолжение экзамена и на него наслали морок?

Но силониец вскочил и заключил его в мощные объятия, не оставляющие ни малейшего сомнения в телесной природе гостя.

– Йорген! Друг мой! Как я рад тебя видеть!

– Ага! – счастливо выдохнул тот, потому что чувства переполняли душу, а выражать их словесно он не очень умел.

Расспросы пришлось отложить до утра, гость отчаянно устал с дальней дороги, да и Йорген не чувствовал себя бодрым после ночных волнений. Силониец остался на кровати, для себя же ланцтрегер раскатал на полу кошму.

– А то давай наоборот, как в старые добрые времена, – предложил Кальпурций. – Ведь в твоем доме лучшее место для гостя – это подстилка на полу!

Оба рассмеялись, вспомнив старую историю. Это было в те дни, когда Кальпурций Тиилл был рабом Йоргена фон Рауха, купленным случайно за двадцать крон серебром. В столицу неожиданно явился отец Йоргена, ландлагенар Норвальд, и, застав в комнате незнакомого парня, растянувшегося с книгой на полу, принялся бранить сына, почему его слуги бездельничают среди бела дня. Но, к большому удивлению новоприобретенного раба, хозяин вдруг объявил его своим старым другом, вызвав тем самым у родителя новый взрыв недовольства: почему невежда-сын позволяет себе держать дорогих гостей не на самом лучшем месте в доме, а на собачьей подстилке? Разве такому его учили в детстве? «Это и есть самое лучшее место, у печи», – заявил в ответ Йорген и сослался на особую любовь уроженцев благодатной Силонии к теплу. – Вы, папаша, ничего не смыслите в обычаях и нравах южных народов, только гостей моих смущаете зря!» Сложные отношения между отцом и сыном произвели тогда большое впечатление на Кальпурция, привыкшего почитать собственного родителя как бога, но по прошествии времени эпизод стал казаться забавным.

К слову, на «лучшем месте в доме» Йорген тоже не задержался. Скоро ему показалось жестко – вот оно, разлагающее влияние мирной жизни! – и он перебрался в комнату соседа, продолжавшего свои ночные бдения над черной книгой. «Чего зря месту пустовать? Придет – сгонит». Но вернувшийся на рассвете маг Легивар спящего Йоргена сгонять не стал, наоборот, прикрыл одеялом, а сам отправился под крыло к веселой вдовушке Лизхен. Так они и проспали до полудня.

– Что же привело тебя в наши края, друг мой? – принялся расспрашивать Йорген, не дождавшись, пока Кальпурций управится с завтраком. Любопытство одолевало его, и он не мог больше терпеть.

– Сейчас покажу, – обещал силониец, отправляя в рот последний кусок горячего, только из печи, сырного пирога с луком, проворно приготовленного Лизхен. Пирог был бесподобным, и куски его исчезали с блюда с быстротой, способной порадовать сердце всякой хозяйки. – Вот смотрите! – Он извлек из дорожного мешка изящный кожаный, с тиснением тубус. Открыл, вытряхнул некий свиток, развернул… – Узнаете?!

Йорген фон Раух и Легивар Черный переглянулись, и на лицах их отразилось смятение. Эту вещь они узнали бы из тысячи! Это была карта. ТА САМАЯ!

Старинная, точнее, очень хорошая копия со старинной – без розы ветров, грифонов и прочих подобающих украшений, без специальных символов, подписей и условных линий. Панорама, изображающая весь Континент – от диких скал на западе до неизведанных земель на востоке… Они уже имели с ней дело. Именно такая карта в прошлом году вела их во Тьму.

Такая, да не точно. На той, прежней, правая половина, изображавшая вольтурнейскую часть материка, была затонирована раза в два интенсивнее левой, фавонийской, – казалось, что на ней постоянно лежит тень. Так была обозначена Тьма.

Здесь же все было немного иначе. Восточная часть по-прежнему оставалась более темной. Но на этот раз именно она была выполнена обычным тоном. Краски западной половины были заметно светлее, но выглядели они не выцветшими, а… как бы точнее определить? Сияющими, будто освещенными прямым лучом солнца.

– Гедвиг попросила показать ту книгу, – с волнением рассказывал Кальпурций. – Профессиональный интерес пробудился, все-таки ведьма она, хоть и повитуха… Я не стал в руки давать, побоялся, памятуя, как бедного Йоргена в тот раз шарахнуло. Листал сам, она смотрела. Почти до самого конца дошли – и вдруг увидели новую страницу! Вот эту! Жизнью и честью готов клясться – ее тут раньше не было!

– Силонийская клятва жизнью и честью, первая формула Люцилла, модификация Аквануса, – нервно пробормотал Йорген.

– Ты о чем?! – Кальпурций взглянул на друга удивленно.

– А, это я так, не обращай внимания, – смутился тот.

– Заучился он у нас совсем, – пояснил маг и потер переносицу, этот жест означал у него крайнюю степень озадаченности. – Что-то я не совсем понимаю. На прошлой карте, той, что мы руководствовались в пути, была обозначена Тьма, так?

– Именно, – подтвердил Кальпурций со значением.

– А на этой тогда что?

– Свет? – неуверенно предположил Йорген, ему показалось, что он сказал глупость.

– Свет! – энергично кивнул Кальпурций.

– Свет, – согласился Легивар. – Пожалуй. А зачем? Что это может значить?.. Вы думаете… Думаете, это не к добру?

– Вроде бы свет всегда ассоциировался с добрым началом… – В голосе ланцтрегера звучало сомнение, его собственные нечеловеческие глаза плоховато переносили яркое солнце, поэтому он всеобщей любви к ясной погоде не разделял, предпочитая сумерки и тень.

– Мы думали об этом с Гедвиг, – кивнул Кальпурций. – И смотрите, что получается. Тьма, которую мы с вами изгнали в прошлом году, грозила превратить наш мир в загробный, сделать из него вместилище для нечестивых душ, некое продолжение мрачного Хольгарда, в котором, судя по всему, оставалось недостаточно места, чтобы принимать новых грешников. Так?

– Примерно так, – кивнул Легивар Черный, – хотя кое с чем можно поспорить, ты судишь слишком материальными категориями… Ну ладно, примем как модель. Что дальше?

– А дальше нам с Гедвиг подумалось вдруг… Ведь, кроме грешников, есть еще и праведники. Их тоже надо где-то размещать, дивный Регендал – он тоже не из сцийского каучука сделан…

– О! Я все понял! – обрадовался скорый на выводы Йорген. – Тьма была испытанием, в ходе которого мы должны были доказать, что наш мир достоин принадлежать живым, что он для грешников недостаточно плох. Некие тайные силы поставили перед нами… как там альв говорил? Морально-этическую проблему они поставили, мы ее решили…

– Ты ее решил, – поправил справедливый силониец. – Мы-то как раз неправильно себя вели, только мешали тебе.

– Ах, да какая разница? – отмахнулся Йорген. – Один бы я вообще не пошел ее решать. Вот ты меня с мысли сбил!

– Доказали мы, что мир наш не совсем плох, – подсказал Легивар нетерпеливо, уж он-то свою роль в деле избавления от Тьмы был вовсе не склонен преуменьшать.

– Верно! Значит, теперь надо доказать обратное. Что мир наш недостаточно хорош для праведников, и в дивный Регендал его превращать рановато.

– И каким образом ты это будешь делать? – хмыкнул маг.

Йорген смутился.

– Ну я пока не знаю… Может быть, надо заняться разбоем и грабежом… Или пойти добить Фруте, типа брат все-таки поднял руку на брата… Только на это не рассчитывайте! Этого я делать не стану…

– Никто тебя и не заставляет, уймись, – велел Легивар строго, и Йорген, к удивлению гостя, не огрызнулся ехидно, как в былые времена, а послушался и умолк.

«Ах да, они же теперь ученик и учитель! – сказал себе Кальпурций. – Забавно!»

И тут вдруг подала голос белошвейка Лизхен, о присутствии которой все как-то позабыли, а она так и сидела в своем уголке, слушала их разговор и даже понимала кое-что.

– Но почему вы не хотите, чтобы наш мир стал дивным Регендалом? – с детской обидой спросила она. – Наш хейлиг на проповеди учил: там лето круглый год, цветы цветут, облачка пасутся на голубой траве, нет ни болезней, ни горя, ни бедных, ни богатых – всем хорошо, кто туда попал… Пусть и у нас здесь так будет!

– Ах, милая, – снисходительно вздохнул Легивар. – Не стану спорить, наверняка Регендал – это чудесное место, и душа каждого стремится туда. Беда в том, что этот мир населен отнюдь не душами, он пока принадлежит живым. И этим живым, то есть всем нам, придется куда-то деваться, чтобы освободить место для чужих праведников. Тьма поступала просто: посылала тварей своих истреблять смертных. Возможно, Свет будет менее жесток, но проверять на себе как-то не хочется. Не знаю, как ты, моя милая, а лично я пока еще не готов помереть. Да и в праведности своей, кстати, не уверен, а в мрачный Хольгард прежде времени не стремлюсь. Пусть уж лучше все останется как есть.

– Пусть останется! – испуганно прошелестела белошвейка.

Она вдруг поняла, что незаконная связь с колдуном никому не прибавляет праведности, и для нее самой места в новом Регендале может не найтись… Пожалуй, дело можно было бы поправить, если бы он взял ее замуж. Но как раз замуж-то веселой вдовушке пока и не хотелось. Спору нет, Черный Легивар – мужчина видный и с ней всегда ласков. Но ведь прежний ее супруг, цирюльник Кнолль, до свадьбы тоже никогда не дрался. А потом как начал колотить, как начал… Так и пришлось бедняжке идти к заезжей ведьме из породы кочевых зегойнов (они в ту пору как раз стояли табором под городской стеной), кланяться золотой кроной, чтобы отучила мужа распускать руки. Зегойна согласилась помочь: велела прийти на другой день и ношеную исподнюю рубашку супруга принести с собой. Что-то она над этой рубашкой ворожила, бормотала-нашептывала по-ненашенски, и свечой над ней водила, и зельем вонючим брызгала, и топтала босой ногой.

И что же вы думаете? Удалось колдовство, перестал цирюльник и драться, и напиваться вином! И то сказать, не до драк ему стало, сердешному, – помер в три дня от кровавой горячки, порезавшись опасной бритвой. Лизхен горевала долго, до самого вечера. И траур носила, сколько положено, и поминальную службу заказала в храме Дев Небесных, и еще для бога Нахтхирта целый котелок свинины натушила, снесла на капище, чтобы веселей покойнику на том свете пришлось. Но никакой вины в его безвременной кончине она за собой не чувствовала. Ведь она ни о чем дурном зегойну не просила, только чтоб не бил… А теперь подумалось: мало ли, вдруг это был и ее грех? Ведь не ее одну колотили, других женщин мужья тоже колотят. И они терпят, по ведьмам не бегают, ведь на то он и муж, чтоб учил… Верно, грех! Да еще скатерка та, с вышивкой хаальским крестом… Соседка вывесила сушить, а она мимо шла и, попутал гайст, позарилась на чужую красоту, по сей день в дальнем углу комода лежит… Ах, сколько же нагрешила она за свои двадцать с небольшим! Нет, Легивар умен, он прав: пусть уж все остается как есть.

Больше она не спорила, пошла во двор коптить окорок: вон сколько в доме мужчин, надо кормить. А о важных делах думать их ученым головам…

И они думали, думали, но вопросов было больше, чем ответов.

Правы ли они в своих выводах?

Когда шла Тьма – ее было видно. Грязная дымка в небе, жара и сушь, полчища чудовищ, своих и пришлых… А Свет? Каким окажется он? Пока в небе над миром ничего особенного не наблюдается: день сменяется ночью, освещение обычное, погода в меру дождливая, в меру ясная. И никаких порождений дивного Регендала в землях Фавонии до сих пор не замечено: не порхают на прозрачных стрекозьих крылышках сильфиды, не снуют белые и пушистые волки[6], девственницы не водят по улицам винторогих айнхорнов[7] на розовых лентах, и божественной коровы с выменем, полным сладкого нектара, тоже пока никто не встречал… Или все еще впереди?

Еще вопрос. У Тьмы было логово: нора в далеких скалах Хагашшая, откуда светлые альвы, вообразившие себя вершителями судеб, движимые побуждениями самыми благими, десять лет назад выпустили ее в мир. И на второй карте из таинственной книги было особо обозначено это место. А откуда снизойдет на мир Свет? Кто призовет или уже призвал его? И на какой срок? Десять лет длилась битва с порождениями мрака… Неужели грядет новая долгая война – с крошками-сильфидами, облачными зверьками, единорогами и коровами? Или ее можно предотвратить? Не за этим ли появилась в книге новая карта?

– У меня уже голова кругом идет, – пожаловался Йорген сердито. – Только-только успел разделаться с экзаменами – сразу куча новых забот! Гадаем, теоретизируем на пустом месте, будто философы древности… Давайте уже что-нибудь делать. Надо для начала пойти в академию. Там есть еще одна тайная книга, пока Кальпурций до нас добирался, в ней могла проступить вторая карта…

Тут Легивар Черный не удержался, громко крякнул от досады, будто простой кнехт, а не ученый маг. Он уже за то себя втайне угрызал, что сам не догадался проверить академический экземпляр книги, уступил первенство. Хоть и друзьям уступил, но все равно – обидно. И вот опять Йорген со второй картой его опередил! Что за день сегодня такой? Пора уже и ему наконец вставить свое веское слово.

– Я думаю так. Книгу проверить надо, в этом Йорген прав. Но книги недостаточно, ибо расшифровать ее письмена нам не дано. Во-первых, надо заново изучить древние летописи альвов и саги нифлунгов. В них есть описания той Тьмы, что приходила тысячу лет назад. А что было потом, сразу после того, когда она ушла? Наверняка там и про это сказано, просто внимания никто не обращал. И второе. Мы должны найти Семиаренса Элленгааля. Если ему было так много известно о Тьме, может, он и про Свет осведомлен лучше нас?

– Верно! – подскочил от радости Йорген. – Его непременно нужно найти, и как можно скорее! Светлые альвы – они всегда знают гораздо больше, чем нужно! Вперед, вперед, в дорогу! Ну, что же мы сидим?!

– Ой! – сказал маг, он не ожидал, что реакция на его предложение окажется столь бурной. – Чего ты так обрадовался, не пойму? Вроде бы ты Элленгааля всегда недолюбливал…

– Ах, при чем тут любовь! Где, по-твоему, гнездится подавляющее большинство светлых альвов Севера? В Нидертале! А где находится Нидерталь? В ландлаге моего отца и принадлежит брату моему Дитмару, это его ленные владения. Да и мой собственный Эрцхольм там неподалеку, – бодро отрапортовал Йорген и добавил тихо: – По дому я что-то соскучился, по родным местам. Хочется побывать…

Побываем, обещали ему. Но не сразу. Прежде надо заняться книгой и древними летописями. На это уйдет два-три дня, а там можно и в путь собираться. Ланцтрегер согласился, но со вздохом. Ему уже и часу-то не хотелось ждать, душа (или что там бывает вместо нее у нифлунгов-полукровок) стремилась на родину.

… – Видел это безобразие? – Проходя мимо, Йорген пренебрежительно кивнул головой в сторону храма. – Помнишь Лупц? Уже и к нам эта зараза просочилась!

– Видел, – невесело усмехнулся силониец в ответ. – Столько уже насмотрелся: по всему западному побережью, от Бруа до Хайделя и по Ягерду вверх… И что за поветрие такое пошло? Просто жуть берет!

– Морем до нас добирался? – догадался Легивар, и красивое лицо силонийца расплылось в счастливой улыбке.

– Морем! А потом вверх по реке на галере… Согласись, все-таки случаются на свете чудеса!

Всего лишь год тому назад молодой Кальпурций из славного рода Тииллов, давшего миру немало отважных мореходов, уроженец крупнейшей морской державы Юга, и помыслить не мог о путешествии водой. Несчастный был настолько подвержен морской болезни, что даже созерцание живописного полотна с видом бурного моря могло вызвать у него приступ дурноты. Чтобы избавить сына от недуга, считавшегося в силонийском обществе едва ли не постыдным (ведь племя их, по легенде, вышло из пены морской), судия Вертиций приглашал к нему лучших лекарей и магов империи, но те так и не смогли помочь. И жить бы Кальпурцию сухопутной черепахой (так его дразнили в детстве) до конца дней своих, если бы добрые боги не свели его с Гедвиг Нахтигаль…

Тьма уже покинула мир, и победители возвращались по домам. Остались позади и земли Со, и владения гномов. Смертельно опасные Дальние Степи лежали впереди, за ними – суровый Степной Гарт, погрязшая в смуте и беззаконии Хаалла, Фрисса, кишащий вервольфами Далигальский перевал… Еще много, много дней трудного пути… Но тут путникам улыбнулась редкостная удача! В придорожном трактире дядюшки Клюстера (том самом, где они впервые встретились с магом Легиваром) ланцтрегер вдруг увидел знакомое лицо. Это был Свен Хаппель, богатый торговец из Лонарии. Йорген знал его с раннего детства – прежде тот часто бывал в доме его отца. В мирное время он поставлял в Норвальд пряности, шелка и гартских скакунов, в тяжелые годы войны вез оружие и колдовское зелье.

Теперь его караван с товаром из Нижнего Вашаншара (граненые камни, металлы в слитках, ковка и литье) должен был спуститься к морю вдоль западного склона Альтгренца, погрузиться на собственные корабли в бухте Хаму, пересечь Апонийский залив, Озифским каналом выйти к Аквинаре и дальше вдоль западного побережья с остановкой в Хайделе до самой эренмаркской столицы дойти. Маршрут – удобнее не придумаешь, и уж конечно старина Хаппель был просто счастлив оказать услугу сыну своего лучшего клиента, развезти по домам всю его компанию. Если бы не одно «но». Догадываетесь – какое?

И тут на помощь пришла Гедвиг Нахтигаль. «Какие пустяки! Даже беспокоиться не о чем!» – сказала она. И то, что не удавалось силонийским мудрецам, легко удалось начинающей ведьме-повитухе из Хайделя. Каких-то травок нащипала в степи, что-то добавила из своих мешочков, пошептала, поплевала, из шевелюры силонийца больно выдернула пучок волос, сожгла, размешала, велела выпить горькое варево, отдающее полынью…

И уже на следующий день до слез счастливый Кальпурций Тиилл с неведомым прежде наслаждением подставлял лицо соленому морскому ветру и вглядывался в безбрежную морскую даль… На восьмой день плавания на подходе к порту Огер началась жестокая качка. Тошнило Черного Легивара, тошнило Семиаренса Элленгааля, всех до единого торговцев и полкоманды вместе с ними. Фруте фон Раух лежал пластом и всем своим видом давал понять, что с минуты на минуту помрет. Йорген фон Раух уверял, что с ним все в порядке, но ел плохо и выглядел скучным. Ведьма Нахтигаль страдала не меньше других и чуть не плакала от досады: «Ну как же я, дура, про запас не догадалась сварить?!» И только Кальпурцию Тииллу большая волна оказалась нипочем! Он ел за двоих, любовался морскими видами, стоя на вздымающейся на дыбы палубе, и помогал страждущим – следил, чтобы не вывалились за борт, перевесившись слишком низко. Бывалые моряки и те поглядывали на стойкого пассажира с уважением: сразу видно силонийца, рожденного из пены морской!

… – Да, – согласился Йорген. – Чудеса случаются, ты прав. Вот совсем недавно на экзамене по нумерологии я… – Тут он бросил опасливый взгляд на Легивара Черного и договаривать почему-то не стал. – Ладно, обо мне потом. Лучше расскажи нам о Гедвиг. Почему ты не взял ее с собой? Я по ней соскучился!

Улыбка Кальпурция вдруг стала смущенной, он потупился, отвел глаза.

– Да, она тоже скучает и очень хотела ехать. Но мне пришлось ее отговорить, да и фрау Нахтигаль, теща моя, сказала, что неразумно женщине в таком положении…

– Что?! – Легивар и Йорген вскричали не сговариваясь. – Ты хочешь сказать, что станешь отцом?!

– Очень на это рассчитываю! – признался южанин. И добавил скромно, минуту помолчав: – В конце осени ждем.

– С ума сойти! – восхитился Легивар. – Что же ты нам не отписал о такой радости?

– Не велели. Сказали, мало ли через чьи руки послание пойдет, вдруг какой недобрый глаз его увидит. Они же ведьмы, жена с тещей, разбираются в темных делах. И потом, я уже сам к вам собирался, так какой смысл…

– Подожди, – остановил друга маг. – Что-то я не пойму. Теща твоя – она разве не в Хайделе живет? Слишком часто ты ее поминаешь…

– А! Да разве я вам не писал? Они еще в марте всей семьей перебрались в Аквинару, – пояснил Кальпурций. – Теща, тесть, тетка Гедвиг с малолетней дочерью – уж не знаю, кем они мне доводятся, бабка ста тридцати лет от роду и три черных кота… или нет, кота два и одна кошка Элизабет. Дело в том, что Эмму – так тетку зовут, она тоже ведьма – замучили дурные предчувствия, какие – она не открыла, но настояла на немедленном переезде в Силонию, говорит, у нас безопаснее. Так что теперь мы собрались все вместе и живем поблизости. Очень удачно сложилось! – Видно, многосемейная жизнь пришлась силонийцу по душе, он прямо сиял весь, повествуя о новой родне. – А уж Гедвиг как довольна, она тосковала по матери…

Он еще много чего-то рассказывал, отвечая на расспросы Легивара, Йорген улыбался и кивал, но на самом деле их почти не слушал. Как-то смутно сделалось на сердце. Он искренне радовался счастью друга. И ведьму Гедвиг хоть и любил, но никогда не смотрел на нее иначе как на боевого товарища, близкого друга или, самое большее, сестру. И уж точно никогда не имел собственных планов на ее счет… Тогда откуда вдруг взялась в душе эта заноза, совсем тоненькая, но острая и колючая?

Может, суть в том, что в ту пору, когда он смотрел на Гедвиг как на товарища или сестру, у него самого была нареченная невеста? Та, которой теперь не стало?

Нет-нет, ничего трагического не произошло. Не загрыз ее ночной шторб, не унесло моровое поветрие либо иного рода несчастье. Все было по-житейски просто, такое случалось миллионы раз и еще миллионы раз случится…

Галера вошла в Озифский канал, тихо скользила меж его идиллически-зеленых берегов, и Йорген с Кальпурцием, устроившись в беседке на корме, оживленно обсуждали скорую свадьбу, одну на две пары… Тогда к ним подсела ведьма Гедвиг Нахтигаль, заговорила, и голос ее был чужим и хриплым.

– Ровно десять дней назад Илена Тиилл, дочь судии Вертиция Тиилла, стала законной женой Мирция Луулла, мага. Простите, я давно должна была вам сказать… – И расплакалась тихо, от сострадания, должно быть.

А Йоргену в тот миг показалось, что окружающий мир канул-таки во Тьму и жизнь утратила всякий смысл. Ведь как хорошо складывалось вначале! Он уже привык считать себя человеком солидным, семейным и о Кальпурции думал не иначе как «мой шурин Тиилл» (или как вариант «мой деверь Тиилл» – не разбирался в родстве, сомневался, как правильно). И отец, ландлагенар Норвальд, был бы рад этому браку, в кои-то веки не отругал бы сына, а похвалил. И сама дева Илена так нравилась ему, уж так нравилась, что наверняка это была самая настоящая любовь… Как вдруг рухнули в одночасье все чаяния и надежды!

Ланцтрегер страдал жестоко, целых пять дней. И в Аквинаре даже на берег не стал сходить, простился с Кальпурцием и его невестой на палубе. Гедвиг снова горько плакала, целуя его в нос (целилась выше, в лоб, но не достала). Должно быть, это собственные переживания сделали его восприимчивее к чувствам других, потому что в голове вдруг мелькнуло непозволительное: а что, если не от сочувствия вовсе она плачет так безутешно? Но он сразу прогнал такую мысль прочь, потому что Гедвиг Нахтигаль была невестой лучшего друга, и это уже никак нельзя было изменить…

Тогда нельзя было, а теперь – тем более. И от занозы своей дурацкой, ненужной он очень хотел избавиться. Только не получалось почему-то, она больно кололась внутри…

Глава 4,

в которой жизнь всей компании спасает несуществующая тетушка белошвейки Лизхен, а ланцтрегер фон Раух крутит подолом

И нечестивые падут,
Покрыты пламенем и прахом.

А. С. Пушкин

В академической библиотеке они даром потратили время. Загадочная книга ничего нового открыть не пожелала, показывала уже знакомую панораму Континента, и только.

– Может, вы смотрели невнимательно? Точно не пролистали? – допытывался ланцтрегер.

Памятуя прошлый, печальный опыт общения Йоргена с книгой, Кальпурций его к делу не подпустил, велел наблюдать издали: «Ты же не хочешь, чтобы она тебя убила?» Этого Йорген, понятно, не хотел, но все-таки любопытство взяло верх, и он, улучив момент, когда оба друга отвлеклись, ткнул в страницу пальцем. И тут же отдернул руку, едва не выдав себя вскриком – еле удержался, потому что толчок вышел болезненный, чуть не выбило фалангу из сустава. На этом он эксперименты прекратил, отошел в дальний угол, к бюсту великого алхимика Сканофия, и уже оттуда принялся подозревать силонийца с магом в недобросовестности.

– Определенно, вы листали слишком быстро, разве так можно что-то найти? Проверьте еще раз.

Проверили, и второй раз, и третий, и с начала листали, и с конца. Увы, второй, уточняющей, карты так и не нашлось. Как не нашлось ни списков альвийских летописей, ни сборников нифлунгских саг. Буквально накануне в библиотеке прошла большая ревизия, академическое начальство признало данные тексты не имеющими научно-магической ценности и передало на хранение в библиотеку университета в обмен на несколько черных книг и старинных трактатов по прикладным дисциплинам.

– Ничего страшного, – заверил друзей Легивар. – Сразу после праздников я выправлю нам нужную бумагу с допуском, сходим в университет. Спешить нам особенно некуда, день-другой все равно ничего не изменит…

Ах, как же он ошибался! Иногда даже столь короткий срок может многое изменить. В канун светлого праздника Сошествия с Небес состоялся этот разговор…

Йорген проснулся среди ночи от странного шума, очень нетипичного для благочинной бюргерской Реонны. Яростный гул многоголосой толпы, время от времени прорезаемый одиночными выкриками, отчаянными до жути, доносился с улицы. Еще был треск и хлопки – нехорошие, тревожные звуки.

Сбросив одеяло, Йорген подскочил к окну. Кровавое зарево разливалось в небе над Реонной, превратив ночь в зловещее подобие дня. «Город горит!» – была первая мысль.

Но нет, это горел не город! Это полыхало ярким факелом красивое, древнее, надежно защищенное заклятиями от всех бед здание Реоннской Королевской академии магии и оккультизма! На пяти холмах был выстроен город, окраинные кварталы его. На втором по величине холме, на его внутреннем склоне, стоял домик вдовы Кнолль, и все, что творилось внизу, в центре города, было отлично видно из оконца мансарды, отведенной жильцам.

Академия горела гулко, жарко, рассыпая красивые снопы разноцветных искр. А по освещенным улицам расползались от храма Дев Небесных длинные огненные змеи – вереницы людей с факелами в руках. И в разных местах города то тут, то там вспыхивали новые очаги. Все дальше от центра, все ближе к холмам…

– ТРЕВОГА!!! – завопил Йорген по старой привычке. – ПОДЪЕМ!!!

Он вдруг очень отчетливо и ясно понял, что именно происходит в эти минуты в Реонне.

Заспанные, перепуганные домочадцы повскакали с мест, собрались наверху. У Лизхен вся голова была в папильотках – торчали рожками, она судорожно комкала халатик на груди. Парни бессмысленно топтались, моргали и терли глаза. Они никогда не служили в Ночной страже и вскакивать по тревоге не умели.

– Надо выбираться из дома, быстро! – скомандовал Йорген, с него-то весь сон как рукой сняло, он был уже почти одет. – Собирайтесь скорее, что вы возитесь? Лизхен, если есть деньги и ценности, хватай – и уходим!

– Куда?! – взвизгнула та, заметалась по комнате. – Куда же я пойду?! А дом?!

Ланцтрегер усмехнулся зло:

– Хочешь сгореть вместе с домом за сожительство с колдуном?

– Да что случилось-то?! – взвыл маг, он ровным счетом ничего не понимал.

– После, после все разговоры! Времени нет! Да скорее же! – торопил Йорген.

Друзья одевались судорожно, напяливали что попало, не попадая в рукава и штанины. Они спешили, как могли…

– Поздно! – вдруг зло объявил Йорген со своего наблюдательного поста у окна. – Сюда бегут! Квартал окружен – не прорвемся!

В одиночку бы он прорвался, конечно. И даже вдвоем с Кальпурцием. Но Легивар и Лизхен…

Хозяйка закричала.

– Тихо! – Йорген подскочил одним прыжком, ладонью зажал ей рот. – Ни звука! Легивар, уйми свою женщину! Спрячь в шкаф! Тиилл, на столе бумага, перо – неси сюда! Живо! – Он боялся надолго отходить от окна.

Оба повиновались механически, все еще ничего не понимая.

Пристроившись на подоконнике, в свете пожарища Йорген писал крупно, нарочито коряво и безграмотно: «Уехала в Слюст к тетушке…»

– Лизхен, как твою тетку зовут?

– У меня вовсе нет тетки! – всхлипнуло из шкафа.

– Тем лучше!

«Уехала в Слюст к тетушке Агде на праздник. Заказы временно ни принимаются. Вирнусь скоро.

Лиза Кнолль».

– Готово! – Он схватил исписанный лист и метнулся вниз, в переднюю. Осторожно, стараясь оставаться незамеченным с улицы, высунул руку и булавкой пришпилил записку к входной двери. Лязгнул новомодным врезным замком. – Ну, теперь нам остается только ждать. Молитесь, чтобы пронесло!

Друзья замерли, вжавшись в стену спиной, с оружием на изготовку. Молиться никто из них не умел.

Многосотенная толпа запрудила узкие улочки Сенного холма. Уже под самой дверью зазвучали чужие, грубые голоса:

– Тут она живет, нечестивица! Аж два колдуна у ей в дому, один другого страшней! Один-то не человек вовсе, а тварь темная! Не иначе и сама ведьма!

– Как же не ведьма? Муж-то помер у ней! Не своей, говорят, смертью помер!

– Ведьма, ведьма!

– А вдруг ежели не ведьма она?! Белошвейка, сказывают…

– На том свете Девы Небесные разберут, какая она белошвейка!

– Хорош болтать! Ломай дверь, парни, покуда не сбежали колдуны! Лови их потом по всей округе, как серыми волками обернутся!

– Да погодь ты со своим «ломай»! Не вишь, бумажка какая-то? Кто читать умеет? Эй, кто тута есть грамотный?

– Уе… уе-ха-ла в… к… к тету… тетушке… Э! Да ее дома-то нет!

– Как нет? А колдуны ее?

– И колдунов нет. Разве кто оставит в дому двух чужих без присмотра? А ну как покрадут чего! У ней мужик не бедный был – цирульник! Господам бороды брил. Кой-чё оставил небось…

– А пошли сами пошарим, может, и найдем. Поделим.

– Рехнулся – под праздник?! Грех это великий. Ишь ведьма – самой дома нет и то под грех подвести сподобилась. Жги!

– Ай! – не выдержала, задушенно взвизгнула в своем шкафу Лизхен, но тонкий голосок ее растворился в общем шуме.

– Жги, не жалей! Пали ее! Пали!

И бабий голос, резкий и скандальный:

– Я те запалю, дурень, я те запалю! У самих сарай рядом – перекинется, не попустите Девы Небесные, кто тушить станет?! Воротится ведьма, ее и жги саму! А жилье неча портить, пригодится ишшо. Ну, чё встали, как кони перед оковой? Чё ждете? На той стороне еще повитухи Терезы дом остался!.. Во славу Дев Небесных!!!

– Жги ведьму! Жги-и-и!

– В ого-о-онь!

– …И-и-и!

– …О-о-о!

Голоса постепенно стихали.

И стихли совсем.

– Фу-у! – Йорген шумно перевел дух и сполз спиной по стене – на новеньких бумажных обоях в цветочек осталась царапина от шипа армейского ремня. Отчего-то мелко и гадко, как у новобранца, тряслись колени.

Кальпурций с Легиваром опустились рядом, на их бледных лицах блестел холодный пот. Побитой собачкой скулила Лизхен в шкафу.

– Здорово ты придумал с запиской, – стараясь скрыть дрожь в голосе, похвалил друга силониец. – Молодец, друг!

– Ага, – согласился Йорген, он и сам так считал. – Воистину, это было наитие! Спасибо тетушке Агде, мы пока что живы. Надо подумать, как будем уходить. В Реонне оставаться нельзя, похоже, весь город в одночасье спятил.

– Может, лучше нам пересидеть в доме до утра? – засомневался маг. Вид бушующих, залитых заревом улиц его пугал. – Эти подонки вряд ли сюда вернутся. Спокойно дождемся рассвета, потом переоденемся в простых горожан и пойдем себе…

Йорген на минуту задумался. А как бы действовал он сам, если бы перед ним стояла боевая задача очистить город от колдунов? Ну да! Сначала первый, внезапный удар, чтобы накрыть всех разом, не дав опомнится и пустить в ход колдовство. Для этой цели и были использованы озверевшие горожане с факелами – что ж, грамотно сработано. Но колдуны – они тоже не дураки, есть опасность, что кто-то из них сумел ускользнуть из лап толпы. Значит, надо подстраховаться, еще раз проверить все колдовские логовища. И отрядить на такое дело надо опытных ловцов, а не полуграмотных олухов, что верят разным дурацким бумажкам…

– Нет, в доме оставаться опасно, сюда могут прийти другие. И знаешь, учитывая, что я «не человек вовсе, а тварь темная», переодеться простым горожанином мне будет трудновато.

– Прости, я не подумал! – пробормотал Легивар, ему стало неловко.

А Кальпурций Тиилл взмолился жалобно:

– Друзья мои, объясните, ради бога, что все-таки происходит? Что это за погромы? Какой-то дикий местный обычай? – Спросонья он удивительно туго соображал.

– Праздник Сошествия с Небес, – усмехнулся ланцтрегер. – Это все храм с лестницей, его происки! Вспомни Лупц.

Силониец, уже немного пришедший в себя, снова побледнел. Теперь и он все понял.

– Какое счастье, что с нами нет Гедвиг! – выпалил он от души.

А Черный Легивар подумал: «Ничего счастливого в этом нет. Неизвестно, как обстоятельства будут складываться дальше, а Гедвиг Нахтигаль – сильная ведьма и хорошая целительница, ее присутствие было бы совсем не лишним». Но вслух он высказывать эту мысль не стал, подозревая, что любящий супруг ведьмы его все равно не поймет.

Из дома выходили тихо, по одному. Первым – силониец. Его в городе никто не знал, ему ничего не грозило. Выскользнул, оглядел пустынную улицу, махнул рукой. Следом метнулась Лизхен с маленьким узелком – всего-то и разрешили ей взять что мешочек со сбережениями, любимую бронзовую статуэтку в виде кота и две серебряные ложки (свадебный подарок). Вместо привычного опрятного платья, кружевного передника с вышивкой и скромного вдовьего чепца на ней была напялена бесформенная старушечья кофта и широченная мятая юбка из гардероба свекрови-покойницы, нечесаные космы выбивались из-под рваного платка, и лицо было перемазано сажей – нищенка-побирушка, да и только! Скажи, что почтенная вдова цирюльника – не поверит никто. За ней вышел маг. Без вечной своей долгополой хламиды и шапочки, с остриженными наспех волосами он выглядел совсем другим человеком. Даже хорошие знакомые, пожалуй, не сразу узнали бы в этом молодом, представительном парне унылого бакалавра Легивара Черного – простая одежда превратила его в типичного обитателя ремесленных кварталов.

Последним уходил Йорген, аккуратно заперев за собой дверь. Он тоже принял участие в маскараде, хотя большого смысла в этом не было – лицо нифлунга, доставшееся ему от матери, никуда не спрячешь. Но оставаться в стороне, когда другие наряжаются, было обидно, лишиться такого развлечения он не желал. Тем более что в хозяйстве покойного брадобрея нашелся великолепный огненно-рыжий парик, белила и румяна, а Лизхен пожертвовала лучшим своим праздничным платьем на бретелях, со шнуровкой по бокам, и шелковой белой рубашкой с пышными рукавами – все равно пропадать добру. Платье ланцтрегер натянул прямо поверх штанов. Сидело оно безобразно из-за отсутствия бюста. Положение немного исправила широкая ифертская шаль, но все равно красавица получилась та еще!

– Йорген, не обижайся, но больше всего ты похож на гулящую девку! – вынес вердикт маг, потому что силониец сказать такое лучшему другу не посмел.

– Главное, что не на колдуна! – хихикнул тот, решительно не усматривая повода для обид.

В общем, компания собралась, прямо скажем, пестрая: благородный силониец, скромный ремесленник, очень нескромная и нескладная девица да нищенка средних лет. «Что связывает этих людей, столь не похожих меж собой?» – непременно должен был возникнуть вопрос. Поэтому сначала шли порознь, на расстоянии нескольких шагов друг от друга: вроде бы не вместе они, случайные прохожие, и только. Однако очень скоро стало ясно: никто на них внимания не обращает, улицы, по которым толпа с факелами уже пронеслась, были совершенно пусты. И как-то постепенно, незаметно для себя беглецы сбились в кучку – вместе было не так жутко.

Душный запах жареного мяса висел над городом. Они ожидали увидеть пожарища, но их не было, все строения стояли целые – в Реонне жил бережливый народ. Зачем портить добро? Еще самим пригодится. Но перед некоторыми из домов догорали огромные кострища, что-то бесформенное, обугленное лежало в них. И мелкие ночные твари, недобитые порождения отступившей Тьмы, копошились в этих горелых кучах, чавкали жадно и громко. В ту сторону лучше было не смотреть.

Только одно здание выгорело дотла, и от раскаленных камней его все еще шел нестерпимый жар – академия.

– Не представляю, как они ухитрились его запалить? – бормотал маг в смятении. – Такая защита стояла, такая защита! Она считалась совершенно неуязвимой…

– Угу. А воины Железного Легиона Смерти считались совершенно непобедимыми! – зло усмехнулся Кальпурций Тиилл, вспомнив что-то свое, личное.

– Что же стало со всеми? С ректором, с профессорами нашими, с лаборантами, с обслугой, кто при академии жил… – продолжал бакалавр убито.

– Ах, Легивар, друг мой! Прошу тебя, давай мы сейчас не станем об этом думать! – взмолился Йорген, и тот послушно умолк. Но про себя подумал все-таки: «Это были сильные, опытные маги. Наверняка кому-то из них удалось спастись. Ну конечно, кто-нибудь обязательно спасся!» Так ему было легче.

Восточный горизонт начинал светлеть, когда они добрались до Северных ворот. Полусонный стражник загромыхал железной калиткой. Отпирать ради четырех пешеходов большие створы он не собирался, больно много чести, даже если один из путников, судя по виду, важный господин. Ничего, калиточкой обойдется, чай, не застрянет. Вот как солнце взойдет, так и ворота можно отмыкать. А до той поры – не обязан.

– Куда подались в такую-то рань? – недовольно пробурчал привратник, обращаясь к высокой молодой девке: рыжая и размалеванная, подолом крутит – из гулящих, видать. – Чего по домам не сидится?

– Как же! – странным, пискливым голосом ответила та. – Ведь большой праздник сегодня! Полночи вашему храму кланялись, к вечерней хотим в Слюст поспеть. Паломники мы, ходим по святым местам, грехи замаливаем.

Стражник сипло хохотнул:

– Да уж! Тебе, девка, видать, есть что замаливать!.. А то, может, эта… заглянешь в каморку ко мне, согрешишь еще разок? А вечером заодно и замолишь. Соглашайся, девка, не обижу!

– Фу! Грех великий в праздник говорить такое, – фыркнула та драной кошкой.

– Грех, грех! Заладила, как хейлиг в рясе. Ладно, скажи тогда, что горело-то в городе ночью? От такущее зарево стояло, – он развел руками над головой, – до неба подымался огонь! А что – не видать было, холм застил.

– Это, дядька, колдовская академия сгорела за грехи. Вот будешь гадости измышлять – и твои ворота тоже сгорят! – выпалила девка, тряхнула юбкой и удрала.

– Девы Небесные, Йорген! – простонал силониец, когда они оказались от городской стены на расстоянии достаточном, чтобы голоса были не слышны. – Ну зачем ты, право, стал вступать в разговоры с этим человеком?! И пищал так ужасно! Это было очень неестественно и подозрительно, он мог нас разоблачить. У меня сердце в пятки ушло от тревоги! – Вообще-то в таком контексте обычно говорят «от страха», но не мог сын славного рода Тииллов позволить себе бояться. Тревожиться – самое большее!

Ланцтрегер хихикнул, он-то от собственного представления был в полном восторге.

– Разве я виноват, что он заговорил именно со мной? Если бы я в ответ промолчал, это было бы еще более подозрительно. И волновался ты напрасно, уж со стражниками-то я справился бы, попытайся они нас задержать… Только не знаю, наверное, неудобно было бы. Подол мешает, слишком длинный…

– Вот именно! – вскричал Легивар с жаром. – Подол! Зачем ты стал его дергать, скажи на милость?! Стоял бы смирно, целомудренно – никто бы на тебя внимания не обратил. А то про грехи рассуждает, а сам юбками крутит, будто блудница из красного квартала! И где только научился?

– У зегойнов видел, – пояснил Йорген с достоинством. – Их женщины всегда так делают. Вот и захотелось попробовать – вдруг тоже получится? И вообще, что вы на меня напали оба? – Он перешел из обороны в нападение. – Разве я виноват, что в образ вошел? Может, во мне внезапно пробудился лицедейский дар?

– Ох, не ко времени он в тебе пробудился, – вздохнул бакалавр. – И из образа можешь пока выходить. Здесь, похоже, все спокойно, никто даже не знает, что творится в Реонне. Да, кстати, что ты привязался к этому несчастному Слюсту? Других городов, что ли, в Эдельмарке нет? – На нервной почве Легивар впал в нездоровую раздражительность и усмотрел еще один повод для недовольства.

– Просто я не знаю других, только Слюст, – миролюбиво отвечал ланцтрегер. Ему не хотелось ссориться. Настроение стало бодрым, и тоска последних недель сошла на нет. Кончилось мирное время, жизнь стремительно входила в привычную с детства колею.

Глава 5,

в которой Легивар Черный соединяет мертвое с живым и демонстрирует отсутствие ложной скромности, а Йорген заводит странное знакомство

Бежит с намереньем жестоким
Ей нос и уши отрубить…

А. С. Пушкин

Эдельмарк по праву считался самым густонаселенным королевством запада. Села, деревни и отдельно стоящие хутора встречались здесь буквально на каждом шагу, их разделяло не более двух-трех лиг. В деревнях и хуторах народ жил мирный и состоятельным путникам всегда был рад угодить: удалось очень дешево купить трех лошадей (с лихвой хватило бы и на четвертую, но Лизхен ездить верхом не умела, ее усаживал перед собой Легивар), разжиться запасом еды и кое-каких вещей, полезных в дальней дороге. Но в селах были свои маленькие храмы, и змеи-лестницы кое-где уже успели обвить их стены. В таких местах дорога была перегорожена телегами, и мужики с дрекольем требовали от каждого из путников, будь он пеший или конный, доказательств непричастности к колдовству – целое испытание нужно было пройти. К счастью, действовали они в меру собственных суеверных представлений, не имеющих под собой никакой реальной основы.

Одни воображали, будто колдун не способен переступить через окружность, начертанную рыбьей кровью. Другие были убеждены, что он обязательно обернется серым волком, если перекувыркнется через нож. Третьи желали, чтобы испытуемый три раза читал «Восславим Дев Небесных», а потом широко разевал рот, поскольку на третьем разе у предполагаемого колдуна должен был окаменеть язык. Четвертые хотели не молитв, а заклинаний. Видно, очень умными себя считали, вот и придумали: если колдовскую формулу произнесет человек простой – ровным счетом ничего не произойдет, но в устах чародея она обретет силу и колдовство свершится: вода в ведре покроется льдом (именно на такой эффект была рассчитана раздобытая ими формула). Что ж, Легивар от души веселился, нарочито медленно, по слогам, будто совершенно незнакомый текст, читая предложенное заклинание. Дураки! Разве в одних словах дело?

В общем, испытания были нелепыми до курьезного, друзья наши справлялись с ними легко, так что долго удавалось обходиться без кровопролития. Только у Йоргена однажды возникла заминка с кувырком через нож. Нет, в зверя он не обернулся, на такое способны вервольфы, но отнюдь не нифлунги, хотя и те и другие в равной мере принадлежат Тьме. Произошло превращение несколько иного рода – парик слетел с головы, а под длинным подолом, в котором он благополучно запутался, обнаружились штаны с сапогами. В общем, была девка, стал парень, да еще природы нечеловеческой – чистой воды колдовство! Мужики ощетинились вилами, топорами да дубинами: не пройдешь, нечестивец! На костер его!

Ну что ж? Десять кнехтов, одни вилы, четыре топора, пять дубин… Достал свой меч Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, глава Ночной стражи Эренмаркского королевства, привычный выходить один, в темноте, против трех вервольфов, – и отлетела ближайшая рука с топором в дорожную пыль, выпустила топор, заскребла пальцами, не понимая еще, что конец ей пришел…

Все. Больше желающих творить божий суд не нашлось. Мужики с воем умчались за рощу, оставив и оружие свое, и раненого товарища прямо посреди дороги.

– И что нам теперь делать? – спросил Йорген озадаченно. – Ведь помрет. Кровью истечет!

– Туда ему и дорога! – не промедлил с ответом Легивар. – Он тебя сжечь хотел. Поехали отсюда, пока эти олухи не привели подмогу.

Ланцтрегер послушно вскочил на коня… и тут же спрыгнул.

– Нет, я так не могу! Все-таки живой человек… пока.

Ну не умел ланцтрегер Эрцхольм воевать с людьми, что тут поделаешь? Защищать их привык от ночных тварей, а не убивать.

– Надо его перевязать, что ли…

– Надо! – от души согласился благородный силониец и тоже спешился.

Вдвоем они кое-как перетянули обрубок жгутом из куска нижней юбки Лизхен, остановили кровь. Тогда пострадавший открыл дурные от боли и ужаса глаза и сказал: «А-а-а!» Потому что склонились над ним не добрые соседи, а заезжие колдуны.

Легивар Черный брезгливо, двумя пальцами, поднял с земли отрубленную кисть. Помотал перед носом раненого, спросил насмешливо:

– Твое добро?

– М…мое! – промычал тот в панике.

– А хочешь, приращу, пока свежая?

Несмотря на панику, соображал мужик на редкость быстро.

– Хочу, добрый господин! Сделайте милость! Богов стану за вас молить…

Легивар смотрел на несчастного с ухмылкой палача:

– Да ведь это будет самое настоящее колдовство! Ты об этом подумал, грешный? Что твои Девы Небесные скажут?

– Пускай! – истово закивал мужик. – Пускай колдовство! Колесник я, ваша милость! Куды ж мне без руки? По миру только идти! А у меня ртов восемь штук и баба снова на сносях! Помилосердствуйте! – Он пустил слезу и закатил глаза.

– А ты когда ночью вашу ведьму-знахарку старую на костер волок – где твое милосердие было? А ведь она, поди, всех твоих восьмерых принимала, да и тебя самого! – продолжал донимать страдальца маг.

Тот взвыл горько:

– Я ж не со зла! Как все, так и я! Хейлиг велел – мы и пошли… и по… – Тут силы его окончательно покинули.

– Ладно, – проворчал Легивар, опустился на колени и, соединив перерубленные края, принялся что-то бормотать на незнакомом и очень неприятном языке, состоящем едва ли не из одних шипящих, изредка перемежаемых гласной «ы».

У чувствительного к колдовству Йоргена от таких звуков по спине поползли мурашки и странно закружилась голова, пришлось уцепиться за край телеги. Остальным тоже стало не по себе при виде того, что дальше произошло.

Мертвая плоть обрубка вдруг стала выпускать из себя отвратительные выросты, похожие на корни растения, только черные. Они стремительно врастали в плоть живую, как бы сшивая оба края раны. Очень скоро от нее ни осталось даже следа, рука вновь представляла собой единое целое.

Перестав шипеть, Легивар устало вздохнул и похлопал бесчувственного колесника по белой небритой щеке:

– Эй! Принимай работу!

Тот рывком сел, поднес руку к глазам, несколько минут, еще не веря своему счастью, изучал, как шевелятся пальцы, а потом рассыпался в униженных благодарностях.

«Ему повезло, что не видел, как это происходило! – подумал Кальпурций Тиилл. – Безобразное зрелище омрачило бы его радость».

– Ну все, поехали отсюда! – скомандовал бакалавр и взгромоздился в седло.

– Потрясающе! – высказал общую мысль Йорген, когда опасное село осталось далеко позади и можно было сделать очередной привал, призванный дать отдых тем частям тела, что успели за год отвыкнуть от седла. – Не знал, что ты так умеешь. Ты не говорил.

– А я и не умел раньше, – хмыкнул маг. – Первый раз в жизни попробовал – получилось. Зря я, что ли, целый семестр ночей не спал, штудировал «Фийрский Некрономикон»?

Он был очень горд собой. Такую манипуляцию провернуть с его-то жалкой третьей ступенью мастерства! Знай наших! А то всё «теоретик, теоретик»… Жаль, не видел никто из коллег (студиозус-первогодок Йорген не в счет).

– О! Так ты увлекся некромантией? – неприятно поразился силониец. – Друг мой, но известно ли тебе, что это большой грех?!

– Известно, известно, – успокоил Легивар. – И некромантией я не увлекся, просто изучал старинный научный труд по поручению руководства, хотел писать диссертацию, через полгода получил бы степень магистра… А теперь ни диссертации, ни степени, ни руководства того… А! – Он с досадой махнул рукой. – Столько работы гифте под хвост! Хорошо, хоть какие-то практические навыки приобрел. Иначе было бы совсем обидно.

Кальпурций Тиилл с сомнением покачал головой:

– Да, это, конечно, хорошо. Но ты некромантией все-таки не злоупотребляй, не стоит. Она тебя не доведет до добра.

– Да я вообще ее употреблять не собираюсь. Ну, попробовал один раз, забавы ради, подумаешь! Больше не буду никогда. Хочешь, поклянусь? – На самом деле он больше чем кто-либо другой понимал, что с такими «забавами» шутки плохи.

– Хочу, – подтвердил Кальпурций.

Но тут вдруг раздался обиженный до слез голосок Лизхен:

– Ой! А как же я?!

– В смысле?! Что – ты?

Так уж устроена была бедная вдовушка, что не всегда умела с первого раза четко выразить мысль, требовались дополнительные вопросы.

Лизхен взглянула на своего кавалера с осуждением, типа такой ученый, а самых простых вещей не понимает.

– Милый, ну разве не ясно? Сам подумай: мало ли какая беда может случиться в дороге? Вот нападут вдруг злые разбойники с ножиками, чик – и отрубят мне пальчик, а то и всю руку целиком… – Она зажмурилась, представив этакий ужас. – И что же мне, век калекой ходить из-за того, что ты клятву дал? Чужому дядьке помог, а мне откажешь? Я ведь тоже без пальцев шить не смогу, что ж мне, по миру идти? – Вдовушка усвоила, чем можно разжалобить «милого».

– Ах ты, дурочка моя! – Печально вздохнув, маг чмокнул белошвейку в теплый затылок. – Ну не стану клясться, не стану. Не плачь.

– А я знаете, о чем думаю? – вымолвил Йорген, задумчиво теребя рыжий локон, крашенный вольтурнейской хной. – Как бы не вышла тому дядьке наша помощь боком, не спалили бы его соплеменники за то, что позволил свершить над собой колдовство.

Но начинающий некромант не собирался переживать из-за такой малости.

– Не бери в голову. Отговорится как-нибудь. Распознать факт колдовства способен только колдун, а их в селе явно не осталось.

– Да, но все видели, что рука у него была отрублена, а теперь на своем месте сидит. Как такое возможно без вмешательства тайных сил?.. Хотя… Я бы на его месте сослался на Дев Небесных. Дескать, молился усердно и страстно, и те снизошли, явили чудо. И пусть бы кто посмел возразить. Я бы сразу его на место поставил: «Ага! Не веруешь в целительную силу Небес? На костер тебя, грешник, в огонь!» Надеюсь, нашему болвану хватит ума так поступить.

Кальпурций Тиилл подавил вздох. Он был абсолютно убежден, что не хватит, и поспешил сменить тему, чтобы друга Йоргена не расстраивать:

– Скажи нам, Легивар, откуда же ты узнал, что жители села сожгли ведьму, что была она стара, что занималась знахарством и принимала роды? Неужели ты столь глубоко продвинулся в постижении тайных наук, что и в чужой разум научился заглядывать?

Маг на это руками развел:

– Увы! В отличие от супруги твоей и этого юного несносного субъекта, – он кивнул на растянувшегося на травке Йоргена, – я хитрого искусства мыслечтения пока не постиг даже в самой малой мере, чужой разум от меня полностью сокрыт…

Тут Легивар хихикнул. Маг давно заметил, что, пообщавшись какое-то время с уроженцем Силонии, большим любителем красивого слова, они и сами невольно начинают изъясняться излишне цветисто. Он обещал себе больше не попадаться на эту удочку и все-таки снова попался.

– Все много проще. Без своего колдуна и повитухи не может обойтись ни одно село, но те, что победнее, предпочитают нанять знахарку. Чтобы умела всего понемногу: и роды принять, и темную тварь отвадить, и порчу навести. Кое-как, зато дешево, только за стол. Их же, чародеев сельских, содержат всем селом – кормят по очереди, как пастухов. Разве молодая, образованная ведьма согласится на такие условия в наше трудное время? Старухи только, что всю жизнь в этом селе прожили и колдовству у собственных бабок учились… Так что никаких тайных способностей, друг мой Кальпурций, всего лишь знание жизни. Что село бедное, я заметил издали: нет ни одного каменного дома, все крыши крыты тростником – не черепицей, сараи покосились. Вот и сделал верный вывод, и прямо в точку попал! Эффектно вышло, да? – Легивар никогда не стеснялся самого себя похвалить, ложная скромность была ему чужда… и не только ложная, пожалуй.

К счастью, в тот день ему больше не пришлось демонстрировать чудеса прозорливости. Йорген обращался со своей юбкой осторожно, и неурядиц больше не возникало до самого вечера.

Но вечер имеет обыкновение сменяться ночью. А ночь не сулит ничего доброго путнику, особенно если застигает его в землях, изобилующих человеческими поселениями и человеческими же кладбищами. Такую ночь лучше проводить под крышей. Но над уровнем уютных черепичных крыш каждого из трех последних сел возвышался, резко вырисовываясь на фоне малинового заката, обвитый спиралью шпиль.

Постов на дорогах больше не было, расползлись по домам грозные стражи, ловцы грешных душ. А то, не ровен час, самих поймают на зуб да отправят души праведные прежде времени в дивный Регендал. Ушла Тьма, а с нею вместе исчезли жуткие клары, коварные ратфангеры с дудочками, маленькие кровососы-зойги, неповоротливые безмозглые гифты и множество других тварей, коим и названия нет. Но шторбы, вервольфы да злые гайсты – эти никуда не делись, разве что присмирели чуток, совсем уж к жилью не лезут. Были они всегда, еще задолго до Тьмы, и будут до тех пор, пока есть на земле злое колдовство, пока не снизошел на нее спасительный Свет. Так что лучше не рисковать понапрасну, есть у нас и на этом свете дела. В дому – оно надежнее…

– А я вот думаю все, думаю… – тихо ворковала Лизхен, уютно устроившись калачиком под боком у «милого» своего.

Они привычно лежали рядком внутри защитной пентаграммы, кое-как вычерченной Йоргеном, тут же топтались, посапывали лошади, комары звенели над ухом, где-то поодаль рычал то ли зверь, то ли вервольф, и казалось, не было его вовсе, этого странного мирного года, – привиделось, приснилось…

– Все думаю и думаю… Был у меня до вчера дом мужний с палисадником, и добро всякое в нем, и огурцы я посадила давеча, проклюнулись уже… Вдруг раз – и нет ничего, только лес кругом… И сейчас бы мне плакать, тосковать – а горя-то и нет вовсе! Спрашиваю себя: вот открылось бы облачко, выглянула Дева Небесная и спросила меня: «А не желаешь ли ты, вдова Кнолль, нынче же домой воротиться? Так, как будто и не было ничего? Жить, как прежде жила?» Знаете, что бы я ей ответила? «Нет, милостивица, не желаю. Пусть все идет, как сложилось». Отчего так? Или я на голову нездорова стала, с перепугу-то? Люди говорят, случается такое: решится ума человек и не может больше на одном месте жить, все бродит, бродит по свету, будто ищет чего, а найти не может… Не так ли со мной вышло? – Голос ее звучал ровно, безмятежно, похоже, предположение это ее ничуть не встревожило.

– Ничего удивительного, – со знанием дела растолковал Йорген, была его очередь нести караул, маг с силонийцем уже спали. – Сколько можно сидеть на одном месте и чужое исподнее шить? Наскучила тебе старая жизнь, на приключения потянуло, вот что! Со всеми такое бывает в нашем возрасте, не беспокойся. Спи.

– А! – сказала Лизхен и заснула, тонко засвистела носиком.

Тут она и явилась. Старая. Страшная. Ясно, что темная тварь, темнее некуда, а какой породы – Йорген не знал, впервые такую видел. У нее было худое голое тело, пустые мешки грудей свисали до пупа, ребра торчали, за спиной выпирал острый горб, или это просто хребет был так устроен. Ноги короткие, кривые, а руки длинные, с большими кистями, и каждый палец заканчивался изогнутым ятаганом когтем. В морде было что-то от человека, но больше от шторба, в частности, выдающиеся вперед клыки. Правда, кровопийц ночных природа наделила всего одной их парой, верхней, у этой же твари клыки еще и снизу росли, оттопыривая влажную губу. Нос был мленьким, приплюснутым, с глубоко вдавленной переносицей, из-под нависших кустистых бровей сверкали белые, без зрачка глаза. Из странно скошенной макушки вырастали беспорядочные пучки седых волос, казалось, ее кто-то очень неаккуратно выщипал.

В общем, та еще красавица! В надежности своей пентаграммы Йорген не сомневался, но рука сама, невольно потянулась к мечу… И вдруг она заговорила. Тварь, не рука. Хотя второе Йоргена, пожалуй, удивило бы меньше. Двадцать один год прожил на свете ланцтрегер фон Раух. И темных тварей за этот срок перевидал и переубивал великое множество. Но ни разу не случалось, чтобы те вступали в разговор.

Нет, связной речью владели многие. Например, вервольфы, пребывающие в облике человека, шторбы и зойги, вышедшие на охоту. Они могли выговаривать целые фразы и даже на простые вопросы отвечать. И все-таки назвать их речь в полной мере осмысленной было нельзя. Что-то оставалось в их памяти с тех времен, когда они еще были обычными людьми, вот и пользовались они этими словесными обрывками чисто механически, как хитрые восточные игрушки с пружинным заводом. Целью их было не общение, они лишь усыпляли бдительность своих жертв, выдавая себя за людей.

Но гадкая старуха не просто повторяла знакомые слова, она явно стремилась к диалогу!

– Веннер эн Арра? – проскрипела она скорее утвердительно, нежели вопросительно.

Ланцтрегер вздрогнул от неожиданности, но ответил не без вызова:

– Йорген фон Раух!

Казалось бы, ну какая разница, как называет тебя мерзкая ночная тварь? А вот досадно! Не любил он напоминаний о собственной темной стороне.

– Веннер эн Арра, – повторила старуха упрямо. – От себя не убежишь, мальчик, как ни обзовись.

– А я и не бегу никуда, – огрызнулся тот, тварь его раздражала до предела, хотелось выскочить и снести ей плешивую башку, но в душе уже начинало разгораться любопытство: не каждый день порождения мрака вступают со смертными в беседу! – А откуда ты меня знаешь?

– Хе-хе-хе! Кто же не знает Веннера эн Арра, остановившего Тьму! – был ответ, и в голосе старухи звучала издевка.

– Что тебе нужно, зачем пришла? – осведомился Йорген холодно, неожиданная известность в темных кругах его как-то не обрадовала. Оставаться со старухой один на один не хотелось: мало ли, зачарует еще, да и выманит из пентаграммы. Поэтому он стал тихонько, украдкой, трясти друга Тиилла за плечо, чтобы разбудить. Но силониец просыпаться не желал, а мимо внимания твари его манипуляции не прошли.

– Зря стараешься, – лязгнула она. – Проникнуть внутрь мне не дано, но кое-что еще я могу! Не проснутся твои друзья до рассвета, хоть в колокол над ухом звони.

– Как – до рассвета?! – Возмущению Йоргена не было предела. – Это что же мне теперь, всю ночь напролет караулить, без смены?! Эх, вот спасибо, удружила!

Ощерив не по-старушечьи крепкие клыки, тварь так усмехнулась в ответ, что стало ясно: ее бы воля – еще не так «удружила» бы. Оттяпала бы головы сонным и была такова с ними в зубах!

Ланцтрегер разозлился:

– Либо отвечай, кто такая и что надо, либо пшла прочь, пока я добрый и ленивый! Не то встану и в мелкие куски тебя изрублю. Нос отдельно, уши отдельно.

Старуха хихикнула снова:

– Неужто подымешь руку на старую женщину?

– Подниму, не сомневайся, – заверил ланцтрегер. – Ты не женщина, а гадость какая-то.

Тварь поднесла к белым глазам правую руку, принялась изучающе, будто в первый раз, разглядывать кошмарные когти свои, а потом молвила ностальгически, хоть и без особого сожаления:

– Да… А ведь когда-то и я женщиной была… – Она энергично поскребла когтем шею, будто ее кусала блоха. – Ну ладно, пошла я. После еще приду, на днях, тогда, может, подоле поговорим.

Сказала так, встала на четвереньки и убрела в лес, помахивая длинным тонким хвостом.

«И зачем являлась? – думал Йорген с досадой, лежа на спине и глядя в звездное небо. – Пришла, ушла… Чего хотела? Не спать теперь всю ночь из-за нее…» Разговор со старухой его неожиданно расстроил, то ли тем, что она его по имени называла (хотя могла просто его же собственные мысли прочесть, некоторые твари на это способны), то ли словами о женском прошлом – вроде как жалко стало ее… Многие, многие сотни добрых людей за годы Тьмы превратились в хищных, бездушных тварей, но в том не было их вины. Они – жертвы, не более. Поэтому всякий, кто в те годы держал оружие в руках и пускал его против очередной темной твари, втайне чувствовал себя виноватым. ЭТО когда-то было человеком, таким же, как и ты. Просто тебе повезло, а ему – нет. И хуже всего было с женщинами и детьми: почему допустили, почему не уберегли?.. И зачем он ей так сказал: «Ты не женщина, а гадость»? Не надо было говорить. Ах, как стыдно, как бестактно вышло…

Невеселыми мыслями Йорген промучился до самого рассвета, один на один с собой. Только когда небо стало светлеть, зашевелились околдованные спутники его.

Кальпурций Тиилл открыл заспанные глаза, огляделся едва ли не с испугом:

– Это что же такое?! Выходит, я всю ночь проспал?! Очередь свою пропустил? Что же вы меня не разбудили? – Он готов был под землю провалиться от стыда.

Пришлось объяснять, что к чему, хотя не хотелось ужасно. Вообще ничего не хотелось. Только спать. Мучительно, как никогда.

– Знаете что, пусть моя лошадь сама идет, – придумал Йорген. – Друг Тиилл, а я сяду перед тобой, как Лизхен, и буду дремать. Глаза просто слипаются, не иначе старухино колдовство и до меня добралось. Ты следи, чтобы я не свалился, ладно?

– Ну конечно! – горячо согласился силониец, но вдруг осекся, представив, как это будет выглядеть со стороны: сидят на одной кобыле два парня, и один другого обнимает, чтобы не свалился. – Только вот что про нас подумают?

– Подумают, что мужик бабу везет. Я же в платье, ты забыл?

Глава 6,

в которой Йорген не соответствует идеалу народного героя, зато обнаруживает глубокое знание народной жизни, а потом затевает охоту на носферата

К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

А. С. Пушкин

От платья Йорген избавился на подъезде к эренмаркской границе: «Не хочу, чтобы не родине меня застали в столь непотребном виде!» Он переоделся в привычную куртку стража, выкинул парик, старательно оттер лицо от белил и румян и на паром через Ягерд садился уже в естественном своем обличье. Но это ему мало помогло.

Родина встретила ланцтрегера усиленным пограничным кордоном. Стражи стояли у причала в полном вооружении, как перед войной.

– Кто такие, куда следуете? – прозвучал дежурный вопрос, но сразу за ним последовал новый, неожиданный: – Каким богам молитесь?

– Девам Небесным, – на всякий случай ответил за всех Легивар, хотя на самом деле не молился он никому, как и большинство присутствующих (исключение составляла Лизхен, она всегда читала перед сном Первое Прославление).

– Так-так-так… – Молодой страж, совсем еще мальчишка, обошел вокруг них, оглядел так внимательно, с видом таким подозрительным, будто ожидал увидеть у путников хвосты или там рога с копытами.

Пятеро других стражей в этот момент держали луки наизготове. Кальпурций Тиилл невольно поежился – неприятно было стоять под прицелом.

– Так-так-так… – Мальчишка явно был главным из шестерых, положением своим гордился чрезвычайно и вел себя очень важно. – Стало быть, Девам Небесным… А может, и во храм вы ходите? А?

– Хожу, по средам, – подтвердила Лизхен с достоинством.

– Так-так-так… А может, кто из вас даже в хейлигах[8] служит… – Но, видно, облик путников настолько не соответствовал этому предположению, что мальчишка счел нужным уточнить: – Ну или там в динстах?[9]

Только это было совсем уж глупостью, ведь по правилам в динстах состояли исключительно евнухи. Йорген, который дотоле с любопытством наблюдал за происходящим, спрятавшись за спины спутников («Ну-ка, ну-ка, интересно, что еще за чудеса в любимом отечестве творятся?!»), счел нужным осердиться. Он твердо шагнул вперед и ледяным тоном отрекомендовался:

– Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм. С кем имею честь?

Надо было видеть лицо мальчишки в тот миг! Оно изменилось так, будто не бывшего начальника Ночной стражи он увидел, а одна из Дев Небесных снизошла к нему с Небес с чу́дными дарами. Оно выражало восторг и трепет одновременно, сияло, как золотая крона столичной чеканки.

– Альткригер Йост фон Хазе к вашим услугам! – пискнул парень панически. – Простите, ваша милость! Я… Я не знал, что это вы! Ох! Я думал, вы другой совсем!

– Это какой же? – вклинился Легивар, ему стало интересно.

Страж метнул на ланцтрегера вопросительный взгляд: отвечать или нет?

– Говори, – велел Йорген со вздохом, он ничего хорошего не ожидал и был прав.

– Ну… господин фон Раух, его милость, он же начальник Ночной стражи… – бормотал юноша, оправдываясь. – Я думал, видный такой мужчина, покорпуснее… вот и вот… – Демонстрируя размеры упомянутого «корпуса», он сначала отмерил ладонью около элля у себя над головой, потом развел руки в стороны, обозначив ширину плеч. Да, до его идеала Йорген, прямо скажем, недотягивал.

Черный Легивар ехидно ухмыльнулся. Ланцтрегер буркнул уязвленно:

– Ну, какой уж есть, такой есть, не обессудь. Объясни лучше, что за странные вопросы про богов? С какой стати?

– А! Так ведь эта… – Парень изъяснялся по-простонародному, видно, рос в глухом своем альткриге деревенским увальнем и манерам его никто никогда не учил. – Указ из столицы давеча пришел! Чтобы никаких чужих хейлигов в земли наши не допускать. Потому как завелась в мире вредная ересь, от коей народ с ума сходит и жгет все подряд огнем! Страсть такая! Ей-ей, ваша милость, мы отсюдова, с высотки, сами видели ту ночь, как на эдельмаркской стороне пожарища страшенные подымались! Вот мы их теперича, еретиков тех, выявляем!

Подчиненные за его спиной молодцевато вытянулись во фрунт, всем своим видом демонстрируя служебное рвение высокому столичному начальству. Дескать, да, всеми силами выявляем.

– Молодцы! Хорошо служите! – похвалил Йорген от души.

Он был рад, что письмо его не пропало впустую и брат Дитмар отдал нужные распоряжения (интересно, про овцу он тоже не забыл?). Правда, способ, которым пограничные стражники выявляли коварных еретиков, не многим отличался от того, как эдельмаркские селяне определяли колдунов. Но это от недостатка опыта, великодушно решил Йорген. Со временем все наладится.

– Я доволен. Сменишься – доложишь старшему. Пусть переведут тебя в столицу, будешь служить в порту.

– Слушаюсь, ваша милость! – От восторга голос мальчишки дал петуха.

…А что, приятно вот так иной раз походя облагодетельствовать совершенно незнакомого человека. Никогда бы не видеть этому неотесанному парню столицы, так и провел бы жизнь свою по дальним захудалым гарнизонам, пока не спился бы от глухой тоски или не полег в первом же приграничном бою. И вдруг нате вам, одна случайная встреча – и совсем другая судьба, возможности иные…

– Я думал, ты разозлился на этого дурачка, что он тебя представлял… не совсем верно, – нашел подходящие слова Кальпурций. – А ты его в столицу перевести решил. Отчего вдруг?

– Да, может, он в столице хоть говорить складно научится, – отшутился ланцтрегер фон Раух, хотя было ему не так уж весело.

Он вовсе не представлял, откуда это странное знание пришло, но был твердо убежден: если оставить альткригера Йоста фон Хазе здесь, на границе, долго тот не проживет. Уж не дар ли предвидения начал у него развиваться в придачу к лицедейскому? Вот чего совсем не хотелось бы!..

– И все-таки не могу понять, – рассуждал Кальпурций, покачиваясь в седле, любуясь скромными, но живописными пейзажами южного Эренмарка, – как вышло, что за столь короткий срок хейлиги новой веры ухитрились затмить разум стольких людей, заставить их поднять руку на ближнего своего! Ведь в той же Реонне жгли не только академических колдунов, которые хоть и жили в городе, но были народу далеко не близки и чужды. Не жалели и собственных соседей, с которыми жили долгие годы бок о бок, виделись каждый день, может быть, в гости ходили друг к другу по праздникам. Про сельских жителей и говорить не стоит, там вообще все друг другу родня… И вдруг: «Жги их, пали их, в огонь!» Удивительно!

– Ничего удивительного тут нет, – возразил Йорген. – На дурное дело народ очень легко подбить. Это на полезное – ну там мост построить, крепостной вал поднять – они сто лет раскачиваться будут. А если пожечь кого, потраву устроить – моментально находятся желающие.

Над этими его словами силониец задумался надолго.

– Может быть, причина в том, что народу живется слишком тяжело? – вымолвил он наконец. – Народ непорочен по своей природе, но озлоблен, и злость эта ищет выхода, поэтому дурному влиянию люди поддаются так легко?

Ланцтрегер Эрцхольм с сомнением покачал головой:

– Ох, не могу с этим согласиться, друг мой! Вот тебе пример из жизни. Отцу моему не минуло пятнадцати лет, когда он вступил во владение ландлагом Норвальд. Заниматься хозяйством он в ту пору совершенно не желал, и я не берусь его осуждать. Но многие осуждали за то, что дал своим людям слишком много воли: от трудовых повинностей освободил и оставил только на денежном оброке, и то небольшом, можно было бы вдвое брать. Но время было мирное, ландлаг огромный, большого войска мы не держали… – Йорген рассказывал так складно, будто был той истории живой свидетель, хотя в те времена и на свет родиться не успел. – Так что отцу хватало. Деньги шли, он их прогуливал в столице, а народ в его владениях начинал богатеть. И что, думаешь, это пошло ему на пользу?

– Отцу?

– Народу! Нет, друг мой Тиилл, не пошло. Такие между кнехтами раздоры начались, что кровь полилась! Всех случаев я не помню, но вот хотя бы один. Какой-то человек из Нидерталя поставил на плотине очень хитрую лесопилку на манер водяной мельницы: вода падает на колесо, колесо крутит шестеренку, пила приходит в движение, пилит бревно сама, людей лишних нанимать не надо, доход идет большой. И что же ты думаешь? Трех месяцев не проработала лесопилка – сожгли! Не разбойники, не твари ночные – свои же соседи, с которыми бок о бок жил и пиво пил по праздникам! Спрашивается, зачем? – Йорген сделал паузу, но ответов не последовало, и он пояснил сам: – Просто не понравилось им, что богаче других стал. И ведь, казалось бы, чего проще: речка есть, лесу полно, ландлагенару дела до него нет, ему лишь бы деньги шли, а там хоть трава не расти – руби не хочу. Ставь рядом свою лесопилку и богатей в свое удовольствие. Но порочная человеческая природа мешает: и самим лень работать, и другому не дадим, потому что завидно. Вот так… А те, кто владеет колдовством, согласись, всегда лучше, богаче других живут. Вот и ополчились на них из зависти, а хейлигам надо было только подтолкнуть народ – он и пошел жечь.

– Ах, – сказал силониец тихо и скорбно, – возможно, твоя теория верна, друг мой, но я бы предпочел, чтобы ты ошибался.

– А чем потом все кончилось? – полюбопытствовал Легивар. – С лесопилками и вообще…

– Глупость они потом сделали, кнехты наши, – усмехнулся ланцтрегер. – Стали ходить с жалобами к отцу, один за другим. Ему это очень скоро надоело, он нанял управляющего, Стига Треффера, и тот живо порядок навел. Такой порядок, что, когда помер он за год до войны от простуды, люди в деревнях на радостях устроили гулянье с песнями и вином. Страшный был человек Стиг Треффер. Даже мы с братом его боялись. Знаете, если бы он вовремя своей смертью не помер, я бы сам его однажды убил… – Он приумолк, вспоминая что-то свое, давнее.

– Да ну вас, – обиженно сказала Лизхен. – Разговоры какие-то скучные завели, про народ, про лесопилки. Как на похоронах, право! Йорген, расскажи теперь что-нибудь веселое – про шторбов, про других тварей ночных. Как ты их ловил?

– Ну слушай, – оживился тот. – Расскажу. Только не про шторбов, а про кабанов. Хотя кто из нас кого ловил – это еще большой вопрос…

Вот так, за разговорами, веселыми и не очень, они миновали ландлаг Морунг.

Был у ланцтрегера фон Рауха в гарнизоне один молодой страж по имени Вольфи, родом из этих мест. И уж так он свою родину расхваливал, что Йорген с особенным вниманием смотрел по сторонам, надеясь узреть нечто прекрасное. Но, сколько ни смотрел, ровным счетом ничего хорошего в этом Морунге не нашел. Воздух как воздух и вода как вода, народ, может, и добрый, но живет бедновато, дорога совсем плохая – лошадь, того гляди, копыто покалечит.

Заглянули в придорожный трактир – Лизхен сказала, что еда дрянная, никто так свинину не готовит. Если свинину так готовить, то из нее уходит вся суть, остается подметка от старого сапога, а не свинина. И штолен так не пекут – слишком мало марципана. Лучше вообще не затеваться его печь, раз скупишься на марципан. Правда, мужская часть компании обращать внимание на такие тонкости не умела, что подали им, то и съели с большим удовольствием, оголодав с дороги. Но Йорген для себя решил, что в кулинарном вопросе Лизхен можно доверять: раз говорит она, что плохая еда, значит, так оно и есть.

– А как тут у вас с ночными тварями? – полюбопытствовал он у толстой особы в розовом чепце, разливавшей пиво. Вольфи в свое время утверждал, что ночных тварей в ландлаге Морунг вовсе мало – хоть мимо кладбища после заката гуляй!

– И-и-и, ваша милость! – всплеснула руками служанка. – Ночных тварей у нас прорва, потому как погост рядом, а осина в наших местах не растет. Даже свой носферат есть, нашему богентрегеру, его милости господину фон Кнурру, родственник. А уж шторбы так и рышшут, так и рышшут. И куда власти глядят, не знаю! Мир на дворе, Тьма ушла, а от кровососов житья нет – разве это порядок?

Нет, не порядок, согласился Йорген. Он уж и не рад был, что начал этот разговор. Почему? Да потому, что хоть и был отпущен в обучение королевским указом, но из состава Ночной стражи его никто не отчислял. А по закону всякий ночной страж, в каких бы он чинах ни ходил, узнав о присутствии ночной твари в пределах человеческого поселения, обязан сделать все возможное, чтобы тварь эту уничтожить. И если бы ланцтрегер фон Раух, покончив со свининой и марципановым штоленом, сел бы на лошадь и поехал своей дорогой, то стал бы он самым настоящим преступником, нарушившим и Кодекс Стражника, и пятнадцатый королевский эдикт. Так он и объяснил своим спутникам, очень удивленным его настойчивым стремлением задержаться в деревне Ганцендорф на ночь, ведь день был в самом разгаре, до вечера они успели бы преодолеть не одну лигу пути.

– Послушай, но никто даже не узнает, что ты эти ваши кодексы и эдикты нарушил, – попытался возразить маг.

Ему ответил Кальпурций Тиилл.

– Не забывай, что существует такое понятие, как честь мундира, друг мой, – изрек он патетично. – Дело не в том, узнает кто-то или нет, а в том, как потом жить с таким-то грузом на совести.

– Вот-вот, – уныло кивнул Йорген.

Он был рад, что силониец избавил его от необходимости говорить красивые слова. А охоте предстоящей совсем даже не радовался. Один-единственный страж, пусть даже в больших чинах, против целого выводка шторбов – это не та расстановка сил, что сулит легкую победу Добра над Злом.

Черный Легивар будто прочитал его мысли.

– Ты что же, рассчитываешь в одиночку перебить все кладбище?.. Ну пусть не в одиночку – мы с Кальпурцием тебе конечно же поможем, чем сумеем, – но все равно маловато нас, не находишь?

– Нахожу, – признал ланцтрегер. – Поэтому до вечера постараюсь привлечь местные силы. Если же не получится, тогда шторбами заниматься не будем. Сосредоточимся на носферате. Если его извести, кладбищенская мелочь сразу присмиреет, вставать будет гораздо реже. Проверено на практике.

Нет, не получилось местные силы привлечь. Тьма оставила в Ганцендорфе на тридцать дворов всего шестнадцать взрослых мужчин, из них один блаженный, пятеро дряхлых стариков, трое горьких пьяниц, трое калек и двое были в отъезде. Оставшиеся двое рвались в бой, но Йорген рассудил, что нет никакого смысла гробить последних нормальных мужиков, тем более что помощи большой от них ждать не приходилось. Особенно учитывая отсутствие осины: не с вилами же им на шторбов выходить?

Тогда Йорген направился к местным властям в лице богентрегера Айсхофа Лодвика фон Кнурра, родственника носферата: пусть выделит кнехтов из числа состоящих при замке или наемных солдат, если держит таковых. Но и тут он потерпел неудачу. Замок Айсхоф только издали производил впечатление богатства и несокрушимой мощи: стоит на высоком зеленом холме, в окружении неприступных стен, подпирает небо острыми шпилями… На деле это был уже и не замок, а развалины одни. Ворота не запирались, крыша донжона провалилась, жилым оставалось только одно крыло небольшого дворца. В нем коротал свой век богентрегер фон Кнурр, милейший старичок, маленький, седенький, облаченный в старомодный зеленый дублет гизельгерского покроя – такие, должно быть, еще при короле Густаве носили. И слуги у него были под стать – ветхие, старомодные, важные… Те еще воины!

Об атаке на погост Йорген даже речи вести не стал, спросил только, где находится фамильный склеп, и уточнил, исключительно из вежливости, не будет ли против почтенный хозяин, если в его родовой усыпальнице похозяйничают посторонние.

Ну конечно же хозяин был не против! Он сам и все домочадцы его просто счастливы были бы избавиться от дорогого покойничка, что держит в страхе всю округу без малого два десятка лет.

– Двадцать лет?! – не поверил своим ушам Йорген. – Да что же вы его до сих пор не извели? Еще до прихода Тьмы надо было…

– Ах, юноша, – вздохнул богентрегер скорбно. – Не так-то это легко – извести собственного племянника, любимого сыночка сестры-покойницы… А потом, эх и хитер же он, зараза, доложу я вам! Хаживали на него люди, хаживали. И что толку? Людей тех нет давно, а носферат окаянный как был, так и есть. – Тут старик всхлипнул, смахнул слезу и обнял Йоргена отечески, прижал к чахлой груди, клюнул сухими губами в лоб. – Вы, милый юноша, наша последняя надежда. Как благородно с вашей стороны, что вы решили помочь нашей беде.

– Это мой служебный долг, – откликнулся Йорген без всякого рвения. Он даже «к сожалению» едва не прибавил, но вовремя удержался.

Глава 7,

собственно охоте посвященная

И труп чудесной красотою
Процвел…

А. С. Пушкин

Зачем мой брат меня оставил
Средь этой смрадной темноты?

А. С. Пушкин

– Вот он – юг! Ни-ка-ко-го порядка, ровным счетом никакого! – негодовал Йорген фон Раух. – Южные окраины – это бич нашего королевства!

Силониец с эдельмаркцем переглянулись. Только уроженец холодного Норвальда мог назвать эти места «югом», для всего остального мира земли по ту сторону Ягерда были самым настоящим севером.

– Развели у себя Тьма знает что, а нам из-за них время тратить, ночами не спать!

Почему-то наивные обыватели склонны воображать, будто в светлое время ночные кровососы, будь то благородные носфераты, примитивные шторбы либо кто другой из их породы, смирно лежат в собственных гробах и дожидаются, пока явятся смертные с лопатами да осиной и отправят их мятущиеся души в мрачный Хольгард.

На самом деле это, увы, не так. Тьма многому научила детей своих. Тому, в частности, что пережидать день можно в местах самых разных, для этого годится не только могила или склеп, но любая нора, пещера или щель, если в нее не попадают солнечные лучи. Вот почему отыскать их днем весьма и весьма затруднительно. Охотиться надо ночью, и лучше всего – на живца!

Да, так Йорген и заявил спутникам своим:

– На живца будем племянничка ловить. Самый верный способ.

– Неужели? – неприятно удивился маг Легивар. – И кто же у нас будет «живцом»? Из деревни кого-то возьмем?

– В деревне никого подходящего нет, я проверял, – возразил Йорген. – Такие морды у всех… гм… как бы поделикатнее выразиться? Простоватые слишком. Короче, ни один носферат не позарится.

– Что-то я не понял, – Легивар удивился еще больше, – он должен кровь сосать или любоваться, как ты выражаешься, «мордами»?

Йорген взглянул на старшего товарища с откровенным превосходством:

– Видишь ли, друг мой. Конечно, голодный носферат будет искать крови, и в пищу ему сгодится любая добыча. Однако кормящийся носферат нас с вами не интересует, он слишком силен и прыток, нам его не догнать. Нас интересует носферат, так сказать, размножающийся. В тот момент, когда эта тварь готовится обратить жертву в себе подобного, она становится гораздо более уязвимой и взять ее намного проще. Но сложность вся в том, что в отличие от шторбов носфераты в этом вопросе очень избирательны и обращать кого попало не станут. Для них главное – благородная кровь и привлекательная наружность. Второе, пожалуй, даже важнее, носфераты склонны к болезненному эстетству.

– Тем более! Значит, нужно подобрать красивую молодую девицу…

– Ах, Легивар, разве можно подвергать девушку такой опасности?! – с возмущением перебил мага Кальпурций. – Вот ты, к примеру, согласился бы рискнуть жизнью своей Лизхен?

– А что? Я готова! – обрадовалась белошвейка. Она никогда не видела настоящего носферата (одни только шторбы встречались, бегали ночью под окном), но столько слышала разговоров об их необыкновенной красоте, что была бы совсем не прочь посмотреть. – Вы, главное, спасите меня вовремя, пока не куснул.

– Не получится, – возразил ланцтрегер мрачно. – Я же сказал вам: они склонны к эстетству болезненному.

– И что это значит?

– То, что для удовлетворения потребности продления рода они неизменно предпочитают особей своего пола. – Йорген нарочно выразился столь научно в надежде, что Лизхен не поймет. Как-то неловко ему было говорить о подобных вещах в ее присутствии.

– Еще того не легче! – охнул маг. – Йорген, ты уверен? Скажу вам без ложной скромности, я в теоретический магии не последний специалист, но ни в одной книге не встречал столь причудливых подробностей из жизни носфератов!

Ланцтрегер фон Раух важно задрал нос:

– Практика, друг мой, практика! Не все сущее в этом мире успело найти отражение в книгах.

– Хорошо сказано! – одобрил силониец. – Но кто же все-таки послужит приманкой для племянника?

– А кто из нас троих красивее? – вопросом на вопрос ответил специалист по носфератам. Обращался он не столько к Кальпурцию, сколько к Лизхен, полагая, что женщине об этом гораздо легче судить.

– Ну конечно же мой милый Легивар! Кто же еще? – расплылась в искренней улыбке вдовушка.

Но «милый» с ней не согласился.

– Глупости! – решительно отрезал он. – Просто она меня любит, поэтому не может судить объективно. Только не подумайте, что я испугался, мне самому была бы интересна эта роль. Но если вопрос и вправду стоит так принципиально, как утверждает Йорген, то я никоим образом не гожусь. Во-первых, происхождение у меня простое, мой отец принадлежит торговому сословию. Во-вторых, красотой вы оба меня превосходите, это факт.

Северянин с силонийцем переглянулись. Они достаточно хорошо знали Легивара Черного, чтобы понять, как нелегко его самовлюбленной натуре должны были даться такие слова. К ним следовало отнестись серьезно.

– Лизхен, выбирай тогда из нас двоих!

Белошвейка отнеслась к поставленной задаче с большой ответственностью. Она долго ходила кругами, разглядывая парней со всех сторон, разворачивала к свету, ставила рядом и разводила по углам… И все впустую!

– Нет! – заявила она очень решительно. – Не могу понять. Один светленький, другой темненький – как тут разберешь? Вот если бы одинаковые были.

– О! Это мы мигом! – нашелся Йорген и спрятал волосы, набросив на голову куртку. – Кальпурций, ты тоже накройся чем-нибудь!

Тот послушно обмотался полотенцем, Лизхен снова принялась сравнивать. И с тем же результатом.

– Нет! Не могу! Один человек, другой не совсем. Вот если бы оба людьми были!

Да, решить эту задачу даже находчивому Йоргену было не по силам.

– Ладно, – сдался он. – Пусть выбирает сам племянник, из всех троих. Может, мы оба не в его вкусе, а Легивар как раз в его. Сделаем так. Расположимся на ночь неподалеку от фамильного склепа Айсхофов. Типа мы беспечные путники, забывшие, что на свете бывает Зло… Нет. Это уж слишком явно, он заподозрит ловушку. Лучше я начерчу пентаграмму, но неправильно, чтобы защита не действовала. Он решит, что ошибка была случайной, и захочет ею воспользоваться. Выберет кого-то одного, начнет обращать – тут мы его и прикончим.

– А не боишься, что он нас усыпит? Носфераты способны насылать на свои жертвы сон, – напомнил маг.

– Есть такое полезное растение полынь. Кружка отвара внутрь – и в ближайшие десять часов сонные чары тебе не страшны. Я уже велел хозяйке, чтобы заварила.

Да, Йорген все успел предусмотреть. Но Девы Небесные, какая же это гадость – полынный отвар!

Ночь сгущалась над Айсхофом, тихая, теплая. Сквозь тонкую пелену облаков размытым пятном проглядывала луна. Воздух был наполнен ароматом шиповника, его заросли густо покрывали склоны замкового холма. В один из склонов глубоко врос старинный склеп, такой неприметный, что увидеть его можно было, только оказавшись у самого входа, забранного перекошенной от старости дубовой дверью с коваными накладками. Издали же, особенно в темноте, родовая усыпальница фон Айсхофов казалась безобидной мшистой куртиной, местами оплетенной плющом. Внизу, у подножия холма, старая ива раскинула ветви над широким ручьем, заслуживающим, пожалуй, чести считаться маленькой речкой. В ветвях драной кошкой орала иволга. Со стороны Ганцендорфа доносился лай собак и хмельное пение – в одном из домов, запершись на засовы от кладбищенских гостей, гуляли свадьбу. В общем, обстановка была самой романтической.

– Красота, – умиленно вздохнул Йорген. – Чудесная ночь! Если бы я был носфератом, мне непременно захотелось бы размножаться.

…Пентаграмму он уже начертил, прямо на широкой тропе, ведущей наверх, к замку. В ней они и лежали теперь, скрывая под плащами оружие и старый кол, презентованный ради такого случая богентрегером фон Кнурром. Он сам заготовил его на племянника лет пятнадцать тому назад, когда еще был в силе, но так и не сумел пустить в ход. «Я буду молиться Девам Небесным, чтобы вам повезло больше моего!» – обещал он, и ланцтрегер чуть заметно поморщился: последнее время упомянутые Девы не вызывали у него прежней любви…

– Не болтай! – шикнул маг строго. – У них очень острый слух.

Замечание было справедливым, и Йорген притих, хотя это далось ему с некоторым трудом. Очень хотелось болтать, от полыни все трое чувствовали себя несколько взбудораженными. И не только от нее, надо признаться. Это для Йоргена охота на носферата была занятием рутинным – мало ли их пришлось отлавливать по всему Норвальду еще в те годы, когда ланцтрегер Эрцхольм по причине юного возраста на королевской службе не состоял и воевал ближе к дому под началом родителя своего Рюдигера фон Рауха, ландлагенара Норвальда. Правда, в роли приманки ему не приходилось выступать ни разу, для этого обычно использовали брата Дитмара или какого другого красавца из числа сыновей мелких трегеров и арендаторов. (Не потому, что фон Раух-старший делал скидку на нежный возраст Йоргена и не желал его жизнью рисковать, просто он искренне считал внешность среднего сына своего безобразной по причине примеси нифлунгской крови. И неважно, что ни одна из существующих на свете дам с этим категорически не согласилась бы – ландлагенар Норвальд не привык считаться с чужим мнением, тем более дамским.)

Так или иначе, опыт ночной охоты у Йоргена был, и он скучал, потому что не любил томительных ожиданий. В отличие от Легивара с Тииллом – тем не до скуки было. Нервничали оба страшно, хоть никогда бы в этом не признались ни себе, ни кому другому. Накануне Йорген очень обстоятельно, в подробностях, но совершенно без эмоций рассказал, как ЭТО будет происходить, что именно они должны чувствовать и как именно должны поступать, и по его словам выходило, что ловить благородных кровососов не намного труднее, чем, к примеру, стрелять кабанов. И при свете дня они склонны были ему поверить.

Однако во тьме все представлялось иначе.

Они лежали и с замиранием сердца вслушивались в ночные шорохи и скрипы, вглядывались в темноту из-под полуприкрытых век. Ждали. Мучились. И сами не могли понять, чего им больше хочется – чтобы носферат пришел скорее или чтобы не приходил никогда.

Но он конечно же явился, на их желания невзирая. Еще бы: чуть не у самого склепа заночевали путники, можно сказать – «завтрак в постель».

Высокая бледная фигура выплыла из мрака, стала медленно приближаться к «спящим». А им и в самом деле вдруг отчаянно захотелось спать. И волнение все ушло куда-то, так умиротворенно стало на душе… Но душа душой, и бог с ней совсем, главное – что полынь не позволила уснуть разуму, сознание оставалось ясным, хоть и были чары голодного племянника необыкновенно сильны, даже Йорген такого не ожидал.

И вот он уже переступил черту «неудачной» пентаграммы, склонился над жертвами своими. Наступил решающий момент. Чтобы понапрасну не беспокоить друзей, Йорген не стал упоминать об одной сложности, возникающей очень редко, но сулящей большие неприятности. Иногда, примерно в одном случае из ста (сам Йорген такому свидетелем не был, знал только из рассказов старших), носферат ведет себя не так, как рассчитывают охотники. Жертва оказывается совсем уж не в его вкусе, зато приходится по вкусу, и обращать ее он не желает, а желает есть. Или, если предложено несколько жертв на выбор, предпочитает сначала отобедать, а потом уже переходить к главному. Конечно, если у вас в засаде сидит отряд лучников, закутанных в мокрые плащи и вооруженных осиновыми стрелами, то разницы большой нет, как оно обернется. Но тот, кто выходит на носферата малым числом, рискует довольно сильно. Правда, не столько жизнью своей, сколько тем, что сбежит подраненная тварь и сто лет ее потом не выманишь, чтобы добить.

К счастью, племянник оказался носфератом типичным, и жажда продолжения рода пересилила его голод. Возникла заминка иного рода, которую Йорген не предусмотрел: проблема выбора. Три молодых парня благородных кровей, один другого красивее, лежали перед ним, и вампиру не так-то просто было определиться, кто именно ему милее, с кем будет приятнее делить вечность. Шторбам в этом плане конечно же проще, они как бешеные собаки – скольких успеют перекусать, стольких и обратят. Но изысканный носферат способен за ночь обратить только одного. Вот и приходится выбирать.

Сначала он склонился над Легиваром Черным. Ах, каких же внутренних усилий стоило магу, чтобы не вскочить с диким криком, когда ночная тварь заглянула ему в лицо и холодные пальцы коснулись щеки! Но он выдержал героически, а носферат, минуту помедлив, оставил его в покое – видно, не прельстило его торговое сословие, а может, магов он не любил – и перешел к Йоргену.

С ним он задержался дольше. Сперва какое-то время разглядывал, вроде как любуясь, и на его смертельно-бледном, не сказать что особенно красивом (с точки зрения Йоргена, разбиравшегося в красоте не лучше собственного папаши) лице блуждала благосклонная полуулыбка. Потом провел тыльной стороной ладони по щеке, взял пальцами за подбородок, развернул голову чуть вбок, чтобы лучше стала видна шея, убрал прядь волос за ухо… Было неприятно, но терпимо. Что произойдет дальше, Йорген знал, видел много раз, сидя в засаде, дрожа в мокром насквозь, леденяще холодном плаще (чтобы не учуял кровосос постороннего присутствия): вот сейчас тварь поцелует его в эту самую шею своими синюшными губами, потом поднимет на руки и понесет бережно в свое логово, чтобы там в уединении завершить ритуал.

И он почувствовал это холодное, мертвое прикосновение, ощутил запах могильного тлена, сырой земли… И вдруг носферат отпрянул, лицо его исказила гримаса ужаса и отвращения, так бывает, когда человек, откусив большой кусок прекрасного с виду яблока, обнаруживает внутри скопище сытых белых червей, копошащихся в рыхлой коричневой массе. «Чего это он?» – подумал Йорген с обидой, но виду не подал. Не станешь же, в самом деле, спрашивать у ночной твари: «Чем я тебе не по вкусу пришелся?»

«Наверное, дело в крови нифлунга, – решил для себя ланцтрегер. – Я наполовину принадлежу Тьме, вот и не понравился ему… Идиот! Мог бы сначала разобраться, прежде чем целоваться лезть!» Ему мучительно хотелась стереть с шеи влажные следы племянниковых губ, но нужно было лежать смирно, симулируя зачарованный сон.

А носферат, оправившись от потрясения, вплотную занялся силонийцем. Выбор был сделан.

Никогда прежде не доводилось Кальпурцию Тииллу испытывать чувства столь противоречивые. Ужас и восторг. Отвращение и томительное влечение. Желание, чтобы эти ледяные прикосновения прекратились немедленно и чтобы они длились вечно… Изящно удлиненное (по мнению Йоргена, «лошадиное»), мраморно-бледное и неподвижное лицо носферата, его угольно-черные глаза, капризно выгнутые губы, чуть оттопыренные клыками, его пальцы, холодные, но нежные, его волосы, спадающие красивыми белыми прядями, ласково щекочущими лицо жертвы, – все это отталкивало трепетно замершего Кальпурция и в то же время притягивало страстно. Ему было мучительно хорошо в объятиях живого мертвеца и в то же время мучительно стыдно, потому что ведь женатый человек, и вообще, если бы этот носферат прекрасной девой был – тогда еще куда ни шло, а тут уже перверсией попахивает…

«А потому что говорили тебе: до дна надо пить! А ты – «горько, горько»! – укорял его потом Йорген. – Вот и испытал, что такое чары носферата. Впредь будешь разумнее».

…Безвольно обмякшее тело Кальпурция лежало на руках у носферата, голова запрокинулась, силониец блаженно улыбался, взор его блуждал, и Йорген вдруг очень отчетливо понял: это уже не игра, это по-настоящему! Так и не допил, паразит, полынное варево, так и выплеснул половину, когда на него не смотрели! И спасай его теперь, потому что от самого толку ждать не приходится.

Племянник нес свою жертву вверх по холму, прямиком к склепу, не разбирая дороги. Йорген тоже так умел: в темноте, бесшумно и быстро, не хуже любой ночной твари. А Легивар не умел, он цеплялся за плети шиповника, спотыкался и падал в колючки. Множество мелких, но кровавых царапинок мгновенно покрыли лицо и руки. Носферат стал замедлять ход, принюхиваться, озираться пока еще неуверенно, но с возрастающим интересом. Свежая кровь манила его. Еще немного – и голод возьмет верх над романтическим чувством, и тогда он в лучшем случае бросит Кальпурция и устремится на запах, в худшем – вцепится клыками в то, что ближе, а именно в шею зачарованного силонийца. Допустить этого Йорген не мог.

– Дальше не ходи, останься здесь! Он тебя чует! – велел он бакалавру, и тот по голосу понял: на этот раз от полемики надо воздержаться.

Вот так и вышло, что остался ланцтрегер фон Раух один на один с носфератом. Шел следом, на расстоянии в пятьдесят шагов, и бранился мысленно, но очень некультурно, в стиле отцова конюха Фроша: «Охотнички, мать вашу!

Во Тьму ходили – так и не научились ничему! Ведьмаки несостоявшиеся, гроза кладбищ, склепов и одиноких могил! Возись теперь с вами, так-растак в хвост и гриву!» В общем, если бы его любимая мачеха, леди Айлели, умела читать мысли на расстоянии, она конечно же была бы очень огорчена. Обычно он себе подобного не позволял, но слишком уж напряженным был момент, нервы брали свое.

Склеп встретил Йоргена чернотой провала, дверь оказалась широко открыта, висела на одной петле. Из глубины подземелья тянуло холодом и сыростью. Было жутковато, если честно. Но конечно же не племянник его страшил – вот еще, стал бы он бояться одного-единственного носферата! Не дождется! Страх был иррациональным, он рождался в каких-то дальних уголках сознания, хранящих память о тех далеких временах, когда предков нынешних людей, пришедших в этот мир на смену другим народам, подстерегало в недрах пещер древнее, неведомое Зло, от которого не было спасения живому. Мир изменился, человек стал силен, вооружившись металлом и магией, но глубины земные по-прежнему внушали страх: мало ли кто там гнездится в темноте? Ка-ак выскочит, ка-ак схватит!..

«Глупости, – сказал себе Йорген, – кроме обычного носферата, там нет никого и быть не может: две твари в одном гнезде не живут. Убить его, и дело с концом, и так уже полночи провозились!»

Тридцать скользких, замшелых ступеней вели от входа в глубь холма. Самые верхние были освещены луной, услужливо выглянувшей в прореху облаков. Но внизу мрак становился кромешным. Не так часто приходилось Йоргену радоваться темной природе своей, но теперь настал именно такой момент. Будь он чистокровным человеком, ему пришлось бы зажечь факел, и носферат непременно обнаружил бы постороннее присутствие. Но зрение нифлунга позволяло преследователю оставаться незамеченным даже в самом гнездилище твари.

Лестница вывела его в длинный коридор, выложенный изъеденным плесенью мрамором, местами меж сочленений плит пробились корни растений, казалось, это чьи-то тонкие хищные пальцы тянутся к горлу непрошеного гостя: удивительно, сколь зловещими могут представляться разыгравшемуся воображению вещи самые что ни на есть безобидные. Даже забавно.

Воздух стал сырым и затхлым, постепенно вонь нарастала, и Йорген старался дышать ртом. «Это уже не склеп, это катакомбы какие-то! Не лень же было рыть!» – злился он, отсчитывая шаги по коридору: тридцать, сорок, пятьдесят…

Кончилось! Пространство резко расширилось, открылась камера, уставленная старыми и новыми гробами. И по гробам этим можно было прочесть всю историю рода Айсхофов, со времен его могущества и процветания до полнейшего упадка. В глубине, у дальней стены, возвышались массивные и грубые каменные саркофаги, были они, пожалуй, древнее самого замка. Потом шел ряд саркофагов резных, украшенных лежащими скульптурами, – эти были достойны пожирать плоть[10] королей! Но чем ближе к выходу, тем беднее становились погребения. Вместо искусной резьбы появлялись гравированные таблички с именами, сначала серебряные, потом медные. Камень сменялся деревом, дерево от времени рассыпалось в прах, только кованые ручки оставались лежать в пыли.

У самого входа гробы были целее, но вид имели простой до неприличия: деревянные ящики, сколоченные на скорую руку и обитые тканью, потерявшей цвет от сырости. Пожалуй, это именно от нее исходил тяжелый запах плесени, который Йорген сначала ошибочно приписал разлагающимся телам. Почему-то открытие это его воодушевило, и всякий страх пропал. Неизвестности больше не было – лишь сырая подземная камера, множество плесневелых гробов и один носферат, аккуратно распластавший свою блаженно улыбающуюся жертву на гладкой крышке древнего саркофага и уже примеряющийся зубом к беззащитной шее. Сцену эту было видно особенно хорошо, потому что тело твари испускало слабое мертвенно-голубоватое свечение, подобное кладбищенским огням. Так что целиться было удобно.

– Кхе-кхе! – сказал Йорген громко. – Я не помешаю вашей семейной идиллии, друг Тиилл?

Носферат резко выпрямился, обернулся на звук… и получил в сердце серебряный болт из арбалета, позаимствованного в оружейной замка вместе с колом. Для вервольфа на этом все было бы кончено. Но вампир не оборотень, у него природа другая: серебро больно ранит его, но убить не может, тут осина нужна.

Племянник отлетел на несколько шагов (оставив в покое тело Кальпурция, чего, собственно, Йорген и добивался), но тут же вскочил на ноги, растопырил когти и ринулся в бой. Враг человеческого рода против стражника. Носферат против полукровки-нифлунга. Темное существо против существа наполовину темного.

А дальше – пошла рутина. Сколько-то они прыгали между гробами и с гроба на гроб, иной раз удачно, иной раз проламывая крышку и тревожа прах усопших. Пылищу подняли – не продохнуть, Кальпурций Тиилл лежал и чихал. Потом носферат понял, что смертный медленно, но верно берет верх, и попытался удрать. Йорген в последний миг успел перекрыть выход, но это стоило ему глубокой рваной царапины на шее, оставленной вражьим когтем. Вид крови племянника взбудоражил, он потерял всякую осторожность и сменил верную тактику отступления, успевшую вымотать Йоргена до предела, на безрассудную атаку. Просто рванулся на запах, гонимый вечным вампирским голодом, ну и напоролся всей своей массой на кол. Рухнул на пол, дернулся конвульсивно и испустил дух или что там можно испустить, будучи давно покойным; тело его стало разлагаться на глазах и приобретать тот вид, что подобает мертвецу двадцатилетней давности. Обычное дело, но зрелище, скажем прямо, не для слабонервных.

Однако усталость заставила Йоргена утратить естественную брезгливость, он плюхнулся рядом с останками, чтобы перевести дух, но только раскашлялся от пыли, пришлось спешно подниматься на ноги.

А друг Кальпурций вставать, похоже, не собирался, так и валялся, где положили. Да жив ли он вообще?!

– Тиилл! – позвал Йорген испуганно, голос гулко раскатился по подземелью. Где-то что-то с шумом обвалилось, подняв в воздух новое облако пыли.

Тело на саркофаге чихнуло громко, заворочалось, и у ланцтрегера отлегло от сердца: живой, хвала Девам Небесным!

– Ах, дорогой друг мой! – закончив чихать, трагически воззвал силониец, простирая к нему руки. – Какое счастье, что ты пришел спасти меня из этого жуткого места! Так ступай же прочь, ведь я желаю остаться здесь навеки!

– Да-а! – присвистнул «дорогой друг». – А с головой-то у нас совсем беда… Ну-ка вставай, вставай, что разлегся, как шторб среди могил? Вот так, молодец… Нет, здесь мы с тобой не останемся, здесь холодно, сыро и грязно… И нет никакого скорбного величия, вонища одна. Пошли, пошли… Осторожно, ступени! Ногами перебирай, я не носферат, таскать тебя не стану… И целовать тоже не стану, уволь. Ни в шею, ни куда бы то ни было, даже не проси! Вернешься домой, пусть тебя Гедвиг целует…

Странно, но имя любимой жены мгновенно отрезвило несчастного. Бледное от чар лицо его залилось краской стыда.

– Ох, что я такое несу?! Ужас какой! – пробормотал он в смятении. – Йорген, прости ради бога! Не понимаю, что на меня нашло…

– Да ладно, забудем. Это же не ты, это чары носферата, – великодушно ответил ланцтрегер, но потом все-таки не выдержал и прыснул от смеха.

– Умоляю! Не рассказывай никому и никогда о том, что здесь было. Особенно Гедвиг, – простонал со слезами в голосе силониец.

Йорген перестал смеяться и поднял вверх раскрытую ладонь:

– Клянусь!

Это была клятва ночных миражей. В академии такую не изучали, и магии она в себе не содержала, но никакая сила на свете не заставила бы Йоргена ее нарушить.

Глава 8,

в которой старая ведьма загадывает загадки, колдун проникается теплым чувством к северному соседу, а начальник Ночной стражи распивает с подчиненными на боевом посту, после чего ночь напролет считает овец

Конечно, я теперь седа,
Немножко, может быть, горбата;
Не то, что в старину была,
Не так жива, не так мила…

А. С. Пушкин

Вот такими ближе к рассвету они и вернулись с охоты: Кальпурций – пьяный от чар и совершенно уничтоженный морально, Легивар – исцарапанный в клочки, Йорген – грязный и залитый кровью из раны на шее, неопасной, но очень страшной с виду.

В трактире, где они остановились, вежливо отклонив приглашение богентрегера Айсхофа, несмотря на поздний… или, точнее, слишком ранний час, поднялся переполох. Хозяйка, две служанки и Лизхен сначала долго охали и причитали, а потом принялись с рвением, достойным лучшего применения (с точки зрения Йоргена), приводить охотников в божеский вид: отмывать, перевязывать, обстирывать…

– Хочется верить, что покойники, коих мы потревожили, померли не от моровых поветрий и в склепе не было семян болезней, – смывая с себя пыль и прах, заметил Йорген тихо, чтобы услышал один Легивар.

Тот нахмурился:

– Знаешь что, одной верой тут не обойтись! Ну-ка, поворачивайся спиной. И терпи, будет больно.

Да, было больно. Потому что бакалавр прямо на живом теле Йоргена глубоко процарапал кончиком острого ножа руну эльхаз, призванную отгонять ведомую и неведомую заразу. А потом проделал это же с Кальпурцием, хоть тот и роптал:

– К чему эта жестокая процедура? Дикость какая-то! Неужели нельзя чернилами обойтись?

– Ну ты еще меня поучи, как надо колдовать! – проворчал Легивар сердито. – Магия руны эльхаз пробуждается кровью и действует до тех пор, пока рана продолжает болеть. Ты погоди, как бы еще обновлять не пришлось, если станет заживать слишком быстро.

…Забегая вперед, отметим: надежды Йоргена оправдались, и он сам, и друг его остались здоровы. Но была ли в том заслуга Легивара, или прах фон Кнурров изначально никакой заразы в себе не содержал – нам, увы, неизвестно.

Они уже собирались в дорогу, когда Йорген обнаружил, что забыл в склепе Айсхофа любимый метательный нож с серебряной пластиной на лезвии. Швырнул в носферата, не попал, оружие воткнулось в крышку гроба, да так и осталось там торчать. Досадно. Не очень-то хотелось лезть в затхлую гробницу вновь, но что поделаешь? Не оставлять же свое добро чужим покойникам?

– Пойду заберу, – вздохнул он обреченно. – Я быстро…

– Сходи, – вяло откликнулся Легивар, он чувствовал себя очень утомленным.

В ночном сражении ему участвовать не пришлось – в буквальном смысле слова отсиживался в кустах. Но Лизхен такие мелочи не интересовали. Она сочла, что победитель достоин награды, и награждала его весь остаток ночи тем, чем могла – любовью своей. Вот почему он не успел выспаться и небольшой отсрочке был только рад – хоть часок еще подремать.

Но Кальпурций сорвался с места.

– Я с тобой! Не стоит ходить туда в одиночку!

Вообще-то он был прав. Под землей не бывает ночи и дня, там всегда тьма.

– Нет, – отказался Йорген, – пойду один. В склепе чары племянника могут дать о себе знать, и ты опять начнешь… – тут он вспомнил о клятве, – …вести себя необычно.

– Ты думаешь? – Кальпурций побледнел.

– Да.

– Тогда я лучше останусь… Но ты уверен, что ничего плохого не случится? – Силонийца мучила совесть.

– Убежден. Это всего-навсего старый, пустой склеп. Что там может случиться?

…Но юноша ошибался. Склеп не был пустым. Там уже ждала его она.

Вдруг обнаружив ее у себя за спиной, Йорген от неожиданности зайцем отскочил в сторону, но тут же взял себя в руки.

– О! Здравствуй, бабушка! Сколько зим, сколько лет? – Он старался быть как можно более вежливым, чтобы загладить старую вину.

– Смотри-ка! – всплеснула своими когтистыми ручищами кошмарная старуха. – Внучка́ нажила на старости лет. А что это мы нынче такие любезные? Не оттого ли, что защиты вкруг тебя нет, детеныш?

– Нет, не оттого, – возразил Йорген очень мирно. – При мне меч, выкованный специально против порождений Тьмы, и владею я им очень хорошо, а потому в другой защите не нуждаюсь, если только не ложусь спать. Но мне очень неловко, что в прошлый раз был так груб с тобой, извини.

– Ай-ай! Куда катится наш мир?! С каких это пор ночные стражи стали приносить извинения таким, как я? Ведь я – тварь ночная, ты не забыл?

– Да, но раньше ты тоже была женщиной.

– Была, да… – По страшной морде старухи скользнула тень воспоминаний. – Была молода, была красива… А теперь мне от роду тысяча лет и еще триста четыре года, и собственное колдовство выело меня изнутри, превратив в темную тварь… Только не подумай, что это меня печалит. В отличие от тебя, детеныш-полукровка, я вполне довольна собой!

Йоргену стало неуютно: похоже, старуха видела его насквозь.

– Скажи мне, – сказал он, – кто ты такая есть? Что хочешь от меня? Съесть, что ли?

Старуха гадко хрюкнула, этот звук призван был изображать негодование.

– Ну вот еще! Слишком ты высокого мнения о себе, Веннер эн Арра! Конечно, годы Тьмы изрядно опустошили земли Со, но все же не настолько, чтобы тащиться на край света ради сомнительного удовольствия закусить худосочным и костлявым мальчишкой смешанной природы. Не стоишь ты таких усилий, и даже если растолстеешь вдвое против нынешнего – и то стоить не будешь!

– Если ты хотела меня этим огорчить – ничего у тебя не получилось, так и знай! – усмехнулся Йорген. – Я вовсе не стремлюсь пойти на закуску бывшей женщине, о которой мне ровным счетом ничего не известно. Неужели ты и вправду явилась к нам из земель Со?

– Оттуда, «внучек», оттуда. Плешивые Холмы помнишь?

– Холмы? Плешивые? Не-а! Это где?

– Это там, где вы наввру – «поющую смерть» порешили, – напомнила тварь.

– А-а! – обрадовался Йорген. – Теперь понял! Село такое, навозом и яйцами торгует…

– Ну, про навоз – это уж тебе виднее. А есть там неподалеку черный иссохший ручей, на нем землянка, а в землянке…

– Ведьма-стрига, которая прокляла трех братьев-насильников, и они друг друга переубивали за нее. Местные нам рассказывали.

– Да? – Тварь выглядела довольной. – Помнят, значит, человечишки… Так вот, это я и есть стрига с Черного ручья.

– О! – искренне восхитился Йорген. – Рад знакомству! Какими судьбами в наших краях?

Так гладко беседа пошла – он уже начинал забывать, что разговаривает с темной тварью, сидя в чужом склепе на крышке старого гроба.

– А теми судьбами, что пришла я к тебе СЛОВО сказать, да все до дела не доберемся, прошлое вспоминая. – Голос ее звучал обвиняюще, будто это не она сама, а Йорген нарочно время тянул.

– Так говори, разве я тебе мешаю?

– Понятно, мешаешь. С мысли сбиваешь вопросами своими, куда это годится?

Вот так! Он же еще виноватым остался! Сначала Йорген даже обидеться хотел, но подумал и не стал. Говорят, с возрастом характер портится у всех, так чего ждать от старухи, прожившей на свете дольше тысячелетия? Надо быть снисходительным к ее сединам.

– Виноват. Больше не стану сбивать. Говори свое слово, достопочтенная стрига.

– Ну слушай и запоминай, больше уж я не приду – не молодая, чтобы по миру за тобой бегать. А то один раз явилась, другой раз явилась…

– Кхе-кхе, – перебил Йорген деликатно.

– Ладно. Говорю как есть:

Если счастье не убьешь —
Будет тот, кого не ждешь.
Пять голов – один ответ:
Кровь ее разбудит свет.
Время света подошло —
Вспомни черное крыло.

Да, вот так она и сказала, ни больше ни меньше.

Йорген озадаченно моргал своими желтыми, нечеловеческими глазами.

– Ты думаешь, я что-нибудь понял?

– Понял не понял – это уж не моя печаль. Запомнил, главное?

– Запомнил, оно же в рифму. – Память у ланцтрегера всегда была прекрасная, а за последний год он успел натренировать ее на бессмысленную абракадабру магических формул и колдовских заклинаний.

– Вот и славно. Время придет – поймешь, если не совсем дурак.

– Ну точно как в глупых рыцарских романах из старой жизни! – рассердился Йорген и процитировал: – «И гость ночной к ему явился тайный и молвил: разгадай мою загадку. А коль не разгадаешь – злые беды придут в твой край, на горе всем живым…» К чему они, эти загадки? Отчего нельзя прямо сказать человеку: пойди туда-то, сделай то-то и то-то? Зачем нужно голову морочить? Я страж, а не философ силонийский, чтобы вникать в скрытый смысл туманных аллегорий!

Стрига ухмыльнулась, обнажив не по-старушечьи крепкие клыки:

– Ты глупый мальчишка, который не знает, что есть такие клятвы, которые нарушить никак нельзя. Но можно обойти, если сделать это по-умному. Я все сказала тебе, «дитя тумана и тьмы». Дальше думай сам.

Без видимого усилия темная тварь сдвинула одну из массивных мраморных плит пола и принялась рыть когтями по-собачьи – вынутый грунт так и летел между ног. Минуты не прошло, как она скрылась в яме целиком, а когда заинтригованный Йорген, выждав немного, приблизился и заглянул в образовавшийся провал – там уже никого не было. Ланцтрегер присвистнул восхищенно: вот вам и седая старушка! Вот вам и тысяча лет и еще триста четыре года! Все бы молодые умели так резво копать!

Но, прежде чем уйти под землю, стрига сделала еще кое-что. Она приблизилась к Йоргену вплотную с риском быть разрубленной пополам на нервной почве, притянула его к себе своими ужасными когтистыми лапищами и по-матерински чмокнула в лоб. Вышло очень громко и мокро. Дыхание ведьмы пахло речной рыбой.

«Да что же за место такое проклятое этот Айсхоф?! – выругался ланцтрегер с досадой, оттирая ладонью лоб. – Так и тянет здесь всех целоваться, так и тянет! Нет, надо уходить от греха, пока сам не заразился да не полез с нежностями к Легиваровой Лизхен! Или, того хуже, к самому Легивару. Прочь отсюда, прочь!..»

– Что так долго, друг мой? – Встревоженный силониец встретил Йоргена на пороге трактира. – Я уже волноваться стал, хотел за тобой идти… То есть на самом деле не хотел, но собирался… – Он запутался, смутился и умолк.

– Подожди, – отстранил его ланцтрегер, – не отвлекай. Я все тебе объясню, но сначала мне надо кое-что записать, пока не забыл слова! – Память памятью, но бумага все-таки надежней.

– По-моему, это полнейшая бессмыслица, – констатировал Легивар, пробежав глазами короткую запись. – Она явно имеет какое-то отношение к нашему делу, но я ничего не могу понять.

– Я тоже, – признал поражение Кальпурций.

– Да? – разочарованно протянул Йорген, до этого момента у него еще оставалась надежда, что ученый-маг и прекрасно образованный силониец окажутся умнее его самого и загадку старухи-стриги разгадают. – Ну ладно, давайте подождем, может, со временем что-то прояснится… – Он горько вздохнул, потому что терпеть не мог ждать и от любопытства успел известись так, что в голову полезли всякие глупости: уж не сама ли это Тьма решила поиздеваться над своими победителями столь изощренным способом? Невероятно, конечно, но вдруг?

Прежде Легивару Черному в Эренмарке бывать не доводилось, и чем дальше от границы уводила его дорога, тем больше нравилось ему это северное королевство. Во многом оно походило на его родной Эдельмарк: та же природа вокруг, тот же уклад народной жизни, те же обычаи и традиции. Даже многие из песен, звучавших по ту сторону границы, были ему знакомы с детства. А если бы его с завязанными глазами привезли в городок или в селение и, сняв повязку, велели бы угадать, в каком из двух соседних королевств он находится, – ни за что бы не справился с задачей, столько сходства было в архитектуре.

Разница же становилась очевидной за городской чертой и заключалась она в масштабах. Родная страна казалась теперь магу игрушечной, уменьшенной копией северного соседа. Здесь всего было в избытке. Леса – так бескрайние, поля – так до горизонта, болота как моря, скалы – смотреть страшно, и полдня можно скакать по дороге, не встретив на пути ни единого села или даже хутора. Дико, первозданно, жутковато и захватывающе в то же время.

– Юг, что ты хочешь? – пожимал плечами Йорген на все его ахи и охи. – Пустынный, болотистый край с дурным климатом. Плюс сто лет войны с Морастом, плюс пять больших поветрий: чума и черная оспа. Да и народ здесь от природы ленивый, наполовину хаальских кровей. Отсюда и запустение. Ничего, ближе к столице станет веселее.

Но Легивару никакого «веселья» и не нужно было, ему нравилось здесь, на вольных просторах, неведомых, но в то же время как будто знакомых. В чужом краю он чувствовал себя как дома: уверенно и спокойно, будто он не гость, а хозяин. Конечно, тут во многом сказывалось присутствие Йоргена. Сразу стало ясно, что ланцтрегер Эрцхольм далеко не последний человек в королевстве. Двери всех домов и ворота всех замков были для него открыты. Хозяева гостиных дворов и трактиров были рады услужить ему бесплатно (к неудовольствию экономной реоннки Лизхен, он этим принципиально не злоупотреблял и расплачивался сполна). Скромных сельских лошадок, купленных в первый день побега, они давно уже сменили на эффектных гельтских скакунов, лишь немногим уступающих знаменитым гартцам. (Кони эти непонятно с какой целью были приписаны к Южному гарнизону Ночной стражи, и Йорген одолжил их исключительно ради друга Тиилла, сам он в лошадином вопросе был крайне неприхотлив и не имел ничего против смирных животных из Эдельмарка.) Часто по дороге ему случалось обнаружить непорядок, и он являлся к местным властям с обвинением, типа почему у кладбища ограда проломлена и охранные символы на ней затянуло мхом, почему на дубу болтается висельник, уже расклеванный воронами («Откуда вы знаете, чем он у вас занимается по ночам, может, уже на охоту выходит?»), почему опустевший дом у дороги не заселен и не сожжен стоит («Гайстов под собственным боком плодите!»). В таких случаях альтесты[11], бургомистры и даже трегеры местные, солидные дядьки средних лет, начинали в панике лепетать оправдания и клятвы давать, что все будет исправлено немедленно.

– Ага, исправят они, как же! Знаю я их! Так и будет висеть покойник, пока ближайшую деревню не выест подчистую, тогда, может, и раскачаются! – злился Йорген, покидая очередную сельскую управу, городскую ратушу или замок. – Юг есть юг. Не видели они большой Тьмы, вот что я вам скажу… Идемте, сожжем его, что ли, сами. На этих олухов надежды никакой.

И шли, и жгли, и за этим общественно полезным трудом постепенно добрались до столицы, весь переход от Ягерда занял шесть дней.

Она вынырнула из вечернего тумана, величественная и прекрасная на фоне розового морского заката. Высились остроконечные башни, подымались зубчатые стены, флаги трепетали на шпилях крыш. Домов было так много, что весь город из конца в конец не обойдешь, пожалуй, и за целый день. Сгустившиеся сумерки окрасили строения в синий цвет, и желтыми огоньками светились бесчисленные окна, создавая ощущение особого уюта, которое не могли разрушить даже тревожные крики крупных птиц, стаей кружащих над городом.

– Красота! – Любуясь пейзажами родины, Йорген покрутил головой, потянул носом свежий соленый воздух. – Люблю! – Но тут же поспешил оговориться: – Хотя у нас в Норвальде лучше!.. Эй! Кто в карауле?! Заснули вы, что ли, там? Отворяй ворота, мы на конях в калитку не пролезем!

Из маленькой боковой башенки высунулась физиономия караульного, ничуть, надо заметить, не заспанная, а вполне даже бодрая и боеспособная.

– А кого там еще на ночь глядя шторбы несут? Ба-а!!! Да никак это ваша милость, господин фон Раух, на коне верхом! С ума сойти! Ни в жисть вас верхом не видел… Эй, парни! Давай все сюда! Гляньте, чё делается – командир на лошади едет!

– Это какой? – раздался голос где-то в глубине. – Это который его светлость лагенар Дитмар? И что тут за диво? Он часто верхом, и на турниры выезжает…

– Что Дитмар, дурья твоя башка! Йорген наш домой из чужбины воротился!

– Да ты что?! О! И впрямь…

– Эй! Нам откроют ворота или прикажете моей милости так и ночевать под стенами на коне верхом? – проорал Йорген с наигранным негодованием и пробурчал себе под нос: – Вот олухи, дался же им этот конь! Балаган устроили тут! – Он хотел казаться рассерженным, но не сдержался и хихикнул.

– Сей секунд, ваша милость, рады стараться! – молодцевато крикнул кто-то в ответ, и тяжелые створы плавно разъехались, давая путникам дорогу.

В воротах пришлось задержаться надолго – начались приветствия, и без пива не обошлось, хоть и на посту, но по кружке можно – за встречу. Вообще, Легивар решил, что с такой важной персоной, как ланцтрегер Эрцхольм, начальник столичного гарнизона Ночной стражи, подчиненные обходятся слишком вольно. Встать во фрунт, честь отдать, что-то неразборчиво, но браво проорать хором – это еще годится. Но дружески хлопать по спине, трясти руку и уж тем более обниматься с ним совсем не обязательно. Однако сам ланцтрегер против такого их поведения нисколько не возражал и пиво с ними пил, хоть и грозил в следующий раз всех поубивать, если застанет за выпивкой.

Изнутри столица Эренмарка выглядела не так внушительно, как снаружи, и от любого другого крупного города Фавонии отличалась мало. Окраинные улицы были узкими, немощеными, и пахло там чем-то кислым и скучным – обычный запах бедности. Легивар же, выросший в семье состоятельного торговца, посчитал, что это от грязи и дурной пищи.

Ближе к центру (точнее, к морю, поскольку королевская резиденция в эренмаркской столице располагалась асимметрично, нарочно была смещена к западу, чтобы из окон открывался красивый вид) улицы раздавались вширь, дома вырастали вверх и становились роскошными до невозможности – их явно строили силонийские зодчие, не желали северяне отставать от общей градостроительной моды.

Темнело медленно, в широтах этих июньское солнце не спешило покидать небосвод. Но запоздалые прохожие по привычке недавних темных лет, не утратившей, впрочем, свой смысл и в мирное время, на рысях спешили по домам. Йорген провожал их недовольным взглядом: обычно такие вот припозднившиеся растяпы и пополняли ряды шторбов да вервольфов в годы Тьмы. Раз пять им на пути попадались патрули Ночной стражи, и каждый раз процедура радостного приветствия повторялась, хорошо еще, что без пива. Так они добрались до казармы. А там возникла заминка. Потому что устав категорически воспрещал переступать порог казармы женщинам. Даже кухня гарнизонная располагалась в отдельном флигеле, хотя стряпуха Марта была не в тех годах, чтобы молодые стражники удумали смотреть на нее как на женщину. Но – не положено, и даже сам начальник гарнизона не мог себе позволить это правило изменить. «Куда девать Лизхен?» – встал вопрос.

Но Йорген его быстренько разрешил, типичным для младшего брата образом: просто взял и препроводил в дом старшего, благо было до него рукой подать, а сам хозяин бродил с караулом где-то в северных кварталах.

– Скажешь, я привел! – велел он дворецкому, очень важному мужчине средних лет, облаченному в сиреневую, с золотым шитьем ливрею, великолепием своим едва ли не превосходившую лучший из нарядов владельца дома и уж точно оставлявшую далеко позади простые одежды фон Рауха-младшего. – А вы проходите, чего встали как чужие?

– Но если он будет недоволен, брат твой? – Как-то не привык Легивар вторгаться в чужое жилище без приглашения хозяина.

– С чего вдруг? – искренне удивился Йорген. – Дом большой, Дитмара пока все равно нет. А даже если бы и был – ни за что не стал бы «компрометировать славный род фон Раухов несоблюдением заветов предков и попранием законов гостеприимства»! – Эту фразу Кальпурций Тиилл уже слышал однажды – Йорген цитировал отца, притом не без иронии в голосе. – Располагайтесь с удобством, Цимпель обо всем позаботится.

– Будет исполнено, ваша милость, – церемонно кивнул дворецкий, и лысина его ярко блеснула в свете канделябра. – А вы сами разве не останетесь на ночь? На кухне есть жаркое, и Лотта привела бы в порядок ваш костюм… – Он покосился на пропыленную дорожную куртку ланцтрегера со сдержанным неодобрением. – И ваша шея, я вижу, поранена… Его светлость будет недоволен, если вы уйдете, он упрекнет меня, почему я вас не задержал.

– Я скажу ему, что ты очень старался, – обещал Йорген. – Но остаться нынче не могу, меня ждет неотложное дело в казарме, мы с другом Тииллом ночуем там… Легивар, а ты не беспокойся, я наверняка встречу Дитмара и предупрежу, что у него гости.

– Что еще за неотложное дело у вас?! – очень удивился маг, в разговорах ни о чем подобном до этой минуты не упоминалось. Он нервничал. Вот если бы Йорген тоже остановился у брата, они с Лизхен испытывали бы гораздо меньше неловкости (к слову, как раз Лизхен-то неловкости не испытывала вовсе, ей что велели мужчины, то она и делала не задумываясь – так уж воспитана была).

Ланцтрегер принял загадочный таинственный вид.

– Увы, мой друг, сейчас не могу тебе об этом сказать, но поверь, с нынешними нашими делами это никак не связано.

– А Тииллу можешь сказать? – Легивар почувствовал себя несколько уязвленным.

Йорген не смутился:

– Просто Тииллу это известно уже давно. Да, в общем, и тайны в том никакой нет, но боюсь, ты меня не одобришь. Ты для этого слишком серьезный человек. Но завтра я тебе все открою, а теперь нам надо спешить, чтобы успеть до темноты.

Так он сказал, и они с силонийцем ускакали, оставив старого боевого товарища в неловком положении незваного гостя. Впрочем, богатая обстановка, горячая ванна в купели на львиных ногах, обильная еда, мягкая постель и ненавязчивая забота слуг очень скоро заставили его о всякой неловкости позабыть. Уж конечно ночевать в доме лагенара Дитмара было куда удобнее, чем в казарме! Интересно, что эти двое забыли там среди ночи?

…Они считали овец. Пятнадцать новых экспонатов для своей коллекции успел вынести Йорген из обезумевшей Реонны в своем дорожном мешке и теперь жаждал присовокупить их к сотням других, хранящихся в его комнате при казарме, в сундуке, накрепко запертом от любопытных глаз. Кроме того, ему не терпелось продемонстрировать свои сокровища старому другу, человеку с натурой достаточно тонкой, чтобы не поднять собирателя овец на смех, а, напротив, разделить его интерес. А тот, в свою очередь, давно хотел познакомиться с необычным собранием Йоргена, для которого и сам привез немало новинок. Среди них – блюдо лугрской эмали с пасторальной сценой, давно подаренное, но так и остававшееся во дворце судии Тиилла вместе с другими подарками, а также шелковый платок с изображением идиллической овечки на фоне зеленых трав, вышитый собственноручно Гедвиг Нахтигаль.

Вот этим-то они и занимались чуть не до рассвета: разложили все добро по полу, не опасаясь, что в комнату вломится кто-то посторонний вроде дневального или рассыльного, и любовались, сортировали, обсуждали достоинства и недостатки каждого экземпляра.

… – Всю ночь! Это с дороги-то! – ужаснулся Легивар, узнав, как было обещано, их секрет. Конечно, он не смог Йоргена понять, как тот и предвидел.

Зато на силонийца собрание друга произвело большое впечатление, он охотно признал, что изображения овец ничем не уступают в художественном плане таким традиционным объектам коллекционирования фавонийской знати, как кони, драконы или львы.

Глава 9,

в которой Йорген фон Раух пугает брата колдуном, а Дитмар фон Раух читает проповедь

Рано утром в казарме объявился лагенар Дитмар фон Раух, уже наслышанный о приезде младшего брата своего, чью должность с большим удовольствием замещал весь минувший год. Йоргена он застал в его комнате, братец дрых на непокрытом соломенном матрасе, явно не удосужившись поменять одежды с дороги, и на шее его была намотана несвежая тряпица со следами засохшей крови – видела бы бедная матушка, светлая леди Айлели, это безобразие! Единственную же кровать занимал бывший раб Йоргена, парень по имени Кальпурций Тиилл. Благородный гость валялся поверх покрывала, и вид у него был ничуть не лучше, чем у хозяина, разве что сапоги он все-таки снял. «Не тревожься, брат! Зачем, по-твоему, я купил себе раба из просвещенной Силонии?! Он станет на меня благотворно влиять!» – сказал однажды Йорген.

Дитмар бросил на спящих взгляд, полный укоризны: кто из этих двоих на кого влиял – был очень большой вопрос. По-хорошему следовало бы их растолкать и заставить привести себя в порядок, для их же пользы. К примеру, Рутгер фон Раух именно так и поступил бы, окажись он на месте старшего сына. А Дитмар пожалел, только стоял и смотрел, пока Йорген не зашевелился, почувствовав постороннее присутствие. Он приподнялся на локте, моргнул, пробормотал сонно:

– Ах! Это ты! Я так рад… – и снова упал на матрас, закрыл глаза.

Лагенар Дитмар умиленно вздохнул – среднего брата своего он любил гораздо больше, чем тот заслуживал. Он хотел уже выйти тихонько, оставив спящих в покое, но тут Йорген пробудился вновь. Повернулся на спину и голосом достаточно осмысленным сообщил:

– Брат мой, ты, главное, не пугайся, но у тебя в доме колдун.

Это называется «он предупредил»! Слышал бы его бедный Легивар! Дитмар от такого сообщения тоже несколько опешил:

– Девы Небесные! Какой колдун, откуда?

– Из Реонны, – пояснил братец. – Обыкновенный черный колдун и его женщина. Цимпель обещал дать им жаркое.

– Еще и женщина?! – Дитмар как-то сразу заспешил домой, надо же было выяснить, что там за страсти творятся. Он принялся тормошить брата, успевшего снова заснуть. – Эй! Поднимайся и друга своего буди. Все идем ко мне! Вы же грязные, как два шторба из земляных могил, вас надо привести в порядок. Ни к чему являться подчиненным в таком неопрятном виде.

– У-у! – захныкал Йорген так же, как хныкал много лет назад, всякий раз, когда старшему брату приходилось его будить. – Я спать хочу. Ты иди, а мы с Тииллом попозже придем. Когда встанем. А подчиненные уже и так все видели, они не удивятся.

Дитмар принял суровый вид, никак не соответствующий его подлинному радостному настроению. Сказал строго:

– Хорошо. Так что вы должны сделать, как только проснетесь? Повтори! – В его памяти еще свеж был один показательный случай, когда братец вот так же, в полусне, зарубил подкравшегося вервольфа, а пробудившись окончательно, очень удивился: «Ой! А это откуда здесь взялось?! Зачем ты мне его подсунул?»

– Мы должны сразу идти к тебе! Есть жаркое! – выдал Йорген радостно. – Я все помню, да!

Лагенар обреченно махнул рукой:

– Ладно, спи уже, горе мое!

К чести Йоргена, обещание свое он не забыл, не заспал: явился к обеду вместе с другом Тииллом. И вид у обоих был более или менее достойный: вымылись, переоделись во что нашлось (силониец – явно с чужого плеча, Йорген – в собственные обноски, нет бы еще с вечера приказать, чтобы вычистили их нормальную одежду!). Замызганной тряпки на шее ланцтрегера уже не было, стал виден свежий, не совсем заживший рубец.

– Это кто тебя так? – удивленно присвистнул старший брат. Йорген был очень опытным бойцом, и не так уж много нашлось бы на этом свете тех, кто смог бы добраться до его горла.

– А, – пренебрежительно отмахнулся тот. – Ерунда! Это племянник… носферат в смысле.

– Что-о? – Брови Дитмара поползли вверх.

– Ах, да не волнуйся ты так! Не зубом, когтем. Рукой махнул и зацепил – с кем не бывает?

– Ни с кем не бывает! – рассердился лагенар. – Носферат – это тебе не шторб с деревенского кладбища! Умные люди не вступают с ним в ближний бой, мне ли тебя учить!

– Всякое случается в жизни, – пожал плечами Йорген. И добавил, с точки зрения Кальпурция, совершенно некстати: – Мы его на живца ловили.

– Да? – немедленно заинтересовался Дитмар. – И кто же был живцом? Ты, что ли?

Йорген принял вид оскорбленного достоинства.

– Нет. Меня он отверг. Сначала вроде бы полез, но потом шарахнулся как от осины, уж не знаю почему. Пришлось Кальпурцию с ним… гм… общаться.

Бедный силониец покраснел как маков цвет, не знал, куда глаза девать. Ему казалось, что всем вокруг каким-то таинственным образом (в чести друга Йоргена он не сомневался) стало известно о его позорном поведении. Провалиться сквозь землю был готов со стыда! Но тут они сели за стол, и Дитмар, ничуть не смущаясь, принялся рассказывать забавные охотничьи истории, в которых и сам он, и другие «живцы» вели себя ничуть не лучше, а порой даже хуже Кальпурция. Тому от его слов сразу стало легче.

О серьезном говорили после еды. Сначала, разумеется, об овце: сделал Дитмар заказ ювелиру или не успел? А потом и обо всем остальном. О новой странице в тайной книге и новой опасности, грозящей их миру (если только это действительно опасность, а не божья благодать). О храмах с лестницами, о ритуальных сожжениях колдунов, о том, как сами были вынуждены бежать из Реонны…

Лагенару Нидерталю в свою очередь тоже нашлось, что им рассказать.

Почему-то все, кто знал лагенара Дитмара фон Рауха лишь по службе в столице, считали его легкомысленным и беспечным, если не пустым. Для них он был галантным кавалером, любимцем дам и любителем дворцовых увеселений, и только. Они забывали или не знали вовсе о той части его жизни, что прошла в сражениях с наступающей Тьмой.

На самом деле под маской придворного повесы, надетой ради того, чтобы наверстать хотя бы часть тех радостей жизни, что бывают присущи мирной юности, скрывался человек умный от природы и проницательный не по годам, опытнейший воин, смертельно опасный для любого врага. А главное – умеющий этого врага вовремя обнаружить и нанести упреждающий удар.

Он почуял недоброе, едва пробежав глазами странное послание брата. Он не раздумывал над ним – действовал без промедления. Эдикт о запрете аутодафе был подписан на следующий же день (одним Девам Небесным ведомо, каких усилий это стоило Дитмару, ведь молодой король Видар в те дни устраивал большой пир по случаю годовщины своей свадьбы и ничем другим заниматься не желал). А вскоре по дорогам Эренмарка застучали копыта верховых лошадей, и почтовые голуби мелькали в небесах – это в самые дальние уголки летели из столицы указы. Всего за полторы недели в огромном королевстве было выявлено и разрушено шестнадцать еретических храмов (два – в его же собственных владениях, и один в Эрцхольме – вот как далеко на север успела проникнуть фрисская зараза!). Ни один человек не сгорел в Эренмарке в светлый праздник Сошествия с Небес… А от соседей, из Гизельгеры, Эдельмарка, Хааллы, Мораста и хуже того – западного Шнитта, шли слухи один другого страшней…

Шестнадцать храмов было разрушено. Шестнадцать хейлигов новой, жестокой веры сидело по сырым каменным казематам Чаячьей крепости, выстроенной для защиты побережья от морских разбойников, но в таком неудачном месте, что еще король Густав за ненадобностью велел приспособить ее под темницу. И хейлиги эти – все шестнадцать – вовсе не считали нужным что-то скрывать от пленителей своих. Наоборот, они говорили очень охотно и много – ответом на каждый вопрос была целая проповедь. Дитмару фон Рауху, временному начальнику Ночной стражи, многое удалось из них узнать…

Что есть День? – Свет.

Что есть Свет? – Добро.

Что есть Добро? – Вера.

Что есть Вера? – Преклонение.

Что есть Ночь? – Тьма.

Что есть Тьма? – Зло.

Что есть Зло? – Сила.

Что есть Сила? – Власть чар.

Что изгоняет Тьму? – Свет.

Что есть Свет? – Огонь.

Что есть Огонь? – Очиститель душ.

Это было пугающе-странное и в то же время неизъяснимо привлекательное учение.

В той своей части, что повествовала о Девах Небесных, о дивном Регендале – приюте душ праведных, и мрачном Хольгарде – узилище душ грешных, оно не отличалось от веры старой, привычной, вошедшей в жизнь фавонийскую в те стародавние времена, когда Древние боги, по им одним ведомой причине, отвернули от людей этого мира свои взоры и им, осиротевшим, пришлось искать спасения у девяти Небожительниц.

К слову, прежним богам люди тоже не изменили, их продолжали чтить повсеместно, на всякий случай – вдруг да вспомнят о подопечных своих, в немилость впавших? И шел народ на третий день недели во храмы слушать проповеди хейлигов, но в пятый – на капища с дарами Древним: Вотану и Донару, Тиу и Туиско, Манну, Ирмину и женщинам их, и сыновьям. И по слухам, те вроде бы даже помогали кому-то. И, что самое приятное, в отличие от Дев, они не смотрели, праведник к ним воззвал или грешник, а смотрели только на богатство даров. И еще любили они, чтобы воин был доблестным, торговец – честным, женщина – хорошей хозяйкой, а ест человек по средам рыбу или нет – это им было все равно. Поэтому окончательно ссориться с такими удобными богами людям не было резона. Да и Девы Небесные прежде не возражали против такого уклада, и хейлиги не бранили прихожан своих, застав их за жертвоприношением возле священного камня, дерева либо ручья. И меж собой хейлиги со жрецами Древних никогда не ссорились, даже вместе пили пиво по праздникам…

Вот тут и начинались различия. Вера новая судила строго: девять Небесных Дев – это боги истинные, их надо любить и почитать во страхе. Все же остальные – это не боги вовсе, а злые демоны. Они выходят из недр мрачного Хольгарда, чтобы губить души людские. Они тащат грешников к себе в логово и истязают каленым железом и ледяной водой, питаясь их болью и страхом. Это они шлют на бедную землю войны, голод, мор, полчища чудовищ ночных. Это по их воле приходит в мир Тьма…

– Подожди! – перебил рассказчика Йорген. – Я не понял. Какое отношение Древние имеют к Хольгарду? Что за ерунда? Они же совсем в другом месте живут… в этом… как его? Тьфу, вылетело совсем из головы! – Если, конечно, когда-то «залетало». Что поделаешь, не был ланцтрегер фон Раух силен в богословии.

Дитмар в ответ плечами пожал:

– Откуда мне знать какое? Это же не я, это новые хейлиги так учат, у них и спроси, если не лень тащиться в Чаячью!

Полтора часа по зыбким песчаным дюнам занимала дорога до Чаячьей башни. Конечно же Йорген поленился.

Так вот. Древние боги, то бишь демоны, они большие охотники до смертных душ. Но людей на свете множество множеств, а демонов – всего восемьдесят восемь штук на весь Хольгард. Поэтому им нужны подручные из числа смертных. Кто? Те, кто предпочел праведной Вере темную Силу, а смиренному Преклонению – горделивую Власть чар, возвышающую их над другими людьми, но корнями уходящую прямиком в Хольгард. Колдуны. Это их руками демоны вершат зло в мире. Это их насквозь прогнившие души сеют вокруг себя заразу, растлевая души праведные.

Вот вам пример. Заболела у человека жена либо еще кто из домочадцев. Как быть? Пути у него три. Может пойти в храм, преклонить колени пред светлыми Девами и молить их о чуде исцеления. И Девы помогут непременно этому человеку в беде его, ежели сам он праведную жизнь вел и жена его – праведница и не запятнала себя тяжким грехом. Грешникам же закоренелым помощи от Дев ждать не приходится. Вот почему всяк, кто поклоняется им, не станет совершать дурного, дабы не отвратить от себя их светлый взор. Чуден и светел, подобно дивному Регендалу, станет мир, где каждый склонится перед Небожительницами.

А может этот человек, зная, что грешен не в меру, пойти и на старое капище с жертвой для Древних, только те не помогут ему, ведь Девы Небесные простерли длани свои над этим миром, лишив Хольгард былой власти. Явное зло демоны вершить еще горазды, но зло тайное, зло под видом добра им уже не по силам. Больную им не излечить.

Тогда развернется человек и пойдет к колдуну. Будет ли это маг-целитель с бумагой из академии, ведун-травник, перенявший тайную науку от дедов своих, городской лекарь-алхимик, пользующий порошками и кровопусканием, или вовсе бабка-ведьма – суть одна: колдун. Он не станет смотреть, как глубоко погряз во грехе пришедший к нему. Он возьмет плату и сделает свое черное дело: тело вылечит, а душу-то погубит. За самой малостью пришел человек к колдуну, да хоть на погоду завтрашнюю погадать – опоганился, душу запятнал. Чем больше таких пятен на ней, тем короче ему путь в Хольгард, себе на муку, демонам на прокорм. И смыть пятна эти можно лишь добрыми делами и молитвой о прощении, от чистого сердца идущей. Но людям свойственно о будущем не задумываться, о том, что ждет их за чертой этой жизни, забывают смертные. Им бы сейчас свою выгоду получить, а там будь что будет. Вот и множат они Зло душевной леностью своей, вольно или невольно. Зачем утруждать себя праведной жизнью и усердной молитвой, зачем стеречься греха, уповая на Дев Небесных, если всегда рядом тот, кто готов принести тебе сиюминутное облегчение за звонкую монету?..

– Ну и ничего подобного! – Йорген снова вклинился в рассказ брата. – Насколько я знаю народ, в случае беды никто не выбирает один путь из трех, люди идут сразу во все места, чтобы уж наверняка. И не все из них грешники, я уверен…

– Неважно. Тут все очень логично устроено. Эти Древние, которые демоны, хотят жрать, но самостоятельно человека, то есть душу его, заполучить не могут. Тогда они посылают ему беду. Он со своей бедой идет к колдуну: хлоп – и пятно на душе! А что он заодно и к Девам заглянул – неважно, он же там не молился усердно о прощении, а помощи просил. Душа его от этого свежее не стала, вот в чем суть.

Йорген с сомнением хмыкнул, в богословии он, конечно, не смыслил, зато логика его еще не подводила.

– Ну и что мешает этому человеку, заодно с просьбой о помощи, и о прощении помолиться, раз уж все равно в храм пришел? Чего уж проще? Выгода двойная, и от Дев, и от колдуна, а душе никакого вреда. Кстати, все молитвы так и устроены: там сначала «простите, Девы Небесные» и только потом «помогите, Девы Небесные». Ты разве сам не помнишь? Ведь папаша учил нас Четвертому Прославлению!

(Для тех, кто еще не знаком со старшим представителем рода фон Раухов, уточним. Ни в коем случае не следует думать, будто ландлагенар Норвальд отличался набожностью и благочестием и заставлял сыновей учить молитвы ради спасения их душ. Дело в том, что упомянутое Прославление, по слухам, обладало одним очень полезным свойством – оно помогало в карточной игре.)

– Какие-то вопросы у тебя каверзные! – рассердился Дитмар. – Откуда мне знать, что да почему? Я всего лишь пересказываю проповедь. И никогда не доберусь до конца, если ты станешь перебивать. Сказано же тебе: нужны разъяснения и уточнения – отправляйся в башню, получай их у хейлигов.

– Да сам-то ты почему ничего не уточнил, когда их допрашивал? – воскликнул Йорген с досадой.

И тут Дитмар умолк, изменившись в лице. И правда, почему? Почему в те часы, когда он слушал тихие, проникновенные речи допрашиваемых, все сказанное ими казалось ему очень ясным и последовательным, отнюдь не лишенным здравого смысла? Как он ухитрился пропустить мимо ушей множество явных нестыковок, легко подмеченных Йоргеном? Случайность ли это? Или… Пожалуй, следует нынче же сменить всех караульных в башне и впредь менять их каждую неделю, а то и чаще…

– Эй! – окликнул погрузившегося в свои мысли брата Йорген. – Так мы сегодня доберемся до обещанного конца?

Конец был простым. Коварные демоны Хольгарда дают колдунам тайные их силы и знания, чтобы те возвысились над простыми смертными, получили над ними власть. За это колдуны, вольно или невольно, вводят людей во грех, губят тем самым души их и скармливают злым покровителям своим. Отсюда вывод: чтобы спасти несчастные души от ужасов Хольгарда, надобно истребить колдунов, всех до единого. Тогда злые его обитатели будут не властны над людьми. Навсегда отступит Тьма, и воцарится в мире добро и процветание.

– И снова глупость! Разве сходить к колдуну – это единственный способ согрешить? Есть куча других, не менее действенных: смертоубийство, воровство, прелюбодеяние… что там еще?

– Рыба по средам… – очень серьезно, без тени иронии напомнила Лизхен.

– Вот-вот! – кивнул Йорген. – Тоже страшный грех!

– Ах, я уже ничего не знаю! – раздосадованно воскликнул Дитмар. – И вообще, у меня появилось неотложное дело, вынужден вас ненадолго покинуть. Вернусь – расскажу еще кое-что. Тебе, брат мой, должно понравиться…

С этими словами он удалился. Некоторое время все молчали, обдумывая его рассказ. Первым заговорил Кальпурций Тиилл:

– А знаете, друзья мои, что меня особенно настораживает в услышанном? Помните эту фразу, сказанную вскользь? «Чуден и светел, подобно дивному Регендалу, станет мир, где каждый склонится перед Девами Небесными». Ну чем вам не способ призвать в наш мир Свет? Колдунов перебить, всех прочих обратить в новую веру – и дело сделано, созданы все условия для содержания праведных душ!

Черный Легивар вскинул на друга удивленные глаза:

– Так ты думаешь, что появление новой карты в книге и аутодафе на Сошествие – события взаимосвязанные?!

Силониец кивнул.

– Теперь я почти убежден, что это звенья одной цепи!

Дитмар фон Раух опоздал. Не успел он дойти до казармы, как прямо на улице, у поворота к казначейству, встретил его рассыльный с дурной вестью. Опустела Чаячья башня. Не удержали пленников каменные стены в шесть эллей толщиной. Не удержали решетки, из железа выкованные, и двери, железом окованные.

И новость эта лагенара вовсе не удивила. Если вкрадчивые речи хейлигов новой веры даже его искушенный в науках разум смогли затуманить настолько, что абсурдное показалось логичным, чего ждать от молодых дурней-кнехтов, поставленных в караул?

Он и бранить их не стал, когда прискакал в башню под проливным дождем (удружили небеса с погодой, ничего не скажешь!). Слез с коня, мокрый, забрызганный грязью до ушей, построил весь состав во дворе – нарочно, пусть тоже помокнут, пусть не ему одному плохо будет.

– Ну что, гифты ядовитые, признавайтесь, чья работа? Да не смейте врать, в том большой грех! Девы Небесные любить не будут!

И тут же выступил вперед совсем молодой, младше Йоргена, долговязый парень из ландлага Моосмоор – кажется, Хутом его звали:

– Я это сделал, ваша светлость, потому как не дело это – божьих людей в темнице держать. Девы Небесные меня надоумили, я казематы отворил и на волю их вывел. А там уж корабль их у берега ждал – паруса белые, как сам Свет. Вот сели они на корабль и ушли к дальним берегам…

В общем, даже допрашивать не пришлось, сам все выложил. И что с ним было делать? Наказать?

Ну, к примеру, вселился в человека гайст. Взял человек нож и перерезал кучу народу, не по своей воле, по чужой. И потом, когда изгонят из его тела непрошеного гостя, никому и в голову не придет казнить человека за эти убийства. Не он их совершил – что с него взять?

И что взять с одураченного моосмоорского парня, который вчера только вылез из своих болот и сразу попал в лапы хитроумных еретиков. Один-единственный хейлиг новой веры за пару-тройку проповедей сводил с ума целый приход. А тут на одного-единственного «прихожанина» пришлось сразу шестнадцать хейлигов! Где уж ему, бедному, было устоять?

– Ну что, правоверный ты наш, отправишься служить на границу с Морастом. Комаров кормить тебе не привыкать. И вонью своей ты там никого не напугаешь… Тебе ведь теперь мыться-то не положено, так?

– Так точно! – счастливо выпалил парень. – Не положено! Потому как это большой грех!

Он не ждал, что наказание окажется таким легким. Он думал, что умрет сегодня. Ему сказано было: ты умрешь сегодня, но не просто так, а во имя праведной веры. За это все твои прежние грехи будут разом прощены и отправится твоя душа прямиком в дивный Регендал и будет там блаженствовать.

Грехов у Торстена Хута было великое множество. В детстве он воровал яйца из соседского курятника, потом стал задирать у девок подолы и пить пиво по постным дням, а однажды ночью из озорства залез с парнями в приходской храм и углем подрисовал Гимельде, второй из Дев Небесных, лихие рыцарские усы. Ясно, что за такие дела лежала его душе прямая дорожка в Хольгард, на вечные муки. Поэтому он очень рад был, когда нашелся способ избежать злой участи. Правда, что такое «блаженствовать», он представлял смутно, но понимал, что это гораздо приятнее, чем мерзнуть в ледяных струях источника Возмездия или ползать животом по раскаленному железному листу (кто не знает, именно так поступают в Хольгарде с грешниками).

Ему было велено отомкнуть засовы казематов – он сделал это без колебаний и сомнений, наоборот, с великой радостью за спасенную душу свою. Но как только корабль с божьими людьми скрылся за стеной дождя, радость сразу поиссякла. Он вдруг понял, что «блаженствовать» ему пока совершенно не хочется, а хочется пить пиво, гулять с девками и еще хотя бы раз повидать матушку с отцом. Однако дело было сделано, и он стал ждать заслуженной казни. И когда его светлость лагенар Нидерталь велел признаваться честно – он взял и признался, чтобы не замарать свежеочищенную душу новым грехом.

Он ждал, что будет бит плетью и четвертован – обычная казнь для изменника. А вместо этого получил всего-то перевод по службе. Это ли не чудо? Сжалились Девы Небесные над слугой своим… Стоп. Как это – сжалились? Ведь хейлиги пленные говорили ясно: нет для человека большего счастья, чем очутиться в дивном Регендале. Выходит, не милостью своей Девы его одарили, а наоборот, отказали в счастии и блаженстве? А за что? Что он сделал-то не так? Вроде бы старался…

Право, странно все это! Зря он хейлигов так рано отпустил. Надо было сначала расспросить получше, что да как…

– А он мне говорит: «Так точно, не положено! Потому как это большой грех!» – Дитмар фон Раух вновь выступал в роли рассказчика, делясь подробностями неприятного происшествии в башне. – Я сразу-то не успел вам сказать. По новой вере человек не должен заботиться о теле своем, потому как это отвлекает его от заботы о душе. И мыться ему следует не чаще раза в полгода, а лучше и того реже, лишь в случаях крайней нужды: если вдруг в болото провалился или помоями облили тебя… Что же ты, братец, скривился? По-моему, это как раз в твоем духе – не утруждать себя лишний раз…

– Ну и ничего подобного! – оскорбленно перебил лагенара Йорген, он сразу понял намек. – Я моюсь часто и с удовольствием. И если вчера, утомившись с дороги, мы с Тииллом не нашли в себе сил добрести до помывочной, это еще не значит, что мы готовы обратиться в новую веру!

– А я-то думал, два праведника предо мной! – рассмеялся Дитмар фон Раух.

И почему старшие братья так любят издеваться над младшими? Откуда у них эта дурная манера?

– Вот ты смеешься, брат мой, а мне меж тем действительно очень нравится этот постулат. Но вовсе не потому, что я намерен ему следовать. Он полезен тем, что поможет нам выявлять адептов новой веры: если человек неопрятен, грязен и блохаст, его следует подозревать в принадлежности к еретикам и содержать в темнице до выяснения степени его благонадежности.

Да, это было разумно придумано, и все-таки Дитмар не удержался от ехидства:

– Тогда, братец, мне следовало начать вчера с вас!

– Ничего подобного! – парировал Йорген с достоинством. – Нужно уметь отличать свежую дорожную грязь от грязи застарелой! – Подумал секунду и добавил победно: – А блох у нас с Тииллом и вовсе нет!

Глава 10,

в которой ювелир Штоффенхальтерфалль соперничает с мастерами Нидерталя, а хейлиг Мельхиор осознает себя избранным

Пошел поп по базару…

А. С. Пушкин

Силониец с магом предполагали продолжить путь в Нидерталь уже на следующий день – зачем напрасно тратить время, которого, может быть, не так уж много и осталось? Правда, Тьма не смогла окончательно покорить мир за целое десятилетие, но кто сказал, что со Светом получится так же? Лучше уж поспешить. Но Йорген попросил день отсрочки – у него возникло неотложное дело в столице. Догадываетесь, какое именно? Ну конечно же, визит к ювелиру! Дитмар выполнил его просьбу, медальон в виде овцы заказал, и теперь Йорген желал лично проконтролировать процесс. Но признаваться в этом друзьям он не стал, постеснялся. Лишь напустил на себя загадочный вид и многозначительно молвил: «Что поделаешь – служба!»

Ювелир жил на улице с громоздким, но романтичным названием Фергиссмайннихтунднахтигальштрассе»[12]. Громоздкость объяснялась просто: здесь издавна селилась большая диаспора гномов, выходцев из Нижнего Вашаншара. Что же касается романтики… В первый год жизни своей в столице по-юношески любознательный Йорген потратил немало часов личного (и служебного, к слову, тоже) времени, чтобы найти на этой улице что-то, хотя бы издали напоминающее незабудку или соловья. Но цветов на улице не росло вовсе – домовладельцами здесь были за редким исключением гномы, а они не имели привычки разбивать палисадники у своих домов. А из пернатых встречались лишь вездесущие чайки, куры, гуси, голуби и воробьи. Так что изыскания Йоргена успехом не увенчались. Местные жители удовлетворить его любопытство тоже не смогли. Загадка осталась неразгаданной.

Впрочем, это была не единственная загадка эренмаркской столицы. На вопрос, почему у нее, у столицы вышеупомянутой, нет собственно названия, не только ланцтрегер фон Раух – лучшие умы королевства не могли дать ответ. Ходили тихие невнятные разговоры о каком-то проклятии или, наоборот, об особой милости Небес – и только.

Но вернемся на Фергиссмайннихтунднахтигальштрассе, к дому мэтра Тренненпудеркварка, у которого снимал три лучшие меблированные комнаты, мастерскую и лавку на нижнем этаже интересующий нас ювелир, обергольдмастер Штоффенхальтерфалль.

Это был пожилой, очень почтенный, однако слишком худосочный для представителя своей расы гном – большинство из них отличается сложением крепким, они упитанны и коренасты. Но это относится в первую очередь к гномам Нижнего Вашаншара, ведущим здоровый подземный образ жизни и занятым физическим трудом. Обергольдмастер же Штоффенхальтерфалль был коренным, в пятом поколении, уроженцем эренмаркской столицы. За всю свою долгую жизнь он не держал в руках ничего тяжелее штихеля, на родине предков не бывал ни разу, да и не стремился туда попасть. И правильно сделал, кстати. Его бы туда все равно не пропустили привратники. И даже государственный могильщик, а по совместительству известный контрабандист Мовус Оппершаффергренц отказался бы провезти его внутрь на своей похоронной вагонетке, даже если вместо обычной таксы в три золотых с носа ему посулили бы все тридцать.

А знаете почему? Все дело в бороде.

Нельзя сказать, что население Нижнего Вашаншара отличалось редким законопослушанием. Так исторически сложилось, что среди гномов практически не было разбойников, убийц и обыкновенных воров, зато мздоимцы, контрабандисты, карточные шулеры, тайные ростовщики и казнокрады не переводились никогда. И государство должно было этих преступников карать, иначе зачем оно вообще нужно? Вот тут начинались затруднения. У людей Вольтурнеи, к примеру, принято было отрубать убийцам и разбойникам головы, а ворам – менее важные части тела. Люди Фавонии злодеев своих вешали за шею или ссылали в рудники да на галеры. Для гномов Нижнего Вашаншара эти варианты были неприемлемы. Потому что их нарушители закона никого не убивали – значит, и у них нельзя было отобрать жизнь, крови не проливали – значит, не должны были кровью расплачиваться. Галер в подгорном царстве, по понятным причинам, не строили, что же касается рудников… Гном под землей везде дома – какой смысл ссылать? Оставалось единственное – штрафные работы. Это считалось суровым наказанием: больше всего на свете гномы не любят работать задаром. Срок же этих работ устанавливался способом весьма своеобразным. Проштрафившемуся гному сначала измеряли длину бороды (уточним, что в Вашаншаре ни один гном не носил бороду короче чем до пояса), а потом отрубали от нее секирой кусок, длина которого соответствовала тяжести преступления: за взятку – одну пядь, за контрабанду – от двух до четырех, за махинации с векселями – и того больше, в зависимости от величины ущерба. И до тех пор, пока борода не подрастала до прежней длины, гном считался пораженным в правах и должен был искупать свою вину трудом.

Укороченная борода служила своего рода позорным клеймом, и были случаи, гномы руки на себя накладывали от такого стыда.

Ну а что же наш господин обергольдмастер Штоффенхальтерфалль? Так вот он, следуя моде фавонийского севера, БОРОДУ ВООБЩЕ НЕ НОСИЛ! Он ее БРИЛ! И не он один, кстати. Так поступало большинство гномов эренмаркской диаспоры. Так что путь на родину предков был им, сами понимаете, заказан. Нижнему Вашаншару пришлые преступники не нужны – своих хватает. Допустить же мысль, что кто-то из соплеменников мог сбрить бороду ДОБРОВОЛЬНО, следуя дурному человечьему обычаю, ни один вашаншарский ум был не в состоянии.

…Итак, на пороге маленькой ювелирной лавочки («А большая мне зачем, я же не телегами торгую, у меня товар благородный», – любил говаривать обергольдмастер, хотя на самом деле скупился платить аренду) Йоргена встретило низенькое, лысенькое и тщедушное существо, в котором он и гнома-то не сразу распознал. Одето существо было небогато: простой камзол мышиного цвета, фартук, нарукавники. Но на пальцах драгоценные перстни собственной работы, а на лысинке удивительная шапочка: изящная, кругленькая, малинового бархата, золотом расшитая, такими камнями украшенная, каких и на королевской короне нет – уж Йорген-то королевскую корону видел сто раз и в камнях смыслил кое-что, мог о таких вещах судить.

В общем, это был процветающий ювелир, пожалуй, лучший в Эренмарке. Ланцтрегер был доволен: не абы кого выбрал Дитмар для важного заказа, расстарался ради любимого брата. А «контролировать процесс» ему не пришлось: работа была готова! Чудесный медальон в форме овечки, тельце выполнено в технике перегородчатой эмали – золотые завитки на белом фоне, и на кончике каждого завитка вкраплен маленький бриллиантик, ими же инкрустирована мордочка целиком, глазки-сапфиры, ротик-рубин. Искуснейшая работа и удивительная точность. Йорген обладал исключительной памятью на зрительные образы, свойственной большинству нифлунгов, и поклясться был готов: его новое приобретение – неотличимая копия того медальона, что лежал на столе в кабинете господина ректора (скорее всего, ныне покойного). Даже его собственный набросок не был столь идеален и умышленно передавал натуру лишь в общих чертах, без акцента на мелочах (некоторые мастера не любят, когда заказчик полностью лишает их свободы творчества, а Йорген не любил никого огорчать). Изделие же господина Штоффенхальтерфалля соответствовало прототипу до последней детали! Как же такое могло получиться?

– В вашем эскизе я угадал известный медальон «Алмазный агнец» работы древнего альвийского мастера Акалира Лиинноаля и взял на себя дерзость выполнить его копию, – с полупоклоном заговорил ювелир, казалось, он услышал немой вопрос своего заказчика. – Надеюсь, ваша милость не разочарованы некоторыми расхождениями с вашим рисунком? Я работал по книге…

– Моя милость… в смысле я в восторге! Это будет самый лучший экземпляр моего собрания! – заявил Йорген и просиял так искренне, что сдержанный до чопорности обергольдмастер невольно улыбнулся в ответ. Приятно угодить заказчику, что там ни говори. Да и для самого обергольдмастера эта работа была важна – своего рода вызов в вечном соперничестве ювелиров Нидерталя и Вашаншара: способен ли гном повторить работу светлого альва? Это было делом чести.

С небывалым вдохновением трудился над заказом Штоффенхальтерфалль, душа пела, когда ковал и выколачивал, волочил, паял, шлифовал, эмалировал и инкрустировал… Живой рукой вышла работа, много раньше уговоренного срока – давно уже, с самого дня Сошествия с Небес, лежала готовая, хозяина ждала. А тот хоть и мальчишка совсем, да еще дурных темных кровей, но поди ж ты – оценил! Порадовал старого мастера!

Тут же, в лавке, Йорген купил легкую золотую цепь и повесил медальон на шею. Он решил свое новое сокровище в казарме не оставлять и вообще с ним не расставаться. Но, зная, что посторонним его увлечение может показаться несколько странным (что поделаешь, коллекционера может понять только коллекционер), он не стал оставлять медальон на виду, спрятал под рубашку – мало ли что там у него на шее болтается. Амулет и амулет, кому какое дело? Брату только и показал да другу Тииллу. А Легивару Черному – не стал, и напрасно. Не поскрытничай он – и целой череды неурядиц можно было бы избежать…

В то самое время, когда Йорген фон Раух посещал ювелира, Кальпурций Тиилл с Черным Легиваром совершали прогулку по столице. Веселой вдовушки Лизы Кнолль с ними уже не было – она приступила к новым своим обязанностям камеристки любимой фрейлины королевы Амалии фон Лерхе.

Девица эта пользовалась благосклонностью не только королевы. Временный начальник столичного гарнизона Ночной стражи лагенар Нидерталь был к ней весьма и весьма расположен. Она отвечала ему взаимным интересом, и дело шло к тому, что у Йоргена могла в скором времени появиться невестка.

Вот почему о личных нуждах фрейлины лагенар был неплохо осведомлен, и, когда Легивар завел разговор, что неплохо бы подыскать для его женщины место в столице – не мыкаться же ей бездомной по миру? – он тут же и подыскал. Буквально накануне Амалия отпустила замуж прежнюю свою камеристку и уже три дня мучилась непричесанная, жаловалась. Вот и разрешил Дитмар фон Раух две заботы разом – как раз в его духе.

Узнав о назначении, Лизхен радовалась как ребенок: хлопала в ладоши и чмокала в щеку каждого, кто оказывался рядом: Дитмара – благодетеля своего, Йоргена, Кальпурция, Легивара, стряпуху Лотту, с которой успела за день коротко сойтись и уже вовсю помогала по кухне, учила готовить курицу по-реоннски. И даже дворецкому Цимпелю перепала ее радость, хоть тот и не ждал.

Лизхен была счастлива. О прошлом, брошенном в Реонне, она не жалела вовсе. Своих родных у нее не осталось, мужнина родня из-за злых разговоров смотрела косо. Домок, правда, стоял неплох, в два этажа и с обстановкой, в палисаднике крокусы цвели… Нет, все равно не жалко. Скучно жила она в Реонне: заказы брала да шила, брала да шила, и так бесконечно, день за днем. Наверное, так и сидела бы с иголкой в руках до самой старости и померла бы, корпя над чужой сорочкой… Да разве это жизнь? Как бежали из города – мир раскрылся перед ней.

Но долго в пути тоже неинтересно, не женская это стезя – странствовать бесприютной. Очутившись в великолепной эренмаркской столице, в богатом доме, она только и мечтала о том, как бы тут задержаться подольше. Ее тягу к приключениям, прорезавшуюся столь внезапно, дорога из Эдельмарка в Эренмарк успела удовлетворить в полной мере, ведь сколько всего было-то! На лошади скакала верхом, как важная дама. На пароме переправлялись через реку, широченную, от берега до берега чуть не треть лиги – даже не знала, что такие бывают на свете. Стражу руку отрубили и прирастили потом на место – сама перевязывала. На носферата ходили – ну пусть не сама, но ведь все на ее глазах! Каких-то висельников снимали и жгли (для порядка). Какие-то разбойники напали раз близ деревни Чернокозье – пока парни отбивались, так визжала, что охрипла совсем. Столько впечатлений – на целую жизнь хватит, право! Отчего бы теперь мирно не пожить?

Хотела сама кланяться лагенару Дитмару (никак не верилось, что этот великолепный господин – почти родной брат ее скромному квартиранту Йоргену!), чтобы хоть на кухню взял ее, хоть в поломойки. Но Легивар, умничка, гораздо лучше все устроил. Камеристка! Госпожи любимой фрейлины ее величества личная прислуга. Служба при дворце! При настоящем королевском дворце! Это как в сказке про бедняжку Эвелину, только лучше. Ведь никто не знает примеров, чтобы безродная сиротка в самом деле стала принцессой. А тому, как вдовая белошвейка попала во дворец, она сама живой пример. В общем, Лиза Кнолль была счастлива, и даже скорая разлука с милым не могла это счастье сильно омрачить.

Сам Легивар тоже не печалился, не был уязвлен ее равнодушием. В конце концов, они ведь не обещали друг другу ничего и связывала их не настоящая любовь, скорее добрые отношения. Расстались легко: чуть коснулись друг друга губами, перебросились парой прощальных фраз, и Лизхен, подобрав новые, громко шуршащие юбки, убежала во дворец. Ну так оно даже лучше, веселее – женских слез и клятв верности маг не любил.

По столице маг с силонийцем слонялись без всякой цели – лишь бы время убить. Были на дворцовой площади, смотрели развод караула Дневной стражи, как гвардейцы вышагивают, смешно вскидывая колени и потрясая алебардами, разнаряженные в пух и прах: короткие и слишком узкие дублеты с пуфами на рукавах, крытые шелком пурпурного цвета, очень пышные полосатые штанишки до середины бедра, чулки двух цветов – правая нога белая, левая черная, чудна́я длинноносая обувь и маленькие шапочки с лихим белым пером. Представить, чтобы человек в такой непрактичной амуниции предпринимал боевые действия, было совершенно невозможно. Она была рассчитана на времена мирные и призвана была не защищать, а украшать. Нелепо, но мило, если воспринимать как дань традиции. Кальпурцию вспомнилось, что друг Йорген в подобных случаях поминал короля Густава, причем без всякого уважения к монаршей особе, скорее с пренебрежением: в Эренмарке имя прадедушки нынешнего правителя служило символом устаревших порядков.

После развода пошли в порт полюбоваться кораблями с Востока, первыми со времен Тьмы. Они пришли караваном, потрепанным ветрами и волнами: хищного вида багалы с наклонными мачтами, островерхие самбуки, торговые сайки с мачтой необыкновенной высоты, проа с удивительно длинным парусом и даже несколько джонок из земель Хиу, таких далеких, что паруса там делают из тростника.

Друзья смотрели на них и радовались: значит, не весь Восток погиб во Тьме, значит, снова будет в Фавонии шелк и фарфор, драконья кость и корица, узорчатая сталь и длинноворсные ковры из настоящей шерсти псиглавцев (если только это не легенда, что из настоящей, а не овечьей).

Покинув порт, направились в торговый квартал закупать снаряжение для дальней дороги. Это вначале им казалось, что цель почти достигнута, раз до самой столицы добрались. Но очень скоро с удивлением узнали, что путь из столицы в Нидерталь чуть не вдвое длиннее уже проделанного ими из Реонны, и уж конечно вдвое опаснее! Так что странствия их, оказывается, не к концу подходили, а только начинались.

На улице с названием почти непроизносимым им повезло наткнуться на Йоргена. Он несся куда-то совершенно счастливый, а увидев друзей, сказал: «О! Как тесен этот мир!» Дальше они пошли вместе: дела свои, задержавшие их в столице, Йорген уже успел завершить. Хорошо, что они встретились. Торговый квартал оказался огромным скоплением домов, мастерских, складов и лавок, выстроенных в отличие от основной части города без строгой планировки. Здесь столько было улочек, закоулков, проулков и тупиков и они так хитро сплетались меж собой, что без провожатого чужеземцы неминуемо заблудились бы.

– А представляете, каково здесь приходится дозорным? – пожаловался Йорген со вздохом. – Для тварей в торговом квартале раздолье, помню, по десятку в каждой подворотне вылавливали… – Он снова вздохнул, как показалось Кальпурцию, ностальгически.

Наконец дома расступились, и они оказались на площади.

– Помнишь? – с печальной улыбкой спросил ланцтрегер у силонийца.

Тот вздрогнул: еще бы не помнить! Здесь, на этом самом месте, все и случилось чуть больше года тому назад. Придушив охранника цепью, раб вырвался из склада, где вперемешку хранили живой и неживой товар, и, не надеясь на спасение, одним лишь отчаянием гонимый, бросился через опустевшую к ночи площадь куда глаза глядят. Конечно, его, ослабевшего от голода и тягот долгого пути, тут же настигли евнухи хозяина-хаальца, сбили с ног, стали колотить нещадно. И тут бы пришел ему долгожданный конец, не случись рядом дозора Ночной гвардии. «Сколько стоит твой раб?» – едва очнувшись после ударов, услышал он молодой голос. И увидел странные желтые глаза, прямо на него устремленные… Вот так и свела судьба силонийца Кальпурция, сына аквинарского судии Вертиция Тиилла, и Йоргена фон Рауха, ланцтрегера Эрцхольма, начальника столичного гарнизона Ночной стражи. И если бы не случилась эта счастливая встреча, как знать, может быть, мир этот уже перестал бы принадлежать живым…

В тот вечер площадь была пустынна, теперь же на ней пестрело неисчислимое множество палаток, шла бойкая торговля. Гомон толпы, смех и брань, выкрики зазывал, вопли «держи вора!», стоны шарманки, стук колес по брусчатке, ржание, мычание, блеяние, кудахтанье и визг сливались в один монотонный гул, обычный для каждого людного места. И вдруг какой-то новый, тревожный звук уловило чуткое ухо Йоргена. Что-то странное, никак не относящееся к обычной торговле, происходило неподалеку. Сам еще не зная зачем, он поспешил на шум, маг и силониец послушно трусили следом.

Человек стоял на телеге в окружении толпы зевак. На нем была золотая реверенда хейлига, богатая, но рваная и грязная до безобразия, нечесаные космы его развевались на ветру, изможденное лицо было бледно, только на щеках багровели некрасивые пятна. Был человек очень молод, пожалуй, в летах Йоргена – никогда прежде друзья не встречали таких юных хейлигов (впрочем, они вообще не так много их видели – раз-два, и обчелся).

– Люди!!! – кричал человек, и голос его был таким пронзительным, что врезался в воздух, как кинжал, казалось, кровь сейчас пойдет, закапает с небес. – Люди!!! Проснитесь!!! Опомнитесь!!! Беда!!! Свет грядет, Свет!!!

Громогласное, в сотни глоток ржание было ему ответом. Видно, кричал он уже давно, люди успели понять, что ерунду несет блаженный, и теперь веселились вовсю.

Дальше все произошло очень быстро. Легивар с Кальпурцием опомниться не успели, как Йорген каким-то невероятным образом ухитрился ввинтиться в толпу, сдернул оратора с телеги, запрыгнул туда сам, начальственно проорал «р-разойдись!», отчего вся орава зевак схлынула мгновенно, как вода, хоть и была уже порядком разгорячена хмельным пивом, – авторитет начальника Ночной стражи был в столице непререкаем. Ланцтрегер за шиворот, благо был куда выше ростом, подтащил хейлига к друзьям. И объявил, довольный собой:

– Вот! Я вам его привел!

– Зачем? – не подумав, глупо выпалил Легивар, хотя прекрасно знал ответ на собственный вопрос.

– А разве мы не хотим узнать, что он там кричал про Свет? – очень удивился Йорген. – …А ты не дергайся! С нами пойдешь… да не бойся, никто тебя под замок не посадит. Поговорим и отпустим. Ты же сам хотел что-то людям сообщить? Вот нам и сообщишь. Мы ведь тоже люди… гм… почти.

Человек носил имя Мельхиор. Он получил его при возведении в сан. Хотя матушка звала его просто Хансом. Прожил он на свете всего двадцать два года, но так истово любил Дев Небесных, что хейлигом стал в восемнадцать лет и получил маленький приход в родной своей Гизельгере, в местечке Швелльхен неподалеку от Хайделя. Там он был счастлив три года.

Но незадолго до конца Тьмы у него начались видения, чаще они приходили по ночам, но иногда и днем, а один раз даже во время вечерней проповеди, отчего прихожане вообразили, что их молодой хейлиг припадочный, страдает падучей болезнью. Видения были тягостны. Сначала он видел огонь – высоченные костры, и народ вокруг. Потом разглядел в огне корчащиеся человеческие тела. Это ужасное открытие лишило его покоя и сна, он понял так, что грядет конец света и весь мир скоро падет под натиском Тьмы. Но Тьма вдруг отступила, и он возрадовался, ожидая облегчения. Однако видения лишь усилились, обрели небывалую четкость. Страшные сцены аутодафе мучили его каждую ночь, страдания несчастных терзали сердце, и он вскакивал с постели с криком, мчался сломя голову на улицу, но они настигали его и там, заставляя кататься по земле, рвать на себе волосы и выть. Хорошо, что в Швелльхене он жил совершенно один, на самом отдаленном краю села, и никто не мог видеть его. Будь рядом родные – они непременно заперли бы его в доме для умалишенных, настолько дико он вел себя в те дни. Но в один прекрасный день сюжет видений изменился. Огонь исчез – наступил СВЕТ. Мельхиор видел землю так, как видят ее Девы Небесные со своих облачных высот.

Огромное пространство раскрывалось перед ним: ковром простирались леса, тянулись ниточки рек, города казались скопищем темных пятен, разделенных более светлыми линиями на прямоугольники и квадраты, различить отдельные строения было почти невозможно, только целые улицы и кварталы… Это было противоестественно и неприятно – люди не птицы, чтобы забираться на такие выси. Тогда он (точнее, душа его, ведь тело летать неспособно) усилием воли начинал спускаться вниз, и тут над горизонтом поднимался сноп белого, нестерпимо яркого света. Он разливался по всему небу, он растворял в себе землю, и видеть ничего уже было нельзя, один только свет и неясные тени в нем. После ужасов аутодафе хейлиг поначалу воспринимал эту картину как облегчение и отдохновение, ниспосланное Девами в ответ на его молитвы. Потребовалось некоторое время, прежде чем до его измученного сознания таинственным образом дошло: свет этот много хуже, чем все костры, вместе взятые, он даже хуже, чем Тьма, потому что убивает быстрее.

И вот что удивительно: как только он это постиг, видения перестали его посещать.

Зато явился посетитель иного рода. Он пришел из Фриссы, и ряса на нем была не золотая с индиговым, какая полагается хейлигу по сану его, а белая с розовым. Он явился в храм, и Мельхиор принял его, как подобает принять всякого путника. Человек назвался Луцианом, хейлигом из Мольца, и начал вести странные разговоры. Говорил он очень гладко и во многом сообразно Учению, поэтому вначале молодой хейлиг слушал его с интересом. Пока не услышал страшное. Постепенно, постепенно Луциан подводил его к мысли о том, что все зло на свете вершится по вине колдунов, поэтому любой, кто владеет тайными знаниями, от придворного мага до деревенской знахарки, должен быть сожжен на очищающем душу костре.

С этого момента Мельхиору стало ясно, что кошмарные видения его грозят стать явью.

Самое интересное, он не почувствовал страха. Речи Луциана будто усыпили часть его разума, и он, пожалуй, даже поддался бы на них и признал аутодафе необходимой мерой, если бы не еще одно обстоятельство. Мать Мельхиора была потомственной ведьмой, и вся его родня по материнской линии добывала на жизнь тайным ремеслом.

Согласитесь, любому нормальному человеку очень трудно принять учение, призывающее сжечь на костре его собственную мать! Это молодого хейлига отрезвило. Ересь, понял он. В мире завелась опасная ересь! Доброта Дев Небесных безгранична, и всяк, кто осмеливается утверждать, будто им угодны человеческие жертвы, суть лжец и святотатец, в храме ему не место. Мельхиор попросил Луциана уйти прочь, и тот не стал упорствовать, с покорностью покинул Швелльхен.

А буквально на следующий день по окрестностям поползли страшные слухи, будто во Фриссе вошло в моду жечь людей заживо. Видения юного хейлига начали сбываться. Объятый ужасом, он устремился в Зелигерду, в Гизельгерское клерикальное управление. Там он рассказал все, но альтхейлиги только посмеялись над ним и посоветовали лечить нервы синеголовником и шикшей[13]. Свет не может нести зло живым, сказали они, а горстка еретиков неспособна изменить законы королевства. Поэтому лучшее, что может сделать юный хейлиг, – это вернуться к пастве своей и честно служить Девам Небесным.

Он вернулся – что еще ему оставалось? Вернулся, да. И обнаружил, что здание храма, прекрасно отремонтированное всего лишь год назад, зачем-то снова стоит в лесах, служит в нем еретик Луциан и его, Мельхиора, люди больше не хотят видеть хейлигом своим. Они изгнали его, и он побитой собакой побрел домой, в Хайдель.

Путь его лежал через три села, в каждом прежде служили знакомые хейлиги. Он заходил в храмы, чтобы говорить с ними. Но там его встречали чужаки в белых рясах и с прискорбием сообщали, что предшественники их внезапно скончались. Один оступился на лестнице, со вторым приключился удар, третий стал жертвой кровавого поноса… Мельхиор осознал, что ему еще повезло оказаться изгнанником, а не мертвецом.

В Хайделе его встретил пустой дом. Оказалось, вся родня еще в конце зимы снялась с места и покинула Гизельгеру морем – так сказали соседи. Мать оставила письмо для него, но вот беда: малолетний сынишка их, по недосмотру, сжег листок в печи. След оборвался. Мельхиор остался сиротой при живой родне… хотелось верить, что при живой.

Всю ночь он лежал без сна, один в брошенном жилище, на жесткой незастеленной койке, и думал, думал…

Что-то страшное грядет в мир. И только он один во всем свете знает об этом. Должно быть, это Девы Небесные послали видения своему слуге, чтобы тот остановил надвигающийся кошмар. «Но что ты можешь сделать один, слабый и беззащитный, против неведомой силы, подчиняющей себе город за городом, страну за страной?» – малодушно спрашивал разум (тогда уже стало известно о сожжениях в Хаалле и Эдельмарке). «Можешь и должен! – отвечало сердце. – Неслучайно из миллионов смертных избран именно ты! Не грех ли это – сомневаться в выборе Дев?»

Наутро он запер дверь родного дома на замок, отдал ключ соседям и пошел на север. Туда, по слухам, еще не добралась злая ересь, и молодой, наивный хейлиг надеялся разбудить народ, открыть людям глаза, предупредить… Он пересек границу Эренмарка и пошел от города к городу, от села к селу, полуголодный, измученный и одинокий. Он проповедовал на площадях и перекрестках, он кричал, он взывал, но слушать его никто не хотел. Повсюду люди смеялись над ним. Для них злом была Тьма, Свет же воплощал добро, и они не хотели понимать, что может быть иначе…

– Да, простому народу в это, конечно, трудно поверить, – понимающе кивнул полукровка, одетый как высокий чин Ночной стражи; сердце молодого хейлига сжималось при одном взгляде на него, он знал, как опасны и жестоки могут быть такие люди, если заподозрят в ком-то посланца Тьмы – а кем еще может быть человек, провозгласивший Свет худшим злом, нежели сама Тьма? – Ладно, доедай свою кашу…

Разговор происходил в маленьком, неопрятном и, несмотря на базарный день, почти пустом заведении с многообещающим названием «Услада Регендала». Едва стащив странного хейлига с телеги, Йорген вдруг понял, что его надо немедленно накормить, и свернул в ближайшее столовое заведение. Однако «Услада» ожиданий не оправдала, кормили здесь так, что не каждый кнехт позарится. Мельхиор, однако, набросился на еду волком, поэтому рассказ его вышел прерывистым и затянутым.

– …да поскорее. С нами пойдешь.

Мельхиор выронил ложку.

– Куда?! – Его внутреннему взору отчетливо представилась холодная каменная темница с решеткой на окне.

– Останавливать надвигающийся кошмар, – усмехнулся стражник, и двое спутников его многозначительно переглянулись меж собой. – Ты же этого хотел, избранный?

Хейлиг понял, что стал пленником.

Глава 11,

в которой Кальпурций Тиилл обретает родственника, а начальник Ночной стражи вынашивает преступные планы и переживает душевное потрясение от встречи с отцом

Не два волка в овраге грызутся —
Отец с сыном в пещере бранятся…

А. С. Пушкин

Что-то в печальном повествовании молодого хейлига не давало Кальпурцию покоя всю ночь. Что-то он упустил, какую-то очень важную деталь… Силониец лежал без сна, ворочался с боку на бок, напрягал память, силясь в точности припомнить слова рассказчика. «Матушка звала Хансом», «Швелльхен неподалеку от Хайделя», «мать – потомственная ведьма, и родня добывает на жизнь тайным ремеслом», «покинули Гизельгеру морем», «пустой дом в Хайделе»… НЕУЖЕЛИ?!

– Йорген!!! – шепотом вскричал озаренный Тиилл. – Вставай!!! Веди меня к нему!

Тот сел, моргнул сонно.

– К кому? Зачем? Что случилось-то?! – Он наконец проснулся.

– Мне надо видеть Мельхиора! Немедленно!

– А до утра он не может подождать? – ворчливо осведомился ланцтрегер.

Может, притом прекрасно, с раскаянием признал Кальпурций. Никакой особой срочности дело не имело, и беспокоить ради него людей определенно не стоило.

– Да ладно, пойдем, все равно не спим уже. – Йоргену самому стало интересно, что так встревожило друга Тиилла среди ночи. – Только ты крадись потихоньку, чтобы остальных не перебудить. – На эту ночь они остались у Дитмара, заняли одну из верхних комнат, а Мельхиора заперли в кладовке вместе с матрасом, одеялом и поганым ведром: что-то подсказывало Йоргену, что новый знакомый непременно попытается удрать.

– Ну конечно, я буду тихо! – горячо заверил силониец и впотьмах налетел на пустой доспех, который Дитмар, прямо скажем, сдуру установил возле двери – сколько раз сам в детские годы в отчем замке от подобных «украшений» страдал?!

Понятно, что всякий смысл «красться» тут же отпал. И в кладовку они спустились втроем с Легиваром; фон Раух-старший в ту ночь на патрулирование не вышел, спал дома и был разбужен вместе со всеми, но встать не пожелал. Не спал и Мельхиор – грохот пустого железа достиг даже его импровизированного узилища. Бедный хейлиг выглядел настолько загнанным, что смотреть было жалко. Такой вид бывает у приговоренных к казни, – похоже, парень ожидал чего-то подобного.

Но силониец, обычно деликатный и чуткий к чужим страданиям, в особенности его душевного состояния на этот раз вникать не стал, с ходу начал допрос:

– Мельхиор, скажи, как зовут твою мать?!

Гизельгерец вытаращил на него непонимающие глаза, пролепетал ошарашенно:

– Эмма ее зовут. Эмма Хагель, в девичестве Нахтигаль…

– Ну!!! – Силониец подпрыгнул от восторга, хлопнул себя руками по бокам. – Ну!!! Что я вам говорил!!! – Хотя на самом деле он не говорил ровным счетом ничего. – Это он!!! «Хенсхен из Швелльхена»! «Бедняжка Хенсхен»! Как же я сразу-то не догадался!!!

– Откуда… – прошептал хейлиг, у него вдруг перехватило голос. – Откуда тебе известно, как называла меня моя матушка?! – Его бледное лицо сделалось совсем белым, он был на грани обморока.

– Ха! – хохотнул Кальпурций. – Еще бы мне не было это известно, если с твоей кузиной Гедвиг мы уж год как женаты и ждем наследника, твоя мать фрау Хагель гостит у нас в доме каждый день, твоя сестра Зельма зовет меня «братец Тилль», и твоя кошка Элизабет напрудила мне в туфлю!

Реакция Мельхиора была бурной. Он упал в объятия новообретенного родственника и разрыдался. Его уложили спать в покоях, побега можно было больше не опасаться. А Легивар Черный сказал друзьям мрачно:

– Сдается мне, Девы Небесные тут ни при чем, и если он действительно избранный, то не ими. Этот парень – потомственный колдун, хоть и необученный. Видения его по природе своей ничем не отличаются от тех, что заставили его мать бежать в Силонию. Вряд ли он будет нам полезен.

– Но и не повредит, – возразил Йорген. – А себе может повредить, если оставить его без присмотра. После пережитых страданий его душевное здоровье оставляет желать много лучшего, и мы обязаны позаботиться о нем, ведь он родственник Гедвиг. Возьмем его с собой в Нидерталь.

Силониец с горячей благодарностью взглянул на друга.

Еще какое-то время они лежали без сна, и Кальпурций рассказал о Мельхиоре то немногое, что знал со слов родни. В семье потомственных чародеев к молодому человеку, пренебрегшему и делом предков (весьма, надо сказать, прибыльным, дающим стабильный доход и положение в обществе), и собственной природой и ставшему на стезю служения Девам, относились с некоторой долей жалости. Глубокую религиозность его воспринимали как своего рода душевное расстройство.

«В детстве бедняжка Хенсхен был таким замечательным мальчиком, такие надежды подавал, – любила сетовать тетушка Эмма. – Мы с его покойным отцом подумывали о Миноцийской академии высшей магии; уверена, с его-то способностями Хенсхен обязательно прошел бы отбор. Но проклятая Тьма развеяла прахом наши мечты, когда ему едва минуло двенадцать… Вышло так, что мальчик заигрался с друзьями на пристани, и когда они опомнились, сумерки уже успели сгуститься. Хенсхен поспешил домой, но путь был длинным – от нас до гавани четыре квартала в гору. И вот из какой-то подворотни на него выскочил шторб! К счастью, это случилось как раз напротив храма Дев Небесных. Хенсхен успел забежать внутрь, только тем и спасся. Мы всю ночь искали его по городу, звали, кричали, под конец уже потеряли всякую надежду видеть сына живым, а он был так напуган, что не нашел в себе силы выглянуть за дверь, хоть и слышал наши с отцом голоса. Он думал, это шторбы хотят его выманить. Так он и просидел в храме всю ночь без сна, дрожа от холода и страха. Видимо, ближе к рассвету у него начался бред. Он видел Дев Небесных подле себя, говорил с ними… Тогда-то он и принес клятву посвятить свою жизнь служению и стать хейлигом в благодарность за чудесное спасение от шторба. И мы с отцом уже ничего не могли поделать. Мы пытались его переубедить, но он упорствовал, о колдовстве и слышать не желал и в храме с тех пор проводил больше времени, чем в доме родном. Так мы потеряли бедного Хенсхена…» Дальше по программе следовали слезы и всхлипы, каковые Кальпурций, по понятной причине, воспроизводить не стал.

Йорген выслушал историю сочувственно.

– Да, – сказал он. – Пожалуй, так оно и есть. У бедного Хенсхена действительно непорядок с нервами, причем с малолетства. Здоровый человек не станет столь болезненно реагировать на одного-единственного шторба.

Ланцтрегер знал, о чем говорил. Когда отец впервые выпустил его против шторба один на один, ему только-только исполнилось десять. Трусил он ужасно, но врага порешил осиной – что еще ему оставалось? В возрасте же двенадцати лет он лично истреблял уже по три-четыре твари за ночь, и были среди них враги посерьезнее могильных кровососов.

– Тетушка считает, что до этого происшествия ее сын был совершенно нормален, – возразил силониец.

– Глупости! – с большой убежденностью опроверг Йорген. – Если бы все нормальные люди, встретив шторба, становились хейлигами, то большая часть населения Эренмарка сейчас носила бы золотые реверенды и число храмов превосходило бы количество жилых домов. Нет, я абсолютно уверен: болезнь долгие годы дремала в его душе подспудно, а сильный испуг ее пробудил.

– Вообще-то стремление служить Девам Небесным – это еще не болезнь, – усмехнувшись, напомнил Легивар, встревая в их спор. – Есть такое понятие, как призвание.

– Ты думаешь? – удивился Йорген. Он уже как-то привык считать Мельхиора-Хенсхена сумасшедшим. – Да… Может быть, ты и прав. Девам Небесным вряд ли понравилось бы, что им служат одни психи. Наверняка среди хейлигов есть и нормальные люди, не исключено, что Хенсхен из их числа… Но все равно он нервный какой-то. Друг Тиилл, ты должен деликатнее с ним обращаться, нельзя запирать родственников в кладовках, это грех.

Обвинение было вовсе не справедливым – хейлига Йорген запирал лично и по собственной же инициативе. Но взволнованный Кальпурций на это обстоятельство даже внимания не обратил.

– Да, вышло неловко, – признал он с раскаянием. – Но ведь мы тогда еще не знали, что он мне родственник.

Поутру они отправились в путь, прекрасно экипированные и вооруженные, на четырех резвых лошадях из конюшни Дитмара фон Рауха. Мало того – Жезл Вашшаравы снова был при них. Это Йорген, ни с кем не посоветовавшись, вновь извлек его из мрачных недр гарнизонного цейхгауза (к великой радости каптенармуса Гуса), привычно завернул в тряпицу и потащил с собой. В общем, это был поступок логичный и разумный: в походе против Тьмы жезл не раз спасал их жизни. Но слишком уж зловещим было его колдовство – страшно касаться такого… Когда Йорген показал жезл Мельхиору, просто так, чтобы развлечь, тот отшатнулся, закатил глаза и чуть в обморок не упал. Нет, он не знал, что это за вещь и как работает: хочешь чуда – сначала убей, вырежи село – захватишь город, город уничтожишь – хватит сил на страну, а там и до целого мира доберешься, если будешь побольше крови лить. Но почувствовал такую глухую, страшную, противную Небесам, чужую и чуждую человеку Силу, что невозможно было смотреть, терпеть, находиться рядом невыносимо…

– Все-все, уже прячу! Не надо смотреть!

Йоргена пугали нервные реакции Мельхиора, он не привык иметь дело с такими чувствительными людьми… С другой стороны, философские книги учат, что слабость может порой обернуться силой, недостаток – достоинством и пользу можно извлечь из самых неожиданных обстоятельств, к примеру, из особо тонкой душевной организации молодого хейлига.

– Мельхиор, – он обращался к юноше уважительно, оставив «Хенсхена» для родных, – если это тебя не слишком расстроит, попробуй припомнить свои видения. Не подсказывали ли они тебе, как скоро наступит Свет? Будет это в ближайшие дни или спустя долгие годы? Хотелось бы знать, сколько времени у нас осталось.

Тот покачал головой:

– Увы, ваша милость. Это были всего лишь зрительные образы, очень ясные, буквально осязаемые, но не дающие ни малейшего представления о сроках. Хотя… Те, в которых мне грезились сожжения, воплотились в жизнь очень скоро, очень… – Он совсем сник.

– Мельхиор, прошу, называй меня по имени, ведь мы однажды чуть не стали родней! – в который раз уже взмолился Йорген.

Втайне он был рад возможности сменить тему. Не надо было вообще заводить этот разговор, ругал он себя.

– А мне думается, все не так безнадежно и некоторый запас времени у нас есть, – вмешался Легивар. – Судите сами. Чтобы в мир пришел Свет, в нем должны быть уничтожены все колдуны до единого. Верно?

– Верно, – осторожно подтвердил хейлиг. – Именно так учил Луциан: нечестивые души не должны его осквернять.

– Но до этого, согласитесь, очень далеко! – развивал свою мысль маг. – Еще не все страны Запада попали под влияние новой ереси, не все наши колдуны выловлены и убиты – мы сами тому живое подтверждение. А на Востоке в Дев Небесных не верят вовсе, зато колдунов там пруд пруди, они пользуются большим уважением у власти и у народа – еретикам будет сложновато добиться своих целей. То же самое можно сказать о гномах, светлых альвах и других расах, их еретики, похоже, вовсе не принимают в расчет…

– Луциан учил, что у них нет души, – заметил хейлиг.

Желтые глаза Йоргена стали круглыми от удивления.

– Души нет?! Как это? А что есть?

– Не знаю… – смутился Мельхиор. – Я не догадался спросить.

– Напрасно. Надо было уточнить, – осудил ланцтрегер. И задумался. – Что же получается, если я наполовину нифлунг, так у меня и душа не целая, а только ее половина? Странная теория, правда?

Легивар ухмыльнулся:

– Ты только теперь это заметил? Остальные их постулаты тебе странными не показались?

– Ах, не придирайся к словам, я и без того расстроен, – поморщился предполагаемый обладатель половинной души, предположение это его почему-то сильно задело. Впрочем, он тут же повеселел – в голову пришла очень приятная мысль. – Знаете, что получается? Мы можем не опасаться, что Свет застигнет нас врасплох. Легивар – маг, я изучал тайные науки в худшем их проявлении (он имел в виду не академические дисциплины, а мрачное колдовство нифлунгов), да и Мельхиор по природе своей имеет склонность к колдовству. Пока хоть один из нас жив – худшего не случится.

– При условии, что все наши выводы верны. – Кальпурций Тиилл был настроен не столь оптимистично.

– Будем надеяться на лучшее, – сдержанно ответил Легивар, он очень не любил, когда его умозаключения кто-то, пусть даже добрые друзья, подвергал сомнению.

– Я стану молить Дев о милости! – горячо, хоть и немного невпопад обещал молодой хейлиг, и маг кивнул ему благосклонно:

– Что ж, это лишним не будет. Молись.

Первые дни пути вышли ничем не примечательными. Дорога шла по землям ландлагов Штрандхейм и Оберзее, самых мирных и благополучных в Эренмарке (насколько вообще можно вести речь о мире и благополучии в военные годы). Сюда не смогли дойти основные силы Тьмы, разорившие север Норвальда, здесь не было голода и гнилой горячки, долгие годы мучивших Моосмоор. Добрые боги сохранили эти края почти в том виде, каковой был присущ им до наступления темных лет: опрятные городки и селения, тучные поля, хорошие дороги. Не было и признаков южной безалаберности: все кладбища и даже одинокие могилы были обнесены новыми кирпичными или сланцевыми оградами. На всех перекрестках стояли столбы с охранными символами против гайстов. При каждой сельской управе имелась казенная серебряная чаша для выявления вервольфов, и альтесты не позволяли себе долотом откалывать от нее кусочки на продажу. О том, чтобы на дубах не болтались бесхозные висельники и по канавам не валялись непогребенные трупы пьяниц, и говорить не стоит. Образцовый порядок царил в западных ландлагах; его милость Йорген фон Раух остался доволен увиденным, и несколько местных чинов Ночной стражи были представлены к повышению.

Это ему, конечно, Дитмар подсудобил. «Ты все равно мотаешься по стране без дела, – сказал он (да, так прямо и сказал: «без дела» – хватило же совести!). – Давай оформим это как инспекционный рейд. На юге ты уже был, теперь проверишь состояние службы в западных и северных гарнизонах, и будет у нас сделано большое дело, и фон Оттер от нас отвяжется…»

Махтлагенар Вальгунт фон Оттер состоял в чине командующего войсками, ему же подчинялись обе стражи, Дневная и Ночная. Правда, ввиду особой значимости личный состав столичного гарнизона Ночной стражи особым указом был переведен в непосредственное подчинение его величеству. Тем не менее вся отчетность по-прежнему шла через его светлость, и Йоргену фон Рауху, а потом и брату его Дитмару такое положение вещей сильно отравляло жизнь. (Правда, если бы кто-то спросил фон Оттера, то услышал бы, что это ему отравляют жизнь братья фон Раух, потому что еще ни одной бумаги они не удосужились сдать вовремя.)

– Нет, можно подумать, это мне лично надо! Кто из нас двоих начальник Ночной стражи? Я, между прочим, тебя замещаю временно, с меня спрос невелик. А ты однажды наживешь неприятностей. – Заметив, что Йорген капризно морщит нос, Дитмар перешел от уговоров к давлению. – Тебе что, так трудно пару донесений написать? Рука отсохнет?

Да, вот именно это и было для Йоргена самым трудным! Не боялся ланцтрегер Эрцхольм ни холода, ни темноты, ни тварей ночных – боялся как огня казенных бумаг: отчетов, докладов, списков, описей, служебных записок. Они тяготили его, огорчали и утомляли, лишали вкуса к жизни. Ему проще было против десятка шторбов выйти в одиночку, чем сочинить очередной отчет, честное слово!

Говорят, еще совсем недавно, при Хагене Мудрейшем, такого не было, чтобы на каждый чих бумагу кропать. Стоила она в ту пору дороже, что ли, поэтому не тратили ее понапрасну, докладывали устно, как и подобает людям благородным, и верили друг другу на слово, без печатей и подписей. А при молодом Видаре вдруг завелась эта канцелярская мода, и пошло, и пошло с каждым годом все больше, впору специальную команду писарей при гарнизоне содержать, один не справляется уже… Скорее всего, виноваты в этой беде города. Это они стали ставить на реках особые мельницы, выделывать бумагу из старого тряпья, вот она и подешевела… Сжечь, что ли, их все? Не города, конечно, бумажные мельницы. Придумать, будто они привлекают особо вредную породу гайстов, и спалить под шумок. Или тайно подослать верных людей, а свалить все на еретиков, якобы это они усмотрели в бумажном производстве колдовскую суть…

– Хватит нести чепуху, – велел старший брат. – Дело выеденного яйца не стоит, а он целую теорию сочинил да преступные планы вынашивает! Что сказала бы наша добрая мачеха, леди Айлели, услышь она такие речи? Стыдись!

Вот и устыдился Йорген, и пришлось ему волю лагенара Нидерталя исполнить, хоть тот и не состоял в должности начальника Ночной стражи, а только замещал ее.

Пять дней он только и делал, что выражал благодарности за хорошую службу, выписывал наградные листы и отправлял их в столицу с гонцами.

А потом начался Моосмоор…

С Сигебандом фон Лерхе, махтлагенаром Моосмоором[14], закадычным другом и дальним родичем Рюдигера фон Рауха, Йорген был знаком с раннего детства. В общем, это был неплохой дядька, весьма радеющий о благополучии своих людей. Просто с владениями ему не повезло, они занимали обширнейшую низину между возвышенной равниной Фельзендала и плоскогорьем Норвальда. Грубо говоря, это было одно огромное болото с вкрапленными в него островами суши, более или менее пригодными для ведения хозяйства.

Но человек так и не стал хозяином этих мест, хоть и дороги прокладывал через топь, и урожай кое-как выращивал, и даже построил несколько городов и замков. Настоящие хозяева жили здесь задолго до заселения людьми правобережья Ягерда и продолжали жить в бездонных глубинах моосмоорских болотищ, хоть и потеснились слегка. Древние, опасные. Принадлежали ли они Тьме? Трудно сказать. Скорее всего, они были сами по себе, как тролли или драконы. Да только человеку-то по большому счету без разницы, кто его сожрет – ночная тварь или природное создание, живущее вне представлений о Добре и Зле… А жрать эти твари хотели всегда, когда не спали, вмерзшие в лед. Вот вам первая, старая беда Моосмоора, почти неощутимая зимой, но страшная в дождливую пору весны и осени.

Новые беды принесла Тьма. Во-первых, не стало спасения от вервольфов, оборачивались целыми деревнями. Мало ли их разбросано было на островках меж топей да трясин – разве мог за всеми уследить маленький гарнизон замка Эрнау? А вервольфы, сами понимаете, поле не пашут, скотину не водят, оброк не платят. Уже на второй год Тьмы недоимки были огромные. И пока махтлагенар фон Лерхе героически сражался с Тьмой на севере, у Феннийских гор, управляющий его драл с уцелевшего народа три шкуры, чтобы покрыть недостачу. На посев и то стало не хватать людям. Потом выдалось два дождливых лета – урожаи гнили на корню, а из вздувшихся от небесной влаги болот на дороги и гати повыползало такое! Целые обозы исчезали без следа вместе с провиантом, телегами и отрядами сопровождения. Так начался большой голод, а известно: где голод, там и мор. Люди ели всякую дрянь, а потом мучились кровавым поносом, не могли следить за собой, и гнилая горячка[15] расползлась по махтлагу. Тихо умирали целые деревни и села, затерянные среди болот, отрезанные друг от друга и от большого мира, и о полной, до последнего человека, гибели их узнавали порой лишь спустя долгие месяцы, когда по морозу добирались туда сборщики податей либо отряды стражей – охотников на вервольфов. Какие трагедии разыгрывались там, какими словами проклинали люди своих богов – представить страшно, а еще страшнее было оказаться ночью в таком месте, потому что Тьма слышала все и превращала в гайстов озлобленные души…

Десять долгих лет творились эти безобразия в несчастном Моосмооре, и надеяться, что за год мирной жизни старому Сигебанду удалось навести порядок в своем махтлаге, было бы сущей глупостью. А самое умное было бы туда не соваться вовсе, проследовать в Нидерталь через Хорнглатт и Райтвис, да велик крюк. К тому же положение дел в гарнизоне Эрнау интересовало Вальгунта фон Оттера особо, он уже три раза письменно запрашивал сведения у Дитмара, а тому нечего было ответить, потому что человек, посланный туда еще в начале весны, назад пока не вернулся.

– Вот! Человек в Эрнау сгинул, а ты туда кровного брата гонишь! – упрекал Йорген Дитмара. Но тот его слишком хорошо знал, чтобы поддаться на такую провокацию.

– Ох, Девы Небесные! Да я первый скажу тебе: Йорген, брат, не пожалей времени – обойди Сигебандовы болотища стороной! Но я же прекрасно понимаю, что вы все равно полезете через Моосмоор, так почему бы попутно не сделать полезное дело, не заглянуть в замок?

– Откуда ты знаешь, может, мы вообще собирались морем идти, а ты все наши планы нарушил своим инспекционным рейдом!

Ланцтрегер предпринял последнюю попытку отвертеться. Но лагенар Нидерталь лишь усмехнулся ему в лицо:

– Ах, братец, ты можешь сколько угодно рассказывать сказки нашему почтенному, но излишне легковерному отцу, но только не мне. Думаешь, я успел позабыть, что морской путь в Норвальд ты терпеть не можешь и по доброй воле никогда его не выберешь, скорее уж предпочтешь увязнуть в болоте по уши.

И это была истинная правда.

Только не следует думать, будто они сразу ухнули в трясину. От берега озера Оберзее на границе махтлага до замка Эрнау и дальше на северо-восток, до самого Норвальда, шла неплохая (с точки зрения непритязательных северян) дорога с укрепленными фортами на перегонах, расположенными на таком расстоянии друг от друга, чтобы конный путник, выехав из одного на рассвете, успевал засветло добраться до следующего. Чего стоило такое строительство бедствующему махтлагу – особый разговор. Велось оно в складчину с северным соседом, кровно заинтересованным в коротком и безопасном пути к столице, и без участия Норвальда было бы, пожалуй, совершенно невозможно. Так и ковыляли бы моосмоорцы по своей старой бревенчатой гати, готовой в любой момент расползтись и потопить все, что на ней есть, отправить болотным тварям на прокорм. Вот почему Йорген что-то вроде фамильной гордости испытал, когда спутники его отметили неплохое качество дороги – о Моосмооре они были уже наслышаны и ждали гораздо худшего. Но начало оказалось обнадеживающим: еще утром они, смывая дорожную пыль, плескались в зеленоватой воде Оберзее на территории одноименного ландлага, а вскоре после заката уже стучали молотом в ворота Эрнау. И в топь не затянуло их, и твари не пожрали по пути. Хотя пытались, не без этого – что поделаешь, если лето вновь выдалось дождливым?

Чудище выползло на насыпь и развалилось поперек дороги, явно не собираясь ее освобождать. На вид обыкновенный садовый слизень, только размером зачем-то с корову, и рот как у миноги – круглая присоска с зубами. А больше ничего – ни глаз, ни ушей. Как оно их заметило? Может, почувствовало вибрацию пупырчатым, на первый взгляд таким неуклюжим телом своим?

Но внешность оказалась обманчива. Двигалось существо с удивительной прытью, отнюдь не свойственной неповоротливым моллюскам. Пока путники топтались поодаль, соображая, как быть дальше, оно лежало безвольно, словно вареная колбаса. Но стоило тем приблизиться в надежде обогнуть или перепрыгнуть неожиданную преграду – и вдруг оно встало на дыбы, опираясь на основание хвоста, принялось раскачиваться в воздухе с широкой амплитудой, грозя в любой миг обрушиться и подмять добычу под себя.

Йорген этого момента дожидаться не стал – наудачу швырнул в болотную тварь огненным шаром:

– А чтоб тебя разорвало, зараза!

Результат превзошел все ожидания: ее действительно разорвало! Сгусток жидкого огня с шипением коснулся слизистой плоти, и тело существа вдруг распалось на сотни маленьких кусочков, каждый из которых был точным подобием всех остальных и уменьшенной копией большой особи. Когда все эти кусочки, точнее, новые мелкие твари разом пришли в движение, закопошились серой пятнистой массой, Йорген подумал, что они сейчас сползутся, вновь образуют крупного слизня и повторят атаку – ему приходилось слышать о чем-то подобном. Но у слизнячков оказались собственные планы на жизнь – они принялись с упоением пожирать друг друга, посторонняя добыча их больше не интересовала.

– Какая гадость! – молвил силониец с отвращением. Скользкая тварь поначалу внушала ему уважение своими размерами и прытью, но теперь от этого уважения и следа не осталось – брезгливость одна. – Поскакали отсюда! Не желаю наблюдать это… – он запнулся, подыскивая подходящее слово, – это самоедство!

Он первый дал шпоры коню, копыта весело зацокали по камню, и скоро опасное место осталось далеко позади. И больше в тот день неприятностей не случилось. Ведь не настолько же плохим сыном был Йорген, чтобы отнести к этой категории встречу с собственным отцом?

…Часа в три пополудни они въехали в селение с «веселым» названием Большие Утопленники. И ведь почувствовал что-то тревожное ланцтрегер, уж так не хотелось ему здесь задерживаться, уговаривал: «Давайте поскачем дальше, что мы забыли в этой дыре?» Но всем приболело обедать, потому что из распахнутых дверей крошечной корчмы тянуло свежим пирогом.

Увы, не только южане оказались столь падкими на печеное! Первым, кого увидел Йорген, перешагнув порог, был Сигебанд фон Лерхе, махтлагенар Моосмоор, просто он расположился ближе к двери. А напротив него, в кожаном дорожном костюме, новомодных сапогах с большими отворотами и новомодной же широкополой шляпе с тульей в виде усеченного конуса, сидел Рюдигер фон Раух, ландлагенар Норвальд собственной персоной!

– А-а-а! – вскрикнул от неожиданности любящий сын и хотел дать задний ход, но было поздно.

Отец его заметил:

– Йорген?!! Откуда?! Какого шторба ты делаешь в этой богами отринутой глуши?! Прости, друг. – Последнее обращение относилось к Сигебанду фон Лерхе, непосредственному владельцу «этой глуши». Увы, ландлагенар Норвальд никогда не отличался тактичностью.

– Я инспектирую отдаленные гарнизоны, отец мой, – ответил сын сдержанно, хотя душа его ликовала оттого, что нашлась такая замечательная отговорка. Открывать родителю истинную цель их путешествия он не собирался ни в коем случае. Слишком уж непредсказуемым характером обладал Рюдигер фон Раух. Сыновья так и не научились угадывать заранее, какие из их действий заслужат родительского одобрения, какие вызовут взрыв ярости. А потому, во избежание семейных сцен, о главном следовало помалкивать.

– Да? – Ландлагенар смерил сына подозрительным взглядом. – Инспектируешь? На службу вернулся, стало быть? А как же учение твое? Или ты оказался столь талантлив в тайных науках, что за год успел стать колдуном?

Сказано это было таким тоном, что сразу становилось ясно: ландлагенар даже мысли не допускает, что у среднего сына его могут открыться какие бы то ни было таланты, тем более колдовские. На самом-то деле он ожидал услышать, что отпрыск его изгнан из академии с позором за недостаток усердия и ума. Но Йорген его разочаровал:

– Нет, отец, колдуном я пока не стал, но курс закончил благополучно и сдал все экзамены. Теперь у нас летние вакации, и я решил помочь брату Дитмару по службе, а заодно навестить родительский дом, засвидетельствовать почтение вам с матушкой.

Ну просто хейлиг святой или сама Дева Небесная, а не чадо из плоти и крови! И ни слова о страшных событиях в Реонне, о гибели академии, о том, что учение, начавшееся столь успешно, вряд ли когда-нибудь будет закончено…

Спутники слушали этот странный разговор отца с сыном и недоуменно переглядывались, хотя Кальпурций был удивлен чуть меньше остальных, о непростых взаимоотношениях в благородном семействе фон Раух он был в какой-то мере осведомлен. К примеру, как поступил бы его собственный отец, Вертиций Тиилл, окажись сегодня на месте ландлагенара Норвальда? Он сказал бы: «Я доволен тобой, сын мой, благословляю тебя с честью завершить начатое дело!»

Но папаша Йоргена повел себя совсем иначе.

– Ну, коли так, тебе ничто не мешает спокойно вернуться в столицу, пока недалеко заехал. Почтение свое можешь засвидетельствовать мне прямо здесь, и матери вашей я привет передам. В Норвальде, сам знаешь, стражи нет, своими людьми обходимся. А из Эрнау мы с махтлагенаром только что – все с тамошним гарнизоном… гм… короче, ничего интересного для тебя нет. Поворачивай коней.

– Увы, отец, при всем моем сыновьем уважении Эрнау я должен посетить лично, – возразил Йорген очень твердо.

От его внимания не укрылся один момент: когда ландлагенар заговорил об Эрнау, глаза махтлагенара как-то подозрительно забегали. Дело в том, что начальником тамошнего гарнизона Ночной стражи почему-то числился именно он, а по заведенному в королевстве Эренмарк порядку все периферийные гарнизоны и отдельные отряды подчинялись гарнизону столичному. Проще говоря, именно его, Сигебанда фон Лерхе, явились инспектировать из столицы, и это ему было, судя по всему, не слишком приятно, а ландлагенар Рюдигер старался старого друга выгородить. Но причина настойчивости ланцтрегера крылась, разумеется, отнюдь не в желании вывести нерадивого подчиненного на чистую воду. Однако отцу он правду сказать не мог.

– И потом, я очень соскучился по моей любимой мачехе и непременно желаю ее увидеть как можно скорее. – Тут Йорген душой не кривил ни на йоту, леди Айлели он действительно любил и скучал по ней. – Кроме того, мой друг Тиилл сочиняет трактат о природе севера, мэтр Легивар собирает редкие компоненты для своего зелья, а хейлиг Мельхиор странствует по обету, и я обещал показать им наши края. Так что возвращение мое сейчас совершенно невозможно. Прости, отец, и разреши откланяться. Мы должны спешить, чтобы прибыть в замок засветло.

Рюдигер фон Раух с досадой стукнул ладонью по столу:

– Ты видишь это, Сигебанд, друг мой! Скажи, разве это достойный сын?! Нет, это наказание, посланное мне богами за грехи юности! Он никогда не исполняет приказов отца, и всегда у него находятся тысячи отговорок и оправданий! Кончится тем, что я лишу его наследства и имени своего! Пусть ходит по миру безродным сиротой, если воля родительская для него ничего не значит…

Тут Йорген едва удержался, чтобы не хихикнуть. На его памяти отец лишал его наследства раз сто, однажды даже Кальпурций стал свидетелем такой сцены. Лишал, а потом благополучно «забывал» об этом, чтобы было чем угрожать впредь, ведь нельзя раз за разом отбирать у человека однажды уже отобранное.

Тощее, унылое лицо махтлагенара Моосмоора стало совсем уж скорбным, он чувствовал себя неловко до крайности. С одной стороны, дружеские отношения с фон Раухом требовали, чтобы он ему поддакивал, типа «ах, что за времена настали, что за дети пошли, никакого почтения к старшим» – в таком духе. С другой стороны, бранить в глаза проверяющего из столицы ему было как-то не с руки, особенно учитывая состояние дел в Эрнау…

– Рюдигер, друг мой, полно, – принялся увещевать он ландлагенара. – Молодость есть молодость! Вспомни, какими были мы с тобой в его годы. Разве мы слушали кого-то? Давай пожелаем юношам доброго пути и оставим их, нам самим пора в дорогу, не то закат застанет нас посередь леса.

– Верно! Не стоит этот юный уродец того, чтобы из-за него сожрали двух славных кавалеров. Пусть живет как знает, а я умываю руки! – С этими словами ландлагенар поднялся, швырнул на стол горсть медяков и, громыхая сапогами, вышел вон, походя с досады треснув ланцтрегера по затылку.

Махтлагенар, церемонно раскланявшись, удалился следом, он был рад поскорее сбежать.

С улицы донеслось бодрое конское ржание и удаляющийся стук копыт.

– Ах, Йорген! – не выдержав, простонал Кальпурций Тиилл. – Разве можно столь беззастенчиво лгать собственному отцу?! Разве это не грех?!

Ланцтрегер фон Раух мрачно фыркнул:

– Если бы я сказал ему правду, мы бы выясняли отношения до глубокой ночи. Это не мой грех, это он меня ввел. Вот так всю жизнь, сколько помню себя, представьте! – Как обычно, после встречи с отцом настроение было испорчено, Йоргену хотелось, чтобы его жалели и утешали. – Никакого душевного тепла, никакой родительской заботы, только упреки и брань, упреки и брань! Хоть бы раз что-то доброе сказал, благословил по-отечески, подарил на память какую-нибудь безделицу… Но нет, об этом его несчастный сын может только меч…

Договорить ему не дали. Распахнулась, жалобно взвизгнув, дверь, и ландлагенар Рюдигер с шумом и грохотом ворвался в корчму, едва не сбив с ног мелкую прислугу. Отчаянным жестом, каким обычно отдают самое последнее и дорогое, сорвал с головы шляпу и нахлобучил ее Йоргену чуть не на глаза. Выпалил страстно: «Прими, сын! Я хочу, чтобы ты носил это с честью!» Развернулся, выскочил на улицу и умчался прочь.

В корчме повисло озадаченное молчание, даже прислуга замерла на месте, прижав к груди пивную кружку.

– Ч…чего это с ним?! – растерянно, упавшим голосом пробормотал Йорген.

Он заметно побледнел и такими глазами глядел на спутников из-под широких черных полей, будто надеялся услышать от них вразумительный ответ.

И услышал-таки!

– Ваша милость, вы же сами мечтали о подарке от отца, – смиренно заметил Мельхиор. – Должно быть, Девы Небесные сжалились над вами.

– Да? – переспросил фон Раух-младший подозрительно. – Девы Небесные? Возможно, возможно… Иначе как объяснить… И зачем мне среди лета такая большая черная шляпа? Что с ней делать теперь?

– Носи с честью, – рассмеялся силониец. – Это же подарок любящего родителя. Ты должен ценить!

Надо сказать, шляпа Йоргену очень шла, хоть и была немного великовата.

…А Рюдигер фон Раух, озадаченный не менее остальных участников этой неожиданной сцены, весь долгий путь до столицы пытался найти причину своего странного порыва – и не мог. Затмение ума какое-то приключилось, право! Да, вот так она, должно быть, и приходит, старость…

Глава 12,

в которой Кальпурций Тиилл тянется к выпивке но добрые друзья уберегают его от зеленого змия и встают на стезю борьбы с пороком

Замок Эрнау гордо громоздился на аккуратном, округлом холмике. Пожалуй, это была единственная возвышенность во всем махтлаге, и местные жители называли ее уважительно: Шлоссберг[16]. Такое вот было у них представление о горах. Что с них взять, если ничего более высокого они в своей жизни не видели?

Замок был выстроен лет триста тому назад и долгие годы служил резиденцией махтлагенаров Моосмоора. Однако Сигебанду фон Лерхе это место никогда не нравилось, он считал его неудобным. Чем именно? Да прежде всего удаленностью от Норвальда. «Зато к столице ближе», – внушали ему приближенные люди. «Что мне столица? На балы я не хожу, на турниры не выезжаю, политикой и торговлей не интересуюсь. А в Норвальде у меня друг!» – отвечал на это Сигебанд и в один прекрасный день, незадолго до наступления темных лет, взял и переселился со всем двором в скромный прибрежный замок Перцау, уж оттуда до Логова льва – столь претенциозно именовался замок фон Раухов – было рукой подать. С тех пор друзья были неразлучны, вместе вершили ратные подвиги и неисчислимые глупости творили тоже вместе (прямым следствием одной из них, к слову, стало рождение Йоргена). Старый же, опустевший замок в годы войны с Тьмой занял моосмоорский гарнизон Ночной стражи, где по сей день и обретался.

…Городок Эрнау, выросший вокруг холма, был небольшим и неопрятным, дома в нем теснились без всякого порядка и выглядели бедновато, хоть были среди них и великаны в три этажа – до войны люди из дальних болот специально приходили поглазеть на этакое диво. Даже массивный каменный замок, обнесенный стеной повыше любого из домов Эрнау, впечатлял их меньше. За каменными стенами живут господа, что самим богам сродни, чего же удивляться величию их обители? Но чтобы самые простые люди селились на такой высотище, что белкам да куницам впору, – об этом только в сказках сказывать! «Вот ведь жизнь богатая!» – вздыхал восхищенно, даже без зависти, болотный люд, и город казался им таким огромным, что, не ровен час, заблудишься.

А заблудиться здесь и в самом деле оказалось легко, но виной тому были не выдающиеся размеры Эрнау, а беспорядочность его застройки и бестолковость горожан, не умеющих толком указать дорогу: «Дык это… туды, значит, свернете, а тамочки прямо, прямо и опять взад…» Наши друзья это испытали на себе, долго пришлось им плутать по закоулкам и подворотням, разозлились даже. Главное, вот он, замок, просматривается из любой точки, а хочешь выйти к нему – упираешься в очередной тупик. Если бы не поздний час, Йорген просто взял бы любого прохожего за шиворот и велел проводить до места. Но на ночь глядя человека от дома не уведешь – как он потом будет возвращаться один, впотьмах? Еще попадется кому-нибудь на зуб – будет на душе новый грех…

Ну, выбрались кое-как сами. Правда, для этого пришлось повалить забор, очень некстати возникший поперек проулка. Хозяин, услышав шум и треск, выскочил из дому с вилами. Но, увидев, какие важные господа посягнули на его собственность, вилы отложил и принялся кланяться. Йорген кинул ему золотой, и тот поймал монету на лету, хоть сумерки уже успели сгуститься настолько, что шторбы уже начали пошевеливаться в своих могилах.

А к тому моменту, когда путники наконец добрались до ворот замка, кое-кто из ночных кровопийц наверняка и повылазить успел, потому что западный горизонт из малинового перекрасился в серый и на небо выкатилась луна. Потянуло болотной сыростью, где-то что-то тоскливо завыло, стало совсем неуютно.

Йорген принялся начальственно стучать в дверь – такие короткие, размеренные, полные внутреннего достоинства удары. Пять минут стучал, десять… Под конец уже долбил со всей дури (по любимому выражению отцовского конюха) и орал такое, что в присутствии служителя Дев Небесных произносить не стоило бы. Ведь известно: все услышанное хейлигом немедленно доносится до дивного Регендала. Если это так – бедные Девы в тот вечер много лишнего наслушались… Впрочем, тонкую грань приличия Йорген себе никогда не позволял переступать, и его эпитеты в адрес заснувших на воротах подчиненных относились все больше к миру животных и темных тварей, а области постыдного не касались. Хоть в этом Девам повезло.

К тому же орал ланцтрегер не от злости, а потому, что был уже не на шутку встревожен. Наступал тот час, когда по Уставу караульной службы, единому для всего королевства, стражам полагалось покинуть расположение и выйти на патрулирование ночных улиц. Однако никаких признаков жизни ни на воротах, ни за воротами не наблюдалось. Уж не случилось ли какой беды? Живое воображение Йоргена рисовало жуткие картины: вот входят они в замок, а все его обитатели давно мертвы, лежат с перегрызенными глотками в лужах крови. Тела их разбросаны повсюду, кого где настигла гибель, и жирные синие мухи вьются вокруг, ползают по трупам, копошатся в глазницах…

Глупость, конечно. Какие мухи среди ночи?

Но кое в чем ланцтрегер оказался прав. Стражи действительно валялись где попало, и многие именно в лужах. Только это не кровь была, другая жидкость, куда менее зловещая, куда более отвратительная.

– Эй!!! – Голос Йоргена успел осипнуть и стать чужим. – Есть здесь кто трезвый, гифта вас раздери?!!

Ворота им так никто и не открыл. Можно сказать, штурмом взяли замок! С горя Йорген побрел вдоль стены, сам не зная зачем, и ему улыбнулась удача. Буквально в нескольких шагах от входа, удачно скрытая от посторонних глаз фланкирующим выступом, стояла ветхая осадная лестница, чрезвычайно ненадежная на вид – нижние ступени ее были уже надломлены. У подножия ее лежало два предмета: тощее тело стража и полупустой винный бочонок. Оба воняли одинаково, а тело еще и храпело мощно, – должно быть, именно этот звук подспудно привлек внимание Йоргена, заставив свернуть в сторону от ворот.

– Ой! – наивно удивился юный хейлиг. – Зачем это здесь?

Что именно он подразумевал под «этим» – тело, бочонок, лестницу или всю композицию в целом, мы не беремся судить, а Йорген не стал уточнять, уж для него-то картина была ясной, как день.

– Затем, что если покидаешь пост самовольно с целью протащить в расположение спиртное и потом надираешься как свинья, так надо это хотя бы по возвращении делать, а не до него! – яростно прошипел он. – А этот выродок, – он брезгливо ткнул спящего сапогом, – выхлебал полбочонка в одно рыло здесь, внизу, чтобы другим меньше досталось, а назад уже никак – скопытился. Вот пусть его теперь шторбы сожрут или вервольфы, если не побрезгуют вонищей. Туда ему и дорога!

– Ах, друг мой, сколь ужасно ты выражаешься сегодня! Куда это годится? Люди нашего положения не должны опускаться до уровня безродных кнехтов! – не выдержав, укорил ланцтрегера силониец.

– Говорят, его величество Хаген Мудрейший, отец молодого короля Видара, в минуты душевных волнений бранился столь образно, что чувствительным дамам становилось дурно, – сердито парировал Йорген, он не мог так быстро успокоиться. Тем более что самое худшее его ожидало впереди.

Оставив пьяного под защитой наспех вычерченной пентаграммы – на словах ланцтрегер фон Раух всегда бывал куда более жесток, чем на деле, – Йорген вскарабкался на стену, проломив попутно еще несколько ступеней («Такие лестницы при короле Густаве на вооружении состояли! Где только откопать ухитрились этакую рухлядь?»), сам открыл ворота, впустив спутников внутрь… и редкое зрелище открылось их изумленным взорам.

Понятно, что погруженному в науки колдуну, смиренному хейлигу и уроженцу просвещенной Силонии окружающая действительность не демонстрировала худшие свои стороны и мир представлялся им слегка идеализированным. Но даже Йорген фон Раух, чей жизненный опыт был несравнимо богаче, никогда не видел столько пьяных разом! Они были в разных чинах и летах. Они валялись повсюду, как убитые на поле брани: несколько человек на стенах, куча народа во дворе, еще больше – в небольшом дворце, занятом под казарму, трое – возле заколоченных дверей круглого донжона, под навесом. Кто-то еще шевелился, мычал и делал попытки ползти, другие лежали бесчувственными бревнами. Было среди них и несколько особ женского пола – валялись с бесстыдно задранными юбками. «Должно быть, гулящие девки из городка, – машинально отметил про себя Йорген. – Странно, они-то зачем так напились?»

– Эй!!! Есть здесь кто трезвый, гифта вас раздери?!! – позвал он, встав посреди двора, и закашлялся – слишком уж много пришлось орать в тот день.

Он уж и не ждал, что в этом сонном царстве, наполненном гнусными миазмами, всегда сопровождающими неумеренные возлияния, на его зов хоть кто-то откликнется, лишь для очистки совести кричал.

– Так точно, ваша милость, – раздался приятный грустный голос за спиной, и Йорген от неожиданности вздрогнул.

Человек средних лет вышел из дверей казармы, приблизился и поклонился, щелкнув каблуком:

– Кригер Витеге фон Зальц к вашим услугам, господин фон Раух.

– Вы меня знаете? – удивился тот.

– Битва под Феннами. Я видел вас там. Вы были совсем ребенком…

– И вы меня узнали спустя восемь лет? Я так мало изменился? – не подумав, еще больше удивился Йорген.

Человек улыбнулся.

– Вы, безусловно, выросли, ваша милость, но черты нифлунга сохранили. Согласитесь, в рядах Ночной стражи не так много «детей тумана и тьмы». – На самом деле ланцтрегер Эрцхольм был единственным в своем роде. – Добавьте к этому герб Норвальда на упряжи ваших коней…

– Ну конечно! Все время забываю, что я нифлунг. Так и не привык за двадцать лет, представьте, – пожаловался Йорген. – Скажите, кригер, а почему вы трезвый? В смысле я хотел спросить, почему все вокруг пьяные? Что за безобразие у вас тут творится?

Последний вопрос был задан неожиданно мягко: тихий голос фон Зальца и разговоры о детстве подействовали на ланцтрегера умиротворяюще, ярость улеглась и сменилась внезапно подступившей усталостью. Все-таки он здорово переволновался, воображая себе замок, полный мертвецов. Видел он такие картины, ох видел пару раз в ранней юности. И в третий раз увидеть не хотел…

– С чего все так перепились-то, целым гарнизоном? Давно это происходит?

Это происходило давно. Как начали праздновать уход Тьмы, так и не останавливались по сей день. Целый год пили по-черному, и двадцать три человека уже умерло. А может, и больше – подсчитать было трудно, никак не удавалось собрать вместе личный состав. Порой случались просветления: трезвели командиры, вспоминали о своих обязанностях, трезвели стражи, и гарнизон начинал кое-как нести службу. Но это было ненадолго, в последний день месяца все непременно запивали вновь.

Городок Эрнау благоденствовал. Черные винокурни завелись в каждом доме, зелье гнали из чего придется, едва поспевая за нуждами замка, и стеклодувы соседнего ландлага диву давались, откуда взялась у моосмоорцев такая повальная страсть к алхимии: сотнями заказывают перегонные кубы! Народец богател: все жалованье стражей, исправно поступающее из столицы, очень быстро перетекало в карманы горожан. Издержки, конечно, были. В виде шторбов и вервольфов, нагло промышляющих на ночных улицах, а порой и в дома грозящих вломиться (вот по какой причине многие окна в городе были заколочены крепкими досками, а иноземцы-то решили – опустело жилье в войну!). Но горожане считали эти привычные неприятности вполне умеренной платой за прирастающее благосостояние и не спешили докладывать в столицу, что Ночная стража забывает исполнять свой долг. Писали жалобы жители соседних городков и сел, чей покой гарнизон замка Эрнау тоже призван был охранять, высылая отряды для охоты на тварей и проводя регулярные облавы. Но единственная прямая дорога на столицу проходила опять-таки через Эрнау, поэтому все письма каким-то таинственным образом пропадали в пути.

И не только письма. По весне явился из столицы человек с проверкой – и пропал. Нет, ничего ужасного с ним не случилось, жив он. Не сказать, что здоров, зато весел, как и все вокруг. Но где именно, в каком закоулке замка валяется в данный момент – этого его милости господину фон Рауху никто не мог доложить, даже те из стражей, что не поддались общему греху, сохранили человеческий облик и честь мундира. Из трех с лишним сотен человек таких набралось всего шестеро.

…Йорген слушал спокойный, обстоятельный рассказ кригера фон Зальца и ушам своим не верил. Да, бывает, что люди пьют. Да, видел он дальние бедные села, где мужики не просыхали неделями, постепенно теряя человеческий облик, а порой и некоторые бабы прикладывались к заветному бочонку. Но даже там пьянству не предавались поголовно и столь самозабвенно. Это было неправильно. Что-то странное происходило в замке Эрнау. Но что именно – он пока еще не мог понять и даже думать об этом не мог, так ему хотелось спать, и голова вдруг разболелась жестоко.

– Где тут у вас можно разместиться на ночь? – устало спросил он у кригера, и тот провел приезжих во дворец, в личные апартаменты богентрегера фон Росс-Пфланца. Именно это лицо, состоявшее в должности заместителя начальника гарнизона (то бишь нашего знакомого Сигебанда фон Лерхе), осуществляло непосредственное руководство Ночной стражей Моосмоора. Точнее, должно было осуществлять. Но в настоящий момент ему было не до того – оно лежало в замковом свинарнике в обнимку с племенным кабаном по кличке Непобедимый и состязалось с ним в громкости и затейливости храпа. Так что комната его была совершенно свободна и более-менее пригодна для размещения высоких гостей. По крайней мере, пол здесь регулярно отмывали от содержимого желудка богентрегера, в остальных же частях замка на подобные мелочи давно перестали обращать внимание. Прошло не менее часа, прежде чем Йорген и его несчастные спутники смогли притерпеться к гнусному запаху, пропитавшему каждый уголок замка Эрнау, и кое-как заснуть. И это несмотря на усталость!

Долго проспать тоже не пришлось. За пару часов до рассвета ланцтрегера потихоньку, чтобы не побеспокоить Легивара с Мельхиором, разбудил Кальпурций Тиилл. Лицо силонийца было удивленным и испуганным.

– Друг мой, – прошептал он, – прости, что беспокою тебя. Я знаю, ты устал и нездоров… Но я больше не в состоянии оставаться один на один с собой! Просто не в состоянии! – Он спрятал лицо в ладонях.

Обычно Йорген быстро просыпаться не умел, если только не крики «тревога!» будили его. Кальпурций и не думал кричать, но выглядел так, что сон как рукой сняло, ланцтрегер даже подскочил:

– Девы Небесные, что случилось-то?! Ты на себя непохож!

Силониец отнял руки от лица и выговорил с отчаянием:

– Я ужасно, я просто нестерпимо хочу пить!

– Ох! – Йорген с облегчением упал на солому (единственное ложе в комнате досталось хейлигу как самому чувствительному и неприспособленному к жизни, остальные довольствовались солдатскими матрасами). – Ты меня напугал! За чем же дело-то стало? – Он потянулся к своему дорожному мешку, извлек полную фляжку, протянул другу: – Пей, пожалуйста! Твоя что, кончилась разве? – Запас воды они накануне пополнили все вместе, из одного родника.

Но лицо Кальпурция стало еще несчастнее.

– Ах, ты не понимаешь! Мне нужна не вода! Я не так выразился… – Все приморские королевства Запада, от Фельзендала до Силонии, а также Вальдбунд, Гаар и Фрисса говорили на одном общем языке, но родное для Кальпурция южное наречие заметно отличалось от северного, и некоторые нюансы, особенно касающиеся речи простонародной, порой вызывали у него затруднения. – Не пить я хочу, а как это… выпить! Вина, пива, дурной сивухи – чего угодно, лишь бы оно опьяняло! Я… – Он не удержался и всхлипнул, на глаза навернулись слезы. – Я просто с ума схожу!!!

Йорген похолодел: впервые на его памяти благородному другу Тииллу настолько изменило мужество! Уже не заботясь о спокойствии спящих, он вскочил на ноги.

– Подожди! Я сейчас тебе раздобуду где-нибудь! Здесь все пьют, у них должно быть…

– Ты что?!! – Кальпурций поймал друга за руку. Взгляд силонийца был диким, как будто он уже был пьян. – Не вздумай!!! Наоборот, ты должен меня как-то удержать! Запереть, связать, что угодно! Я не хочу присоединиться к окружающим нас скотам, слышишь! Мне страшно!!!

Йоргену тоже было страшно, и он бесцеремонно растолкал Легивара: он ученый, вот пусть и разбирается, что за напасть творится вокруг. Мельхиор на своей кровати тоже зашевелился, слишком шумно стало в комнате, какой уж тут сон.

– Как хотите, это либо колдовство, либо зараза! – выпалил Йорген взволнованно. – Поветрие вроде чумы. Тут в замке все заражено насквозь, и Кальпурций тоже заразился, надо его как-то спасать!

Легивар Черный сохранял больше спокойствия, он тоже ценил силонийца как друга, но все-таки меньше, чем Йорген. Поэтому в панику не впал и мог рассуждать здраво.

– Ты несешь полную чушь. Если бы это была зараза, да еще такая злая, что способна одолеть человека всего за одну ночь, то стены замка ее не удержали бы и она уже давно бы разгуливала по Эрнау, а то и по всему махтлагу. Однако мы с вами были в городе и ничего подобного не наблюдали. Люди местные живут трезво. Они хоть и варят, по словам кригера, черное зелье на продажу в огромных количествах, но сами его не потребляют. Так о какой заразе можно вести речь?

– Значит, колдовство. Может, проклятие какое-то или порча, – настаивал на своем ланцтрегер.

Бакалавр согласно кивнул:

– Да, это больше похоже на истину. Если на замок наложены чары, заставляющие каждого, кто в нем переночевал, превращаться в горького пьяницу…

– То мое дело плохо! – трагически заключил силониец. – Я погиб, друзья мои!.. Ах, как же хочется выпить напоследок!

– …то надо для начала как можно скорее вывести отсюда Тиилла, – не обращая внимания на его причитания, продолжил Легивар.

– До рассвета мы этого не сделаем, – мрачно напомнил Йорген.

К счастью, рассвет не заставил себя долго ждать, солнце в Моосмооре вставало по-северному рано.

О чудо – за воротами Кальпурцию сразу стало легче. Желание выпить еще не пропало полностью, но притупилось, больше не сводило с ума. Друзья определили несчастного на постой к приличному пожилому вдовцу, школьному учителю, одному из немногих в городе, кто черной винокурни при доме не завел. Там его заперли от соблазна в кладовке без окон, ключ унесли с собой и пригрозили хозяину лютой смертью, если он поддастся на уговоры постояльца и выпивку ему все-таки поднесет. А сами вернулись в замок с твердым намерением костьми лечь, но причину происходящего безобразия отыскать. Даже мысли о грядущем Свете отошли на задний план.

Ланцтрегер фон Раух начал расследование с того, что задался вопросом: почему от неведомых чар не пострадал ни он сам, ни Легивар с Мельхиором, ни те пятеро, о которых, помимо себя самого, упомянул кригер фон Зальц.

– Ну, с нами троими просто, – растолковал бакалавр. – Мы с тобой кол… маги, я хотел сказать! – спешно поправился он. – Вот, это все твое дурное влияние! С кем поведешься… Так о чем мы? – Он окончательно сбился с мысли.

– С нами просто, мы маги, – терпеливо напомнил Йорген.

– Вот именно! Мы маги, поэтому имеем устойчивость к чужим чарам, те из них, что слабее наших собственных, не имеют над нами власти. Мельхиора хранят его Девы.

При этих словах молодой хейлиг молитвенно сложил руки и что-то истово забормотал.

– Значит, нужно разобраться с шестью трезвенниками замка. Вдруг это нам что-то даст, натолкнет на мысль, – решил Йорген.

Он постепенно успокаивался. Другу стало лучше, да и колдовство, с которым предстояло иметь дело, выдающейся силой не отличалось, раз они с Легиваром смогли устоять пред ним, хоть магами были, прямо скажем, далеко не самыми выдающимися.

Как это часто бывает, замок, казавшийся в сумерках очень внушительным и грозным, при свете дня выглядел достаточно скромно. Был он по меркам богатого Эренмарка небольшим, очень старым и порядком обветшавшим. Каменная кладка стен местами расшаталась, из нее повыкрошились крупные куски и валялись теперь у подножия, затянутые густым пологом мха. Сами стены были зелеными от зарослей плюща, таких мощных, что при желании могли с успехом заменить страждущим осадную лестницу. Шторбам, пожалуй, тоже удобно было забираться по ним в замок. Счастье еще, что они не слишком любят пьяную кровь, потому что достойное сопротивление ночному врагу гарнизон Эрнау вряд ли мог организовать.

Внутреннее устройство замка было простым и типичным для укрепленных построек трехсотлетней давности. В плане он представлял собой неправильный пятиугольник, приспособленный к рельефу холма. Единственный ряд стен, пять фланкирующих башенок по углам и выступы по обе стороны ворот. За стенами – двор, во дворе – массивный донжон с непривычно низко, на уровне первого этажа, расположенным входом[17]. Над ним зачем-то приделан нелепый навесик, более приличествующий трактиру или торговой лавке, нежели фортификационному сооружению. Вдобавок был он таким ветхим, что грозил в любой момент обрушиться на головы тех, кто рисковал под ним спать. Зато доски, которыми была заколочена дверь, выглядели совсем свежими. В стороне от донжона – дворец очень простой, даже грубоватой архитектуры без признаков силонийского влияния, рядом еще более грубый и массивный арсенал и множество хозяйственных построек, обеспечивающих все нужды обитателей замка… Впрочем, теперь у них осталось совсем немного нужд, и одну из них они справляли, не утруждая себя посещением соответствующей постройки (отнюдь не трехсотлетней давности, сами понимаете: в ту далекую пору даже трезвым людям были присущи самые свободные нравы).

– Смотрите под ноги! – предупредил спутников Йорген, энергично шаркая по брусчатке подметкой левого сапога. – А то я вступил уже… Тьфу, пакость! Интересно, как это мы ночью ухитрились ни разу не вляпаться? Слава… гм… – Он хотел поблагодарить за такое чудесное везение Дев Небесных, но усомнился: не будет ли это богохульством, особенно в присутствии хейлига?

Более или менее удачно миновав все «ловушки», наваленные в самых неожиданных местах, друзья водворились в знакомую уже комнату. Шестерым «трезвенникам» было велено явиться туда.

С ними тоже оказалось просто. Почти. У кригера фон Зальца ведьмой была мать, слыла одной из лучших в Моосмооре, а то и на всем севере – видно, что-то передалось. Из семей колдунов происходили еще двое простых стражей, а каптенармус в молодости отучился два года в оккультной семинарии, прежде чем быть отчисленным за скудоумие (в чем он без малейшего смущения, с некоторой даже удалью признался). У гарнизонного писаря Цванцигера матери-ведьмы не было, а был пьяница-отец и старший брат, зарезавший собственную жену в припадке белой горячки. Бедный юноша так боялся повторить их судьбу, что ходил с ног до головы увешанный амулетами от пьянства – помогло! Да, с этим тоже было все ясно.

И только шестой «трезвенник», не по-моосмоорски упитанный парень лет восемнадцати от роду, никак не укладывался в общую картину. В страже он состоял уже полтора года, столько же находился в замке. В роду его колдунов и ведьм, тьфу-тьфу, упасите Девы Небесные, не было – одни только торговцы. Амулетов от пьянства он не носил. Ни малейшей склонности к темным наукам не имел и способностей не проявлял даже зачаточных – Легивар его лично проверил и испытал. Обнаружил лишь слабый след стороннего магического воздействия – может, к знахарю когда обращался или просто под дурной глаз попал, сам того не ведая. Потому что никакой устойчивостью к чарам не обладал, его любой самоучка мог околдовать. Что за чудеса?!

– У некоторых людей организм не принимает вино, сразу становится плохо, и все выходит наружу. – Йоргену вспомнился горемычный муж одной из теток Дитмара по материнской линии, который не мог сделать даже глотка пива и на пирах всегда служил мишенью острот (за что многим пришлось поплатиться кровью, а то и жизнью: с собственным желудком он не справлялся, но мечом владел отменно). – Скажи, а в количествах умеренных ты выпиваешь иногда?

– А как же, ваша милость, – расплылся в улыбке парень. – На божий праздник грешно не хлебнуть… – Тут хейлиг болезненно поморщился, похоже, он был иного мнения на сей счет. – Но я завсегда свою меру соблюдаю, мне лишнего не надобно!

Непонятно…

– Отец чем торгует? – уже не зная, с какой стороны подступиться, наугад брякнул ланцтрегер.

Парень разулыбался еще шире:

– Вином да пивом, ваша милость! И свое варим, и издали, из-за реки возим: хаальское, ифертское, фрисское, силонийское тоже случается. По этому делу мой папаша в наших землях первый. Господа нашим товаром не брезгуют. Бывает, ко двору его величества поставляем силонийское. Да вот как будете в городе – любого спросите, чтоб вам указали заведение Тарфа Клекса – не пожалеете! Такого славного вина, как у нас, вы, добрые господа, во всем Моосмооре не сыщете. Всякого вам нальют, да не то будет…

– Пшел вон! Меня стошнит сейчас, – простонал ланцтрегер, он уже слышать про спиртное не мог, его мутило от дурной кислой вони, висевшей в воздухе.

Сошлись на том, что глуповатого сына Тарфа Клекса хранит от пьянства какой-то особый бог, исключительно виноторговцам покровительствующий. Иначе его удивительную трезвость объяснить было невозможно.

– Итак, мы имеем дело с колдовством, этот факт можно считать подтвержденным, – важно объявил Легивар Черный, когда последний из «трезвенников» покинул помещение. – Замок находится во власти чар, причем достаточно слабых…

– Слабых?! – изумленно вскричал юный хейлиг. Ему казалось, что зачаровать такое количество народа разом способен лишь самый сильный и опасный колдун. – Вы уверены, господин маг? Почему вы так решили?

– Уверен, – подтвердил бакалавр сухо, но никаких пояснений давать не стал, потому что к выводу своему пришел тем же путем, что и Йорген. – Чары слабые, возможно, мы даже сумеем их разрушить. Но для начала надо определить их происхождение или источник.

Теперь пришел черед Йоргена удивляться.

– А что, есть разница? В смысле между происхождением и источником?

– Ах, Девы Небесные! – Маг страдальчески возвел очи горе. – И кто-то, помнится, еще упрекал меня за жабью икру! Йорген, ведь тебя целый год учили лучшие маги моего бедного отечества, и ты даже успехи делал! Как же можно настолько не разбираться в теории?! Это же основы основ! Друг мой, ты сущий неуч!

– Ничего подобного! Просто я по призванию не теоретик, а практик, – парировал ланцтрегер, не слишком заботясь о том, что слова его могут друга Легивара задеть. Ведь тот, как мы помним, являлся именно теоретиком, притом выдающимся, но его природные способности к практической магии были весьма посредственны. Такое несоответствие страшно угнетало бакалавра, и Йоргену это было хорошо известно. Но он мстил за жабью икру.

Однако Легивар на провокацию не поддался и обижаться не стал – вот еще! Наставники не должны принимать близко к сердцу каверзы глупых студиозусов, они должны способствовать приращению их ума.

– Неуч, неуч, не отопрешься. Ладно, слушай и учись. Поясняю на примерах. Допустим, здешнее начальство каким-то образом прогневило колдуна… Почему именно начальство? – (Этот вопрос был задан, разумеется, не Йоргеном, а Мельхиором, совершенно не разбиравшимся в тонкостях военной службы.) – Сам посуди: если бы кто-то пожелал отомстить простому стражу, зачем бы он стал спаивать целый гарнизон? Короче, разозлился колдун и в сердцах замок проклял. Или навел порчу на его обитателей. Или кто-то в замке совершил клятвопреступление. Во всех подобных случаях мы имеем дело с чарами вербальными, опосредованными и должны вести речь об их происхождении. Но могло быть иначе. Упомянутый разгневанный колдун, а скорее ведьма – это ее стиль – пробирается в замок и оставляет внутри, в укромном месте, некий более или менее материальный объект. Это может быть магический артефакт, заговоренный предмет, разлитое зелье, начертанный символ, даже привязанный к замку гайст. Данный объект начинает испускать из себя чары, то есть служит их непосредственным источником.

– А, – уныло кивнул ланцтрегер. – Теперь ясно. – Он вспомнил, что по зиме их действительно учили чему-то похожему, только Легивар, надо отдать ему должное, гораздо понятнее объяснял. – Ну что, пойдем искать?

Перспектива ползать по загаженному замку Эрнау, обшаривать его пядь за пядью в поисках запрятанного в его недрах источника ему совсем не улыбалась. По сравнению с этим пресловутая иголка в стоге сена казалась детской задачкой. (К слову, стогов на замковом дворе имелось целых пять – для гарнизонной скотины, и именно иголки всегда служили излюбленным орудием ведьм, поскольку злые наговоры ложатся на металл прекрасно, а спрятать крошечный острый предмет можно не только в сене, но и в любой, самой малой щели.) Не будь Легивар и Йорген обучены магии, начинать поиск было бы совершенно бессмысленно, долгие годы могли на него уйти. У того, кто владел тайным искусством, надежды на успех было больше: маг способен уловить эманации чужих чар и по нарастанию их мощности выйти к источнику, если таковой вообще имел место быть… Да. Хороший, опытный маг, а не теоретик с недоучкой. Хотя попытаться все же стоило, чем Тьма не шутит…

Но прежде чем приступить к изысканиям, Йорген вновь призвал фон Зальца и обстоятельно расспросил, не попадали ли стражи моосмоорского гарнизона под проклятие, не было ли у них каких-либо трений с колдунами, ведьмами либо лицами достаточно состоятельными, чтобы оплатить работу колдуна или ведьмы? Увы, ни о чем подобном кригер не слышал, по его словам получалось, будто все местное население, включая мастеров тайных дел, питало к Ночной страже в целом и гарнизону Эрнау в частности такую нежную любовь, что зла пожелать ну никак не могло.

Насчет любви – это глупости, конечно. В тот момент, когда на мирного обывателя нападает ночная тварь, он клянет не случившихся рядом, не поспевших на помощь стражей такими словами, что, если бы сбывалась хоть часть из них, ланцтрегеру фон Рауху очень скоро некем стало бы командовать. Только прежде от этого не спивался никто. Странно, странно…

Глава 13,

приоткрывающая завесу Тайны…

Изнемогая животом,
Я не парю – сижу орлом…

А. С. Пушкин

Из минутной задумчивости Йоргена вывел новый звук, донесшийся снаружи, заставил выглянуть в узкое стрельчатое окно. Дождь пошел! Летний, проливной, на радость опасным обитателям моосмоорских болот. Обитателям же замка Эрнау небесная влага пришлась не по вкусу. Тела, в изобилии разбросанные по двору, разом зашевелились. Люди постепенно трезвели от холодных водяных струй и расползались кто куда. Они ковыляли на нетвердых еще конечностях, кто на двух, кто на всех четырех, спотыкались и падали носами в лужи, а в лужах плавало то, что, как известно, не тонет… В общем, наблюдать эти картины оказалось даже забавно (с примесью злорадства), и ланцтрегер устроился на подоконнике с равнодушным видом, будто бы он просто утомился и решил подышать. Ему не хотелось, чтобы окружающие заметили его интерес, ведь это был самый настоящий «дурной тон» и добрая его мачеха леди Айлели была бы очень огорчена, узнав, как развлекается ее воспитанник.

Черный Легивар уже успел отослать фон Зальца и принялся настраиваться на тот особый лад, что нужен колдуну для улавливания магических эманаций (чтобы не лезть под дождь, он решил начать поиски с комнаты начальника). А Йорген все еще продолжал бездарно глазеть в окно и думать, что по большому счету зачарованных людей нельзя судить за их безобразное поведение, это их беда, а не вина, но все равно так им и надо, пьяницам, пусть теперь барахтаются в собственных нечистотах… Как вдруг внимание его привлекла одна фигура, заметно отличающаяся от остальных упитанным сложением, твердым шагом, а главное – направлением движения. В то время как все его сослуживцы тянулись к казарме, этот страж зачем-то устремился к стоящему чуть на отшибе, заколоченному наглухо донжону. По словам фон Зальца, вход в башню был надежно перекрыт по его личному приказу тотчас после того, как оттуда, с самой верхушки, свалились сразу трое и разбились насмерть. Теперь внутрь без гвоздодера попасть просто невозможно. Так что же забыл там этот… этот… О! Да это же наш старый знакомый, сын виноторговца Клекса! Оглянувшись, тот повернулся вполоборота, и стало видно его широкое, глуповатое, даже издали хорошо узнаваемое лицо. Парень явно чего-то опасался: долго топтался под навесом, тревожно озираясь, ковырял заколоченную дверь, стараясь заслонить ее своей широкой спиной… а потом вдруг раз – и исчез! В одно мгновение, Йорген даже понять не успел, как это вышло. Был человек – и не стало человека.

В первый момент ланцтрегер чуть не вывалился из окна, пытаясь различить, что же там произошло. А потом сорвался с места и устремился к выходу, коротко бросив спутникам: «За мной!» – времени на объяснения не было. Он еще сам не понимал, что именно его так взволновало, но особым чутьем опытного стража уловил: нечто очень важное происходит в эту минуту и надо благодарить Дев Небесных за то, что надоумили его выглянуть в окно (даже если это кому-то покажется богохульством).

Нет, чуда никакого не было и колдовства тоже. Просто одна из досок, на первый взгляд вполне надежная, оказалась приколочена таким образом, что ее можно было легко сдвинуть и протиснуться внутрь через образовавшуюся щель.

Внутри было гулко и пыльно, запах стоял как в погребе, сырой и затхлый. Башня оказалась совершенно пуста, все имущество, некогда ее заполнявшее: мебель, оружие, гобелены и прочее – было давным-давно вывезено в Перцау, только рухлядь какая-то осталась валяться по закуткам, а может, ее натащили сюда новые обитатели замка. Потому что трудно себе вообразить, что в хозяйстве махтлагенара фон Лерхе водились рыбацкие сети и верши, скорее уж кто-то из стражей прятал от начальства свое неуставное добро.

Преследователи миновали ярус за ярусом по узкой винтовой лестнице, пока не оказались на самом верху, на открытой всем ветрам площадке для катапульты. Самой катапульты тоже не было на месте – ночным стражам метательное оружие ни к чему. Зато нашлось нечто гораздо более ценное – разгадка тайны замка Эрнау. И не только.

…Клекс-младший стоял, вжавшись задом в замшелый камень ограждения площадки. Вид у него был затравленный. В правой его руке был нож. А левая прижимала к груди… трудно сказать что. Больше всего это походило на маленькое солнце – было оно желтым и радостно светилось.

– Дай сюда! – велел ланцтрегер тихо и страшно. Он не сомневался, что эта сияющая штука и есть искомый источник. Она просто не могла быть ничем другим.

Парень крепче сжал нож, хотел еще отступить, но некуда было, разве что с башни вниз головой. Он побелел и громко сглотнул слюну – замутило от высоты.

– Дай сюда! – повысил голос ланцтрегер. Рука его легла на эфес меча. – Долго мне ждать, солдат?

Страж не выдержал. Выронил оружие и дрожащими руками протянул его милости свое сокровище.

Йоргену уже приходилось иметь дело с колдовскими артефактами, он знал, какими они бывают. Жезл Вашшаравы, к примеру, венчала сфера, заполненная жидким огнем. Она была заключена в клетку, составленную из металлических прутьев, выкованных в форме тонких и длинных когтистых лап, испускала сияние от нежно-жемчужного до кроваво-красного с синими проблесками.

На этот раз артефакт имел форму яйца, цвет хорошего желтка, в оправу заключен не был, светился ровно, без вспышек. Колдовская природа его была совершенно очевидна. Опасная штука! Такую умные люди голыми руками хватать не станут.

Йорген, конечно, схватил.

… – Это же чистое безумие! Как ты мог! Разве в академии тебя не учили обращаться с магическими артефактами?! – позже, уже по пути из замка, отчитывал его Легивар.

– Учили, – вздохнул ланцтрегер с напускным раскаянием. – Но я подумал, раз этот Клекс его спокойно держит, значит, можно и мне.

Легивар всплеснул руками:

– Нет, вы слышите! Он подумал! Мыслитель какой выискался, скажите на милость! Философ силонийский! Да в твоем Клексе магии меньше, чем в сосновом пне! А ты, уж прости за прямоту, наполовину темная тварь! Тебя убить могло, это ты понимаешь?! – Маг кричал, потому что очень перепугался в тот момент, когда фигуру Йоргена вдруг окутало ослепительное сияние, а потом тайная сила швырнула ланцтрегера на пол – только чудом он не перемахнул через борт и не рухнул вниз с высоты башни.

– Ну что ты развоевался? – заговорил Йорген примиряюще. – Не убило же? И вообще, ничего плохого не случилось. Не больно даже.

Да, не случилось ничего плохого. Вот только ладони Йоргена, соприкоснувшись с яйцом, приобрели приятный для глаз бархатно-черный цвет. Разве это так уж страшно? Ведь не ожог, просто перекрасились.

– По-моему, даже удачно вышло. Вот рыцари… у них ведь принято носить разные прозвища. Ну там Эккеварт Белая Борода, Ортлиб Долгорукий, Тристан Орлиноносый, в таком роде. Молодой король Видар меня рано или поздно тоже посвятит, не отвертишься. И стану я тогда Йорген Черные Ладони. Разве не оригинально?

На эту глупость бакалавр даже отвечать напрямую не захотел. Только пробурчал в пространство, что калеками до́лжно считать не только страдальцев, лишенных руки или ноги, но и тех, кого боги обделили разумом. А потом обернулся к Мельхиору, труси́вшему рядом, и велел молиться Девам Небесным о душевном здравии ланцтрегера Эрцхольма, который, как видно, совсем спятил – такую дурь несет, что уши вянут.

Йорген на Легивара обижаться не стал: сгоряча чего только не сорвется порой с языка, стоит ли обращать внимание на пустые слова? Но когда молодой хейлиг прямо посреди улицы опустился на колени и принялся истово нашептывать, он пришел в негодование.

– Ты что творишь, несчастный?! – Это прозвучало очень грозно.

Юноша вскинул на него глаза – наивные, испуганные.

– М…молитву творю! Господин маг велели… А что, не надо разве? – Ни намека на издевку не было в этом вопросе, он шел от чистого сердца.

– Не стоит, – очень твердо ответил ланцтрегер. – Грешно просить у Дев Небесных то, в чем нет истинной нужды!

Эх, как неудачно выразился! Двусмысленность получилась, и Легивар не замедлил этой оплошностью воспользоваться.

– Ну конечно! – ехидно поддакнул он. – Зачем ланцтрегеру фон Рауху ум? Ум ему не нужен. Без него привык обходиться. Таким «оригинальным» стал, что хоть на ярмарку уродов выводи!

…Возможно, они все-таки передрались бы в конце концов. К счастью, путь от замка до дома учителя, где томился в заточении Кальпурций Тиилл, был недолгим, и измучившийся от скуки силониец немедленно потребовал от друзей подробнейшего отчета о событиях минувшего дня. А рассказать им было что!

Все началось в тот час, когда виноторговец Тарф Клекс из скупости своей выпил несвежей сметаны, которую жена приготовила сплеснуть свиньям. К утру бедолагу скрутило так, что вздохнуть не мог, дощатый домик, уютно примостившийся в глубине двора, дольше чем на полчаса не покидал, да и добежать туда успевал не всякий раз. Тогда, чтобы избавить себя от лишней стирки, фрау Клекс приспособила для него особое ведро и стала кормить только пшеничными сухарями да овсяным отваром – иного не принимало мужнино нутро, тотчас исторгало наружу…

Возможно, кто-то упрекнет нас за подробности столь физиологического свойства. Но если бы не вышеописанный случай, повесть наша могла пойти совсем иным руслом. Судьба целого мира определялась в тот момент, когда Тарф Клекс хлебал из кувшина прокисшее пойло, наглядно демонстрируя домашним, что у хорошего хозяина никакая пища пропадать не должна. Ведь в результате его опрометчивого поступка выезд за товаром, назначенный на первые числа мая прошлого года, пришлось отложить чуть не на полмесяца – так долго болел хозяин и так сильно ослаб от сухариков и овса. А выехали бы вовремя – и не случилось бы той встречи, ставшей едва ли не решающей в нашей истории.

…Они уже возвращались назад, тяжело груженные кувшинами дорогого силонийского (правда, поддельного) и бочками дешевого сомлетта[18], когда к обозу пристал человек из Фриссы. Вообще-то Тарф Клекс чужаков не любил, подозревая в каждом вора, и попутчиков не брал. Но тот человек был хейлигом, носил великолепную белую с золотом рясу, и Тарф его принял, побоявшись обидеть божьего слугу: «Ладно, чай, место не просидишь, вон худющий какой!»

Тот и вправду не был никому в тягость: с проповедями не лез, есть не просил, вообще почти не разговаривал. Сидел, примостившись с краю телеги, перебирал длинными тонкими пальцами сердоликовые четки и еле слышно бормотал молитву за молитвой… Да только они ему не помогли, нет.

Обычно Тарф Клекс ездил за товаром как? Сначала, налегке, до столицы. Дальше попутным кораблем до Цимпии, а то и самой Аквинары. Закупал с полсотни кувшинов силонийского вина, не просто дорогого, а баснословно дорогого, потому что настоящего. Фрахтовал целый кнорр, загружал и следовал обратным курсом до Бруа. Там соответственно закупал бочками бруа, грузил на судно и, оставив его в порту, снова налегке отправлялся в Сомлетт. В Сомлетте брал вино местное, кислое, а еще – поддельное силонийское. Вкусом, букетом и видом тары оно почти не отличалось от настоящего – только большой знаток мог распознать обман, – а стоило дешевле втрое. Там же, в Сомлетте, нанимал телеги, на них возвращался в Бруа обычной дорогой, вдоль Ифийского хребта. И скорее морем в обратный путь, до самой столицы. А если оставалось место на кнорре – можно было по дороге зайти в Хайдель за знаменитым тамошним пивом, для особых ценителей. Но теперь не о пиве речь.

Единственный раз в своей жизни Тарф Клекс решил изменить проторенный маршрут. В Сомлетте, на рынке, поговаривал народ, что особенно неспокойно стало на ифийской дороге. Вот и побоялся груженым ехать. Туда-то проскочили, милостью Дев Небесных, а обратно как оно еще сложится? С грузом-то не больно убежишь от лиходеев.

В общем, послал верхового в Бруа, чтобы предупредил людей на кнорре: пусть выходят в море и ждут хозяина в Хайделе. И сам отправился туда же по дороге надежной, спокойной – через столичную Зелигерду и богатый торговый Гамр.

Вот там-то, между Зелигердой и Гамром, и напали на обоз разбойнички – кто бы мог подумать?! По счастью, шайка оказалась жидковата – из обнищавших кнехтов, ничего, кроме топора, в руках сроду не державших. Ифийские головорезы-охранники разметали ее в момент. Только и ущерба вышло, что разбилось от тряски семь кувшинов силонийского (хорошо, поддельного), у телеги отскочило колесо да одному из возниц прострелило шапку, пришлось возместить, чтоб не огорчался.

Да, ну и еще хейлига приблудившегося ранило шальной стрелой в бок. Смертельно.

Помирал он долго, мучился и стонал. А как понял, что конец пришел, так и достал из-за пазухи эту вещь. Сразу видно – волшебная: сама как яйцо, и светится! Передал Клексу из рук в руки, умолял слезно, чтоб берег пуще глаза, никому чужому не показывал, а как случится оказаться во Фриссе, отнес в любой из храмов Дев Небесных. Клятву в том взял, что все будет исполнено по чести (не посмел моосмоорец отказать ему в последней воле, уважил), с тем и помер. Но прежде, пока лежал в бреду, себя не сознавая, хитрый торговец успел-таки выведать, зачем такая вещь нужна, какая сила сокрыта в ней.

Полезная штука оказалась, однако! Заставляет людей исполнять волю своего владельца, да так хитро, что тем кажется, будто сами только о том и мечтают. Надо только наговорить желание и разместить яичко в нужном месте, тогда оно станет испускать из себя чары, подчиняя всех вокруг. И чем выше подымешь его, тем больше будет охват: положи, к примеру, дома на столе – только домашние и станут слушать тебя. А спрячь в большом городе на вершине самой высокой башни – и весь город в твоей власти! Если, конечно, высоты башни хватит – а может и не хватить. Ну ничего, полгорода тоже неплохо.

Да, такая вот вещь попала в руки торговца Клекса. Оставалось только решить, на что ее выгоднее употребить. Сначала хотел заставить земляков пить втрое больше прежнего. Но мозгами пораскинул: нет, нехорошо выходит. Спиваться начнут, работать бросят, обнищают, платить не смогут – тут и торговле конец. Какой резон?

Тогда придумал заказать так: пусть пьют по-прежнему, но берут у него одного и на цену не смотрят вовсе, платят, сколько запросит, не торгуясь… Да. А потом явится из Перцау его светлость махтлагенар Моосмоор и спросит: кто же это ему дозволил обирать народ без зазрения совести? Чары, они ведь тоже не сразу действуют. Пока-а это попадет под них его светлость – на куски успеет изрубить, осердившись. Опять неладно!

А пока размышлял, пришла из столицы добрая весть: Тьме конец! Вот радость-то!

А если Тьмы нет – так зачем Ночная стража нужна? Триста с лишним человек насчитывает гарнизон Эрнау! Триста здоровых, крепких, молодых парней и без того не дураки выпить – только налей! Это ли не золотое дно?! И сын младший в том гарнизоне службу несет – это ли не перст судьбы?! И башня стоит, дура высоченная, – лучше места не подберешь!

Наговорил отец желаемое на колдовское яйцо, передал сыну, научил, как дальше быть, – и дело пошло… «А как же клятва, принесенная у смертного одра? – спросите вы. – Неужели осмелился нарушить?» Да ничуть не бывало! Она ведь как звучала: «Когда случится оказаться во Фриссе…» Разве он виноват, что не случается никак? Вино во Фриссе дурное, продается плохо, так какой смысл ехать за ним? Это ведь не ближний свет! Вот если научатся фриссцы делать добрый товар лет эдак через десяток, тогда можно будет к ним наведаться, если живы будем. Тогда и вернем яйцо в храм, непременно вернем, как обещано. А до той поры что ему даром лежать? Пусть нам послужит.

Целый год все было прекрасно. Правда, конкурентов развелось великое множество, слетелись на готовое, как стервятники на падаль. Хотел даже загадать, чтобы не брали гарнизонные выпивку у других горожан, только у него одного, – побоялся. Соседи заметят, заподозрят в колдовстве. Оставил как есть. Ну ничего, и на его долю покупателей хватало. Стражи пили по-черному.

Яйцо тоже хотело пить. Оно любило мед, любило утреннюю росу, собранную с травы, принимало силонийское, только если настоящее. Раз в пять-шесть дней нужно было поить его. Еще оно любило кровь. Свежую человечью. Ну, это требовалось нечасто. Из двадцати трех погибших только восьмерых зарезал Клекс-младшенький, остальные померли сами. Это, правда, не считая тех троих, что ему пришлось по очереди спихивать с башни. Заметили дурни любопытные, что сослуживец зачем-то шастает в старый донжон, решили, там у него выпивка припрятана. Выследили. Вот и поплатились, сами виноваты!

А дальше что? Дальше приехали господа из столицы, стали вопросы задавать нехорошие, будто знают что-то. Клекс-младший перепугался до смерти, решил пока яйцо из замка забрать, припрятать в городе. Да не вышло. Вот и вся история.

– И что же с ним теперь будет? Его казнят? – Кальпурций имел в виду сына виноторговца.

Йорген покачал головой.

– Нет конечно. Отца будут судить королевским судом за вредоносное колдовство и порчу казенного имущества (под «имуществом» в данном случае следовало понимать спившихся стражей) и муниципальным – за нарушение устава торговой гильдии. Повесят, я так думаю. А с сына какой спрос? Переведу его на южную границу, пусть живет пока.

– Но он же убийца одиннадцати человек! – ужаснулся силониец. – Разве можно оставлять такого на свободе?!

Ланцтрегер устало прикрыл глаза. Сколько таких «убийц» прошло перед ним за долгие годы Тьмы…

– Это не младший Клекс их убивал.

– Как не младший Клекс? Вы же сами говорили, что он признался…

– Это яйцо. Оно его заставило, дурачка. Между прочим, покойный хейлиг ни словом не обмолвился Тарфу, что артефакт потребует платы. Яйцо само о себе позаботилось, внушило парню, что нужно, и об убийствах не велело рассказывать ни одной живой душе. Папаша даже не подозревал, что его сын приносит кровавые жертвы, он считал, дело обходится медом и росой.

Все это было очень странно и звучало не слишком правдоподобно. Силониец задумался на минуту, потом уточнил:

– Ты уверен, что Клексы вам не врали, выгораживая себя? Мне кажется, младший шел на убийство осознанно…

Ланцтрегер поморщился: друг Тиилл брался судить о вещах, в которых, хвала Девам Небесным, ничего не смыслил.

– Да, ему самому тоже так казалось. Но уж поверь на слово старому опытному стражу: парень тут ни при чем. Скажу больше: я не уверен, что степень вины его отца так уж велика, как кажется. Думается, яйцо подчинило его в тот самый момент, когда попало в руки. Конечно, натура у дядьки дрянная, чары легли на благодатную почву, но без них он преступником никогда не стал бы… хотя это уже не мое дело. С Тарфом пусть местные разбираются как хотят. А Хупперт Клекс поедет на границу с Морастом. Там ему самое место. Там долго не живут.

Последнее замечание Кальпурция слегка утешило. Силониец слыл человеком добросердечным и благородным, но, будучи сыном государственного судии, считал, что за преступлением должно непременно следовать наказание. И это дело ему не нравилось, не давали покоя мелкие неувязки.

– Как же получилось, что парень, даже от отца скрывавший правду, будучи зачарованным, так легко все рассказал вам?

– Легко, говоришь? – мрачно усмехнулся ланцтрегер, лицо его вдруг стало чужим и жестким. – Да не дай бог никому… – Он махнул рукой и не стал договаривать. Он очень не любил эту сторону своей службы.

Маг с хейлигом невольно переглянулись. Когда «трезвенники» уводили парня на допрос, они хотели увязаться за Йоргеном, но тот их остановил, мягко, но настойчиво. Они остались ждать в комнате, и до слуха их стали время от времени долетать отголоски странных звуков, совсем тихие, но все равно пугающие…

– Ладно, – кивнул Кальпурций, сообразив, что в этот вопрос не стоит углубляться, потому что есть на свете вещи, о которых лучше не знать, если хочешь спать спокойно. – Согласен. Яйцо околдовало Тарфа Клекса, и его сына тоже околдовало… Кстати, где оно сейчас?

В ответе он не сомневался, слишком хорошо знал друга Йоргена.

– В замке оставил, в моем мешке спрятано. – Что и требовалось доказать.

– Ты его в руки брал? Тебя оно не околдовало, нет? Жертвы приносить не собираешься?

– Я не собираюсь, – согласился ланцтрегер. – Но чары на всех действуют по-разному. В Клексах магии меньше, чем в сосновых пнях, их яйцо толкнуло на преступление. Я же наполовину темная тварь, со мной оно немного иначе обошлось.

– Что?! Как?! – встревожился силониец.

– Ага! Ты покажи ему, покажи! Пусть видит, что друг его – болаван и неуч! – обрадовался Черный Легивар.

– Показывай немедленно! Что ты там прячешь за спиной?.. А-а-а! ЭТО ЧТО ТАКОЕ?!

– Это у меня теперь такой цвет! – ответил Йорген не без гордости. – Навсегда!

– Ты уверен?! Ты отмыть не пробовал?

– Пробовал. Щеткой тер чуть не до мозолей – бесполезно. Это ведь тебе не сажа, это колдовство, оно прямо в кожу въедается. И вообще, мне нравится даже. Так интереснее.

Силониец покачал головой:

– Интересы у тебя, друг мой…

– Истинно рыцарские! – ехидно вставил маг. – Йорген Пустоголовый.

– Все, хватит о личном! – Ланцтрегер хлопнул черной ладонью по столу. – Пора думать о судьбах мира. Какие выводы мы можем сделать из случившегося?

– Алчность – великий грех! – тут же откликнулся хейлиг.

– Это несомненно, – пряча улыбку, кивнул Кальпурций. – Но теперь речь не о том. По воле случая или по доброму промыслу богов нам известно теперь, как именно хейлиги новой веры подчиняют себе народ. Вся суть в яйцах!

Это прозвучало так патетически, что Йорген хихикнул: право, Мельхиор и Тиилл стоили друг друга!

– Так вот зачем они уродовали наши храмы своими богомерзкими лестницами! – догадался хейлиг. – Чтобы удобнее было поить яйца! Очень тяжело лазить под купол изнутри, каждый день точно не захочется. Однажды я хотел обновить роспись, так чуть не свалился вниз. Девы Небесные спасли меня тогда, но спасать еретиков они не захотят…

– Не захотят? – перебил Йорген. – Ты уверен? Лично я – нет. Пока они им здорово помогают. – В голосе его была горечь.

Наивные голубые глаза юноши округлились.

– Ваша милость! Вы не должны так думать! Девы Небесные… – Он вдруг неожиданно всхлипнул. – Разве вы их не любите?

Ланцтрегер смутился. Никто не мог заставить его поклоняться именно Девам, человек волен сам выбирать себе богов или обходиться вовсе без них, как было принято, к примеру, в роду фон Раухов. Но говорить это Мельхиору не хотелось, тот слишком близко к сердцу принимал все связанное с его верой – зачем же огорчать человека? Поэтому ланцтрегер постарался ответить уклончиво:

– Прежде я очень хорошо относился к Девам Небесным. Даже выучил наизусть Четвертое Прославление, от начала до конца, а ведь оно такое длинное. – Об истинной причине своего благочестивого поступка он, разумеется, умолчал. – Но согласись, не так легко любить того, кто велит сжечь тебя на костре.

Зря он это сказал. Хотел как лучше, но только сильнее расстроил бедного юношу.

– Нет же!!! Все не так, как вам кажется! Девы Небесные никому не желают зла! Это еретики приписывают им собственные кровавые идеи и вершат свои преступления, прикрываясь их светлым образом!

И снова Йорген оказался «не уверен». Хейлиг говорил одно, логика подсказывала другое. Была Тьма. Ее источником считался мрачный Хольгард, узилище грешных душ. И именно его продолжением стал бы этот мир, если бы Тьму не удалось остановить. Теперь ей на смену шел Свет. Откуда? Из дивного Регендала, откуда же еще ему идти! Из обители и душ праведных и самих Дев Небесных. Получается, именно они, Девы, надумали расширить свое жилище, присоединив к нему мир смертных, отвоеванный у Тьмы. И начали с большой уборки: выметают из него руками адептов новой веры все то, что не подходит для небесных садов. В том числе ланцтрегера фон Рауха, наполовину человека, наполовину темную тварь.

Но высказывать эти мысли Мельхиору Йорген уже не стал. Логика логикой, но кому станет легче, если они перессорятся?

– Знаешь, я слишком плохо разбираюсь в богословии, чтобы судить о Девах Небесных и их намерениях. Давай отложим эту тему до лучших времен и сосредоточимся на главном – определимся, влияют ли как-то полученные сегодня сведения на наши дальнейшие планы.

У Мельхиора ответ был готов:

– Ну конечно! Мы должны похитить все яйца из храмов и уничтожить, тогда еретикам нечем станет околдовывать мир! – Он был убежден, что изрекает прописную истину.

Но Черный Легивар, услышав его, почему-то возвел очи горе и молвил со вздохом:

– Детский лепет!

– Почему?! – поразился хейлиг.

Но маг не удостоил его прямым ответом.

– А ты сам подумай, – бросил он резковато, наивный юноша его раздражал. – Голова тебе для чего дадена Девами твоими? Лбом об пол поклоны бить?

– Зачем ты на него нападаешь? – упрекнул бакалавра Йорген. – Он божий человек и не может судить о мирском так же, как мы… Видишь ли, Мельхиор. Твое предложение имело бы смысл, если бы нам было доподлинно известно, какое количество яиц существует на свете, а главное, что оно, количество это, остается неизменным. Но даже тогда предприятие было бы невероятно сложным, поскольку мир велик, еретических храмов в нем уже целая прорва, а на колдунов, к каковым большинство из нас относится, в южных землях ведется настоящая охота. Нас убили бы прежде, чем мы успели обезвредить десятую долю всех храмов. Это первое. Второе – что делать с похищенными яйцами? Уничтожить магический артефакт практически невозможно, скорее уж он сам тебя уничтожит. Таскать с собой по миру – неудобно и опасно. Одноименные артефакты, если их скопится слишком много и будет превышена критическая величина суммарной Силы, начнут взаимодействовать друг с другом по принципу магического резонанса. И последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Закон… закон… Легивар, подожди, не подсказывай, я сам… Закон Деккиора – Вальтиалла?

– Умница! – обрадовался бакалавр. – Ведь можешь, когда хочешь! – Этот вопрос считался одним из самых трудных, не то что формулы клятв или жабья икра.

– А если оставлять яйца на месте, но менять сам заговор? – чисто теоретически заинтересовался Тиилл. – Пусть они заставляют народ не колдунов жечь, а репу сеять или еще что-нибудь полезное делать? Этот виноторговец, он ведь научил вас, как нужно заговаривать?

– Научил. Только ты не забывай, что яйцо нужно поить чуть не каждый день, да еще оно требует человеческих жертв. Не слишком ли высокая цена выйдет за репу? Да и не разорваться нам на столько частей, чтобы успевать обслуживать все яйца.

– Нанять человека, приставить к яйцу…

– И выйдет как с Клексом, если не хуже.

– Верно, – вздохнул силониец.

Он сам понимал, что спорит впустую. Число храмов увеличивалось день ото дня, значит, где-то в мире существовал источник колдовских яйц, позволяющий еретикам пополнять свои запасы. Какой смысл изымать у них одни артефакты, если они знают, где добыть новые…

– Знаю! – счастливо вскричал хейлиг и только что в ладоши не захлопал, радуясь собственной прозорливости. – Мы должны найти и уничтожить источник яиц!

– Да, это уже ближе к истине, – признал Йорген.

– Но не истина? Нет? – Юноша сник.

– Не знаю. Хорошо, если источником служит какой-нибудь спятивший маг, который сидит в своей лаборатории и яйца эти выделывает. А если они валятся на нас прямо из дивного Регендала? Вдруг их вообще сами Девы откладывают?

Вот это да! Столь смелое предположение не то что хейлига, божьего человека, а черного колдуна заставило поперхнуться!

– Йорген! Ты в уме ли?! Девы Небесные – это божественные создания, а не куры в курятнике! Грешно говорить такие вещи! Понятно, что люди мы, мягко говоря, не слишком набожные, но зачем же откровенно богохульствовать?

Но «наполовину темная тварь» не устыдилась и не покаялась.

– Ничего подобного! Я не богохульствую вовсе, напротив, отношусь к Девам с большим почтением. Суди сам. Есть у приморских фельзендальцев, у людей Нифльгарда и Северных пустошей хитрый бог Лодур. Он, когда у него возникает нужда, кем только не оборачивается. То блохой, то лососем, то тюленем. Однажды даже женщиной стал и детей родил, ведьм каких-то. А потом кобылицей, и тоже… Только не подумайте, будто я такое поведение одобряю, просто для примера рассказываю. К тому веду, что неужели наши Девы Небесные настолько его немощнее, что не в состоянии принять облик птицы?

Вот и поговори с ним! Мельхиор совсем расстроился. С одной стороны, господин ланцтрегер Эрцхольм внушал ему большое уважение своей решительностью, живым умом, знанием жизни (не верилось, что они почти ровесники, хейлигу казалось, что он гораздо младше Йоргена, он робел пред ним, хотя на самом деле был старше на целый год) и хорошим, сговорчивым характером. С другой стороны, в вопросах веры его милость демонстрировал такое беспросветно-дремучее невежество, что страшно становилось за его душу, и без того наполовину темную! «Когда-нибудь настанут лучшие времена, и я сделаю все, что в моих силах, для его спасения, – сказал себе Ханс Хагель. – А пока не стану спорить. Как ни прискорбно, но сейчас не самый подходящий момент для проповедей». Что ж, жестокая жизнь и его начинала чему-то учить…

А планы свои они решили пока не менять.

– Итак, продолжаем путь в Нидерталь, – подвел итог Кальпурций Тиилл. – А если уж не смогут светлые альвы помочь или не захотят (с них станется), тогда за неимением лучшего займемся поисками источника колдовских яиц.

Глава 14,

или Первый сон Йоргена фон Рауха

Я дворянин, – ни черт, ни воры
Не могут удержать меня,
Когда спешу на службу я.

А. С. Пушкин

Из Эрнау наши друзья бежали так, будто не семейство виноторговцев Клексов, а сами они были преступниками, по которым плачут петля и плаха. То есть бежал Йорген, а остальные – следом за компанию… Но давайте обо всем по порядку.

Благополучно переночевав в доме учителя (тяга к выпивке Кальпурция больше не мучила), рано поутру они направились в замок – там оставались их вещи и лошади.

Чары больше не властвовали над гарнизоном Эрнау – это сразу бросилось в глаза Кальпурцию. Во дворе царило оживление. Люди еще не успели протрезветь полностью, но мертвыми телами уже не валялись, а копошились более-менее осмысленно: кто-то искал еду, кто-то пытался привести себя в порядок… Но большинство, сами понимаете, опохмелялось из старых запасов.

– Не представляю, что с ними теперь делать? Куда их всех девать и где брать замену? Триста новых человек нужно завербовать одновременно! – сетовал Йорген. – Вот не было заботы… А, ладно! Не моя печаль, пусть дядька Сигебанд со своим хозяйством сам разбирается!

– Постой! – удивился силониец. – Какая замена, зачем? Ведь колдовство прекратилось, все мы стали нормальными людьми…

Но ланцтрегер на это усмехнулся не без снисходительности:

– Друг мой, не будь столь наивен, оставь это качество своему родственнику Хенсхену. – Хорошо еще, что упомянутый родственник брел в стороне и слышать обидные слова не мог. – Это ты стал нормальным человеком, потому что под действием чар находился менее двух дней, притом не выпил ни капли. А все эти люди целый год предавались беспробудному пьянству! Да они спились поголовно, вино бродит в их крови, и власть его сильнее любых чар. Вот посмотришь, они и без всяких артефактов продолжат пить, как пили… ну, в лучшем случае чуть меньше, но не настолько, чтобы нести слу…

Закончить фразу он не успел. Совсем молодой, лет шестнадцати, мальчишка в куртке младшего стража, но без штанов и сапог, в этот самый момент вывернулся из-за угла и с размаху налетел на силонийца, едва не сбив с ног. Йорген поддержал друга за локоть, уцепил подчиненного за шиворот, оттащил в сторонку, кое-как пристроил у стены и вернулся, брезгливо вытирая руки о штаны – от парня нестерпимо воняло мочой.

– Ах, вот ведь несчастье какое! Может, им хорошую ведьму или знахаря прислать?! Вдруг хоть кого-то сумеют отвадить от вина?

«А-а! Тва-ари! Ле-е-зут! Бей их, бей! На сте-эну-у-у-у! – взвыло где-то поодаль. – Не троньте меня! Ай! Не троньте!»

– Белая горячка! Уже! Рановато что-то. Обычно на третий-четвертый день наступает, – прокомментировал маг с неожиданным знанием дела. (Только не подумайте чего плохого, сам Легивар капли в рот не брал. Но его дед по материнской линии помер именно от белой горячки, когда Хенрику Пферду минуло восемь лет, и нельзя сказать, что эта потеря стала большим ударом для его семьи.)

– Нужно скорее убираться отсюда! – побледнел ланцтрегер.

Однажды в детстве он сам едва не стал жертвой деревенского пьяницы, принявшего его за темную тварь, и повторения той давней истории ему что-то не хотелось. Потому что в тот раз пьяницу пришлось убить. Наверное, это глупости и нежности и главе Ночной стражи королевства следует быть более жестким и беспощадным, но очень уж не любил ланцтрегер Эрцхольм убивать людей. Темных тварей – это пожалуйста, сколько угодно. А людей – лучше не надо…

Ничего, обошлось без кровопролития. Быстро забежали в комнату, подхватили свое добро, дальше в конюшню – стараниями кригера фон Зальца лошади были уже готовы, – взгромоздили хейлига, по обыкновению поддерживая с двух сторон: один подсаживает, другой тянет, вскочили в седла сами, ну, тронулись…

И уже в воротах нос к носу столкнулись с двумя запыленными седоками! Это воротился в Эрнау махтлагенар Моосмоор, одолеваемый дурными предчувствиями – он-то знал, какое безобразие творится в замке. Знал, но не остался, чтобы пустить столичному проверяющему пыль в глаза, как-нибудь заморочить и отвлечь. Ускакал, дурак, будто и дела ему нет, что происходит во вверенном гарнизоне! Хорошенький же доклад ляжет на стол его величества! Ох стыд, ох позор какой… Так бранил себя всю дорогу Сигебанд фон Лерхе, наконец не выдержал и повернул коня. Гнал всю ночь, не устрашившись ни темных тварей, ни болотных. И под утро заявился в замок. Да не один, вот в чем беда, а с верным другом своим, Рюдигером фон Раухом.

– А-а-а, Тьма побери! Папаша! Этого не хватало! – вскрикнул Йорген и дал шпоры коню. Спутникам ничего не оставалось, как поспешить за ним.

– Стой! Стой, юный негодяй! Стой, когда тебе отец приказывает! – неслось вслед.

… – Только не подумайте, будто я его так уж боюсь, – чуть позже, когда приземистые башни Эрнау уже растаяли в утренней дымке и погони родительской можно было больше не опасаться, объяснял друзьям ланцтрегер. – Но согласитесь, в жизни всего должно быть в меру. Неприятностей в том числе.

Никогда еще не доводилось Кальпурцию Тииллу забираться в такую дремучую глушь! От Эрнау дорога шла все больше лесом, но не простым, а особенным, каким-то больным, что ли? Был он редким, но непролазным из-за бурелома, казалось, мертвых деревьев в нем больше, чем живых. Росли здесь невысокие ели с уродливо искореженными стволами и неопрятными метелками седоватой хвои на самых макушках. Нижние их ветки были совершенно голыми и обломанными, торчали, как кости старого скелета. Кое-где меж ними мелькали белые стволы и веселая молодая зелень берез. Издали они радовали глаз, но стоило приблизиться, и на каждом деревце обнаруживался десяток-другой безобразных наростов, заставляющих бедное растение кривиться и чахнуть. Йорген объяснял, что это капы, и древесина их на срезе удивительно красива, краснодеревщики платят за нее золотом, и некоторые из деревень махтлага только этим промыслом и живут. Кальпурций слушал его речи и думал про себя: «И почему людей всегда привлекает уродство?»

Дорога, поначалу совсем неплохая, с каждой пройденной лигой становилась хуже и хуже – зря хвалили. Девы Небесные, да как вообще можно было называть «дорогой» эту лесную тропу, вдрызг разбитую еще в пору весенней распутицы, да так и засохшую корявыми колеями, такими глубокими, что приходилось тревожиться за лошадей – не переломали бы копыт! А Йорген еще называл ее лучшей во всем Моосмооре! Если она лучшая – какими же должны быть все остальные?! Эту мысль силониец, не удержавшись, высказал вслух.

– Просто тебе не с чем сравнивать, – ответил Йорген уязвленно. – Раньше этой дороги не было вовсе – ни насыпи, ни фортов, только старая гать, которую моосмоорцы не успевали подновлять вовремя. Весной или осенью по ней вообще невозможно было проехать, народу потонуло – не счесть… Нет, не здесь, конечно. Здесь еще сухо, лес. Дальше к северу начнутся настоящие болота – сами увидите. А уж комаров там – не представляете. Скольких несчастных насмерть закусали! Здесь даже казнь такая есть… Нет, нас не сожрут. Я знаю чудесное нифлунгское заклинание против комаров, слепней и прочей летучей нечисти. Ни одна тварь к нам близко не подлетит.

– Это обнадеживает, – обреченно вздохнул Легивар. Похоже, не очень-то он верил в нифлунгские чудеса.

А Йорген продолжал рассказ:

– Дорогу строили в разгар темных лет, когда махтлаг еще страдал от страшного голода, поэтому и получилась она не вполне добротной – и средств, и людей было в обрез. А уж сколько моосмоорцев померло на строительстве – не сосчитать! Их прямо в насыпи и хоронили, без гробов – теперь по ночам здесь бродят целые стада неприкаянных гайстов, воют так жалобно!

Слушатели невольно содрогнулись. Выходит, они который день в буквальном смысле слова шагают по трупам?

– Да стоило ли вообще затевать такое строительство?! – вырвалось у силонийца с горечью. – Выстроили Тьма знает что, только людей погубили напрасно!

Йорген нахмурился, его больно задели слова Кальпурция. Легко им, благополучным южанам, судить о том, чего самим не довелось пережить.

– Никогда больше не говори так, друг Тиилл, – попросил он, отведя глаза. – Да, эта дорога не так хороша, как хотелось бы, и заплатить за нее пришлось дорогую цену, но знали бы вы, скольких жителей махтлага она спасла от голодной смерти и как помогла в борьбе с ночными тварями. К ней надо относиться как к важнейшему стратегическому объекту, а не как к аллее для приятных прогулок верхом. Не для праздных путешествий она предназначена, а для обеспечения надежной связи внутренних районов махтлага с морем… Между прочим, когда умные люди ищут легкий и относительно безопасный путь из столицы в Перцау или Норвальд, они именно море выбирают.

– Да? – удивился Кальпурций. – Тогда почему твой отец и махтлагенар Моосмоор поехали в столицу не морем, а этой дорогой?

При этих словах силонийца хмурое лицо Йоргена неожиданно расцвело.

– Вот! Заметь! Я этого не говорил, ты сам сделал нужный вывод!

– Какой? – опешил силониец, он не имел в виду ничего дурного.

– Что мой дорогой отец и друг его Сигебанд фон Лерхе умом, к сожалению, не блещут, – охотно растолковал любящий сын.

И тут же был пойман на слове.

– Хорошо, спросим иначе, – зловеще улыбаясь, осведомился Легивар. – Почему морем не последовали мы? Почему ты избрал для нас другой путь?

Странные янтарные глаза Йоргена стали большими и невинными.

– Как?! Я же инспектирую отдаленные гарнизоны, ты забыл? Давно пора было! Только вчера какое страшное нарушение выявили!

– Э нет, ты нам зубы не заговаривай! – погрозил пальцем маг. – Дитмар поручил тебе…

– Ха! «Дитмар поручил»! Между прочим, это я над ним начальник, а не он надо мной!

– Неважно, он старший. Так вот, он знал заранее, что мы идем сушей, поэтому и поручил…

– Навязал!

– Ладно, «навязал» тебе эту проверку. Заодно, попутно. А о море вообще речи не шло. Мы даже не знали, что такой путь существует. Ты все решил сам как истинный сын своего отца.

– Кто же виноват, что вы так слабы в науке землеописания? А решил я правильно. Путь морем – да, он легкий и безопасный, но отнюдь не быстрый. Это же огромный крюк вдоль побережья Шнитта, Лонарии и Фельзендала, и всё против течения! А потом начинаются коварные Феннийские шхеры, корабль петляет меж ними с быстротой садовой улитки, и вообще никаких нервов не хватает дождаться, пока он из этого лабиринта выберется. При этом у моряков, по крайней мере, есть работа, а пассажиры вынуждены томиться бездельем и тихо угасать от тоски.

– Лично я предпочитаю тихое угасание от тоски героической гибели на болотах! – заметил бакалавр.

Йорген многозначительно поднял бровь:

– О-о, друг мой, это ты никогда не угасал от тоски!

Днем путники миновали несколько придорожных селений с кургузыми бревенчатыми домиками под тростниковыми крышами, наползшими на самые окна, как шапки на глаза. А незадолго до заката они выехали к первому укрепленному форту.

– Видите, как точно все рассчитано, – хвастался Йорген, будто в том была его личная заслуга. – Пеший путник по свету легко добирается от одной деревни до другой, а конный даже зимой успевает попасть в форт до захода солнца. – Он сделал широкий приглашающий жест. – Вот здесь мы сегодня и заночуем. Прошу, господа!

Форт впечатлял не столько размером, сколько неприступным и суровым видом своим: предназначенный для защиты от порождений мрака, он, пожалуй, и огненную драконью атаку выдержал бы! Ну, может, пострадал бы наружный бревенчатый частокол, за которым торговцы прятали свои телеги, но сама постройка устояла бы непременно.

Это была круглая, приземистая, всего в три этажа башня, сложенная из могучих, грубо отесанных валунов. Все наружные стены были испещрены охранными символами против исчадий Тьмы. Окон они не имели вовсе – лишь узкие щели-бойницы, расположенные на изрядной высоте, от этого строение казалось слепым. Нижний его этаж, запертый массивными коваными воротами, какие настоящему за́мку впору, был отведен под конюшню на двадцать узких стойл, расположенных по кругу и разделенных перегородками-лучами. Со вторым, жилым ярусом его связывала лишь неудобная узкая лестница вроде осадной. Ее спускали из прямоугольного отверстия в центре потолка и убирали назад, когда люди оказывались наверху. Другой возможности подняться туда предусмотрено не было.

Изнутри просторнейшее «жилое» помещение радовало глаз постояльцев полнейшей своей пустотой – ни столов здесь не было, ни стульев, ни коек, ни даже самых простых соломенных матрасов, чтобы голову преклонить и дать отдых уставшему в дороге телу. Одни лишь голые стены, расписанные рунами против гайстов, да объемистая бадья под плотной крышкой, понятно для каких целей предназначенная. На выложенном каменными плитами полу виднелись черные пятна от зимних костров, а в потолке имелось еще одно отверстие, служившее входом на третий, низкий и тесный, сложенный конусом этаж. Там квартировал единственный смотритель форта, капрал Хоппе, в чью обязанность входило впускать-выпускать путников, размещать и кормить скотину, следить за порядком и взимать плату с тех, кто едет не по казенному делу, а по частному.

Исполнять эту свою обязанность капрал вышел в виде самом непотребном: нечесаный, босой, на плечах измятый войсковой мундир, накинутый поверх длинной, до пят, ночной рубашки, которая лет десять тому назад была белой. Разворчался страшно, потому что любил рано ложиться спать, а тут принесло на его седую голову сразу четверых, да еще разбойников, поди! Вон какие морды ненашенские, с таких надо двойную цену брать! Так ворчал он до тех пор, пока Йорген не предъявил ему бумагу, подтверждающую, что не разбойники они, а следуют исключительно по служебной надобности, поэтому платить за постой не обязаны вовсе (не денег было жалко ланцтрегеру – на принцип пошел).

Поняв, с какой выдающейся персоной свела его судьба, капрал моментально изменился, будто чудо перерождения случилось. И штаны на нем образовались, и сапоги, а недельная щетина напрочь исчезла с помятого лица. И так уж любезен стал, так угодлив, что даже противно. Йоргена, к великому его смущению, стал звать «отец родной», хоть тот ему не то что в отцы, в сыновья не годился – разве что во внуки.

Но была в этой перемене и положительная сторона в виде четырех матрасов, набитых свежим душистым сеном. Так что спать на холодном каменном полу постояльцам не пришлось.

Впрочем, спать им вообще почти не пришлось. Хотя разместились с большим удобством и заснули почти мгновенно. Но очень скоро настало пробуждение, и было оно более чем странным.

Снился Йоргену очень приятный сон. Будто бы плавает он в море, и не привычные с детства холодные волны Нифльгардского залива качают его, а теплые и ласковые, какие бывают у берегов благодатной Силонии. Они плещутся, шуршат, накатывая на усыпанный мелкой галькой берег, в воздухе пахнет солью и водорослями, солнце светит сквозь легкую дымку, чайки кричат над головой – хорошо! Правда, не совсем понятно, зачем было лезть в воду прямо в рубашке и штанах, без одежды было бы куда сподручнее. Но ведь это всего лишь сон, а во сне часто происходят забавные нелепицы. Те же чайки, к примеру, злые, скандальные птицы, это всем известно. Но разве станут они наяву кричать человеческими голосами «Ай-ай! Тьма побери! Что за безобразие?!! Что за свинство такое?!» Нет, не станут. А во сне все возможно…

Тут одна из чаек, шмыгнув над самой головой, больно задела его крылом по носу… и он проснулся. Точнее, попал в новый сон, еще более странный.

Морские просторы исчезли, вместо них появилось темное помещение форта, то самое, где Йорген со спутниками своими в эту самую минуту находился наяву. Но теперь оно чуть не до половины своей немалой высоты было заполнено соленой морской водой! Он плавал в ней, лежа на спине, и вздувшиеся матрасы плавали рядом, и три человека барахтались, отплевываясь и бранясь.

– Нет, вы только посмотрите! Этот сурок даже на плаву ухитряется спать! А еще смеет жаловаться на свои нервы! Да они у него, как канаты корабельные! – раздался над ухом знакомый голос Черного Легивара.

Другой голос, обеспокоенный:

– Надо его разбудить, не дай бог, потонет! Смотрите, как бы в матрасе ногами не запутался!.. Мельхиор, оттащи матрас, тебе ближе… Йорген, друг мой, право, не стоит сейчас спать! Проснись!

Из темноты протянулась рука, тряхнула его за плечо.

Ланцтрегер томно улыбнулся – приятно, когда друзья так трогательно о тебе заботятся, но разве во сне можно утонуть? Или НЕ ВО СНЕ?!

– Я сплю, да? – решил уточнить он. – Сплю и вы втроем мне снитесь? Как мы плаваем…

– Нет, ваша милость, отец родной! – яростно опроверг бакалавр. – Мы тебе не снимся. Мы очень даже наяву плаваем. Видно, Всемирный потоп наступил и воды морские поглотили сушу! Этот окаянный форт затопило до середины, надо как-то выбираться наверх… Капрал! Капрал Хоппе, немедленно спусти лестницу, старый негодник! Постояльцы тонут!!! Ах, Тьма побери, лошади-то наши теперь погибли все!

Вопли его, гулко отразившиеся от каменных стен, пробудили Йоргена окончательно.

Да, все это было НАЯВУ!

Внутри башни, как в колодце, стояла темная вода, пахло солью и тиной. Полная луна глядела в одну из полузатопленных прорезей-бойниц, и от нее по воде тянулась узкая мерцающая дорожка. Йорген проплыл по ней, выглянул наружу.

Он ожидал увидеть загубленный потопом мир: вершины деревьев, торчащие над бескрайней морской гладью, лесное зверье, спасающееся вплавь…

Нет, не увидел! На улице все было как обычно: бревенчатый частокол вокруг форта, светлая на фоне темной зелени дорога, стрекотание цикад в траве, бледнолицый шторб, топчущийся у ворот в напрасной надежде поживиться свежей кровушкой… Что за наваждение?! Если нет никакого наводнения, откуда в башне столько воды? И главное, как же она не выливается через бойницы?! По всем законам природы ей полагается вылиться – нет, не хочет! Похоже…

Желая проверить свою догадку, ланцтрегер нырнул. Нашарил – так и хочется сказать «на дне» – на полу крышку лаза, сдвинул засов, открыл, с трудом преодолев сопротивление водной толщи… И ничего не произошло. Не забурлил водоворот, мощный поток не устремился вниз, на головы всхрапывающим во сне лошадям, не повлек за собой людей и матрасы. Вода решительно не желала покидать второй этаж форта!

Воздух в легких кончился, Йорген всплыл, оттолкнувшись ногами от пола. Вынырнул шумно и потом долго отфыркивался – успел-таки нахлебаться.

– Мы уж собрались нырять следом. Думали, ты потонул, – недовольно заметил Легивар. – Вместо того чтобы русалкой резвиться в волнах, лучше бы подумал, как нам выбраться отсюда. Этот старый шторб Хоппе даже не думает просыпаться и нас спасать, похоже, он изрядно принял на ночь! Не знаю, как вы, а лично я до утра на плаву не продержусь! Пойду ко дну вместе с остальным миром.

– Ничего подобного! – опроверг Йорген оптимистически. – Не пойдешь. В смысле, может, и пойдешь, но не со всем миром. Никакого потопа нет, затоплен только наш ярус. В конюшне сухо, на улице тоже. Это какое-то колдовство, и оно касается только нас… хотя… Надеюсь, капрал Хоппе не потонул там, наверху? Что-то его совсем не слышно.

Нет, капрал не потонул. Он даже соизволил пробудиться и спустить начальству лестницу, кряхтя, охая и причитая по-бабьи: «Ох беда, ох горюшко какое, промокли совсем добрые господа, насквозь промокли, ниточки сухой не осталось!»

– Зачем вообще было ее убирать? Хоть уцепиться было бы за что! – Легивар был в дурном настроении и ворчал как старый дед. – Ты подозревал, будто мы ночью полезем тебя грабить?

– Никак нет, ваши милости! – очень браво отрапортовал тот, будто и не дрых беспробудно пару минут назад, будто и не стоял под крышей башни такой злой винный дух, что опьянеть можно было, надышавшись. – Привычка, ваши милости! Разный народ случается в наших краях! Не подумал, простите дурака! Впредь не повторится!

Ладно, простили.

– Осмелюсь спросить, а почто водищи столько? Неужто потоп приключился? Вот ведь стихия! Да, стихия! – Похоже, смотритель форта страшно гордился, что знает такое ученое слово и умеет его к месту употребить.

– Нет никакого потопа, это всего лишь колдовство, – ответил ланцтрегер ворчливо, ему передалось настроение Легивара. Должно быть, это из-за холода. Там внизу, в воде, было тепло и хорошо. Но сидеть в мокрой одежде на сквозняке, гуляющем под крышей (хоть и сложили ее из камня, но и в ней предусмотрели бойницы), оказалось не так-то приятно, впору обратно прыгать. – Объясни, что за безобразие? Что за магию ты развел здесь, в казенном помещении? Сущее попустительство! Как тебя только на службе держат?

– Виноват! Не могу знать! Это не я, ваша милость, оно само! Девами Небесными клянусь – само! Никогда прежде такой напасти не приключалось, к нам даже гайсты не залетают! Добротное строение, хвала господину нашему махтлагенару Сигебанду и папеньке вашему, господину Рюдигеру!

– О! А отец твой тут при чем?! – удивился Кальпурций, услышав.

– Так форты эти и на наши средства ставились, – пояснил Йорген. – Одному Моосмоору в те годы не по силам было такое масштабное строительство, половину оплачивал Норвальд.

– Да уж, не больно-то вы расщедрились! – Воинственное настроение Легивара не покинуло, ведь он тоже замерз. – Выстроили каземат, в каком и каторжников жалко держать, не то что почтенных странников. Могли бы хоть на лежанки раскошелиться!

– Право же, не стоит… – начал Кальпурций примиряюще, ему казалось, язвительные речи бакалавра должны смертельно оскорбить сына владельца Норвальда. Но тот неожиданно просиял, будто услышал что-то удивительно приятное.

– Друг мой, обещай, что непременно скажешь то же самое, слово в слово, моему отцу, когда вы в следующий раз встретитесь. Нет, не обещай – клянись! Второй Девой клянись. А лучше всеми сразу.

– Ну вот еще выдумал! Глупости какие! – отчего-то очень смутился бакалавр.

А хейлиг Мельхиор покачал головой, ведь это большой грех – клясться божественным именем всуе. Хорошо, что господин маг не поддался искушению. Да, как ни печально, но в его милости ланцтрегере Эрцхольме темная сторона очень сильна!

В хозяйстве капрала не нашлось ни сменной одежды, ни достаточного количества одеял. Сняв и разложив сушиться все, что позволяли приличия, несчастные постояльцы сгрудились под одним, серым и колючим, покрывалом, да так и просидели остаток ночи, тщетно пытаясь хотя бы задремать.

Полуголыми, продрогшими и злыми застал их рассвет.

– Ну все, пора как-то выбираться отсюда, – объявил Йорген, истомленный ожиданием больше, нежели холодом и сыростью. – Сейчас я нырну, найду наши мешки и сброшу их в конюшню. А вы выкиньте одежду из окна, чтобы лишний раз не мочить, и ныряйте следом. Все умеют нырять?

– Да! – бодро откликнулись силониец с бакалавром.

– Нет! – пискнул хейлиг. – Я только поверху могу плыть.

– Ладно, я за тобой вернусь, – обещал Йорген и направился к лазу.

– Ай! Ай, ваши милости! А как же я? Со мной, грешным, что станется?!

– Тоже нырять не умеешь?

– Умею, как не уметь! Дык ведь нельзя же каждый раз-то! Я уж пожилой человек, у меня спина нездоровая, сырости не любит. А зима придет? Замерзнет вода, вовсе ход перекроет!

Ланцтрегер поморщился с легкой досадой, ему совершенно не хотелось вникать в служебные затруднения нижних чинов.

– Так, а от нас ты чего ждешь?

Капрал потупился. Смущенно поскреб пятерней волосатую грудь, проглядывающую в обтрепанную и рваную прорезь ночной рубахи. С ноги на ногу потоптался. Пару раз скорбно вздохнул, типа пожалейте сиротинушку. Наконец осмелился, сказал:

– Ведь вы господа большие, важные. Наверняка и тайным наукам обучены. Вот кабы вы воду эту взад расколдовали, так я бы за вас всю жизнь богов молил, каких пожелаете – хоть Дев Небесных, хоть другого кого… А?

Йоргену очень хотелось ответить резко, но воздержался. Чины чинами, а все-таки Хоппе был человеком пожилым, не стоило его обижать.

– Наружу выберемся – посмотрим, что можно сделать, – холодно обещал он. – Но особенно на нас не рассчитывай, это очень сильное колдовство, мы прежде не встречались с таким… – Он нагнулся над лазом, собираясь лихо нырнуть. Хорошо, не успел, не то лежать бы ему внизу со сломанной шеей. – О! Да его нет больше, само пропало! Вся вода ушла! С ума сойти!

В самом деле, от ночного потопа на втором ярусе и следа не осталось – ни самой маленькой лужицы, ни сырости по углам. Совершенно сухие матрасы кучей валялись под лестницей – видно, прибило туда ночью. Внезапно высохла и одежда пострадавших, холодная и волглая всего минуту назад. Вот чудеса!

– Ну, раз вода ушла, можем и мы уходить спокойно, – свесившись вниз и лично убедившись, что Йорген говорит правду, благосклонно кивнул Легивар. Он был очень доволен, что нырять не придется, и еще больше – что отпала нужда в колдовстве.

– Ай! А вдруг оно к ночи опять воротится?! Вы бы уж поколдовали, ваши милости! Чтобы уж наверняка! А?

Маг вновь помрачнел, но его выручил Йорген.

– Вот когда «воротится», тогда и колдовать надо, – назидательно молвил он. – А мы торопимся и не можем тут у тебя рассиживаться две ночи подряд. Но не печалься, солдат. Завтра мы будем в Зайце, и я лично распоряжусь, чтобы тебе прислали хорошего колдуна. Девами Небесными клянусь не позабыть!

На том и расстались. Старый капрал вроде бы остался доволен.

– Что же это могло быть? – принялся гадать Йорген на первом же привале, затеянном ради позднего завтрака: утром так спешили покинуть странный форт, что ускакали голодными, и к полудню решили наверстать упущенное, перекусить вареной колбасой, предусмотрительно припасенной накануне в одном из встречных сел. – Такое странное колдовство, и главное – вовсе бессмысленное! В жизни не слышал ни о чем подобном!

Да, удивляться было чему. Любое магическое действие, даже самое простое вроде сглаза или порчи, требует от чародея затраты немалых сил. Вот почему оно никогда не бывает бескорыстным, обязательно преследует какую-то цель: либо для личной пользы колдуна совершается, либо на заказ, за плату. Просто так, из любви к искусству, не колдует никто. Это было бы столь же нелепо, как если бы сапожник вдруг принялся тачать сапоги и тут же выбрасывать свои изделия в помойную яму или гончар сразу после обжига разбивал бы всю посуду молотком.

Так кому же в голову могло прийти потратить даром уйму сил на такое сложнейшее действо, как материализация бесформенной субстанции? Какая выгода может быть от того, что в забытом богами махтлаге среди ночи один из ярусов придорожного форта вдруг заполнится водой, с тем чтобы на рассвете вновь стать совершенно сухим? Ответ абсолютно ясен: выгоды никакой, и ни один здравомыслящий маг подобной глупости совершать не стал бы. Однако свершилось – как хочешь, так и понимай!

– А вдруг это происки еретиков?! Вдруг они проведали о нашей миссии и решили нас утопить?! – Первым предположение высказал Мельхиор, и оно его здорово напугало.

– Какая глупость, – откликнулся маг. – Во-первых, откуда они могли что-то «проведать»? Разве мы говорили о том с посторонними? А может, это твои любимые Девы их надоумили с нами расправиться, чтобы мы не мешали присоединять наш мир к дивному Регендалу?

Нежное лицо молодого хейлига пошло красными пятнами, он был вне себя от кощунственных слов черного мага.

– Что ты! Это невозможно! Девы Небесные не станут потворствовать еретикам!

– Ну, значит, им про нас ничего неизвестно.

– А если они нашли нас через яйцо? Решили наказать воров, присвоивших чужую собственность?

На самом деле Йорген был далек от мысли о причастности еретиков к их странному приключению, просто решил поддержать Мельхиора – слишком уж суров был с ним Легивар. И чего ополчился на несчастного парня?

– Ну-ну! Покуда моосмоорские виноторговцы творили в Эрнау гнусное колдовство, многократно умножающее грехи этого мира и отдаляющее наступление светлого будущего, еретики были совершенно спокойны. Но стоило нам прекратить безобразия и спрятать артефакт в мешок, как те на нас набросились. Где тут логика? Но! – Тут он назидательно поднял палец. – Но даже если бы вы были правы – в любом случае есть множество других способов умерщвления врагов, куда более примитивных и действенных, чем ночные купания в теплой воде. Нет, я абсолютно убежден, что еретики тут ни при чем! Больше всего случившееся походит на спонтанное проявление чар.

– Разве такое бывает? – удивился силониец.

Будучи сыном государственного судии, он получил великолепное образование в родной Аквинаре, постиг основы множества наук и с началами теоретической магии был знаком. Но о том, чтобы колдовские чары проявлялись сами собой, без участия колдуна, слышал впервые.

– А как же! Конечно, бывает! – тоном великого специалиста ответил другу Йорген. – Вспомни закон Деккиора – Вальтиалла об одноименных артефактах и магическом резонансе – мы недавно говорили о нем. Вот тебе хрестоматийный пример спонтанного проявления чар: никому даром не надо, чтобы артефакты меж собой взаимодействовали и творили бог знает что, но происходит неуправляемая реакция, и колдовство совершается само собой, не по воле колдуна, а зачастую вопреки ей.

– Ах, друг мой, каким же ученым и премудрым ты стал за минувший год! – умилился силониец, но в голосе его ланцтрегеру почудилась ирония. – Беда в том, что у нас при себе нет одноименных артефактов.

– Нет, не беда. Этот пример не единственный. И артефакты у нас есть, неважно, что разноименные. Согласно закону Гадаура «скопление особо мощных магических артефактов в магически обособленном пространстве в количестве трех и более может привести к непроизвольному взаимодействию оных промеж собою с возникновением эффекта спонтанных чар»! – Да вот так прямо и выдал, без запинки, как по писаному!

Тут не только силониец – сам бакалавр восхищенно присвистнул:

– Йорген, ты непредсказуем! Помнишь дословно сложнейшие постулаты высшей магии, а такую житейскую ерунду, как применение жабьей икры или перечень клятв, запомнить не в состоянии!

– Все потому, что мой разум не ищет легких путей! – ответил ланцтрегер важно, ему это только что в голову пришло.

Но пути путями, а закон Гадаура в их случае сработать никак не мог. Испещренную снаружи и изнутри всеми мыслимыми охранными символами башню можно было с определенной натяжкой признать «магически обособленным пространством». Но необходимого числа артефактов у друзей при себе точно не имелось: вместо «трех и более» – всего два, из которых только один – Жезл Вашшаравы – обладал достаточной мощностью. Яйцо же было артефактом средненьким, заурядным, несмотря даже на то, что его, может быть, сами Девы Небесные снесли. От такого не приходится ждать спонтанных чар…

В общем, эта ночная загадка осталась неразгаданной. Что ж, не первая и, вероятно, не последняя…

Глава 15,

или Второй сон Йоргена фон Рауха

Стократ блажен, кто может сном забыться
Вдали столиц, карет и петухов!
Но сладостью веселой ночи снов
Не думайте вы даром насладиться…

А. С. Пушкин

А чудеса продолжались.

Ночевка в гостином дворе города Зайца прошла спокойно, если не брать в расчет троих пьяных столичных землемеров, что до полночи орали за стеной и даже пытались драться. Почему «пытались», а не «дрались»? Да потому что для настоящей драки необходимо, чтобы участники как минимум могли стоять на ногах, а желательно еще и двигаться более или менее упорядоченно и целенаправленно. Землемеры же к моменту, когда промеж ними случилась размолвка, успели достигнуть того состояния, когда ноги оказываются разумнее головы и дают понять, что для всех будет лучше, если они временно откажутся служить своему беспутному хозяину. Иначе одной Тьме известно, куда заведут его одурманенные выпивкой мозги.

– Уж не останавливались ли они в замке Эрнау? – задался вопросом Йорген, невольно вслушиваясь в пьяные вопли – хотелось отвлечься и заснуть, но никак не получалось, уже злость брала! – Давайте я схожу и убью их?

– Не стоит, душегубство никого не доводит до добра! – поспешил возразить благородный силониец. Правда, беспокоила его не горькая участь убиенных, а дальнейшая судьба их убийцы. – Не хватало еще на каторгу загреметь! Куда у вас ссылают – на галеры или в рудники? – Поскольку речь шла о преступлении против простолюдинов, смертная казнь душегубу вроде бы грозить не должна была, хотя кто знает, что говорят на этот счет законы Эренмарка?

– Не переживай, – утешил друга Йорген. – Ничего мне за них не сделают, волос с головы не упадет. Я же при исполнении! Скажу, что они были одержимы яичным колдовством… – Тут Легивар с Кальпурцием переглянулись и прыснули. – Нет, а как его еще назвать? Ну пусть будет еретическое колдовство или винное. Главное, что никто не усомнится в моих словах. Получится, что я не преступление совершил, а благое деяние.

– Тем более, – не сдавался Кальпурций. – Раз ты облечен таким доверием – грешно им злоупотреблять, благородные люди так не поступают.

– Ну хорошо, – с наигранным неудовольствием согласился Йорген, который на самом деле вовсе не собирался никого убивать, просто болтал глупости, срывая раздражение. – Я проявлю благородство и смирение. Пусть живут. – И многозначительно добавил: – Пока.

В этот момент драчуны как раз поддали жару – загрохотали в стену, и Легивару подумалось, что ланцтрегера силониец отговорил преждевременно. Хотя…

– Отчего бы тебе не приказать хозяину, чтобы просто вышвырнул буянов на улицу?

– Ночью? Тогда уж лучше сразу убить.

– Да? Ну ладно. Потерпим… А подпола тут нет?

– В подполах ночью бывают гайсты. Вселиться в пьяного им проще всего.

В общем, решили терпеть и терпели до тех пор, пока пьяные не помирились. И так они обрадовались своему примирению, что принялись нестройным хором орать известную в народе песню «Провожала меня баба до калитки».

Тут уж Йорген не выдержал. Может, в другой ситуации, если бы с ними не было хейлига Мельхиора, он проявил бы большую снисходительность или просто поленился бы встать. Но через тонкие перегородки между комнатами до ушей невольных слушателей долетало каждое слово упомянутого фольклорного шедевра. И Девам Небесным совсем ни к чему было слушать подобные гадости. Потому что «провожание», о котором пелось в песне, одними только «поцелуями у ворот» отнюдь не ограничивалось, и что именно творили «милые» «на глазах всего села», описывалось подробнейшим образом, в выражениях самых разухабистых. У обитательниц горных садов дивного Регендала, должно быть, ушки в трубочку сворачивались, если только они вообще понимали, о чем идет речь.

Пришлось вставать и идти.

Дверь выносить не понадобилось – была не заперта. Землемеры полулежали рядком у стены в обнимку, орали немелодично и раскачивались в такт. Беда в том, что «такт» у каждого был свой, поэтому певцы то и дело стукались головами; это, впрочем, не мешало их творческому порыву. Они и вошедшего-то заметили не сразу, только когда тот склонился над ними и заорал прямо в ухо: «Молчать!»

– А? А т…ты кто такой? – пробормотал самый старший из землемеров, мужик лет сорока, с розовой лысиной и седоватой козлиной бороденкой. – Кто т…такой, чтоб указывать к…казенным служашшим?!

Сначала Йорген хотел просто представиться: ланцтрегер такой-то, начальник Ночной стражи – обычно должность его производила большое впечатление на обывателей, что трезвых, что в подпитии. Но тут же передумал – скучно показалось. Вместо этого он вытаращил желтые свои глазищи, чтобы заметнее был их нечеловеческий цвет, протянул вперед руки с устрашающе-черными ладонями и пальцами зашевелил, как делают это над своей добычей благородные носфераты, но не настоящие, а те, которых уличные комедианты изображают в своих представлениях.

– Несчастные! – замогильно взвыл господин фон Раух. – Я – темная тварь, явилась по ваши пьяные души из мрачного Хольгарда! Мне велено умертвить вас за то, что вы оскверняете покой ночи своим богомерзким пением, противным Девам Небесным!

В общем, свалил в одну кучу и Тьму, и Свет – трезвый человек непременно удивился бы, с каких это пор мрачный Хольгард стал заботиться о благополучии обитателей дивного Регендала.

Но трое землемеров были слишком пьяны и слишком напуганы, чтобы рассуждать логически. Те двое, что помоложе, побелели, заклацали зубами и так вжались в стену, будто надеялись раствориться в ней. Они совсем потеряли голову от ужаса. А один из них – не только голову, но еще и человеческое достоинство – вонючая мутная лужа растеклась под ним. Йорген даже заволновался: уж не перестарался ли он? Как бы не померли парни со страха!

К счастью, пожилой землемер оказался человеком крепким и, судя по всему, бывалым, про таких говорят: не боится ни доброго бога, ни твари ночной. Нет, он тоже здорово перепугался, так, что наполовину даже протрезвел. Зато суть вопроса уяснил сразу, проблеял смиренно:

– А ежели мы того… не станем осквернять?

– Тогда живите, так и быть, – милостиво кивнула «темная тварь». И погрозила черным пальцем своим. – Но помните, ПОМНИТЕ!!! Чтобы ни звука до утра! СПАТЬ!!!

По этой команде все трое повалились набок, друг на друга, и захрапели так старательно и громогласно, что «ночного покоя» совсем не прибавилось. К счастью, они почти сразу заснули по-настоящему и стали храпеть гораздо тише.

Так что оставшуюся часть ночи наши друзья провели неплохо.

– Что ты такое им сказал, отчего они так скоро присмирели? – полюбопытствовал Легивар. Из собственного опыта общения с ныне покойным дедушкой он знал, как непросто бывает утихомирить разбушевавшегося выпивоху.

– Я сказал, что Девы Небесные в дивном Регендале огорчатся, услышав их непристойную песню, – почти не покривил душой Йорген.

Рассказывать спутникам о своей забавной выходке он не собирался – все равно не поймут, непременно начнутся разговоры о том, что подобает «людям нашего высокого положения», а что им, бедным, не подобает. Последнего почему-то всегда оказывается больше.

Колдун был удивлен.

– Неужели это их смутило?!

– Как видишь! – развел руками ланцтрегер, посмеиваясь про себя.

– Значит, души их не совсем еще погрязли во грехе, – с удовлетворением молвил хейлиг. – Я стану молиться за этих несчастных, дабы…

– Нет, – прервал его фон Раух. – Не нужно за них молиться, повремени. Как это ни прискорбно, но сейчас чем больше вокруг грешных душ, тем лучше для нашего мира.

…А поутру Йорген сбегал в местный муниципалитет, распорядился насчет колдуна, не будучи, впрочем, уверенным, что в таком маленьком городишке, как Зайц, найдется мастер, обладающий должным опытом и подготовкой. Он вообще не понимал, кому пришло в голову занести это убогое поселение с пятью грязными улицами, маленьким рынком и покосившимся из-за плохого фундамента храмом в реестр городов. Село – оно и есть село, и колдуна ему не полагается, только ведун либо знахарка… Ну это уже не его печаль, главное, клятву исполнил – можно с чистой совестью продолжить путь до следующего форта.

Вот там новое чудо и приключилось.

Форты были выстроены совершенно одинаково, в сумерках невозможно было бы отличить один от другого, и местность не послужила бы подсказкой – дорога на Перцау была удивительно однообразной, без каких-либо приметных мест, и так, по словам Йоргена, продолжалось до самых Рогаровых трясин. В тот момент, когда ланцтрегер колотил ногой в ворота второго форта (притом что рядом на веревке висел специальный деревянный молоток), Кальпурцию показалось на миг, будто они случайно перепутали направление и вернулись назад, к капралу Хоппе.

Но на стук вышел смотритель, и ясно стало, что никакой ошибки нет. Бесконечно длинный, изможденно-худой и удручающе-унылый человек в старом, но таком ухоженном, что хоть сейчас на парад, мундире ничего общего не имел с низкорослым и всклокоченным капралом Хоппе.

И матрасы постояльцам он выдал сразу, не дожидаясь, пока те перечислят свои чины и регалии. Но вид у него при этом сделался такой скорбный, будто от собственного сердца, с кровью отрывал набитые соломой мешки.

…И снова снился Йоргену чудесный сон. Он был дома, в родительском замке. Но не теперь, а в прошлом, еще до наступления темных лет… Да, он откуда-то совершенно точно знал: идет последняя мирная зима, больше такой славной зимы уже не будет, и сам он считаться ребенком перестанет – возьмет оружие и отправится убивать. Это будет скоро, совсем скоро. Но пока они с братом Фруте еще маленькие дети и счастливо возятся в глубоком, рыхлом снегу, что завалил накануне весь замок. Прислуга в Логове льва ленивая, расчищать сугробы никто особенно не спешит (тем более что хозяин, его светлость, как раз в отъезде, а хозяйка, светлая альва, любит природу нетронутую и за плохую службу не заругает), только от дворца к службам протоптаны узкие тропинки, и от этого весь двор похож на лабиринт.

Снег свежий, довольно липкий, и братья начинают возводить крепость из больших снежных шаров. То есть строит один Йорген, Фруте слишком мал, чтобы серьезно участвовать в деле, зато он лезет под ноги, и Йорген немного опасается закатать братца в шар. Но считается, что они работают вместе. Потом, не выдержав, к ним присоединяется Дитмар. Он целую четверть часа изображал из себя серьезного старшего брата, переросшего зимние забавы малышни. Но если эти неразумные младенцы представления не имеют о том, как нужно строить крепости, так кто же их научит, если не умудренный жизнью родственник?

Ну конечно, с Дитмаром работа пошла быстрее вдвое. Нет, втрое, ведь он был почти взрослым, отец говорил, «скоро женить пора». Шары он умел катать огромные, элля, наверное, в три. Крепость стремительно росла, все были счастливы. А снег все шел и шел, ложился тихо, укрывал белой пеленой земли Севера, еще не оскверненные Тьмой…

Только ленивых слуг не радовала эта белоснежная красота. «Да что же за напасть такая?! – ворчали они. – Так и сыпет, так и сыпет, должно быть, не кончится до самого утра! И холодища какая! Так и замерзнуть можно заживо!»

Тут Йорген почувствовал, что и вправду успел продрогнуть. Снег забился в сапоги, и ноги промокли, снег попал в рукава и таял там, растекаясь холодной жижей. Пожалуй, пора покидать двор. «Идемте домой», – сказал он братьям, но ответа не услышал.

Потому что проснулся.

Исчезло все: и замок, и двор, и крепость, оба брата, старший и младший. Вот только снег никуда не исчез. Он толстым слоем, сугробами, можно сказать, лежал на полу форта. И с потолка валился красивыми крупными хлопьями. И лежать на снегу в тонкой летней рубашке не было никакого удовольствия.

– О! Пробудился наш сурок! – констатировал Легивар с наигранной радостью. – Вот приятная неожиданность!

– Ну и незачем иронизировать, – проворчал ланцтрегер. – Я же не виноват, что у меня от природы крепкий и здоровый сон… Что, опять спонтанные чары приключились?

– Какое тонкое наблюдение! – Бакалавр снова был не в духе, и не станем его за то осуждать. По ночам людям нужны не загадки и чудеса, а отдых и покой.

И то и другое они обрели в конюшне. Почему-то очень не хотелось ночевать в одной комнате с мрачным смотрителем Хайтером. Он был вежлив и ненавязчив, но как-то неуютно становилось в его присутствии. «Если такой тип пройдет мимо стада коров, у них молоко скиснет прямо в вымени, – сказал про него Йорген. – Не хочу дышать с ним одним воздухом – вдруг это заразно? Право, с лошадьми нам будет веселее. Они же фыркают, будто смеются. А в комнате нашего «весельчака»[19], должно быть, мелкие поганые грибки растут по углам и толстый слой слизи, капающей из его унылого носа, покрывает пол.

– Правда? – удивился Мельхиор, он еще плохо знал Йоргена и не мог понять, когда тот серьезен, а когда начинает развлекаться. И то сказать, если на втором этаже идет снег, почему бы на третьем не водиться грибам и слизи?

– Нет, – честно признался ланцтрегер. – Это я для красного словца. Воображение у меня такое богатое. Образно мыслю, не обращай внимания.

– Хорошо, ваша милость, не стану, – смиренно согласился хейлиг…

Напрасно, ох напрасно они «не обращали внимания» на богатое воображение Йоргена фон Рауха, ведь часть разгадки крылась именно в нем.

Пошли Рогаровы трясины. И без того кривенький и чахленький моосмоорский лес совсем скривился и зачах, сошел на нет. Только мертвые черные стволы лежали меж кочек, и вывернутые их корни выглядывали из топи безобразными косматыми чудовищами. А кое-где над травой торчали макушки сухих елей – трясина поглотила их почти целиком. Болотище росло и ширилось, отгрызая от леса все новые и новые куски, затягивая свое царство обманчиво-веселой травкой. Ни цветочка, ни единого яркого пятнышка не было на этой ядовито-зеленой равнине. Тяжелый и жаркий воздух, пропитанный гнилостными испарениями, висел над ней.

Высокая насыпная дорога, которой так гордился Йорген, оборвалась. Бревенчатая гать протянулась через болота, ушла за горизонт. Новая, добротная гать – ею тоже можно было гордиться. Крепкие, надежные бревна были уложены поперек движения на хорошо просмоленные лаги и засыпаны слоем гравия, чтобы лошадям было удобно ступать – это вам не старый тростниковый настил! Умные люди должны понимать разницу и не иронизировать понапрасну. По-другому на топи строить просто невозможно, скупость ландлагенара Норвальда тут ни при чем.

…Скоро солнце поднялось высоко, и над болотом взвились черные комариные тучи. Легивару, городскому жителю, чуть дурно не сделалось, когда налетели комары. Он вообще терпеть не мог насекомых, особенно кусачих.

– А-а-а! Йорген! Чего ты ждешь? Нас сейчас заживо сожрут! Где твое обещанное нифлунгское колдовство?

– А вот не стану колдовать! – Йорген изобразил обиженного. – Зачем ты говорил дурное о моем отце?

– Ах, Девы Небесные! Вы только взгляните на этого любящего сына! Да ты сам как только не отзывался о родителе своем!

– Да! – сказал младший фон Раух гордо. – Я не всегда бываю хорошим сыном, и это моя беда. Но должен тебе сообщить. В чем угодно можно обвинить Рюдигера фон Рауха: натура у него вредная, характер вспыльчивый и сумасбродный, с детьми своими обращаться вообще не умеет и жен по молодости менял гораздо чаще, чем велят Небеса. Все это так. Но в скупости моего папашу еще никто и никогда не уличал!

– Тогда зачем ты требовал с меня клятву, чтобы я ему сказал об этом в глаза?

– Надеялся, ты станешь первым, кто уличит! – хихикнул Йорген. В последние дни он никак не желал вести себя серьезно.

– Ладно, – взмолился бакалавр, – согласен на все. Могу отзываться только хорошо, могу поклясться, что уличу в глаза, только избавь нас от этой летучей мерзости!

– Верно, друг мой, – поддержал мага Кальпурций Тиилл, энергично отмахиваясь. – Если ты ничего не предпримешь, мы все тут умрем.

– Ничего подобного, – принялся объяснять северянин. – Только если человека раздеть донага, привязать к дереву и так оставить… Все-все! Молчу! Колдую уже. Вот увидите, это замечательное заклинание. Оно сделает нас совершенно непривлекательными для насекомых. Они перестанут нас замечать, будто мы деревья или камни. Будут тучей кружить над нами, но ни один не опустится и не укусит. Сейчас… Только вспомню, как пишется руна эльхаз.

– О Небо! – простонал маг. – Ты до сих пор не выучил основные руны! За целый год в академии!.. Вот смотри, неуч! – Он взял палку и начертал необходимое.

– Спасибо, друг, – учтиво поблагодарил ланцтрегер. – Но ты неправ. Руны я выучил давно, просто немножко подзабыл из-за недостатка практики. Вот слушай: ис – лед или смерть, хагалаз – разрушение, наутиз – нужда, каун – виселица или чума, гагль – распятый на столбе, эйваз – защита, турисаз – врата, хагаль – неизбежная беда… – Все перечисленное он принялся вдобавок вычерчивать.

– Ты издеваешься, да? – взвыл бакалавр, с размаху шлепая себя ладонью по лицу, щека тут же окрасилась красным. – Оставь при себе свой набор некроманта! Займись наконец делом! Немедленно!

И Йорген занялся. Он все сделал правильно. Нужные руны вспомнил, нужные слова произнес и рукой взмахнул как требуется, а не как удобнее – именно из-за этой типичной ошибки многие юные, неопытные нифлунги ходили с распухшими до неузнаваемости лицами и зудящими волдырями по всему телу, становясь лакомым куском для летучих кровопийц. Но Веннер эн Арра, единственный внук конунга Нифльгарда, ее не допустил.

Тогда почему же результат оказался не совсем таким, как было обещано? Насекомые не перестали замечать свои жертвы и тучей над ними не кружили. Они просто пропали, все до единого. Не в том смысле «пропали», что исчезли таинственным образом, а в том, что передохли в один момент и посыпались вниз, покрывая серым налетом головы, плечи путников и темные крупы их лошадей.

– Ой! – сказал Йорген озадаченно. – Я этого не хотел! – Ему вдруг стало не по себе. Он не мог понять, в чем его оплошность. – Легивар, признайся, это точно была эльхаз? Ты не мог спутать?

– Не мог! – решительно отрезал тот. – Ты можешь перепутать буквы «а» и «б»? Нет? А я ни за что не перепутаю руны. Это исключено.

– Тогда я вообще ничего не понимаю, – вздохнул горе-колдун. Но тут же повеселел. – Впрочем, так даже лучше. Не будут зудеть над ухом, я этого терпеть не могу!

Он так и не вспомнил, что, прежде чем приступить к колдовству, отмахнулся от очередного комара, нацелившегося ему прямо в глаз, и бросил в сердцах: «А чтоб вам пропасть!» Друзей же его случившееся вообще не удивило. Они любили и ценили ланцтрегера Эрцхольма во всех его ипостасях, кроме одной: в качестве колдуна он им доверия не внушал. Пожалуй, это было справедливо.

Под вечер они, как водится, вышли к последнему форту. Не сожранные ни комарами, ни той тварью, что вылезала из болота на гать и сидела на бревне, свесив лапы. Ступни у нее были с перепонками, кисти рук – тоже. Рост тварь имела такой, что в положении сидя была как раз вровень с людьми. Тело ее было покрыто пупырчатой кожей нежно-зеленого оттенка, но лицо с выдающейся нижней челюстью и узко посаженными глазками оказалось почти человеческим, только очень противным. Натура, к сожалению, тоже. Увидев приближающихся всадников, она заползла задом подальше на дорогу, перекрыв собой движение. Перемахнуть через преграду с налету не удалось – кони не пожелали, стали на дыбы. Пришлось остановиться.

– Ага, попались! – сказало чудовище, но не на обычном северном наречии, а на благородном силонийском, каковое и в самой Силонии не было в простом обиходе уже много столетий, в наши дни его использовали исключительно для выражения высоких чувств и при молении богам. Кальпурций Тиилл даже вздрогнул, услышав звуки древней возвышенной речи среди глухих моосмоорских трясин. – Кто такие будете?

– А сам кто такой? – Йорген не пожелал отвечать напрямую.

Десять лет назад, когда в перерывах между боями с Тьмой леди Айлели начала учить пасынка древнесилонийскому (потому что всякий благородный человек обязан владеть прекрасным языком мудрецов и поэтов), малолетний фон Раух сопротивлялся страшно, увиливал, как мог, будучи твердо убежден: раз нет у него в голове (или, может, в сердце – кто знает, где они обычно водятся?) возвышенных чувств, то и выражать их не придется. Зачем же забивать несчастную голову тем, что не пригодится никогда в жизни? А вот и пригодилось – кто бы мог подумать?!

– Мое имя ничего вам не скажет, смертные! – гордо заявило чудовище. Но потом все-таки снизошло: – Я – Фалеоаким.

– Очень приятно, – машинально кивнул ланцтрегер, мысли его были заняты важной проблемой.

Он старался решить, подлежит данная тварь обязательному уничтожению или пусть живет. А если все-таки подлежит, то как именно нужно ее убивать, потому что больно уж здорова?.. Ну ладно, это уж как-нибудь справимся, убивали и не таких. Но этот Фалеоаким пока вроде бы ведет себя мирно. Долг обязывает стража уничтожать тварей темных, притом угрожающих людям, а не реликтовых природных. Про таковых в уставе ничего не сказано. Так стоит ли связываться и не проще ли договориться? К тому же она разумна, что само по себе бывает исключительно редко. Жаль губить такую редкость. Попытаемся договориться…

– Очень приятно. Так, может, ты нас пропустишь, Фалеоаким? Мы спешим.

– Нет, – ответило чудище. – Не пропущу. – И уточнило: – Без мзды – не пропущу. Какой мне в том интерес?

«Прямой. Может, жив останешься», – хотел ответить Йорген, но не стал. Сказал совсем другое:

– Какую же ты хочешь мзду?

– Богатую! Зря я, что ли, здесь сижу?

– А что именно и как много? – продолжал переговоры Йорген. Спутники его в ситуацию не вмешивались, справедливо полагая: раз ланцтрегер Эрцхольм – главный по чудовищам в этой стране, так пусть сам с ними и разбирается.

Фалеоаким надолго задумался. Видно, он и сам не знал, чего ему нужно.

– Я хочу… я хочу… О! Золота хочу!.. Нет, не хочу. Вкушать яства хочу, вот что!

Да, так он и сказал – «вкушать яства», потому что более подходящего синонима слову «жрать» в древнесилонийском не имелось. «Интересно, а есть в нем хоть какие-то ругательства? – подумалось Йоргену. – Надо уточнить у Тиилла. Никогда не знаешь, что и когда может пригодиться в жизни…»

– Да! Я голоден, я определенно голоден.

– И каких же тебе надобно яств, любезнейший? – Разговор начинал ланцтрегеру надоедать, и рука непроизвольно тянулась к мечу. Она лучше знала, как нужно поступать с тварями.

– А что у вас найдется при себе? – Похоже, болотный житель боялся прогадать. – А ежели нет ничего – так могу одного из вас или коня… Хотя конина – она жестковата, а мои зубы уж не те, что перед Тьмою…

– Повыпадали за десять лет? – сам не зная зачем, спросил ланцтрегер.

И тут чудище смерило его взглядом, полным презрения:

– Десять лет! Ха! Да разве я вам про последнюю Тьму толкую? Разве это Тьма была? Тьфу, а не Тьма! («О! – отметил про себя Йорген. – «Тьфу» в силонийском имеется!») Думается, и полмира народу не вымерло. Вот тысячу лет назад была Тьма так Тьма! Опустела земля наша матушка – выживших по пальцам считали. Да и сам я тогда здоровье потерял, конину с тех пор уж не ем… Так что у вас при себе из снеди-то? Или вон того, тихого отдадите? – Фалеоаким кивнул на хейлига – интересно, чем-то он его привлек? Вроде бы не толще других… ЧТО?!! Это зеленое страшилище было свидетелем ПРОШЛОЙ ТЬМЫ?!!

– Да подожди ты со снедью! – вскричал ланцтрегер. – Говори! После той Тьмы что было?! Свет был?

– Был, – серьезно кивнул Фалеоаким. – И скажу я вам, смертные, это было пострашнее Тьмы… – Его выпуклые светло-зеленые глаза затуманились. – Солнце белое, такое, что аж с голубизной. Или то не солнце вовсе… Ярко, так ярко, что больно смотреть. Воздух вроде бы непрозрачный от света стал, будто в тумане все. И как тени, как длинные тени ходят ОНИ. Ходят, собирают души… Страшно!

– Кто – они?!

Фалеоаким пожал узкими зелеными плечами:

– Откуда же мне знать, смертные? Меня они не нашли, я их близко не видел. Иначе не разговаривал бы с вами сейчас. Я в болоте лежал, издали подсматривал… А болота, помню, усыхали, усыхали от света небесного… И кто был в них, вместе с болотами своими усыхали, чтоб наружу не вылезать. Говорили, лучше так, чем душу ИМ отдать… Светлым теням… Ну так что? Кормить-то станете сироту? Сколько я в жизни натерпелся, а вам куска жалко для убогого, беззубого!

Накормили. Не хейлигом, конечно. Отдали почти все, что несли с собой: два пирога из Зайца, сколько-то вяленой рыбы. Фалеоаким остался доволен. На том и разошлись и к вечеру благополучно добрались до форта.

Правда, Йорген дорогой не переставал себя ругать. Надо было все-таки убить болотную тварь, а то повадится теперь требовать с проезжающих мзду человечиной, ведь не каждый возит с собой большой запас продовольствия – местным жителям, следующим из одного села в соседнее, это ни к чему… С другой стороны, вдруг они имеют за своих болотных тварей налоговые послабления, как норвальдцы – за горных троллей? В общем, сделаем вид, будто никакой твари не было…

Глава 16,

или Третий сон Йоргена фон Рауха

Нет! сон ему не радость, а мученье…

А. С. Пушкин

Третий форт от первых двух отличался заметно. Архитектура была та же, но материалом для его возведения послужил не камень, а бревна – иначе на болоте было нельзя.

Смотрителем здесь состоял некто Капзель, дядька приветливый до болтливости, зато чрезвычайно хозяйственный. Двор у него был ухожен лучше газона в королевском парке. На втором ярусе весь пол был устлан свежим душистым сеном – вались, добрый путник, и спи на здоровьице. Где-то в закутке, честно говоря незаконно пристроенном у задней стены, квохтали куры. А на первом ярусе, в одном из стойл, обнаружилась целая корова, большая, толстая и рыжая, по кличке Кримхильда.

– Так звали мою первую жену, – охотно пояснил Капзель, хоть у него никто и не спрашивал. – Не ту, что покойница, а ту, что за восемь лет до Тьмы сбежала от меня с младшим управляющим богентрегера фон Варда. Тоже в теле женщина была… А я так рассудил: чего месту пустовать? И мне хорошо, и господам проезжающим: всегда молочко свежее имеется, и сливочки, и яички… ой! – Он сообразил, что проболтался о курятнике, который полагал надежно скрытым от посторонних глаз. Туговат на ухо был капрал Капзель и не подозревал, что сами птицы мгновенно выдавали его тайну.

Но его милость ланцтрегер Эрцхольм сердиться не стали. Наоборот, собственной рукой выписали бумагу, в коей незаконное строение узаконили, – дескать, Ночная стража возражений не имеет. Тут глаза Капзеля алчно сверкнули.

– Ваша милость! А если я того… кут для свиньи сооружу тамочки, на задах? Ведь что за хозяйство без своей свиньи? А?

– Ну ты горазд, братец! – усмехнулся Черный Легивар. – Тебе палец протяни – всю руку оттяпать готов! Кошара для овец тебе не нужна, нет?

– Тоже можно, – с готовностью согласился капрал. – Овца – полезная скотина. От нее ведь что? От нее шерсть! Я бы бабам в село отдал, велел одеяла выстегать. Потому как холода у нас зимою стоят лютые, господам постояльцам неудобства доставляют. С одеялами им бы легче было. Так что от кошары мы не откажемся.

– А сарайчик для козы как же?

– Что ж, и от козы польза была бы, главное, чтобы Ночная стража не стала возражать…

«Ночная стража» не возражала. Она веселилась от души.

Хоть и утомились путники за день, но вечером долго лежали без сна. Рассказ Фалеоакима никак не шел из головы – беспокоил, не давал уснуть.

– Интересно, что это за «тени» такие? – видя, что спутники его все равно не спят, а возятся и вздыхают, принялся размышлять вслух Кальпурций Тиилл. – Ни о чем подобном никогда не слышал и в книгах упоминания не встречал. Отчего так? Ведь были же люди, пережившие Свет? Почему они не оставили никаких свидетельств?

Ему с готовностью ответил Йорген:

– Тени – это какие-то светлые твари. Видимо, погибали все, кто сталкивался с ними непосредственно. В свидетелях остались только болотные жители вроде Фалеоакима, сумевшие краем глаза что-то подсмотреть. Но эти существа книг не пишут.

– «Светлые твари» – так не говорят, – возразил хейлиг робко. – «Тварь» – злое слово, а Свет несет добро…

– То есть ты, хейлиг Мельхиор, собрался спасать наш мир от Добра? – ехидно уточнил ланцтрегер.

– Я… я не знаю… – сник хейлиг. – Я совсем ничего не могу понять…

Йоргену стало жалко парня, у которого, можно сказать, все жизненные устои рухнули. Он перестал насмешничать.

– Знаете, о чем я последнее время думаю? А что, если Добро и Зло тут вообще ни при чем? Просто делят наш мир меж собой некие неведомые силы, а чтобы не передраться друг с другом, делают это по своим, скрытым от нас, правилам. Если это своего рода игра, вроде вольтурнейских шашек: ход черных, ход белых…

– Да… – задумчиво протянул маг. – Мне это тоже приходило в голову. Для нас так было бы проще. Неприятно думать, что мы воюем с Добром.

– А что? – обрадовался силониец. – Если игра ведется по правилам, они должны быть едины для Тьмы и Света. Значит, можем проводить смелые аналогии. К примеру, раз у Тьмы было воплощение… – При этих его словах Йорген заметно вздрогнул. – …оно должно быть и у Света… – Кальпурций осекся, взглянув на северянина: дальнейшие звенья этой логической цепи касались именно его.

– Ладно, выкладывай до конца, – горько вздохнул ланцтрегер, он уже все понял.

Кальпурций шумно вздохнул, собираясь с духом: нелегко говорить в глаза лучшему другу такие вещи.

– Воплощением Тьмы был Фруте фон Раух, наполовину светлый альв. Воплощением Света может оказаться… ох… – Он никак не мог решиться.

– …его брат, наполовину темный нифлунг. Логично, – закончил мысль ланцтрегер. Он постарался улыбнуться, но вышло криво и неестественно. – Ничего, я уже привык считаться Воплощением. А Света или Тьмы – какая разница… Интересно, меня надо будет убить или необязательно? Хотя нет, обязательно. Иначе как доказать греховность нашего мира?

– Йорген, перестань! – Красивое лицо силонийца болезненно исказилось, он уж и не рад был, что затеял этот разговор. – Все это лишь наши домыслы. Воплощения может не быть вовсе, или окажется им кто-то другой…

– Кто именно? – скептически усмехнулся Йорген.

Он все для себя решил и уже не верил в счастливый исход. Братья фон Раух оказались ключевыми фигурами в игре Тьмы. Тогда таинственным высшим силам показался забавным такой расклад: обратить светлого во мрак, противопоставить ему темного от природы и посмотреть, что получится… Впрочем, это тоже лишь домыслы. Но если они верны, надо ожидать, что Свет захочет использовать те же фигуры. Только задачка будет обратной: темная тварь играет на светлой стороне, и кто-то изначально светлый… нет, не Фруте – братец уже во Тьме по уши… а тот же Мельхиор, к примеру, он же хейлиг (только ему об этом пока не скажем, зачем пугать чувствительного парня раньше времени?), должен… должен… Да. А что он, собственно, должен? Убить Воплощение Света? Убить Йоргена, потому что тот своего брата не убил? Но разве может стать дивным Регендалом мир, где люди так жестоки друг к другу? Не убивать Воплощение Света? Но какой в том смысл, раз они оба на одной стороне? Один приятель не стал убивать другого – разве такая малость может служить поводом для того, чтобы населять мир праведными душами? Другое дело, если бы они смертными врагами были и вдруг проявили милосердие… Значит, это не Мельхиор, значит, должен нарисоваться новый персонаж. Может быть, из числа еретиков? Что ж, поживем – увидим… В любом случае ничего хорошего Воплощение не ждет. Оно непременно должно погибнуть, иначе мир канет во Свет. В том и состоит их главная задача: вынудить милосердного еретика пойти до конца, задуманное убийство совершить… Или не так? Или дилемма убить – не убивать будет стоять перед самим Воплощением? Еще того не легче! Второй раз тот же самый выбор! Но тогда он оставил брата в живых, остановив тем самым Тьму. На этот же раз придется кого-то убить, чтобы остановить Свет!.. Ах ты господи, как же все сложно! Йорген почувствовал, что запутался окончательно.

…А пока он предавался размышлениям, разговор шел своим чередом.

– Кто именно? – усмехнувшись, спросил Йорген, и Легивар тут же ответил не без тайного злорадства:

– Да тот же Мельхиор, к примеру! – В отличие от Йоргена, бакалавр не имел намерений щадить чувствительного парня. – А что? Он хейлиг старой веры, значит, главный противник еретиков. И видения были именно ему наверняка неслучайно. Да. Хенсхен, не хочу тебя огорчать, но ты имеешь все шансы оказаться Воплощением Света.

Нежное лицо молодого человека побледнело, и голос его вдруг охрип. Но он постарался ответить твердо, с самоотверженностью, приличествующей его сану:

– Я готов. Если гибель моя должна спасти множество жизней – значит, так тому и быть.

Йорген на его ответ не обратил никакого внимания – он думал о чем-то своем, и очень неприятном, судя по всему: тонкое лицо его было отрешенным и бледным в свете луны, заглянувшей в бойницу, он чуть не до крови кусал губы. Силониец же посмотрел на родственника с уважением, одобрительно кивнул и хлопнул по плечу как равного.

Но Черному Легивару почему-то доставляло удовольствие издеваться над бедным юношей. Вот раздражал он его, и все тут! Никаких поводов не давал – но раздражал. Хотелось говорить гадости, а он не привык отказывать себе в своих желаниях.

– Но как же ты пойдешь против Дев, которым призван служить? Если помешаешь им расширить личную резиденцию, вряд ли они после этого станут тебя любить.

Хейлиг утомленно прикрыл глаза. Повторил в который раз уже, в сотый, наверное:

– Девы Небесные тут ни при чем, я в этом совершенно уверен! Еретики их оболгали. Мало ли на свете других богов, желающих расширить владения?

– А ведь он прав! – вдруг воскликнул Кальпурций. – Свет приходил тысячу лет назад, теперь нам это доподлинно со слов очевидца известно. Но в те времена Девам Небесным еще никто не поклонялся, этой вере от силы лет семьсот!

Увы, мага его слова не убедили.

– И что? Девы в ту пору наверняка уже успели появиться на свет и вовсю правили дивным своим Регендалом. Просто смертные тогда еще не научились поклоняться им. Это боги рождают веру, а не вера – богов.

– Я знал людей, которые с тобой поспорили бы, – тихо пробормотал силониец.

Легивар на это только плечами пожал: мало ли разных ересей на свете, стоит ли их обсуждать?

– Давайте уже спать, а? – жалобно попросил Йорген. – Не то у меня последний ум треснет! Все Девы с Воплощениями в голове перемешались, жить уже не хочется через них!

– Судя по тому, как ты выражаешься, он у тебя уже треснул, – заметил бакалавр скептически. Он не любил, когда ланцтрегер фон Раух, получивший прекрасное образование и должное воспитание, вдруг переходил на грубую и неправильную речь простонародья. Ему это не шло.

Понятно, что после таких «веселых» бесед на ночь глядя ничего приятного Йоргену пригрезиться не могло. Да еще мысли полезли в голову совсем неподходящие: стал думать о несчастных древних тварях, погибших вместе со своими болотами, – каково им пришлось? Страшно представить! Как-то в далеком детстве Йоргену довелось прятаться от шторбов в яме с жидким навозом, а потом много часов подряд шагать через поля, продуваемые всеми ветрами. Он помнил, как больно стягивала кожу подсыхающая навозная жижа, как он ревел тогда (благо не было рядом никого, кто мог уличить его в недостойном поведении). Что же чувствовали бедные создания, засыхая ЦЕЛИКОМ?! И как же страшен был Свет, если ему предпочли такую жуткую гибель?..

Внизу, на первом ярусе, шумно вздыхала корова и лошади вторили ей всхрапами. Сквозь неплотно прикрытый лаз, как нарочно, крепко тянуло свежим навозом. Йорген знал, от отцовых кнехтов слышал, что многие простые люди ничего против этого запаха не имеют, даже наоборот, он кажется им едва ли не приятным, рождает ассоциации с мирной жизнью, покоем и семейным достатком. Но у ланцтрегера фон Рауха это теплое вещество рождало совсем иные, мучительные ассоциации. Он понял, что заснуть в эту ночь не удастся вовсе… И вдруг обнаружил, что не в форте лежит, бок о бок с друзьями, а стоит один-одинешенек и без оружия посреди широка поля, и небо над его головой совсем уже темное, даже звезды проблескивают, и только на западном горизонте еще светится узкая розовая полоса, сдерживающая ночных тварей в узде. Вот сейчас погаснет она – и полезут!

Нельзя сказать, что он так уж сильно испугался. Во-первых, сообразил, что это все-таки сон. А во-вторых, ему на глаза попался добротный осиновый кол, услужливо торчащий из земли эллях в двадцати к северу. (Только не подумайте, что Йорген фон Раух был таким великим знатоком, что умел различить породу древесины на расстоянии десяти шагов. Просто он знал, что это не простая палка, а именно осиновый кол, состоящий на вооружении Ночной стражи королевства, – так часто бывает во сне.)

Желая как можно скорее обезопасить себя, он подскочил к находке, дернул. Сначала слегка, потом сильнее и сильнее. Кол не подавался, крепко сидел в земле, будто корнями врос. Тогда он налег со всей мочи, принялся вышатывать упрямое оружие, валить, упираясь ногами в рыхлую пашню, налегая всем телом, тянуть, обдирая ладони о шершавую поверхность…

И добился своего! Упрямый кол с хлопком, будто пробка из бутылки игристого сомлетта, выскочил из земли… но не упал. Потому что следом за ним потянулось что-то, удерживающее его в вертикальном положении за самое острие. Йорген пригляделся… О ужас! Это была рука. Почти человеческая, пятипалая, но покрытая зеленоватой чешуйчатой кожей, украшенная обсидианово-черными когтями-ятаганами… и СОВЕРШЕННО СУХАЯ, мертвая.

Тут он понял все. Что не поле вокруг него простирается, не мирная пашня, родящая хлеб, несущая людям жизнь. Нет, это старое болото – мертвое, засохшее. И куда только подевалась рыхлая земля – твердая, потрескавшаяся корка броней покрывала его. А под ней, в окаменевших глубинах, лежали в позе зародыша сухие, сморщенные тела неведомых созданий. Тысячи и тысячи исковерканных мучительной смертью тел… Теперь он отчетливо видел их все, хотя корка не стала прозрачной, просто он научился смотреть сквозь нее.

Во сне люди часто ведут себя так, как никогда, даже под страхом пытки и плахи, не повели бы себя наяву. Вот и Йорген, вместо того чтобы сказать себе: «Ха! Подумаешь! Трупов мы разве не видали!» – и бодро зашагать прочь, делая вид, что страшная находка его вовсе не касается и ничего не затрагивает в огрубевшей душе бывалого вояки, принялся в панике, с визгом и плачем, метаться по полю, стараясь отыскать на нем хоть одно местечко, где под ногами не лежал бы мертвец. Но они были повсюду, повсюду!

А бегать почему-то становилось все труднее. Он бросил взгляд на собственные ноги – и не увидел их! Тело видел, ноги ниже колен – нет. Они не пропали никуда, были на месте, но увязли в… Девы Небесные!!! Этого не хватало!!! Исчезла твердая корка, растеклась гнусной навозной жижей! Он погружался в нее медленно, но неотвратимо, зыбкая зловонная масса затягивала его хуже Рогаровой трясины, влекла вниз, вниз, к мертвецам…

Он замер, боясь пошевелиться и ускорить свое погружение, он еще надеялся на чудесное спасение. И тут все небо, от края до края, вдруг озарилось ярчайшим белым светом. «Внемли нам, Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм! – раздался суровый женский голос с горних высей. – Ты грешен, Йорген фон Раух, ибо по средам всегда вкушал треску и сквернословил при дамах! Твоя душа недостойна дивного Регендала!» – «Я никогда в жизни не сквернословил при дамах!» – завопил Йорген отчаянно, насчет трески отпираться было бесполезно: грешен, вкушал. Но его все равно не стали слушать. Бесконечно длинная и очень шаткая осадная лестница возникла между небом и землей, и по ней, медленно перебирая ногами, протянув вперед бесплотные свои руки, стала спускаться длинная, непропорционально вытянутая тень. Она шла за ним! Она хотела вырвать из него душу и заточить внутрь магического яйца, чтобы томилась там вечно и исполняла чужие желания, питаясь единственно утренней росой!

Не выдержав такого кошмара, Йорген с воем повалился ничком, нырнул в густую навозную жижу – только она одна могла его спасти, вонью своей заглушить запах неправедно съеденной рыбы и сбить светлую тварь со следа!

О, это было ужасно! В нос, в уши, в рот хлынуло теплое, буро-зеленое, гадкое. Сразу стало нечем дышать. Здоровые инстинкты заставили спящего вскочить, кашляя и отплевываясь…

– Ах ты… – Йорген хотел выругаться крепко, но осекся, не посмел, напуганный собственным кошмаром. Ведь Девы Небесные – они, как ни крути, тоже дамы, и каждое слово, небрежно брошенное в присутствии их слуги, непременно достигнет их дамских ушей. Так что лучше уж воздержаться от брани…

Хотя сделать это было ох как непросто!

Никакой «светлой тени» в помещении, хвала упомянутым Девам, не обнаружилось. Исчезло болото с трупами, исчез кол, не было больше голосов. А осталось что? Навоз! Он никуда не делся, он толстым, по пояс, слоем покрывал пол, и три человека, захлебываясь, беспомощно барахтались в нем, еще не соображая со сна, какая беда приключилась. Йорген за грудки выудил друзей из опасной ловушки. Сделать для них большее он не мог.

Это был кошмар наяву! А они, помнится, еще роптали на морскую воду и белый снежок!

Положение казалось совершенно безвыходным. Куда податься? На третий ярус, к смотрителю, выглянувшему на шум и теперь в панике творящему молитву за молитвой? (Для них четверых ночные чудеса, по крайней мере, не были в новинку, бедняга же Капзель вообще ничего не понимал и был ни жив ни мертв от мистического ужаса.)

– Эй, любезный, – стараясь перекричать его громкое истерическое бормотание, позвал Йорген. – У тебя наверху найдется пара ведер свежей воды?

– Н…никак н…нет! – пролязгал зубами несчастный. – Т… тока то, што в ку… кувшине! Охраните Девы Небесные от глаза недоброго, от слова ненужного, от врага явного и неявного…

Одним кувшином четверых не отмоешь.

Десятиведерная бочка, полная дождевой воды, стояла во дворе форта, справа от входа. Но чтобы добраться до нее, требовалось преодолеть навозную толщу чуть не в полтора элля глубиной. Нырнуть туда с головой, на этот раз по собственной воле! Нет, нет и нет! Хоть успели они и окунуться, и нахлебаться, и могли бы уже, кажется, привыкнуть, но повторить недавний опыт не пожелал никто.

– Лучше останемся на месте и будем молить Дев Небесных об укреплении духа! – не то выговорил, не то простонал Мельхиор. – Когда вокруг тебя сплошная грязь, то свою собственную, ту, что на теле, как-то меньше замечаешь.

– Философская мысль, – удрученно заметил Кальпурций Тиилл. – И верно, друзья мои, давайте дождемся рассвета прямо здесь. Эта… гм… субстанция – она довольно теплая, и если дышать только ртом, есть надежда сохранить рассудок в здравии, не утратить его под влиянием зловонных миазмов. Встанем у бойниц, будем смотреть на звездные небеса, ловить порывы свежего ветра и утешать себя тем, что нам еще крупно повезло, ведь все могло быть во сто крат хуже!

Да, именно такую тираду он и выдал, слово в слово! Потому что даже в минуты сильных душевных волнений и телесных мук уроженцев просвещенной Силонии не покидает любовь к красиво сказанному слову.

А колдунов из Эдельмарка покидает. Легивар Черный просто взбесился, услышав этакие речи.

– ЧТО-О?!! ПО-ВЕЗ-ЛО?!! Это ты считаешь – повезло?!! Хуже могло быть?!! Что же именно? Приведи, будь любезен, пример. А то моя скудная фантазия ничего хуже ЭТОГО, – он обвел унавоженное помещение широким жестом, – мне не может подсказать! Всякому безобразию должен быть предел, так вот это он и есть! И мы в нем погрязли!

Силониец осуждающе покачал головой, он считал, что образованный человек, к тому же маг, должен быть более прозорлив. Но заговорил мягко, чтобы не накалять и без того нездоровую обстановку:

– Ошибаешься, друг мой. Представь, что было бы, если вместо нынешних фекальных залежей неведомое колдовство родило бы, к примеру, огонь! Думаю, ему это ненамного сложнее, чем навоз, вода или снег.

– Типун тебе на язык!!! – позабыв о своих Девах, суеверно выкрикнул хейлиг Мельхиор.

…Странная, странная выдалась ночь. Часа три, а может, и все четыре они, грязные по уши, стояли каждый у своей бойницы и до самого рассвета завороженно наблюдали за тем, что творится снаружи.

Болотные огни плясали вокруг форта – тысячи тысяч синих болотных огней. Казалось, они явились сюда со всех Рогаровых трясин, а может, и со всего Моосмоора, с бесчисленных его болотищ. Они шли хороводом вдоль частокола, кружились метелью, вздымались высоко вверх, складываясь в зыбкие светящиеся фигуры самых причудливых очертаний, с тем чтобы мгновение спустя вновь распасться на тысячу холодных искр…

«Свят-свят-свят! С нами Девы Небесные! – панически бормотал наверху дядька Капзель. – Сто лет на болотах прожил – в жизни такого дива не видал! Ой не к добру, ой беде быть… Охраните, Небожительницы…»

Но стоило первому розовому лучу окрасить небо на востоке, как все пропало. Огни погасли в мгновение ока, хоть на дворе было еще темно. А самое главное, бесследно исчез навоз. Друзья обнаружили себя первозданно чистыми, в помещении пахло летней утренней свежестью, а если и примешивались к ней кое-какие органические запахи, то только те, что шли снизу, из стойл, и имели не колдовскую, а самую что ни на есть естественную природу.

– Что ж, – заметил с утомленным вздохом бакалавр, – этого и следовало ожидать. Беда лишь в том, что ждать пришлось мучительно долго!

Йорген задумчиво потер чистой ладонью чистый лоб.

– Если бы… – вымолвил он медленно, – если бы вместо навоза чары создали огонь и мы в нем погорели ночью… Восстали бы мы поутру из праха или нет? Правда, интересно узнать?

– НЕТ!!! – вскричали наперебой три человека. – Неинтересно!!! Совершенно! Что за нездоровое любопытство! Упасите Девы Небесные! Типун тебе на язык!

К счастью, третий форт был последним. Следующий ночлег ждал их в замке Перцау. Оставалось только надеяться, что небрежный по натуре махтлагенар Моосмоор не удосужился превратить его жилое пространство в магически обособленное.

Глава 17,

в которой Йоргена ругают, моют и стригут, а Кальпурций Тиилл расстраивается

И видит: замок на скалах
Зубчаты стены возвышает.