/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography

Вся жизнь в цирке

Зоя Кох

В настоящем издании, автором которого стала советская цирковая артистка Зоя Болеславовна Кох (1915–1981), рассказана история знаменитого акробатического трио — сестер Кох — гордости советского цирка. Из этой книжки читатель узнает, какой трудный путь прошли артистки, поднимаясь к славе. Издание иллюстрированное.

Зоя Болеславовна Кох

ВСЯ ЖИЗНЬ В ЦИРКЕ

Сестры Кох

Как-то раз я остановился возле циркового плаката, изображавшего сестер Кох. Тут же стоял еще один немолодой человек, внимательно вглядываясь в рисунок.

— Скажите, — вдруг спросил он, — вы, случайно, не знаете, сколько лет артисткам Кох? И те ли это сестры, в которых я и многие мои сверстники были заочно влюблены в годы юности? Помнится, они выступали у нас в Свердловске. Или, может быть, это их дочери?

— Нет, это все те же сестры Кох — Марта, Зоя и Клара, других просто нет. Сколько им лет? Говорят, женщинам столько лет, на сколько они выглядят. Во всяком случае, на цирковой арене Кох всегда молоды и прекрасны.

Эта книжка написана одной из участниц знаменитого трио, и читатель из нее узнает, какой трудный путь прошли артистки, поднимаясь к славе.

Сестры Кох начали свой творческий путь в холодном и полутемном Челябинском цирке, где металлические трапеции зимой бывали покрыты инеем и обжигали, словно огнем, ладони всякого, кто к ним притрагивался. Две маленькие, часто голодные, иногда жестоко поротые девочки исполняли непосильную для детей работу, готовя свой первый номер.

И вся их жизнь прошла в труде, тяжелом, изнурительном, но все-таки радостном, потому что это был труд творческий. Труд и режим: вовремя ложиться спать, вовремя есть — и никаких излишеств. И все это для того, чтобы вечером, при свете прожекторов, перед тысячами зрителей предстать во всем великолепии мастерства и молодости.

Не станем пересказывать то, о чем написано в книжке. Но на одно обстоятельство обратим внимание: творческий рост артисток Кох связан с общим ростом советского цирка. Знакомясь с их жизнью, нетрудно за ней увидеть общую тенденцию развития советского циркового искусства. Например, в 1929 году Кох в первый раз приехали на гастроли в Московский государственный цирк. Мы сознательно пишем «государственный», потому что тогда доживали свои дни последние частные цирки, в которых прежде артисткам преимущественно приходилось выступать. Так вот, работая в Москве, Кох не имели понятия о Художественном и Малом театрах, Третьяковской галерее и других сокровищницах искусства. О Большом театре знали понаслышке — там, мол, выступают известные балерины. Их знакомство с Москвой ограничивалось Трубной площадью, Самотечной площадью и Цветным бульваром, где находится цирк. И при этом сестры Кох в цирковой среде считались образованными барышнями потому уже, что они были грамотны. Многие цирковые артисты в ту пору и этим похвастаться не могли.

И теперь, беседуя с одной из сестер Кох или со всеми тремя одновременно, милыми, интеллигентными женщинами, ясно видишь разительную перемену, происшедшую в общей культуре цирковых артисток. И это касается не только Кох. Ведь сегодня многие артисты имеют среднее образование, иные из них кончили высшие учебные заведения или учатся в них. Кое-кто поступил даже в аспирантуру. И кто знает, может быть, недалек тот день, когда цирковой артист добьется ученой степени кандидата, а то и доктора наук. И этот рост культуры большинства артистов позволил цирку в целом подняться на новую творческую ступень.

Сестры Кох одними из первых советских артистов выехали на гастроли за границу в 1929 году. Они выступали в Германии, Испании, Франции и Латвии. И тогда уже о них говорили как о выдающихся представительницах советского циркового искусства, называли, может быть несколько претенциозно, «Русское чудо на проволоке». Но в ту пору номер сестер Кох представлял исключение, не многие советские артисты могли претендовать на то, чтобы занять ведущее положение в театрах-варьете и цирках Парижа, Берлина или Мадрида.

Прошло тридцать лет, и вот уже десятки советских цирковых артистов, целые цирковые коллективы выезжают за границу, выступают во многих странах Европы, Азии, Африки, Америки. Зрители Лондона и Берлина, Бухареста и Токио, Джакарты и Копенгагена, Пхеньяна и Брюсселя, Улан-Батора и Будапешта, Варшавы и Софии, Коломбо и Дели, Люксембурга и Гаваны и многих других городов и стран признают: да, советский цирк — лучший в мире. Выступления сестер Кох проходят теперь за рубежом с еще большим успехом, чем прежде, потому что их новый номер лучше старого.

Сестры Кох работали в различных цирковых жанрах: гимнастическом, акробатическом, эквилибристическом, музыкальном. И в каждом из них они достигли определенных успехов. Но лучшие номера артисток — это эквилибристика[1] и акробатика на проволоке и «семафоре-гиганте».

В чем же заключаются отличительные черты искусства сестер Кох, благодаря чему они стали первоклассными артистками, гордостью советского цирка? И, наконец, почему мы считаем артисток Кох типичными представительницами современного циркового искусства?

Сестры Кох — великолепные мастера своего дела. Их акробатические и эквилибристические достижения изумительны. Не многие квалифицированные артисты-мужчины смогут повторить то, что делали и делают Кох. Не будем перечислять все их достижения, о них подробно рассказано в книге, но об одном, кажется до сих пор не повторенном, трюке не можем умолчать. Марта Кох садилась на проволоку и снова на нее вставала, держа в стойке голова в голову (копфштейн) Зою. И этот трюк автор книги еще не считает самым большим достижением сестер Кох. Трюки, исполняемые Кох, по праву могут считаться достижениями мирового класса, даже если бы они принадлежали мужчинам, а ведь они исполняются женщинами. Но демонстрируют эти трюки артистки с необыкновенной легкостью, играючи. Без сомнения, добиться этого было очень нелегко, но такая манера исполнения доставляет зрителям эстетическую радость. Никогда, даже во время демонстрации сложнейших упражнений, зрители не замечают у артисток ни малейшего напряжения, не чувствуют пота репетиций. Все упражнения демонстрируются легко, красиво, свободно, элегантно. Недаром артистки проводят так много времени у балетного станка, отделывают каждое движение, жест, поворот, добиваясь предельной законченности и пластической выразительности. Но при всем этом в номере не ощущается механистичность. Он исполняется вдохновенно, а это значит — всегда немножко импровизационно.

Выход Кох на арену очень эффектен: их головы украшены диадемами, длинные шлейфы стелются по манежу, блестки на костюмах горят и переливаются под лучами цирковых прожекторов. Некий критик писал: зачем, мол, все это? Советским артисткам надо одеваться проще, не прибегая к мишуре. Но цирк есть все-таки цирк — зрелище красочное и преувеличенное. И мы согласны с выдающимся советским писателем Л. М. Леоновым, который говорил, что «эта мишурность в именах, в наименованиях, как и блестки, как и все сияющее великолепие артистического наряда, крайне необходимы для зрелища, иначе нет и не получится цирка и побледнеет насмерть цирковое искусство»[2]. В торжественном выходе сестер Кох, в их костюмах, во всем их облике присутствует нечто романтическое, прекрасное, вызывающее восторг зрительного зала. Прежде артистки исполняли акробатический и эквилибристический номер на двух проволоках, натянутых параллельно земле. Теперь их называют эквилибристками на «семафоре-гиганте». Говорят, что аппарат у Кох легок и изящен. Это не совсем так. Аппарат довольно громоздок. Изящны сами Кох. И когда окрашенный в золотой цвет «семафор» медленно под музыку П. И. Чайковского начинает вращаться вместе с грациозными артистками, действительно кажется, что он теряет свою весомость.

Сестры Кох выходят на арену не только для того, чтобы продемонстрировать несколько чрезвычайно сложных трюков. Они прежде всего артистки, а это значит — они играют, превращаясь то в воздушных, то в земных героинь. Нет больше тех милых и скромных женщин, какими мы их знаем в жизни. Есть три необыкновенные красавицы, три сказочные феи, которым доступно любое волшебство. Сестры Кох создают подлинно художественные образы. И трюки, которые они исполняют, — лишь форма раскрытия этих образов — вот чем их номер так привлекателен.

Когда артистки были еще эквилибристками на проволоке, им помогал отец. В обычном пиджачном костюме он стоял внизу и внимательно следил за происходящим, готовый каждую минуту поддержать, спассировать, как говорят профессионалы, ту исполнительницу, которая потеряет равновесие.

Но сестры Кох так захватывали внимание зрителей, что они переставали замечать скромного стоящего внизу человека. Кроме одного эпизода. Артисткам требовалась для отдыха хотя бы небольшая пауза. И вот в начале этой паузы одна из них «случайно» выпускала из рук платок. Белый батистовый, обшитый кружевами платочек, медленно кружась, опускался на манеж. Артистки просили платок поднять, а их ассистент никак не мог его найти, хотя платок лежал у его ног. Это была очень тонко поставленная и исполненная пантомима, сущность которой заключалась в противопоставлении изящества и ловкости грациозных, почти неземных девушек и их неуклюжего, неловкого помощника. И от этого противопоставления грациозность номера Кох еще более выигрывала.

В номере «Семафор-гигант» стоит обратить особое внимание на то, как Зоя Кох на пуантах идет по ребру двигающейся конструкции, поднимающей ее под самый купол. Это трудное и эффектное упражнение. Во время его исполнения две другие партнерши бездействуют, но они не прекращают игры, остаются в образе. С большим вниманием они наблюдают за сестрой. Не одну тысячу раз они мысленно сопровождали ее во время опасного путешествия, но всегда в их глазах отражалась и гордость за то, что преодолевается труднейшее препятствие, и радость за благополучный исход опасного пути. Восхождение на пуантах под купол цирка — не только технически блестящий, великолепно исполненный трюк, это и великолепно сыгранная, наполненная драматизмом сценка. А Зоя Кох, исполняя ее, напевает песенку. И простая песенка придает номеру еще большую лиричность.

Иногда спорят — является ли цирк искусством? Спор этот, надо сказать, не лишен оснований. На самом деле, если выступающие на арене демонстрируют несколько даже трудных упражнений, не задумываясь при этом об образе и не стремясь его создать; если они творчески не общаются с партнерами, композиционно не организуют упражнений; если музыка, костюмы, все оформление не соответствуют упражнениям, подобраны совершенно случайно, — тогда какое же это искусство? Это всего-навсего демонстрация различных спортивных упражнений, может быть, даже и эффектных. Такое выступление скорее уместно на спортивной площадке, чем на цирковой арене. Другое дело — выступление сестер Кох. Это настоящее искусство, потому что артистки, используя различные средства цирковой выразительности, создают подлинные художественные образы. Сестры Кох — актрисы, потому что перевоплощаются в тех, кого они играют на арене.

Несколько слов о трюках. Кое-кто говорит: трюки — первооснова номера, а значит, и цирка. Это и так и не так. Да, без трюков не может быть циркового номера. Но, с другой стороны, исполнение трюков не может стать и самоцелью. Скольких мы знаем первоклассных трюкачей, почти не имеющих успеха у зрителей! Трюк в цирке должен быть не целью, а средством в создании образа. И исполнение трюка надо уметь одухотворить. Едва ли кто-нибудь станет оценивать искусство балерины, основываясь только на том, что она отлично исполняет фуэте, пируэты или па-де-баски, хотя настоящая балерина должна уметь делать их первоклассно. Но используются все эти фигуры для создания образа.

То же самое и в цирке. Трюки здесь необходимы. Без них нет и не может быть цирка. Но каждый трюк должен соответствовать образу, задуманному артистом, и помогать раскрывать этот образ. Вот именно этого-то и добились сестры Кох: их номер не калейдоскоп упражнений, не спортивное выступление, а подлинное произведение искусства — яркое, своеобразное и сгармонированное во всех своих частях.

Мы совсем не хотим сказать, что номер сестер Кох — это единственный образец, на который все цирковые артисты должны равняться. Сила цирка в том, что каждый его подлинный мастер — своеобразная творческая индивидуальность, и чем меньше в нем будет похожих номеров, тем лучше.

Вот почему едва ли стоит прямо подражать номеру артисток Кох, копировать их достижения. Но учиться у них, как и у других выдающихся мастеров цирка, необходимо. И, конечно, не только мастерству, хотя и здесь можно почерпнуть много полезного, но и тому подлинному артистизму, которого — скажем, не кривя душой, — в цирке еще часто недостает.

Предлагаемая читателям книжка Зои Болеславовны Кох интересна и еще по одной причине. Ее автор принадлежит к первому поколению советских цирковых артистов, тому поколению, которое утверждало новые качества нашего цирка, активно добивалось, чтобы советский цирк стал лучшим в мире.

Свой нелегкий путь многие из представителей этого поколения, как и сестры Кох, начинали в частных цирках, существовавших некоторое время и после революции, и они на себе испытали, что значит власть хозяина предприятия и эксплуатация.

На их глазах частные цирки были ликвидированы и объединены в единую государственную систему, на их глазах построены и строятся цирки, оборудованные по последнему слову техники, создано первое в мире Училище циркового искусства. При них пришли в цирк режиссеры, художники, композиторы. По существу, вся история советского цирка прошла на их глазах, и они сами активные творцы этой истории.

Цирк — только один из видов нашего искусства, но и на нем со всей очевидностью сказалось благотворное влияние Советской власти, заботящейся о развитии социалистической культуры, призванной обслуживать не горстку богачей, а всех трудящихся. Зоя Болеславовна Кох прошла вместе с советским цирком весь его путь, и ее рассказ, очевидца и участника, особенно привлекает своей достоверностью.

В то же время разве не важно молодым артистам, выпускникам Государственного училища циркового искусства, которым предоставляется все, что помогает им стать мастерами и художниками, узнать, какими трудными путями шли к успеху и славе их старшие товарищи. И когда оценишь эти трудности, то понимаешь, как много дала и дает творческой молодежи Советская власть. И становится ясным, благодаря чему наш цирк продолжает совершенствоваться год от года.

Сестры Кох по праву принадлежат к артистам, создавшим славу советскому цирку. Они и сейчас продолжают работать в цирке, вызывая восторги у тысяч и тысяч зрителей.

Сестры Кох открыли секрет вечной артистической молодости. Оказывается, он и очень прост и в то же время необычайно труден. Этот секрет заключен в постоянном и неустанном творческом труде.

Ю. Дмитриев

Цирковое детство

Как далеко в прошлое ни уносят меня воспоминания, всегда я вижу цирк: его желтый, посыпанный свежими опилками манеж, серебристые трапеции под куполом, лошадей, лениво и однообразно жующих овес, и, конечно, людей в блестящих, обшитых стеклярусом костюмах, при свете шипящих прожекторов, под гром оркестра и аплодисменты восторженных зрителей проделывающих самые невероятные, самые замысловатые упражнения. Да это и не удивительно — вся моя жизнь связана с цирком. В цирке выступали мои дедушка и бабушка, отец и мать, дяди и тети, в цирке работают мои сестры и племянники. Когда я была младенцем, мама брала меня в цирк, и там меня баюкала какая-нибудь сердобольная женщина, пока мама исполняла свой номер. С трех лет я уже выступала в пантомимах. Когда мне исполнилось семь лет, а моей сестре Марте — девять, мы приготовили гимнастический номер. Я никогда не покидала цирк. Он был моей детской привязанностью, я относилась к нему с любовной страстью в юности и теперь, в мои зрелые годы, я всегда подхожу к нему с волнением, как к самому любимому существу.

Конечно, в цирке я испытала немало огорчений, но он дал мне столько счастья и любви, что я не мыслю себя без него, и нет для меня ничего дороже цирка. И книгу свою, робкий литературный труд, я посвящаю цирку. Может быть, любовь хоть в какой-то мере восполнит мою писательскую неопытность.

* * *

Вероятно, многие из тех, кто любит цирк, знают, что в прежние годы в цирках часто ставились пантомимы, в которых каждый артист — будь то акробат, гимнаст, жонглер или дрессировщик — должен был играть какую-нибудь роль. Впрочем, понятие «пантомима» здесь условно, так как в этих постановках было обычно довольно много текста. Мои родители участвовали в пантомимах «Любовь за монастырской стеной», «Невольники», «Цыганский табор», «Воровка детей» и других, исполняя различные роли — как бессловесные, так и с текстом. Если по ходу действия персонаж должен был выйти на арену с ребенком, естественно, родители предпочитали взять своего дитятю. Так выносили на арену и меня.

Я не берусь судить о художественных достоинствах пантомим, в которых я «участвовала». Но в тех маленьких цирках, где я провела свое детство, они шли почти ежедневно, и именно пантомимы больше всего привлекали публику.

В первые годы после революции цирковые труппы, подобно труппам театральным, чаще всего бывали постоянными, работающими в одном составе и в одном городе по году, а то и больше, и это давало возможность добиваться в постановках пантомим даже некоторого ансамбля. Некоторые старые цирковые артисты любят похвастать, что когда-то они играли героев-любовников. У иных эти воспоминания вызывают улыбку, так как сейчас трудно представить себе артиста цирка, например, в роли Вертера, но я еще помню подобные спектакли.

Комические пантомимы шли в цирке особенно хорошо. Я и сейчас помню эти постановки, особенно «Аркашку-неудачника», в которой играл В. Е. Лазаренко, и «Не рыдай» с участием братьев Л. К. и К. К. Танти. Позже я вернусь к этим вещам комедийного характера, они и теперь, мне кажется, могли бы посмешить зрителя, если бы их восстановили в несколько измененном виде.

Заговорив о цирке времен моего детства, я хочу рассказать и о другом требовании, предъявляемом к артистам цирка. Если выступление в пантомиме считалось обязательным для каждого артиста, то не менее обязательным для женщин-артисток было их участие в балете. Все артисты обязаны были ежедневно заниматься у станка, проделывая различные балетные упражнения. Я считаю это требование правильным — артист цирка должен не только хорошо выполнять трюки, но и быть грациозным, изящным, свободно владеть своим телом. Массовый танец — чаще всего классический вальс или какой-нибудь характерный танец — шел в каждой цирковой программе отдельным номером, а иногда таких номеров было несколько. Исполняли их наездницы, жонглеры, эквилибристки и артистки других жанров, а также жены артистов.

В контрактах, заключавшихся с артистами цирка, всегда значился пункт, по которому актер или актриса помимо выступления в своем номере обязаны были участвовать в пантомимах, балете, а мужчины, кроме того, исполняли обязанности униформистов и занимались разборкой и установкой зданий передвижных цирков.

Мои родители — старые цирковые артисты, но ни мать, ни отчим не могут, подобно мне и моим сестрам, назвать себя потомственными циркачами или, как раньше говорили, детьми цирка. Правда, мой родной отец происходил из старой цирковой семьи Сычевых. Его дядя, Николай Львович Сычев, был знаменитым наездником. Многие артисты, вспоминая работу Н. Л. Сычева, рассказывали мне, что наездника, равного ему, русский цирк не знал. Он виртуозно исполнял трюки на неоседланной лошади, был, как называют в цирке, «парфорс», то есть наездником-сальтоморталистом. Выступал Сычев в трико, выгодно подчеркивавшем его красивую фигуру. Он вылетал на манеж, стоя на одной ноге на крупе лошади. У входа на арену ставили барьер, и лошадь эффектно через него перепрыгивала. Все свои трюки Сычев исполнял тогда, когда лошадь шла карьером. Он прыгал через ленты; через трехаршинные тоннели (комбинация из трех обручей, соединенных полотнищем), вытянув вперед руки и ноги; через фонарь (своеобразную комбинацию из двух обручей, поставленных один к другому под углом и заклеенных бумагой). Прыгал в то время, пока лошадь обегала круг арены, через три заклеенных бумагой обруча и, наконец, через два фонаря и тоннель и снова приходил на спину лошади. Н. Л. Сычев умер от разрыва сердца в возрасте сорока лет, и я очень жалею, что никогда не видела его. Знаю, что Сычевы всегда с гордостью говорили о замечательном мастерстве своего родственника.

Моя бабушка, Татьяна Львовна Сычева, родная сестра прославленного наездника, в молодости была прима-балериной, а потом балетмейстером в цирке братьев Никитиных. В этом же цирке берейтором, то есть помощником дрессировщика лошадей, работал Александр Антонович Красильников. Молодые люди полюбили друг друга, поженились и открыли в провинции свой маленький цирк, почти балаган. Большинство номеров в этом цирке исполняли они сами и их дети. Анатолий и Сергей Сычевы работали на кольцах и на рамке[3], другие члены семьи выступали как жонглеры, акробаты, наездники, клоуны, дрессировщики и т. д.

Из детей Т. Л. Сычевой и А. А. Красильникова уже в советское время был известен Сергей Александрович Сычев (Вечис). Он создал для акробатического номера оригинальную конструкцию, напоминающую большой кружащийся металлический волчок. На этом аппарате работали четыре женщины. Нельзя сказать, чтобы их трюки были виртуозными, однако вращающаяся конструкция с несколькими лестницами и трапециями давала возможность создать ряд эффектных гимнастических построений. Номер с успехом шел в лучших цирках Советского Союза.

Мой отец, Анатолий Александрович Сычев, работал в цирке с детства. Мать, Татьяна Павловна (ее девичья фамилия Алипанова), родилась в семье рабочего машиностроительного завода города Бежицы. Она училась в городской школе, увлекалась театром и в свободные часы тайком от родителей бегала в клуб, где играла какая-нибудь провинциальная труппа. Маме часто удавалось устроиться на время гастролей статисткой, без всякой оплаты. Когда же труппа уезжала, она вместе со своими школьными товарищами участвовала в различных любительских спектаклях.

Весной 1911 года в Бежице гастролировал цирк А. В. Лапиадо. Все свободные вечера мама проводила в цирке, а когда труппа собралась переезжать в другой город, она тайком от родителей отправилась с цирком, поступив ученицей в семью хозяина.

Александр Васильевич Лапиадо (его настоящая фамилия Королев) в молодости был хорошим атлетом: он сдерживал двух тянущих в разные стороны лошадей, демонстрировал упражнения с гирями, гнул и свивал железные прутья. В конце номера он ложился на ковер, на него клали деревянный настил, и по этому настилу проезжала карета, запряженная лошадьми, а позже — автомобиль.

Открыв собственный цирк, Лапиадо начал дрессировать лошадей и выступал с этим номером до конца своих дней.

Дочери Лапиадо — Калиса и Клеопатра и сыновья сына — Александр и Глеб стали наездниками. В настоящее время Александр Королев показывает очень эффектный номер — живые скульптуры с лошадью; Глеб возглавляет большую группу жокеев, а также демонстрирует балетные поддержки на спинах двух лошадей.

В цирке Лапиадо мама на первых порах участвовала в пантомимах-балетах, а через два месяца она уже исполняла вольтиж на лошади. В старых цирках этим номером обычно начиналось цирковое представление. Артистка, исполнявшая вольтиж на лошади, продевала одну ногу в специальную петлю, прикрепленную к седлу (гурте), и повисала сбоку лошади, а в конце номера, в то время как лошадь шла карьером, собирала платки, лежавшие на арене. Вольтиж — номер не особенно сложный, но динамичный и поэтому всегда нравился публике.

Но мамино цирковое счастье оказалось недолгим: родители заявили в полицию о побеге несовершеннолетней дочери, и ее вернули в семью. Но как только следующей весной в городе запестрели афиши цирка П. И. Орлова, маму трудно было удержать дома. Она каждый вечер ходила на представления, а чтобы стать цирковой артисткой, скоропалительно вышла замуж за А. А. Сычева. К этому времени Татьяна Львовна со своими детьми была уже в этом цирке.

Петр Ильич Орлов, ученик Никитиных, в юности был джигитом; он первый стал исполнять так называемую казацкую джигитовку с пикой и выезжал на арену не в традиционном для артистов этого жанра костюме горца, а в казачьем мундире. Номер его отличался не только сложными и эффектными трюками, но и большим темпераментом. Состарившись, Орлов, как и многие цирковые директора, стал демонстрировать группу дрессированных лошадей на свободе[4].

Я близко познакомилась с семьей Орловых в 1926 году, когда Петр Ильич уже не работал, а разъезжал со своими сыновьями Петей и Колей и дочерью Аней. Они выступали с номером «Акробаты-каскадеры». Мальчики были ужасными забияками, мы их называли «братья-разбойники».

Мама прожила в семье Сычевых около восьми лет. Все это время она выступала с сестрами моего отца в номере «Жонглеры». Отца я помню очень смутно, припоминаю лишь, что он заставлял меня учить закон божий и молитвы. Я, очевидно, плохо запоминала и то и другое, за что отец жестоко бил меня. Мое раннее детство было безрадостным, да и маме, по-видимому, было невыносимо жить с отцом, за которого она вышла замуж, только бы попасть в цирк. И когда мне не было еще пяти лет, она ушла от отца.

Это было летом 1920 года в Перми. Мама тогда служила в цирке, еще недавно принадлежавшем Александру Коромыслову. Член черносотенного Союза русского народа, Коромыслов, сотрудничая с колчаковцами, предавал коммунистов, передовых рабочих и интеллигентов, сочувствовавших революции. Иногда прямо на представлении в цирке зять Коромыслова, наездник и клоун Строкай, указывал с арены офицерам на очередную жертву, и несчастного уводили в контрразведку. Немало жизней хороших людей было на совести этих подлецов. Пользуясь покровительством белогвардейцев, Коромыслов нещадно эксплуатировал артистов и издевался над ними. Когда Красная Армия освободила Пермь, Коромыслов и Строкай были арестованы и расстреляны, цирк же был передан трудовому коллективу артистов.

Возглавил коллективное руководство цирком Болеслав Юзефович Кухарж. Он вел все бухгалтерские расчеты и пользовался большим уважением у артистов, хотя стаж его цирковой работы был невелик.

В цирк Кухарж пришел не обычным путем. В марте 1905 года Болеслав Юзефович поступил электросварщиком на один из рижских заводов, потом работал токарем по металлу на Русско-Балтийском вагонном заводе. Он любил спорт и занимался гимнастикой в местном спортивном обществе. Вместе с младшим братом Теодором и рабочим Семеном Увековым он создал гимнастический номер — двухэтажные турники, соединенные с гимнастическими кольцами. Под псевдонимом «Хероминс» они в свободное от работы время выступали на различных праздниках.

Спустя три года Болеслав Юзефович со спортсменами-любителями А. Кревсом и В. Рачином сделал новый номер, включив в него элементы эквилибристики. Работа в основном проходила на лестнице, ее держал на себе один из партнеров. Трюки исполнялись очень четко, номер пользовался успехом. Молодых любителей все чаще приглашали выступать, и они совмещали работу на заводе с выступлениями на эстраде.

В январе 1915 года Кухарж был уволен с завода за революционные настроения. Тогда он решил окончательно перейти на работу в цирк. В том же году, в начале весны, Кухарж со своими партнерами А. Кревсом и В. Рачином подписал первый контракт в цирк Нидржиева. Номер назывался «Акробаты-эквилибристы братья Кухарж», в нем Болеслав Юзефович стал исполнителем самых сложных трюков. В 1918 году Рачин вышел из номера, и Болеслав Юзефович сделал с Кревсом номер «Воздушные гимнасты», с которым они выступали в Пермском цирке.

Я могла любоваться работой артистов Кухарж бесконечно и просила маму не отсылать меня домой, прежде чем я не посмотрю их выступление. Не знаю, что больше привлекало меня — великолепное исполнение трюков или тот шумный успех, который они неизменно имели. Особенно мне памятен финал номера: Болеслав Юзефович надевал на себя широкий пояс, к которому был прикреплен зубник; повиснув на рамке вниз головой, Кревс брал его в зубы и раскручивал распластанного партнера; во время вращения Кухарж сжимался в маленький комочек, благодаря чему убыстрялась крутка, затем он распрямлял руки и ноги, напоминая кружащуюся птицу. Это было очень красиво, зрительный зал гремел от аплодисментов, а я замирала от восторга. Видимо, я уже тогда чувствовала, что аплодисменты — лучшая награда артисту.

Кстати, об успехе. В былые времена артисты цирка завоевывали его различными способами. Например, если номер воздушных гимнастов на трапеции или на бамбуке зрители принимали холодно, тогда артисты, спустившись на арену, исполняли наурскую лезгинку или танец ки-ка-пу. Обычно раздавались бурные аплодисменты, и артистов долго заставляли раскланиваться. Да и теперь некоторые артисты цирка нарочито используют приемы, вызывающие шумное одобрение зрителей. Воздушный гимнаст, проделав ряд сложных трюков под куполом цирка, надевает на ноги веревочные петли — штрабаты. Повиснув вниз головой, артист раскачивается, отрывается от трапеции, петли распускаются, он летит вниз, и создается впечатление, что он сейчас разобьется. Этот трюк несложный, но всегда обеспечивающий успех артисту.

Жизнь в Перми ярко запечатлелась в моем сознании. Недалеко от цирка мама снимала в полуподвале маленькую комнатку, в ней едва помещались кровать и стол. По вечерам, уходя в цирк, мама укладывала меня в постель, а я плакала, боялась оставаться одна. Но днем мама брала меня всюду, и, конечно, в цирк. Правда, вначале мне там бывало довольно скучно, и репетиции, на которых приходилось просиживать ежедневно, не приносили большой радости. Подруг у меня не было. Но вот мама начала ходить в дом Болеслава Юзефовича Кухаржа. С его дочерью Мартой мы быстро подружились. Посещения их дома превратились для меня в праздник. У Марты было много игрушек, к ней приходили подруги, и мы все играли в саду, прилегавшем к их дому. Откровенно говоря, я завидовала всему, что окружало Марту: дому с садом, красивым платьям, игрушкам и даже тому, что во всех играх она была командиром — тогда ей было восемь лет, а мне шесть.

Радостными для меня были и визиты к бабушке, Татьяне Львовне. Она очень любила меня, ласкала, баловала, но в то же время заставляла работать, учила танцевать русскую, полечку, ки-ка-пу и другие характерные танцы, впоследствии пригодившиеся мне в цирке. Бабушка привила мне огромную любовь к балету. И на протяжении всей жизни для меня самой любимой тренировкой является балетный станок. К сожалению, мне удалось использовать свои балетные достижения только много лет спустя, в номере «Семафор-гигант».

Осенью 1920 года мама вышла замуж за Болеслава Юзефовича Кухаржа, и мы переехали в его квартиру, которая по сравнению с нашей казалась мне сказочной. Я очень обрадовалась, но, когда мне велели называть Болеслава Юзефовича отцом, а Марта должна была звать Татьяну Павловну мамой, мне показалось, что меня лишили моего нераздельного права на мать.

Тысяча девятьсот двадцатый — тысяча девятьсот двадцать первый годы были тяжелыми для Страны Советов. Только что кончилась гражданская война. И в промышленности и в сельском хозяйстве царила разруха.

На биржах труда толпились безработные. Трудно было в эти годы и цирку: публика мало посещала его представления. Чтобы привлечь зрителей в цирк и благодаря этому обеспечить хотя бы скромное существование нашей семье, отец придумывал все новые номера и трюки, с которыми выступали я с Мартой или сам отец. Важно было во что бы то ни стало привлечь зрителей в цирк, и афиши изобиловали новыми номерами.

В течение двух следующих лет мы разъезжали по Уралу. Папа с партнером продолжал исполнять воздушный номер, мама первое время не работала. Она вела хозяйство, которое требовало в то время немалой изобретательности. Я помню, как прекрасную меховую шубу она выменяла на пуд муки и небольшое количество масла. В то время золотые кольца и часы отдавались за бесценок, лишь бы можно было купить хлеба. Мы с Мартой часто ссорились из-за корочки хлеба, но нужно отдать должное нашим родителям: мы никогда не чувствовали, что мы не родные сестры. А появившаяся на свет в 1923 году Клара сроднила нас окончательно.

До 1922 года мы с Мартой выступали в цирке нерегулярно. С семи лет Марта выступала с отцом в акробатическом номере, она была «оберманом», то есть верхней партнершей, и делала различные трюки в руках нижнего партнера — «унтермана».

Мои выступления в цирке (если не считать, что меня выносили в пантомимах) начались еще раньше. Иногда я исполняла польку — танец, которому научила меня бабушка, — иногда я была занята в клоунаде. Представьте себе: появлялся рыжий и спрашивал шпрехшталмейстера (лицо, разговаривающее с клоунами), свободен ли манеж. Именно этими словами обычно начинались старинные клоунады. Шпрехшталмейстер отвечал утвердительно. Тогда клоун предлагал зрителям прослушать концерт. Он садился на спинку стула и начинал играть на гитаре или концертино. В это время из-под купола на веревке спускали большую бабочку. Желая поймать бабочку, рыжий становился на стул. В этот момент выбегала я и за его спиной разрывала кусок материи или бумагу. Рыжему казалось, что рвется его костюм, он смущался, беспомощно оглядывался, тревожно смотрел на зрителей — заметили ли они его конфуз? Снова и снова пытался рыжий влезть на стул, чтобы поймать бабочку, но всякий раз, как только он поднимал ногу, я повторяла свою шутку. Наконец он замечал меня, ловил и убегал со мной за кулисы. Антре было тем интереснее, чем больше смущался клоун. Сценка требовала от клоуна тонкого артистизма.

Свои выступления в клоунаде я считала делом серьезным, всегда волновалась и надоедала родителям вопросами: «Не перенесут ли день моего выступления?», «В каком я буду платье?»

Номер «Эквилибристы с лестницами» шел в исполнении нашей семьи многие годы; правда, трюки и партнеры менялись. Вначале работали втроем, а в 1924 году была введена на амплуа «обермана» и я, и номер шел уже в составе четырех человек.

Дебют

Чтобы вывести семью из затруднительного материального положения, папа вынужден был поставить для меня и Марты самостоятельный гимнастический номер на римских кольцах. Почему кольца назывались римскими — не знаю, это были обыкновенные гимнастические кольца; возможно потому, что артисты, исполнявшие номер на кольцах, обычно выходили в стилизованных римских костюмах. Работа на кольцах необычайно трудна, но папа построил ее так, что мы довольно гладко провели наше первое самостоятельное выступление. Готовились мы упорно, забывая даже об играх, и, конечно, перед дебютом очень волновались. У нас не было костюмов для выступления, и это тоже тормозило выпуск номера. Мы дружили с двумя девочками, дочерьми парикмахера, они предложили нам свои воскресные платья, а их отец завил нам волосы к выступлению.

Наш дебют состоялся в день бенефиса братьев Кухарж, точнее — папы. В то время мне было семь лет, а Марте — девять. После выступления прямо на манеже нам преподнесли много пирожных и материю на платья. В дореволюционном цирке подношения были довольно частым явлением, в основном их делали наездницам, которыми увлекались богатые молодые люди. Думаю, что наши подарки исходили от друзей, знавших о нашей бедности.

Бенефисы давали актерам некоторый дополнительный доход. Бенефициант всякий раз изощрялся, выдумывая различные оригинальные номера и трюки, которые он исполнял, как сообщали афиши, «только в день своего бенефиса». Стоимость билетов на такие представления была выше обычной, и разница поступала в карман бенефицианту. Увы, как часто на бенефисных спектаклях не было сборов, и грустный бенефициант, сделавший все, чтобы привлечь публику, надеявшийся получить хоть небольшой доход, на самом деле подсчитывал убытки. А как было стыдно перед товарищами, если бенефис проваливался.

Но вернусь к номеру на кольцах. Трюки, которые мы исполняли, были очень примитивны. Я, например, делала «кукушку», то есть подтягивалась на руках, переворачивалась через голову, а носками ног цеплялась за веревки, образуя как бы подвесной мостик; иногда я делала «кукушку», держась обеими руками и одной ногой. Марта в это время проделывала на кольцах задний бланж, шпагат и другие более сложные упражнения[5].

Номера на кольцах, которые теперь можно увидеть в любом спортивном зале, часто показывались в старых цирках. Я помню некоторые групповые номера на кольцах, пользовавшиеся успехом у зрителей; к ним можно отнести номера артистов Хефт, Цаппа и других.

В каждом жанре есть основные упражнения, без которых не может быть номера. При работе на кольцах хороший артист обязан делать штиц, передний и задний бланж, крест, переход с креста на задний бланж и т. д. Трюки могут варьироваться в зависимости от композиции номера.

Работа на кольцах требует от артиста незаурядной силы, прежде всего хорошо развитых мышц рук и живота. Возьмите для примера такое относительно легкое упражнение, как штиц: гимнаст подтягивается на кольцах до высоты плеч, а потом выжимает свой вес так, что стоит на кольцах на вытянутых руках. Это упражнение трудно сделать даже один раз, а гимнасты его исполняют несколько раз и с такой легкостью, будто оно совсем не требует мускульных усилий. Исполняя крест, артист подтягивается и раздвигает руками кольца так, что его туловище и руки образуют крест. Хороший гимнаст при этом должен уметь скрыть всю трудность исполнения этого трюка.

Перечисленные мною упражнения обычно исполняли мужчины, хотя в групповых номерах «кольцевиков» участвовали и женщины. Чаще всего они были «держащими»: повиснув вниз головой на подколенках на рамке, они в руках держали кольца, на которых работал мужчина. Но неверно утверждать, что женщины вообще не могут исполнять сложные трюки на кольцах. Гастролируя в Германии, я видела артисток, делавших штиц и из него переходивших в крест.

Хорошие упражнения на кольцах показывают молодые советские артистки Благодарская (номер — Благодарская и Филатов) и М. Юсупова (номер — Юсупова и Гаврилов).

В настоящее время номера на кольцах не часто встречаются в цирке. Вероятно, потому, что этот требующий большой физической силы номер обычно статичен, он требует отдыха для исполнителей, а паузы расхолаживают публику. Хороший номер на кольцах обычно оценивают только знатоки.

Но я опять отвлеклась. Мы выступали с нашим номером на кольцах только в дни бенефисов братьев Кухарж, которые устраивались в каждом городе по два-три раза. Отец продолжал работать в воздушном номере, деля жалованье со своим партнером. В ту пору в цирках платили за номер, а партнеры уже сами делили деньги между собой. С каждым годом семье жилось все труднее. И когда мы с Мартой окрепли и освоили гимнастические трюки, отец создал новый оригинальный воздушный номер, в котором главным исполнителем был он сам, а мы были его партнерами.

Наш новый номер, «Летающие амуры», был выпущен в 1922 году в Челябинске. Отец готовил аппаратуру и репетировал втайне от партнера. Узнай партнер, что мы готовим новый номер, он мог бы покинуть отца среди сезона, перейти в другой номер и мы сели бы на якорь, как говорят в цирке. Лишних денег у нас не было, отец получал жалованье только тогда, когда работал, а перестань он ежевечерне выступать, тогда хоть по миру иди или «газируй», то есть выступай прямо на улице. Таковы были законы частных цирков.

Репетировали мы в той же комнате, где жила наша семья. Когда аппарат был готов, репетиции пришлось перенести на манеж. Мы приходили в цирк на заре, когда все, даже дрессировщики, спали (ранние часы в цирке обычно отводятся для репетиций дрессировщиков). В цирке было очень холодно; печи, установленные в проходах, начинали топить только за два часа до начала спектакля. Гардеробные, где выступавшие одевались, вообще не отапливались, и артисты были вынуждены приносить с собой керосинки, чтобы обогреться перед выходом на манеж.

Во время наших репетиций на манеже был полумрак, горела лишь одна лампа. Прежде чем приступить к репетиции, мы бегали по кругу манежа, чтобы согреться, но подряд более пятнадцати-двадцати минут невозможно было работать: руки коченели и прилипали к металлическим частям трапеций. Тогда мы бегали в гардеробную, грелись у керосинки и опять продолжали репетицию.

А дома нас ждала мама с горячим завтраком. Потом мы помогали ей по хозяйству: Марта готовила обед и стирала, я ходила в магазин за продуктами и убирала комнату. А вечером мы должны были быть на представлении в цирке, откуда, уставшие и иззябшие, едва добирались до постели.

Теперь артисты готовят свои номера совсем по-иному. К ним прикрепляют режиссеров, художников, композиторов, инженеров, тренеров. На репетиционный период их не снимают с зарплаты. Костюмы и аппаратуру делают за счет государства. Это, разумеется, очень хорошо, это огромное достижение советского цирка. И мы теперь так готовим новые номера. Но я никогда не забываю полутемный, холодный манеж Челябинского цирка и очень хочу, чтобы мои молодые коллеги ценили то, что им дала Советская власть, и тот, не боюсь сказать, подвиг, который совершили артисты первого поколения советского цирка в борьбе за создание новых номеров.

Когда наш номер был совсем готов, отец за месяц предупредил партнера и передал ему всю аппаратуру, с тем чтобы тот нашел себе нового товарища и продолжал бы работать.

В Челябинске в то время работал цирк Зуева. Отец договорился с директором о нашем дебюте, согласившись на первом представлении работать бесплатно. Выступление прошло с большим успехом, и номер был принят. За кулисами нас поздравляли артисты. Особенно мне приятна была похвала столичных артистов — музыкальных клоунов Комарро и Кольпетти, приехавших из Москвы на гастроли.

Номер «Летающие амуры» начинался под звуки интродукции и марша из оперы Дж. Верди «Аида». В костюме гладиатора, с металлическим щитом в левой руке и мечом в правой выходил на манеж Болеслав Юзефович Кухарж. За ним в костюмах амурчиков появлялись мы с Мартой. Поверх трико на нас были надеты прозрачные туники, за плечами — блестящие крылышки, на головах — веночки из роз. В руках у Марты была гирлянда цветов, у меня — лук и стрела. Поклонившись публике, мы разыгрывали небольшую пантомиму, которая как бы оправдывала появление гладиатора со щитом (с мимических сценок очень часто начинались те номера, где артисты появлялись в стилизованных римских костюмах). Такие вступления к номерам мне приходилось видеть позднее у артистов Цаппа, братьев Сычевых и других. Я стреляла в гладиатора из лука, Марта цветами исцеляла раненого. После этого мы отбрасывали в сторону атрибуты амуров и по веревочной лестнице взбирались на аппарат.

Конечно, такая театрализация была наивной и мало увязывалась с основной гимнастической работой, но в этом проявлялось, вероятно, неосознанное стремление артистов цирка к яркой театральности, к отходу от просто спортивной подачи номеров.

Аппарат, на котором мы работали, представлял собой гимнастическую рамку на четырех растяжках, которая подвешивалась под купол. Слева к рамке была прикреплена веревочная лестница, по которой мы взбирались на аппарат, справа — веревочная трапеция с металлической перекладиной, под которой висел канат, касавшийся манежа. К рамке были подвешены кольца, трапеции, бамбуки. Показав на них трюки, мы сбрасывали их вниз, и к концу номера оставалась только голая рамка. Отец первым достигал этой рамки, брался за одну из перекладин обеими руками, делал классический изящный бланж и замирал в этом трюке, пока зрители не начинали ему аплодировать. Затем он рывком забрасывал ноги на рамку и, повиснув на подколенках вниз головой, носками придерживался за вторую параллельную перекладину. В руки он брал двойные веревочные кольца, на которых я и Марта делали сначала штиц, а затем задний бланж. Отец выжимал нас, поднимая руки к голове и пронося их к бедрам, мы же с Мартой работали одна под другой. После первого трюка на кольцах Марта отдыхала на веревочной лестнице, а я — на висевшей трапеции. Затем мы переходили на двойную трапецию, которую отец, вися на подколенках, держал в зубах с помощью зубника. Двойная трапеция была устроена по тому же принципу, что и кольца. Удлиненные веревки нижней трапеции имели в середине пристяжную металлическую перекладину. Мы с Мартой ложились на эти трапеции на спину, отец брал в рот зубник и сильно нас закручивал. Так балансируя, мы кружились над манежем. Папа держал нас в зубах без помощи тросиков, надевающихся на шею, что в настоящее время используют все гимнасты, работающие с зуб-никами; конечно, ему было гораздо труднее. На этом снаряде мы проделывали еще один трюк. Марта, отстегнув среднюю перекладину, просовывала носки ног в петли, находившиеся на веревках основной длинной трапеции, и делала шпагат. Я ж, набросив веревочные кольца на ее бедра, держала задний бланж под шпагатом. Во время исполнения этого трюка трапеция также раскручивалась.

В финале номера мы исполняли упражнения на двойном бамбуке. На металлической дуге, похожей на коромысло, были подвешены две бамбуковые палки. К центру дуги была прикреплена машинка на шарикоподшипниках с зубником. Держа в зубах дугу, отец раскручивал бамбук, а мы с Мартой проделывали в это время гимнастические движения, затем повисали вниз головой и, просунув ногу в петлю, прикрепленную у верхнего конца бамбука, второй ногой становились на палку, изображая флажок. Незаметно для зрителя мы вытаскивали из бамбука по две палочки, и, когда аппарат раскручивался, у нас в руках оказывались красные флажки. Затем отец на руках опускал нас на манеж.

Теперь трудно даже представить, что этот номер исполняли две совсем маленькие девочки, из которых старшей было десять лет. Выступали мы каждый вечер, да еще обязательно репетировали днем. Работали без всяких мер предосторожности, без сеток и лонж, на большой высоте. Таковы были суровые, скажу больше, жестокие законы частных цирков, в которых мы начинали наш путь.

Об охране труда, об инженерах, проверяющих аппаратуру, о врачах, регулярно осматривающих воздушных гимнастов перед их выступлениями, как это делается теперь, мы даже не слышали. Конечно, труд артиста всегда радостен, но в то же время какой это был суровый, тяжелый, недетский труд. Не случайно в старом цирке многие артисты, начавшие свой трудовой путь с детства, рано старились, часто заболевали тяжелыми болезнями, делались инвалидами. Круг их интересов был очень ограничен, многие были малообразованны, даже неграмотны. Я еще помню цирковые программки, которые вывешивали за кулисами; фамилии на них обозначались условными значками и закорючками, чтобы их могли разобрать неграмотные. Цирковые артисты, за немногим исключением, не ходили в театры и тем более в музеи. Даже кино посещали не часто. Артиста, читающего книгу, в цирке можно было увидеть так же редко, как белого слона. Все время, все желания с самого раннего детства съедал тяжелый труд. Труд буквально из-за куска хлеба!

Иногда на «бис», или, как у нас в цирке принято говорить, на «декапо», отец и Марта демонстрировали такой трюк. Они взбирались на рамку, сестра надевала пояс с зубником и вращающейся машинкой. Отец, вися на подколенках, брал Марту за руки, она как бы переворачивалась на задний бланж, и отец ее сильно раскручивал. Этот трюк пользовался неизменным успехом, но Марта плохо переносила его — у нее кружилась голова, — и поэтому мы старались заменить его танцами.

Я уже упоминала, что в те годы каждый артист после окончания номера обязательно исполнял какой-нибудь танец. Вкусы публики были неодинаковы, и мы должны были приспосабливаться к ним. Поэтому, приезжая в тот или иной город, наши родители спешили узнать, какие танцы здесь любят, и маме приходилось буквально за два дня обучать нас им.

Я отчетливо помню наши выступления в Краснодаре в 1925–1926 годах. Когда номер заканчивался, зрители начинали кричать: «Наурскую!» И в костюме амуров мы танцевали лезгинку. Чудовищно, нелепо, но публике это нравилось, нас много раз вызывали, а иногда мы даже бисировали свои танцы.

Отец возмущался этим приспособлением к вкусам зрителей. Захваченная темпераментным танцем, публика забывала о воздушном номере, который с таким трудом и любовью мы готовили.

В те годы в большинстве частных цирков проводились чемпионаты борьбы, разыгрывались лотереи и часто цирковая программа была лишь дополнением к лотерее. Сборы были хорошие в том случае, если на арене разыгрывались денежные призы, коровы или выступали борцы, завоевавшие популярность как непобедимые.

После Челябинска мы получили контракт в Уфу. Программа здешнего цирка мало отличалась от программ других провинциальных цирков. Чемпионат французской борьбы, несколько номеров в исполнении семьи Сычевых, два-три номера семьи Жеймо, артисты Митус — клишники, и наш номер «Летающие амуры».

Родители решили приготовить с нами второй номер — «Дивертисмент танцев». Я думаю, что на эту мысль их натолкнул танцевальный дуэт сестер Элеоноры и Янины Жеймо. Они выступали с характерными танцами, сменяя во время исполнения два-три костюма различных народностей. Мне очень нравились девочки Жеймо, особенно Янина, поражавшая всех своей природной артистичностью. Впоследствии она завоевала популярность как актриса кино.

В 1923 году мы из Уфы переехали в Саратов, в цирк Бенедетто. В то время Саратовский цирк представлял собой небольшое деревянное здание, отапливавшееся четырьмя печами-«буржуйками», установленными в проходах у манежа. Затапливали печи за час до начала представления, но тепла они давали мало, и, когда зал наполовину пустовал, работать было очень холодно. В артистических уборных было тесно и тоже холодно, мы одевались над горящими керосинками. Это было очень рискованно; помню, как у артистки Кронец вспыхнул газовый костюм.

Обычно родители просили ставить наш номер в первом отделении, когда же это сделать не удавалось, я всегда засыпала где-нибудь в уголке. Видимо, возраст брал свое, да и физическая нагрузка за день была слишком велика.

Однажды за кулисами, слушая рассказы старших девочек, я уснула на сундуке, свернувшись в комочек. Мы должны были выступать в начале второго отделения. Нужно было готовиться к выступлению, а меня нигде не могли найти. Искали и в зрительном зале и за кулисами, и лишь в антракте, когда подготавливали аппаратуру к нашему выступлению, один из униформистов обнаружил под галеркой крепко спавшего ребенка. Меня разбудили, антракт несколько затянулся, но выступление все-таки состоялось.

В Саратов мы приезжали неоднократно. Мы выросли, изменились наши номера, но и сейчас еще живы в городе люди, которые знали нас девочками, помнят о нашем первом и, пожалуй, самом серьезном падении с высоты семи метров. На представлении лопнул зубник, с помощью которого отец держал аппарат. Нас унесли замертво, а публика очень волновалась и успокоилась только тогда, когда мы с Мартой вышли на манеж, чтобы раскланяться. На следующий день, посмотрев в зеркало, я себя не узнала. Лицо опухло, чуть выше левого глаза была рана — при падении я ударилась лицом об угол трапеции.

После вынужденного недельного перерыва мы снова приступили к работе. Отец теперь более тщательно проверял аппаратуру, но предохранительными лонжами мы по-прежнему не пользовались. В прежнее время номер, в котором использовалась лонжа, считался незаконченным.

В гимнастике много зависит от того, как сделана аппаратура и может ли артист сам ее установить. Если гимнаст, работающий в воздухе, доверяет установку аппаратуры униформистам, сам от этого отстраняясь, он рискует жизнью. Часто можно услышать такую фразу: плох тот цирковой артист, который не может установить свою аппаратуру. Но в цирке это редкое явление, даже женщины-гимнастки обычно следят за своими снарядами. Правда, у нас установкой и подвеской аппаратуры занимался отец, а сейчас — муж Марты, но мы тоже умеем привязать и подвесить нужный аппарат и, уж во всяком случае, проверяем, как он установлен. Я помню, как мы с Мартой, еще совсем детьми, устанавливали, конечно при помощи рабочих, на сцене Московского мюзик-холла нашу аппаратуру. А отец перед представлением только проверял нашу работу.

В сезон 1923/24 года я тяжело заболела тропической малярией, и меня долго не могли вылечить. В начале болезни я еще иногда выступала, но состояние все ухудшалось, лекарства не помогали. Мой организм был истощен настолько, что я уже не могла ходить.

В это время наша труппа из Саратова переехала в Астрахань. Родители, надеясь, что перемена климата будет способствовать восстановлению моего здоровья, поехали со всеми. Действительно, в Астрахани я почувствовала себя лучше. Отец даже подвесил аппаратуру. Но мы так и не начали работать: неожиданно он сам заболел. В доме ощущался Острый недостаток, вещи перекочевывали в ломбард, и все же питались мы впроголодь. Хворала наша младшая сестренка Клара. В это время был назначен бенефис артиста В. В. Мильвы. (Он стал вторым директором цирка, так как Бенедетто плохо вел дела и прогорел бы окончательно, не заплати Мильва его долги.)

В день бенефиса афиша сообщала: «В программе 40 номеров». Предполагалось, что каждый артист покажет несколько номеров. Наша фамилия стояла в программе наряду с фамилиями других участников. В воздушном номере в связи с болезнью отца мы работать не могли, но танцевать были обязаны. В тот вечер температура у меня поднялась до 38°, но выступления не отменили. Мы с Мартой исполняли румынский танец; танцевала я с большим трудом, а когда нужно было выполнить движения присядки-ползунка, ноги не выдержали, я упала, и меня унесли с арены. К счастью, через несколько дней я поправилась.

Летом 1924 года мы с Мартой часто устраивали импровизированные цирковые представления на нашем дворе для школьных друзей. Отец одной из наших подруг, Шуры Колчиной, работал на стекольном заводе. Однажды, увидев представление, он предложил нам в свободный от работы день выступить на заводе.

И вот в понедельник, когда цирк не работал, группа девочек на катере отправилась на стекольный завод. Нас провели в небольшой клуб, накормили, помогли подвесить кольца и трапецию. Выступление должно было начаться в шесть часов вечера, после окончания второй смены. А пока мы репетировали, играли, составляли программу и, конечно, очень волновались. Но вот закончилась смена, в клубе собрались рабочие и служащие завода. Бурными аплодисментами встретили они маленьких артисток, и этот теплый прием вселил в нас уверенность в успехе. Мы с Мартой показали четыре или пять номеров и даже сыграли что-то похожее на пантомиму «Иван в дороге», чередуя наши выходы с выступлениями подруг, которые читали стихи и пели.

Концерт прошел очень хорошо и встретил горячее одобрение зрителей. В конце вечера нам устроили банкет — на столе были разложены вареные яйца и колбаса, белый хлеб и топленое молоко, арбузы и дыни. Нам с Мартой все это казалось необыкновенно вкусным, так как в Астрахани мы частенько голодали. Ели мы с большим аппетитом и даже немного взяли домой для родителей.

Потом нам разрешили посмотреть процесс выдувания стеклянной посуды из раскаленной массы, подарили несколько стеклянных игрушек, которые сделали тут же, у нас на глазах.

Через неделю нам предложили опять поехать на завод. Мы с большой радостью приняли приглашение и уже более тщательно подготовились к выступлению.

В декабре 1924 года наша семья переехала в Баку, в цирк, принадлежавший клоунам братьям Л. К. и К. К. Танти и дрессировщику лошадей И. А. Лерри. В этом году на Кавказе стояла небывало снежная и суровая зима. Цирк был старый, деревянный. Почти все артисты жили в своих уборных, находившихся под галеркой. В этих маленьких клетушках целый день горели керосинки, а в небольшие окошки непрерывно дул ветер. На ночь окна закрывали занавесью, а керосинки, боясь пожара, гасили.

В один из дней, когда снегопад достиг таких размеров, что к цирку трудно было подойти, И. А. Лерри приказал всем артистам выйти на уборку снега. Я была очень шустрой девочкой и бегала по всему цирку, то помогая взрослым, то играя с детьми на манеже. Устав от работы по расчистке снега, мои родители собирались обедать. В комнате было тесно и жарко от керосинки. Только я успела раздеться, как мы услышали крики: «Пожар! Пожар!» Отец распахнул дверь, пламя уже пылало рядом с нашей уборной. Взяв меня и Марту за руки, отец схватил свою шубу и выбежал на улицу. Мама замешкалась, укутывая больную Клару. Пробегая через манеж к главному входу, мы увидели, как рухнул помост раковины оркестра. Бросив шубу в снег, отец поставил нас на нее, так как мы были в одних чулках, и велел ждать, пока он не вернется с мамой. Пламя охватило цирк с поразительной быстротой, горели уже боковые стены и купол. Здание разрушалось на наших глазах, а родители не появлялись. Когда упал купол, мы заплакали, решив, что пламя поглотило наших родителей и сестру. Нас все утешали. Только увидев родителей, пытавшихся вместе с другими артистами отыскать среди груды угля железные части реквизита номера, мы успокоились. Несчастье, постигшее всех артистов, было огромным. Вещи спасти не удалось, хорошо еще, что не погибли люди. Оказалось, что в уборной артиста Коваленко упала горевшая керосинка, от нее-то и возник пожар.

После пожара всех нас поместили в большой зимний спортивный зал, поставили кровати, столы, стулья. Большинство артистов прожило здесь несколько месяцев. Поступить в другие цирки было невозможно — весь реквизит, все костюмы сгорели, а без этого никуда не брали. Хорошо, что товарищи пришли на помощь. Из разных цирков стали поступать деньги для погорельцев, и со временем пострадавшие артисты смогли восстановить свои номера.

Первый самостоятельный номер

В начале 1925 года вся труппа, оправившись после пожара, переехала в Тифлис. Директорами цирка стали братья Танти. Программа была дополнена номерами: «Воздушный полет» Донато (в афише писали: «Четыре черта»), «Икарийские игры» исполняла труппа Тафани, дрессированных собачек показывала Рудини, и, кроме того, выступали воздушные гимнасты Мария и Александр Ширай.

Супруги Ширай в то время снимались в кино и выступали в цирке не каждый день, но это были подлинные премьеры цирка. При первом же появлении на манеже они завоевали симпатии зрителей. Шелковое трико подчеркивало великолепную фигуру Александра Николаевича; его партнерша, Мария Казимировна, рядом с ним выглядела необыкновенно женственной. Их номер на воздушной рамке очень походил на наш и трюками не мог меня поразить, но их подача и артистичность исполнителей произвели на меня большое впечатление. Впервые я не то чтобы осознала, но почувствовала громадную разницу между тем, как делают свои номера ремесленники, даже очень квалифицированные, и настоящие артисты-художники. И теперь я стремилась быть такой актерски выразительной, такой же пластичной, как Ширай. Эти красивые и великолепные артисты сделались моими кумирами.

Мои родители вскоре подружились с семьей Ширай. Супруги Ширай были людьми интеллигентными, культурными, что так редко встречалось в ту пору среди цирковых артистов. Будучи отличной балериной, Мария Казимировна ежедневно преподавала нам, детям, балетный станок. У, нее занимались Нона и Витя Тафани, Валя и Тамара Донато (Валентина впоследствии со своим мужем Михаилом Волгиным сделала новаторский воздушный номер «Летающая торпеда») и мы с Мартой. Все с большим увлечением занимались балетом, старались не пропустить уроков.

В этой же программе выступали Софья Жозеффи и Павел Есиковский — исполнители главных ролей в фильме «Красные дьяволята». Несмотря на то, что Павел Максимович Есиковский удачно сыграл главную роль в фильме и завоевал благодаря этому всесоюзную известность, он остался верен цирку, работал в нем сначала акробатом, а потом рыжим клоуном. Софья Жозеффи выступала в цирке недолго — ее номер на одинарной проволоке был неинтересен. Вскоре она перешла на работу в Тифлисскую киностудию.

Я вспоминаю Софью Жозеффи в связи с тем, что, отдыхая во время репетиций, мы ходили по ее проволоке, натянутой чуть выше барьера, научились балансировать и бегать по ней без веера и зонтика. Отец, наблюдая за этими упражнениями, решил приготовить с нами самостоятельный номер — акробатику на двойной проволоке.

Аппаратура, сделанная им, не отличалась оригинальностью — еще до революции на двойной проволоке работали сестры Бескаравайные. Судя по рассказам очевидцев и фотографиям, их номер был построен на типичной для того времени групповой позировке типа акробатических поддержек.

Мы же решили сделать номер совсем нового типа — перенести на две проволоки исполнение самых сложных акробатических трюков. Марта должна была стоять на двух параллельных проволоках, а я — исполнять упражнения у нее на руках.

С конца 1924 года мы систематически занимались акробатикой, отец учил меня стоять на руках с толчка, забрасывая ноги на стенку. Когда же я смогла балансировать на руках, не прикасаясь ногами к стене, он научил меня делать стойку, не отталкиваясь от пола, а медленно поднимать ноги за счет жима. Мне и Марте не очень нравилась акробатика, но нас об этом никто не спрашивал. Отец приказывал — и мы безропотно повиновались.

В тот период, о котором идет речь, мы периодически выступали в номере партерной силовой акробатики. Это очень трудный жанр, в котором вся работа стоечника, то есть верхнего партнера, построена на жиме. Нужно сказать, что мой «унтерман», или, как говорят в цирке теперь, нижний партнер, — Марта с самого начала делала трюки не с помощью темпа-толчка, а исключительно за счет силы, и даже в тех случаях, когда можно было облегчить трюк толчком, она всегда отжимала мой вес. Это обстоятельство помогло нам в работе на двойной проволоке.

По традиции номер на двойной проволоке до окончат тельной отшлифовки, дававшей право на систематическую эксплуатацию его на манеже, был показан в день нашего бенефиса в Тифлисе в 1925 году. Настоящий же дебют с этим номером состоялся лишь год спустя в киевском цирке Киссо.

В день бенефиса каждый артист старается удивить публику чем-нибудь новым, необычным. И мы не были исключением. На нашей афише помимо перечисления новых номеров, с которыми мы должны были выступать, красовался рисунок, изображавший пароход с людьми. Повиснув на подколенках вниз головой, отец в зубах держит этот пароход.

На манеже это выглядело так. Несколько униформистов «с трудом» выносили на арену небольшой бутафорский пароход. В него садились мы с Мартой и брали в руки по веслу. С четырех сторон парохода к трубе были протянуты веревки с флажками. У трубы находился зуб-ник. Закончив номер «Летающие амуры», отец брал в зубы пароход, уже подтянутый под рамку, и в течение двух-трех минут держал его. Зал замирал, затем оркестр исполнял туш, и на этом заканчивалось наше бенефисное выступление.

Пароход был немного тяжелее нашего двойного бамбука, так как был сделан из тонких дощатых реек, затянутых парусиной; труба изготовлена из папье-маше. Мы с Мартой стояли в тех местах, где крепление реек могло выдержать наш вес. Поскольку бенефис давался обычно в конце гастролей, обман, если его и обнаруживали, быстро забывался.

Переехав из Тифлиса в Пятигорск с цирком Константина и Леона Танти, мы с первых же дней начали серьезно репетировать на двойной проволоке. Вначале не все удавалось, в процессе репетиций появлялись новые мысли, новые трюки. Отец не хотел, чтобы кто-либо видел наш номер, прежде чем он будет готов. Поэтому мы репетировали после ухода других артистов с манежа и не меньше трех часов в день. Я теперь удивляюсь нашей выносливости, ведь в детстве мы никогда не отдыхали перед представлениями, а отдых перед выступлением считается законом у каждого артиста. Мы же, придя домой после репетиции, садились за уроки.

Выходного дня я ждала, как праздника: не было репетиций, уроков, мы играли, шалили и чувствовали себя детьми.

Я уже упоминала о том, что в детстве увлекалась только балетом, а акробатические репетиции воспринимала как наказание, особенно когда мы начали работать на двойной проволоке.

Метод обучения детей цирковому искусству в те годы был ужасным. Он достался нам в наследство от старых цирков и бытовал еще довольно долго после Октябрьской революции. Без побоев не проходила ни одна репетиция, руководители номера и не представляли себе иного способа обучения. Плохо выполненный трюк, непонимание чего-либо при объяснении, малейшая провинность — и сразу же поднимается рука взрослого, и следует затрещина. Я не могла спокойно смотреть на это и плакала вместе с теми, кому доставалось.

Нас с Мартой обучали по-иному, прежде всего потому, что мы были родными детьми, а не приемышами, учениками. Отец был очень строг, и мы привыкли не прекословить; у него была большая выдержка и терпение, срывался он в редких случаях. Тогда и мы испытывали весь ужас побоев. Но ему самому было неприятно, когда посторонние видели у нас на глазах слезы, и он старался сдерживаться.

Вплоть до 1930 года в большинстве цирковых номеров участвовали дети школьного возраста. Некоторые родители, испытывая большие материальные затруднения, отдавали детей в ученики в цирк в надежде на более счастливое будущее своего ребенка, а заодно и получая за него хотя бы небольшую сумму денег.

В настоящее время дети в цирке выступают в «Икарийских играх» и изредка в акробатических этюдах. Работая в этих номерах, дети обязательно учатся в школе, и, конечно, их никто пальцем не смеет тронуть. Эксплуатация детского труда в других жанрах сейчас категорически запрещена. В первое время этот запрет вызывал недовольство среди артистов цирка. Существовало глубокое убеждение, что настоящим мастером можно стать, лишь работая в цирке с детства. Позднее это мнение было поколеблено. В 30-е годы в цирк пришла молодежь из спорта. Среди пополнения были известные теперь артисты — И. Бугримова, П. Маяцкий, А. Буслаев, П. Чернега, С. Разумов, Д. Зементов и другие. Выпускники Циркового училища, основанного в 1927 году, окончательно разбили старую точку зрения. Многие из них очень скоро завоевали в цирке положение премьеров.

Прежде чем распроститься со своим артистическим детством, мне хочется немного рассказать об артистах, поразивших меня своей работой настолько, что я начала серьезнее относиться к репетициям на двойной проволоке и захотела добиться в этом жанре успеха.

Я говорю о Шуретте и Жорже Розетти. Необычайно артистичные и обаятельные, они с большим успехом вплоть до 1929 года выступали преимущественно в Москве и Ленинграде в то время, когда программы этих цирков еще изобиловали иностранными номерами. Розетти выполняли на одинарной проволоке обычные пробежки, танцевальные движения, маленькие прыжки, балансируя специальным зонтом. Между трюками исполнители пели, танцевали, Жорж «ухаживал» за Шуреттой. Все делалось как бы шутя, и номер напоминал маленькую оперетту. По существу, в номере Розетти было всего два сильных трюка: первый — Жорж шел по проволоке, неся Шуретту, стоявшую у него на плечах, и второй — Жорж, идя по проволоке, нес Шуретту, балансировавшую у него на голове, стоя на правой ноге, в то время как левую ногу партнерши он придерживал рукой. В таком положении Жорж и Шуретта сходили с мостика и удалялись за занавес; во время исполнения этого трюка Шуретта играла на скрипке.

Несмотря на итальянскую фамилию и странные для русского уха имена — Шуретта и Жорж, это были русские артисты. Настоящее имя и фамилия Жоржа — Георгий Даниленко. Огромный успех Розетти способствовал тому, что они получили приглашение за границу и там, по своему легкомыслию, остались. Я недавно встретила Жоржа в Париже. Былой красавец — все мы, девчонки, были тайно в него влюблены, — он превратился в старика. Впрочем, не это меня расстроило. Все мы старимся! А то, что он влачит полуголодную жизнь. В цирке он выступать больше не может, никакой пенсии не получает и живет случайными заработками, поднося на рынке торговцам и покупателям продукты и получая за эту работу жалкие гроши. Грустный конец циркового премьера в буржуазном обществе! Мы вспомнили с Жоржем нашу молодость, и он плакал, говоря о своем легкомысленном отъезде из СССР.

Мы познакомились с Розетти в Казани, в цирке В. Ж. Труцци, в конце 1925 года.

Вильямс Жижеттович Труцци, выдающийся дрессировщик лошадей, режиссер, артист с мировым именем, в течение нескольких лет был директором цирка. Он не терпел в искусстве посредственности, поэтому в Казани выступали лучшие артисты. Я вспоминаю, как осторожно он подходил к составлению программы, добиваясь ее высокого качества и в то же время боясь обидеть артистов. Еще не зная нашей работы, он решил, что номер силовой акробатики, исполняемый девочками, не может быть эстетичен, и дал указание режиссеру включить в программу только «Летающие амуры», но согласился оплачивать второй номер полностью. Нам же он просил передать, что номер не ставится в связи с перегрузкой программы. И, только посмотрев нас с Мартой на дневном представлении, он разрешил выступать вечером. Затем он вызвал отца и сказал, что считает оплату наших номеров заниженной, и повысил ее.

Чуткое отношение к людям редко приходилось встречать в цирках в те дни.

Длительное время мы работали в цирке, руководимом Е. М. Ефимовым. Многие цирковые артисты с любовью вспоминают этого прекрасного человека. Ефим Михайлович, работая в цирке с юности, был фанатически ему предан. Очень требовательный к программе в целом, он хорошо разбирался в каждом номере. Ефимов всегда старался помочь, посоветовать, оказать материальную поддержку, если она была необходима.

В 1926–1928 годах в цирке Ефимова, работавшем на периферии, выступали лучшие цирковые артисты. Вскоре многие из них получили приглашение в Московский и Ленинградский цирки и вытеснили иностранных гастролеров. Это были велосипедисты Польди, акробаты-прыгуны Океанос (Ольховиковы), гимнасты-полетчики Эльвортн, жонглеры Кисс и Борисов и лучший номер труппы — акробаты на верблюдах Кадыр-Гулям. Помимо них в разное время у Ефимова гастролировали А. А. Дуров, братья Танти, исполнители «Икарийских игр» Тафани-Бедини, жокеи братья Серж, клоун-дрессировщик С. Ю. Шафрик и другие.

Ефимов часто приглашал на гастроли номера конного жанра — П. А. Манжелли, Пьера и других, хотя у него была большая конюшня. Лошадей демонстрировала супруга Ефимова Мария Игнатьевна, бывшая наездница, и он сам. Я помню номера, заимствованные Ефимовым у Труцци: «Табло», «Детский сад» и другие. Животные были выдрессированы так, что их мог вывести любой артист, умеющий ходить с шамбарьером. И, бывало, лошадям подавали заведомо неправильный знак, а они делали то, чему их научил Ефим Михайлович. Мария Игнатьевна часто демонстрировала лошадь, пони и борзую собаку в совместной дрессировке.

Когда частные цирки были закрыты, Ефимов перешел на работу в Госцирк, где пользовался большим успехом.

* * *

К 1928 году наш номер на двойной проволоке обогатился новыми трюками, например копфштейном (то есть стойка голова в голову). Для детей это считалось большим достижением.

Сейчас мастерство советских артистов шагнуло далеко вперед, но в описываемый мною период редко можно было встретить женщин, работавших в номерах силовой акробатики.

Наиболее эффектными в нашем номере считались трюки с двумя и одной лестницей. Сначала на проволоку ставили две лестницы, одну против другой. Марта поднималась между лестницами, закрепляла крючком верхние концы и вылезала наверх. Я взбиралась к ней на плечи и отжимала стойку у нее на голове. В финале мы исполняли еще более сложный баланс: Марта, делая мостик на двух проволоках, держала в зубах тросик, которым балансировалась одинарная лестница с откосами, стоявшая ножками на двух проволоках. На откосы я ставила два стула передними ножками, предварительно показав зрителю, как легко они могут упасть, если отнять руки. На спинках стульев я делала стойку. Марта отпускала проволоку, балансируя только за счет зубной оттяжки. Мы заканчивали номер этим опасным и эффектным трюком. Но волновались мы больше всего из-за копфштейна. Иногда он у нас не получался, и приходилось продолжать номер, не сделав его. Я помню, как за границей особенно рекламировали этот трюк, поэтому мы еще больше волновались и делали промахи.

Весть о нашем номере на двойной проволоке стала распространяться за пределы цирка Ефимова, но нам еще многого недоставало, чтобы стать подлинными артистами. Особенно остро мы почувствовали это, когда впервые попали на работу в систему Госцирка.

В государственных цирках

Мы получили контракт в Ростов-на-Дону. Здание цирка произвело на нас большое впечатление. За исключением Киева нам не приходилось работать в таком уютном и теплом помещении. Еще больше нас поразила программа, состоявшая в основном из номеров иностранных артистов.

Я иногда слышу, что раньше иностранные номера были сильнее, чем сейчас. Это неверно. Просто несоизмеримо вырос советский цирк. И наши требования стали иными, чем они были тридцать лет назад. В те же годы иностранные артисты действительно поражали своим мастерством и оформлением номеров.

К этому времени наш отец бросил работу в воздушном номере. Мы теперь каждый день репетировали на двойной проволоке, осваивая все новые и новые трюки. Тот, кто видел нас в 1928 году, спустя пять-шесть лет мог не узнать номера.

Наш дебют в Ростовском цирке не был удачным. Желая понравиться и дирекции и зрителям, мы очень волновались и поэтому работали хуже, чем обычно, а копфштейн, для которого необходимо абсолютное спокойствие, удался только со второго раза. Публика приняла нас тепло. Дирекция молчала, и лишь позднее было высказано мнение, что трюки мы выполняем хорошо, но в их подаче мало артистизма.

В это время в Ростовском цирке выступал жонглер Максимилиан Труцци, двоюродный брат знаменитого Вильямса Труцци. Итальянец по национальности, Максимилиан родился в России и считал своим родным языком русский. Отец Максимилиана — Энрико и его дети — Луиза и Рудольфо выступали в групповом музыкальном эксцентрическом номере. Рудольфо и Луиза исполняли еще акробатические танцы. Это были довольно посредственные номера. Сам Максимилиан был прекрасным жонглером, он работал в очень быстром темпе, жонглируя палочками и большими разрисованными резиновыми мячами. Бросал он также восемь тарелок. Все трюки, движения, прыжки, пируэты были необыкновенно четко отработаны. Успеху артиста немало способствовали и красивая внешность, и яркий восточный костюм, и, конечно, в первую очередь его замечательная жонглерская техника.

Многие молодые жонглеры подражали Максимилиану Труцци, но лишь нескольким удалось, и то отдаленно, приблизиться к их кумиру.

Как жонглер на лошади блистал Николай Акимович Никитин, пользовавшийся огромным успехом на гастролях в цирках Италии, но никогда не забывавший своей родины[6]. Никитин сочетал обаятельную подачу номера с оригинальными трюками.

Появились и молодые жонглеры: Зиновий Махлин, братья Гурьевы, Николай Барзилович, Тамара Брок, Константин Никольский и другие.

Братья Константин и Владимир Гурьевы, бывшие униформисты Московского цирка, исполняли номер так называемого парного жонглирования, состоящий из различных перекидок между партнерами. Артисты разыгрывали сценку в вестибюле дорогой гостиницы. Один изображал знатного господина, другой — грума.

Константин Никольский, бывший участник известной труппы Али Чанышева, соединял жонглирование с акробатическими прыжками.

Тамара Брок (Сидоркина) создала трансформационный номер. Она появлялась в костюмах разных народов Средней Азии, соответствующим у нее был и реквизит, а в конце номера она в пионерской форме била тремя мячами по барабану. Технически Брок проводила свой номер на самом высоком уровне.

В течение многих лет Т. Брок и К. Никольский по праву считались лучшими советскими жонглерами.

По случайному ли совпадению или преднамеренно, но номера 3.Махлина и Н. Барзиловича были абсолютно тождественны. Несколько видоизменив трюки М. Труцци (мне кажется, что у Труцци трюки были сильнее), они работали в быстром темпе с палочками и мячами и заканчивали номер одним и тем же трюком — держа палочку во рту, ловили на нее мяч, брошенный из публики. Даже костюмы у них были одинаковые. И когда Махлин начал выступать с ассистенткой, Барзилович немедленно сделал то же самое.

Не думаю, что артисты поступали правильно, создавая номера-близнецы. Мы не раз были свидетелями, как неудачно проходили гастроли этих артистов, если они сменяли один другого.

Наши первые гастроли в госцирках Ростова и Харькова были непродолжительны, и, вернувшись в цирк Ефимова, мы могли сравнить и оценить достижения советских артистов, которые начинали завоевывать все большую популярность на манежах цирков, с работой иностранных гастролеров.

В 1928–1929 годах у Ефимова часто работали акробаты-прыгуны Океанос под руководством Л. С. Ольховикова. Труппа состояла в основном из молодых артистов — собственных детей Леонида Сергеевича Ольховикова и Капитолины Ивановны Бескаравайной и воспитанников, которые жили в семье Ольховиковых с детских лет и пользовались теми же правами, что и родные дети. Впоследствии из труппы Океанос вышел целый ряд выдающихся мастеров цирка. Назову среди них Николая Ольховикова — замечательного жонглера на лошади, Ивана Папазова — эквилибриста, гимнаста и акробата, Григория Раева — акробата и эквилибриста, Павла Марьянкова — гимнаста, и других.

К 1928 году артисты Океанос достигли большого мастерства. Труппа работала с подкидными досками и делала трюки, ранее никем не исполнявшиеся. На арену выносили три подкидные доски. Один из артистов с тумбы прыгал на первую доску и подбрасывал другого артиста, который делал сальто-мортале и приходил на вторую доску, подбивал следующего партнера, и тот перелетал на третью доску, с которой уже четвертый артист делал заднее сальто на колонну из двух человек.

Очень интересным и не менее трудным трюком был уход с доски двух человек, стоявших один у другого на плечах. Оба прыгуна делали заднее сальто-мортале, нижний — на манеж, а тот, кто стоял на плечах партнера, — на плечи к Ольховикову. В финале номера один из артистов делал при помощи подкидной доски сальто на колонну из трех человек. После этого на плечи Ольховикова, державшего колонну, становилось еще два человека, по одному на каждое плечо, и Ольховиков, чуть-чуть сгибая колени, покачивал свою тяжелую ношу. Этот трюк снят в фильме «2 Бульди 2». Обычно выступления труппы заканчивались прыжками в партере.

А иногда в финале Океанос показывали эффектный трюк с пятью досками. Их устанавливали так: три — по центру манежа от главного входа до кулис, две — возле боковых проходов. Тумба, с которой прыгал первый акробат, стояла за барьером в главном проходе. Пять прыгунов становились на доски, и, по мере того как доски отбивались,' они делали сальто-мортале, перелетая на следующую доску, которую отбивали в свою очередь. Последний акробат делал заднее сальто, и Л. С. Ольховиков, стоявший почти у самых кулис, ловил его на плечи. Мне никогда впоследствии не приходилось видеть такого интересного и эффектного финала.

Артисты Океанос исполняли оригинальный трюк с першами. Ольховиков держал в поясе перш, к верхнему концу которого было прикреплено кресло; в него-то и приходил артист, подброшенный доской и сделавший двойное сальто. Иногда на перш, на верху которого вместо кресла была уже специальная рогатка, взбирался Папазов и ловил на плечи Марьянкова, делавшего сальто-мортале с доски.

На репетициях мне приходилось видеть и такой трюк: Марьянков, стоявший на плечах у Папазова, ловил к себе на плечи второго партнера, делавшего заднее сальто с доски. К сожалению, этот трюк не был введен в номер.

В 1931 году Иван Константинович Папазов женился на моей сестре Марте и ушел из труппы Океанос. Вскоре ушли от Ольховикова Раев, Виноградов и Марьянков. Все они были ведущими исполнителями. После их ухода номер Океанос стал хуже, новые партнеры не смогли освоить наиболее трудные трюки.

У Л. С. Ольховикова было пристрастие к смене псевдонимов. Чаще всего это происходило при повторном приезде в тот или иной город или когда труппа слишком долго работала в одном цирке, а афишу надо было обновить. Любители цирка с первых же дней замечали обман, но недоразумений почти никогда не было.

На этом можно было бы и прервать мой рассказ о знаменитой труппе Океанос, которую до сих пор помнят все старые артисты и любители цирка, если бы не одно досадное обстоятельство. В течение многих лет мы работали в одних и тех же цирках, и со временем Ольховиков заимствовал некоторые наши трюки. Как-то, встретившись с артистами Океанос после небольшого перерыва, мы увидели, что они уже под псевдонимом «Дон-Диего» показывают трюк с лестницей, исполняемый нами на двойной проволоке.

А однажды в Харькове мы увидели номер на двойной проволоке сестер Ольховиковых, очень похожий на наш. Девушки были смущены и вынуждены были извиниться за подражание. Мы с Мартой в этот период были в очень хорошей форме, и никакая конкуренция не страшила нас. Между тем матери этих девушек еще до революции исполняли подобный номер, но сестры Ольховиковы заимствовали наши трюки, и это их смутило, когда приехали мы, первые исполнители трюков. Такова была артистическая этика! А сейчас копировщик повторяет, иногда плохо, то, что он подсмотрел, и часто совсем не смущается, когда встречает автора трюков или номера, которому он подражает.

Прежние директора цирков запрещали демонстрацию одинаковых трюков разными артистами. Право на этот трюк предоставляли или тому, кто придумал его, или лучшим исполнителям.

Я не считаю это произволом. Ведь зритель приходит в цирк смотреть не соревнование между артистами, а разнообразную программу. А чем больше разнообразия в жанрах и трюках, тем интереснее цирковое представление. Я уверена, что отец никогда не стал бы делать с нами номер на двойной проволоке, если бы знал, что подобный уже существует.

С тем большим огорчением я наблюдаю, как часто сейчас артисты копируют друг у друга и трюки, и трюковые комбинации, и даже целые номера. Особенно обидно бывает, когда с заимствованными номерами выступают молодые артисты — выпускники Училища циркового искусства. Жаль, что Управление цирками, имеющее гораздо большую власть, чем директора старых цирков, по существу, не ведет борьбу с таким бездумным подражательством, из-за чего обедняются цирковые программы.

В начале 1929 года многие артисты, в том числе и мы, окончательно перешли на работу в государственные цирки. К тому времени иностранных номеров на аренах советских цирков почти не оставалось, а многие советские артисты, работавшие часто в глухой провинции, достигли большого мастерства.

Зимой 1929 года мы впервые выступали в Москве и Ленинграде. Отцу стоило больших трудов добиться приглашения в Московский цирк, где еще недавно выступали преимущественно иностранные артисты. Бывая в Москве, мы всегда с благоговением смотрели на здание Московского цирка, завидуя тем советским артистам, которым выпало счастье выступать на его манеже.

И вот мы в Москве. В общежитии, там, где теперь артистические уборные, нам отвели небольшую комнату, в которой мы должны были и жить и готовиться к выступлениям. Специальных гримировочных тогда в цирке не было. Посреди комнаты стоял стол, на котором мы ели, готовили уроки, гладили костюмы, гримировались, здесь же отец чинил реквизит.

Жизнь в Московском цирке замирала лишь на несколько часов, спать ложились поздно. У артистов цирка есть такой обычай: если номер шел не очень четко — репетировать его сразу же после представления. А в шесть часов утра уже начинались репетиции с животными.

Я была принята в балетный кружок, в нем занимались артистки Эмма Яковлевна Труцци, Шуретта и Мария Розетти, Жанна Гольдовская. Чтобы получить похвалу взрослых, я приходила первая.

На акробатических репетициях было принято менять партнеров. Я стояла на руках и на голове у акробатов Кларк и Коррадо. Марта, в свою очередь, держала на руках и голове их партнеров. Такие репетиции создавали атмосферу соревнования и способствовали развитию акробатической техники. Но при подготовке трюков никакой разработанной методики тогда не существовало. В лучшем случае использовался опыт отцов, старших братьев и руководителей номера. Молодые артисты до всего доходили своим умом, иногда, прикладывая огромные усилия, открывали давным-давно известные истины. Конечно, это замедляло развитие циркового искусства.

В наш первый приезд в Москву я почти не видела города. Один раз была в Мюзик-холле, находившемся на Триумфальной площади[7], где выступали Розетти.

В Москве мы получили приглашение на гастрольную поездку за границу. Выступления должны были начаться в берлинском театре-варьете «Скала», а затем проходить в других городах Германии, Франции и Испании. Нас было испугало незнание иностранных языков, но Розетти, собиравшиеся выехать за границу несколько раньше, уверили, что встретят нас в Берлине и помогут устроиться.

В это время произошел случай, едва не изменивший все наши дальнейшие планы. Прежде артист конструировал аппаратуру обычно сам, не имея возможности сделать расчеты вместе с инженером. И за технику безопасности в цирке никто, кроме самого артиста, не отвечал. Наш неутомимый пана решил, что лестницы, на которых мы работали, недостаточно высоки, и для большего эффекта удлинил их на метр, не подумав, что для большей устойчивости одновременно необходимо расширить их нижние концы.

Репетиции на новой лестнице проходили удовлетворительно, мы страховали себя двойной лонжей, но на представлениях решили работать без нее. Трюк включили в программу очередного представления. Вначале все шло хорошо, трюки на высоких лестницах мы исполнили очень осторожно, но при спуске один из концов лестницы отошел от проволоки, и я, потеряв равновесие, упала с высоты пяти метров. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы униформист Хурсанов не спассировал падение и частично не принял удар на себя. Я вскочила на ноги и убежала. Но потом оказалось, что я разбила икру левой ноги; разрыв мускула уложил меня в постель на целый месяц. Колено левой ноги еще долго оставалось полусогнутым, что мешало мне бегать по проволоке.

В связи с этим случаем мне хочется сказать несколько слов об униформистах, этих ближайших помощниках артистов. Теперь на эту работу часто приглашают совершенно случайных людей, в лучшем случае умеющих держать в руках метлу и грабли. Я уже говорила, что в годы моей юности в маленьких цирках обязанности униформистов исполняли свободные от выступлений артисты; в больших цирках этого не было, но здесь квалификация униформистов была чрезвычайно высока. Униформисты могли исполнить несложный номер, они были лучшими помощниками дрессировщиков. Зорко следя за артистом, исполнявшим опасный трюк, униформист всегда приходил к нему на помощь при несчастном случае, как это было со мной.

Униформистов Московского цирка, тогда совсем молодых людей, — И. Горюнова, А. Чивова, П. Хурсанова, И. Мюнкевича, Б. Левенберга, В. Лесковского и их главу инспектора манежа Н. И. Дмитриева-Ллойда знали все цирковые артисты. Некоторые из униформистов впоследствии стали артистами.

Я глубоко убеждена, что успех циркового представления во многом зависит от работы униформистов. Считала и считаю, что этот цирковой цех требует, чтобы в нем работали люди, любящие цирк и преданные ему.

В цирках и мюзик-холлах Западной Европы

Приехали мы в Берлин в мае 1929 года. Как и было условлено, на вокзале нас встретили Розетти. Эти милые люди за время своего короткого пребывания за границей успели соскучиться по русской речи и встретили нас, как родных: подыскали комнату, одолжили денег.

Окна нашей комнаты выходили на фасад театра «Скала», и мы с Мартой любили смотреть на подъезжавшие автомобили и публику, входившую в театр. Это был буржуазный район Берлина с великолепными особняками богатых финансистов. Рестораны, кафе, кино, магазины — все было рассчитано на богатого посетителя. Здесь все стоило дороже, чем в других районах Берлина.

В этом районе находился очень популярный театр-варьете «Винтергартен». Существовало такое правило: если вы успешно работали в «Скала», то вас охотно ангажировала дирекция «Винтергартена», но стоило артисту начать выступать в «Винтергартене», как двери театра «Скала» закрывались для него, во всяком случае на несколько лет. Об этом мы узнали в первые же дни нашего пребывания в Берлине. Нам тоже предложили выступать в «Винтергартене». Когда директор «Скала» узнал об этом, он убедил отца не соглашаться и тут же пригласил нас на будущий год, заключив контракт на работу в его же театре «Плаца». Отец воспользовался интересом, проявленным берлинцами к нашему номеру, и заключил контракт на выгодных условиях.

Первые прогулки по Берлину произвели на меня сильное впечатление. Я была поражена огромными зданиями, парками, площадями. Мы с Мартой выглядели ужасными провинциалками, когда вслух изумлялись метро и двухэтажным автобусам с открытым верхом, откуда особенно интересно обозревать улицы Берлина, ярким рекламам кино, театров, ресторанов. Вечером улицы, расцвеченные различными огнями, походили на огромные елки, украшенные светящимися игрушками. Все эти новые впечатления сообщали нам какую-то лихорадочную нервозность, особенно при воспоминании о том, что скоро мы будем выступать в одном из лучших театров-варьете.

Забегая вперед, не могу не заметить, что через восемнадцать лет я опять была в Берлине и, должна сказать, особых восторгов не испытала. Конечно, я стала взрослой, но, главное, за это время Москва неузнаваемо преобразилась.

За неделю до дебюта дирекция разрешила нам установить аппаратуру и начать репетиции, чтобы привыкнуть к сцене. (До этого мы работали только на цирковых аренах.) Правда, однажды мы выступали в городе Бежице на открытой сцене летнего сада. Но прекрасную сцену театра «Скала», где могли демонстрировать свои номера канатоходцы, гимнасты-полетчики и даже исполнительницы высшей школы верховой езды, нельзя сравнивать с бежицкой эстрадой. Для того чтобы наш номер не затерялся в таком огромном сценическом пространстве, необходимо было найти выгодное место для установки аппаратуры. Мы выбрали его у авансцены. Первые репетиции проходили неудачно — очевидно, сказались перерыв в работе, волнение перед выступлением в чужом городе и чужой стране. Совсем плохо получался копфштейн, а именно он рекламировался как уникальное достижение русских артисток.

После нескольких репетиций отец мрачно заявил, что дирекция расторгнет контракт и мы вынуждены будем вернуться домой по шпалам. Это подействовало на нас самым удручающим образом; казалось, легче перенести порку, как это бывало в детстве, чем видеть расстроенное лицо отца. А просмотрев программу театра «Скала», мы совсем упали духом. Здесь не было каких-то из ряда вон выходящих номеров, у нас в цирках мы видели номера и получше, но оформление сцены, костюмы артистов, прожекторы, менявшие свои цвета, — все это было новым и необычным. Оказалось, что один и тот же номер иначе выглядел при хорошем оформлении. Например, Розетти в этом театре казались совершенно фантастичными. Когда открывался занавес, взору представало звездное небо, луна, купола мечетей и две фигурки женщин, сидевших в легких покрывалах возле аппарата, также декорированного.

Ночь. Звуки восточной музыки уносили нас в мир фантазии. Сверху спускали канат, и по нему слезал Жорж Розетти в костюме багдадского вора. Он делал пробежки от мостика к мостику, срывал с женщин покрывала, и они оказывались одетыми в богатые восточные костюмы. Световая гамма менялась, день сменял ночь. Затем начиналась работа артистов на проволоке.

Я думаю, что это оформление было придумано Розетти еще в России, но впервые мы его увидели здесь и были поражены и восхищены.

Мне хочется сказать несколько слов о режиссерах, ставивших эстрадные спектакли. У нас в цирках в ту пору режиссер составлял при участии директора цирка программу, объявлял во время представления номера, руководил униформистами, составлял расписание репетиций и распределял гримировочные. Что же касается построения номера, костюмов, грима, музыкального сопровождения, света — всем этим занимался артист, руководствуясь собственным вкусом. Каждый артист цирка при построении номера всегда помнил, что на него смотрят со всех сторон, поэтому думал не о декорациях, а о реквизите и эффектных костюмах. В театре «Скала» нам пришлось позаботиться о том, как лучше декорировать сцену. На помощь пришел опытный режиссер театра «Скала». Он побывал на репетициях, проверил, сколько времени мы выступаем, прорепетировал с униформой установку аппаратуры, поинтересовался нашими костюмами. Ознакомившись с номером, режиссер посоветовал нам работать на фоне зеленого задника, но после первой же пробы решено было сделать фон из черного бархата, хорошо гармонирующий с розовыми костюмами и розово-красным реквизитом. Свет в театре был очень яркий, поэтому режиссер подсказал нам необходимый грим, помог в выборе музыки, наиболее подходящей к нашему номеру. Все эти на первый взгляд мелочи очень помогли нам и впоследствии украсили наш номер.

Любопытно, если раньше мы удивлялись участию в представлении режиссера, то теперь, наоборот, иностранные артисты бывают удивлены тем вниманием, каким окружен каждый номер в советском цирке. В подготовке новой программы, каждого нового номера принимают участие режиссеры, художники, композиторы, если нужно — инженеры, писатели. Нередки случаи, когда артистов, готовящих сложные номера, консультируют доктора наук, расчеты их аппаратов производят в научно-исследовательских учреждениях, а изготавливают аппараты на фабриках и заводах. Теперь наши цирковые представления и номера отличаются большой композиционной четкостью и режиссерской выдумкой.

Как мы позже заметили, директор театра «Скала» не вмешивался в составление программы и работу артистов, он только с помощью специальных агентов ангажировал артистов во всех концах света. Артисты приезжали не позднее чем за день до начала своей работы, и тут-то начиналась работа режиссера, от искусства которого во многом зависел успех спектакля. В любое время дня и вечера можно было увидеть режиссера за работой. Он руководил униформистами, электроцехом, составлял расписание репетиций и занимался каждым отдельным номером.

Наконец настал день нашего дебюта. Родители, режиссер, Розетти — все уговаривали нас не волноваться, но мы волновались ужасно. По привычке мы раскланялись во все стороны, хотя выступали на сцене. Публики мы не видели, все было как в тумане. Копфштейн мы сделали со второго раза, но в целом, очевидно, выступили неплохо. Одобрения режиссера и директора успокоили нас, и уже на следующий день мы работали спокойно и четко. Успех превзошел все ожидания; к нам за кулисы стали приходить театральные агенты, предлагая контракты на работу в различных театрах-варьете не только Германии, но и Франции и даже Испании. Не зря говорили артисты, что успех в «Скала» дороже двухмесячного контракта в любом другом театре. О нас печатали похвальные, а иной раз и восторженные статьи, нас называли «русским чудом на проволоке». Мы не привыкли к таким отзывам и были смущены.

Без ложной скромности скажу — у нас был хороший номер, но на родине «чудом» нас никто не называл. Конечно, здесь был момент рекламы. Но было и другое, более важное: советские цирковые номера уже в ту пору достигли такого уровня, что поражали искушенных зрителей за границей. Это доказывается следующим: не только мы, но и джигиты Али Бек Кантемировы, жокеи Соболевские, полетчики Руденко, эквилибристы Розетти и другие артисты, поехавшие за границу на гастроли, в самом начале 30-х годов заняли в лучших цирках и варьете Европы ведущее положение.

Представление в «Скала» состояло из двух отделений, наш номер шел в конце первого отделения; в цирковом спектакле это место всегда считается лучшим. Артистам кажется, что зрители лучше всего оценят и запомнят последний номер.

Из всей программы меня больше всего поразил номер «Бу-бу». Так звали огромного орангутанга, работавшего на сцене самостоятельно; дрессировщик стоял у боковой кулисы и подавал животному различные предметы. Зрители дрессировщика не видели. Номер исполнялся так: Бу-бу появлялся на сцене в щегольском костюме, накидке, цилиндре и в белых перчатках. Он кланялся публике, снимал цилиндр, перчатки, складывал их и опускал в цилиндр. Снимал накидку и вешал ее на стоявшую на сцене вешалку. Внимание Бу-бу привлекал стол, уставленный яствами. Он подходил к столу, пододвигал стул, садился, закладывал за ворот салфетку и начинал ужинать, пользуясь ножом и вилкой. Поев, он брал газету, надевал очки и принимался «читать». Обнаружив сигары и спички, Бу-бу, заложив ногу за ногу, зажигал сигару и курил. Покурив, он начинал жонглировать — бросал три шарика, ловил на зубник мяч; заканчивал Бу-бу свой номер балансом — стоя на одной ноге, он на второй балансировал мяч, другой мяч Бу-бу держал в обеих руках, третий — был у него на голове. В это время выходил дрессировщик. Раскланивались они оба; Бу-бу отдавал честь и, взяв под руку дрессировщика, уходил со сцены.

Этот номер пользовался большим успехом. Смотреть его я могла ежедневно. У меня сохранилась фотография Бу-бу, подписанная, к сожалению, рукой его хозяина — писать Бу-бу еще не научился.

В 1941 году русский дрессировщик Волков стал вы-ступать с обезьяной-шимпанзе Чарли, по размерам превосходившей Бу-бу. Номер в будущем должен был стать не менее интересным, чем мною описанный. Но в условиях войны обезьяну сохранить не удалось. Не помог и самоотверженный уход за животным самого Волкова.

Мое внимание в театре «Скала» привлек номер артиста Барбетта, вызывавший большой интерес не только у зрителей, но и у нас, артистов. В жизни Барбетт был интересным, мужественным молодым человеком. На сцене же мы видели изящную, изнеженную и грациозную женщину. Шумная, интригующая реклама задолго до приезда артиста в город разжигала любопытство публики. Номер Барбетта строился так. Сцена была роскошно декорирована. Выходила богатая женщина в костюме XVII века. Исполнив короткий танец, артист сбрасывал с себя тяжелое платье и оставался в хитоне. Сделав на пуантах несколько балетных па, он взбирался по ступенькам мостика на одинарную туго натянутую проволоку, на которой проделывал ряд несложных трюков, держа в руке веер из страусовых перьев. Потом сбрасывал и это платье, оставаясь в обычном костюме гимнастки: расшитых золотом трусах и лифчике. Исполнив на кольцах несложные для профессионала трюки — штиц и бланж, — артист, взявшись за трапецию, отбегал в глубь сцены и, оттолкнувшись, переворачивался на трапеции, переходя в «кипи», то есть положение', при котором он опирался о трапецию руками. Качнувшись над публикой, артист делал эффектный обрыв, как бы падая с трапеции в публику, но цеплялся одной ногой за трапецию и повисал на подколенке.

Публика, не ожидавшая обрыва, вскрикивала, а затем разражалась громом аплодисментов. Смотря на работу Барбетта, даже артисты забывали, что выступает мужчина — с такой поистине женской грацией исполнял он трюки. Когда же Барбетт набрасывал на плечи плащ, снимал парик, зрители, особенно не подготовленные, выражали полное недоумение. Барбетт работал в театре в течение месяца и всегда с успехом.

Теперь, вспоминая Барбетта, я, совсем не отрицая его замечательного мастерства перевоплощения, могу сказать, что в этом номере было что-то патологическое, извращенное, это был типичный номер буржуазной эстрады, в нем отсутствовало главное, что должно быть в цирковом номере, — утверждение здорового начала. Я убеждена, что у нас такой номер не прошел бы, да и не мог бы появиться.

Воскрешая в памяти номера, увиденные в театре «Скала», я отчетливо помню, что в них главное внимание уделялось эффектному оформлению. Приведу для доказательства сказанного еще один пример.

В театре «Скала» выступали артисты Винетов и Чарли — посредственные акробаты-каскадеры. Нижний — пожилой, некрасивый мужчина, верхний — красивый юноша. Чтобы скрыть такой контраст, а также слабую трюковую сторону номера, артисты разыгрывали маленькую пантомиму, делавшую их выступление интересным. Сцена была декорирована под лес. В костюме и гриме индейца появлялся Винетов. Шел он крадучись, как бы выслеживая добычу, в руке у него был лук. С противоположной стороны выходил Чарли, в костюме охотника-европейца. Европеец приказывал индейцу уйти с дороги. Индеец отказывался. Тогда завязывалась ссора, во время которой артисты демонстрировали трюки каскадной акробатики. В конце европеец вонзал нож в грудь индейца, и на этом номер заканчивался.

Кстати говоря, вот типичный пример циркового номера с явно выраженной буржуазной идеологией — европеец убежден, что индеец обязан уступить ему дорогу.

Между прочим, театрализация номеров постепенно проникает и в наш цирк и находит свое отражение в постановке цирковых спектаклей и так называемых парадов-прологов. И все же стремление к лучшему исполнению трюков всегда было и остается отличительной чертой нашего цирка.

Радостное волнение первых выступлений миновало, и потянулись скучные и однообразные будни, все подчинялось тому, чтобы быть в хорошей форме. Вовремя вставать, вовремя ложиться спать, вовремя есть, вовремя репетировать — и никаких излишеств. Жизнь подчинена арене, а в данном случае — сцене. Наши единственные друзья и соотечественники Розетти уехали в Копенгаген. Незнание языка ограничивало прогулки, в кашей семье только отец владел немецким языком, но ему надоедало переводить, и он порой убегал от нас на целый день. Самым большим развлечением для нас было кино, но мы часто не понимали, что происходит на экране.

Мы жили в буржуазном районе Берлина, и меня приводила в уныние чопорность немцев в магазинах, на почте, в кино и театре. Отношения между немецкими артистами тоже были далеко не дружескими, и, конечно, это распространялось и на нас. Можно было проработать в театре месяц и два и услышать только стандартно-любезное «добрый день». Артисты разных номеров друг с другом почти не разговаривали и, уж конечно, не помогали друг другу в работе. Как все это не походило на тот дружеский и даже семейный тон, какой царил в наших цирках! С большим теплом я вспоминаю только режиссера и рабочих сцены, всячески помогавших нам, скрашивавших наше пребывание за границей.

Закончив гастроли в «Скала», мы перешли в более демократический театр, «Плаца», и сразу же почувствовали иное к себе отношение. И хотя мы выучили только несколько немецких фраз, здесь быстро нашли общий язык не только с рабочими сцены, но и с артистами. Кстати, в зарубежных варьете было принято приобретать себе друзей по занимаемому положению в театре. Артист, пользующийся большой популярностью, считал невозможным общаться с артистом, номер которого ничем особым не отличался. Мы это заметили с первых же дней гастролей в Германии, но, помня дружбу, связывающую артистов у нас на родине, решили, что это простая случайность. К сожалению, впоследствии мы убедились, что такое положение существует во всех театрах и цирках на Западе. Простые люди театра — билетеры, рабочие сцены, униформисты — были поражены, что мы, премьеры театра, разговаривали с ними, как с равными. Нам неоднократно преподносили цветы с запиской: «От ваших друзей — работников сцены и билетеров театра». Эти трогательные знаки внимания со стороны людей с очень скромным заработком вызывали у нас слезы благодарности.

Из Берлина мы отправились на гастроли в Штеттин, Бреслау и Гамбург. Должна сказать, что в Германии мы встречали первоклассных акробатов, гимнастов и эквилибристов. Но женщину, умеющую, как я, жать стойки в разных положениях, мы видели только один раз, в труппе бельгийских артистов Ван дер Вельде. Здесь девушка не только отлично стояла на руках и отжимала в стойке свой вес, но так же хорошо стояла на одной руке, чего я в то время делать еще не умела.

Труппа Ван дер Вельде состояла из трех мужчин и двух женщин. Их номер соединял элементы акробатики, эквилибристики и жонглирования. Работали они парами, в одной паре было двое мужчин, в другой — мужчина и женщина. Другая женщина ассистировала. Выступали артисты в костюмах венгерских цыган. Я запомнила трюки, исполнявшиеся главным образом смешанной парой. Они делали японский кульбит: мужчина, лежа на спине, держал в стойке руки в руки девушку, потом он переворачивался на живот, делал кувырок, продолжая балансировать партнершу, она же на руках переступала по его спине, пока снова не попадала в руки партнера, перевернувшегося через голову и занявшего первоначальное положение. Кроме того, девушка стояла у партнера на голове на руках, а ногами в это время крутила бочонок. Этот же трюк исполняла мужская пара. Стоя друг против друга, нижние партнеры в это время перекидывались шестью обручами. В финале девушка, стоя на одной руке на голове партнера, ногами раскручивала металлическую палку с флажками на концах.

В 30-е годы Ван дер Вельде считались выдающимися артистами, а их трюки — непревзойденными: их партнершу афиши называли лучшей, неповторимой акробаткой и эквилибристкой. Прошло менее двадцати лет, и советская эквилибристка Виолетта Кисс оставила далеко позади себя прославленную Ван дер Вельде. У Кисс особенно интересен такой трюк: Виолетта, стоя на руках у брата на голове, ногами подбрасывает и ловит бочонок и раскручивает его, а в это время Александр жонглирует. Номер Александра и Виолетты Кисс хорошо известен зрителям, любящим цирк. Артисты побывали во многих странах мира и везде имели большой успех.

Из гимнастов мне надолго запомнилась артистка Розана, выступавшая с нами в Гамбурге, в варьете «Альказар». Сцена была декорирована под пляж, сверху спускался зонт, его ручку заменял трос с кольцами. Молодая девушка с хорошей спортивной фигурой выходила на сцену в пляжном расшитом блестками костюме и в балетных туфлях. В руках она держала маленький зонтик. Сначала артистка довольно неважно танцевала, потом бралась за кольца и подтягивалась на одной руке, держа ноги перед собой под прямым, углом, в «предносе», как говорят профессионалы. Проделав это труднейшее гимнастическое упражнение несколько раз, она проходила на пуантах по горлышкам бутафорских бутылок. Розана прогуливалась по бутылкам так же легко, как и по полу. Затем, подойдя к большому зонту, она просовывала кисть руки в ременную петлю, зонт немного поднимался, и артистка, раскачав в воздухе свое тело, делала около двадцати заворотов на одну руку. Такое количество заворотов считалось в ту пору рекордным и для мужчины. Сейчас многие наши гимнастки делают завороты; лучшими исполнительницами этого трюка являются Раиса Немчинская и Валентина Суркова.

Мне хочется немного познакомить читателей с гамбургским варьете «Альказар». На фасаде этого здания красовалась светящаяся вывеска: «Сердце Гамбурга, бальный дом Альказар». Внутри был зрительный зал со сценой. По бокам его ярусами поднимались ложи с ресторанными столиками, около лож также стояли столики. Середина зала оставалась свободной. Спектакль начинался в десять часов вечера и заканчивался далеко за полночь. В перерывах между выступлениями артистов посетители танцевали под джаз. В этом варьете кроме цирковых артистов выступал еще ансамбль гёрлс, он состоял из молодых девушек с хорошими фигурами.

Что поразило нас в «Альказаре», так это спортивно-театральное представление на воде, которое мы увидели в один из вечеров вместо вульгарных гёрлс. Оказалось, что под центральной площадкой для танцев находится прекрасный бассейн с теплой водой.

Представление началось появлением на сцене двенадцати девушек в красивых купальных костюмах. К бассейну шла лестница, похожая на пароходный трап. Артистки, проделав несколько ритмичных танцевальных движений на сцене, ныряли в бассейн, где начиналось их основное выступление. Девушки ныряли с мостиков, плавали, перегоняя друг друга, образовывали звезды, цветы, зигзаги. Зрелище было красочным. На зеленоватой поверхности подсвеченной изнутри воды мелькали яркие фигурки девушек.

В «Альказаре» выступали многие мировые знаменитости, если только им это делать позволяла сцена. Кстати говоря, сцена в «Альказаре» была невелика, и некоторым артистам, в том числе и нам, приходилось выступать в центре зала.

Нам очень не нравилось выступать в ресторане, и, хотя номер проходил с успехом, я была рада окончанию работы в «Альказаре».

Впредь мы решили знакомиться с программой театра, в котором должны были выступать. Наше поведение было непонятно зарубежным актерам, их принцип обычно сводился к возможности максимально заработать.

В декабре 1929 года мы отправились на гастроли в Испанию. Это было зимой, когда в далекой, но близкой сердцу России стояли суровые морозы, а здесь мы даже не надевали пальто. Днем было тепло, светило солнце, и только к вечеру становилось немного прохладнее. В Испании самое неприятное время года январь и февраль, когда часто идут дожди; но о холоде, а тем более о морозах у испанцев очень смутное представление.

Вероятно, южный климат способствовал сердечности, с которой испанцы отнеслись к нам. Радушие к советским людям проявлялось во всем: спрашивали ли мы необходимую улицу или магазин, нас провожали прямо до места, покупали ли мы фрукты (а они были очень дешевы в Испании), нам пытались дать их бесплатно. В Барселоне часто до нашего слуха доносились слова «Ленин», «большевик» (так испанцы называли всех коммунистов). Когда же мы получали письма из России, у нас всегда просили марки, а уж если они были с портретом Ленина, мы не знали, кому их дать — так много было желающих получить их.

Наши гастроли в барселонском цирке «Олимпия» проходили в самый интересный период года. Многочисленные туристы съезжались посмотреть Всемирную выставку и побывать в цирке «Трокадеро», где проходил бой быков. В те годы бои быков устраивались редко, лишь в праздник Нового года. В это же время в Барселоне выступали Анна Павлова и Федор Иванович Шаляпин. Жаль, что мы их не видели, так как были заняты в цирке по вечерам.

Здание «Олимпии» мало отличалось от наших цирков, только сцена была для цирка очень велика. Многие артисты спускались на манеж со сцены. Конюшни, откуда выводили животных, находились справа от сцены. (Цирк в Иваново в этом отношении отчасти напоминает «Олимпию».)

Цирковые представления в «Олимпии» шли только часть сезона, а остальное время здесь было варьете. Да и цирковая программа во многом напоминала программу театра-варьете. Так, например, здесь выступала капелла, в репертуаре которой были народные песни и танцы. Анонсировался очередной номер так же, как в варьете: под звуки музыки на сцене появлялась девушка в костюме французского пажа, она держала перед собой дощечку с фамилией артиста.

Но были в «Олимпии» и чисто цирковые номера — акробаты на лошадях Фредиани, наездник-сальтоморталист на лошади Курто, отец которого еще до революции с успехом гастролировал в России. Выступали здесь три гимнастки, прыгавшие со штамбертов[8], находившихся на разной высоте, в бассейн, расположенный на манеже. Сначала девушки демонстрировали фигурные прыжки с относительно небольшой высоты. Последний прыжок объявлялся смертельным и исполнялся с высоты двенадцати метров. Зрители с замиранием сердца следили за артистками. Бассейн был невелик, но довольно глубок.

В этом же цирке выступал артист с номером «Клишник на трапеции». Клишниками в цирке называют артистов, демонстрирующих удивительное умение гнуться. В отличие от так называемых людей-каучук, которые гнутся назад, клишники гнутся вперед. Артист, взобравшись по веревочной лестнице на трапецию, подвешенную под куполом цирка, взявшись за нее руками, забрасывал ноги через спину так, что носки его ног цеплялись за углы трапеции, — получался трюк «лягушка». Вся последующая работа артиста на трапеции поражала оригинальностью: лежа на спине на перекладине трапеции, артист складывался, обхватывая руками концы своих ног, затем он ложился грудью на перекладину трапеции и балансировал с прогнутой спиной. Повиснув на трапеции на руках, артист раскачивался и поднимал ноги, касаясь носками головы, потом, прогнувшись через спину, забрасывал ноги, касаясь затылка пятками. Этот трюк повторялся несколько раз. Номер запомнился мне как своеобразное достижение в области гимнастики.

Единственными испанцами, участвовавшими в представлении, были клоуны братья Альбано. Альбано часто выступали в мюзик-холлах разных стран и прекрасно владели французским и немецким языками. Они копировали знаменитых клоунов Фрателлини — премьеров парижского цирка Медрано, но это было жалкое подражание.

Я не помню, что именно делали Альбано. Однажды посмотрев их выступление, я не захотела больше скучать. Надо сказать, что в детстве меня больше всего интересовали клоуны и животные. Я верила клоунам и искренне переживала их сценки; если клоун смеялся — радовалась и я, если же он рыдал — я плакала. Вот почему я не выносила фальши, наигрыша и грубости в клоунских сценках, от всего этого меня просто коробило.

Альбано, с моей точки зрения, были плохими клоунами, лишенными артистического дара. Они строили все свои номера на примитивных трюках, пощечинах, слезах, фонтаном льющихся из глаз, париках, встающих дыбом, разваливающихся стульях, ломающихся скрипках и т. д.

Заговорив о клоунаде, я не могу не вспомнить о впечатлении, оставленном в моей памяти трио Фрателлини. Эти клоуны на протяжении десятилетий пользовались большой известностью во многих странах, но главным образом во Франции.

Еще задолго до революции в России гастролировал Густав Фрателлини — отец знаменитых комиков: Поля, Франсуа и Альбера. Альбер родился в Москве в 1886 году. В течение одиннадцати лет семья Фрателлини гастролировала в русских цирках, преимущественно они выступали в цирках Саламонского и Чинизелли. Густав Фрателлини даже пытался сам открыть в России цирк, но это окончилось неудачей.

Пока дети были маленькими, Густав выступал с партнерами Никола и Карго. Однажды в Твери (ныне Калинин) партнеры покинули Фрателлини без всякого предупреждения. Семья оказалась в очень трудном положении. Директор цирка Безано посоветовал включить в программу четырех сыновей Густава, которые к тому времени были многому обучены.

Дебют мальчиков прошел хорошо. Они выступали в групповой клоунаде и до конца своих дней остались ей верны. Правда, на некоторое время братья разошлись: Луи стал выступать с Полем, Франсуа — с Альбером. В 1909 году во время гастролей в Варшаве Луи скончался, братья соединились вновь и создали трио, прославившееся во всем мире.

Когда мы познакомились с Фрателлини, это были уже пожилые люди: Полю было пятьдесят два года, Франсуа — пятьдесят, Альберу — сорок три. Фрателлини по происхождению итальянцы, но их обычно считают французами. Они очень любили Париж, считали его своей родиной, в этом городе у них были свои дома, у третье поколение Фрателлини получило образование в Париже.

В течение многих лет парижские цирки Медрано и Зимний открывали сезон при участии братьев Фрателлини. И парижане настолько к ним привыкли, что не представляли себе цирк без этих клоунов. Недаром их называли любимцами Монмартра. Цирк Медрано, который Фрателлини считают своим родным домом, находится в этом районе. В 1923 году артисты «Комеди Франсэз», этого старейшего и лучшего театра Франции, чествовали Фрателлини в «Доме Мольера», называли их собратьями по искусству.

Фрателлини всегда работали в конце второго отделения, занимая в программе центральное место. Они не показывали традиционных антре, например приготовление печенья в шляпе или игры с воронкой и водой. Они даже не показывали такого популярного антре, как перенос ведра с водой через лестницу, которое с успехом возобновил наш Карандаш. Фрателлини разыгрывали пантомимы-пародии на ремесленнические постановки пьес Шекспира «Отелло» и «Гамлет», оперу Бизе «Кармен» и на другие классические произведения. В дни школьных каникул на дневных спектаклях они ставили пантомиму-сказку «Красная Шапочка», инсценировали роман Сервантеса «Дон-Кихот». И если по ходу действия нужно было показать лошадь или осла, то на манеже появлялись настоящие животные, даже Серый волк был настоящим.

В период наших гастролей в Зимнем цирке в Париже Фрателлини показывали музыкальную пантомиму-пародию на популярную оперетту «Роз-Мари». Трудно забыть восторг, который я испытала, увидев такое замечательное выступление. Попытаюсь описать его.

Прежде чем режиссер объявлял номер Фрателлини, оркестр исполнял несколько тактов сумбурно веселой мелодии, которая как бы подготавливала зрителей к выходу клоунов. Затем объявляли номер и оркестр играл увертюру из «Роз-Мари», Весь манеж был покрыт ярким ковром. Цветы на ковре были расписаны светящимися красками (в то время это была новинка). Луч прожектора выхватывал клоунов, игравших на музыкальных инструментах и стоявших в проходах у манежа. Когда музыка затихала, на манеже появлялась огромная роза, она двигалась, на конце ее стебля виднелись черные клоунские ботинки с носками «бульдог». Остановившись посреди манежа, роза поворачивалась во все стороны, как бы кого-то ища. Появлялся белый клоун — Франсуа. Он пытался притронуться к розе, но стоило ему протянуть руку, как лепестки раскрывались и ударяли клоуна по рукам и голове. Из бутона появлялась голова рыжего клоуна — Поля. Он выходил из розы в костюме балерины. Между Роз-Мари и Джимом (Поль и Франсуа) происходила любовная сцена, переходившая в балетный номер. Танец вызывал взрывы хохота. Поль — Роз-Мари был неповоротлив, тучен, высок ростом. Франсуа — Джим, напротив, тщедушен и мал ростом. Выходил Альбер в костюме индейца. Думаю, что он изображал героя оперетты Черного Орла, но скорее походил на чудовище с торчащими во все стороны перьями. Он тоже пытался ухаживать за Роз-Мари, это вызывало ссору, переходившую в драку. Роз-Мари, подобрав юбку, убегала за кулисы. Оставшиеся клоуны, гоняясь друг за другом, проделывали акробатические трюки и каскады. Поль тем временем переодевался в костюм индианки; на нем был черный торчащий парик с большим количеством перьев. Изображая разъяренную ревнивицу, с огромным ножом в зубах он выбегал на манеж, набрасывался на Черного Орла и наносил ему ножом удар в спину. Увидев, что Черный Орел убит, Поль — индианка в испуге убегал с манежа. Растерявшийся Джим просил униформистов подать ему носилки, венок и свечу. Джим укладывал Черного Орла на носилки, вешал себе на шею венок, брал в руки свечу и, не глядя на «убитого», обходил круг манежа. Слезы на метр били из его глаз. Между тем «убитый», поднявшись, сам нес носилки; простыни, спускавшиеся с носилок до пола, скрывали его фигуру и ноги. Идя за Джимом, «убитый» тоже начинал громко плакать. Тот, обернувшись, обнаруживал розыгрыш и бросался в объятия Черного Орла. Оркестр исполнял дуэт из «Роз-Мари», прожекторы освещали ковер с яркими цветами и костюмы клоунов. Клоуны на колокольчиках исполняли мелодию, ранее звучавшую в оркестре; звуки этой же мелодии неслись со всех сторон цирка — здесь помогали дети Фрателлини.

Так заканчивалась пантомима, ежедневно веселившая публику в течение получаса. Это был лучший номер программы, и я всякий раз старалась посмотреть Фрателлини.

Осенью 1929 года Фрателлини перешли в Зимний цирк. Здесь-то мы с ними и познакомились.

В программе этого цирка было много отличных номеров. Великолепны были бельгийские велосипедисты Рус и Артикс. Эта элегантная пара исполняла виртуозные трюки легко и красиво. Работали артисты в очень быстром темпе, четко фиксируя каждый трюк и в то же время заставляя зрителей забывать о трудности его выполнения.

Особенно мне запомнился трюк Роделлы Рус: разогнав машину, она становилась одной ногой на седло, а другой — на руль велосипеда и ехала по кругу манежа. (В настоящее время советская велосипедистка Алевтина Александрова превзошла по технике бельгийку Рус.)

Еще более виртуозные трюки исполнял Артикс; его двойные пируэты на заднем колесе с приподнятым передним колесом были поразительны. Не менее замечателен был финал номера. Артикс ехал по кругу манежа на велосипеде, Рус сидела у него на плечах. Артикс резко рвал к себе руль, переднее колесо поднималось, и артисты ехали на одном заднем колесе. Зрители по достоинству награждали артистов аплодисментами.

Незаурядным казалось мне и выступление артистов Бретани. Артисты выезжали на манеж на автомобиле-лимузине. Машина, которую вел шофер-ассистент, шла по кругу. Артист ложился на крышу автомобиля и балансировал ножную лестницу; на верху этой лестницы партнерша исполняла трюки. Машина медленно проезжала два-три круга и уезжала за кулисы.

Наши выступления в Париже проходили успешно. Правда, в первый день мы растерялись. Дело в том, что господа, сидящие на цирковых премьерах в первых рядах, обычно выражают одобрение понравившемуся номеру только легкими кивками головы и едва слышными двумя-тремя ударами в ладони. Мы не знали об этом и, если бы не шквал аплодисментов с верхних мест, совсем расстроились бы.

За кулисами нас ожидала большая радость — поздравления артистов, и в частности братьев Фрателлини. С каждым вечером наш успех возрастал. Однажды зрители особенно бурно реагировали на каждый наш трюк. И вот после исполнения самого трудного трюка — копфштейна — несколько зрителей остановили оркестр и один из них произнес речь примерно такого содержания: «Нам говорят, что Россия — страна отсталая, где на глухих улицах можно встретить живого медведя; говорят, что искусство у русских развито слабо. Но когда мы видим выступление русских девочек, показывающих такой номер, мы ясно понимаем, что нас обманывают».

Мы ждали, что после этого выступления нам придется прервать гастроли раньше времени, тем более что и отец, не стесняясь, говорил правду о Советском Союзе. Это вызывало недовольство со стороны дирекции. Но ничего не последовало, и мы благополучно закончили свои гастроли в Париже.

Опасения относительно расторжения контракта были естественны. Когда заканчивается контракт, артист на Западе оказывается в очень тяжелых условиях, а отказ от работы, вызванный даже уважительной причиной — болезнью, поломкой реквизита, — влечет за собой немедленное увольнение. Бесчеловечное отношение к артистам за границей мы проверили на себе. Как-то во время гастролей в Париже я, придя после репетиции домой, почувствовала сильную боль в желудке. Испробовали все средства, но ничего не помогло. Приближалось время спектакля, и отец решил просить режиссера снять номер с программы. Режиссер спокойно ответил, что он не возражает, но не уверен, сможем ли мы, пропустив хоть одно представление, продолжать гастроли. «Болезнь, — сказал режиссер, — это частное дело артиста. Дирекция в таком случае вынуждена расстаться с артистом».

Превозмогая ужасную боль, я работала. После окончания номера я не могла подняться в уборную и села на первый попавшийся стул, чтобы перевести дыхание. Но мое состояние никто не должен был заметить, ибо это могло вызвать неудовольствие дирекции. Оказалось, что у меня был приступ аппендицита, к счастью, закончившийся благополучно.

А наш соотечественник Виктор Тафани-Бедини погиб от гнойного аппендицита, ибо в том же парижском цирке он, больной, был вынужден выступать.

Когда говорят о Франции, я вспоминаю красивый Париж, его шумных, жизнерадостных жителей, легкость, с которой завязываются знакомства. После выступления к нам в уборную приходили поклонники циркового искусства, пожимали руки, выражали восхищение, а юноши-художники предлагали писать наши портреты.

Запомнилась мне и другая особенность парижан — желание заработать побольше денег. В магазинах с нас брали дороже, как только узнавали, что мы иностранцы; шоферы возили нас через весь город, пока на счетчике не появлялась изрядная сумма франков. И, только разговорившись с Розетти, жившими в то время в Париже, мы поняли, что нас обманывали.

Жаль, что мы мало познакомились с Парижем — свободного времени у нас почти не было: днем — репетиции и отдых, вечером — представление. И так каждый день в течение месяца.

Но я увидела и испытала в Париже и другое, от чего отвыкла в нашей стране: жесточайшую эксплуатацию и неуважение к человеку труда. Конечно, парижский цирк нельзя было даже сравнивать с убогим цирком, почти балаганом, Зуева в Челябинске, в котором я начинала свой трудовой путь; насколько у Зуева все было жалко, настолько здесь все было роскошно, ведь в Париже выступали самые знаменитые артисты. И все же между Зимним цирком в Париже и балаганом Зуева оказывалось много общего. И там и здесь директора думали только о наживе, не заботясь о подлинном творчестве. И там и здесь с артистом считались только до тех пор, пока он работал и привлекал публику. Не дай бог артисту во время исполнения опасного трюка сломать или вывихнуть себе ногу — он сразу лишался жалованья. Свой номер артист целиком делал сам, и никому даже в голову не приходило хоть в чем-нибудь ему помочь.

Отвыкнув от жестоких нравов частных цирков, я за границей снова столкнулась с ними и теперь, и относясь к ним уже сознательно, все более ужасалась этим нравам.

Зимой 1930 года мы гастролировали в Риге. Неприглядным и маленьким показалось нам здание Рижского цирка после Парижа. Там нас поражали чистота и уют, на манеже вместо опилок лежал толстый фильц — войлочный ковер, поверх которого клали яркие ковры, менявшиеся в каждом отделении; здесь же все напоминало провинцию, цирк был неуютный, плохо отапливаемый.

Но программа в Рижском цирке оказалась хорошей. Мы встретили знакомых по работе в госцирках: дрессировщика лошадей Э. Преде, клоунов Роллана и Коко — единственных латышей, выступавших в этой программе.

Вскоре после нашего приезда появились афиши: «Аттракцион. Загадочный факир Блекман». В один из вечеров на манеж вышел довольно тучный человек и на глазах у зрителей лег на стол, стоявший на колесиках. Из-за кулис вынесли большую стеклянную крышку и накрыли ею лежавшего. Этот «гроб» отвезли за кулисы цирка, где «факир» должен был лежать пятнадцать суток; в течение этого времени любопытные зрители могли в любое время дня и ночи прийти и посмотреть на «факира». Рассказывали, что дирекция и «факир» за это время заработали немало денег. Через пятнадцать дней на билеты была сделана наценка. Цирк был переполнен.

Пробуждение происходило на глазах у публики. Черный маг (как называли Блекмана) встал, мутным взглядом обвел публику и, поддерживаемый ассистентом, удалился за кулисы.

Мне это напомнило раннее детство, когда в частных цирках России устраивали такой же обман. А что этот аттракцион был обманом, никто из артистов не сомневался, хотя уследить за Блекманом нам не удалось. Впрочем, мы к этому не очень стремились.

Снова на Родине

Тоска по родной стране была столь велика, что отец отказался от контрактов в Англии и Америке, и в июле 1930 года наша семья вернулась в Советский Союз.

Мы возвращались из-за границы повзрослевшими, и не только потому, что нам просто прибавились годы. Дело было и в другом. В Берлин мы приехали как провинциалы, и нас многое, я бы даже сказала, излишне многое в нем поражало. Но проходили месяцы нашей жизни в Германии, Франции, Испании и Латвии, и чем дальше, тем больше мы убеждались в мишурном блеске того, что поначалу принимали за чистое золото. Мы вращались главным образом в сфере цирков и театров-варьете, но и здесь видели тот же произвол, неуважение к артистам, эксплуатацию артистического труда, готовность идти на все, на любую подлость, только бы добыть деньги, — то есть все, от чего мы стали уже отвыкать у себя в стране.

После заграничных гастролей нас отправили на работу в Нижний Новгород. Было очень приятно встретиться с нашими коллегами — артистами Океанос, Красовским, неграми-жокеями Кук и другими. И, несмотря на многие трудности и неудобства работы в деревянном цирке, мы были в отличном настроении, радовались тому, что дома. Все казалось нам прекрасным.

Не прошло и года после нашего возвращения из-за границы, как моя старшая сестра, Марта, вышла замуж за артиста Ивана Константиновича Папазова. Папазов ушел из труппы Океанос, и папа подготовил в течение двух недель со мной, Мартой и Иваном акробатический номер. Целый год мы выступали в цирках и мюзик-холлах с двумя номерами: эквилибристикой на двойной проволоке и партерной акробатикой. Кроме того, под руководством Болеслава Юзефовича Иван начал готовить с нашей младшей, девятилетней сестрой, Кларой, номер, соединяющий эквилибристику и музыку. Правда, выпуск его был отложен в связи с тем, что Папазову пришлось на несколько месяцев заменить заболевшую Марту. И вот тут-то сказалась хорошая цирковая школа — без особой затраты времени и сил я подготовила номер с Папазовым.

Своему новому партнеру я обязана тем, что начала брать уроки музыки; это мечта моего детства, но учиться все как-то не удавалось. Папазов научил нас с Кларой играть на концертино. Кроме того, я брала уроки у замечательного музыканта А. С. Маслюкова, настоящего виртуоза на этом инструменте. В течение четырех лет я училась играть на фортепьяно. Позже увлеклась саксофоном, модным в то время инструментом. Вместе со мной училась играть на этих же инструментах и Клара. Учение ей давалось легче, и не удивительно — она была еще совсем девочкой.

В 1932 году Клара с Иваном Папазовым под псевдонимом Кухарж вышли на манеж с музыкальным номером. Арена превращалась в сад с двумя клумбами и оградой, увитой гирляндами цветов. Из-под купола спускалась трапеция с двумя громкоговорителями. Номер исполнялся в сопровождении музыки, передаваемой при помощи этих двух репродукторов. Двое расшалившихся ребятишек — Клара и Иван — затевали забавы, но, по существу, это были довольно сложные трюки. Клара на полуносках проходила по тонким колышкам ограды и делала пируэты. Папазов раскачивался на трапеции, стоя на голове и не держась руками за веревки. Затем, сохраняя это же положение, он брал в руки еще одну трапецию, а на ней, лежа на спине, балансировала Клара, и обоих артистов подтягивали под купол цирка.

Когда Клара и Иван шли по ограде, они нажимали на специальные кнопки, спрятанные в колышках, и ограда звучала. При выполнении других акробатических трюков артисты играли на концертино, флексатонах и других музыкальных инструментах.

Я тоже принимала участие в репетициях этого номера, и, когда Папазов в течение недели проходил военную отборочную комиссию, я заменяла его.

Этот дебют был для меня очень волнующим событием. Я впервые взяла всю основную трюковую нагрузку на себя, выполняя все то, что делал Папазов. Меня хвалили, особенно за стойку на голове на качающейся трапеции — трюк, не исполняющийся женщинами даже теперь. Но Папазов, безусловно, работал лучше меня, и, когда он смог вернуться в цирк, я с радостью уступила ему место.

Три месяца спустя Марта снова приступила к работе на двойной проволоке, а еще через некоторое время отец решил включить в номер нашу мать, Татьяну Павловну. Начались репетиции, появились новые трудности. Мама боялась высоты, нелегко ей было исполнять трюки на проволоке; каждая репетиция заканчивалась спорами. Маме были не по душе эти репетиции, но отец, всегда упрямый и редко менявший свои решения, был настойчив. Он хотел, чтобы мама работала с нами. Такая настойчивость необходима в цирке. Твердая воля отца очень помогала нам в работе, благодаря ей мы делали часто то, что вначале казалось неосуществимым. И на этот раз упорство отца победило — мама поборола чувство страха и начала выступать вместе с нами.

Нужно сказать, что до 1936 года мы не очень задумывались над красотой своего номера, не обращали внимания на то, что не все в нем эстетично. Старались выполнять наиболее трудные трюки, которые и хороший акробат-мужчина не всегда мог сделать.

Но в 30-е годы в цирке активно начались поиски новых форм, которые отличали бы наше искусство от буржуазного. Конечно, не обошлось без перегибов. Костюм с блестками кое-кто рассматривал как наследие старого, буржуазного цирка, красивые балетные движения — как излишнюю рисовку. Под «советским стилем» понимали упрощенные костюмы, отказ от изящных движений. Почти везде было запрещено исполнение легкой музыки, сопровождавшей номера.

Я помню, что в одном городе нам запрещали выступать под фокстрот, в другом — на музыку не обращали внимания, но браковали костюмы с блестками. Иные артисты, растерявшись от всех этих требований, стали выходить на манеж в трусах и майках. Даже жокеи негры Багри Кук выходили в чисто спортивных костюмах. Цирк начал утрачивать свою яркость.

Но художественные советы, существовавшие тогда при цирках, делали в то же время и очень много полезного: они заставляли даже самых консервативных артистов задумываться о своих номерах, активно искать новые формы советского циркового зрелища.

До 1935 года на цирковых афишах пестрели иностранные имена, хотя иностранцы уже редко выступали у нас. И вот советские артисты решительно отказываются не только от иностранных фамилий, но и отходят от подражания номерам зарубежных гастролеров.

В период борьбы за новое в цирк приходит из спорта молодежь, в короткий срок завоевавшая признание публики. В то же время перестраиваются многие старые артисты, идет коренная ломка всего циркового искусства.

Мне памятны акробаты Эсве, так не похожие на традиционных цирковых «римских гладиаторов». В их выступлении не было надуманных поз или разыгрывания «борьбы» гладиаторов. Работа артистов-спортсменов отличалась силой, мужественностью, красотой рисунка всего номера и отдельных трюков, балетной пластичностью и выразительностью. Артисты выступали под классическую музыку.

В эти годы завоевывают известность номера, созданные замечательным мастером цирковой арены Александром Николаевичем Шираем. Ширай всегда был ищущим художником; когда бы мы ни встречались с этим артистом, в его номере всегда было что-то новое.

Особенно интересен был номер с шестами. Ширай один из первых ввел сложный баланс. Сам стоя на ходулях, он держал на плече шести-семиметровый шест, на верхнем конце которого партнер или партнерша делали трюки.

Среди молодежи, пришедшей в цирк, были Ирина Николаевна Бугримова, Александр Николаевич Буслаев. Александр Николаевич Александров-Федотов, Петр Никифорович Маяцкий, теперь известные артисты цирка.

«Полет в санях» в исполнении И. Бугримовой и А. Буслаева произвел на меня незабываемое впечатление. Арену декорировали под стадион. На манеже устанавливали скат в виде ледяной горы. С этой горы артисты скользили на маленьких финских санках. В номере не было ничего от нарочитого подчеркивания опасности; наоборот, он подавался в строгой спортивной манере.

Новый аттракцион Маяцких явился приятной неожиданностью для любителей цирка. Группа из шести человек, кружась по треку на мотоциклах, проделывала различные акробатические упражнения. Номер покорял артистичностью исполнения, интересно построенными акробатическими поддержками, красочностью оформления.

Оба аттракциона вызывали споры среди работников цирка. Аппаратура основывалась на точном инженерном расчете, а исполнителям часто отводилось второе место. Мнения по этому поводу высказывались самые различные, но сама жизнь показала, что техника должна лишь способствовать показу усложненных трюков, что ведущая роль в номере остается за артистом.

На мой взгляд, каждый эффектный трюк, даже перелет на санях или езда на мотоцикле, если он поставлен режиссером и зрительно интересен, имеет право называться цирковым номером.

Правда, некоторые молодые режиссеры, пришедшие в цирк из театра, считают, что им нечего внести, например, в работу наездников или акробатов. Это мнение неверно. От талантливости режиссера во многом зависит успех того или иного номера. Раньше артист цирка был существом трехликим — и режиссером, и художником, и исполнителем. Теперь режиссер разрабатывает и компонует трюки, помогает художнику в создании костюмов и всего оформления номера, ищет образное решение каждого номера.

Мы, сестры Кох, всегда работали под наблюдением отца, который был для нас и педагогом и режиссером. Вначале Болеславу Юзефовичу казалось оскорбительным вмешательство художественных руководителей цирков в наш номер, позднее и он начал прислушиваться к советам режиссеров.

В связи с этим необходимо вспомнить изменения в номере «Выходной день», исполняемом Кларой и Иваном Папазовым под псевдонимом Кухарж. Со временем он был переделан для трех участников. Третьей исполнительницей стала наша мать, Татьяна Павловна. На манеже помимо забора и ворот с качелями устанавливали будку кассы с вывеской: «Парк „Выходной день“». Появлялась дворничиха (Татьяна Павловна), она наводила порядок в саду, затем садилась на качели и засыпала. Клара и Иван перелезали через забор и взбирались на качели. Рассерженная дворничиха пыталась их согнать. Папазов показывал ей, что умеет стоять на голове; тогда она, пораженная этим, разрешала детям играть, то есть делать трюки, и принимала участие в игре на музыкальных инструментах, вмонтированных в реквизит. Этот номер шел до 1936 года, когда мама совсем ушла из цирка.

Изменился и наш номер на двойной проволоке — в него вошла моя младшая сестра, Клара. Пришлось заново репетировать. Лестница с откосом, которую балансировала мама, теперь балансировалась Мартой, а наверху вместо Марты работала Клара. В другом трюке я стала средней, держа в стойке голова в голову Клару.

И в номере Кухарж появилась новая партнерша. В 1931 году умерла родная сестра моей мамы, у нее осталось двое маленьких детей — мальчик и девочка. Их отец не мог дать детям должного воспитания. Девочка стала жить в нашей семье, она училась в школе, брала уроки музыки и репетировала в цирке, но занятия акробатикой давались ей нелегко. Поэтому наш отец начал репетировать с ней номер «Антипод», то есть жонглирование ногами. Но с уходом моей мамы Аню включили в номер Кухарж.

Я нарочно подробно останавливаюсь на этом номере. Лет двадцать назад многим казалось, — что будущее цирка заключается в его театрализаций — на арене пойдут гимнастические, акробатические и жонглерские скетчи, каждый артист цирка должен будет надевать какую-нибудь маску, любой трюк непременно следует оправдывать сюжетом. Отсюда и наша дворничиха. Со временем стало ясно, что театрализация цирковых номеров себя не оправдала. От театрального оформления искусство артистов цирка лучше не стало, а театрализация только уводила цирк с правильного пути его своеобразия и специфики. И номер Кухарж теперь был перестроен по-цирковому.

Папазов выходил на манеж в сопровождении девочек. Клара и Аня играли на концертино, а Иван исполнял соло на саксофоне. Все это шло под аккомпанемент фортепьяно, играла на нем я. Трое артистов как бы соревновались между собой в Исполнении различных трюков. Клара шла на полуносках по колышкам ограды, одновременно играя на флексатонах и делая полупируэты. Аня, ложась на специальную подушку, подбрасывала ногами бочонок и в то же время играла на концертино гопак. Иван становился руками на ремни, прикрепленные к куполу и украшенные бубенцами, и, потрясая то одной, то другой петлей, исполнял «барыню». В другом трюке он, стоя одной рукой на голове у Ани, другой держал кларнет и играл на нем, а державшая его партнерша и Клара аккомпанировали ему на концертино. Номер был построен без пауз. Трюки связывало музыкальное сопровождение. Один оригинальный трюк всегда исполнялся на «бис»: Аня, лежа на подушке, ловила ногами длинную круглую палку, бросаемую ей Иваном; на концах палки были веревочные трапеции типа качелей, на них садились Клара и Иван с концертино в руках. Под звуки веселой мелодии Аня раскручивала палку, а вертящиеся Клара и Иван играли.

Активное участие в номере принимал коверный, ухаживающий за девушками. В финале он оказывался внутри «карусели» и бегал до тех пор, пока один из крутящихся не сбивал его с ног, но, как только он поднимался, Иван снова сбивал его. Ползком он выбирался из-под «карусели» и убегал. Участие клоуна смешило зрителей, особенно когда с нами работал Карандаш.

Вообще заполнение пауз между номерами комическими сценами дает чрезвычайно много. Зритель, напряженно следящий за исполнением сложных трюков, утомляется. Получая же добрую порцию смеха, он отдыхает и уже с большим вниманием воспринимает следующий номер.

Клоуны обязаны всегда помнить, что их шутки, или, как их называют в цирке, репризы, должны быть связаны с существом номера, как бы вытекать из него. Клоун должен входить в номер органически. Если же он будет показывать даже самые смешные сценки, но без связи с номером, это отвлечет внимание зрителей. В таких случаях обычно снижается успех и номера и самого клоуна.

В борьбе за новое

Знаменательным событием для артистов цирка было празднование его двадцатилетия в ноябре 1939 года. Из многих городов в Москву съехались артисты и работники цирков. В юбилейные дни на московской арене было показано около тридцати номеров. Нас тоже включили в программу.

Здание Московского цирка заполнили почетные гости — выдающиеся деятели науки, искусства и литературы, представители фабрик и заводов.

Я видела слезы в глазах своих товарищей, когда пионеры читали поздравительный адрес. Лестно было слышать из уст выдающихся мастеров русской сцены признание нас членами большой семьи работников искусств, ведь до революции цирк считали искусством третьего сорта. В дни юбилея трем артистам — В. Дурову, Б. Эдеру и Е. Ташкенбаеву — было присвоено звание народных артистов РСФСР. Большая группа артистов получила почетные звания заслуженных артистов РСФСР. Многие были награждены орденами и медалями.

Мы с Мартой также стали заслуженными артистками. Я помню утро, когда по радио передавали Указ о нашем награждении. Радости и волнению не было границ.

Я, та самая девочка, мерзшая в холодных цирках, работавшая с пяти лет и, по существу, не знавшая детства, испытавшая и голод и нужду, стала заслуженной артисткой РСФСР. Было от чего прийти в волнение! Все валилось из рук, я ничего не могла делать, все мои мысли были сосредоточены на вечернем выступлении. Отныне я чувствовала еще большую ответственность за свою работу.

Прошел год после юбилея, а мысль о новом номере, еще никогда не исполнявшемся, не оставляла отца и нас. Хотелось яркими достижениями ответить партии, правительству и народу на ту любовь и заботу, которую мы ощущали повседневно. Новые цирки, выстроенные в Саратове, Иваново, Курске, Магнитогорске, Ереване, Тбилиси, были ярким свидетельством внимания, уделяемого цирку и его артистам.

Вначале мы хотели создать аттракцион типа «летающей торпеды». Отец показал руководителям Главного управления цирками модель аппарата, на котором мы должны были летать под куполом цирка. Одновременно отец разработал чертежи номера «Фантастические пилоты»; предполагалось, что человек с прикрепленными к рукам большими крыльями будет взлетать под купол цирка и там работать на трапеции или бамбуке. Воздушная гимнастика не была для нас новым жанром. В детстве мы работали уже под куполом.

Но грянула Великая Отечественная война и помешала претворению в жизнь этих планов. Мы в это время работали в Москве, в цирке-шапито Парка культуры и отдыха имени М. Горького. Город замер. Наступили дни тяжелой работы в необычных условиях. В цирке представления отменили. Все жили ожиданием сводок о ходе военных действий. Артистов направляли на фронт для выступления перед бойцами. Режиссер А. Б. Буше организовал бригаду, которая три-четыре раза в день выступала перед призывниками. Конечно, работать на вокзалах на двойной проволоке мы не могли: для этого номера нужны были арена и специальные крепления. Поэтому мы с Мартой сделали номер силовой акробатики, исполняя в нем сложные трюки. Номер Кухарж шел в нашей концертной программе без изменений — его аппаратура была более портативной. Аккомпанировала я. Вообще во время войны нам очень пригодилось музыкальное образование. Когда помещение, в котором мы выступали, оказывалось совсем непригодным для показа акробатических номеров, Клара играла на саксофоне, а я аккомпанировала ей на пианино и исполняла жанровые песни. А иногда весь концерт шел под аккомпанемент Клары.

Несмотря на усталость, мы получали огромное удовлетворение от работы, чувствуя, что своим искусством мы вселяем бодрость в бойцов, уезжавших на фронт.

Спустя две недели после начала войны нас направили в распоряжение Свердловского цирка. Но взять с собой аппаратуру мы не смогли: транспорт был перегружен. Все пришлось оставить в Московском цирке.

Теперь мы выступали на манеже как акробатки. Но, к сожалению, номер, выглядевший со сцены очень эффектно, в условиях манежа оказался малоинтересным. Он начал нас тяготить. К счастью, через месяц мы получили свою аппаратуру и смогли работать на двойной проволоке.

На протяжении осени и зимы 1941 года вместе с иллюзионистом Кио мы объехали Урал и Сибирь, гастролировали в Нижнем Тагиле, Челябинске, Омске и в других городах. Художественным руководителем нашего коллектива был Э. Ф. Кио, мой муж — директором.

Работали очень напряженно: днем выступали в госпиталях и на заводах, вечером — в цирке. Многие артисты исполняли обязанности униформистов — не хватало людей, чтобы убирать манеж. Очень уставала наша младшая сестра, Клара. В первом отделении она выступала в музыкально-акробатическом номере Кухарж, во втором — на двойной проволоке, в третьем отделении ассистировала в аттракционе Кио.

Но в дни войны все советские люди работали с большим напряжением, делая все возможное для победы над врагом. И мы не сетовали на трудности нашей жизни.

Летом 1942 года во время гастролей в Куйбышеве меня и отца вызвали в Москву для обсуждения проекта нового номера. Вначале я ничего не понимала в этом проекте, и, когда нужно было дать согласие на участие в новом номере, я растерялась. Потребовалось вмешательство отца и моего мужа, заявивших, что вопрос уже решен и отступать поздно. Я лишь поняла, что аппарат будет напоминать семафор, и сострила — остается только надеть форму железнодорожников и показывать «Кохов-скую железную дорогу».

Вскоре мои сестры также были отозваны в Москву, где предполагалось изготовить и испробовать новую аппаратуру.

Еще в Куйбышеве отец и Папазов уточнили с двумя инженерами чертежи будущей аппаратуры. В короткий срок были сделаны расчеты. В Москве за изготовлением аппаратуры следил мой муж. Работа по конструированию аппарата проходила под контролем инженера Скворцова. Много полезных советов дали отец и Папазов.

Мы в это время работали в Московском цирке со старыми номерами, но на репетициях готовились к исполнению нового аттракциона, осваивая искусство канатоходцев. Нам никогда не приходилось владеть балансовым шестом, а без него немыслима работа канатоходца. Мы привыкли к исполнению трюков на туго натянутой неподвижной проволоке, и маленькое колебание выводило нас из равновесия.

В новом номере мы должны были исполнять сложные трюки на высоко установленном вращающемся аппарате, действительно внешне напоминающем гигантский семафор. Для этого нового номера многое даже нам, опытным цирковым артисткам, надо было освоить заново. Помогло то, что с самого детства на репетициях я пробовала себя в разных жанрах: ездила на лошади, влезала на верхушку перша, взбиралась на самые высокие трапеции. И только никогда не могла решиться войти в клетку ко львам или тиграм.

Однажды мне захотелось пройтись по канату. Забравшись на мостик артистов Свириных, я с большим трудом прошла по канату на противоположную сторону. Стыдно цирковой артистке сознаваться, но мне было страшно, пугало неумение владеть шестом, необходимость падать в сетку.

Теперь же мне предстояло работать в номере, требующем канатоходческого умения да еще на движущейся аппаратуре. Уже через несколько месяцев после начала репетиций Марта хорошо владела балансом, проносила партнеров, стоящих у нее руками на голове или же в стойке голова в голову. Клара научилась ездить по канату на велосипеде, и мы использовали это в работе. Я была по-прежнему верхней, поэтому меня больше носили и возили по канату.

Во время одной из репетиций я, проделывая у станка балетные движения, напевала модную песенку. Вдруг меня позвали к телефону, и я услышала голос начальника Главного управления цирками. Он предложил использовать мои балетные способности под куполом цирка на новом аппарате и одновременно исполнить там наверху какую-нибудь песенку. Мне понравилась эта мысль, и я обещала о ней подумать.

А через день я уже пробовала свой голос у преподавательницы пения К. А. Апухтиной. Никогда не думала, что занятия вокалом столь трудны и кропотливы, но желание постичь и это искусство было так огромно, что я начала усиленно заниматься.

Когда наш «семафор» был доставлен с завода в цирк, вся черновая работа была уже закончена, оставалось приступить к репетициям на аппарате.

Увидев «семафор» на манеже, мы были разочарованы. Артисты посмеивались над нами, шушукались. Действительно, аппарат выглядел громоздко и непривлекательно. Нашим первым испытателем всегда был Папазов. И на этот раз он прошел по узкому ребру «семафора», который вращался при помощи лебедки. Затем рискнула и я. Аппарат вибрировал, выбивая дорожку из-под ног; я чувствовала неустойчивость, о репетициях на нем трюков пока не могло быть и речи. Нужно было ослабить вибрацию. Когда все отрегулировали, мы по своей старой традиции стали репетировать в очень ранние часы — с шести до восьми утра, избегая присутствия других артистов.

Нам выдали специальные пропуска для свободного прохода по улицам в столь неурочный час. Шел 1943 год, и по Москве без пропусков ночью ходить не разрешалось.

Репетиции приносили много разочарований: пробуешь трюк на земле — получается, переносишь на канат — труднее, но все же осваиваешь его, начинаешь репетировать на аппарате в движении — и… полное разочарование — трюк не идет, а время и силы потрачены. Приходится искать новый трюк и начинать все сначала. Реже случалось обратное. Посмотришь на черновой набросок отца (а он имеет обыкновение зарисовывать и записывать свои мысли) — и не понимаешь, как можно сделать такой трюк на аппарате. Возражаешь, споришь до слез, а отец стоит на своем; начинаешь репетировать — и все удается как нельзя лучше. Так было, например, с балансом на узкой качающейся доске. Мы не представляли, что этот трюк может быть зрительно эффектным, и не могли понять, как узкая доска будет держаться на аппарате. Но стоило испробовать этот баланс один раз — и этот трюк пошел быстрее других. Правда, такие удачи бывали редко, как правило, каждый трюк требовал упорного труда.

Помню, сколько сил и терпения понадобилось Кларе, пока она научилась ездить на велосипеде по движущемуся ребру «семафора», тогда как по канату она ездила легко. А сколько артист, пока он репетирует, даже при самых благоприятных условиях, получает царапин, шишек и синяков, про это он только один знает.

Дирекция цирка не могла в такой ранний час выделять нам в помощь униформистов, а для установки аппаратуры требовалось много помощников. Поэтому на репетициях, как правило, присутствовала вся наша семья и даже друг нашей семьи — Евгения Захаровна. Не могу без улыбки не вспомнить, как эта славная пожилая женщина, ничего общего не имевшая с акробатикой, взбиралась в железный кружок «семафора» и своим весом заменяла груз. Представляю, как смешно это выглядело со стороны: на одном конце «семафора» мы исполняли трюки, а на другом в маленьком кружке в качестве противовеса сидела полная женщина, медленно и осторожно перебиравшая руками и ногами, чтобы не оказаться в положении вниз головой.

Позже в противовес добавили свинец, и услуги Евгении Захаровны не потребовались. Когда мы уже выступали с этим номером, нам захотелось поместить в противовес клоуна. Но это оказалось сложным: клоун должен был влезать в аппарат за полчаса до начала номера. Никто из артистов на это не пошел, да и мы немножко опасались: появись клоун номер потеряет свою романтическую окраску.

Если не считать наших предварительных репетиций на канате, номер был сделан за четыре месяца, и мы смогли принять участие в Первом Всесоюзном смотре новых номеров и аттракционов советского цирка.

Последние репетиции проходили в Ивановском цирке. Цирк в Иваново — огромный, купол и манеж в нем смещены, из-за этого теряется привычный ориентир. Нам было очень трудно здесь работать. Да к тому же еще во время войны топлива не хватало, и в здании было холодно.

Чтобы закончить номер к январю 1944 года, мы совсем прекратили выступления и все время отдавали репетициям. Сомнения в своих силах часто одолевали нас. Не раз мы уходили с манежа, рассорившись друг с другом, уверенные в том, что ничего не получится; иногда отменяли репетиции. Но бывали дни удач, и тогда мы чувствовали себя счастливыми.

И все же с удовольствием вспоминаем мы период подготовки нового аттракциона. Накануне смотра творческое воодушевление охватило большую часть артистов советского цирка.

Это было трудное время. На фронтах Отечественной войны шли ожесточенные бои, многие города были оккупированы фашистами, заводы и фабрики выполняли заказы для фронта, и в это же время проводился Всесоюзный смотр новых цирковых номеров. Я не ошибусь, если скажу, что ни одна страна никогда не проводила такого состязания в области циркового искусства, да еще в военное время.

Подходили к концу репетиции. Необходимо было решить вопрос о цвете аппарата, об эффектных сценических костюмах. В этом нам помог художник Б. Р. Эрдман. Аппарат был окрашен бронзой, нам сшили ярко-желтые костюмы.

23 декабря 1943 года в Иваново состоялась премьера аттракциона «Семафор-гигант». Прежде чем предстать перед смотровой комиссией, необходимо было проверить нашу работу на зрителе, отшлифовать мизансцены и трюки. Я считаю, что артисты, едва выпустившие новый номер и сразу же показывающие его в Москве, допускают ошибку: нужны месяцы, а иногда и годы, чтобы номер стал во всех отношениях совершенным.

Ивановские зрители нас сердечно поздравляли, преподнесли цветы. А через несколько дней для просмотра нашего нового номера приехала комиссия, и вместе с ней приехали художники, закройщики костюмерного цеха и даже главный дирижер Московского цирка композитор Б. П. Мошков. Он убедил нас выступать под музыку Чайковского, Глазунова и Скрябина.

Таким образом, номер, подготовленный в творческом содружестве с художником и музыкантом, получился, судя по откликам печати, интересным и оригинальным, непохожим ни на один из ранее бывших в цирке номеров.

Мы продолжали готовиться к смотру, репетиции проходили в Москве и Иваново. Это обстоятельство позволило мне систематически заниматься пением с педагогами К. А. Апухтиной и Е. Д. Архангельской. Занятия шли успешно, за год я сумела многого добиться, и теперь очень жалею, что слишком поздно начала учиться пению.

Всесоюзный смотр способствовал появлению большого количества новых номеров в различных жанрах. Не была исключением и наша семья: И. К. Папазов должен был выпустить новый номер со своим сыном Леонтием. Почти в это же время художественное руководство Управления цирками предложило нам, сестрам, подумать о новом аттракционе.

Я не ошибусь, если скажу, что до революции ни один артист цирка не рискнул бы выпустить новый аттракцион всего через два-три года после показа предыдущего. Мы же, окрыленные большим успехом «Семафора-гиганта», не могли отказаться от такого предложения. К этому времени у отца был готов новый проект, и мы уже с большим доверием смотрели на его чертежи. Продолжая работать на «семафоре», мы готовили новые трюки; теперь мне приходилось быть и нижней и средней партнершей. Клара, обычно исполнявшая роль верхней, также должна была носить и меня и Марту в трюке «шпагат».

Осенью 1944 года чертежи нового аттракциона, «Колесо», сдали на завод, и уже зимой аппарат был готов. Он представлял собой зубцеобразное колесо, катящееся через весь манеж по диагонали по наклонному тросу от нижнего мостика, установленного у правого прохода за барьером, до верхнего мостика, расположенного под самым куполом. Мы должны были исполнять свои трюки на поверхности зубцов колеса.

Я уже писала, что вначале мы были разочарованы «семафором»; увидев же колесо, совсем растерялись. Аппарат не держался на тросах, работать на нем, казалось, было невозможно. Много бессонных ночей провели отец и Папазов, пока не нашли выход из трудного положения. Но время было упущено, и мы не смогли подготовиться к очередному смотру цирковых номеров 1945 года.

Но все же наша семья была представлена на этом смотре. И. К. Папазов со своим сыном исполнял номер «Воздушный эквилибр». Оригинальный реквизит, состоявший из весел и спасательных кругов, заменявших трапецию, костюмы морских капитанов (по эскизам В. Рындина), новые трюки, исполненные на высоком техническом уровне, — все это делало номер интересным и эффектным. Особенно привлекательной была раскачка в стойке на голове на весле. Папазов раскачивался от кулис к оркестру через весь манеж. Выступление проходило на высоте пяти-шести метров. Номер был тепло принят зрителями и отмечен грамотой и денежной премией.

Аттракцион «Колесо» мы выпустили в Иваново зимой 1945 года. Все трудности были позади. Сколько ушибов, синяков, отеков получили мы на репетициях! Передвижную лонжу, предохраняющую от падений, отец или Папазов (не помню, кто из них) придумал почти перед самым выпуском номера. Такая лонжа была новинкой в цирке, но репетиции мы вели без нее.

Трюк «колонна из трех человек» на вертящемся колесе получился не сразу. Мы первые из женщин сделали этот трюк. Марта, переступая по зубцам, несла меня и Клару. Сначала она научилась проносить нас по тросу, протянутому через манеж, на колесе же не могла сделать и двух шагов. Много времени понадобилось, чтобы выработать определенный размер шага.

Композиция номера «Колесо» не была похожа на «Семафор-гигант». Если в «Колесе» мы в финале делали труднейшую колонну и этим замедляли темп номера, то в «Семафоре» финал является наиболее стремительной частью номера. «Семафор» начинался с медленной проходки по ребру аппарата, а «Колесо» — со стремительного взлета под купол к мостику. Делалось это так: Марта и Клара становились по бокам верхней части колеса на специальные узкие пластины из плексигласа, а я делала стойку на их головах, ногами изображая стрелу. В это время колесо быстро поднималось к куполу, гаснул свет, и луч прожектора освещал нас. Затем колесо вращалось медленнее, и мы проделывали различные трюки.

Одним из наиболее эффектных был трюк на трех лопастях, стянутых тончайшими тросами (мы называли этот аппарат «пропеллер»). Лопасти состояли из металлических пластин, каждая длиной в два метра и шириной в пять сантиметров. Это приспособление устанавливали над верхней частью колеса, на специальную подставку, которая прикреплялась зажимами к аппарату, а на ее верхнем стержне держался так называемый пропеллер. Мы становились в центре пропеллера и шли, держа в руках легкие тонкие шестики, пока не достигали конца рейки, после этого переходили на тонкий, слабо натянутый трос и шли по нему от одной лопасти к другой. Все это происходило при двойном вращении — колесо катилось по тросу вверх и одновременно вращался пропеллер. Вибрация троса создавала большие трудности для баланса.

Впоследствии мы отказались от этого трюка, так как в номере «Колесо» было и без того достаточно интересных трюковых положений.

Я уже писала о том, что цирковой номер смотрится с интересом, если зрители не чувствуют трудности работы артистов. К сожалению, мы не смогли преодолеть сосредоточенность и напряжение при исполнении трюков на колесе. Вот почему мы редко выступали с этим номером. Основным у нас считался «Семафор-гигант».

После четырех лет работы с номером «Колесо» было решено передать аппаратуру другим артистам, работавшим в близком нам жанре. Но Управление цирками не смогло подыскать другой тройки женщин для этого номера. Так и лежит эта аппаратура в Саратовском цирке. Мне это обидно. В «Колесе» скрыто еще много возможностей для талантливых акробатов и эквилибристов. Подобного номера ни в наших цирках, ни за границей нет.

Наши самые яркие воспоминания в период подготовки к всесоюзным смотрам циркового искусства связаны с Ивановом. Здесь мы репетировали и делали новые аппараты. В годы войны с материалами было очень трудно, и мы использовали для «Колеса» и «Семафора» части от разбитых трофейных орудий. В цирке и сейчас еще рассказывают анекдот о том, как Кох из старой пушки сделал новый «семафор». Признаюсь, есть в этом небольшая доля правды. Недаром говорится в пословице: «голь на выдумки хитра».

Цирк в Иваново всегда считался у артистов неуютным и неудобным для работы. Теперь его перестроили, он очень красив и даже изящен. И оркестр в этом цирке прямо-таки замечательный. Сквер возле цирка полностью очищен от трофейных орудий. Об этом очень жалеет Папазов: в нашей аппаратуре есть много деталей, снятых с орудий.

Вместе с нами к смотру новых номеров в Иваново готовились и другие артисты.

Мне хочется рассказать о Волжанских. Владимир Волжанский считается одним из лучших эквилибристов-стоечников (так называются цирковые артисты, строящие свои номера на демонстрации стоек на одной и двух руках). Как соло-эквилибрист Волжанский выступил на Втором Всесоюзном смотре цирковых номеров и в 1945 году продемонстрировал некоторые новые приемы в области эквилибристики. Например, артист становился руками на ходули и ходил на них по пьедесталу.

До Великой Отечественной войны Волжанский работал с группой партнеров. В последние годы он опять создал групповой номер, в котором выступает вся его семья: жена, дочь, сын, жена сына и брат. Аппарат для этого номера состоит из наклонного комбинированного каната с подъемным пьедесталом. В номере есть несколько рекордных трюков. Новизна аппаратуры и артистичность исполнителей подкупают зрительный зал. Волжанские безусловно выделяются из массы артистов жанра эквилибристики.

Отчетливо запечатлелись в моей памяти репетиции группы Александрова-Серж. Он набрал в Иваново около шестидесяти ребятишек в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Через несколько дней после испытаний в группе осталось двенадцать детей — четыре девочки и восемь мальчиков. Обучение начиналось с того, что ребята ходили по манежу под музыку. Затем в течение получаса они занимались у балетного станка. Станок в порядке общественной нагрузки преподавала им я. Очень трудно было доказать мальчикам, что занятия у балетного станка так же необходимы им, как и девочкам. Им хотелось поскорее сесть на лошадь, а не выполнять какие-то «девчоночьи» движения. Иногда даже приходилось звать на помощь Александра Сергеевича, применявшего угрозу: кто не будет заниматься у балетного станка, тот не будет ездить на лошади. В конце концов мальчики примирились, и им даже понравился балет. Позже они сами поняли, как важно для циркового артиста музыкальное и балетное развитие.

Группа малолетних ивановцев прекрасно проявила себя на втором смотре новых номеров. Номер молодых жокеев начинался у пионерского костра. Дети были очаровательны в пионерских костюмах, даже известная неуклюжесть прощалась им. Тогда трудно было себе представить, что четверо из них — Зоя Хохлова, Владимир Теплов, Виктор Логинов и Геннадий Утехин — станут подлинными мастерами-наездниками и своим искусством будут поражать зрителей Англии, Франции, Бельгии, Польши, где советский цирк и, конечно, группа Александрова-Серж были признаны лучшими в мире.

Но, конечно, новые номера готовились не в одном Ивановском цирке. Так, в Москве на Втором Всесоюзном смотре показал свою новую работу и Б. А. Эдер, выдрессировавший в необычно короткий срок красавцев тигров. Московские зрители, многие годы не видевшие тигриной группы хищников, по достоинству оценили труд Бориса Афанасьевича.

Интересной была и другая работа Бориса и Тамары Эдер — «Медведи-канатоходцы под куполом цирка». Этот номер был комедийного характера: проходы больших и маленьких мишек по канату, кульбиты медведей на канате. Трюк, в котором большой медведь нес на спине маленького, двигаясь на задних лапах и неся в передних балансовый шест, вызывал смех в зале.

За всю мою работу в цирке я не встречала более неутомимого дрессировщика, чем Эдер. Кого он только не дрессировал: львов, тигров, леопардов, пум, белых медведей, бурых медведей, зебр, страусов, лам и еще многих представителей животного царства.

Новым для советского цирка был аттракцион «Слоны и танцовщицы», руководимый А. Н. Корниловым. Сначала в номере принимали участие шесть девушек, три слона и, конечно, сам Корнилов. Номер состоял из трех частей: обычная дрессировка слонов, выступление акробаток на слонах и музыкально-балетная сценка. Эффектным было начало номера: на арене появлялись слоны в красных бархатных попонах, на спине одного из великанов восседал Корнилов в черном фраке, а по обеим его сторонам — девушки-блондинки в вечерних туалетах. Слоны проделывали несколько движений, девушки убегали и снова появлялись в новых костюмах и демонстрировали на спинах слонов акробатические трюки. В финале номера девушки исполняли вальс, заставляя кружиться и слонов. Большая заслуга в создании этого аттракциона принадлежала режиссерам-постановщикам — заслуженному деятелю искусств Е. М. Кузнецову и заслуженному артисту РСФСР Б. А. Шахету.

Впервые в истории цирка артист И. П. Боргунов создал номер с дрессированными сибирскими белками, а позже и серебристыми чернобурыми лисицами.

Поразил зрителей и начинающий тогда артист И. Ф. Рубан, в прошлом донецкий шахтер, выступивший с медведем-великаном Потапом. Впоследствии, встречаясь с Рубаном в различных цирках страны, мы наблюдали, как из угловатого, неумело двигавшегося по манежу паренька вырос настоящий артист. Сейчас заслуженный артист РСФСР И. Ф. Рубан успешно выступает в лучших цирках страны с большой группой различных животных.

На первом смотре новых номеров блеснули своим мастерством Елена и Алексей Бараненко. До 1941 года Алексей Бараненко был известен как ловитор в воздушном полете «Амос». Позднее он создал новый воздушный номер. На маленьком серебристом самолете артисты в костюмах пилотов взлетали под купол и кружились над манежем. Елена Бараненко сидела в кабине и управляла скоростью движения, а Л. Тряпицын и А. Бараненко под фюзеляжем самолета проделывали различные гимнастические трюки. Некоторое время спустя этот же номер, но в новом оформлении, был показан в Московском цирке. Артисты в русских костюмах летали, подобно сказочным героям, на крыльях жар-птицы. Идея этого оформления принадлежала Б. А. Шахету.

Весной 1940 года мы выступали в одной программе с артистами Бараненко на открытии нового цирка в Тбилиси. Их аппарат эффектно выглядел на фоне белого купола. Номер имел успех. Уже тогда Алексей Бараненко решил сделать из своей жены гимнастку, и на одном из смотров в Московском цирке мы увидели супругов, выступавших на новом аппарате оригинальной конструкции, состоявшем из одной трапеции в форме морского якоря. Бараненко одними из первых отказались от громоздкой аппаратуры для воздушных номеров, заменив ее легким, изящным якорем, летающим над манежем. Несмотря на несложную трюковую часть, номер привлекал легкостью и изяществом исполнения.

На втором смотре цирковых номеров Бараненко выступали с новой аппаратурой. Трапеция, на которой они работали, не вращалась под куполом, а качалась вдоль манежа. Номер был красивый, нестандартный, хотя трюки и не поражали новизной. Гимнасты появлялись на арене затянутые в трико нежно-голубого и розового цвета. Они так изящно подавали трюки, что рекордные трюки других артистов часто проигрывали в сравнении с теми, которые показывали они. Жаль, что такой талантливый и творческий человек, как Алексей Бараненко, умер еще совсем молодым.

На «летающем бамбуке» выступили Полина Чернега и Степан Разумов, заимствовавшие у Бараненко принцип крепления воздушной аппаратуры. Чернега и Разумов были первоклассными гимнастами, они включили в свой номер даже так называемые «штрабаты». Этот старый трюк до них никто не исполнял во время вращения. Заключается он в следующем: гимнаст надевает на ноги веревочные кольца, затягивая их у щиколотки, свободные концы веревок находятся в руках у другого партнера. Длина этих веревок строго размерена от аппарата до манежа так, чтобы партнер мог на веревках повиснуть вниз головой, не коснувшись земли. Веревки-штрабаты связываются таким образом, что вначале они кажутся короткими. Когда же, раскачавшись на них, один из партнеров летит вниз головой, веревки раскручиваются так, что гимнаст едва не касается руками земли. Правда, Полина Чернега делала прыжок не вниз головой, а повисала на веревках, затянутых выше кистей рук.

На Третьем Всесоюзном смотре новых цирковых номеров, проходившем в феврале — марте 1946 года, был показан воздушный номер «Крут». В этом интересном и новом для цирка номере выступили гимнасты Елена Синьковская и Виктор Лисин, известные исполнители «Полета на ракетном снаряде».

Я помню Синьковскую с 1926 года; она считалась бесстрашной гимнасткой и всегда заканчивала свой номер вращением на лопинге — жесткой трапеции, которая сначала сильно раскачивалась, а потом делала обороты вокруг своей оси.

Потом мы видели Синьковскую и ее мужа Лисина в Московском цирке, их появление на арене произвело на меня сильное впечатление. Объявлялся номер, и на манеж в луче прожектора выезжали блестящие рельсы. По рельсам стремительно двигалась миниатюрная серебристая ракета с вращающимся пропеллером. Достигнув центра манежа, ракета делала полуоборот, медленно взлетала в воздух и начинала летать по кругу. На несколько секунд наступала темнота, а когда луч прожектора освещал ракету, взору представали артисты, летящие в воздухе и напоминающие сказочных белых птиц. Синьковская и Лисин обычно работали в белых костюмах с большими шелковыми рукавами. Свой полет артисты заканчивали вращением в зубнике в то время, когда ракета опускалась на манеж.

Номер «Круг» почему-то недолго просуществовал в репертуаре артистов.

К куполу прикрепляли большой металлический круг, Лисин выносил партнершу, стоявшую у него на плечах, и в таком положении они взбирались по канату под купол. Подъем по вертикальному канату с партнершей раньше считали делом невозможным. Номер заканчивался ездой на велосипеде вниз головой. Лисин ехал по кругу на одноколесном велосипеде, держа свою партнершу в зубнике, а она на трапеции, имеющей форму кольца, повисала на подколенке. Они объезжали круг, затем, отцепившись от велосипеда и повиснув на тросе, опускались на манеж.

Я назвала здесь целый ряд первоклассных цирковых номеров, по праву являющихся гордостью советского цирка. Важно заметить, что все эти номера были выпущены в годы Великой Отечественной войны. В то время когда советский народ вел кровопролитнейшие бои с фашистами, отстаивая свою родину, искусство, и в том числе цирк, продолжало развиваться. Мы, цирковые артисты, делали все возможное, чтобы создавать все новые и новые художественные ценности, и даже в самые суровые для родины дни всегда встречали поддержку Коммунистической партии и Советского правительства. В этом принципиальное преимущество советского цирка перед буржуазным и причина, почему наш цирк за короткое время добился столь выдающихся успехов.

Я не назвала еще многих артистов, проявивших свое мастерство в годы войны. Ведь моя книга все-таки биографическая, и я опять возвращаюсь к рассказу о работе нашей семьи.

После Великой Отечественной войны

Мы продолжали совершенствовать свои номера. Творческая лихорадка уступала место спокойным репетициям над созданием новых трюков, усовершенствованием имеющихся.

Если в период Великой Отечественной войны мы главным образом выступали в Москве и Иваново, то теперь гастролировали в различных городах Советского Союза. В течение шести лет побывали на Урале, Кавказе, Украине, в Сибири, Средней Азии, Белоруссии и Дальнем Востоке.

Наиболее яркое событие этого периода — наша работа в коллективе «Женщины — мастера циркового искусства». Коллектив возник стихийно, но просуществовал более трех лет. Своим возникновением он обязан талантливому режиссеру, художественному руководителю Ленинградского цирка Георгию Семеновичу Венецианову. Венецианов — в прошлом драматург и театральный режиссер, Большой мастер постановок прологов, клоунских интермедий, эпилогов и пантомим, Георгий Семенович немало выпустил и цирковых номеров, особенно музыкальных и конноспортивных.

В 1951 году Венецианов решил показать ленинградцам цирковую программу, в которой участвовали бы только женщины, лучшие артистки, представляющие-все жанры циркового искусства. Был разработан специальный сценарий. В программу включили аттракцион дрессировщицы львов Ирины Бугримовой. Этот цирковой спектакль имел у ленинградцев большой успех; с первого до последнего дня гастролей над кассой висела табличка: «Аншлаг».

Но в Москве программа прошла без особого успеха. Виновато в этом было руководство Московского цирка, включившее несколько номеров с участием мужчин. В Ленинграде же были только мужчины-клоуны.

В Москве не был показан удачно поставленный Венециановым пролог, посвященный советской женщине. И, наконец, текст для клоунов, также посвященный женщинам, был тоже заменен.

Более десяти лет назад мы гастролировали на Кавказе с номером на двойной проволоке. Сейчас мы должны были предстать перед зрителем юга с новыми аттракционами.

Цирковые артисты всю жизнь разъезжают, и дни, проведенные в поезде, считают самыми отвратительными. Несчастье состоит в том, что в поезде почти невозможно репетировать. Но природа Кавказа очаровала нас, и мы забыли о дорожных неудобствах. Была ранняя весна. Нежная зелень, цветущие фруктовые деревья, величественные горы со снежными вершинами и быстрые горные речушки — все радовало глаз. Настроение было приподнятое — поезд приближался к Еревану. Нам никогда прежде не приходилось работать в этом городе. Приятно приезжать туда, где не был, а еще приятнее выступать перед зрителем, который тебя никогда не видел.

Но едва мы вышли на привокзальную площадь, как настроение сразу испортилось. Крикливые цирковые афиши возвещали: «На манеже — 75 женщин», под этим броским заголовком более мелким шрифтом было напечатано: «Коллектив — женщины-мастера циркового искусства». Фамилии артистов, выступающих в программе, вообще не напечатали. Такая манера составлять афиши напомнила мне старый цирк, где директора ничем не гнушались для привлечения публики. Мое возмущение не нашло поддержки у руководства цирка, и прошло немало времени, прежде чем афиши были переделаны.

Гастроли коллектива были встречены восторженно. Руководство цирками решило закрепить наш аттракцион за женским коллективом, и мы занялись его делами. Нужно было подумать о правильном построении программы, о цельности спектакля, в котором название «Женщины — мастера циркового искусства» обязывало думать не только о себе и о своем номере, но и о номерах своих товарищей.

Когда речь идет о цирке, я не могу оставаться спокойной, и вопрос об укреплении коллектива я восприняла как свой личный.

Из пяти ведущих артисток был создан Художественный совет коллектива. Возобновили парад-пролог в том виде, как его поставил Венецианов. Программу объявляли две женщины, они же читали стихотворный текст пролога и вели диалоги с клоуном у ковра.

Некоторое время роль коверного исполняла артистка эстрады Раиса Гаремская, выходившая в маске Карандаша. Внешне она действительно походила на известного циркового клоуна, но, увы, талантом его не обладала. Нам всем было жаль расставаться с женщиной-коверным, но практика показала, что подготовить такого клоуна — дело необычайно трудное. Даже известная артистка Ленинградского театра оперетты Богданова-Чеснокова, принимавшая участие в нашей программе, через несколько дней после премьеры вынуждена была отказаться от участия в женском коллективе.

Несмотря на старания сделать так, чтобы программа спектакля полностью соответствовала ее названию, нам это не удавалось. В силу семейных обстоятельств с нами выступали мужчины. Газетные рецензенты справедливо недоумевали, задавая вопрос, почему в женском коллективе выступают эквилибристы братья Папазовы или стрелок Тихонов. Но нельзя же было лишить участниц нашего коллектива права иметь мужей, а наши мужья обычно тоже цирковые артисты.

Не без удовольствия я вспоминаю общественную работу, налаженную в коллективе. Независимо от возраста все усердно готовились к занятиям, повышая свой политический уровень.

Хорошо работал наш местком, организовывая выступления в колхозах и на заводах, встречи с выдающимися людьми города и области. Много почетных грамот мы получили за военно-шефскую работу. А в свободные от работы дни мы знакомились с музеями и достопримечательностями города, коллективно посещали театры и кино. Летом выезжали за город и проводили там соревнования по спортивным играм.

Коллектив откликался на все знаменательные события, происходившие в стране. Радость одного товарища сообщалась другим, горе тоже переживали все вместе. Премьера и успех программы в каждом новом городе волновали всех артистов. Иной раз, не щадя свое здоровье, артисты выходили на арену с высокой температурой, только бы программа шла на высоком уровне. Жаль, что этот коллектив в конце концов распался.

Три года спустя нас, сестер Кох, отозвали на гастроли в Москву и Ленинград. Трудно было расставаться с товарищами по работе в коллективе.

Мы опять выступали в Москве, вместе с ведущими мастерами цирка. Мы были у себя дома, в столице, но еще долгое время грустили о женском коллективе.

Вскоре Клара ушла в декретный отпуск, и мы с Мартой, как в далекие годы юности, выступали вдвоем. Пришлось переделывать некоторые трюки, особенно сложной для меня оказалась езда на велосипеде по «семафору». Опять ушибы, падения.

К началу наших гастролей в Ленинграде Кларавернулась из отпуска, и мы втроем начали работать над созданием новых и интересных трюков на аппарате «семафор».

В это время Папазов со своими сыновьями трудился над новым номером. В начале 1956 года он был показан зрителям. Артисты работали на качающейся трапеции. От старого номера остались лишь костюмы, аппаратура и трюк «стойка на голове», который исполнял теперь сын Папазова Леонтий. Особенно интересным и трудным был финальный трюк: все трое, раскрутив под куполом вращающийся аппарат (в виде трех жестких трапеций), становились на голову и, опустив руки, в быстром темпе крутились друг за другом и так спускались на манеж.

Трио Папазовы успешно выступило в дни VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Их морские костюмы очень подходили к водяной феерии, которая шла в те дни в Московском цирке.

Мы были одними из первых цирковых артистов, представлявших советское искусство за границей. С тех пор прошло много лет.

Конечно, было неправильно, что советские цирковые артисты почти совсем не выезжали за границу и в то же время мы не видели у себя иностранных гастролеров. Нашему цирку было чем гордиться, и своими достижениями он мог прославить свою родину. Но культ личности И. В. Сталина с его недоверием к человеку не способствовал обмену гастролерами. Мы замыкались в своем кругу, не видели достижений зарубежных коллег.

Все изменилось после XX съезда партии. С 1956 года начался самый широкий обмен деятелей культуры разных стран. Цирковые артисты одними из первых показали достижения советского искусства за рубежом. Они выступали в крупнейших городах мира перед самой взыскательной аудиторией и с успехом выдержали труднейшие экзамены. И критика, и рядовые зрители, и цирковые деятели признавали, что в нашем цирке есть исключительные профессиональные достижения.

Наступила и наша очередь отправиться за границу. Первой страной, куда мы направились, была Венгрия. И именно за границей, смотря как бы чуть-чуть со стороны, я с особенной силой убедилась, насколько выросло советское искусство. Успех нашего цирка у венгерских зрителей был огромным.

По приезде в Будапешт мы узнали, что выступать будем по два раза в день, а в воскресные дни — и три. Нам пришлось подчиниться правилам, существовавшим в венгерском цирке с давних пор.

С первых же дней начались неприятности. Вагоны с животными не прибыли вовремя, и открытие гастролей задерживалось на несколько дней. Возвращая билеты в кассу, зрители выражали недовольство.

У некоторых товарищей после утомительного переезда не клеилась работа, а, как назло, артисты венгерского цирка и варьете все время присутствовали на наших репетициях. Это усиливало волнение, простой трюк не удавался. И так продолжалось до дня премьеры, когда артисты, достаточно переволновавшись, взяли себя в руки и работали уже спокойно.

Вся программа пользовалась небывалым успехом. Нам аплодировали не только в конце номера, но и между трюками. Мы пробыли в Будапеште два месяца и за это время дали сто три представления.

В день нашего приезда в Будапешт ко мне подошел средних лет мужчина. Он интересовался мельчайшими деталями нашего аппарата. Оказалось, что, увидев в киноконцерте наш номер, он скопировал аппаратуру и уже выступал в Будапештском цирке с двумя партнерами-мужчинами. Говоря честно, я забеспокоилась, но, когда он мне рассказал о своем номере, мое волнение улеглось. Это было жалкое подражание, успеха они не имели и вскоре перестали выступать с этим аппаратом.

Нас очень интересовало искусство артистов венгерского цирка. Мы узнали, что до войны в Венгрии не было национального цирка; единственный цирк в Будапеште обычно приглашал артистов из разных стран. Венгерские артисты редко работали в своей стране, а если и выступали на родине, то обычно в варьете или в кино. Цирк для них был почти недоступен.

В 1956 году в Венгрии было уже пять-шесть передвижных цирков помимо стационарного цирка в Будапеште. В столице открылось училище циркового искусства. Мы видели первых его выпускников и искренне аплодировали интересным номерам.

Мне кажется, что венгерские артисты наиболее сильны в акробатических жанрах. В Будапеште я видела прекрасных акробатов с подкидной доской — Артобади.

Мы были в Венгрии во время весенних школьных каникул, начинаются они 30 апреля. Все зрелищные учреждения подготовили специальные программы и фильмы для детей.

В цирке главными участниками программы были дети. Представление открывал клоун, он читал приветствие и объявлял номера. Мне очень нравился четырнадцатилетний жонглер Маркин Сабо и тринадцатилетняя Шлинглоф — исполнительница номера «Каучук».

Естественно, что в детском представлении большое место отводили клоунам, их было несколько, но стоило появиться любимцу венгерской публики Кальману Латабару — шум и аплодисменты не смолкали несколько минут. Латабар исполнил антре «Дуэль на шпагах». Затем клоуны проходили по манежу и бросали в публику конфеты. Так заканчивался детский утренник.

В один из свободных дней мы посмотрели балетный ансамбль под художественным руководством лауреата премии Кошута Рабаи. Артисты пришли сюда из художественной самодеятельности, но они покоряют зрителей своеобразной манерой исполнения народных танцев.

К сожалению, многие театры были закрыты по случаю летнего сезона, и мы не смогли ближе познакомиться с искусством венгерского народа.

Мы осмотрели достопримечательности города, познакомились с жителями столицы, побывали на горе Геллерт, где сооружен чудесный памятник советским воинам, возложили венки на могилы советских воинов, павших в боях за освобождение Венгрии, побывали в Музее изобразительных искусств. Один из выходных дней провели на чудесном озере Балатон, а также побывали на высокогорном курорте Гаятетё.

Большое впечатление произвел на нас машиностроительный завод «Мавак», где мы познакомились с рабочими и инженерами. Наши артисты дали на заводе небольшой концерт, а в последующие три дня билеты на представление раскупили люди этого предприятия.

Я уже писала, что успех советского цирка был огромным. У нас просили автографы и фото. Самой большой популярностью пользовался клоун К. А. Берман. Обладая прекрасной мимикой, смешно копируя номера, Берман ни на минуту не давал скучать зрителю.

Окончание наших гастролей было очень торжественным и одновременно грустным. Манеж был усыпан живыми цветами, с купола как дождь сыпались на нас лепестки роз.

Наш коллектив был награжден почетной грамотой Министерства культуры; тринадцать человек, в том числе и мы, сестры Кох, получили ордена «За социалистическую культуру».

На следующий день в цирке начались гастроли артистов Франции, Польши, Болгарии и Венгрии. Но когда мы появились в зале в качестве зрителей, нам устроили бурную овацию.

Ночью на вокзале нас провожали наши новые друзья.

После Венгрии мы побывали во многих странах Европы. Можно со всей ответственностью заявить, что выступления советских цирковых артистов везде проходили с успехом благодаря их мастерству и культуре оформления номеров.

* * *

Я заканчиваю свою маленькую книжку и думаю: разве уложишь жизнь человека в листы бумаги? Но прошлое все-таки встает с этих листов, тяжелое и радостное прошлое цирковой артистки. Жизнь идет вперед. Совсем взрослыми стали сыновья моей сестры Марты, они уже выступают в цирке. И мы каждый вечер выходим на освещенную арену и волнуемся так же, как волновались в самом начале своего пути. Кто-то сказал, когда артист перестает волноваться перед своим выступлением, он перестает быть артистом, и ему надо уходить на покой. Я согласна с этим. О многом можно было бы рассказать в этой книге, но мне хотелось поделиться с читателем воспоминаниями о первых артистах советского цирка, о том, как мы объединенными усилиями, преодолевая многие препятствия, добились того, чтобы наш цирк стал лучшим в мире.

Иллюстрации

Первые шаги в цирке. Римские кольца. Марта и Зоя Кох. Саратов. 1923 г.

Римские кольца. Марта и Зоя Кох. Саратов. 1923 г.

«Летающие амуры». Болеслав Юзефович, Марта и Зоя Кох. Саратов. 1923 г.

Эквилибр на двойной проволоке. Марта и Зоя Кох. Пассирует Б. Ю. Кох. Ленинград. 1930 г.

Выступление в театре «Скала». Берлин. 1930 г.

Выступление в варьете «Альказар». Гамбург. 1930 г.

Аттракцион «Колесо».

Аттракцион «Колесо».

Аттракцион «Семафор-гигант».

Аттракцион «Семафор-гигант».