/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Соблазны

Ночные Тайны Королев

Жюльетта Бенцони

Браки венценосных особ всегда вызывали всеобщий интерес, и лишь немногие знали, сколько слез пролили принцессы, выданные замуж во имя процветания их стран. Но они были женщинами, и нередко место нелюбимого мужа занимал на их ложе красавец-фаворит. Иногда в объятиях любовников эти женщины искали ответного чувства, иногда — мстили своим супругам за унижения и попранное достоинство. Но были среди них и страстные натуры, для которых любовные похождения были смыслом жизни. Такой была Мессалина, супруга императора Клавдия, и знаменитая француженка королева Марго… Монаршие альковы лишь до поры до времени хранили свои тайны, а потом рождались легенды о жизни и любви прекрасных королев.

ru en А. Кабалкин Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-06-28 A_Ch F2E36701-7C92-45C6-A110-A4389032A7A9 1.0 Ночные тайны королев Эксмо-Пресс, Эксмо-Маркет Москва 2000 5-04-004553-0

Жюльетта Бенцони

Ночные тайны королев

1. МЕССАЛИНА — РАСПУТНАЯ ИМПЕРАТРИЦА

Осенним вечером 43 года преторианская стража заметила двух девиц, выскользнувших из ворот императорского дворца на Палатинском холме. Солдаты приняли их за спешащих домой служанок и проводили обычными грубыми шуточками, нисколько не удивившись, что ответа не последовало.

И велико было бы изумление стражников, узнай они, что эти молодые женщины — не кто иные, как всемогущая императрица Мессалина, третья жена божественного Клавдия, и ее служанка Мирталия, облеченная особым доверием своей госпожи!

Незадолго до полуночи Мессалина вышла из бальнеума — роскошной мраморной ванны, — вытерлась льняной простыней и открыла дверь в свою новую спальню, расположенную в северном крыле дворца. Совсем недавно Клавдий разрешил ей переехать в это крыло, удовлетворив просьбу жены, опасавшейся вновь забеременеть.

В комнате было жарко и душно — в окно врывалось горячее дыхание римской ночи.

Остановившись перед овальным зеркалом из полированного металла, юная императрица сбросила простыню и принялась разглядывать себя.

Она была среднего роста, с тонкой талией и пышной грудью. На обрамленном смоляно-черными волосами смуглом лице, сохранявшем мягкое, немного задумчивое выражение, сияли огромные изумрудные глаза и ярким пятном выделялись влажные пухлые и слегка вывернутые губы.

Мессалина осталась довольна собой: она была не только красива, но и обаятельна и знала, что нравится мужчинам.

— Подай мне светлый парик, — велела она служанке.

— Который, о божественная? — тихо спросила Мир-талия, словно тень возникшая на пороге спальни.

— С косами на темени… Или нет, лучше с хвостом, — решила Мессалина. — И принеси духи, — напомнила она.

Из большого сундука Мирталия достала светлый парик и подала его Мессалине, а затем, отойдя в сторону, принялась перебирать флаконы в подвесном шкафчике. Выбрав пузырек тонкого синего стекла в форме птички, служанка отломила кончик длинного хвоста и опрыскала свою госпожу драгоценной эссенцией.

— Ох, мои любимые, — прошептала Мессалина, с наслаждением вдыхая аромат мускуса. Она не могла, да и не хотела отказывать себе в удовольствии использовать дорогие благовония даже в те дни, когда отправлялась в непотребные заведения в Субуре…

Первое время преданная служанка дрожала от страха, но вскоре привыкла к тому, что по вечерам супруга императора все чаще надевала яркие юбки и светлый парик продажной женщины, сделанный из волос рабынь, вешала на грудь сверкающие янтарные ожерелья, покрывала лицо толстым слоем белил, а соски — золотой краской и, приказав Мирталии сопровождать ее, через потайную дверцу покидала дворец на Палатине.

Набросив на голову тонкое покрывало, никем не узнаваемая, Мессалина пешком пересекала ночной город, оставляя за собой храмы и виллы римской знати, торговые улицы с лавками сапожников и суконщиков.

С наступлением сумерек жизнь в Риме не затихала: по мощенным камнем улицам грохотали повозки, которым только в ночные часы разрешалось двигаться по городу, плавно катили изящные дорожные экипажи, скрипели подводы, груженные мясом и овощами. Царившую на узких улочках кромешную тьму время от времени рассеивало пляшущее пламя факелов. Ничего не стоило попасть под колеса! Но самая большая неприятность угрожала тем незадачливым прохожим, кто слишком приблизился к стенам домов: как только темнело, из окон прямо на улицу лились помои и нечистоты, летели черепки битой посуды…

Виллы патрициев и дома зажиточных горожан давно остались позади, уступив место жалким лачугам, тянувшимся вдоль Тибра до самой пристани. Это и была Субура.

Здесь хозяйничали попрошайки, собирались воры, грабители, падшие женщины и всякое отребье. В тамошние притоны любили заглядывать гладиаторы и лодочники с реки. Весь этот сброд неплохо себя чувствовал даже по соседству с римскими палачами, селившимися тут с незапамятных времен. И никого не пугал вид окровавленных бичей, вывешенных для просушки у дверей их домов.

Восемнадцатилетняя императрица, по праву считавшаяся первой римской красавицей, спешила в Субмеммиум — грязную и тесную улицу проституток и беглых рабов. В огромных окнах притонов хозяева выставляли напоказ свой товар. Средняя цена мальчика или девочки не превышала двух ассов, столько же стоили две чаши простого вина. Но если товар был уж очень хорош, могли потребовать и двадцать ассов…

Мессалина уверенно шагала вперед, она прекрасно знала эти места. Между притонами ютились крохотные мастерские ремесленников, стояли тележки зеленщиков. Бойкая торговля не прекращалась и ночью.

Но выгоднее всего было держать харчевню. В кабаках не переводились посетители. В нижнем этаже пили и играли в кости, а потом гости поднимались наверх или отправлялись в дальние, выходящие в сад комнаты. У входа в такого рода заведение рядом с вывеской нередко красовалось изображение фаллоса, якобы предохранявшее от сглаза, на самом же деле прозрачно намекавшее на побочный источник доходов предприимчивого хозяина…

Но что же привело в эти злачные места божественную императрицу? Неужели болезненное любопытство, которое обуревало многих патрицианок, жаждавших увидеть грязные простыни и женщин с набеленными лицами, услышать ругань недовольных клиентов, почувствовать запах прогорклого масла?..

О том, что влекло в Субуру Мессалину, можно только догадываться. Проституткой позволялось стать любой женщине, и некоторые знатные римские матроны вносили свои имена в официальные списки продажных женщин, чтобы спасти свою жизнь, ибо согласно закону семейного права супружеская неверность каралась смертью. Статус проститутки спасал легкомысленных жен, поскольку речь уже шла не о прелюбодеянии, а о профессии, разрешенной законом.

А Мессалина? Она тоже боялась разоблачения? Вряд ли… Скорее всего ею владело желание прикоснуться к пороку, узнать цену самой себе — она хотела, чтобы ее покупали те, кто видел в ней женщину, а не императрицу.

Когда она впервые попала в Субуру, перед дверью какого-то кабака происходила обычная для этих мест ссора. Толстяк с потной физиономией и размалеванная девица спорили, не стесняясь в выражениях. Оба пронзительно визжали, и Мессалина не сразу догадалась, чем был вызван скандал. Оказалось, что девица, торговавшая собой в ближайшем притоне, вознамерилась навсегда распрощаться с грубияном-хозяином. Причина у нее была более чем уважительная: нелегким трудом она скопила необходимую для выкупа сумму и собиралась отныне работать самостоятельно. Однако хозяин, с которым она уже расплатилась, требовал, чтобы девица отработала ночь до конца, и грозил ей побоями за неповиновение. Она пользовалась в притоне наибольшим успехом, и сейчас ее дожидались шестеро ценителей платной любви, которые, не получив обещанного, наверняка бы разнесли кабак и избили хозяина.

Ссора непременно переросла бы в потасовку с участием многочисленных зевак, если бы в дело не вмешалась Мессалина.

— Оставь ее в покое, — обратилась она к содержателю притона. — Если хочешь, я заменю ее.

Верную Мирталию охватил ужас: императрица в непотребном доме! Что будет, если эта неслыханная весть достигнет чужих ушей! Судьба самой Мирталии не вызывала сомнений… Бледная как полотно служанка застыла на месте, не сводя со своей госпожи широко раскрытых глаз.

Хозяин притона с изумлением уставился на юную особу, готовую занять освободившееся место продажной девицы.

— Кто ты? — спросил он. — Я тебя не знаю.

— Меня зовут Лициска, — ответила Мессалина. — Я родом из Греции.

Ограничившись внешним осмотром, хозяин поспешно заключил сделку и пригласил женщину в кабак. Мирталии, назвавшейся недужной сестрой гречанки Лициски, он приказал подождать в углу и побаловаться дешевым вином. Тем временем Мессалина уже исчезла в тесной каморке, отгороженной от общего зала полуистлевшей занавеской. Не прошло и минуты, как занавеску приподнял покрытый шрамами гладиатор.

За первым клиентом последовали другие. Несчастной Мирталии казалось, что ночи не будет конца…

Только на рассвете женщины покинули кабак. Мессалине, которая ощущала необыкновенный прилив сил, пришлось поддерживать служанку — та от страха еле держалась на ногах.

— В следующий раз я приду сюда одна, — заявила недовольная императрица.

— О госпожа! — пролепетала Мирталия. — Вы сказали: в следующий раз?..

— Я провела удивительную ночь, — ответила Мессалина, подталкивая вперед испуганную девушку.

Дальнейших объяснений не требовалось: Мессалина собиралась продолжить начатое…

С тех пор Мирталия потеряла счет ночам, которые ей пришлось проводить у входа в притон, куда неизменно направлялась Мессалина. Императрица приказывала служанке оставаться на улице, отодвигала занавеску с дырками — Для любителей подглядывать — и исчезала в грязной клетушке. Там уже ждал ее клиент, капитан судна, доставлявшего в Остию драгоценный хрусталь. Он был одним из первых мужчин, потерявших из-за нее голову. Этот неотесанный египтянин умел быть нежным — он был без ума от ее красоты, голоса, манеры любить… Капитан не спешил приниматься за дело, он долго ласкал ее, целовал, старался возбудить, ждал ответного чувства — будто она и не шлюха вовсе, а его возлюбленная. Время летело незаметно.

— Лициска! — в каморку вдруг ворвался хозяин. — Ты работаешь или развлекаешься?! Этот человек заплатил за один час, а прошло уже два! Тебя ждут другие клиенты!

Он торопил ее, недовольно ворча, но в глубине души поздравлял себя с невероятной удачей: Лициска пользовалась у клиентов огромным успехом. Она предлагала свою наготу, и плебеи в восторге глазели на нее. С томным видом она принимала всех, кто платил ей должную цену. Когда же он, хозяин, отпускал своих красоток домой, она, обессилев, но не насытившись, уходила последней, неохотно поднявшись с убогой циновки. Скоро, очень скоро он, ее хозяин, расширит свое заведение…

Почти светало, но на улице зазывалы все еще надрывали глотки, привлекая клиентов, и те заглядывали за занавеску, пытаясь в чаду лампады рассмотреть товар.

— Ненасытная Марция обслуживает всех!

— Сюда! Идите сюда! Здесь вас научат любить по-восточному!

— Кому малолетку? У нас есть мальчики и девочки на любой вкус, им нет еще и десяти!

Запах прогорклого масла смешивался с вонью пота и фекалий: в Субуре не было ни уборных, ни сточных канав, и зловонные ручьи текли посреди улиц. В темном уголке у дверей кабака блевал пьяница. На перекрестке толпился народ: там с лотков торговали горячими лепешками, жаренным на углях мясом, дрянным вином и возбуждающими плотские желания настойками на травах.

Близилось утро, но очередь стремившихся поразвлечься не уменьшалась. Навстречу любителям платной услады вдоль покрытых копотью стен пробирались те, кто уже утолил свой пыл.

В соседнем притоне вспыхнула ссора: огромный пьяный армянин, весь заросший черными волосами, орал, что его обманули и что он не собирается бросать деньги на ветер.

— Я того, что ты хочешь, делать не стану! — визжала шлюха. — Отправляйся в хлев, коли тебе скоты надобны!

Одни попытались оттащить армянина прочь, другие заступались за него, желая развязать кровавую потасовку, столь частую в здешних местах. В Субуре общественный порядок не охранялся, городская стража туда не заглядывала, изуродованные трупы бросали в Тибр или закапывали на ближайшем пустыре.

Здоровяк-армянин все больше распалялся; он то и дело замахивался на женщину, грозил ей кулаком. У дверей собиралась толпа.

— Тебе нужна Лициска, — подсказал кто-то.

— Да, да, именно Лициска. С ней ты о деньгах не пожалеешь! — подхватили люди.

Хозяин притона насторожился, но, взглянув на великана, улыбнулся и жестом пригласил его в свой кабак.

— Не пожалеешь, — шепнул он.

Каморка Лициски ничем не отличалась от занавешенных тряпками клетушек других непотребных девок: на полу лежала циновка, покрытая грязной простыней, рядом стояли таз с водой и деревянная миска для заработанных монет.

— А ты красавица! — удивился смущенный армянин. — Ты самая красивая во всей Субуре!

— Только в Субуре? — спросила девица, всем телом прижимаясь к нему. — Ты когда-нибудь видел Мессалину? Говорят, краше нее нет женщины в мире?

— Видел однажды, издали. Но она же императрица, — промямлил армянин.

Ну и что? Разве она не женщина? Признавайся, тебе бы хотелось взять ее? — допытывалась Лициска, пододвигая светильник, чтобы мужчина мог получше разглядеть ее тело. — Хватит болтать! — вдруг заявила она. — Иди ко мне и окажи мне почести, словно я императрица!

В тот вечер Мирталии пришлось долго ждать свою госпожу: Мессалине не терпелось стать первой шлюхой империи.

Дочери Марка Валерия Мессалы Барбато и Домиции Лепиды из древнего патрицианского рода только-только исполнилось шестнадцать. Однажды вечером к ней в спальню пришла мать. Присев на краешек постели, Домиция сказала:

— Я вынуждена нарушить твой покой, девочка моя, но дело не терпит отлагательства. Мне тоже нелегко будет уснуть сегодня… — Задумавшись, она опустила голову, но тут же встрепенулась и объявила: — Калигула решил женить на тебе своего дядю Клавдия. Он стар и непривлекателен, ты его почти не знаешь, но возражать императору нельзя. Я могу лишь добавить, что Клавдий человек просвещенный и довольно мягкого нрава, а главное — он дядя самого императора…

Домиция умолкла, не зная, что еще сказать дочери. Мессалина тоже молчала: возражать она не собиралась. У нее уже сложился собственный взгляд на жизнь. Богатство и знатность она получила от родителей, осталось только завоевать власть, и тогда она сможет играть людьми, точно куклами из слоновой кости, наподобие тех, что отец когда-то привез ей из Афин. Став женой Клавдия, она будет жить на Палатинском холме, рядом с императорским дворцом…

Ее не волновало ни то, что Тиберию Клавдию Друзу Нерону в марте 38 года исполнилось пятьдесят, ни то, что она, Мессалина, станет его третьей женой — после мужеподобной могучей Ургуланиллы и нежной Петины. Ее не интересовали семейные неурядицы Клавдия. Девушка сразу решила, что, став супругой этого хотя и мягкосердечного, но занудного и неопрятного заики, она научится держать его на расстоянии.

Ей и в голову не приходило, что неряшливый старый Клавдий отличался большим умом и ловко прикидывался дурачком, дабы, оставаясь в тени, не платить поборов и не привлекать к себе внимания родственников-императоров, уничтоживших всю его семью.

О да, он опасался за свою жизнь и имел на то веские основания.

Последний, седьмой ребенок полководца Друза и Антонии, Клавдий родился в Галлии, причем к тому времени четверо его братьев уже умерли, не выдержав тягот военной жизни. Клавдий рос болезненным и хилым и скорее всего разделил бы участь братьев, если бы Антония после смерти мужа не вернулась в Рим.

Поселившись на Палатинском холме, в непосредственной близости от императорского дворца, Антония всю свою любовь отдала старшему сыну Германику, с отвращением оттолкнув Клавдия — хромого заику с вечно слюнявым ртом. Двоюродный дед Клавдия, божественный Август, и бабка Ливия только удивлялись, как столь прекрасные родители могли произвести на свет такого уродца, и никто не замечал (кроме разве что брата Германика), что под глуповатой внешностью скрывался свободный и глубокий ум, унаследованный Клавдием от отца. Именно этот придурковатый вид, который Клавдий со временем научился использовать, дал ему возможность заниматься любимыми науками и — единственному из всей семьи Августа, члены которой беспощадно истребляли друг друга! — сохранил жизнь.

Одного лишь пристрастия Клавдий никогда не скрывал: он обожал женщин и постоянно искал их общества, несмотря на два неудачных брака. Радостный и возбужденный, он возжелал юную красавицу, и его ничуть не заботило, что Калигула пополнит богатым приданым Мессалины свою пустую казну.

В доме Марка Валерия Мессалы уже несколько дней готовились к торжественной церемонии — самому пышному и священному брачному обряду, разрешенному только патрициям и членам императорской семьи.

Была половина июня — самое прекрасное время для свадьбы. Садовники и цветочники прибыли с корзинами миртовых, оливковых и лавровых ветвей. Все двери украсили венками из разноцветных роз и белоснежных лилий, на стенах развесили новые драпировки из восточных шелков огненного оттенка — в тон фате невесты.

С вечера Мессалина не находила себе места.

— Я не хочу надевать это безобразие! — сердилась она, отталкивая служанку, пытавшуюся расправить на ней свадебную тунику.

Домиция Лепида терпеливо уговаривала дочь соблюдать старинные традиции.

— Но это же не платье, а какая-то труба, да еще с поясом, который жмет в талии, — жаловалась Мессалина. На ее длинных ресницах блестели слезы.

Домиция Лепида угостила дочь охлажденной водой с фруктовым соком, велела служанке принести орехи, фиги и разные сласти и принялась успокаивать девушку.

— Дорогая моя, — убеждала она Мессалину, — так положено. Когда тебе наденут на голову оранжевую фату, ты должна принести в жертву богам свои игрушки и только потом лечь спать.

— Но матушка, — противилась невеста, — этот наряд мне совсем не идет. Откуда вы взяли такое старье?!

…Наутро борьба возобновилась. Мессалина ни за что не хотела делать прическу невесты. Ей казалось, что с уложенными вокруг головы под свадебный венок волосами, разделенными на шесть прядей с вплетенными в них шерстяными нитями, она выглядит нелепо. Ей не нравились и желто-шафранные сандалии, и только свадебные украшения — золотые серьги с подвесками старинной этрусской работы и яркий пояс в виде косички, которые Домиция Лепида надела своенравной дочери, — не вызывали нареканий Мессалины.

Наконец невеста была готова: юное личико, покрытое слоем белил, спрятали под фатой, полыхавшей, словно пламя. Под дождем цветочных лепестков Мессалина прошла мимо наперсниц и предстала перед понтификом, десятью свидетелями и огромной толпой родственников, друзей и просто зевак, которые с раннего утра собрались возле дома новобрачной. Но самое главное — она, наконец, предстала перед взволнованным женихом.

Горделиво вскинув голову, девушка посмотрела на Клавдия и вспомнила, что уже видела его в театре и во дворце, но тогда не обратила на него внимания. Однако сегодня Клавдий в белоснежной тоге с пурпурной каймой выглядел не таким уж убогим и даже казался моложе своих лет. Пять с лишним метров дорогой ткани, источавшей тонкий аромат изысканных благовоний и ниспадавшей красиво уложенными складками, скрывали его хромоту, узкие плечи и согбенную спину. На волосах жениха, начесанных на лоб, искрился обруч с драгоценными камнями.

Присев рядом с Клавдием, невеста грациозно подала жениху краешек своей фаты. Тот уверенно поднял ее, и вдвоем под свадебным покрывалом они разломили лепешку и съели по кусочку, как велел старинный обычай.

Брак начался счастливо, что и предрекли жрецы, принесшие в атриуме в день бракосочетания в жертву богам овцу. Клавдий был неутомим в постели, Мессалина же благосклонно принимала его ласки. Однако семейная идиллия продолжалась недолго.

Судьба забросила Мессалину в императорский дворец, где происходили страшные события. Одно дело — с замиранием сердца слушать рассказы о Калигуле, совсем другое — жить при его дворе. Мессалина, правда, не участвовала в диких оргиях и жутких развлечениях императора. Избежать соперничества с женой Калигулы Цезонией и присутствия на императорских пирах ей удалось благодаря двум последовавшим одна за другой беременностям. Но больше всего ей помог Клавдий, научивший жену быть неприметной и вовремя уходить в тень.

Мессалине, разумеется, не нравилась такая жизнь, но она понимала, что пока лучше подстраиваться под мужа.

Она издали наблюдала за играми льстецов, которые часто выдавали себя жестом или словом, подслушивала сплетни, выведывала, кто их распускает. Она все понимала, все впитывала, всему училась — и ничто ее не удивляло и не пугало.

Прежде всего она усвоила главное правило придворной жизни: именем императора можно было узаконить любое злодеяние, даже преступление. В будущем Мессалина сумеет воспользоваться этим уроком, дабы обеспечить себе всемогущество и неприкосновенность.

…А тем временем назревали события, которые вскоре должны были изменить жизнь Клавдия и Мессалины.

Однажды на выходе из театра Калигулу остановили сенаторы. Один из них внезапно нанес императору удар мечом по голове — но клинок соскользнул, и Калигула закричал. Ему немедленно зажали рот, заломили руки, и десяток мечей пронзили его грудь…

Клавдий дожил до своих лет исключительно благодаря уму и особому чутью. Он — последний отпрыск некогда могущественной династии Юлиев-Клавдиев — как никто другой понимал, что неугоден многим. Услышав об убийстве Калигулы, Клавдий в панике спрятался за пологом в самой дальней комнате дворца. Он даже не попытался спасти ни жену, которая ждала второго ребенка, ни годовалую дочь Октавию.

Мессалина видела, как убегал Клавдий, слышала грохот дверей. Вскоре эхо неровных шагов мужа угасло в зловещей тишине. Молодой женщине стало страшно. Она уже знала, что заговорщики убили Цезонию, не пощадили даже малолетнюю Друзиллу…

Но вдруг раздались крики, а затем и здравицы:

— Да здравствует Клавдий!

— Да здравствует император!

— Слава божественному Клавдию!

Несчастного заику нашел и вытащил из укрытия преторианец, человек, который знал одно: Клавдий — брат великого, незабвенного Германика, любимца римских воинов.

Мессалина хотела быть императрицей, и потому, подойдя к растерянному мужу, она прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Горе тебе, если ты откажешься!

Клавдий, столько выстрадавший во время правления императора-деда, потом — императора-дяди и наконец — императора-племянника, согласно кивнул. Он решил попробовать, каково оказаться на вершине власти. Впрочем, выбора у него все равно не было.

И преторианцы на плечах внесли перепуганного Клавдия в свой лагерь.

Клавдию понравилось заниматься своей империей. В помощники себе он выбрал энергичных и образованных греков-вольноотпущенников, работавших когда-то у его матери, а потом во дворце Калигулы. Были среди них Нарцисс, Паллант и Полибий, сыгравшие затем заметную роль в судьбе Мессалины.

На втором году супружества императрица родила сына Британника.

Юная мать была само очарование. Целых два года она изображала счастливую супругу, была довольна собой, ей нравилось обожание придворных…

Но однажды Мессалине вдруг все опротивело, и муж — в первую очередь. Ей были нужны новые эмоции и переживания. Она начала мечтать об утонченных развлечениях. Пока для удовлетворения ее темперамента было достаточно внимания мужчины средних лет, и она обратила взор на Аппия Силана — сенатора и искусного дипломата…

Так развернулась жестокая интрига, положившая начало разрыву между Мессалиной и ее матерью Домицией Лепидой, успевшей уже овдоветь.

Мессалина, сыграв роль свахи, устроила брак матери и Силана, но отчим не захотел смириться с бесстыдными предложениями падчерицы и однажды пожаловался жене на поведение Мессалины.

Домиция Лепида, покраснев от стыда, вынуждена была признаться:

— Мессалина хочет, чтобы я убедила тебя проводить ночи с нею…

Однако Силан, хоть и знал, что рисковал головой, не уступил домогательствам императрицы, которая, уязвленная обидным отказом, поклялась ему отомстить.

Мессалина сговорилась с Нарциссом — всемогущим секретарем Клавдия, — и они вместе составили план убийства Силана. Под предлогом покушения на императора Си-лана схватили и немедленно казнили, не позволив ему оправдаться.

Итак, Мессалина впервые послала на смерть человека, виновного лишь в том, что он отверг ее любовь. После этого случая она перестала видеться с матерью.

И все же убийство Силана на некоторое время нарушило покой Мессалины: ведь несчастный нравился ей, и к тому же она злоупотребила властью. Однако женщина быстро справилась с угрызениями совести. Красивая, очаровательная и бесстыдная, она решила завоевать как можно больше мужчин, но при этом предусмотрительно не отвергать и мужа.

Велико было число смельчаков, проведших кто ночь, а кто всего час в постели любвеобильной императрицы. От них требовалась немалая смелость: иметь дело с Мессалиной значило рисковать жизнью, ибо почти всех ее любовников ждала скорая смерть. Ни до, ни после в Риме не случалось стольких несварений желудка и загадочных падений в Тибр…

Но на злые языки не накинешь узду, и вскоре среди дворцовых слуг, красавцев-преторианцев и молодых патрициев поползли слухи, что миловаться с гремучей змеей безопаснее, чем с Мессалиной.

С тех пор любой, кто замечал в зеленых глазах могущественной развратницы намек на вожделение, тут же придумывал предлог, чтобы поскорее покинуть дворец: кто сказывался больным, кто ссылался на необходимость наведаться на виллу в Кампаньи, которой угрожало нашествие саранчи, кто отправлялся выполнять срочный приказ императора, кто поспешно отбывал куда-нибудь подальше — даже на Рейн… На глаза Мессалине не боялись попадаться только старики и женщины.

Лишенная радостей жизни, раздраженная императрица злилась, не находя нового любовника, пока однажды говорливая Мирталия не поведала своей госпоже о нескольких часах счастья, которые подарил ей лодочник с Тибра. Рассказ юной гречанки подстегнул воображение Мессалины, и она без колебаний предприняла первую прогулку в Субуру.

Посещения каморки, занавешенной грязной тряпкой с дырками для подглядывания, повторялись снова и снова. Зловонная Субура, преподносившая встречи с бесчисленными мужчинами, влекла ее все сильнее. Когда Клавдий во главе своих легионов отправился покорять Британию, его супруга стала покидать дворец каждую ночь, чтобы наслаждаться ласками лодочников, гладиаторов и воров.

Мирталия, всякий раз дрожавшая от страха, считала свою госпожу безумной и приносила жертвы всем богам Олимпа, молясь, чтобы ужасный секрет никогда не раскрылся.

Но напрасно она расходовала сестерции, желая умилостивить богов: о том, чем занималась по ночам Мессалина, уже давно знал Нарцисс. И вовсе не императрица открыла ему свою тайну.

Обладавший глубокими знаниями и острым умом Нарцисс, давая дельные советы Клавдию, вскоре стал незаменимым помощником императора. Могущественный вольноотпущенник, столь искусно избавившийся от Силана (человека весьма образованного, возвышение которого могло помешать стремительной карьере самого Нарцисса), создал целую сеть соглядатаев и доносчиков. Рано или поздно до него должен был дойти слух о темпераментной Лициске, самой известной шлюхе в Субуре. Решив, что подобную особу было бы полезно использовать, Нарцисс отправил к ней переодетого слугу. Тот вернулся бледный как полотно и, обливаясь холодным потом, сообщил своему господину, что, несмотря на светлый парик и густой слой белил на лице, он узнал в Лициске Мессалину.

Новость была столь же неожиданной, сколь и бесценной. Первым делом Нарцисс позаботился о том, чтобы остаться единственным человеком, узнавшим тайну императрицы. В тот же день незадачливый слуга споткнулся и упал с лестницы, да так неудачно, что свернул себе шею, а порочащие Мессалину сведения были упрятаны в недра секретарского архива. До поры до времени, разумеется…

Но с некоторых пор Аициска все реже заглядывала в притон, а потом и вовсе перестала показываться в Субуре. Видимо, ей наскучило посещать улицу проституток…

Внизу, на арене, лежали изуродованные трупы и громко стонали раненые. Сладковатый запах свежей крови щекотал ноздри, возбуждая зрителей.

— Бей его! Кончай! — вопил Клавдий, размахивая руками.

Сидящая рядом Мессалина делала вид, что ее очень занимают бои гладиаторов. Она хлопала в ладоши, кричала и опускала вниз большой палец, требуя смерти побежденного. Но все чаще ее взгляд останавливался на соседней трибуне, где вместе с друзьями сидел молодой белокурый красавец, не спускавший глаз с арены.

Гай Силий, самый красивый мужчина в Риме, занимал блестящее положение в обществе: он стал уже почетным консулом, хотя на эту должность назначали только по достижении сорока трех лет. Однако бывают же исключения из правил!

Почувствовав чей-то пристальный взгляд, молодой человек обернулся — и тут же по его спине пробежал холодок. Силий испугался.

— Берегись, ты понравился императрице, — предостерег консула один из его друзей.

— Пусть боги берегут меня, — отшутился Силий. Мессалина, вся в золотых украшениях, очаровательная в своем белом одеянии с наброшенной поверх великолепной накидкой зеленого переливчатого шелка, яркими вспышками света отражавшего солнечные лучи, смеялась и говорила подругам:

— Поспорим, что он опять обернется?

И Силий обернулся и впервые встретился глазами со взглядом императрицы. Оба вдруг почувствовали себя так, словно одни очутились в этом огромном цирке: окружающие будто куда-то исчезли. Силию не доводилось еще видеть женщину, которая была бы так зовуще привлекательна и вместе с тем так естественна, как юная императрица. Каждое ее движение было исполнено грации. Что бы она ни делала, все у нее получалось так изящно, что смотреть на нее было одно удовольствие. Его влекла к Мессалине какая-то необъяснимая сила, и он застыл на месте, пожирая ее глазами и осыпая в мыслях поцелуями…

У выхода молодого консула поджидал слуга с приглашением на ужин во дворце.

Юния, жена Силия, близкая подруга Агриппины, племянницы Клавдия, люто ненавидела Мессалину. Узнав о приглашении, она тихо сказала мужу:

— Смотри, Силий. Ты знаешь, скольких она погубила…

— Но это всего лишь приглашение на ужин, — пробормотал консул.

— Поступай как считаешь нужным, но потом не говори, что я тебя не предупреждала, — зло бросила Юния и ушла в свои покои.

Силий пожал плечами, безуспешно пытаясь скрыть замешательство. С наступлением сумерек он все же отправился на Палатин.

В зале дворца его ждала одна только императрица. Ужин был великолепен, и тихая музыка совсем не мешала беседе. Юные рабы дивной красоты, с завитыми волосами и блестящими глазами, бесшумно сновали по залу, меняя блюда на столе. Сначала подали салат из зелени с крутыми яйцами, затем — пудинг из крапивы и абрикосы, запеченные с мятой. Пригубив вино с привкусом мирта, Силий отведал голубей, фаршированных отрубями, и морского окуня с сыром. Виночерпий почтительно посоветовал ему попробовать красного формийского и лишь после этого приступать к устрицам с Лукринского озера и лакомиться желе из козьего молока…

Исход вечера был давно предрешен, но императрица ощущала какую-то странную неловкость. Пока Мессалина ждала Силия, ей казалось, что она сгорает от желания, но, оказавшись с ним наедине, женщина вдруг испугалась совершить неверный шаг. Прежде она всегда полагалась на свои чувства, однако на этот раз опасалась, что безоглядная страсть может отпугнуть любовника, а чувственность показаться вульгарной. Кончиками пальцев она легонько провела по руке мужчины. Этой малости оказалось довольно, чтобы внезапная дрожь сотрясла все его тело. Переполненный желанием, Силий судорожно вздохнул.

— Я безумно в тебя влюбился, — прошептал он.

— Я видела приближение твоей любви, — ответила Мессалина. — Мне следовало вовремя отослать тебя, но я всего лишь слабая женщина… И я не смогла справиться с собой, когда мне захотелось прикоснуться к тебе…

В каждое свое слово Мессалина старалась вложить побольше нежности. Потрясенная, она вскоре осознала, что это не очередное увлечение, что она впервые в жизни по-настоящему полюбила…

Когда Силий ушел, Мессалина уснула. О нет, она не утомилась, просто на нее снизошло доселе неизведанное умиротворение, ничуть не похожее на тяжелое забвение после привычных оргий.

Силий вернулся домой глубокой ночью. Покинув покои Мессалины, он долго бесцельно бродил по городу — растерянный, не знающий, во что верить и на что надеяться. Но если он наивно полагал, что дело кончится одним свиданием, то он ошибался. Еще до полудня молодой консул получил лестные и вместе с тем тревожные знаки внимания: слуга Мессалины вручил ему старинный расписной кубок, из которого он пил вино прошлой ночью.

— Неужели Юния была права? — прошептал обеспокоенный Силий, но, когда к вечеру от Мессалины принесли новое приглашение посетить дворец, сомнения тут же покинули его.

Силий приказал банщику размять ему тело для придания членам гибкости. При одной лишь мысли о Мессалине молодой человек чувствовал, как по его жилам разливается огонь вожделения. Едва дождавшись часа, когда на город опустились сиреневые сумерки, молодой консул поспешил на свидание. Ему льстила страсть императрицы, сулящая к тому же немалые выгоды, но он также сознавал, сколь опасна эта связь.

…Со временем Силий перестал бояться. Отправляясь во дворец, он старался не думать о возможном скандале и жестоком наказании, а от души радовался дорогим подаркам, внушая себе, что он не раб, а повелитель своей возлюбленной.

Обуреваемая страстью императрица не замечала козней Агриппины, пытавшейся устроить будущее своего малолетнего сына Нерона, которого в мечтах она уже видела на императорском троне. Племянница льстила дяде, пересказывала сплетни о его жене и на все лады расхваливала Нерона, прося Клавдия усыновить способного мальчика…

Мессалина тем временем подыскивала Силию достойное жилище, дабы без помех предаваться бурным любовным утехам.

Вскоре, однако, ей надоело скрывать свою любовь. Безумие, свойственное ее натуре, толкало Мессалину на безрассудства. Пускай весь Рим знает о ее чувстве к Гаю Силию!

Она засыпала любовника роскошными подарками. Рискуя опустошить комнаты на Палатине, она свозила в виллу молодого консула ценную мебель и домашнюю утварь. Но в Доме Гая Силия хозяйкой была не она, а Юния, его законная супруга. При виде стройной фигурки Юнии Мессалина злобно хмурила брови. Сама она могла предаваться любви лишь в короткие дневные часы, тогда как Юния владела мужем все ночи напролет! Мессалина не собиралась долго терпеть такое!

Она решила избавиться от соперницы, и помогла ей в этом некая Локуста, обладавшая обширными познаниями во врачевании, а также преуспевшая в магии и ворожбе.

Локуста жила на самом краю непроходимого болота, что начиналось сразу за Капийскими воротами, и одиночество ей скрашивал чернокожий невольник — глухонемой урод, обязанный ухаживать за многочисленными гадюками, что поставляли яд, необходимый для зловещего ремесла колдуньи.

Одни яды, приготовленные Локустой, убивали мгновенно, другие действовали медленно, не давая повода думать, что жертву отравили…

Однажды, когда Силий отправился с Клавдием в Остию, где император вознамерился соорудить новый маяк, жене консула преподнесли целую корзину великолепных фруктов. Юния, привыкшая к августейшим подношениям, без раздумий отведала несколько персиков. Они оказались сущим объедением…

Спустя две недели Гай Силий, облачившись в траурные одежды, зажег в саду своей виллы погребальный костер, простившись с безвременно почившей супругой.

Не терзали ли его страшные подозрения? Скорее всего да, поскольку прежде, до появления роковой корзины, Юния никогда не жаловалась на здоровье; к тому же вместе с ней смерть унесла еще нескольких домочадцев, не устоявших перед искушением полакомиться фруктами, доставленными с Палатина. Но, догадываясь, что Мессалина готова была на все, лишь бы владеть любовником безраздельно, Силий не роптал. Стараниями императрицы он уже стал сенатором, а там… Кто знает, кто знает?.. Клавдий старел, трон мог освободиться в любой момент… Посему вдовец горевал недолго.

«Устранить Клавдия не так уж и сложно, — думал Гай Силий, прохаживаясь по Лукулловым садам, посреди которых стояла его роскошная вилла. Еще недавно она принадлежала Валерию Азиатику, который — не без подсказки Мессалины — покончил жизнь самоубийством. — Аппетитные грибы… или же лечебный отвар, приготовленный по рецепту искусной Локусты, — и Клавдий с дымом погребального костра вознесется прямо на Олимп, где его давно ожидают божественные предшественники. Но Мессалина ненадолго переживет императора… Слишком уж много у нее врагов…»

Гай Силий был прав. Мессалину ненавидели все: и женщины, и мужчины. Только верная Мирталия да отравительница Локуста были преданы императрице, остальные же жаждали ее крови.

Но Мессалину ничто не могло испугать. Она уже придумала гениальный план, в котором не усматривала ни единого изъяна: она решила выйти замуж за любовника при живом супруге, да к тому же с согласия императора! А потом Клавдий смертельно занедужит, и ее ненаглядный Гай Силий — уже на правах мужа императрицы — легко взбежит по ступеням, ведущим к трону.

— Это настоящее безумие, моя божественная! — заявил Силий, мужчина вроде бы трезвомыслящий и рассудительный. Но как известно, боги, лишая человека своего покровительства, прежде всего отнимают у него разум. И Гай Силий внезапно заключил: — Впрочем, надо попробовать. Если все тщательно подготовить, то…

Было решено воспользоваться привычкой Клавдия в одиночестве прогуливаться вечером по садам Палатина. В охраняемые сады никому еще не удавалось проникнуть незамеченным, поэтому Клавдий не боялся покушения. Но однажды, туманным вечером, приближаясь к небольшому храму Аполлона в тисовой роще, Клавдий увидел древнего старика в лохмотьях, собиравшего сухие ветки. Сначала император подумал, что перед ним — не в меру усердный садовник, но потом заподозрил неладное, ибо рабы во дворце не носили тряпья.

— Что ты тут делаешь? — крикнул Клавдий издали.

Старик выглядел непомерно дряхлым, был бледен, как смерть, и тощ, как скелет. Клавдий удивился, что человек в столь преклонном возрасте не опасался влажного тумана, грозящего обострением боли в суставах.

— Собираю дрова для погребального костра, — ответил невольник дрожащим голосом. — Через девять дней на нем сожгут мужа Мессалины.

Просвещенные умы, умудренные знаниями, презирали пророчества такого рода. И Клавдий, едва ли не самый образованный человек своего времени, не был исключением. Однако на сей раз он так испугался, что не сумел справиться со своим позорным заиканием.

— Но ведь му-уж Ме-есса-алины, — с трудом выдавил он, — э-это са-ам им-император!

— Ну и что? — прозвучало в ответ. — Мне велели собрать дрова для погребального костра — вот я и собираю.

Если бы не хромота и страх, сковавший члены, Клавдий со всех ног бросился бы наутек, но он не смог сдвинуться с места. В конце концов, собравшись с духом, он приказал:

— Назови свое имя, старик.

— Алектон, — послышалось издали, и старик, явно не желая затягивать беседу, исчез, словно растаял в тумане.

Внезапно обретя силы, припадая на короткую ногу, Клавдий заторопился во дворец. Призвав к себе верного Нарцисса, он велел узнать, числится ли среди садовников старик по имени Алектон.

— Этого Алектона за дерзость следует проучить, — сказал Клавдий, ничего больше не объясняя.

Нарцисс немедленно исполнил приказ, но, вернувшись, сообщил весьма неприятную для своего господина новость:

— Уже два месяца, как садовника Алектона нет в живых!

Клавдий провел отвратительную ночь. С головой забравшись под одеяло, он в отчаянии считал, сколько часов наберется в девяти днях, и пришел к выводу, что жить ему осталось совсем немного.

Мессалина старательно утешала мужа, а потом, поразмыслив для виду, посоветовала ему обратиться за разъяснениями к старейшему авгуру Рима.

Авгур, без промедления прибывший во дворец, не смог растолковать странное происшествие и найти выход, который устраивал бы императора, не завершившего еще своих земных дел. Прорицатель лишь беспомощно развел руками.

— Потусторонние явления, — сказал он, — слишком серьезное предупреждение, чтобы им посмел воспротивиться смертный, будь он даже самим Великим понтификом1.

Мессалина, с удовлетворением наблюдавшая за тем, как ее муж бледнел и все больше волновался, медленно подошла к нему и с расстановкой, словно соображая на ходу, произнесла:

— Пророчество непременно сбудется, иначе и быть не может… Но ты должен спастись, супруг мой. Как ни жестока к нам судьба, мы сумеем ее обмануть. Вспомни, о чем сказал старик?

— Как это о чем? О том, что я скоро умру, — ответил подавленный Клавдий.

— Нет, божественный, он сказал, что умрет мой муж, и мы сделаем так, что на твоем месте окажется кто-нибудь другой! — воскликнула Мессалина.

И она предложила Клавдию покинуть Рим, дабы вдали от Палатина он переждал опасный день. Тем временем она, его верная супруга, оставаясь во дворце, вступит в брак с кем-нибудь из старых проверенных друзей — ну, скажем, с Гаем Силием, неоднократно доказывавшим свою преданность и отвагу и достойным сыграть в роковой день опасную роль супруга Мессалины…

— Мне все равно, кто на время займет твое место: главное, чтобы ты был жив и здоров, — заключила она.

Старейший авгур высказался о замысле императрицы крайне неодобрительно. Клавдий же, напротив, заметно оживился — предложение жены показалось ему разумным. А так как у него было много неотложных дел, он, потирая руки, удалился, предоставив Мессалине объясняться с прорицателем.

Поддался ли авгур на уговоры императрицы, убедила ли она его — неизвестно, зато нетрудно догадаться, что он понял: препятствуя ее странному плану, он рискует надолго распрощаться с радостями жизни в Риме… а то и с самой жизнью…

На следующий день Клавдий объявил о своем скором отъезде в Остию, где строился дорогой его сердцу маяк, а Мессалина принялась готовиться к свадьбе с Гаем Силием, совершенно позабыв о том, что ее супруг — вовсе не такой простак, каким он казался. Осуществляя свой замысел, она отреклась от мужа, несколько лет бывшего ей опорой и защитой. Пути назад для нее уже не существовало.

Вскоре состоялась свадьба, но шум и великолепие праздника жители Вечного города встретили молчанием. Народ чувствовал себя глубоко уязвленным: такого безобразия не помнили старики и не ожидали увидеть ни сенаторы, ни простолюдины.

Тем временем Клавдий — умный, терпеливый Клавдий — ожидал в Остии дальнейшего развития событий. О том, что происходило в Риме, ему докладывали советники-вольноотпущенники, и прежде всего Нарцисс.

Доверенное лицо императора, но одновременно и пособник Мессалины, он по коварству не имел себе равных. Хитрец заранее подсчитал, кто поддержит императрицу в заговоре против Клавдия, и убедился, что очень немногие встанут на ее сторону, причем все они — люди крайне ненадежные.

Нарцисс не одобрял плана Мессалины, поскольку его вполне устраивал старый, уставший, легко управляемый Клавдий. Да и нетрудно было догадаться, что молодой тщеславный Силий, взойдя на престол, окружит себя своими людьми. С его приходом советников Клавдия не могло ожидать ничего хорошего.

И Нарцисс, посоветовавшись с Паллантом и другими приближенными Клавдия, решил, что настало время разоблачить заговорщиков. Вооружившись доносами о похождениях Мессалины-Лициски, а также другими свидетельствами измены императрицы, секретарь отправился в Остию.

Клавдий знал о любовных приключениях Мессалины — то ли ему доносили, то ли сам догадался, — но по обыкновению держался в стороне от бурной дворцовой жизни, предпочитая заниматься своим портом, маяком и строительством нового, самого большого зернохранилища. Однако ему и в голову не приходило, что Мессалина замышляла его убийство.

Узнав от Нарцисса о заговоре, перепуганный Клавдий согласился искать защиты в лагере преторианцев. Придворный лекарь попотчевал императора успокоительной настойкой, Нарцисс же позаботился о том, чтобы никто не беспокоил его господина. Прежде всего он подумал о том, как воспрепятствовать Мессалине встретиться с мужем. Зная мягкое сердце Клавдия, готового простить жене любые сумасбродства, вольноотпущенник, опережая войска, поспешил в Рим…

Солнце клонилось к закату, но пир, устроенный Мессалиной и Силием в императорских садах, был в самом разгаре, когда императрице доложили, что из Остии в Рим движутся войска. Мессалина во внезапном порыве страха припала к широкой груди любовника. Силий, предчувствуя неладное, но стараясь сохранять спокойствие, отстранил женщину.

— Пойду на Форум, — сказал он, поднимаясь с пиршественного ложа. — Посмотрю, что там происходит.

Провожая Силия взглядом, Мессалина вдруг заметила, что многие гости покинули свои места. Вскоре она осталась одна. Сад опустел в мгновение ока, даже слуги попрятались во дворце. Лишь верная Мирталия в нерешительности переминалась с ноги на ногу и бросала на свою госпожу встревоженные взгляды.

— Беги в мою спальню, возьми черную тунику с золотым шитьем, позолоченные сандалии и жемчужное ожерелье, — велела ей Мессалина. — Извести мою мать о моем скором прибытии. Одень детей и веди их к ней. Поторапливайся!

Опасаясь оставаться в императорском дворце, Мессалина решила укрыться в доме матери. Ей требовалось время, чтобы осмыслить происходящее и приготовиться к встрече с Клавдием. Она знала, что мягкосердечный супруг при виде ее слез не устоит и простит ей любые проступки.

Но роковой просчет Мессалины состоял в том, что она все еще доверяла Нарциссу; вольноотпущенник же не мог допустить, чтобы встреча супругов состоялась.

Секретарь Клавдия торжествовал. Наконец-то ему выпал случай отомстить всем врагам: и сенаторам, пренебрежительно отзывавшимся о нем, и приверженцам Мессалины, готовым свидетельствовать о его пособничестве императрице.

Опасаясь, что Клавдий простит Мессалину, Нарцисс именем государя поспешно вершил суд и расправу во дворце на Палатине. Многие в тот день сложили головы. Последним погиб Гай Силий, не оказавший, впрочем, сопротивления и даже слова не произнесший в свое оправдание.

Не прося у Клавдия помощи, Нарцисс уничтожил всех заговорщиков. Осталась одна только Мессалина. Призвав к себе верного слугу, секретарь передал ему подделанный приказ императора казнить Мессалину.

Было прохладное утро, влажный туман еще окутывал сад, когда Домиция Лепида и Мессалина вышли на прогулку. В последнее время мать и дочь снова сблизились. Мессалина изменилась, она вновь стала ласковой и кроткой. В порыве нежности молодая женщина обняла мать.

Топот, вдруг раздавшийся за оградой, вселил надежду в сердце Мессалины. Она подумал, что Клавдий призвал ее к себе. Но ворвавшиеся в сад преторианцы вели себя крайне непочтительно, а их центурион молча протянул своей недавней повелительнице остро заточенный кинжал.

Смертельно побледнев, Мессалина в панике отступила назад, ища спасения у матери.

— Возьми кинжал, — прошептала Домиция на ухо дочери. — Ты должна сделать это сама…

Мессалина, подчинившись, взяла острый клинок, но не смогла вонзить его себе в грудь.

— Это не больно, — обняв Мессалину, тихо сказала Домиция. — Ты ничего не почувствуешь…

Но Мессалина слишком любила жизнь, чтобы проститься с ней столь скоро. Она сделала еще одну отчаянную попытку, но дрогнувшая рука не удержала кинжал — лезвие, расцарапав ей грудь, со звоном упало на камни садовой дорожки…

Тогда, блеснув в лучах восходящего солнца, короткий меч центуриона молниеносно погрузился в сердце Мессалины, и молодая женщина со стоном упала в объятия матери.

Клавдий не отдавал приказа о казни жены, но весть о ее кончине воспринял спокойно. Недавно он побывал в доме Гая Силия на Пинции. Знакомая роскошная вилла, окруженная Лукулловыми садами (гордость Валерия Азиатика, старинного друга Клавдия), пробудила многие воспоминания. И Клавдий разрыдался, как ребенок, увидев собственную мебель и даже личные свои вещи, украшавшие дом изменника Силия. С тех пор он больше не говорил о Мессалине.

Несколько месяцев спустя Клавдий объявил, что утомлен воздержанием и желает взять в супруги самую благородную женщину Рима — собственную племянницу Агриппину, сына которой — Нерона — он давно усыновил.

— Агриппина красивая, умная женщина, — сказал цезарь. — Опыт горькой юности и двух прежних браков научил ее многому. Надеюсь, что она станет Британнику хорошей мачехой. Мой мальчик нуждается в материнской ласке.

Правда, для этого брака требовалось издать новый закон, допускающий кровосмешение, но сенат пошел на это с готовностью, и многие сенаторы, как если бы у них не было иных забот, едва ли не на коленях умоляли Клавдия нарушить злосчастный обет и вновь жениться для блага государства.

Вскоре император нашел утешение в объятиях Агриппины, и с этих пор словно свежий ветер повеял над Римом. Никто больше не пытался перещеголять друг друга в распутстве, так что нравы улучшились и заметно смягчились. Агриппина велела доставить ей списки всех римских всадников и сенаторов и безжалостно исключила из них имена тех, кто славился безнравственностью или в чем-нибудь особо провинился. Клавдий, давно уже исполнявший обременительную для него должность цензора, благодарно принимал советы своей умной, искушенной в политике жены. Под влиянием Агриппины он воспрял духом и даже решил заняться государственными делами, в чем ему, как всегда, помогали верные Нарцисс и Паллант.

2. ИЗАБЕЛЛА, КОРОЛЕВА АНГЛИИ

В 1199 году в Валенсии, при дворе короля Кастилии, жили две прелестные маленькие принцессы — Уррака и Бланка. Девочки скучали в мрачном замке, а единственным их развлечением были песни и рассказы заезжих менестрелей о страшной резне, учиненной маврами, занимавшими в те времена Гренаду, Кордову, Севилью и крепость Гибралтар, которую неверные называли Джаб-эль-Тарик.

Наслушавшись ужасных историй, принцессы по ночам дрожали от страха и горячо молили Господа о том, чтобы Он покарал и изгнал из Испании кровожадных мавров. Такое времяпрепровождение нельзя было назвать ни беззаботным, ни приятным, однако в самой Валенсии ничего страшного, к счастью, не происходило: часы, дни и месяцы текли медленно, и девочки тосковали.

И вот однажды ненастным зимним днем в Кастилию приехала Элеонора Аквитанская — мать английского короля и бабушка принцесс — и своим появлением вызвала переполох в замке. Старой королеве было уже восемьдесят, но, несмотря на преклонный возраст, она сочла необходимым повидаться со своим зятем Альфонсом VIII Кастильским, дабы обсудить с ним дело государственной важности.

— Как вам, возможно, известно, — едва ли не с порога заявила королева, — мой сын Иоанн, недавно занявший престол незабвенного Ричарда, хочет подписать мирный договор с Филиппом Августом. Было бы неплохо скрепить этот союз еще и брачными узами, выдав замуж за Людовика Французского2 одну из ваших дочерей.

Сначала Альфонс Кастильский, которого приезд тещи застал врасплох, несколько удивился той беззастенчивости, с какой английский монарх распоряжался судьбой своих племянниц, но, сообразив, что в один прекрасный день он, Альфонс, может стать свекром французского короля, согласно кивнул.

— И на которой же из моих дочерей принц решил жениться? — спросил он пожилую даму.

— Принц ничего решать не может, — резко ответила Элеонора, недовольная несообразительностью зятя. — Ему всего двенадцать лет, и за него все решения принимает отец.

— Ну да, разумеется, — поспешно согласился Альфонс и тут же задумчиво произнес, украдкой поглядывая на тещу: — Значит, об этом надо спросить короля Франции, не так ли?

— Совершенно верно, сын мой. Поскорее шлите гонцов в Париж, — сказала Элеонора и наконец улыбнулась покладистому Альфонсу.

Вскоре в Валенсию прибыли послы французского монарха, получившие приказ доставить в Париж ту из принцесс, которая покажется им более привлекательной. Французам сразу понравилась старшая из сестер, и они уже готовились объявить, что Филипп Август остановил свой выбор именно на ней, когда Альфонс VIII торжественно произнес:

— Принцесса Уррака!

Услышав столь странное имя, послы смутились и повернулись ко второй девочке.

— Принцесса Бланка! — представил Альфонс свою младшую дочь.

Французы облегченно вздохнули.

— Ваша старшая дочь очаровательна, однако королеву Франции так звать не могут. Поэтому мы имеем честь просить у вас, Ваше Величество, руки вашей дочери Бланки для нашего принца Людовика.

В марте 1200 года Бланка простилась с сестрой и родителями и вместе с бабушкой отправилась во Францию. Но едва они прибыли в Бордо, как старая королева внезапно объявила внучке о своем горячем желании уйти в монастырь. Оставив принцессу на попечение архиепископа Эли де Мальмора, она поселилась в аббатстве Фонтевро, где покоились останки ее возлюбленного сына Ричарда Львиное Сердце.

В мае Бланка наконец приехала в Нормандию и в одном из замков, построенных на берегу Сены, встретилась со своим дядюшкой Иоанном Безземельным. Отрядив гонца к Филиппу Августу и Людовику на противоположный берег реки, Иоанн сообщил им о прибытии принцессы.

На следующий день, двадцатого мая, в шатре, установленном в поле, оба монарха должны были скрепить подписями и печатями мирный договор между Францией и Англией.

— Женившись на принцессе Бланке, ваш сын станет моим племянником, — проговорил Иоанн, — и я обещаю вам, Филипп, передать Людовику все мои владения на континенте, если бог откажет мне в наследнике. Англия и Франция должны жить в мире.

— Никогда больше мы не должны воевать, — согласился Филипп Август, и оба государя подписали договор.

Однако долгожданную свадьбу на некоторое время пришлось отложить. Принца и принцессу было попросту некому венчать, потому что Папа Иннокентий III, разгневанный тем, что во французском замке Этамп уже много лет безвинно томилась королева Ингеборга, наложил на Францию интердикт и во всем королевстве запретил священникам совершать любые религиозные обряды. Принцу Людовику предложили отправиться в Англию, где он мог бы без всяких помех жениться на Бланке, однако предложение это показалось Филиппу Августу весьма подозрительным. И все же он согласился отпустить сына, но с одним условием: чтобы до возвращения молодых Иоанн Безземельный оставался во Франции.

Короля Англии не оскорбило столь явное недоверие, и он с удовольствием принял «приглашение» Филиппа Августа, тем более что вовсе не собирался уезжать в Англию.

Дело в том, что Иоанну нравилось жить на континенте. Через три месяца после своей коронации, которая состоялась двадцать седьмого мая 1199 года, он пересек море и провел осень и зиму в благословенной Аквитании.

Иоанн давно правил Англией — еще с тех пор, как Ричард Львиное Сердце (бравый рыцарь и хороший трубадур, но никудышный монарх) оставил его регентом, отправляясь в 1190 году в крестовый поход в Святую землю. Прозванный Безземельным, Иоанн вступил на престол спустя полгода после смерти Ричарда, сраженного стрелой у стен замка Шалю. Поговаривали, что Ричард осаждал этот французский замок, желая отомстить королю Филиппу Августу за свое пленение в Германии. Умирая, он назвал новым королем Англии Иоанна, обойдя старшего брата и его юного наследника Артура Бретонского. Таким образом Ричард оставил Безземельному в наследство не только английское государство, но и неизбежные династические распри.

Новый год и новый век Иоанн встретил в Бордо. Там он предавался увеселениям, которые устраивал для своего сюзерена один из его могущественных вассалов — Эймар Тайфер, граф Ангулемский.

Весной граф собирался выдать замуж за Гуго Лузиньянского, графа де ла Марша, тоже бывшего вассалом английского короля, свою единственную дочь Изабеллу. Иоанн дал слово присутствовать на торжествах и даже обещал лично повести невесту к алтарю.

Эймар Тайфер любил роскошь и очень гордился своим богатством, своим городом и красотой своей дочери. Пятнадцатилетняя Изабелла и впрямь была чудо как хороша — живая, грациозная, с огромными зелеными глазами. Но все ее достоинства с лихвой перекрывались одним недостатком: юная красавица буквально источала надменность.

Годом раньше из многочисленных поклонников она сама выбрала себе в женихи Гуго Лузиньянского. Благородного происхождения, богатый и привлекательный — под стать невесте, — молодой человек был, согласно всеобщему убеждению, прямым потомком феи Мелюзины, а также наследником иерусалимских королей, что весьма льстило дочери графа Ангулемского. А поскольку Гуго к тому же нравился всем дамам в Аквитании, Изабелла тоже в него влюбилась.

Казалось бы, юная невеста должна была с замиранием сердца ждать бракосочетания, но за год многое изменилось, и Изабелла больше не стремилась стать женой Гуго. Да, она была им увлечена, но увлечение прошло, как только бароны Аквитании, выступив против короля Ричарда, потерпели первое поражение. Верный себе английский монарх — за жестокость прозванный Львиное Сердце, — прибыл в Ангулем, собираясь сурово покарать бунтарей. Многие головы упали бы с плеч, если бы не вмешательство Филиппа II Августа, пригрозившего Плантагенету немедленной расправой. Ричард, хотя и разгневался, был вынужден уступить и согласиться на переговоры. Однако они не состоялись, ибо английский король погиб.

Аквитанские бароны вздохнули с облегчением, но Изабелла почувствовала себя униженной. Гуго Лузиньянский и ее отец потерпели постыдное поражение и теперь жизнью своей и всем своим достоянием обязаны были французскому королю. Гордая девушка стала относиться к жениху с еле скрываемым презрением, и ее не могло утешить даже обещание нового короля Англии почтить свадьбу своим присутствием.

Первая встреча с Иоанном сильно разочаровала Изабеллу. Дочь графа Ангулемского надеялась увидеть копию Ричарда Львиное Сердце, красоту и отвагу которого воспевали менестрели, а перед ней предстал тридцатичетырехлетний толстяк с заурядной внешностью. Глаза у него бегали, а губы кривились в неприятной улыбке. Вдобавок оказалось, что при ходьбе он виляет бедрами, а Изабелла этого не выносила.

Однако корона красит любого, и девушка решила не замечать недостатков короля. Она даже была бы готова вовсе забыть о них, если бы не присутствие ревнивого Гуго, постоянно напоминавшего, что он — ее жених. Молодой граф волновался, поскольку знал, что незадолго до поездки на континент Иоанн развелся с женой, Гадвизой Глочестерской, и в надежде пополнить казну подыскивал себе невесту побогаче.

Встреча Иоанна с Изабеллой протекала согласно канонам придворной галантности, изобретенной Элеонорой Аквитанской еще до того, как она стала английской королевой.

Изабелла, присев в глубоком реверансе, склонила головку — словно цветок, поникший от жгучих лучей солнца; Иоанн же, пораженный ее красотой, на время лишился даpa речи. Придя в себя, он приветствовал девушку, вспомнив все правила кодекса любви, придуманного его матерью для салона в Пуатье3.

За трапезой, сидя бок о бок с Изабеллой, Иоанн был сама любезность, чего жених не замечать не мог. Гуго сидел подавленный, озабоченно грызя ногти, но терпение его вскоре иссякло. Вскочив из-за стола, он напомнил девушке, что ее будущий супруг — он, Гуго Лузиньянский…

— Разве, будучи невестой, девушка должна проявлять непочтительность к другим мужчинам, тем более к самому королю? — ответила жениху Изабелла словами из кодекса любви. — Если вы столь ревнивы, вам следует жениться на уродине…

Через несколько дней Иоанн уехал на переговоры с Филиппом Августом. Переговоры эти окончились весьма удачно: был подписан мирный договор, скрепленный браком Людовика Французского и Бланки Кастильской, племянницы английского короля.

И вот уже Иоанн спешит обратно в Ангулем, чтобы, выполняя обещание, данное графу Тайферу, повести к алтарю его дочь.

Ранним утром из домов, украшенных разноцветными флажками и гербами графов Ангулемских и Лузиньянских, высыпали горожане. Все они направлялись к белому, недавно построенному собору святого Петра. Стражники, вытянувшись цепью, сдерживали напор толпы. Солнечные лучи, проникая внутрь храма сквозь каменное кружево главной розетки, усиливали свет сотен свечей, создавая золотистый фон для фигур священников, застывших на пороге собора.

Когда в конце улицы появился конный кортеж, раздались приветственные крики и здравицы. Так горожане встречали графа Эймара, его красавицу дочь и короля Иоанна, оказавшего своему вассалу великую честь. Мало кто обращал внимание на Гуго Лузиньянского. Лишь давние поклонницы глядели ему вслед, сожалея, что не они оказались на месте невесты…

У лестницы, ведущей к дверям собора, всадники спешились, и Иоанн, взяв невесту за руку, стал медленно подниматься по усыпанным цветами каменным ступеням. Под торжественные звуки органа и громкие песнопения они вступили под своды храма.

Рука девушки дрогнула в королевской длани. Ничего не видя вокруг, Изабелла думала о короле. Она чувствовала себя королевой. Как же ей хотелось, чтобы путь к алтарю растянулся на многие лье! Какая жалость, что она опрометчиво обручилась с Гуго до того, как повстречалась с Иоанном!

Словно отвечая на безмолвную мольбу Изабеллы, Иоанн, остановившись у алтаря, не пожелал отпускать ее руку. В первый и последний раз в жизни он проявил настоящую решительность. Епископ с трудом поверил своим ушам, когда прозвучало повелительное:

— Объявляю о своей воле немедленно взять в жены сию юную девицу!

Поднявшийся шум заглушил ответ растерянного прелата. Граф Эймар застыл в недоумении, а Гуго, побагровев от гнева, бросился на соперника. К счастью, его вовремя остановили ангулемцы, и кулак жениха не нанес оскорбления Его Величеству.

Иоанн, не преминув напомнить, что вассалы обязаны беспрекословно повиноваться своему сюзерену и быть благодарными за оказанное им высочайшее благоволение, преклонил колени, заставляя Изабеллу сделать то же самое.

А что же она? Юную невесту такой поворот событий нимало не удручил, напротив, она попросила отца не прекословить королю, а несостоявшемуся мужу посоветовала смириться с поражением.

Гуго, в бешенстве проклиная венценосного разлучника, выбежал из храма.

Епископу пришлось обвенчать Иоанна Безземельного, короля Английского, и Изабеллу Ангулемскую, уже стоявших на коленях у алтаря.

Сразу после церемонии Иоанн в сопровождении немногочисленной свиты вместе с юной женой сел на коня и поспешно покинул Ангулем. Смельчаком он никогда не был и теперь не желал рисковать жизнью, полагая, что оскорбленный жених, горя жаждой мести, может призвать своих рыцарей к оружию.

Пышной свадебной трапезой пришлось пренебречь. Изабелла и ее супруг, глотая дорожную пыль, торопились в Шинон, где и провели брачную ночь.

Ах, эта желанная ночь! По крайней мере, такой она была для короля Иоанна; Изабелла же, оказавшись в объятиях малознакомого тучного мужчины, вдруг с сожалением подумала о прекрасном Гуго.

Сначала в Шиноне, потом в Нормандии и, наконец, в Вестминстере и Виндзоре она считала дни, с нетерпением ожидая завершения затянувшегося медового месяца. Супружество разочаровало ее. Сутками напролет Изабелла томилась взаперти, ибо король не разрешал ей выходить из опочивальни даже тогда, когда восполнял едой силы, истраченные в постели.

Однако Иоанн не мог полностью отказаться от своих монарших обязанностей, посему время от времени Изабелла все же стала покидать свои покои, дабы сопровождать супруга в поездках по стране. Ревнивый и злобный Иоанн ни на мгновение не оставлял жену одну и любого, на ком Изабелла остановила взгляд, немедленно предавал мучительной смерти. Молодая женщина, жалея придворных красавцев, опускала очи долу, опасаясь навлечь на них беду.

Иоанн так усердствовал в исполнении своих супружеских обязанностей, что к октябрю, когда голову Изабеллы наконец увенчала вожделенная корона, она мечтала лишь о покое.

Молодая королева уже поняла, что жестокий, лживый и слабохарактерный Иоанн был самым обыкновенным тираном. В довершение всего он оказался трусом. От всех жизненных невзгод он искал забвения в объятиях жены…

Тем временем из Ангулема приходили неутешительные вести. Возглавив мятеж баронов в Пуату, Гуго Лузиньянский предал своего сюзерена. Отвергнутый жених намеревался завоевать английские владения на континенте и присоединить их к французской короне. Однако благодаря мужеству и самоотверженности войск Иоанна этого не произошло, хотя Гуго, разбитый, но не усмиренный, призвал на подмогу Филиппа Августа.

Давняя вражда вновь разгоралась, словно и не было мирного договора между Францией и Англией. Вдруг вспомнив о том, что Иоанн, герцог Нормандский, вступив на английский престол, не принес вассальной присяги своему французскому повелителю, Филипп Август вызвал его на суд пэров Франции. Иоанн не подчинился, несмотря на уговоры Изабеллы, твердившей, что Филиппу следует объявить войну, а взбунтовавшихся баронов — примерно наказать. Но ее супруг наотрез отказывался переплыть Ла-Манш, поскольку не питал иллюзий насчет своих полководческих талантов. К тому же он ненавидел походную жизнь.

— Лучше подождем, радость моя, — сказал он жене. — Говорят, что Гуго Лузиньянский собрался жениться, а это значит, что спокойствие воцарится само собой…

— Как это — собрался жениться?! — вознегодовала Изабелла, которую странным образом потрясла неожиданная новость.

— Давно пора, — презрительно заметил Иоанн, бросив на жену ревнивый взгляд.

Изабелла нахмурила брови. Она не допускала и мысли о том, что ее можно забыть и уже тем более на кого-то променять. Молодая женщина искренне считала, что мужчина, которого она хоть на мгновение одарила своей благосклонностью, обязан вечно хранить ей верность. Она, словно бы забыв, что бросила жениха у алтаря, долгими бессонными ночами представляла, как безутешный Гуго с крепостной стены своего замка с тоской глядит в сторону далекой Англии…

— Какая наглость! — воскликнула Изабелла, неукротимое воображение которой рисовало теперь совсем иную картину: Гуго, обнимая прелестную девушку, с улыбкой клянется ей в вечной любви… В то время как она, Изабелла, вынуждена день за днем терпеть домогательства опостылевшего мужа! Тут красавица вдруг спохватилась, вспомнив о стоявшем рядом супруге. — Невероятная наглость! — повторила она с не меньшим пылом и добавила: — Как он посмел бунтовать против своего короля!

Отношения с Францией все больше обострялись. Иоанн опять отказался явиться на суд пэров, особо вознегодовавших после убийства Артура Бретонского, племянника Филиппа Августа. В смерти этого молодого человека, заявившего о своих правах на английский престол, обвинили Иоанна. Но даже весть о том, что Филипп получил из рук аббата в Сен-Дени орифламму, чтобы идти на Англию войной, не заставила Плантагенета покинуть Лондон.

Вскоре было получено известие, которого и следовало ожидать: Капетинг лишил английского короля его владений на севере Франции. В 1204 году с падением Шато-Гайара, крепости, любовно возведенной Ричардом Львиное Сердце, пала вся Нормандия.

Про мирный договор, заключенный благодаря усилиям Элеоноры Аквитанской, давно позабыли, и даже две невесты, ее стараниями ставшие королевами в двух враждующих государствах, ни разу не вспомнили о нем. А тем временем старая королева в возрасте восьмидесяти двух лет скончалась в Фонтевро и навечно упокоилась под величественными сводами старинной обители рядом со своим возлюбленным сыном Ричардом Львиное Сердце. Теперь некому было ратовать за мир.

Изабелла негодовала.

— Вы не король! — с презрением бросила она в лицо мужу. — И даже не мужчина!

Но Иоанн только потянулся и зевнул.

— Что вам за дело до земель, которые Филипп рано или поздно все равно бы отвоевал? Разве без них у вас мало владений? — спросил он.

Такого малодушия Изабелла стерпеть не смогла. Обладая отвагой мужчины, она рвалась в бой. И для начала заперлась в своей спальне. Однако это нисколько не помогло: вместо того, чтобы объявить войну Франции, Иоанн занялся дверью, которую отказывались для него открыть.

Каждый вечер он умолял, требовал и даже угрожал взломать злосчастную дверь, но неизменно слышал в ответ:

— Перед лицом Всевышнего я поклялась жить в чистоте, пока супруг мой мечом не завоюет земли Филиппа Французского. Если же муж силой заставит меня изменить обету, я наложу на себя руки…

Так говорила Изабелла, втайне уже решившая отгородиться от Иоанна более надежной преградой, чем несколько дубовых досок. Вскоре она покинула замок, по веревочной лестнице спустившись из окна своей опочивальни, и с несколькими верными людьми отплыла во Францию. Мужу она сообщила, что, оскорбленная его бездействием, уезжает к отцу в Ангулем и будет жить в Бордо.

В родном доме Изабелла почувствовала себя счастливой: наконец-то она обрела свободу! К тому же королева прекрасно знала, что за годы замужества она ничуть не подурнела, а, напротив, родив двоих детей, обрела приятную округлость форм. Молодые люди в Ангулеме, как и прежде, теряли из-за нее головы. Самым настойчивым из них оказался Жоффруа де Ронкон, когда-то уже предлагавший Красавице свое сердце.

Молодой и красивый Жоффруа блистал отвагой, и Изабелла, недолго думая, упала в его объятия. С ним она познала прелесть измены и поняла, какую ошибку совершила, храня верность Иоанну.

Однако Жоффруа быстро наскучил Изабелле, и молодая женщина обратила свой взор на других мужчин. На какое-то время предметом ее вожделений стал поэт по имени Савари де Молеон… Вскоре его место занял следующий любовник…

Но одно дело — изменять Иоанну, и совсем другое — расстаться с ним навсегда. Английская корона не утратила для Изабеллы своей притягательности, поэтому стоило королю явиться в Бордо и призвать к себе супругу, как Изабелла, мгновенно позабыв о всех своих увлечениях, поспешила к мужу, заставив его прождать всего две недели.

Напрасно Эймар Тайфер, беспокоясь за дочь, пытался удержать ее от столь опасного шага. Он ошибался, а Изабелла оказалась правой: ей ничто не угрожало.

Иоанн, уже не чаявший увидеть жену, встретил ее с превеликой радостью.

— Прости меня, любовь моя, — прошептал он. — Я был не прав.

Изабелла великодушно простила его и впустила в свою спальню. Иоанн был на седьмом небе от счастья, и про Филиппа Августа на время забыли…

Новый медовый месяц венценосные супруги продолжили в Англии. Казалось, ничто больше не может помешать их счастью.

Однако время меняет людей, и Изабелла, в первые годы замужества покорная и тихая, теперь не собиралась отказывать себе в удовольствиях, к которым привыкла в Ангулеме. В отчем доме она поняла, что значит властвовать над мужчинами, и научилась пользоваться этой властью, даже злоупотреблять ею.

В Англии, среди тех, кто осмеливался ухаживать за нею, Изабелла выбрала графа Ковентри — красивого и обаятельного молодого человека, который вскоре оказался в ее постели. В своем алькове она теперь была безраздельной хозяйкой: Иоанну дозволялось посещать жену, только когда она сама этого желала. Опасаясь, что любимая королева снова сбежит к отцу, Иоанн сделал вид, что смирился со столь необычным требованием супруги. Но он вовсе не был глупцом. Ревнивый и недоверчивый английский монарх давно заподозрил неладное. Его насторожила внезапная потребность Изабеллы в уединении, и Иоанн распорядился следить за женой. Вскоре выяснилось, что в маленький замок в окрестностях Лондона, который в свое время Иоанн подарил супруге и который королева частенько посещала, исправно наведывается молодой граф Ковентри. Его визиты всегда совпадали с присутствием в замке Изабеллы. Других доказательств измены Иоанну не потребовалось…

Однажды вечером королева обнаружила над своим ложем красавца Ковентри — связанного по рукам и ногам, задушенного, подвешенного вместо балдахина. Королева поспешно покинула некогда уютную загородную резиденцию и вернулась в Лондон, опасаясь и за свою жизнь.

Однако король, удовлетворившись суровым предостережением, не позволил себе ни единого упрека, да и Изабелла ни словом не обмолвилась о страшной находке в своей опочивальне. Молодой граф исчез, и вскоре все о нем забыли…

Но с тех пор супруги повели друг с другом странную войну: стоило Изабелле подыскать себе нового любовника, как его постигала участь графа Ковентри. Так было с молодым трубадуром из Гиени, так было с неким красавцем-рыцарем…

По мнению Иоанна, он нашел замечательный способ одновременно выказать супруге как свою осведомленность в ее делах, так и свое неодобрение. Упрекать ее вслух он не смел: любовь замыкала ему уста.

После смерти очередного воздыхателя Изабелла на время сдалась и подарила мужу третьего ребенка, искренне сожалея о том, что нельзя переложить на Иоанна тяготы вынашивания и родов еще одного отпрыска королевской фамилии.

Семейные дрязги отнюдь не способствовали процветанию Англии. Слежка за женой лишала короля покоя и отнимала время, столь необходимое для правления страной.

На несчастных подданных английского монарха одна за другой обрушивались беды. В июне 1214 года в битве под Бувином англичане потерпели поражение, причем постыдное, ибо войска Иоанна, выступившего наконец против Филиппа Августа в коалиции с Оттоном Брюнсвиком, императором Священной Римской империи, многократно превосходили силы французов. Оскорбленные английские бароны принудили Иоанна подписать Великую Хартию вольностей, а Папа Иннокентий III пригрозил низложить бездарного монарха. Бароны даже заявили, что не желают больше подчиняться Иоанну Безземельному, и предложили корону Плантагенетов французскому государю. Филипп Август согласился взойти на английский престол и послал свои войска в Англию, но папский легат в Париже, кардинал Гулон, посоветовал ему не вмешиваться в чужие дела. Опасаясь осложнений в отношениях с Римом (а Филиппу Августу было чего опасаться, поскольку сам он пережил отлучение от церкви, а на его королевство была наложена епитимья), французский монарх внял увещеваниям папского посла. Однако принц Людовик, наследник престола, не поддержал отца.

— Ваше Величество, — сказал он, — английская корона по праву принадлежит мне. Разве вы забыли, что супруга моя Бланка — внучка королевы Элеоноры и дочь родной сестры короля Иоанна — может наследовать английский престол? Я же не вправе отвергать королевство, составляющее приданое моей жены…

И двадцатого мая Людовик с флотом в шестьсот кораблей покинул Кале, устремившись к Дувру. Второго июня принц уже был в Лондоне.

Жители английской столицы восторженно встретили Людовика, а бароны в Вестминстерском аббатстве торжественно поклялись ему в верности. Приняв присягу, принц обосновался во дворце, считая себя полноправным властелином Англии.

Иоанн, вынужденный покинуть свою столицу, кипел от злобы. С ним случались нервные припадки, которые приближенные приняли за первые признаки сумасшествия. Но то был лишь бессильный гнев трусливого короля.

Изабелла чувствовала себя униженной и оскорбленной. Муж вызывал у нее одно лишь омерзение. Опасаясь за свою жизнь, он пустился в бегство, принуждая жену следовать за ним по всей стране. Возмущению Изабеллы не было предела, а тут еще король в спешке потерял свою золотую корону, утонувшую в болотах графства Линкольн. В наказание Изабелла немедленно закрыла перед ним двери своей спальни, и Иоанн, дабы утешиться, стал есть и пить за четверых.

Путешествуя по стране. Изабелла собирала сторонников, готовых поддержать ее в борьбе за английский престол. При одной мысли о том, что английскую корону — если ее удастся найти! — наденет француз, ей становилось дурно. Разве она не подарила англичанам наследника престола? Однако при живом муже ей было трудно уговорить баронов поддержать наследного принца Генриха…

И тут, словно осознав, что он больше никому не нужен, Иоанн Безземельный внезапно скончался. Семнадцатого октября 1216 года он съел на ужин густой навар из персиков, замоченных в вине и сидре; ночью у него начались колики, и наутро он умер. Впрочем, поговаривали, что короля отравили…

Десятилетнего Генриха привезли в Глочестер, где его немедленно короновал папский нунций.

У английских баронов не было причин ненавидеть ребенка, более того, они рассчитывали воспользоваться малолетством монарха, поэтому Людовика Французского поспешно покинули те, кто пригласил его в Англию и присягал ему на верность.

Однако Людовик, вместо того чтобы внять голосу разума и вернуться во Францию, решил защищать свои права на английский престол. Отстаивать корону помогала мужу Бланка. Она собрала флот, который под предводительством Евстахия Монаха, знаменитого пирата, выплыл из Кале, направляясь к английским берегам. Но на этот раз счастье изменило пирату: в морском бою он потерпел поражение, и Людовик был вынужден вернуться во Францию, потеряв надежду воцариться в Англии. Вскоре, однако, судьба подарила ему французскую корону, ибо в июне 1223 года скончался Филипп Август. Через несколько дней в Реймсе состоялась коронация Людовика VIII и Бланки Кастильской.

А Изабелла? Она стала королевой-матерью, но в Англии у нее не было сторонников, и спустя три года после смерти супруга Изабелла вернулась в родной Ангулем. Узнав, что Гуго Лузиньянский тоже овдовел, она решила наконец осчастливить бывшего жениха. Но судьба к Гуго не благоволила, и счастья с Изабеллой он не нашел. Ему пришлось смириться с тем, что женился он на властной и непредсказуемой женщине, которая относилась к мужу как к слуге.

Время шло. Людовик VIII скончался, и на французский престол взошел новый государь — Людовик IX, в будущем прозванный Святым.

Опасаясь потерять власть, Бланка Кастильская сама подыскала юному сыну супругу — принцессу Прованскую Маргариту, которую Людовик полюбил всем сердцем. И вскоре опасения Бланки стали сбываться: Маргарита пожелала править вместе со своим супругом.

Тем временем сестра Маргариты, Элеонора Прованская, стала невесткой королевы Изабеллы, выйдя замуж за Генриха III. Умная и властолюбивая Элеонора имела огромное влияние на своего супруга, интересовалась всеми делами королевства, принимала важные решения и давала ценные советы сановникам и министрам. О своих успехах она писала Маргарите.

Восхищаясь сестрой и немного завидуя ей, молодая французская королева пыталась играть активную роль в политике страны и втайне от свекрови часто принимала английских послов, а также самостоятельно решала кое-какие вопросы.

Обе королевы-матери, Бланка Кастильская и Изабелла Ангулемская, судьбы которых столь странно и причудливо сплелись, не без сопротивления, но все же были вынуждены уступить место молодым.

Франция, в течение многих лет раздираемая войнами, переживала расцвет. Развивались ремесла, торговля и сельское хозяйство, везде царили порядок и закон, дороги стали безопасными, а королевские финансисты так хорошо вели дела, что Людовик IX мог уменьшать и даже отменять налоги.

Увы, благополучие страны вскоре пошатнулось, и случилось это по вине Изабеллы Ангулемской.

В июне 1241 года Людовик подарил своему брату Альфонсу, к тому времени достигшему совершеннолетия, Рыцарский орден и вручил акт о владении графством Пуатье. Событие это отмечалось весьма пышно, а когда празднества подошли к концу, король с Альфонсом прибыли в Пуатье, чтобы аквитанские вассалы поклялись в верности королевскому брату.

Среди давших клятву верности был и Гуго Лузиньянский, граф де ла Марш, не подозревавший о том, скольких неприятностей будет ему стоить этот вассальный поклон.

Изабелла Ангулемская встретила супруга градом упреков.

— Как вы посмели присягать на верность какому-то принцу, если Пуатье — моя вотчина?! — сердилась на мужа завистливая и властолюбивая женщина. — Разве вы забыли, что я не просто графиня Ангулемская, но прежде всего королева Английская, мать правящего Англией государя?! И никому никогда я не стану подчиняться!

Гуго, поддавшийся ее наущениям, собрав отряд, вернулся в Пуатье и объявил Людовику, что отказывается от присяги и готов сражаться за свои права. Поскольку короля сопровождала небольшая свита, он счел разумным не противоречить Лузиньяну и вместе с графом отправился в его владения. После двух дней переговоров, ознакомившись с требованиями Гуго, Людовик согласился принять условия графа де ла Марша.

Довольный победой, Гуго вернулся к жене, но застал супругу в ярости. Она явилась в покои, которые недавно занимал французский король, приказала вытащить из сундуков все одежды и посуду, а из покоев — мебель, словно хотела изгнать из города даже дух королевского присутствия, и отправила все это в Ангулем.

Огорченный и озадаченный граф, ничего не понимая, с опаской взирал на супругу.

— Дорогая, объясните, в чем дело? — тихо спросил он.

— Выйдите вон, — завопила в ответ Изабелла. — Подлый, ничтожный человек, вы так и не поняли, что вас лишили наследства?! Оставьте меня, я не желаю вас видеть!

И рассерженная Изабелла уехала в Ангулем.

Прошло дней пять, графиня не возвращалась, и обеспокоенный граф поспешил в Ангулем. Но своенравная Изабелла запретила пускать мужа в замок, и целых три дня Гуго гостил у тамплиеров. Наконец один из монахов устроил ему встречу с женой.

— Дорогая, — нежно обратился Гуго к Изабелле, — я ничего не понимаю. Скажите, почему вы столь глубоко возненавидели Людовика?

— Разве вы забыли? — внезапно разрыдалась Изабелла, — что в Пуатье мне три дня пришлось дожидаться, пока король соизволил принять меня? А когда в конце концов меня допустили к нему, то я нашла его в спальне? Людовик сидел на одной половине ложа, а Маргарита — на другой вместе с графиней Шартрской, которой она все время что-то шептала на ухо. Они не поднялись, когда я вошла, и даже не предложили мне сесть! Мне! Английской королеве! Они смертельно оскорбили меня! Я… Я не могу больше говорить об этом, мне слишком больно и обидно… Они унизили меня! Надеюсь, господь накажет их за мои страдания!

Напрасно Гуго старался объяснить жене, что Людовик пошел на уступки, удовлетворив все требования его, графа де ла Марша. Изабелла стояла на своем и упорно призывала мужа взбунтоваться. Она очень кстати вспомнила о старом испытанном средстве — запираться в опочивальне и оттуда выдвигать свои условия.

— Вы должны объявить королю войну, — требовала Изабелла, не открывая двери. — И немедленно!

Гуго, послушный воле жены, возглавил лигу баронов, недовольных правлением Людовика. Созвав рыцарей, граф де ла Марш отправился в Пуатье и, представ перед графом Альфонсом, заявил:

— Я не признаю вас своим сюзереном и отказываюсь от принесенной присяги.

Под изумленными взглядами рыцарей, которые присутствовали при этой сцене, Гуго развернулся на каблуках и покинул замок.

Итак, война, которой желала Изабелла, вскоре началась. Обещавшие содействие англичане высадились в Руане. Кровопролитные сражения следовали одно за другим, и в конце концов войска Людовика одержали победу.

Обезумевшая от ярости Изабелла подослала к Людовику убийц, снабдив их ядом. Но заговор раскрыли, и спустя несколько недель мятеж был окончательно подавлен. Английский король спешно отплыл в Англию, а Гуго с Изабеллой явились к Людовику, чтобы на коленях молить о прощении…

Прощение было им даровано, но Изабелла опять почувствовала себя оскорбленной — она считала себя королевой и королевой решила умереть. Оставив мужа, она облачилась во вдовьи одежды и отправилась в аббатство Фонтевро. Через три года она скончалась и упокоилась рядом со своей свекровью — неутомимой Элеонорой Аквитанской, с которой она никогда не встречалась.

Гуго Лузиньянский, потеряв ту, которую он боготворил, вместе с сыновьями, рожденными Изабеллой, отправился в Святую землю, чтобы принять участие в крестовом походе, объявленном Людовиком IX в июне 1248 года. Он погиб в битве под Думьятой…

А вторая королева? Что сталось с Бланкой Кастильской?

Отправляясь в крестовый поход вместе с женой, двумя братьями и отрядами рыцарей, Людовик возложил бремя королевской власти на плечи матери, провозгласив ее регентшей Франции.

Королева-мать проводила сына до аббатства Клюни. Со слезами на глазах она попрощалась с Людовиком. Никогда больше они не увидели друг друга.

Весть о кончине Бланки Кастильской застала Людовика в Яффе. Через несколько недель королевский флот покинул Палестину. Французский король после шестилетнего отсутствия возвращался домой…

3. МАРГАРИТА, ЖАННА И БЛАНКА БУРГУНДСКИЕ — ПОРОЧНЫЕ ПРИНЦЕССЫ

Ночь на четырнадцатое марта 1314 года выдалась холодная, но, несмотря на ветер, яростными порывами налетавший с реки, парижане толпами прибывали на место казни тамплиеров. На небольшом Еврейском острове посреди Сены, где обычно мирно паслись коровы и козы, палачи соорудили огромный костер, на вершине которого, привязанные к столбам, стояли осужденные — Великий магистр Ордена рыцарей-тамплиеров Жак де Молэ и приор Нормандии Жоффруа де Шарнэ.

От галереи королевского дворца костер отделяла лишь узкая протока, и ничто не мешало Филиппу Красивому, его сыновьям и членам Королевского совета наблюдать за казнью.

Филипп IV стоял у самой балюстрады. Это был высокий, широкоплечий, атлетического сложения мужчина, с белокурыми, чуть рыжеватыми, вьющимися волосами до плеч. Правильное, невозмутимо спокойное лицо государя поражало удивительной красотой, а огромные голубые глаза — неподвижным ледяным взглядом.

Жак де Молэ повернул голову к королевской галерее. Взгляды Филиппа и семидесятидвухлетнего Великого магистра скрестились, будто эти люди (одного из которых вознесло над всеми право рождения, а другого — случайности судьбы) все еще мерились силой. Они неотрывно смотрели друг на друга, и никто не знал, какие мысли, чувства и воспоминания проносились в эту минуту в головах двух заклятых врагов.

Король махнул рукой, и палач поднес пучок горящей пакли к куче хвороста, сложенного у подножия костра…

Черный дым, столбом поднявшись вверх, закрыл обоих старцев, но вскоре ветер, раздувая пламя, рассеял едкую завесу, и глазам короля, его сановников и толпе парижан открылась чуткая картина: Жоффруа де Шарнэ, приор Нормандии, весь охваченный огнем, рвался прочь от рокового столба. Он кричал от нестерпимой боли, и на его побагровевшем лице явственно проступил длинный белый рубец — давний след удара мечом, полученного в жестоком бою с неверными. Великий магистр, задыхаясь в дыму, что-то говорил своему другу, видимо, пытаясь подбодрить его, но рев пламени заглушал его слова…

Когда поленья осели, огонь взмыл вверх, и пламя охватило платье Жака де Молэ. В мгновение ока второй старец превратился в пылающий факел.

Вдруг из пламенного ада послышался устрашающий голос:

— Позор! Позор вам всем! Ибо здесь гибнут невинные!

Великий магистр, пожираемый пламенем, по-прежнему глядел на королевскую галерею. Его громовой голос внушал ужас. Толпа попятилась…

— Папа Климент! Рыцарь Гийом де Ногарэ! Король Филипп!.. Не пройдет и года, как я призову вас на суд божий, и воздастся вам справедливая кара! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!

Пророческий глас потонул в реве пламени. Еще несколько минут Великий магистр боролся со смертью, но веревки лопнули, и Жак де Молэ рухнул в бушующий огонь. И только поднятая вверх почерневшая рука с угрозой вздымалась к небесам…

Парижане, напуганные проклятием тамплиера, застыли на месте, и лишь тяжелые вздохи и шепот выражали растерянность и тревожное ожидание толпы. Люди невольно обращали взоры к галерее, где все еще стоял король и неотрывно смотрел на обуглившуюся руку, застывшую в жесте, предающем проклятию.

Сорокашестилетний, не знавший слабости король уже двадцать девять лет правил Францией. Немногословный по натуре Филипп с годами становился все молчаливее и молчаливее. Почти тридцать лет он наблюдал, как пресмыкались перед ним люди; по их походке, по глазам, по тону голоса он определял, чего они от него ждали и на что рассчитывали. Государь знал, сколь велико их тщеславие, а главное — чего каждый из них стоил. Умный, настойчивый и скрытный владыка, Филипп многими деяниями на благо королевства отметил свое царствование. И никогда король не усомнился в своей правоте, считая себя непогрешимым. Поэтому и осмелился он в завершение семилетнего судилища над Орденом тамплиеров отправить на костер, словно заурядного колдуна, самого Великого магистра.

Испугало ли короля проклятие? Вряд ли. Скорее всего Филипп думал о том, как повлияет оно на настроение парижан. Когда богатый и могущественный Орден прилюдно уничтожали, народ откровенно злорадствовал. Но страшные слова проклятия, прозвучавшего с костра, могли сказаться на отношении подданных к своему государю…

Так оно и случилось: с той ночи народ невзлюбил Филиппа Красивого. Неблагодарные французы с легкостью позабыли постоянную заботу, которую проявлял о них этот король, учредивший Генеральные штаты, отменивший крепостную зависимость селян от своих сеньоров, обуздавший знать, уравнявший в правах провинции, строивший крепости и поддерживавший мир. Зато все заговорили о том, что золотые монеты день ото дня становятся легче и стоят дороже, что бунты кончаются виселицами и что все должны беспрекословно покоряться королевской власти.

И только два человека всегда поддерживали короля в его начинаниях: Ангерран де Мариньи, коадъютор, правитель королевства, и Гийом де Ногарэ, хранитель печати, канцлер Франции. Оба они присутствовали при казни, и одного из них — Гийома де Ногарэ — проклял тамплиер.

Именно Гийом де Ногарэ, уроженец окрестностей Тулузы, вероятный последователь еретиков-катаров4, бывший королевский судья сенешальства Бокер, ставший главным вершителем правосудия королевства и одним из советников государя, некогда поднял руку на престарелого Папу Бонифация VIII, отвесив ему пощечину латной рукавицей. Он же заправлял на протяжении семи лет страшным судилищем над тамплиерами, лично проводя допросы. Бесчувствием Ногарэ мог соперничать с заправскими палачами: он ни разу даже не побледнел, слушая мольбы о пощаде и предсмертные крики истязаемых жертв.

Проклятие Жака де Молэ вызвало на его лице лишь саркастическую улыбку. Ногарэ пожал плечами: он исполнял свой долг и не усматривал за собой ни малейшей вины. Никогда еще во Франции не было столь сурового хранителя печати…

Рядом с Филиппом Красивым, Мариньи и Ногарэ на балконе дворцовой галереи стояли три королевских сына. Увы, только один из них — средний, тоже Филипп, граф Пуатье, — радовал отца. Старший же — Людовик, унаследовавший от матери корону Наварры, уже получил в народе вполне заслуженное нелестное прозвище Сварливый.

Глядя на своих сыновей, Филипп Красивый думал о законе первородства и о том, что природа не позаботилась об интересах французского престола. Ведь чего только не натворит, став королем, его старший сын Людовик!..

Лишь отдаленно напоминая внешностью отца, узкоплечий, со впалой грудью и потухшим взором, мелочный, злобный, неуравновешенный и скудный умом, наследный принц обладал тщеславием павлина, страшно гордился своей наваррской короной, не проявлял интереса ни к чему, кроме игры в лапту, и, будучи уже семь лет женатым на прелестной женщине, сумел стать отцом одного-единственного ребенка, да и то девочки. Великодушием и отзывчивостью сердца Людовик тоже не отличался. Великий магистр тамплиеров был его крестным отцом, однако принц и пальцем не пошевелил, чтобы его спасти, более того, он с нескрываемым злорадством глядел на гибель Жака де Молэ. И все же страшное проклятие рыцаря повергло его в трепет…

Филипп, граф Пуатье, прозванный за рост Длинным, был, напротив, человеком разумным и рассудительным. Обликом своим и душевными качествами он отличался от всех прочих членов королевского дома. В нем не было ни красоты и властности отца, ни тучности и запальчивости дяди Карла Валуа. Высокий, худощавый, с узким лицом, с неестественно длинными руками и ногами, Филипп говорил ясным, суховатым голосом, был скуп на жесты. Все в нем — тонкие черты лица, скромная одежда, вежливая, размеренная речь — свидетельствовало о решительном нраве, здравомыслии и о том, что голова властвует над порывами сердца.

Отец выделял его среди сыновей и сожалел, что не Филипп унаследует корону. Увы, порядок, в котором дети появляются на свет, дело не родительское, а божье.

Младший сын, Карл, граф де ла Марш, прозванный, как и отец, Красивым, был пока что всего лишь смазливым юношей с детской душой. К сожалению, ему было суждено остаться таким навсегда. Стройный блондин с нежным румянцем на щеках, он как две капли воды походил на короля в юности, однако принцу недоставало отцовской мужественности, спокойной властности. Он был подобен раковине — прекрасный снаружи, но пустой внутри. Страшная казнь привела Карла в ужас…

— Вы довольны, брат мой? — обратился к Филиппу его высочество Карл Валуа, прервав невеселые мысли государя.

— Нет, — ответил брату Филипп. — Я совершил ошибку. Прежде чем послать их на костер, я должен был приказать вырвать им язык…

И, как всегда, невозмутимый, король в сопровождении Ангеррана де Мариньи и Гийома де Ногарэ покинул галерею.

— Ну и вонища, — брезгливо морщась, сказал Людовик Наваррский. — Наконец-то и мы можем уйти отсюда…

Вздохнув с облегчением, три королевских сына поспешили к своим женам; к тому времени все трое уже были женаты.

Принцессы по праву считались первейшими красавицами королевства. Воплощение молодости и изящества, они своим появлением оживили унылую атмосферу двора, погруженного в печаль со времени смерти королевы Жанны.

С тех пор прошло уже девять лет, но ни одной женщине не удалось завоевать суровое королевское сердце. Судьбе было угодно, чтобы Филипп полюбил ту, которую из высших государственных соображений предназначили ему в супруги, — Жанну Наваррскую, графиню Шампани.

До свадьбы с Филиппом маленькая принцесса двенадцать лет жила в Венсенском замке. Она ежедневно видела своего жениха, который был старше ее на четыре года, и не скрывала своей любви к нему.

— Ты самый красивый мальчик на свете, — говорила она Филиппу, забиралась ему на колени, гладила его длинные рыжеватые кудри и осыпала лицо поцелуями.

Юная королева очаровывала всех своей обходительностью и добротой. Она подарила супругу дочь и троих сыновей, и Филипп вполне мог рассчитывать на продолжение рода…

С кончиной Жанны Наваррской король не обращал внимания на женщин, храня целомудрие. И только своим юным невесткам невозмутимый Филипп способен был подарить улыбку.

«Моим сыновьям повезло, — думал король, смотря на принцесс. — Я не только преследовал интересы короны, но и дал им прекрасных спутниц жизни».

Маргарита Бургундская, королева Наваррская, супруга Людовика, приходилась своему сварливому мужу троюродной сестрой. Она была дочерью Робера II Бургундского, одного из верных советников короля, и Агнессы Французской, младшей дочери Людовика Святого и Маргариты Прованской.

Принцессе исполнилось двадцать три года, и ее красота достигла высшего расцвета. Маленькая изящная брюнетка со смугло-золотистой кожей и огромными черными глазами, доставшимися ей в наследство от бабки-южанки, Маргарита напоминала Бланку Кастильскую и живостью характера, и любовью к музыке, живописи и нарядам, а также — не будем лукавить — любвеобильностью. У нее было восхитительное тело, и она отлично знала это. Нечастые и в большинстве своем церемониальные визиты маломощного супруга в спальню Маргариты не могли утолить чувственного аппетита молодой женщины, что, разумеется, не способствовало улучшению отношений между мужем и женой. При дворе поговаривали, что эти двое не благоволили друг к другу еще до брака, со временем же неприязнь переросла в глухую ненависть. Гордой и горячей Маргарите нужен был решительный и властный супруг, которому она могла бы повиноваться, Людовик же не отличался ни темпераментом, ни красотой, не блистал он и умом и не мог стать повелителем подобной женщины. Нетрудно вообразить, какой была их первая брачная ночь…

Бракосочетание юной пары состоялось тринадцатого сентября 1305 года в Верноне, в долине Сены, всего в пяти лье от мрачной крепости Шато-Гайар, возведенной более ста лет назад Ричардом Львиное Сердце.

Выбор места свадьбы не был случайным: Верной составлял часть приданого Агнессы Французской, отец которой, Людовик Святой, любил этот городок, где специально для него выращивали салат, и часто навещал уютный вернонский замок. В день свадьбы дочери с Робером Бургундским он подарил Верной Агнессе.

Людовик и Маргарита не задержались в Верноне, они почти сразу уехали в Париж, где оба чувствовали себя увереннее и вольготнее.

Молодые супруги уже шесть лет знали друг друга, они вместе росли, и их брачный контракт родители подписали в Лоншане еще двадцать восьмого февраля 1299 года.

Тот же Лоншанский договор определил судьбы и младших королевских сыновей. Было решено, что Филипп Пуатье возьмет в жены Жанну Бургундскую, кузину Маргариты, дочь бургундского графа Отона IV и графини Маго д'Артуа — и вместе с ней получит Франш-Конте и титул пфальцграфа Бургундского. Карлу же, младшему сыну короля, обещали малышку Бланку, младшую дочь Маго и Отона, родную сестру Жанны.

Вторую и третью свадьбы праздновали в замке Кобрей в 1307 и 1308 годах. Ту и другую — к нескрываемому удовольствию молодоженов.

Филипп Длинный, прозванный также Умным, едва ли не с первого взгляда полюбил изящную, породистую Жанну, пепельную блондинку, отличавшуюся разумным поведением, сдержанностью манер и неброскими изысканными туалетами. Жанна отвечала мужу взаимностью и родила ему пятерых детей: четырех дочерей и сына, к великому огорчению родителей умершего во младенчестве.

Красавчик Карл был без ума от своей Бланки — пухленькой, светловолосой, розовощекой и шаловливой. При золотистых волосах у Бланки были — редкие для блондинок — карие глаза. Красные полные губы обнажали в улыбке ровные белоснежные зубы.

Бланка страстно любила наряжаться и в этой своей страсти теряла чувство меры. Она обожала непомерно большие чепцы, прикалывала к воротнику, манжетам и поясу бесчисленное множество драгоценных пряжек и брошей. Платья ее были сверху донизу расшиты жемчугом и золотым позументом. Но Бланка была так мила, что ей прощали любое безрассудство. Она всегда улыбалась, всегда была довольна собой и радовала все взоры.

Три принцессы-кузины целыми днями не расставались, развлекаясь стихами менестрелей, устраивая балы и торжества по любому поводу. Их жизнь походила на бесконечный праздник.

Королю нравилась Маргарита, ее красота, улыбка и смелость, с которой старшая невестка высказывала свои суждения, и Филипп был рад, что именно она станет французской королевой.

Получив титул королевы Наваррской, Маргарита образовала собственный двор и стала пользоваться полной свободой, тем более что Филипп Красивый, приобретя у графа Амори де Неля за семь тысяч Нельский отель, пожаловал его в качестве резиденции своему старшему сыну.

Все три принцессы предпочитали дворцу на Ситэ или старому Лувру Нельский отель, который вполне мог считаться дворцом. Он состоял из двух отдельных строений: из отеля, возведенного сравнительно недавно прево Парижа, и из помнившей времена Филиппа Августа высокой зубчатой башни, поднимавшейся прямо из вод Сены. Башня эта служила кладовой и помещением для кордегардии.

В страшную ночь сожжения тамплиеров Нельская башня еще не пользовалась дурной славой. Поговаривали, правда, будто Жанна Наваррская, жена короля Филиппа, наделенная гораздо более бурным темпераментом, чем представлялось ее венценосному супругу, темными ночами встречалась там с любовниками — лодочниками с Сены и студентами, — которых приказывала утром безжалостно убивать; задушенные или с перерезанным горлом, они находили могилу на дне реки. Но это были лишь нелепые слухи, не имевшие ничего общего с действительностью, ибо королева Жанна не могла предаваться любви в чужих владениях. К тому же королева всегда предпочитала Лувру Венсенский замок, где прошло ее детство; там она и скончалась внезапно второго апреля 1304 года в возрасте тридцати двух лет, за полтора года до свадьбы своего старшего сына с Маргаритой Бургундской и за четыре года до того, как безутешный супруг ее приобрел Нельский отель вместе с башней, чтобы поселить там молодую наваррскую чету.

Маргарита начала преобразования с переустройства королевского двора, куда теперь была допущена молодежь.

Три принцессы придумали новую моду: они стали носить платья, юбки которых имели с одной стороны разрез во все бедро. При ходьбе мужскому взору внезапно открывалось гораздо больше, чем могла бы себе позволить любая благовоспитанная девица. Кавалеры, ослепленные мимолетным зрелищем, при виде икры или прекрасного бедра вздыхали, смущенно опуская глаза. Вскоре по Лувру поползла молва, что невестки короля не только красивы, но и хорошо сложены…

Жизнелюбие трех принцесс создавало в королевском дворце атмосферу легкого опьянения и неутоленных страстей. Женщины стали кокетничать с мужчинами, с удовольствием принимая комплименты.

Жены придворных, ревниво следя за своими мужьями, с нетерпением поглядывали на супругов трех бесстыдниц, но королевские сыновья хранили молчание. Один лишь государь хмурил брови в знак неодобрения, но зрелище, предлагаемое взорам неискушенных придворных, оказалось столь завлекательным, а три молоденькие озорницы были столь очаровательны, что неудовольствие на монаршем лице быстро сменялось снисходительной улыбкой.

— Чтобы заставить короля улыбнуться, — говорили советники монарха, украдкой поглядывая на своего господина, — надо быть красивой, как мадам Маргарита.

О, Маргарита была воистину прекрасна! Ее красота пленяла воображение любого мужчины. Небрежным жестом, мимолетной улыбкой принцесса могла зародить в мужском сердце самую смелую надежду. Взгляд ее восхитительных черных, бархатистых очей умел ласкать.

Когда в сердце Маргариты вспыхнула страсть к Филиппу д'Онэ, она без труда заполучила его в любовники: молодой человек давно был от принцессы без ума.

Д'Онэ были богаты, их владения Вемар и Онэ-ле-Бон-ди между Понтуазом и Люзаршем, а также обширные земли в окрестностях Гран-Мулена приносили огромные доходы. Старший брат Филиппа, Готье, уже будучи конюшим Филиппа Пуатье, заключил удачнейший брак, взяв в жены Агнессу де Монморанси, чей род восходил к первому христианскому барону Франции.

— Будь осторожен, сынок, — напутствовал господин д'Онэ младшего сына, отправляя Филиппа ко двору Карла Валуа, королевского брата. — Не забывай, что чем богаче женщина, тем дороже она обходится мужчине.

— Не забуду, отец, — ответил Филипп и вскоре убедился в правоте родителя. Разумеется, он не горевал по поводу денег — их у него было предостаточно. Когда речь пошла об удовлетворении страсти, золото в его глазах потеряло всякую цену. Филипп был счастлив.

Маргарита, все чаще наведываясь в Нельский отель, приказала привести в порядок и огромную мрачную башню с узенькими продолговатыми окнами-бойницами и островерхой крышей.

— Мне необходимо хоть иногда побыть одной, — заявила она. — Хочется поразмышлять в тишине, почитать молитвенник, полюбоваться видом из окна…

Людовик Наваррский, зная сумасбродный нрав супруги, ничуть не удивился этой, казалось бы, странной прихоти. Он выделил деньги на обновление башни, не предполагая, что помогает жене превратить крепость в приют любви.

Пока велись работу по благоустройству Нельской башни, любовники встречались в королевском дворце, где их покой охраняли посвященные в тайну Жанна и Бланка Бургундские. Обе принцессы, довольные, что участвуют в столь захватывающей интриге, дежурили в коридорах и у дверей комнат Маргариты, которая подробно рассказывала кузинам о своих встречах с любимым. Почти каждое утро три молодые женщины запирались то в спальне Жанны, то в опочивальне Бланки и с замиранием сердца слушали пикантные подробности любовных приключений старшей из них. Узнав, что у Филиппа есть старший брат, Бланка однажды заявила:

— Готье будет моим!

Более застенчивая Жанна не стала возражать, и на следующий день Филиппа попросили привести брата. Готье сразу понравился Бланке, которая увлекла его в свою спальню, откуда молодой человек вышел лишь ранним утром.

Юная Бланка решила последовать примеру королевы Наваррской скорее из стремления поразвлечься, чем из-за неудовлетворенности собственным браком. Старший из братьев д'Онэ не обманул ее ожиданий — по привлекательности он не уступал Филиппу, да и, судя по словам Маргариты, в любви был столь же искушен…

С тех пор покой любовников охраняла одна лишь Жанна, посвященная сразу в две тайны. Благодаря ей в течение трех лет никто во дворце не подозревал о том, что творилось по ночам в комнатах принцесс…

Тем временем залы в Нельской башне стараниями Маргариты превратились в уютное любовное гнездышко, куда к ней и Бланке в отсутствие принцев, задержавшихся во дворце, могли наведываться братья д'Онэ. Под покровом ночи молодые люди через потайную дверь проникали в башню прямо с берега реки, чтобы под утро удалиться тем же путем, унося с собой новые восхитительные воспоминания.

Жанна, так и не решившаяся обзавестись любовником, охотно покрывала сестру и кузину и даже помогала им. Она передавала амурные послания и следила, чтобы ничто не мешало свиданиям любовников.

Все три принцессы отлично сознавали, что совершают страшное преступление, но надеялись, что Нельской башне Удастся сохранить свою тайну. Однако же их надеждам не суждено было осуществиться…

Людовик Сварливый, вернувшись домой после казни, Вовсе не собирался искать забвения в нежных объятиях любящей супруги. Он предпочел утопить в вине страх, охвативший его после того, как он наконец осознал, что слова крестного отца относились и к нему тоже…

Однако беда подстерегала короля Наваррского с неожиданной для него стороны: его не только прокляли, но и обесчестили, превратив в рогоносца. А как известно, рога легко носить, если о них не знать, в противном случае это украшение становится неподъемным…

Не прошло и двух месяцев после гибели тамплиеров, как роковая ошибка принцесс обратила восторги любви в слезы ужаса и бесчестья.

К раскрытию секретов Нельской башни оказалась причастной женщина — королева, опустившаяся до доносительства и превратившая в ад жизнь своих родных братьев. Для этого у нее должны были быть веские основания…

Изабелла, королева Англии, дочь Филиппа Красивого, точная копия отца — та же ледяная красота, те же надменность, непреклонность, гордость и высокомерие, — узнав о прелюбодеянии принцесс, с трудом сохранила хладнокровие. Когда Изабелла смотрела на юных преступниц, в ее прекрасных голубых глазах горела ненависть.

Уже пять лет прошло с тех пор, как отец, следуя политической выгоде Франции и собственному желанию видеть дочь королевой, обрек Изабеллу на незавидное существование. Став женой Эдуарда II Английского, она в тот же день превратилась в несчастнейшую женщину в мире, ибо супруг пренебрег ею. Новобрачный отнюдь не был ни стар, ни немощен. Эдуард, хвала Небу, отличался отменным здоровьем, и ко дню свадьбы ему исполнилось всего двадцать четыре года. Но ни горделивая осанка, ни высокомерный взор не могли обмануть внимательного наблюдателя, каковым по праву считался французский монарх. Молодой английский государь являлся полной противоположностью своему отцу Эдуарду I, прозванному «британским Юстинианом» и «молотом шотландцев».

Эдуард II был, бесспорно, красивым мужчиной — атлетического сложения, подвижным и ловким, — но тело его, закаленное физическими упражнениями и игрой в мяч, почему-то не излучало силу: король был просто крупным и высоким. Неострые черты его лица говорили о безволии, линия яйцеобразного подбородка под вьющейся светлой бородкой не свидетельствовала ни об энергии, ни о властности, ни даже о чувственности. Шелковистая бородка не могла скрыть душевной слабости Эдуарда, который то беспричинно тер вялой рукой лицо, то размахивал ею, то теребил нашитые на камзол жемчужины. Голос, который он считал властным и суровым, часто изменял ему, несмотря на все старания. Спина, хотя и широкая, производила неприятное впечатление: линия от шеи до поясницы казалась неровной, волнообразной, мягкой, будто позвоночник гнулся под тяжестью торса.

Трудно было не заметить нежных взглядов, которыми обменивались Эдуард и Питер Гавестон, приятель детства английского монарха, некогда мелкий дворянин, получивший от венценосного друга титул графа Корнуэльского и руку сестры графа Глочестера, Маргариты Клэр, одной из самых богатых наследниц в Англии.

Какие заслуги вознесли Питера Гавестона столь высоко? Об этом давно судачили во всей Европе, и для Филиппа Красивого нравы Эдуарда не были тайной. Но разве можно отказать английскому королю и не отдать ему в супруги дочь лишь на том основании, что он предпочитает женщинам мужчин?

Двадцать второго января 1309 года Филипп в Булони провожал шестнадцатилетнюю Изабеллу. Она взошла на борт корабля, украшенного флагами с французскими лилиями и английскими леопардами, и ласково улыбнулась отцу. Филипп, прощаясь, поднял руку. Он уже знал, сколь безрадостное супружество ожидало Изабеллу. Но государь выдал дочь замуж за другого государя, потому что этого требовали интересы страны. Все остальное в расчет не принималось.

Путешествие по штормящему морю нисколько не походило на свадебное. К огорчению Изабеллы, Эдуард не проявил настойчивости в ожидаемых от молодожена посягательствах на целомудрие новобрачной. Вскоре выяснилось, что всю свою любовь король без остатка отдавал Питеру Гавестону, с которым не разлучался ни днем, ни ночью.

Двадцать второго февраля на Изабеллу в Вестминстере возложили вожделенную корону. И тут молодая королева окончательно осознала, чем поступилась ради своего высокого положения. В памяти всплыли слова отца: «Мы рождены не для того, чтобы поддаваться личным горестям, Изабелла. Короли живут жизнью своего королевства и только в этом находят удовлетворение… разумеется, при условии, что они достойны своего высокого удела».

Воспитанная в ревностном стремлении обладать короной, Изабелла получила желаемое, но плата оказалась невероятно высокой. Жизнь отвергнутой женщины, униженной и безвластной королевы наполнилась нестерпимой горечью И только рождение сына вернуло ей силы.

На пятый год брака Изабелла впервые посетила Францию, и все сразу заметили, как сильно она изменилась.

Филипп Красивый пригласил зятя и дочь на торжества по случаю посвящения принцев в рыцари. В саду аббатства Сен-Жермен-де-Пре король устроил пир; гостей, расположившихся под шелковыми позолоченными навесами, обслуживали слуги, разъезжавшие на лошадях. Лицедеи разыгрывали забавные сценки, менестрели распевали песни. Развлечения продолжались всю ночь. На уличных перекрестках стояли бочки с вином.

Общее веселье только ухудшало настроение Изабеллы, заставляя ее сравнивать свое несчастье с благополучной судьбой невесток. Окруженные восхищенной толпой придворных, принцессы в роскошных нарядах радовались каждой минуте жизни. Рядом с ними Изабелле приходилось делать над собой огромное усилие, чтобы скрыть безнадежное уныние. К тому же поведение принцесс она считала просто неприличным! Безумные наряды, в которых им почему-то дозволялось щеголять, вызывали неодобрение целомудренной Изабеллы. При мысли о том, что Маргарита в один прекрасный день станет французской королевой, Изабелла почувствовала укол зависти. Ее охватила бессильная ярость. Подумать только: ведь когда-то она любила своих веселых кузин! Помня об этом, Изабелла, отправляясь во Францию, приготовила для них подарки — три одинаковых, подбитых шелком, сплетенных из золотых нитей кошеля для милостыни; застежкой им служили три драгоценных камня, каждый величиной с ноготь большого пальца.

Маргарита, Жанна и Бланка пришли в восторг от подарков английской королевы, но не спешили прицепить кошели к поясу, будучи донельзя избалованными всяческими подношениями.

Изабелла ужасно оскорбилась, и это тотчас подметил ее кузен Робер д'Артуа — сопровождавший английскую королеву рыжеволосый гигант, которого, помимо огромного роста и недюжинной силы, отличали коварство и проницательность.

Уже несколько лет Робер враждовал со своей теткой Маго, вдовой графа Бургундского, матерью Жанны и Бланки. Предметом спора стало графство Артуа, которое Маго унаследовала от отца, Робера II, и на которое ее племянник претендовал на правах внука того же Робера. В 1309 году король Филипп лично решил дело в пользу Маго, но строптивый Робер отказался подчиниться королевскому вердикту. Ненависть племянника к тетке распространилась и на ее дочерей, и Робер поклялся отомстить молоденьким невесткам Филиппа Красивого. Правда, его неприязнь к Маргарите понять трудно; возможно, он был к ней неравнодушен, она же отвергла его…

Как бы там ни было, в Изабелле Робер нашел союзницу.

— Мадам, — сказал он, — да будет вам известно, что будущая королева Франции скоро получит прозвище Маргарита Распутница…

— О чем вы, Робер? — спросила Изабелла, подняв на Кузена удивленный взгляд огромных голубых глаз.

— Вы не ослышались, кузина, — кивнул рыжий великан. — Да и обе бургундские сестры не лучше Маргариты.

— Как? Жанна и Бланка тоже распутны? — гневно уточнила молодая королева.

— Бланка бесспорно, а вот Жанна… — Робер неуверенно махнул своей огромной ручищей. — Просто она более ловкая, — добавил он.

— Вы уверены? — Изабелла поднялась со своего кресла с высокой резной спинкой.

— Ваши братья, мадам, рогоносцы, все трое! — твердо заявил Робер.

— Если это правда, — медленно произнесла королева, — я не потерплю подобного позора, не позволю, чтобы моя семья стала всеобщим посмешищем!

Робер удовлетворенно хмыкнул: он сумел разжечь гнев в душе гордой Изабеллы.

— У вас есть доказательства, кузен? Назовите имена! — потребовала королева.

— Когда женщина тайком продает свои драгоценности, разве это не доказательство того, что она одаривает любовника или покупает себе сообщников?

— Не всегда, — разочарованно скривила губы Изабелла.

Робер поспешно пообещал выяснить все подробности и, добыв улики, известить английскую королеву о результатах своего расследования. И Изабелла согласилась на то, чтобы человек, который вместе с ее братьями (и, кстати, вместе с обоими братьями д'Онэ) получил некогда рыцарский пояс из рук ее отца, заделался соглядатаем и шпионом самого низкого пошиба — ибо ему предстояло подглядывать в замочную скважину женской опочивальни. Ненависть к невесткам победила муки совести…

Робер д'Артуа рьяно принялся за дело. Впрочем, особо трудиться ему не пришлось, поскольку беспечные Маргарита и Бланка почти не скрывали своего расположения к братьям д'Онэ. Прогуливаясь в окрестностях Нельского отеля, Робер часто встречал и Филиппа, и Готье; увидев же у них на поясах одинаковые кошели — подарки английской королевы, — он получил и доказательство прелюбодеяния принцесс, и возможность отомстить ненавистной Маго.

Уведомив обо всем Изабеллу, Робер принялся ждать нового визита английской государыни в родную страну.

Принцессы же и представить себе не могли, что скоро, совсем скоро им снова предстоит встреча с Изабеллой. Две молодые женщины, за четыре года осмелевшие от своей безнаказанности, совершили непоправимую ошибку…

В маленьком городке Клермон на Уазе королеву Англии встречали его высочество Филипп, граф Пуатье, и его высочество Карл Валуа. Брат и дядя сопровождали Изабеллу в Понтуаз, где в замке Мобюиссон ожидал ее отец, «король Филипп.

Над свитой французов, словно могучая башня, возвышался Робер д'Артуа. Приветствуя венценосную кузину, он нагнулся к ее носилкам.

— Кто эти люди, что бесчестят корону Франции? — спросила Изабелла.

— Они состоят в сопровождающей вас свите, мадам, — ответил Робер, улыбаясь.

— Я хочу видеть их немедленно! — резко бросила королева.

И Робер Артуа жестом подозвал братьев д'Онэ.

— Королева изволила вас заметить, — лукаво подмигнув, сообщил им Робер.

О да, королева сразу заметила одинаковые кошели, прицепленные к поясам братьев.

Вечером в день приезда Изабелла встретила трех своих кузин с сияющим улыбкой лицом и любезно отвечала на их приветствия. А сразу после ужина она прошла с отцом в его Кабинет.

Король Филипп смотрел на дочь своим ледяным взглядом, ожидая, что она заговорит первой.

«Сейчас я нанесу ему страшный удар, — подумала Изабелла, не смея начать разговор. — Если бы распутницей оказалась одна Бланка, я бы промолчала, но развратничает и Маргарита…»

Выпрямившись в своем кресле, она решительно произнесла:

— Отец, вы всегда говорили об уважении, которое должны питать к самим себе особы королевского рода. Именно забота о чести нашей семьи вновь привела меня во Францию…

Филипп Красивый не сводил с дочери немигающего взгляда.

— Так зачем же вы приехали, Изабелла? — поторопил он ее.

Изабелла с трудом перевела дыхание.

— Я приехала потому, — медленно проговорила она, — что жены моих братьев — развратницы, и сама мысль о том, что королева Наваррская, будущая королева Франции, оскверняет корону, которую носила ваша возлюбленная супруга и наша мать, стала для меня невыносимой…

— Я знаю, что вы недолюбливаете ваших невесток, — перебил дочь Филипп. — Но причина вашей неприязни…

— Моя неприязнь имеет основания, отец, — заявила Изабелла, гордо вскинув голову. — Личное счастье для королей — ничто, если речь идет о защите их чести. Об этом вы тоже часто говорили мне, отец. Позвольте открыть вам правду, которую от вас скрывают…

Изабелла прервалась, словно ожидая слов одобрения, но король молчал.

— Мне стало известно, — продолжила она спустя мгновение, — что Маргарита и Бланка взяли себе в любовники братьев д'Онэ, конюших графа Пуатье и нашего дяди Карла Валуа. Что касается Жанны, то никто не может назвать имени ее любовника, но скорее всего лишь потому, что она более ловко скрывает свою тайну. Однако доподлинно известно, что она поощряет забавы сестры и кузины, покровительствует им, помогает устраивать свидания с любовниками в Нельской башне. Об этом говорит весь двор, и только вы еще не…

— Доказательства, Изабелла! У вас есть доказательства? — перебил дочь Филипп Красивый и предостерегающе поднял руку.

И тогда английская королева рассказала ему историю с золотыми кошелями.

— Я собственными глазами видела у поясов братьев д'Онэ свои подарки, — закончила Изабелла.

Король молча поднялся с кресла. Изабелла ждала.

— Пойдемте, — вдруг произнес Филипп. — Пойдемте к ним.

Он резким движением распахнул дверь и пропустил дочь вперед. По длинному темному коридору они прошли в другое крыло замка Мобюиссон, где помещались покои трех королевских невесток.

— Не изволите ли, — без всяких вступлений потребовал король, — показать мне кошели, которые вам подарила английская королева?

— Я… я оставила свой в Париже, — пролепетала Жанна.

— И я…

— И я тоже… — подхватили Маргарита и Бланка.

— Ну что ж… Раз вы оставили кошели в Париже, мы попросим братьев д'Онэ съездить за ними, — заявил Филипп Красивый, открыл дверь и велел привратнику немедленно позвать обоих конюших.

Готье и Филипп д'Онэ, на долю которых выпало радостное детство и безоблачная юность, привыкли удовлетворять самые тщеславные свои желания и по праву считали себя баловнями судьбы. Немудрено, что пытки быстро сломили их. Накануне гарцевавшие в королевском кортеже, наутро они потеряли человеческий облик.

Гийом де Ногарэ, жестокий и поразительно бесчувственный исполнитель королевской воли, ухитрившийся получить от рыцарей-тамплиеров самые невероятные показания, знал, как развязывать языки.

«Тамплиеры держались достойнее», — подумал он, бросив последний взгляд на истерзанные тела братьев д'Онэ, и, больше не оборачиваясь, вышел прочь из пыточной камеры.

Из старинного замка Понтуаз, превращенного в тюрьму, он направился в Мобюиссон, где его уже ждали король и члены королевской семьи.

Филипп IV подал знак, и хранитель печати, развернув пергаментный свиток, стал читать запись допроса.

Поначалу оба брата, как и подобало людям благородным, отрицали все обвинения, но очень скоро забыли о галантности. Все, что для виновных означало страсть, любовный пыл и наслаждение: месяц, когда принцессы вступили в преступную связь, дни встреч, ночи, проведенные в Нельской башне, имена слуг-сообщников — все было выставлено напоказ, обнажено, вскрыто.

Каждое слово, произнесенное Ногарэ, полнило чашу стыда, которую суждено было испить трем королевским сыновьям.

Людовика Наваррского терзала ужасная мысль, пришедшая ему в голову, когда он сопоставил даты встреч Маргариты с Филиппом д'Онэ и день рождения своей дочери: «Моя дочь… моя маленькая Жанна… возможно, она не моя…»

Граф Пуатье старался не упустить ни слова из того, что читал Ногарэ. Хранителю печати так и не удалось вырвать у братьев д'Онэ признания относительно Жанны: оба отрицали, что у супруги Филиппа был любовник, и не могли назвать его имени.

«Конечно, она играла гнусную роль сводни, — думал принц, — в этом нет сомнения, но сама…»

На глазах молоденького Карла блестели слезы, хотя он изо всех сил старался их сдержать.

— Бланка, моя Бланка, — прошептал он. — Они были вместе, когда проклял нас Жак де Молэ… Проклятие… Проклятие тамплиера сбывается…

— Немедленно прекратите причитать, Карл, — сурово одернул сына Филипп Красивый и, повернувшись к хранителю печати, приказал бесстрастным тоном: — Ступайте, мессир де Ногарэ. Вы действовали как должно.

Ногарэ безмолвно поклонился и покинул королевские покои. Воцарившуюся тишину нарушил Людовик Наваррский:

— Скоро начнут говорить, что моя дочь незаконнорожденная!

Недовольно хмурясь, король окинул сына ледяным взглядом.

— Непременно, — холодно произнес он, — если вы сами будете кричать об этом на всех перекрестках. Лучше скажите нам, какую кару вы считаете нужным применить к вашей супруге?

— Пусть умрет! — вскричал король Наваррский, теряя остатки самообладания. — Она — и обе другие тоже!

— Вас ослепило горе, Людовик, — внезапно отозвался Филипп Пуатье. — На душе у Жанны нет столь великого греха, как у Маргариты и Бланки. Жанна не изменила супружескому долгу. Пусть ее заточат в монастырь, пусть она даже останется там до конца своих дней, если это необходимо ради чести короны, но пусть ей сохранят жизнь…

— А что скажете вы, Изабелла? — поворачиваясь к Дочери, спросил Филипп IV.

— Павшая женщина, — ответила английская королева, — должна быть навечно отлучена от королевского ложа. И кара, постигшая ее, должна быть всенародной, дабы каждый знал, что преступление, совершенное супругой или Дочерью короля, наказуется более сурово, чем преступление, совершенное женой любого из ваших подданных, Ваше Величество.

— Благодарю вас. Справедливость свершится сегодня же перед вечерней, — заявил король, вставая из-за стола.

Суд над принцессами-прелюбодейками состоялся спустя несколько часов в капитульной зале аббатства сестер бенедиктинок в Мобюиссон.

Король в короне на голове, со скипетром в руке восседал на троне, и лицо государя было еще холоднее, чем обычно, а взгляд — еще неподвижнее.

Перед своим господином застыл в молчании весь королевский двор.

На возвышении члены королевской семьи заняли места рядом с тремя несчастными принцами. Перед ними на каменных плитах стояли на коленях три принцессы, низко склонив обритые наголо головы.

Под высокими сводами залы гулко зазвучал голос Гийома де Ногарэ:

— Заслушав показания Готье и Филиппа д'Онэ, признавших существование любовной связи между ними и Маргаритой и Бланкой Бургундскими, повелеваю заключить последних в крепость Шато-Гайар и держать их там до конца их дней… Жанну, пфальцграфиню Бургундскую и графиню Пуатье, не уличенную в нарушении супружеского долга, однако повинную в преступном сообщничестве, — заточить в замок Дурдан и держать ее там до тех пор, пока король не решит иначе…

Возвысив голос, хранитель печати продолжил после короткой паузы:

— Готье и Филипп д'Онэ, как посягнувшие на честь особ королевского дома, будут оскоплены, заживо ободраны с кожи, четвертованы, обезглавлены и повешены на заре следующего дня. Так рассудил наш мудрейший, всемогущественнейший и возлюбленный государь.

— Я чиста перед вами, Филипп, супруг мой! — Воцарившуюся в зале тишину нарушил полный отчаяния и муки голос Жанны Пуатье.

— Это нам известно, и с вами поступили по справедливости и по закону, — ответил Филипп, следуя за королем, который покидал залу.

Изабелла, спрятав руки в пышных складках своего платья, мерила принцесс холодным взглядом. На ее золотистых волосах сверкала маленькая корона.

— Бог простит вам ваши прегрешения, — произнесла она на прощание.

— Бог простит нас раньше, чем сделает тебя счастливой женщиной, — зло бросила Маргарита. — Ты никогда не узнаешь, что такое настоящая мужская любовь, ее сила, радость отдаваться и брать… Я познала такое наслаждение, перед которым все короны мира — ничто! Я ни о чем не жалею! А ты, должно быть, не очень-то привлекательна в постели, раз твой муж предпочитает мальчиков!

Не знавшая любви королева повернулась к Маргарите спиной, делая вид, что не расслышала злобных слов своей кузины.

Этой ночью в Мобюиссонском замке не спал никто: ни осужденные принцессы, ни их мужья, ни сам король. Не спала также Изабелла: слова, брошенные Маргаритой, звучали у нее в ушах.

На заре за принцессами явились лучники, посадили женщин на три повозки, обтянутые черной материей, и позорный кортеж тронулся в путь. Несчастным принцессам предстояло еще присутствовать при казни братьев д'Онэ, которая должна была состояться на главной площади города Понтуаза.

Еще издали принцессы увидели две виселицы, возвышавшиеся над помостом. Кишевшая вокруг толпа любопытных вдруг расступилась перед палачами в красных капюшонах и того же цвета плащах. Заплечных дел мастера и их помощники взошли на помост, и на площади сразу же стих многоголосый гул.

В конце улицы появилась повозка — и принцессы узнали братьев д'Онэ. Ни Готье, ни Филипп не шевелились. Палачам пришлось столкнуть их на помост и раздеть донага.

При виде обнаженных тел Бланка лишилась чувств, Жанна же, обезумев от ужаса, судорожно уцепилась за край повозки и закричала:

— Скажите моему супругу Филиппу, что я не виновата! Я его не опозорила, не осквернила наше супружеское ложе!..

Но этот крик отчаяния унес майский ветер, привычный к более нежным звукам и менее острым ароматам, нежели запах свежепролитой крови…

Казнь продолжалась около часа. Обезглавленные и изуродованные тела за подмышки были повешены на виселицы, и над ними уже закружилось воронье, когда три черные повозки медленно тронулись в путь.

Стражники начали очищать площадь от толпы; горожане возвращались в свои дома, а палачи на глазах последних зевак принялись по обычаю делить одежду своих жертв. Таким-то образом великолепные кошели английской королевы попали в руки палачей. Никогда в жизни они и не мечтали о столь неслыханной удаче…

Скромный ужин королевской семьи нарушил первый камергер.

— Ваше Величество, — тихо произнес он, — из Карпантрасса прибыл гонец.

— Пусть войдет, — повелел Филипп.

Сделав несколько шагов в направлении короля и преклонив правое колено, гонец сказал:

— Государь, Папа Климент скончался…

Король и Гийом де Ногарэ, бледнея, невольно переглянулись…

Замок Шато-Гайар высился на меловом утесе, господствуя над всей Верхней Нормандией. С тех пор как он перестал быть военной крепостью, его превратили в королевскую тюрьму. Он и стал местом заточения двух принцесс.

В башне, служившей узилищем Маргарите и Бланке, имелись всего три высокие круглые залы, расположенные друг над другом и похожие до мелочей. Комнаты соединялись винтовой лестницей. В нижней дежурила стража; Маргариту держали в зале второго этажа, Бланку — в зале третьего. На ночь дверь на середине лестницы запиралась, разделяя покои принцесс, днем же им было дозволено общаться между собой. Однако условия содержания двух узниц были весьма суровы: женщины страдали от сырости и холода, недоедали и мучились отсутствием новостей. Они покидали свои комнаты лишь для того, чтобы выслушать мессу в замковой часовне.

В последнее утро ноября 1314 года капеллан вдруг сообщил им:

— Господь бог призвал к себе нашего возлюбленного короля Филиппа. Наш государь скоропостижно скончался в Фонтенбло после охоты…

Обе принцессы склонили головы, желая скрыть свою радость. Весть о безвременной кончине Филиппа IV вселила в их сердца надежду…

Вот и свершилось проклятие Жака де Молэ: умерли и Папа, и Гийом де Ногарэ, а теперь и Филипп Красивый. А ведь со дня казни тамплиеров не прошло и года…

Людовик Сварливый стал королем, и Маргарита, оставаясь в заточении, превратилась в королеву. Однако отказавшись признать свой брак с Людовиком недействительным, а дочь Жанну — незаконнорожденной, Маргарита сама обрекла себя на смерть. Она так и не поверила, что Людовик, гордыне которого она нанесла столь жестокий удар, не испытывал к ней ничего, кроме ненависти, и думал лишь о том, чтобы жениться вторично и завести наследника…

Однажды ночью Маргарита проснулась от странного шороха. Ей почудилось, что она слышит чье-то тихое дыхание. И вдруг тяжелое тело рухнуло на ее ложе, две руки сомкнулись на шее королевы Франции…

Издав дикий вопль, Маргарита пыталась отбиваться, но скоро лишилась чувств…

Спустя несколько дней о кончине Маргариты Бургундской объявили при дворе. Тело усопшей королевы отвезли в Верной, где она венчалась и где скончался ее отец.

Бланка осталась в Шато-Гайаре в одиночестве. Она слышала жуткий крик и догадывалась о причине внезапной смерти Маргариты. Каждый вечер она в ужасе смотрела, как в комнате сгущаются сумерки, и, дрожа от страха, замирала на своем ложе. Но судьба была к ней милостива: в конце концов ей разрешили покинуть узилище и постричься в монахини. Она скончалась в Мобюиссонской обители через двенадцать лет после казни братьев д'Онэ.

Правление Людовика X продолжалось недолго. Всего через год и два месяца после гибели Маргариты он умер в Венсене на руках у Клеменции Венгерской, на которой успел жениться, но которая не успела родить ему наследника. Вот тогда-то на судьбе династии и сказалась супружеская неверность Маргариты.

Малолетняя Жанна, законнорожденность которой была поставлена под сомнение, не смогла взойти на отцовский трон. Из архивной пыли извлекли старинный закон, действовавший еще во времена салических франков и запрещавший женщинам наследовать престол… и королем стал брат усопшего монарха Филипп Длинный.

Жанна Бургундская дождалась прощения. Филипп, сочтя ее поведение простой необдуманностью, призвал жену к себе. Видимо, он все же любил ее…

Так Жанна Бургундская стала королевой Франции — но тоже ненадолго, всего на пять лет. Филипп Длинный умер в Лоншане от мучительной болезни, которой он заразился в своем удельном владении Пуату. Целых пять месяцев он угасал в ужасных страданиях.

После него остались лишь дочери. Закон о престолонаследовании, который он принял на пользу себе, исключил его дочерей из числа претендентов на престол, и корона досталась его брату Карлу.

Овдовев, Жанна поселилась в Нельском отеле, который Людовик Сварливый подарил брату по случаю своего восшествия на престол. Вспоминала ли Жанна встречи любовников, смотрела ли в ужасе на Еврейский остров, на котором далекой мартовской ночью были преданы огню тамплиеры? Возможно, она не раз думала о страшном проклятии…

В Нельском отеле она и скончалась двадцать первого января 1330 года. Поговаривали, что умерла королева Жанна не собственной смертью, а от яда, который двумя месяцами раньше свел в могилу ее мать, графиню Маго д'Артуа. Ходили упорные слухи, что к гибели двух женщин был причастен Робер д'Артуа…

4. КОРОЛЕВА, ПРОЗВАННАЯ ВОЛЧИЦЕЙ

Ни в чем себя не упрекая, не усматривая за собой никакой вины, дочь Железного короля возвращалась в Лондон. Ее нимало не взволновало то обстоятельство, что французское правосудие не ограничилось казнью братьев д'Онэ и заключением трех принцесс в сырые темницы. Все до единого приближенные королевских невесток проклинали Изабеллу и дрожали от страха.

А тем временем супруг Изабеллы, пребывавший в плену любовной страсти к своему фавориту, начал борьбу с баронами и епископами, обагряя землю королевства кровью ни в чем не повинных подданных.

Итак, Изабелла возвращалась домой, где ее ожидало безрадостное существование униженной женщины и поруганной королевы. Казалось, она принесла с собой на другой берег Ла-Манша проклятие тамплиера…

Сидя в дубовом кресле с высокой спинкой, украшенной тремя резными леопардами, супруга Эдуарда II смотрела на огонь, пылающий в камине, и вспоминала первые годы своего замужества. Поначалу она старалась полюбить своего супруга, однако очень скоро оставила надежду обрести семейное счастье. Изабелла быстро узнала цену человеку, с которым ее соединили, — и тем не менее гордая дочь монарха, смыслом жизни которого было величие его королевства, все же надеялась разделить власть со своим венценосным супругом. Но не прошло и года, как она была вынуждена расстаться и с этой мечтой.

Взбунтовавшиеся бароны заставили слабовольного короля пойти на уступки, и теперь они имели право раз в год, в день святого Михаила, назначать двенадцать вельмож, обладающих правом принимать постановления, обязательные для исполнения королевскими сановниками.

Так появились лорды-распорядители, во главе которых встали родственник короля Томас Ланкастер и могущественный граф Варвик. Был и третий человек — валлонец Роджер Мортимер, восьмой барон Вигморский, муж доверенной фрейлины Изабеллы, Жанны де Жуанвилль.

Гордая королева очень страдала, когда у нее на глазах бароны унижали Эдуарда, считая короля неспособным самостоятельно управлять страной. Однако довольно скоро она убедилась, что на самом деле ненависть лордов направлена против Питера Гавестона, бросавшего им в лицо оскорбления и, главное, грубо вмешивавшегося в государственную политику.

Эдуард не скрывал своей нежности к этому гасконскому рыцарю, выходцу из низов, и вопреки воле знатных сеньоров королевства, пожаловал ему титул графа Корнуэльского, отобрав графство у своей супруги, за которой оно было закреплено в силу брачного договора.

— Ему так хотелось получить этот титул! — воскликнул Эдуард в оправдание своего решения. — Он горячо любит меня, и я готов на все ради него!

— Я от всей души благодарен вам, сир, — нежно и вместе с тем почтительно произнес королевский любимец. Его высокий звучный голос заставлял Изабеллу брезгливо морщиться.

Питер Гавестон отличался неимоверной дерзостью. Он беззастенчиво воровал драгоценности у королевы и всех вокруг осыпал ругательствами. Даже король никогда не позволял себе обращаться со своими знатными баронами столь бесцеремонно.

Неудивительно, что терпению сеньоров наступил конец. В 1311 году Гавестон был приговорен к вечному изгнанию. Королевскому фавориту пришлось подчиниться вердикту судей и расстаться с привычными удобствами. Поспешно покинув Лондон, он отправился во Фландрию.

Изабелле тогда казалось, что ее судьба наконец изменится. Напрасные надежды!

Подобно многим безвольным особам, Эдуард любил прибегать к хитрости. Сделав вид, что он смирился с потерей фаворита и что лондонский воздух вреден ему, король решил на время обосноваться в Йорке. Ничего не подозревавшая Изабелла последовала за мужем.

Вдали от столицы, где почтение к государю еще сохранялось, Эдуард почувствовал себя всесильным и немедленно вернул Гавестона. Воссоединившись, любовники торжествовали победу: им мнилось, будто они безнаказанно бросили вызов лордам-распорядителям. Однако вскоре обоим пришлось осознать, сколь сильно они ошибались.

Полные решимости навсегда избавиться от королевского любимца, лорды Ланкастеру и Варвик во главе внушительной армии двинулись на Йорк. Испуганный Эдуард, бросив Изабеллу, сопроводил Гавестона в неприступную крепость Скарборо. Оставив своего любимца под защитой могучих стен старинного замка, король как ни в чем не бывало вернулся в Йорк.

Но пока Эдуард добирался до Йорка, Варвик осадил Скарборо. Гавестон предложил лорду переговоры, и тот согласился, но как только ворота крепости распахнулись, лорд взял свое слово назад. Он приказал схватить королевского фаворита, отвезти его в родовой замок Варвиков и там обезглавить. Потом лорд поспешил в Йорк, дабы вместе с Ланкастером оберегать Изабеллу от гнева разъяренного супруга.

К всеобщему удивлению, Эдуард спокойно воспринял весть о смерти своего любимца и, вместо того, чтобы горевать и сетовать, наконец обратил внимание на юную жену.

Изабелла считала, что лаской и нежностью ей удалось завоевать любовь мужа. Тринадцатого ноября 1312 года в Виндзоре она произвела на свет сына и окончательно поверила, что бог смилостивился над ней. Наследник английского престола, нареченный Эдуардом, получил при рождении титул принца Уэльского.

Но не забылись еще торжества по случаю рождения наследного принца, Изабелла еще не оправилась от родов, как Эдуард вернулся к прежнему образу жизни, обратив свой взор на Хьюга Диспенсера.

Хьюг Диспенсер-младший — представитель знатного нормандского рода, высокий худой блондин с узкими плечами, бледным лицом и нечистой кожей, опираясь на поддержку своей семьи, быстро завоевал любовь и доверие государя. Эдуард женил своего нового фаворита на свояченице Гавестона, Элеоноре Клэр, которая более всего на свете ценила деньги и могущество и потому готова была закрывать глаза на поведение мужа. Эта женщина, некрасивая, злобная и глупая, без труда получила место фрейлины королевы и с тех пор не переставала следить за своей госпожой. При дворе обосновался также Хьюг Диспенсер-старший — бессовестный, жадный и коварный отец королевского фаворита — и вскоре всех подчинил себе. Окружавшие Эдуарда II алчные куртизаны навлекли на государя еще большую ненависть баронов, чем во времена Питера Гавестона. Король же вел себя очень неразумно. Он на каждом шагу подчеркивал свое особое отношение к Хьюгу Диспенсеру, то прямо на заседаниях Совета или в церкви нежно поглаживая его руку, то поглядывая на него с многозначительной улыбкой. Все это подтверждало скандальные слухи, доходившие до самых отдаленных уголков страны.

Покинутая Изабелла смотрела на этот позор и ужасалась, но не в ее силах было помешать падению королевского престижа. Она не понимала, как могла раньше любить или хотя бы терпеть рядом с собой столь презренного человека. Постоянно опасающаяся за свою жизнь, поруганная и оскорбленная, супруга короля в глубине души радовалась тому, что у короны все больше и больше врагов.

— Я его ненавижу, — прошептала Изабелла, отрывая взгляд от огня в камине, — ненавижу самой страшной ненавистью, которая угаснет лишь вместе со мной или с ним… Подумать только — нашему браку почти пятнадцать лет!..

Королева оглядела мрачный зал. У окна над шахматной доской склонился одиннадцатилетний принц Эдуард — голубоглазый блондин с тонкими красивыми чертами несколько удлиненного лица; молчаливый, скорее скрытный, чем застенчивый. Немного поодаль второй мальчик, которому недавно исполнилось семь, с увлечением рассматривал картинки в толстой книге, бархатный переплет которой украшали драгоценные камни. Две маленькие принцессы, Изабелла и Элеонора, пяти и двух лет, играли в куклы, сидя на полу.

С тех пор как Изабелла вернулась из погруженной в горе Франции, минуло уже много лет. Англии пришлось пережить войну с Шотландией, чей новый король Роберт Брюс весной 1314 года выступил против англичан, осадив крепость Стирлинг.

Забыв на время об альковных усладах, Эдуард II, который решил раз и навсегда покончить с шотландцами, собрал двадцатипятитысячную армию и в начале июня перешел границу на реке Твид.

Роберт Брюс, отважный воин и хороший стратег, отвел Десять тысяч своих воинов в густой лес и велел вырыть вдоль берега речки Баннок глубокие ямы и замаскировать их ветвями и дерном. В эти ловушки и провалились лошади англичан.

Потеряв почти всю армию, король с позором вернулся в Лондон. Война, опустошившая государственную казну, едва не стоила Эдуарду короны: вскоре он превратился в Игрушку в руках баронов.

А спустя несколько месяцев Изабелла получила трагическую весть о скоропостижной кончине отца. Филипп Красивый умер в Фонтенбло двадцать девятого ноября того же, 1314 года, пережив Великого магистра Ордена тамплиеров всего на восемь месяцев…

Прячась от чужих глаз, королева без устали оплакивала отца. Единственной ее отрадой был сын Эдуард. С каждым днем он все больше походил на деда…

Раздумья королевы прервал звук шагов. В комнату почти бегом ворвался Эдуард, а следом за ним — отец и сын Диспенсеры.

— Знаете ли вы, мадам, — воскликнул король, обращаясь к жене, — что ваш Мортимер бежал из Тауэра? Он оскорбил меня, бежав из крепости, которую я построил с таким расчетом, чтобы из нее нельзя было сбежать!

— Возможно, сир, супруг мой, — опуская глаза, негромко ответила королева, — строя крепость, вы обращали внимание скорее на красоту строителей, чем на прочность стен.

В комнате воцарилась тишина. Оскорбление было сильным и неожиданным. Затаив дыхание, присутствующие смотрели на хрупкую голубоглазую женщину, осмелившуюся дать королю столь резкий отпор. Она улыбалась. Нанесенный удар доставил ей удовольствие.

— К тому же лорд Мортимер вовсе не мой, — продолжила королева. — Лорд Роджер ваш подданный, а за действия ваших баронов я не отвечаю.

— Значит, вы одобряете его поступок! — вскричал Эдуард. — С тех пор как этот Мортимер появился при моем дворе, вы перестали замечать всех, кроме него!

— Но разве не вы, супруг мой, научили меня любить его? — язвительно заметила Изабелла. — Он же вместо вас завоевал Ирландское королевство… удержать которое без него вам не под силу…

Бросив на жену злобный взгляд, несколько обескураженный Эдуард смог лишь сказать:

— Теперь он бежит от нас — и бежит, разумеется, в вашу страну! Он же ваш друг! Проклятый изменник!

Опустив глаза, чтобы скрыть свое злорадство, королева выпрямилась в кресле. Сквозь пышные складки платья она сжала руку своей любимой фрейлины, которая, как обычно, сидела на низком стульчике подле своей госпожи. Изабелла хотела подбодрить, поддержать леди Мортимер в трудную минуту, понимая, что жене опального вельможи не избежать неприятностей.

— Так вот, мадам, я считаю вас виновной в случившемся! И отпустите, наконец, руку леди Жанны! — топнул ногой король. — Я знаю, вы одобряли действия Мортимера и именно поэтому держали при себе его жену. Через нее вы и передавали деньги бунтовщику. Придется повнимательнее проверить ваши расходы.

— О, за моими расходами очень тщательно следит леди Диспенсер, — ответила королева, указывая на жену Хьюга-младшего. — Неужели она не заметила, что в моем ларце пусто?

— Ваше Величество, я не слежу за милостыней, которую раздает королева, — откликнулась Элеонора.

— Значит, я лишусь возможности раздавать милостыню, — спокойно заметила Изабелла и добавила: — Впрочем, это не столь важно, поскольку меня давно лишили всех прочих прав королевы…

— И вам непременно придется расстаться с леди Мортимер, мадам, — добавил Эдуард. — Ведь никто не поймет, почему жена изменника пребывает при вас.

Удар достиг цели: королева побледнела.

— Не следует считать, что жена причастна к действиям Мужа… — тихо проговорила Изабелла, с грустью смотря На единственную свою подругу.

— Леди Жанна отправится в Вигморский замок, — заявил король, — и останется там до тех пор, пока я не решу, Как распорядиться имуществом изменника, имя которого я запрещаю произносить в моем присутствии.

На сей раз ничто не могло уберечь Изабеллу от гнева супруга. Заговор баронов против всесильных Диспенсеров был подавлен силой. Эдуард нанес им поражение в Бороубридже. Желая показать свою решимость, король лично обезглавил своего родного дядю Томаса Ланкастера; Роджер Мортимер стал узником лондонского Тауэра…

И вот теперь Роджер Мортимер бежал…

Изабеллу обуревала жажда мести. О да, она была причастна к побегу узника! Королева не пожалела последних драгоценностей, лишь бы мятежный барон благополучно добрался до Парижа, где он мог рассчитывать на гостеприимство брата королевы Карла IV Красивого, правившего Францией.

Опасаясь за жизнь наследника престола, Изабелла не решилась покинуть Англию, возлагая на Мортимера все надежды на спасение.

Оказавшись в Париже, Роджер Мортимер снял жилье неподалеку от аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Вскоре в его доме нашли пристанище несколько изгнанников, вынужденных оставить родину из-за ненависти Диспенсеров. От одного из них Мотример узнал о судьбе своей жены и детей, а также о том, что жизнь королевы Изабеллы день ото дня становилась все более мучительной: Диспенсеры нагло обирали и унижали ее.

Однажды Роджер Мортимер получил от королевы письмо.

«Мне в Англии не принадлежит больше ничего, кроме моей жизни, но я опасаюсь, что и ее у меня вскоре отнимут. Поторопите моего брата выступить в мою защиту».

Роджера Мортимера король Карл принял почти сразу после приезда англичанина во Францию. Они виделись несколько раз, но лорд Мортимер не составил себе высокого мнения о французском монархе. От имени двадцатидевятилетнего государя, всецело поглощенного семейными заботами, страной правил Карл Валуа. К нему и обратился за помощью опальный лорд. И всякий раз, когда на Совете обсуждались английские дела, Карл Валуа приглашал на заседание Роджера Мортимера.

Англия доставляла Франции немало хлопот, ибо постоянно бунтовала против своего сюзерена. Французы даже пригрозили английскому монарху отобрать у него герцогство за нарушение ленной присяги в верности.

Эдуард приказал своим подданным в Аквитании вооружаться; Франция же в ответ стала снаряжать флот для нападения на английские берега.

Война должна была вот-вот начаться.

Лорд Мортимер радовался этому. Но так как по вине своего государя он вынужден был сражаться против собственной страны, ему пришло в голову в знак траура облачиться в камзол из черного бархата. Со дня его побега из Тауэра минул ровно год.

Французские войска стремительно заняли всю Гиень, и Эдуард, оказавшись перед угрозой потери своих владений на континенте, решился на переговоры с Карлом IV.

Солнечным весенним днем 1325 года английский монарх проводил жену на корабль, отплывавший во Францию, — чтобы она обговорила все условия со своим родным братом…

Радость, которую испытала Изабелла при виде родных краев, испугала ее саму. Ей казалось, что во Франции даже воздух, напоенный чудесным весенним ароматом, имеет особенный, невероятно приятный вкус.

По дороге в Париж кортеж королевы остановился в Булони, где пятнадцать лет назад Изабелла венчалась с Эдуардом в церкви Пресвятой Богородицы.

Потом ее путь пролегал через Монтрей и Бове. Ночь она провела в королевском замке в Мобюиссоне. Именно там она в последний раз виделась со своим покойным отцом Филиппом Красивым и там…

Впрочем, Изабелла не хотела вспоминать трагические события, происшедшие в Мобюиссоне и Понтуазе. Она знала, что злосчастный брак Карла с Бланкой Бургундской был расторгнут, но рана в сердце несчастного принца так и не затянулась. Взойдя на престол, Карл взял в жены Марию Люксембургскую, юную сестру короля Богемии, однако Мария внезапно скончалась, разрешившись раньше срока мертвым младенцем. В семейной жизни Карла точно преследовал злой рок. Государя тревожило, что у него до сих пор не было наследника. Карлу Валуа, брату Железного короля, пришлось срочно подыскивать племяннику невесту. Выбор пал на Жанну д'Эвре, двоюродную сестру короля. Правда, принцесса не блистала красотой, зато была хорошо сложена, а главное, достигла возраста, необходимого для материнства. И чело Жанны д'Эвре увенчала корона, некогда принадлежавшая возлюбленной супруге Филиппа Красивого, матери Изабеллы, о чести которой в свое время столь рьяно позаботилась любящая дочь…

Встреча Изабеллы с французским монархом состоялась в Париже во дворце Ситэ.

— Приветствую вас, милая сестра, добро пожаловать, — сказал Карл и обнял королеву, не позволив ей преклонить колено.

Держа ее за руку, он провел сестру по знакомой галерее в довольно просторный кабинет, усадил в кресло и принялся расспрашивать о путешествии. После обмена любезностями Карл внезапно спросил:

— Что привело вас ко мне, дорогая сестра?

— Я приехала к вам, брат мой, дабы обсудить с вами договор, который следует заключить двум нашим странам…

— Договор… — медленно произнес Карл. — Я готов принять вассальную присягу от вашего супруга Эдуарда. Но этот вопрос вам лучше обсудить с нашим дядей, который уполномочен вести переговоры от моего имени.

— Я приехала еще и для того, любезный брат мой, чтобы просить у вас помощи и защиты, — продолжала Изабелла, — ибо меня лишили всех моих владений…

Изложите свою просьбу нашему дяде Карлу, — перебил сестру король. — Он хороший советчик, я ему доверяю и заранее одобряю все, что он решит сделать ради вашего блага. А теперь я провожу вас в ваши покои. О размещении вашей свиты позаботится лорд Мортимер.

Он произнес имя Мортимера без всякого умысла, совсем позабыв, что король Эдуард требовал от него выдать опального вельможу. Когда речь заходила об английских делах, Карл всегда вспоминал имя лорда.

Расхаживая по апартаментам Изабеллы, король в задумчивости проговорил:

— Нам с вами не повезло в браке, дорогая сестра. Он остановился, склонил голову и вздохнул:

— Я надеялся, что господь ниспошлет мне больше счастья с Марией, чем с Бланкой…

Он бросил быстрый взгляд на сестру, и Изабелла поняла: брат не забыл о том, что именно благодаря ей открылось беспутное поведение его первой супруги.

— …но смерть отняла у меня Марию вместе с наследником, которого она носила под сердцем, — продолжал Карл. — Теперь я женат на нашей кузине Жанне д'Эвре, она любит меня, но мы почти год живем в браке, а она все еще не беременна. Я… Мне нужно побеседовать с вами, дорогая Изабелла, о весьма щекотливых вещах… Об этом можно говорить только с родной сестрой… Ваш супруг недолюбливает женщин, и все-таки вы родили от него четверых детей… А я от трех жен не имею ни одного ребенка, хотя достаточно усердно исполняю свой супружеский долг. В чем дело, дорогая сестра? Вы верите в проклятие, которое, как говорят, тяготеет над нашим родом?

Изабелла с грустью смотрела на брата. Ей стало жаль его, но она ничем не могла ему помочь.

— Бог милостив, Карл, — сказала она, нежно обнимая брата. — Вы молоды и полны сил, у вас обязательно будут Дети…

Только так она могла его утешить.

Настоящего короля Изабелла нашла в лице Карла Валуа. Узнав о прибытии племянницы, он без промедления явился во дворец и крепко обнял и расцеловал ее.

— Дорогая племянница, — пророкотал толстяк, не выпуская Изабеллы из своих объятий, — я так рад видеть вас в добром здравии. Вы столь же прелестны, как одиннадцать лет назад, когда мы с вами виделись в последний раз. Ах, как быстро летят годы…

— Вы, как всегда, очень добры ко мне, дядя, — благодарно улыбаясь, ответила Изабелла.

— Нам о многом надо поговорить, — продолжал Карл Валуа, — и, поверьте, вы можете на меня рассчитывать… Завтра вместе подумаем, как нам быть, а теперь пора ужинать.

Ужин длился недолго. Король помог подняться супруге, взял ее за руку, и они вместе покинули залу. Англичане проводили свою королеву в ее апартаменты.

— Задержитесь немного, лорд Мортимер, — обратилась Изабелла к мятежному барону, — мне нужно передать вам послание.

…Они не замечали, как быстро летит время. Они никак не могли наговориться. Впервые за много лет королева не боялась, что каждое ее слово подслушивают. Они обсудили решительно все: положение в обоих государствах, мирный договор, их общих врагов. Мортимер поведал Изабелле о своем пребывании в тюрьме, о побеге, о жизни в изгнании, а королева рассказала лорду о многочисленных оскорблениях, нанесенных ей Диспенсерами. Она решила оставаться в Париже до тех пор, пока Эдуард не прибудет во Францию, чтобы принести Карлу IV присягу верности.

— Вам нельзя возвращаться в Англию, мадам, пока не будут изгнаны Диспенсеры, — сказал Мортимер.

— Да, я знаю, — кивнула королева. — Они собирались довести меня до безумия, чтобы упрятать в монастырь или заточить в далекий замок, как вашу супругу. Я уверена, что, не случись войны в Аквитании, меня бы постигла большая беда.

Ваше Величество, простите своего верного слугу за то, что я вынужден был выступить против своего государя — Аквитанская война тяжелым грузом лежит у меня на сердце, но только после поражения короля Эдуарда можно было надеяться на ваше освобождение. Мои замыслы сбылись — и вы здесь, в безопасности…

Голос Мортимера дрожал от волнения, Изабелла слушала его, закрыв глаза. Он казался ей героем, рыцарем в черном одеянии, спасшим ее от насилия…

— Вы когда-нибудь любили короля Эдуарда? — неожиданно спросил лорд Мортимер.

Королева вздрогнула. Она выпрямилась в своем кресле. Этот вопрос обескуражил ее. И все же она ответила:

— Возможно… Но сейчас я его ненавижу…

Она задумалась на мгновение, но тут же продолжила:

— Я знаю вас лучше, чем вы можете предполагать, лорд Мортимер. Ваша супруга была мне опорой и ближайшей подругой. Мы с ней часто делили ложе, так как я боялась, что меня ночью убьют. От нее я узнала, что вы за человек. Поэтому я могу быть с вами откровенна, друг мой…

Королева посмотрела Мортимеру в глаза и тихо сказала:

— В течение многих лет я думала, что мое тело может вызывать в мужчине лишь отвращение и что неприязнь Эдуарда ко мне объясняется каким-то моим физическим изъяном. От этой мысли я не избавилась до сих пор. За пятнадцать лет брака Эдуард побывал в моей спальне не больше двадцати раз и только в дни, указанные его астрологом и моим лекарем. Во время последних встреч, когда была зачата наша младшая дочь, он укладывал рядом с собой в супружескую постель Хьюга Диспенсера. Только лаская и целуя его, Эдуард мог выполнить долг мужа. При этом он говорил, что я должна любить Хьюга, как его самого. Тогда я пригрозила ему написать обо всем Папе Римскому…

Кровь бросилась в лицо Роджеру Мортимеру. Его охватил неописуемый гнев. Нет, Эдуард недостоин трона!

— И вы ни разу не принадлежали другому мужчине? — задыхаясь от волнения, спросил вельможа.

— Ни разу, друг мой, — ответила королева. — Мое сердце было свободно…

О моя госпожа! Я не осмеливался сказать, что вы — единственная женщина, которую я обожаю! — воскликнул Мортимер, опускаясь на колени. — Я полюбил вас в тот самый день, когда впервые увидел в Виндзоре. Но тогда вы были так далеки…

Склонив голову, Мортимер приложил руку к груди и тихо произнес:

— Ступив на землю Франции, я поклялся носить черные одежды до тех пор, пока не вернусь в Англию, и хранить целомудрие, пока не освобожу вас и не отомщу за ваши страдания.

— Имеем ли мы право нарушить священный обет, друг мой Мортимер? — прошептала женщина. — Мы оба связаны брачными узами… И потом… Я всегда сурово осуждала прегрешения других…

Мгновение Мортимер сомневался, а потом, не сводя горящего взгляда со своей королевы, решительно проговорил:

— Мы не выбирали себе супругов! Мы исполнили волю наших семей, а не веление наших сердец. Мы созданы друг для друга…

— Обнимите же меня, — попросила Изабелла, и губы ее раскрылись для поцелуя.

На рассвете английский бунтовщик, ставший любовником английской королевы, не помня себя от счастья, покинул ее покои.

Изабелле не спалось. Она была ослеплена, ошеломленная любовью. Она упивалась неведомым ей доселе счастьем.

Поднявшись с измятой постели, Изабелла выглянула в окно. Внизу, под стенами дворца, текла серая Сена, а на другом берегу реки высилась Нельская башня. При виде ее могучих стен Изабелла вдруг вспомнила свою кузину Маргариту Бургундскую и в ужасе отшатнулась. В ушах зазвучали слова, которые покойная Маргарита бросила ей в лицо после суда в капитульном зале мобюиссонского замка:

— Ты никогда не узнаешь, что такое настоящая любовь! Я познала такое наслаждение, перед которым все короны мира — ничто! И я ни о чем не жалею!

— Сегодня я бы не выдала ее ни за что на свете… — прошептала королева. То, что раньше она считала справедливым, теперь терзало ее совесть. — Бедная Маргарита… бедная Бланка… несчастный Карл…

Изабелла часто вспоминала отчаянный крик Маргариты, но не понимала его смысла, и только сегодня, испытав силу мужской любви, она наконец все поняла.

Весна 1325 года стала для английской монархини порой любви. Каждый день приносил радость и наслаждение. Все мужчины провожали Изабеллу восторженными взглядами — столь прекрасной она была. В свои тридцать три года королева расцвела. Она светилась от счастья.

Почти всегда ее сопровождал лорд Мортимер. Его черный наряд, украшенный лишь несколькими серебряными пряжками, уже не казался зловещим: все единодушно решили, что он носит траур по своей утраченной родине. Хотя изгнанник и не занимал никакой должности при дворе английской королевы (это было бы слишком явным вызовом, брошенным королю Эдуарду), именно ему поручили вести переговоры с французами. Английские вельможи, состоявшие при королеве, прониклись к Мортимеру дружескими чувствами и ничего не решали, не посоветовавшись с ним. Из Англии доходили вести, что на родине его считали подлинным главой партии, выступавшей против всемогущих Диспенсеров.

Никто не удивлялся тому, что лорд Мортимер после ужина провожал королеву в ее покои и допоздна оставался наедине со своей госпожой. Королева говорила, что он давал ей дельные советы и что только благодаря лорду Мортимеру переговоры с французами сдвинулись с мертвой точки. Правда, при дворе сплетничали о связи королевы с Мортимером, но никто не усматривал в этом ничего плохого, наоборот, многие считали, что наконец справедливость восторжествовала и счастье улыбнулось королеве, доселе не знавшей любви.

Предварительные переговоры затянулись, и только в конце мая между Изабеллой Английской и ее братом Карлом IV был наконец подписан договор, согласно которому Англия сохраняла свои Аквитанские владения (правда, без земель, занятых французами в предыдущем году) при условии, что король Эдуард прибудет во Францию и принесет присягу верности своему сюзерену.

Однако в этом договоре Эдуард усмотрел опасность для своей жизни и, посоветовавшись с Диспенсерами, сказался больным. Он передал своему старшему сыну, наследному принцу Эдуарду, владения и титул герцога Аквитанского и послал его во Францию вместо себя принести вассальную присягу королю Карлу.

Таким образом Эдуард Английский нашел возможность оправдать свой отказ от путешествия на континент, при одной мысли о котором он дрожал от страха; Диспенсеры же могли не опасаться утратить свое влияние на короля.

Уловка Эдуарда дала королеве Изабелле возможность воссоединиться с горячо любимым сыном, от разлуки с которым она очень страдала. Присутствие наследного принца среди сторонников королевы было также весьма выгодно для честолюбивого лорда Мортимера.

Юный принц прибыл в сентябре. Ему уже исполнилось четырнадцать, и он был довольно рослым для своих лет. Зрелый не по возрасту, свидетель многих мерзостей, Эдуард всей душой ненавидел Диспенсеров. Встреча с любимой матерью заставила его разрыдаться.

— Мы с вами свободны, матушка, — проговорил он сквозь слезы. — Боже, я не смел и мечтать об этом!

Наследника престола сопровождали епископы Оксфордский и Экзетерский, а также Вальтер Степлдон, лорд-казначей — ярый сторонник партии Диспенсеров, самый ловкий и хитроумный человек из всех приближенных короля Эдуарда. Ему была поручена более важная миссия, чем простое сопровождение наследного принца — он должен был доносить своему государю о том, что происходило в Париже.

Вскоре он сообщил, что королева открыто сожительствует с лордом Мортимером.

Эдуард потребовал, чтобы супруга с сыном немедленно вернулись в Англию.

Однако Изабелла, познавшая в Париже свободу и любовь, не собиралась возвращаться к постылому мужу — она больше чем когда-либо ненавидела Эдуарда.

Уже одиннадцать месяцев королева Изабелла жила в Париже; ее супруг слал во Францию одного гонца за другим, извещая всех и каждого о своих семейных неурядицах и защищая горячо любимого Диспенсера.

Он писал пэрам, сановникам, прелатам и даже Папе Римскому. Ну и, конечно, «своему возлюбленному другу и брату» королю Карлу.

Парижские любовники, махнув рукой на условности, перестали скрывать свои отношения и все чаще появлялись вместе…

«…Связь супруги нашей с нашим заклятым врагом изменником Мортимером стала всем известной…»

Карл Красивый, вертя в руках очередное послание английского монарха, повернулся к канцлеру, не обращая внимания на своего первого советника Робера д'Артуа. Это означало, что у короля созрело самостоятельное решение.

— По какому праву мы отказываем брату нашему королю Английскому? Не пора ли нам отказать в гостеприимстве его супруге? — спросил Карл.

— Согласно законам церкви и нашего королевства, нам надлежит удовлетворить просьбу короля Эдуарда, — промямлил канцлер. — Однако, сир…

— Сир, — вмешался Робер дАртуа, придя на помощь канцлеру, попавшему в затруднительное положение, — принуждая мадам Изабеллу вернуться в Англию, вы головой выдаете ее Диспенсерам. Разве не у вас она искала защиты, опасаясь за свою жизнь?

— Возможно, сестра моя преувеличила опасность…

В тот вечер выяснилось, сколь мало было сторонников у королевы Изабеллы…

Но главное, к ней испытывал глухую неприязнь ее собственный брат, Карл IV. Совсем недавно он получил известие о кончине Бланки Бургундской в мобюиссонской обители и вновь вспомнил о том, как беспощадно обошлась Изабелла с его супругой двенадцать лет назад. Не вмешайся сестра, он так никогда бы ничего и не узнал, а если бы и узнал, то простил бы Бланку, и она бы осталась с ним…

Масла в огонь подлила Маго д'Артуа, мать Бланки.

— Сир, дорогой сын мой, — сказала она, с притворной нежностью глядя на короля, — я знаю, как вы любите вашу сестру, но Изабелла — дурная женщина, из-за нее мы все страдали и страдаем… Какой пример она подает вашему двору…

— А может, следует заставить лорда Мортимера покинуть нашу страну? — неуверенно произнёс Карл.

— Неужели вы думаете, что Изабелла расстанется с человеком, который стал ее повелителем? — удивилась Маго.

Король Карл коротко кивнул.

— Завтра утром моя сестра отправится в Булонь. Ее проводят на корабль, который доставит мадам Изабеллу к законному супругу. Такова королевская воля, — твердо проговорил французский монарх, поднимаясь со своего кресла. Все почтительно склонили головы.

Робер д'Артуа молчал.

Во дворце Ситэ стража безмолвно расступалась перед первым советником короля, который, перешагивая через спящих в коридорах слуг, спешил в покои королевы Изабеллы.

Распахнув дверь спальни, Робер заявил с порога:

— Вы должны немедленно покинуть Париж! Мортимер в одном исподнем выскочил из кровати; перепуганная Изабелла натянула одеяло до самого подбородка.

— Что случилось, кузен? — ошеломленно спросила она.

— Карл собирается завтра отправить вас в Булонь… — начал было Робер, но королева прервала его:

— Отвернитесь, кузен, я должна одеться. Изабелла быстро оправилась от испуга.

— Я обязана вам жизнью, Робер, — сказала она.

— Может быть, когда-нибудь вы сумеете отблагодарить меня, кузина, — улыбнулся гигант. — Спешите, у вас мало времени.

Повернувшись к Мортимеру, который без всякого стеснения одевался у него на глазах, Робер посоветовал:

— Поезжайте в Геннегау. Я отправлю туда гонца, который опередит вас. Граф Вильгельм и его брат Иоанн — добрые рыцари и кристальной честности люди. Я позабочусь, чтобы ломбардцы снабдили вас деньгами. Собирайте войско и объявляйте войну Эдуарду. Да поможет вам бог!

Прощание было коротким. Рассвет еще только занимался, когда по двору дворца Ситэ процокали копыта немногочисленного эскорта.

Довольный собой Робер д'Артуа отправился в свой особняк. Услужить Изабелле его заставило не столько чувство сострадания или дружелюбие, сколько ненависть к собственной тетке Маго д'Артуа.

Впервые за три года — со времени своего побега из Тауэра — Роджер Мортимер не облачился в черное. На нем были легкие воинские доспехи, поверх которых лорд надел роскошный камзол из красной и голубой парчи, украшенный гербом его рода.

Изгнанник возвращался на родину, и рядом с ним на палубе корабля стояла королева Англии со своим сыном, принцем Уэльским.

Корабль с развевающимся вымпелом, на котором были вышиты французские лилии и английские леопарды, приближался к порту Харидж — уже виднелись маленькие кирпичные домики на набережной и зеленые холмы, тянувшиеся за городом.

На юном принце Эдуарде, герцоге Аквитанском, также были воинские доспехи. За последний год он сильно вырос и возмужал. Стоя рядом с матерью, чье бледное лицо обрамлял стальной шлем, молодой человек молча смотрел вдаль. Все его мысли были о недавно покинутой Голландии.

Он думал о милом семействе графа Вильгельма — о самом графе, о его доброй супруге и об их четырех дочерях. По лицам графа и графини было видно, что они счастливы в браке, и Эдуард, с детства настрадавшийся от безобразных сцен между родителями, с восторгом смотрел на дружную чету. К тому же наследнику английского престола с первого взгляда понравилась вторая дочь графа Вильгельма — рыженькая, пухленькая и голубоглазая Филиппа.

Обычно замкнутый и молчаливый Эдуард упорно искал общества приветливой толстушки и подолгу беседовал с ней.

Юноша и девушка были примерно одного возраста, и королева Изабелла предложила графу Геннегау поженить их, поскольку они явно питали друг к другу добрые чувства.

Королева со свитой гостила в Геннегау целых три месяца, что, конечно же, обходилось графу в немалую сумму; к тому же к Роджеру Мортимеру ежедневно присоединялись все новые и новые знатные рыцари, так что Вильгельм Добрый стал даже опасаться за свою казну. Однако, узнав о том, что у Мортимера имеется достаточно денег, дабы содержать войско в тысячу мечей, граф вздохнул с облегчением и дал свое согласие на брак Филиппы с принцем Эдуардом. После этого граф Геннегау счел вполне разумным предоставить в распоряжение королевы Изабеллы и собственных рыцарей.

Отныне возвращение в Англию обрело для принца новый смысл. Если все пройдет удачно, то Роджеру Мортимеру удастся изгнать из страны ненавистных Диспенсеров и вместо них стать советником короля. Тогда Эдуард II будет вынужден дать согласие на брак сына.

С некоторых пор при юноше без стеснения говорили о нравах его отца, и принц ужасался и уверял, что не потерпит подобных мерзостей среди своих баронов!..

Высадившись в Харидже, немногочисленное войско Роджера Мортимера двинулось в Лондон, нигде не встречая сопротивления. Вскоре стало известно, что король покинул столицу и вместе со своим фаворитом отправился в Уэльс набирать там армию. Хьюг же Диспенсер-старший засел в своем замке в Бристоле, желая помешать быстрому продвижению рыцарей лорда Мортимера. Однако стоило мятежному барону появиться у стен Бристоля, как отцы города открыли перед ним ворота и предложили немедленно выдать своего господина.

Хьюга Диспенсера-старшего схватили и поместили под стражу.

Поскольку Эдуард II находился за пределами своего королевства, было решено провозгласить принца Эдуарда носителем государственной власти на время отсутствия монарха. Юный принц, которому только-только исполнилось пятнадцать, начал свое правление с суда над Хьюгом Диспенсером — старшим.

Суд решил протащить Диспенсера по улицам города, а затем обезглавить и повесить. Принц Эдуард одобрил приговор и тут же приказал разыскать Диспенсера-младшего, дабы тоже наказать его.

Долгожданная весть пришла только в конце ноября. Граф Ланкастерский захватил короля Эдуарда, его фаворита и канцлера Бальдока в цистерцианском аббатстве Нис в долине Тау. Все трое жили там несколько недель, облачившись в монашеское одеяние.

Хьюга Диспенсера привезли в Герифорд, где уже месяц пребывала королева. Над красавцем, которого считали главным виновником всех бед, выпавших на долю Англии, был учинен суд. Королевскому фавориту готовили утонченную казнь.

Она состоялась двадцать четвертого ноября на площади перед герифордским замком. В первом ряду помоста восседала королева Изабелла. С горящими глазами она наслаждалась каждым мгновением мести.

— Как жаль, что здесь нет Эдуарда, — прошептала она, склоняясь к Мортимеру.

«Неужели этого человека любил мой отец?» — думал принц, глядя на обнаженное длинное белое тело с округлыми бедрами и узкой грудью.

Размышления принца Эдуарда прервали оглушительные звуки труб и рожков.

Палачи в красных рубахах приблизились к осужденному, привязанному за руки и ноги к колесу…

Пронзительный звук рожков не смог заглушить душераздирающего крика Хьюга, которого палачи сначала лишили мужской плоти, а затем оскопили. Из раны фонтаном ударила кровь. Уже бесчувственное тело палачи разрезали и вытащили из груди все еще бьющееся сердце. После этого Хьюгу отсекли голову, а туловище разрубили на четыре части — с тем чтобы отправить эти куски в самые крупные города королевства; голову же велено было выставить на Лондонском мосту на всеобщее обозрение…

На следующий день Генри Ланкастер, охранявший короля, получил приказ перевезти государя в замок Кенилворт и держать там в заключении.

Королева не пожелала встретиться с супругом.

Уже две недели члены парламента заседали в огромном зале Вестминстера, но так и не смогли ответить на вопрос Адама Орлетона, исполняющего обязанности канцлера:

— Кого желаете вы иметь своим королем?

Низложить монарха и лишить его власти — акт чрезвычайной важности, ибо помазание на царство — обряд священный, и власть короля — от бога.

Члены парламента пребывали в смятении. Они пожелали, чтобы Эдуард II предстал перед ними, и епископ Герифордский отправился в Кенилворт, дабы сообщить об этом королю.

— Я знаю, что трон я потерял, — ответил Эдуард Орлетону, — но я никогда не отрекусь…

Тщетно Генри Ланкастер уговаривал короля исполнить волю парламента, Эдуард отказался держать отчет о своих действиях перед лордами, епископами, представителями городов и графств.

— Отправляйтесь по домам, — предложил членам парламента Адам Орлетон, — и пусть каждый из вас сделает выбор по совести. Завтра нам предстоит объявить, желаем ли мы, чтобы Эдуард II сохранил корону или чтобы он передал ее своему старшему сыну Эдуарду, принцу Уэльскому.

Мнения разделились. Многие колебались. Низложить Эдуарда II означало вручить власть любовнику королевы Роджеру Мортимеру. Тех, кто ближе знал лорда, настораживали его честолюбие, дерзкий нрав и чрезмерная жестокость. Наследный принц был слишком молод, чтобы править королевством; к тому же он всецело находился под влиянием своей матери… С другой стороны, Эдуард II давно потерял доверие народа…

Но никто не ожидал того, что произошло следующим утром, когда епископ Герифордский представил парламенту принца Эдуарда.

Не отзвучали еще приветствия и громкие заявления «Хотим его! Хотим его!», как принц твердо произнес:

— Я никогда не приму корону без согласия моего отца, без отречения короля от власти.

Изумленные члены парламента молчали.

Пятнадцатилетний принц, на глазах которого в течение долгих лет происходило очень много дурного, рано повзрослел. Он уже понимал цену законной власти и не желал стать узурпатором. Получив корону по воле парламента, он мог по его же воле эту корону потерять. Эдуард потребовал согласия предшественника вовсе не потому, что питал нежные чувства к своему отцу; просто он научился судить людей по их поступкам и знал, что один человек не может быть только преступником, а другой — воплощением невинности… Не могли же Диспенсеры сами управлять государством, должен же был кто-то выполнять их приказы. И кто же, если не лорды, прелаты и бароны, требующие теперь от короля отречения от власти?

К тому же с некоторых пор любовная связь королевы Изабеллы и лорда Мортимера перестала быть для принца тайной. Его отношение к матери изменилось, хотя виду Эдуард не подавал…

Покраснев от собственной смелости, подняв на членов парламента голубые глаза, опушенные длинными светлыми ресницами, принц Уэльский повторил:

— Я не приму корону без согласия моего отца!

На следующий день Адам Орлетон вновь отправился в Кенилворт, чтобы добиться отречения короля.

Понимая угрозу возведения на престол главы мятежников Роджера Мортимера, Эдуард И, побледнев, тихо сказал:

— Я знаю, что сам виноват в том, что случилось, поэтому я должен смириться с моей тяжелой участью. Перед всеми здесь присутствующими я заявляю, что отказываюсь от всех своих прав на королевство, освобождаю моих вассалов от присяги, которую они мне принесли, и благодарю всех за то, что сохранили верность моему старшему сыну. Возьмите корону и возложите ее на голову моего сына Эдуарда, принца Уэльского. Простите мне все зло, которое я вам причинил, и молитесь за меня, ибо теперь я уже — ничто.

Первый камергер Эдуарда II, став между своим господином и присутствующими в зале епископами и лордами, сломал о колено резной жезл — символ своей должности, как сделал бы он, если бы тело короля упокоилось в могиле.

Двадцать четвертого января 1327 года перед парламентом Англии было зачитано отречение короля от власти. В тот же день был назначен Регентский совет, который возглавила королева-мать и самый влиятельный из всех лордов — Роджер Мортимер, барон Вигморский.

Первого февраля в Вестминстере состоялась коронация Эдуарда III. Накануне Генри Ланкастер произвел в рыцари наследного принца, а также трех старших сыновей Роджера Мортимера. На церемонии присутствовала Жанна де Жуанвилль, леди Мортимер, которая обрела свободу и все свое имущество, но потеряла любовь супруга. Она жестоко страдала от предательства людей, которых любила больше всего на свете, но простила их, с достоинством уйдя в тень. После пятнадцати лет преданного служения королеве и двадцати трех лет брака с лордом Мортимером, которому она родила одиннадцать детей, леди Жанна оказалась в лагере побежденных…

В марте был наконец подписан мирный договор с Францией, но как только в государстве начал воцаряться долгожданный порядок, старый король Шотландии Роберт Брюс — несмотря на преклонный возраст и разъедавшую его проказу — объявил войну юному Эдуарду III. Возможно, он бросил вызов по наущению сторонников Диспенсеров, которые не все еще были казнены.

По приказу лорда Мортимера, прозванного в народе «хранителем Англии», низложенного короля Эдуарда II перевезли в замок Беркли и вверили его охрану одному из зятьев Мортимера. Стражу возглавил Джон Мальтраверс, сторонник Мортимера, деливший с ним годы изгнания. Он был на редкость неприятным человеком — злопамятным и жестоким. Его громкий раскатистый хохот вселял в узника ужас. Эдуард стал опасаться за свою жизнь, лелея в душе безумную надежду на то, что жена, над которой он глумился, или сын, на которого он никогда не обращал внимания, все же сжалятся над ним…

В конце лета Роджер Мортимер, потерпев поражение в войне с Шотландией, не заинтересованный в сохранении северной части королевства, заключил мирный договор с Робертом Брюсом. Эдуард III вынужден был признать Брюса законным владетелем Шотландии, на что никогда не согласился бы его отец, и выдать замуж за его сына Дэвида свою младшую сестру Иоанну. Юный король молча скрепил позорный мир своей подписью. Он уже заметил, что после шести месяцев правления Роджера Мортимера любили гораздо меньше, чем в первые недели после его возвращения на родину. От Эдуарда не укрылось и то, что сановники и лорды упрекали Мортимера за резкость и непомерное честолюбие. Вновь обретя все свое состояние, постоянно расширяя свои земельные наделы, Мортимер замышлял создать на западе королевства графство, которое представляло бы огромное и по сути независимое владение.

«Стоило ли ради этого низлагать моего отца? — думал юный государь, расхаживая по спальне. — Однако время еще не настало. Терпения, господи, дай мне терпения!»

К осени беспорядки в Уэльсе и в самом Лондоне поставили под угрозу спокойствие всего королевства. О страданиях узника Беркли прознали в народе. Доминиканцы осмелились возносить за него молитвы. Сам Эдуард не представлял опасности, но его имя могли использовать для своих происков враги Мортимера и королевы Изабеллы. Низложенный король, обладавший прекрасным здоровьем, несмотря на издевательства, голод и жестокое обращение, не собирался умирать.

— Прошу вас, сделайте же так, как я вам советую! — снова и снова повторял Мортимер королеве, которая явно избегала его взгляда. — Пока жив Эдуард, ни вы, ни ваш сын не будете знать покоя.

— Я уже говорила вам, что не желаю следовать этому совету, — ответила Изабелла. — Я не хочу, чтобы мои руки обагрились его кровью.

— Тот, кто боится крови, не может быть монархом! — резко бросил Мортимер, который понимал, что Эдуард — даже низложенный, лишенный всего, заключенный в темницу! — все равно оставался помазанником божиим. Он же.

Мортимер, — не король, и жизнь его не защищена от превратностей судьбы. Поэтому Эдуард должен был умереть… но пускай на теле его не останется следов насильственной смерти.

Когда раскаленное железо пронзило внутренности короля Эдуарда, из груди несчастного вырвался истошный крик. Этот страшный вопль, раздавшийся в ночи, разбудил жителей Беркли, которые сразу поняли, что короля убили.

Утром двадцать второго сентября 1327 года горожане пришли в замок, дабы справиться о здоровье государя, но им ответили, что ночью Эдуард II внезапно скончался. На теле усопшего не было ни следов ударов, ни кровавых ран, в чем могли убедиться все, кто пожелал увидеть мертвого короля. И все же люди не поверили в его мирную кончину. Говорили, что государя убили и что за это обязательно поплатятся все виновные.

В пасмурный январский день 1328 года к Минстеру — огромному собору с еще не достроенным западным порталом — со всех сторон спешили люди. В этом соборе Уильям Мелтон, архиепископ Йоркский, сочетал браком шестнадцатилетнего короля Эдуарда III и Филиппу Геннегау, которой недавно исполнилось четырнадцать.

Королева Изабелла, моля господа о счастье для сына, думала о собственной судьбе. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Роджером Мортимером, своим любовником, человеком, который благодаря ей единовластно правил Англией.

«Власть развращает того, кто берет ее в свои руки ради самого себя, — подумала королева-мать. — Он ведет себя так, будто Англия — его вотчина!»

Но она слишком любила Роджера Мортимера, чтобы Мысли свои высказывать вслух. Отношение англичан к Мортимеру, да и к ней тоже, за последние полтора года сильно изменилось. Никто уже не восхищался Изабеллой. За глаза ее называли Волчицей и считали виновной в смерти супруга.

Время летело незаметно.

— Через год я возьму власть в свои руки, и никто больше не посмеет тревожить вас, дорогая, — говорил счастливый Эдуард, поглаживая густые рыжие локоны Филиппы. Он испытывал глубокую благодарность к своей супруге, которая только что произвела на свет их первенца. Теперь у него был наследник, и Эдуард сразу почувствовал себя настоящим правителем. Однако последние события заставили его еще тщательнее скрывать гнев и недовольство. Только своей супруге да лорду Монтегю открывал король свои заветные мысли и чаяния.

Дело в том, что лорд Мортимер, воспользовавшись недолгим отсутствием Эдуарда, казнил по обвинению в измене Эдмунда Кента, дядю государя. Устранив таким образом главу оппозиции, лорд-распорядитель ясно дал понять, что надеется и впредь руководить действиями юного монарха. Но он просчитался. Для Эдуарда все невыносимее становилось положение ущемленного в своих правах государя. Мортимер за его спиной снова посягнул на жизнь особы королевской крови. Король никогда не простит ему этого.

— Когда я наконец получу власть, — сказал он лорду Монтегю, — правосудие будет сосредоточено в моих руках, и я сделаю так, что перед законом все будут равны, а парламент станет заседать только в определенные дни и только в Лондоне.

У Эдуарда хватало поводов для недовольства. Не испросив у него разрешения, Мортимер созвал парламент на севере страны, на сей раз в Ноттингеме. Заседание обещало быть бурным: большинство лордов осуждало барона Виг-морского за казнь графа Кента. И юный король понимал, почему: смерть эта отягощала и их совесть.

…На дворе стоял ноябрь. Было холодно и промозгло. Роджер Мортимер, верхом сопровождавший носилки королевы-матери, то и дело склонялся к Изабелле и с явным смущением что-то шептал.

От мерного покачивания носилок Изабеллу мутило, но она не захотела пересесть на своего белоснежного иноходца.

От внезапной догадки Эдуарда бросило в жар. Точно такие признаки он наблюдал у своей супруги в прошлом году!

— Она заставила меня возненавидеть родного отца, потому что он опозорил ее. Теперь она позорит меня! — сжимая кулаки, прошептал Эдуард. К горлу подступил ком стыда и омерзения. — Она родит бастарда, который будет моложе ее собственного внука!

Прекрасный образ благородной матери мгновенно померк. Недоброе чувство усугубила ревность взрослого сына. Эдуард жестом подозвал к себе лорда Монтегю.

— Вы готовы, друг мой? — спросил король, глядя в глаза молодому человеку.

— Да, милорд. Все мои друзья готовы выступить по первому вашему знаку, — ответил Монтегю, склонив голову. Он давно объединил вокруг себя наиболее решительных своих друзей — главным образом молодых, двадцатилетних, — образовав партию короля.

— Передайте им, что нынче ночью я хочу их видеть, — тихо произнес Эдуард и улыбнулся Филиппе, которая скакала рядом со своим супругом.

…В полночь перед апартаментами королевы произошла короткая стычка: слуги Мортимера отказались пропустить короля к матери. Теперь, обезоруженные и связанные, они лежали у стены.

— Лорд Мортимер, выйдите! — прозвучал сильный голос Эдуарда. — Ваш государь берет вас под стражу!

Этой ночью в Ноттингеме, под треск обрушившейся Двери, ведшей в покои королевы, и началось правление Эдуарда III. Лорда Мортимера, восьмого барона Вигморского, бывшего наместника Ирландии, бросили в узилище.

Его венценосная возлюбленная, босоногая, в ночной сорочке, склонилась перед сыном.

— Куда его увезут? — сквозь слезы прошептала она.

— В Тауэр, мадам, — ответил король.

Роджера Мортимера казнили в декабре. Как последнего вора и убийцу его вздернули на виселице в Тайбернё, до этого протащив на салазках через весь Лондон.

В тот день королева Изабелла пребывала в Виндзоре. Она медленно оправлялась от двух потерь — своего возлюбленного и ребенка, которого от него понесла.

Эдуард велел передать матери, что они будут вместе встречать Рождество. Подходил к концу год 1330-й от рождения Христова.

Весной Изабеллу поселили в замке Райгит, где она жила, окруженная свитой, приличествующей вдовствующей королеве. Двери этой позолоченной клетки для нее навсегда остались закрытыми. Один раз в году, на Рождество, Эдуард навещал мать. Она принимала его с нежностью и никогда не жаловалась на одиночество и безрадостное существование.

Изабелле Французской, дочери Железного короля, предстояло оплакивать свою судьбу еще почти двадцать лет. Она умерла двадцать шестого августа 1358 года.

5. ИЗАБЕЛЛА БАВАРСКАЯ, ЖЕНА БЕЗУМЦА

— Король помешался? Но это не новость, друг мой. Он всегда был нетверд рассудком. — Молодая женщина лениво потянулась и передернула плечами. — Или вы хотите сказать, что лекари сочли его безнадежным и предложили навсегда упрятать за толстые стены какого-нибудь провинциального замка?

— Ваше Величество, это совершенно невозможно… к сожалению. Короля Карла пользует Гийом де Эрсилли, и он утверждает, будто состояние государя вот-вот улучшится.

Та, кого титуловали высшим титулом королевства, поднялась из-за стола, уставленного множеством яств, и подошла к своему собеседнику. Женщина была удивительно хороша собой, хотя внимательный глаз подметил бы, что со временем фигура ее отяжелеет и расплывется. Изабелле Баварской, королеве Франции, только-только сравнялось двадцать, и красота ее ослепляла и даже пугала. Пышные светлые волосы и черные как смоль брови и ресницы — приметы двух противоположных рас, северной и южной, изящные руки, пылкий и одновременно нежный взгляд, маленькие, как у ребенка, ножки, грациозная походка…

— Господи, — прошептал герцог Орлеанский (ибо именно он сообщил королеве печальную весть о ее муже), — как же вы прекрасны, любовь моя! И как завидую я своему брату, обладающему таким сокровищем!

Тут молодой человек запнулся и даже закашлялся от смущения, потому что понял, насколько неуместно прозвучали его слова. Они с королевой давно уже были любовниками, а несчастный Карл тронулся умом, так что завидовать ему мог бы только такой же бедолага, как он сам.

Изабелла рассмеялась неожиданно громким для столь хрупкого создания смехом и укорила Людовика следующими словами:

— Сударь, мы ведем себя непристойно. Наш повелитель тяжко болен, а я, его жена, даже не знаю толком, что произошло. Приказываю: говорите! И без утайки!

И все же пусть читатель потерпит еще немного. Прежде чем герцог Орлеанский начнет живописать своей возлюбленной, что же именно стряслось с королем, надо поближе познакомиться с самим рассказчиком.

Когда в 1385 году король Франции Карл VI, прозванный народом Благословенным, женился на тринадцатилетней Изабелле, дочери герцога Этьена Баварского, ничто не предвещало многочисленных несчастий, которые сопровождали этого монарха почти на всем протяжении его царствования. Ему было тогда шестнадцать лет, и он считался одним из красивейших кавалеров своего времени. Стройный, гибкий, широкоплечий, Карл отличался благородством, любовью к воинским искусствам и… умением весьма ловко маскировать раннюю плешь, перебрасывая свои светлые волосы с затылка на лоб. Впрочем, небольшая лысина была едва ли не единственным недостатком этого обожаемого подданными государя.

Что же до его брата, юного герцога Людовика Туренского (спустя несколько лет после королевской свадьбы Турень отошла к владениям короны, а Людовик получил герцогство Орлеанское), то он был женат на прекрасной Валентине Миланской и так часто увлекался, что при дворе над ним уже устали подтрунивать. Однако же в королеву Людовик влюбился надолго, и роман их продолжался буквально до гробовой доски, ибо смерть подстерегла герцога как раз тогда, когда он шел с очередного свидания с Изабеллой. Впрочем, злопыхатели утверждали, будто Людовиком Орлеанским двигала одна лишь корысть и будто он мечтал, избавившись от старшего брата и женившись на его вдове, превратиться в Людовика Французского. Многие даже уверяли, что именно красавец-герцог повинен в душевной болезни короля. Никто и никогда не узнает, как все было на самом деле, однако же поведение Людовика и впрямь давало повод для подобных подозрений. Ну а теперь пришла пора вернуться к рассказу, которого с таким нетерпением ожидает королева.

— Надеюсь, вы простите мне некоторую бессвязность повествования, — начал герцог, усаживаясь в свои любимые кресла и беря со стола собственноручно наполненный королевой кубок с розовым анжуйским вином, — но я только-только с дороги и очень устал. Мысли, знаете ли, находятся в некотором беспорядке.

Изабелла кивнула и поудобнее устроилась в обитом бархатом креслице, приготовившись внимать возлюбленному и дав себе слово не перебивать его… по мере возможности, разумеется.

— Итак, вы, конечно же, помните, что после смерти де Клиссона государь поклялся отомстить его убийце?

Вопрос этот вовсе не требовал ответа. Королева отлично понимала, что речь идет о коннетабле Франции, который некоторое время назад был подло заколот неким Пьером де Краоном. Этот Краон долго таил в сердце обиду на коннетабля и наконец, дождавшись удобного случая, жестоко расправился со своим врагом.

— Ваш супруг решил непременно настичь Краона и воздать ему по заслугам, тем более что скрылся убийца в замке нашего родственника герцога Бретонского, который давно уже…

— Мне это отлично известно, друг мой, — нетерпеливо воскликнула Изабелла. — Я знаю, что герцог Бретонский ведет себя непозволительно, забыв о своем долге королевского вассала, знаю, что он ненавидел Клиссона и что Карл искал только предлог, дабы выступить против этого наглеца, хотя и не чаял, что предлогом сим окажется смерть коннетабля. Я ожидаю от вас не пересказа давних событий, а повествования о том, что случилось несколько дней назад!

— Изабелла, любовь моя, — возразил опешивший от этих слов герцог, — я воскрешаю в вашей — да и своей — памяти все эти подробности лишь для того, чтобы облегчить себе труд. Не могу же я в самом деле, подобно какому-нибудь простолюдину, выкрикнуть сразу главную новость, а потом косноязычно излагать остальное! Я только запутаю и вас, и себя. Мне и так не слишком приятно говорить о происшедшем, а вы к тому же всячески меня подгоняете. Я думал обрести в вашем лице снисходительную слушательницу, но вместо этого…

Герцог отхлебнул вина и мрачно поглядел за окно.

— Ну, не дуйтесь, Людовик, не дуйтесь, — попросила королева и обвила руками шею молодого дворянина. — Давайте не будем ссориться, ведь мы так давно не виделись… хотя я, конечно, понимаю, что вы очень расстроены. Ваш замысел не удался, вернее — удался не полностью…

— Тс-с! — Герцог прижал к губам Изабеллы свою белоснежную, как у девушки, и благоухающую мускусом ладонь. — Стены имеют уши, не забывайте, дорогая моя! А расстроен я только потому, что мой повелитель тяжко захворал. Разве это — не веская причина для скорби?

— Продолжайте, сударь, продолжайте. Я уверена, что вам удастся пересилить вашу скорбь. — Королева озорно сверкнула глазами.

Улыбнувшись уголками губ, герцог проговорил:

— Мы направлялись в Анжер, чтобы захватить бретонца и назначить на его место губернатора. На третий же день пути королю сделалось дурно. Он почувствовал невероятную слабость и едва мог держаться в седле. Герцог Бургундский предостерег государя, сказав, что рваться вперед из последних сил — значит искушать господа. Но король не слышал этих слов или же сделал вид, что не услышал. Он ехал впереди, в полном одиночестве, опустив голову и предаваясь размышлениям. Когда его лошадь ступила под полог леса, откуда-то из чащи внезапно… — герцог выделил голосом это слово, и королева понимающе опустила веки, — внезапно, я говорю, выбежал старик в белом рубище и прокричал скрипуче, точно ворон прокаркал: «О король! Король! Возвращайся лучше назад, тебе грозит беда!»

— Но кто же вложил ему в уста эти слова? — нарочито громко спросила Изабелла. — Или он действительно беспокоился о короле?

Разве их поймешь, этих умалишенных? — пожал плечами юный герцог. — Слуги тут же набросились на него и принялись избивать, а я поспешил к государю, который, жутко вращая глазами, жестами приказывал убрать с его пути страшного старика. Я убедился, что о короле есть кому позаботиться, и вернулся к незнакомцу. Во мне заговорило сострадание к сумасшедшему, и я велел отпустить его. Я совершенно уверен, что старик жив и здоров. Правда, в Париже — а мне отчего-то кажется, что он парижанин, — он больше не появится.

Королева воскликнула с восхищением:

— Как вы великодушны! И что же было дальше?

— А дальше произошло нечто совершенно чудовищное. Чувствительная натура короля сыграла с ним злую шутку. В тот день было очень жарко, и один из пажей, задремав в седле, выронил из рук копье. Со звуком резким и пронзительным оно ударилось о шлем другого пажа, и государь очень взволновался. Бледный как полотно, он выхватил шпагу и ринулся на несчастных пажей с криком: «Вот они! Смерть изменникам!»

— О господи! — выдохнула королева. — Да он действительно обезумел!

— Однако дело этим вовсе не кончилось, — продолжал герцог, сам заметно возбужденный собственным рассказом. — Вообразите, Ваше Величество, он мчался прямо ко мне! А мальчишки-пажи разлетелись в разные стороны, точно стайка воробьев!

— К вам?! Но почему?! Или вы думаете, он что-то подозревает?.. — Королева чуть не до крови закусила нижнюю губу, чтобы не закричать от ужаса. Она всегда опасалась королевской мести, потому что, как ни благороден был Карл, его отличали вспышки слепой ярости и склонность к жестоким поступкам. К сожалению, иного ожидать и не приходилось, ибо король родился в семье, где были очень распространены кровосмесительные браки. Дурная наследственность — вещь опасная и коварная, и побороть ее невозможно. Проведай Карл о связи королевы и Людовика.

Рассчитывать на снисхождение любовникам бы не пришлось. Забегая вперед, скажем, что король несколько раз выныривал из бездны своего безумия именно для того, чтобы расправиться с кавалерами Изабеллы и отдать приказ о ее заточении в темницу или монастырь. Правда, узнать, выполнена ли его воля, он чаще всего не успевал, ибо болезнь вновь сжимала его в своих крепких объятиях.

— Нет-нет, что вы! — поспешил успокоить возлюбленную герцог Орлеанский. — Вряд ли он вообще понимал тогда, кто именно находится перед ним. Я же, говоря по совести, настолько растерялся, что не трогался с места до тех пор, пока не послышался крик герцога Бургундского: «Бегите, племянник, бегите! Государь сейчас убьет вас!»

Королева вздрогнула и перекрестилась, и Людовик тоже осенил себя крестом.

— Я успел отскочить в сторону, а вот бедному Полиньяку-младшему это не удалось, и наш государь вонзил ему в грудь шпагу. Хлынула кровь. Рыцарь зашатался и упал наземь, а король… Ах, Изабелла, ни разу еще не приходилось мне видеть моего братца таким! Я, конечно, понимал, что появление старика в белом рубище всколыхнет таившееся прежде в глубине королевской души безумие, но то, что вид крови превратит нашего любезного Карла в зверя, мне в голову не приходило.

Изабелла спросила с надеждой:

— Может быть, он больше не оправится?

— Врачи твердят иное. Я же говорил вам, что Эрсилли — а он считается весьма искусным лекарем — уверяет, будто это всего лишь приступ. Но когда же вы все-таки спросите меня, где пребывает теперь ваш супруг?

— Его, конечно, связали и отвезли… куда, вы говорите?

— Он успел нанести еще несколько ударов шпагой, прежде чем рыцари и оруженосцы опомнились и надумали окружить короля. Те, кто был защищен латами, подставили себя под смертоносную сталь, и замысел увенчался успехом, ибо очень скоро Карл совсем обессилел и с криком опрокинулся навзничь. Его ссадили с седла, раздели — а на до сказать, что он, невзирая на жару, облачился с утра в черный бархатный камзол и штаны и красную бархатную же шляпу, — действительно связали, потому что боялись нового припадка, и положили на носилки. Поход наш закончился. Государь нынче в замке Крей и по-прежнему никого не узнает. Правда, он повторяет иногда одно имя… — При этих словах на лицо Людовика набежала тень. — Это имя его жены… ваше, любимая моя Изабелла!

— И что с того? — изумленно подняла брови королева. — Отчего вы так опечалились? Или вы не догадывались, что Карл обожает меня? Так позвольте же напомнить вам, что я выносила шестерых его детей и что он знает толк в постельных утехах. Но…

Тут красавица приблизилась к герцогу и, приподняв ему подбородок, пристально поглядела в глаза юноши.

— Я не люблю Карла, — прошептала она очень отчетливо. — Он надоел мне. Опротивел. И я надеюсь, что теперь многое изменится.

Не обратив внимания на последние слова королевы, Людовик переспросил жадно:

— Надоел? Правда? Но ведь ваше сердце не пустует? Вы отдали его другому, да?

— Вы такой красивый, такой милый и такой… настойчивый. Неужели вы не знаете ответа на свой вопрос? Или же вы очень хотите услышать, как ваша королева признается вам в любви?

Губы говорили одно, глаза — другое. Нет, Изабелла, конечно же, была привязана к герцогу, но она хотела власти, а та ускользала. Красавицу не беспокоила судьба Франции, которая так и осталась чужой ей (Изабелла навсегда сохранила сильнейший баварский акцент, не дав себе труда выучить как следует язык своих подданных), но власть подарила бы этой алчной и ненасытной женщине много денег и возможность тратить их по собственному усмотрению. Карл был помехой. Человек от природы недалекий, но совестливый и упрямый, он радел о благе родины и не одобрял чрезмерного пристрастия Изабеллы к роскоши и увеселениям.

— Я надеялась, я так надеялась на вас… — прошептала еле слышно королева, и Людовик печально вздохнул, зная, что она имеет в виду. Любовники полагали, что внезапный испуг убьет короля или же по крайней мере навсегда лишит его рассудка. Но старик в белом, хотя он и сделал все в точности так, как ему приказали, не погубил Карла. А ведь если бы замысел удался, то Людовик стал бы мужем королевы… терпеливым и любящим, готовым выполнять все прихоти и снисходительно улыбаться, глядя, как пустеет государственная казна.

— И что же теперь будет? — деловито спросила Изабелла, подойдя к столу, чтобы взять жареную куропатку.

— Неужели вы совсем не волнуетесь? — удивился Людовик. — Когда у меня тревожно на душе, я и смотреть не могу на еду.

— Это очень плохо, — ответила королева и с хрустом отломила птичье крылышко. — Еда подкрепляет нас и помогает справляться с посланными свыше испытаниями. Кроме того, после трапезы я хорошею.

— Ах вы, маленькая чревоугодница! — засмеялся герцог и попытался привлечь женщину к себе, но та увернулась и нахмурилась.

— Чревоугодие — это грех, — назидательно произнесла она. — А меня еда врачует. Если бы господь создал вас женщиной, вы знали бы, как много сил отнимает беременность, а наш добрый Карл исправно начиняет мое чрево…

Не успел озадаченный Людовик собраться с мыслями, как королева спросила:

— Вы ни при каких условиях не станете регентом, так ведь?

— Увы, — развел руками герцог. — Я для этого слишком молод.

— Значит, — молодая женщина вытерла жирные руки о колыхавшийся от сквозняка стенной гобелен, — опять «Французская лилия»? Опять эти четверо? Из всех них один только Филипп Бургундский расположен ко мне, остальные же просто не переносят свою королеву. Ох уж эти ваши дядюшки, друг мой! — И красавица возмущенно топнула ногой. — Герцог Анжуйский корыстен, как все ростовщики Парижа вместе взятые. Герцог Беррийский любвеобилен настолько, что ему не хватит никаких денег, дабы удовлетворить прихоти своих наложниц… Кстати, Орлеан, я слыхала, что ему пришлась по душе Жанна Булонская. Это правда?

Собеседник королевы заметно смутился. Ему было неловко обсуждать последнее увлечение своего престарелого родственника. Да, конечно, Изабелла сама заговорила об этом, но есть все-таки некоторые приличия… Поэтому Людовик только молча улыбнулся и пожал плечами.

— Сколько ему лет? — спросила королева. — Наверное, шестой десяток разменял?

— Ему пятьдесят четыре, — сообщил герцог Орлеанский и, внезапно решившись, добавил: — А девочке, нашей общей с ним кузине, еще и двенадцати нет.

— Прелюбодей! — воскликнула Изабелла. — Но разве король дал уже свое согласие на брак?

— Помолвки пока не было, — пояснил Людовик. — Надо столковаться о приданом невесты.

— Этому похотливому старику еще и приданое понадобилось! — откликнулась Изабелла и поинтересовалась, не скрывая искреннего любопытства: — Хорошенькая она, эта Жанна? Я что-то совсем ее не помню…

Людовик в нескольких словах описал внешность юной невесты герцога Беррийского, и королева перешла к следующему члену регентского совета.

— А ваш тезка, Людовик Бурбон, так и вовсе из ума выжил, — язвительно заметила она. — Ему сейчас только государством править. В доме у него шаром покати, мыши — и те сбежали, чтобы с голоду не передохнуть, а он все молчит да улыбается. То ли стихи слагает, то ли недоброе замыслил… Я вот все думаю, почему это он у короля новых земель себе не просит или хотя бы денег в долг… без отдачи? М-да, с такой родней и здоровый человек заболеет, а уж коли на голову слаб, как мой Карл, тут уж точно жди беды…

Изабелла прошлась по комнате, не замечая, с каким нетерпением поглядывает ее любовник на огромную, на витых высоких ножках, кровать под алым (и очень пыльным) балдахином.

— Неужели Карл меня к себе не призывал? — вдруг спросила она.

— Призывал, и не раз, — подтвердил герцог, и в глазах у него мелькнула тревога.

— Мое появление наверняка бы успокоило мужа, он прижался бы ко мне и сладко уснул на моей груди, — пробормотала королева, на несколько мгновений превратившись в прежнюю Изабеллу, ту девочку, которая с первого же взгляда влюбилась в своего будущего царственного супруга и даже какое-то время хранила ему верность.

Но вот женщина вскинула голову и вернулась к действительности.

— Вы встревожены, Орлеан? Но отчего? Или вы решили, что я отправлюсь утешать страдальца?

— Да, — признался герцог. — Тем более что королевский лекарь тоже настаивает на вашем приезде. Но я… — тут пылкий молодой человек вскочил с места, подбежал к Изабелле и обнял ее колени, — я заклинаю вас не ехать в Крей! Государь может ранить вас или даже убить!

Королева ласково положила руки на плечи юноши.

— Что вы, друг мой, — прошептала она, — теперь мое место здесь, подле вас, а не там, где безумствует Карл. Ведь, я полагаю, вы не оставите своих попыток сделать меня вдовой?

Спустя несколько месяцев, в декабре 1392 года, королю, как и предсказывал многоопытный Эрсилли, стало гораздо лучше. Он приехал в Париж и занялся государственными делами. Изабелла, немало раздосадованная тем, что муж выздоровел, тем не менее проводила с ним долгие часы. Король истосковался по любимой. Изумляя придворных, он за обедом собственноручно кормил ее, давая самые лакомые кусочки, а потом с сияющими от восторга и желания глазами бережно прикасался губами к той вилке, с которой только что ела Изабелла. Королева же терпеть не могла эти прилюдные изъявления чувств — и не только потому, что давно уже не любила супруга, но и из-за боязни уколоться зубцами вилки. Этот предмет сервировки появился во Франции совсем недавно (несколько золотых изящных вещиц привезли в дар королю посланцы из Византии), и многие, в числе коих была и Изабелла, считали вилку вредной и праздной безделицей. Однако Карл заупрямился и, решившись пренебречь возражениями жены, приказал, чтобы блестящие трезубцы были введены при дворе в обиход и непременно клались на стол рядом с тарелками.

И вот однажды, когда ставшая уже привычной сцена повторилась, Изабелла, покорно прожевав поднесенный ей любящим супругом кусочек жареной оленины, сказала:

— Вы станете смеяться, Карл, но, по-моему, эти вилки служат напоминанием о том, как далеко ушли мы от природы. Я же истосковалась по чему-нибудь дикому, первозданному. Скоро один из ваших приближенных, шевалье Вермандуа, женится на девице из моей свиты, и празднество пройдет во дворце Сен-Поль. Пожалуйста, доставьте мне удовольствие и велите устроить костюмированный бал.

Король удивленно взглянул на жену.

— Давненько, друг мой, — сказал он, — не просили вы меня развлечь вас.

— Вам надо почаще веселиться, государь. Болезнь непременно отступит, если вы забудете о ней. — Женщина накрыла своей рукой руку мужа и продолжала ласково, но настойчиво: — Представьте только, вы нарядитесь, к примеру, дикарем, а я, глядя на вас, в который уже раз скажу себе, что вы — самый сильный и самый храбрый из всех мужчин и что нет для меня большего счастья, чем покоряться вашей воле.

— Дикарем? — задумчиво повторил король. — А кем же нарядятся остальные?

— Мне нет никакого дела до остальных, — прошептала Изабелла. — Главное для меня — это знать, под какой маской скрываетесь вы.

Тут королева томно взглянула на мужа, слегка сжала его пальцы — и с удовлетворением услышала:

— Все будет так, как вы хотите, дорогая моя! Да когда же наконец подадут десерт?! У меня нет больше сил дожидаться. Я хочу в нашу опочивальню!.. Королева потупилась и прошептала:

— Вы так нетерпеливы, сударь… Я рада, что вы все еще желаете меня.

Говоря эти слова, Изабелла безусловно кривила душой. И все же нельзя было назвать ее бессовестной лгуньей, ибо, после того как доктора сочли короля исцеленным, она действительно часто мечтала о близости с мужем — одновременно страшась ее. Женщина очень боялась Карла, боялась, что его припадки вернутся, что он обезумеет прямо у нее на глазах, но риск разделить ложе с сумасшедшим придавал особую остроту супружеским отношениям и заставлял красавицу всякий раз трепетать от непритворной страсти.

…А на следующий день королева успела шепнуть герцогу Орлеанскому, который присутствовал на утренней церемонии одевания Карла:

— Он согласился нарядиться дикарем…

Этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы смутный пока замысел герцога окончательно созрел.

Через две недели после только что описанных событий во дворец Сен-Поль съехалась вся французская знать. Празднование свадьбы господина де Вермандуа было лишь поводом — все (или почти все) радовались тому, что король выздоровел и что смутным временам пришел конец. Надежды эти оказались напрасны — впереди Францию ожидало множество бед и испытаний, но в начале 1393 года об этом, разумеется, никто не догадывался. Парижане хотели веселиться и шумно выражали одобрение своему королю, который впервые за долгие месяцы решился посетить бал (то, что прежде он не мог себе этого позволить из-за болезни, в расчет не принималось: народ полагал, что их государь попросту «скучал», то есть маялся приступами непонятной тоски, а теперь, мол, она отступила, и король вновь будет править страной сам, без помощи своих алчных родственников).

Бал открылся кадрилью. Маски были обычные, но переполнившие залу гости ждали сюрпризов — и не ошиблись. Ровно в одиннадцать часов под крики «Расступись! Дорогу! Дорогу!» в двери вошла процессия карт, изображавшая игру в пикет. Короли шествовали друг за другом: первым шел царь Давид, за ним Александр Македонский, затем — Цезарь и, наконец, Карл Великий. Каждый король вел под руку даму своей масти, причем платья дам украшали длинные шлейфы, которые поддерживали рабы. Первый раб был наряжен как для игры в мяч, второй — в бильярд, третий изображал некую шахматную фигуру, а четвертый заставил всех вспомнить об игре в кости. Затем шествовали десять тузов, одетых гвардейскими капитанами, и каждый возглавлял по девять карт. Замыкали же кортеж трефовый и червовый валеты, которые затворили за собой двери, дав таким образом понять, что все уже в сборе. После этого начался общий контрданс, и карты смешались в танце с прочей публикой.

Не успело еще стихнуть веселье, вызванное этой замечательной выдумкой, как в соседнем зале раздался чей-то громкий голос: незнакомец на ломаном французском языке (спрашивал, как ему пройти на праздник.

— Сюда! Вот сюда! — ответили ему, и спустя мгновение взорам восхищенных гостей предстала вереница дикарей, связанных между собой одной длинной веревкой. Тот, кто спрашивал, где вход, оказался их главарем, весьма грубо тянувшим за собой остальных четверых. Это были вне всякого сомнения мужчины, и, завидев их, многие дамы стыдливо ойкнули и даже отпрянули назад, шепча друг дружке: «Вы только поглядите, милочка, да они же совершенно голые! А волосу-то дикого сколько! Фу, стыд какой!» Многие, впрочем, с неприкрытым любопытством и удовольствием смотрели на этих бессовестных сатиров. И лишь спустя несколько минут выяснилось, что всех обманула полутьма, царившая в помещении, — факелов, конечно, было много, но они слишком чадили, так что немудрено, что наряженные в обтягивающие одеяния мужчины показались присутствующим нагими. К тому же белые костюмы были покрыты длинными нитями, которые крепились к ткани с помощью смолы и очень походили на настоящие волосы.

Все восхищались проворством и ловкостью дикарей, лихо отплясывавших посреди залы какой-то немыслимый танец, и никто не заметил замешательства, охватившего герцога Орлеанского.

— Кто они? Кто эти люди? — спрашивали вокруг, но никому не удавалось угадать, чьи же лица скрываются под масками. И только Людовик Орлеанский знал наверняка, что один из этих веселых дикарей — сам король. Но вот кто именно? «Вожак!» — внезапно решил молодой человек и начал действовать.

— Господа, господа! — воскликнул он, срывая со стены отчаянно чадивший и разбрасывавший искры факел. — Еще не пришло время снимать личины, однако же никакие правила не запрещают нам повнимательнее приглядеться к этим странным гостям. Огня сюда, да побольше!

С этими словами он подскочил к дикарям и приблизил факел к лицу их главаря.

— Осторожнее, герцог! — закричал тот, но было уже поздно. Неминуемое случилось. Пропитанная смолой белая ткань мгновенно вспыхнула, и человек превратился в огненный столб. Герцог Жуани — а главаря изображал именно он — принялся метаться по зале, вопя от нестерпимой боли и таща за собой своих товарищей. Пламя, конечно же, перекинулось и на них, но веревка, заставлявшая их держаться вместе, быстро сгорела, так что каждый обрел возможность спасаться в одиночку.

Двое из пяти, вертясь волчком вокруг собственной оси и разбрасывая капли пылающей смолы, пытались сорвать с себя одежду, но она успела уже накрепко пристать к их коже, так что несчастные только причиняли себе лишние мучения. Вскоре оба упали замертво. Это были упомянутый уже герцог Жуани и сир Эмери де Пуатье. Еще одного -господина де Нантуйе — спасла находчивость. Он ринулся вон из залы, и все в ужасе разбегались перед ним, уверенные, что этот человек вот-вот погибнет. Но боль и ужас, как ни странно, обострили ум де Нантуйе. Он вспомнил об огромном чане, где обычно споласкивали бокалы и кубки, помчался к нему и бросился в воду.

Четвертым был побочный сын господина де Фуа. Он сильно обгорел, и слуги, бережно уложив его на носилки, собрались нести раненого к нему домой, когда этот благородный человек произнес слабым голосом:

— Где король? Спасите короля!

Впрочем, он был не первым, кто сказал эти слова. Орлеан давно уже метался по залу, выкрикивая:

— О государь! Наш бедный государь! Где он? Где же он?!

Одновременно он прилагал все силы к тому, чтобы не дать возможным спасителям приблизиться к «дикарям». Изабелла же, воскликнув: «О мой Карл! Я этого не переживу!» — умело упала в обморок.

Но заговорщикам вновь не повезло, ибо некая юная особа, не растерявшись, ловко накрыла своими пышными юбками короля, наряд которого даже не успел загореться, а только едва тлел.

Когда общая сумятица улеглась, невредимый Карл выпутался из складок женского платья и поспешил к супруге, дабы успокоить ее. Изабелла все еще была без чувств, и Карл очень разволновался. Он принялся похлопывать свою любимую по щекам, приговаривая:

— Дорогая моя, да очнитесь же! Со мной ничего не случилось, бог сохранил меня для вас и для Франции.

Тут к царственной чете подбежал взлохмаченный и покрытый сажей герцог Орлеанский. Презрев все требования этикета, он начал ощупывать брата и трясти его за плечи, повторяя:

— Вы живы, Карл? Живы? Но как, как же вам удалось уцелеть?!

Я рад, что вы так любите меня, бесценный мой Орлеан, — усмехнулся король, которого позабавил вид юноши и его растерянность. — А почему, собственно… — вдруг нахмурился он, — почему вы решили, что со мной вообще должно было что-нибудь случиться?

Изабелла поняла, что ей надо вмешаться. Прерывисто вздохнув, она открыла глаза и тут же с радостным криком приникла к груди мужа.

— Какое счастье, — твердила она, — какое счастье, что с вами не стряслось ничего худого. Все вокруг призывали: «Спасите короля!», но только я знала, что один из дикарей — это вы. Остальные просто волновались, что в этой неразберихе вам может угрожать опасность. Я права, герцог? — глянула она коротко на Орлеана, и тот поспешно закивал, а потом опрометью кинулся на балкон. Там он крикнул во весь голос:

— Король жив! Благодарение господу, он жив и здоров!

Вопли герцога были подхвачены толпой, которая, как и всегда во время празднеств, собралась возле дворца. Оказалось, однако, что по Парижу успел уже пронестись слух о гибели Карла, так что людские волны катились по улицам, грозя затопить дома знати, — ибо никто не сомневался, что смерть короля выгодна его дядьям. Звучало и имя герцога Орлеанского, и, разобрав его в устрашающем гуле, молодой человек принялся умолять Карла показаться народу. К этой просьбе присоединились очень многие. Спустя несколько минут государь, поддерживаемый улыбающейся, хотя и бледной Изабеллой, появился на балконе дворца Сен-Дени и помахал рукой парижанам, а на рассвете, в окружении трех сотен всадников с факелами в руках, он отправился в собор Нотр-Дам, чтобы выслушать мессу и сделать богатые пожертвования. Горожане ликовали…

Однако вскоре выяснилось, что радовались они напрасно. Замысел коварной Изабеллы и ее любовника все же нельзя было счесть провалившимся. Король опять оказался в плену своего недуга. Он перестал узнавать окружающих, бормотал нечто невразумительное и иногда впадал в такое бешенство, что его приходилось запирать одного в комнате — из опасения, что он примется убивать.

И только лишь Одетта де Шамдивер, девушка не из самой знатной семьи, смела входить к безумцу. Она была его сиделкой — и его любовницей. Одетта даже имела от короля дочь, Маргариту Валуа, но, как ни странно, Изабеллу нимало не тревожило существование соперницы.

— Милая, — сказал однажды утром Людовик, который, стоя перед зеркалом, тщетно пытался справиться с застежками своего нового, сшитого по самой последней моде и потому на удивление короткого, едва доходившего до талии, плаща, — милая, почему бы вам не отправить эту наглую Одетту в монастырь? Я слышал, она хвалилась тем, что король не проживет без нее и дня.

Изабелла закинула руки за голову и сказала с улыбкой:

— А почему бы вам, Орлеан, не заточить вашего портного в темницу? Этот наряд вам решительно не к лицу. Он вас просто уродует. Конечно, ноги у вас длинные и стройные… и плащ позволяет их видеть… но зато плечи и грудь кажутся большими, как у горбуна…

— Если вы и дальше намерены столь же придирчиво меня рассматривать, — ответил Людовик, — то мне придется опять раздеваться, чтобы облегчить вам задачу. И я, — добавил он игриво, — не прочь вернуться в постель. — Но Изабелла замотала головой, и Орлеан вновь занялся непослушными застежками. — Что же до плаща, — проговорил он, — то нынче так носят. И если я прикажу наказать портного, обшивающего, кстати сказать, едва ли не весь двор, то люди подумают, будто я тупица, не умеющий порадеть о собственных интересах.

Вот именно, — кивнула Изабелла. — Так же подумают и обо мне, если я велю разлучить короля с его любовницей. Все знают, что она заботится о больном, что в ее присутствии он смирен и кроток и что лекари в один голос твердят, будто Одетта — это незаменимое целебное снадобье для нашего бесценного Карла. А я — его жена и, значит, не могу сделать ничего такого, что могло бы ему навредить. И бог с ним с ребенком… Было бы странно, если бы они так ни одного и не нажили. Тем более это девочка… Слушайте, Людовик, — внезапно закончила королева, — а отчего бы вам не подойти ко мне да не наклониться пониже? Я сама застегну этот ваш плащ — иначе вы провозитесь с ним до второго пришествия…

Спустя несколько дней Изабелла, которая давно, с самого дня нового приступа болезни, не навещала мужа, решила зайти к нему в комнату и если не поговорить со страдальцем, то хотя бы взглянуть на него. Многие пытались убедить ее не делать этого, и Орлеан, разумеется, тоже присоединил свой голос к общему хору, однако королева проявила настойчивость и потребовала, чтобы перед ней открыли дверь мужниных покоев в Сен-Дени. Красавица испытывала сильный страх, почти ужас, она вовсе не хотела идти к Карлу, но — ив этом женщина не призналась никому, даже своему любовнику — ей приснился странный сон. Карл, нарядно одетый, в королевском венце, стоял в одиночестве посреди зеленого цветущего луга и, грустно улыбаясь, манил ее к себе. Изабелла проснулась в слезах, долго молилась в дворцовой часовне, а потом приказала проводить себя к мужу.

— Карл, мой бедный Карл! — прошептала эта надменная женщина, когда, неслышно ступая по тонкого плетения пушистой циновке, заменявшей ковер, приблизилась к больному. Он сидел в креслах и бессмысленно глядел на пылавший в камине огонь. На лице у Изабеллы появилось выражение ангельской кротости. В эту минуту она искренне жалела супруга и надеялась, что ее приход порадует его. Однако чуда не произошло.

— Одетта, это ты, мое дитя? — хрипло прошептал король и обернулся. Завидев Изабеллу, он издал жуткий вопль, схватил неосмотрительно оставленную подле него шпагу, извлек ее из ножен и устремился к жене.

— Умри! Умри! — рычал он.

Королева попятилась к двери, зовя на помощь. Сумасшедший сделал резкий выпад — и Изабелла, дабы избежать смертоносного удара, схватилась обеими руками за чашечку рукояти. Карл тут же потянул шпагу к себе — и острое стальное лезвие скользнуло между пальцев женщины. Брызнула кровь. Королева громко вскрикнула, повернулась к мужу спиной и кинулась к выходу. Дверь распахнулась, и бледная, с окровавленными ладонями Изабелла упала на руки герцогу Орлеанскому.

— Вы ранены, государыня? — спросил он, тревожно заглядывая ей в лицо. — Это ваша кровь?

— Да, — гневно ответила королева. — И пускай эта кровь падет на голову безумца! Я проклинаю своего мужа!

Могущество королевы все возрастало. Ни одно решение, касавшееся судеб обедневшей, окруженной врагами Франции, не принималось без ее ведома. Давно канули в прошлое те дни, когда Изабелла жаловалась Орлеану на притеснения, чинимые ей королевской родней. Дядья ее мужа умерли, в живых оставался лишь Филипп Бургундский, который склонился перед волей огненноволосой красавицы (с некоторых пор Изабелла начала красить волосы в темно-рыжий цвет — она неумолимо седела, и как-то один из ее возлюбленных, играя поутру распущенными длинными прядями, воскликнул изумленно: «А я думал, у белокурых седины не видно!»). Тем более что она ничуть не возражала против того, чтобы престарелый герцог все увеличивал и увеличивал свои и без того немалые богатства.

Короля по-прежнему терзали бесы безумия, и Изабелла — как и вся страна — привыкла уже жить, не оглядываясь на государя. Она приказала выстроить для себя роскошный особняк, укрытый купами деревьев, и принимала там своих многочисленных любовников. По Парижу ходили слухи об оргиях, которые устраивала королева, причем больше всего поражало горожан то обстоятельство, что располневшая, обрюзгшая Изабелла зачастую даже не участвовала в этих срамных игрищах, но лишь наблюдала за ними и давала советы молодым развратникам.

И все же роман королевы и Людовика Орлеанского еще продолжался, хотя оба уже тяготились им и давно, и привычно изменяли друг другу. Развязка же, как это чаще всего и случается, наступила неожиданно и оказалась кровавой.

В 1404 году старый герцог Филипп умер. Ему наследовал сын, знаменитый Жан Неустрашимый, человек твердой воли и на редкость неприятного нрава.

— Я добьюсь того, что королева будет послушна мне, — не раз заявлял он отцу, уверенный в том, что владения их семейства еще недостаточно велики и что казна Франции существует лишь для того, чтобы питать Бургундию. Старик увещевал сына, и ему удавалось миром улаживать скандалы, частенько вспыхивавшие между герцогом Орлеанским и Жаном.

— Весь двор перебывал уже в постели у королевы, — пожаловался как-то молодой герцог Бургундский, носивший еще и славный титул графа Неверского, своей кормилице, — а мне позволено лишь преклонять колено да почтительно прикладываться к руке! Я пытаюсь поймать ее взгляд, но все напрасно. Она смотрит не на меня, а на Орлеана или на какого-нибудь другого своего смазливого любимчика!

— Что ты, что ты! — испугалась старушка и оглянулась на дверь. — Да разве можно так говорить о государыне?! Это верно, герцог Орлеанский давно к ней в опочивальню вхож, но, люди болтают, не она его выбрала, а он ее околдовал. Я слышала, кольцо у него есть волшебное, от нехристей из далеких краев привезенное. Как, мол, наденет он его да глянет на любую, так она сразу по нему сохнуть начинает, даже если мужу своему прежде никогда не изменяла и в мыслях того не держала. А что до прочего, так мало ли какие сплетни про кого ходят. Ты бы их лучше не повторял, а то, не ровен час, беду на себя накличешь.

Маленькие, глубоко, как у волка, посаженные глазки бургундца сверкнули.

— Кольцо, говоришь? — повторил он в раздумье. — Кольцо — это хорошо. Имей я такое, не стали бы мне красавицы пенять, что ростом не вышел. «Удал, да мал!» — вот как, я слыхал, королева обо мне изволила отозваться. Что ж, храбрости мне и впрямь не занимать, это все знают, а остальное у Людовика позаимствую. Спасибо, Нанетта, подтолкнула ты меня туда, куда я и сам свернуть собирался. — И герцог порывисто обнял старушку, которая пребывала в полной растерянности и никак не могла взять в толк, что же такого важного сказала она своему любимцу.

…Осенью 1407 года королю стало лучше. Он осознал себя властителем Франции и несколько раз поучаствовал в заседаниях королевского совета. Вот почему герцог Орлеанский, который вечером двадцать третьего ноября 1407 года по обыкновению навещал королеву в ее особняке на улице Барбетт, совсем не удивился, когда получил приказ Карла без промедления явиться к нему. Приказ был передан де Куртезом, камердинером короля, и ни Изабелле, ни Людовику и в голову не могло прийти, что этот улыбчивый вежливый царедворец входил в число заговорщиков, которые замыслили убить Орлеана. Направлял же их Жан Неустрашимый.

Итак, Людовик нежно поцеловал королеву, которая совсем недавно разрешилась от бремени мертвым ребенком, с улыбкой поклонился ей и вышел со словами:

— Хотел бы я знать, зачем моя персона могла понадобиться братцу Карлу? Ночь темна, и лишь ему одному не спится…

Вскоре, однако, выяснилось, что не спалось этой ночью не только королю (который, кстати сказать, действительно бодрствовал, однако думал не о государственных делах, а о том, почему так часто хворает его маленькая дочь Маргарита и не сглазила ли ее одна из нянек), но и еще по крайней Мере двум десяткам людей. Все они были вооружены и ежеминутно поправляли закрывавшие их лица маски. Заслышав топот копыт герцогского мула, они обнажили оружие и выехали навстречу Людовику. Орлеана сопровождало всего несколько оруженосцев. Он был весел и покоен, ибо накануне отужинал вместе с герцогом Жаном и услышал от него, что давней вражде отныне положен конец. «Будем друзьями, Орлеан! — воскликнул коварный. — Друзьями до гроба!» И расцеловал своего сотрапезника в обе щеки.

— Посторонитесь, господа, — негромко произнес всадник на муле, приблизившись к отряду, — я — герцог Орлеанский!

— Тебя-то нам и нужно! — был ответ.

Быстро взмахнув топором, предводитель нападавших отсек у Людовика кисть левой руки, а затем, издав крик «Смерть ему, смерть!», раскроил герцогу череп. Один из оруженосцев, повернув коня, скрылся во тьме переулков, другие же попытались защитить своего господина, но вскоре упали рядом с ним замертво. Увидев, что Людовик больше не шевелится, Жан подъехал к нему, спрыгнул с лошади и, нетерпеливо откинув со своего лица мешавший красный капюшон, взялся за правую руку покойника. Затем он издал довольное восклицание, сунул что-то в карман, вскочил в седло и приказал:

— Поджечь вон ту солому!

Возле храма божьей матери были свалены охапки соломы, на которой ночевали в хорошую погоду паломники из дальних краев Франции. Дождей давно не было, так что занялась она быстро. В соседних домах распахнулись окна, послышались крики: «Пожар! Горим!» — но убийцы были уже далеко. Герцог Бургундский на скаку кинул тяжелый кошель тому человеку, который первым ударил Орлеана. На лице у Жана мелькнула улыбка.

— Теперь она не сможет противиться мне, — прошептал он.

Так оно и получилось. Королева была вне себя от горя, когда узнала о страшной гибели любовника, но все же согласилась принять герцога Бургундского.

— Ваше Величество, — вкрадчиво сказал Жан, низко кланяясь своей повелительнице, — гибель такого достойного рыцаря, каким был герцог Орлеанский, — это горе для всех нас. Я…

— Вот как? — язвительно перебила его королева. — Значит, вы скорбите, герцог? Неужели слухи о том, что вы ненавидели покойного, распускались вашими врагами?

— Я был привязан к Орлеану! — твердо заявил герцог и пристально, в нарушение этикета, посмотрел на Изабеллу. Повисло молчание. Королева беспомощно оглянулась, как бы ища поддержки у столпившихся за ее спиной придворных, а потом кивком отпустила Жана. Аудиенция была окончена.

Через два дня торжествующий герцог Бургундский был допущен в опочивальню королевы в ее особняке на улице Барбетт. Изабелла стала его любовницей. Теперь они вместе грабили Францию и постепенно, по кусочкам, уступали ее англичанам.

Жан Неустрашимый оказался покладистым возлюбленным. Он не возражал против того, чтобы королева обзаводилась все новыми и новыми обожателями, и сам часто изменял своей венценосной даме сердца. Но один из его романов закончился для него плачевно, да и могло ли быть иначе, если в дело тогда вмешался сам дьявол?

…Впрочем, о трагической участи герцога рассказ будет впереди, а пока мы перенесемся в год 1417-й.

Королю Карлу исполнилось тогда сорок девять лет. Страдания избороздили его лицо морщинами, взгляд у него был потухший, а платье, которое он по-прежнему умел носить с изяществом, изумляло своей ветхостью. Казна Франции была пуста, и король, совсем недавно узнавший эту печальную новость, грустил. Еще несколько дней назад он находился во власти привычного для него безумия, но нынче ему стало легче, и он призвал к себе графа Бернара Ар-маньяка, коннетабля Франции, главного управителя города Парижа и всех замков королевства (таков был полный титул этого храброго воина и ловкого царедворца), дабы узнать о положении дел.

И Арманьяк, радуясь тому, что государь наконец-то проведает о бедствиях и несчастьях, постигших страну в последнее время, рассказал ему о корыстолюбии герцога Бургундского, о том, что англичане высадились на французском побережье и собираются овладеть Парижем, а также о том, что королева действует заодно с Жаном Неустрашимым, который открыто ведет переговоры с Англией, чтобы отдать Генриху Английскому чуть ли не всю Францию, но выторговать себе при этом новые владения.

Король пристально посмотрел на коннетабля.

— Вы хотите сказать, что Изабеллы нет сейчас в Париже? Ведь, если я верно понял ваши слова… а разум мой, к несчастью, не слишком тверд… герцог Бургундский давно уже обосновался в Венсене.

— Да, государь, — ответил коннетабль. — Ее Величество также изволит жить в Венсене.

— А мой сын? Где дофин Карл?

— Вчера поздно вечером, — громко и отчетливо произнес Арманьяк, — Ваше Величество подписали указ о назначении дофина Карла верховным правителем королевства. Это было сделано потому, что вы, государь, беспокоитесь за собственный рассудок. Если болезнь вновь завладеет вами, принц станет командовать верными присяге солдатами. Сейчас он осматривает крепостные стены.

— Но вы, любезный мой Бернар, поможете мальчику советом? Ведь ему лишь недавно минуло… постойте, сколько же? А, вот, вспомнил! — И король засмеялся звонким смехом ребенка, справившегося с трудной задачей. — Пятнадцать! Я не ошибся, нет?

— Нет, государь, вы сочли верно, — успокоил несчастного коннетабль. — Да, дофину всего пятнадцать, но он весьма искусен в воинском деле, и я убежден, что он справится с командованием. Что до меня, то, конечно же, я всегда буду рядом с ним. Правда… — Тут коннетабль замялся, и король заметил это.

— Почему вы замолчали? Говорите!

— У нас почти нет денег на ведение войны, — неохотно признался коннетабль.

— Да, вы уже упоминали об этом, — кивнул король. — Но ведь есть еще и сокровища казны, которые предназначены для особых случаев.

— Они уже проданы, государь.

— Проданы? Но как это могло случиться? Ведь для этого надо было иметь нашу царственную печать и подпись нашей руки!

— Государь, лицо, почтение к которому не дает обвинению сорваться с моих губ, присвоило вашу печать и рассудило, что ваша подпись не обязательна.

— Ах так! — Глаза Карла сверкнули гневом. — Значит, на меня уже смотрят как на умершего?! Значит, Изабелла… а ведь вы толковали о ней, не так ли?.. — Коннетабль молча уронил голову на грудь. — Изабелла, моя некогда любимая Изабо, изменяет мне с бургундцем, и они вместе грабят нашу и без того вконец обнищавшую Францию! Я отомщу! Я жестоко отомщу! Оба будут казнены! Оба! Коннетабль, мы завтра же отправляемся в Венсен! Измена должна быть наказана!

Арманьяк, которого такой исход дела весьма устраивал, поклонился в знак повиновения, моля бога об одном — чтобы король за ночь не передумал или же не оказался вновь под гнетом своего недуга.

Но судьба оказалась благосклонна к герцогу Жану, о котором попросту забыли. Когда на следующий день королевский кортеж тронулся в путь, ему навстречу попался некий молодой человек. Одетый нарядно и даже изысканно (с голубого — а это был любимый цвет королевы — берета ниспадала на плечо широкая лента; талию обрисовывал тесный камзол голубого же бархата, стянутый золотой бечевой, поверх которого была наброшена свободная куртка красного бархата; костюм этот, стоивший очень и очень немало, дополняли прилегающие панталоны цвета бычьей крови и черные бархатные туфли с острыми и столь сильно загнутыми вверх носками, что они с трудом влезали в стремена), этот юноша беспечно ехал по дороге, что вела из Венсенского замка, и довольно громко напевал песенку, посвященную королеве. Завидев государя, он не стал спешиваться и уж тем более обнажать голову, а лишь небрежно кивнул и поехал дальше. Смелым и даже наглым делало его то, что вот уже несколько месяцев он проводил каждую ночь в объятиях Изабеллы.

— Кто это? — изумленно спросил король.

— Шевалье де Бурдон, — мрачно ответил коннетабль, ненавидевший юнца всеми фибрами души. Бернар ненавидел всех, кто пользовался приязнью королевы, потому что презирал Изабеллу и видел в ней препятствие, мешавшее ему влиять на короля.

— И что же говорят о нем при дворе? — поинтересовался Карл, оглядываясь на Бурдона, который остановил свою лошадь и, ловко спрыгнув с нее, принялся рвать росшую у обочины спелую землянику.

— О, государь, это первейший из дамских угодников. Молва утверждает, будто не сыщется ни одной дамы, которая устояла бы перед его чарами, — сообщил коннетабль, надеясь, что король не замедлит с дальнейшими расспросами.

— Вот как? — проронил король, и на чело его набежала тень. — Ни одной?

— Ни единой, Ваше Величество. — И коннетабль, якобы смущаясь, отвел глаза.

— Уж не голубой ли берет и шарф у этого шевалье?

— Да, государь. И камзол тоже… О, да ведь это же цвета королевы! — воскликнул Арманьяк, которого будто внезапно осенило.

— Арестуйте его! — приказал король. — Он нахален и дерзок!

Стражники велели юноше приблизиться, однако тот и не подумал повиноваться, хотя не мог не понимать, что приказ исходит от короля. Когда же его попытались схватить, он без долгих раздумий убил сразу двоих.

Тогда вперед выступил Арманьяк. Он медленно подъехал к шевалье, который с задорной усмешкой глядел на него, и спокойно сказал:

— Шевалье де Бурдон — вашу шпагу. Вы отказались отдать ее простым солдатам, но, быть может, для вас будет не столь зазорно вручить ее коннетаблю Франции.

Юноша ответил звонким голосом:

— Я отдам ее только тому, кто попытается отнять ее у меня.

— Что ж, вы сами хотели этого, — произнес коннетабль и молниеносным движением метнул в лошадь шевалье свою тяжелую палицу. Смертельно раненное животное рухнуло на землю, увлекая за собой всадника. Его, потерявшего сознание, схватили и связали. При обыске было найдено письмо, собственноручно писанное государыней. Карл прочел его, побледнел и приказал коротко:

— Бурдона — в темницу Шатле, королеву — в Тур! Спустя несколько дней шевалье, у которого под пыткой было вырвано признание в его преступной связи с королевой Франции, полуживым зашили в кожаный мешок и бросили в Сену. Изабелла узнала об этом уже в ссылке, в Туре. Женщине повезло: король не успел, как намеревался, судить ее, ибо вновь оказался в потемках безумия. Но зря надеялась Изабелла, что ей удастся покинуть свое узилище: против нее ополчился собственный сын, дофин Карл, который с давних пор затаил обиду на мать.

— Ты ненавистен мне, отвратителен, противен! — в ярости кричала маленькому Карлу королева. — Я не хочу, чтобы ты правил, и не подпущу тебя к трону!

— К счастью, у меня есть отец, который заступится за своего бедного мальчика, — ответил ей ребенок, заливаясь слезами.

— Отец?! — рассмеялась Изабелла. — Да он же сумасшедший! И вдобавок я вовсе не уверена, что родила тебя именно от него.

Испуганный дофин быстро выскочил из материнских покоев и помчался в свое любимое укрытие — в крохотную комнатку на верхушке одной из многочисленных дворцовых башенок, куда никто никогда не заходил (ибо кому охота карабкаться по узенькой винтовой лестнице с ненадежными ступеньками?). Мальчик долго сидел там скорчившись и рисовал себе страшные картины. Вот его с позором — как незаконнорожденного — изгоняют из Парижа… нет, из Франции! Он отправляется в ссылку… за море… корабль терпит бедствие и тонет, и он, бедный Карл, тоже гибнет в пучине… А может, его даже казнят, обвинив в том, что он без всяких на то прав долго назывался принцем и наследником престола. И никто не поможет ему, никто не защитит!..

Через час с лишним Изабелла отыскала-таки мальчика и с улыбкой объявила ему, что просто пошутила и что он непременно станет править Францией. Ребенок успокоился, но, как оказалось, напрасно, ибо такие сцены вскоре стали привычными. Немудрено, что к пятнадцати годам юный принц возненавидел мать и желал только одного: чтобы она очутилась как можно дальше от него. Вот почему он обрадовался, узнав о заключении королевы в Тур, и не стал отменять приказ отца о ссылке.

На помощь Изабелле поспешил верный Жан Бургундский. Вызволенная из заточения, она, горя местью, устремилась в Париж, чтобы расправиться с дофином. Тот не стал ждать встречи с матерью и укрылся за толстыми стенами замка Анже, где жила его тетушка и теща Иоланда Арагонская (которая, кстати сказать, была провидицей и спустя несколько лет распознала в Жанне из Арка спасительницу отечества и оказала ей всяческую помощь).

Прошло еще два года. Францию раздирала гражданская война. Югом страны управлял дофин, севером — герцог Бургундский, Изабелла и король Карл, который и думать забыл о своем единственном сыне, но зато находил отраду в обществе Изабеллы и Жана Неустрашимого. Так распорядилась болезнь. Бедняга навсегда вернулся в свою молодость, где не было ни дофина, ни многочисленных фаворитов королевы, но зато сияли ясным светом чистая любовь Изабеллы и преданность юного Жана, графа Неверского, будущего герцога Бургундского.

А этот последний между тем уже стоял на краю могилы, и дьявол с усмешкой наблюдал за ним — улыбающимся, галантно расточающим комплименты своей любовнице…

Нет, то была вовсе не королева Изабелла, а прекрасная Катрин де Жиак, жена одного из храбрейших рыцарей королевства. Ее супруг был предан бургундцу и, разумеется, знал о прочных узах, что много лет связывали королеву и его сюзерена. Поэтому он с трудом поверил собственным глазам, когда в руки ему однажды попало письмо, адресованное герцогу. Оно было запечатано любимой печаткой Катрин: звезда в облачном небе и девиз «Та же».

Де Жиак передал послание герцогу Бургундскому и видел, как тот, внимательно прочитав письмо, усмехнулся и бросил надушенный тонкий пергамент в камин. Дорого бы заплатил Жиак за возможность выхватить послание из огня, но ему пришлось довольствоваться несколькими словами герцога Жана.

— Я уезжаю. Один. Немедленно, — коротко бросил бургундец пажу, и тот, поклонившись, стремглав кинулся во двор, чтобы приказать конюхам седлать герцогскую лошадь.

Через четверть часа Жан Неустрашимый скрылся в ночной темноте, и Жиак последовал за ним. Не доезжая немного до замка Крей, где жила Катрин, муж обогнал соперника. Герцог Жан не узнал всадника — ему даже показалось, что перед ним промелькнул призрак, и он торопливо перекрестился.

Когда де Жиак убедился, что бургундец уже в доме и что впустила его именно Катрин, он тихо выскользнул за ворота и медленно, волоча ноги, направился к своему коню. Он никак не мог решить, что ему делать. Сердце велело убить любовников сразу, а разум — немного обождать и воспользоваться удобным случаем, чтобы никто не заподозрил его в умерщвлении знатнейшего вельможи королевства.

— Что же делать? Что делать? — шептал обманутый муж, когда ехал обратно в Париж. — Я хочу отомстить, но ум отказывается служить мне. Я растерян, мне нужен совет… — И он замолчал, а потом вдруг вскинул голову и воскликнул — громко, с вызовом: — Пускай сам Сатана заберет мою правую руку, но да буду я отмщен!

После этих слов дождь, который нудно капал еще с вечера, усилился. Де Жиак поежился и пустил коня рысью, но умное животное отчего-то упиралось и все время норовило свернуть с дороги. Рассерженный де Жиак пришпорил его, пробормотал проклятие — и внезапно заметил, что рядом с ним скачет какой-то всадник. Это был молодой человек с бледным меланхоличным лицом, с головы до ног одетый в черное. Ехал он без шпор, без седла и даже без поводьев — его огромный вороной конь подчинялся любому движению хозяина.

Де Жиак был храбрым рыцарем, но ему стало не по себе, потому что незнакомец появился совершенно неожиданно и к тому же молчал и даже не глядел в его сторону.

— Сударь, — проговорил де Жиак, прилагая все усилия к тому, чтобы его голос звучал твердо, — я вовсе не искал вашего общества. Дорога широкая, так что вы езжайте своим путем, а я поеду своим.

— Нет, де Жиак, — ответил незнакомец, — путь у нас с тобой один, и стремимся мы к одной цели. А общества моего ты как раз искал. Ты звал меня — и я пришел.

Дрожь пробежала по телу рыцаря, но он овладел собой и произнес:

— Если ты тот, за кого себя выдаешь, то должен знать, чего я хочу.

— Я знаю, — был ответ, — что ты хочешь гибели герцога Бургундского и жены своей, прекрасной Катрин.

— И ты в силах помочь мне? Молодой человек лишь усмехнулся.

— И с тебя достаточно моей правой руки?

— Да. Следуй за мной.

И они поскакали быстрее ветра и скрылись в чаще Бомонского леса.

А спустя полгода против герцога Бургундского был составлен заговор, во главе которого оказался дофин Карл. Де Жиак стал одним из самых деятельных заговорщиков. Именно он пригласил герцога войти в дом, где его ожидала смерть. Герцогу пришлось выслушать суровую отповедь от принца Карла, который обвинил Жана Неустрашимого в трусости, в том, что он сдает англичанам один французский город за другим. Это было правдой, но лишь отчасти, ибо герцог отнюдь не являлся трусом, но зато отличался поразительной жадностью. Его нельзя было запугать, но можно было купить, и Генрих Английский пользовался этим.

Когда бургундец, оскорбленный до глубины души, уже собирался уйти, один из людей дофина, а именно Танги Дюшатель, закричал, что Жан намеревался убить принца, и нанес ему страшный удар секирой. Герцог сразу лишился кисти левой руки, и вдобавок ему раскроили череп и вонзили в грудь кинжал. Сам де Жиак не тронул любовника своей жены даже пальцем. Он стоял, скрестив на груди руки, над его телом и ждал, когда же герцог наконец испустит дух. Удостоверившись, что бургундец мертв, рыцарь вышел вон, вскочил на коня и помчался к Катрин.

— Сударыня, — сказал он с порога, — два часа назад ваш любовник, герцог Бургундский, умер прямо у меня на глазах.

Бедная женщина вскрикнула и прижала ладони ко рту, с ужасом глядя на мужа. А де Жиак извлек из-за пазухи маленький флакон, вылил его содержимое в недопитый стакан с вином, что стоял на столике посреди комнаты, и поднес ядовитое зелье Катрин. Та вынуждена была проглотить его. Спустя несколько минут она скончалась.

…А правая рука де Жиака стала с той поры сохнуть, так что он не мог удержать ею даже кинжала.

Узнав о страшной гибели герцога Жана, королева усмехнулась.

— Неужели ему отрубили левую кисть? Что ж, значит, Орлеан отомщен, — сказала она и достала из потайного ящичка бархатный футляр. Там оказалась прядь белокурых волос.

— Слышишь, Людовик, твой убийца мертв, — прошептала королева и прижалась губами к этой дорогой ее сердцу реликвии. — Ты полагаешь, я любила его? Нет, дорогой, нет! Он околдовал меня, но теперь его забрала смерть, и я освободилась от его чар. Вот только быть нежной я уже не умею. Разучилась…

И Изабелла с грустью подумала о тех давних временах, когда она была молода и красива, а окружавшие ее рыцари добивались благосклонности не королевы, но привлекательной женщины. Ныне же она безобразно растолстела, стала уродливой и ходила с трудом, переваливаясь, точно рождественская гусыня. Ей нравились хорошенькие мальчики, и она соглашалась на все, лишь бы залучить их в свою постель. Она знала, что подданные проклинают ее за позорный Труаский договор, по которому Франция лишилась независимости и превратилась в часть некоего Англо-французского королевства, но ей это было безразлично. Англичане дали ей деньги, а на эти деньги можно было купить ночи с юными дворянами… или же простолюдинами. Какая разница? Рядом с королевой не осталось ни одного человека, который был бы по-настоящему дорог ей.

— И все же за бургундца тоже надо отомстить! — решила Изабелла и без промедления послала за Филиппом, сыном Жана Неустрашимого.

Молодой человек — облаченный в траур, с красными от слез глазами — явился к Ее Величеству лишь поздним вечером.

— Бедная матушка не отходит от гроба и, я надеюсь, не заметит моего отсутствия, — сказал он после того, как поцеловал королеве руку и сел на низенький и не слишком удобный табурет.

— Филипп, мальчик мой… — произнесла грудным голосом Изабелла и, с трудом поднявшись, подошла к юноше, чтобы запечатлеть у него на лбу нежный поцелуй.

Новоиспеченный герцог Бургундский не пошевелился.

Казалось, он вообще не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он был погружен в свою скорбь, и все его мысли были о мщении.

Королева довольно долго наблюдала за ним, а потом сказала громко:

— Вы уже знаете, кто направлял убийц?

— Это дофин, — встрепенулся Филипп, — мне доподлинно известно, что это он!

— Мой сын — убийца! — с хорошо разыгранным ужасом воскликнула королева. — Боже, какой позор!

— Но он будет наказан, правда? — В голосе юноши звучала надежда, и Изабелла, помедлив, кивнула.

— Как раз для этого я и звала вас, герцог. Убийцы должны предстать перед судом, и я советую вам требовать для них самого сурового наказания. Да, я мать, но прежде всего я королева и, значит, олицетворяю собой справедливость. Дофин Карл должен быть приговорен… не скажу — к смерти, но к изгнанию.

Молодой герцог Бургундский встал и гордо выпрямился.

— Да будет так! — заявил он. — Я повторю эти ваши слова на королевском суде.

Суд состоялся только в 1421 году, и на нем присутствовали оба короля — и Карл Благословенный (при дворе, впрочем, его называли Карлом Безумным), и Генрих V Английский, который совсем недавно женился на принцессе Екатерине, дочери Карла и Изабеллы. Филипп Бургундский устами своего адвоката потребовал наказать герцога Туренского Карла де Валуа, каковой герцог вместе с сообщниками жестоко, подло и коварно убил благородного дворянина герцога Жана Бургундского. Члены королевского парламента — а именно они были судьями — сошлись на том, чтобы послать дофину Карлу вызов явиться через три дня под угрозой подвергнуться в случае неявки изгнанию.

Так как принц не внял этому призыву, его изгнали из королевства и лишили права наследования — ив настоящем, и в будущем.

Спустя еще год, осенью 1422 года, бедный безумец Карл VI умер. В минуту его кончины рядом с ним не было никого из близких людей. Изабелла давно привыкла к тому, что мужа у нее как бы и вовсе нет, и весть о том, что Карл вот-вот отдаст богу душу, не заставила ее поспешить к одру несчастного. Дофин же, который был привязан к отцу, не мог приехать в Париж, где его ожидало бы позорное пленение. Узнав о том, что король Франции навсегда закрыл глаза, принц Карл торопливо короновался под именем Карла VII. Произошло это в Пуатье, довольно далеко от Парижа, и путь молодого монарха в столицу оказался нелегким.

…Церемония погребения короля-страдальца была очень пышной. В ней участвовало множество парижан, и все они оцепенели от негодования, когда прямо над свежей могилой новым королем Франции был объявлен Генрих VI, младенец шести месяцев от роду, сын Генриха V Английского. Французской столицей, как, собственно, и доброй половиной страны, владели тогда англичане. Карл VII, бывший дофин, долго еще собирался с силами, чтобы войти в свой добрый город Париж и воссесть на трон, принадлежавший ему по праву рождения. В 1429 году в Реймсе он был коронован еще раз, и короновала его тогда юная Жанна д'Арк, которая, кстати сказать, была выдана им потом англичанам — ибо «того требовали государственные интересы Франции». За четыре десятка лет, что он провел на престоле, Карл VII научился предавать, продавать и торговаться. И помнят его не только как убийцу Орлеанской девы, но и как мудрого правителя, сумевшего положить конец изнурительной Столетней войне.

А Изабелла пережила мужа на целых тринадцать лет. Она провела их во дворце Сен-Поль, и мы не знаем, какие сны ей снились и какие призраки являлись к ее изголовью.

Похоронили королеву рядом с мужем, в усыпальнице аббатства Сен-Дени, и на могильной плите начертали: «Здесь покоятся король Карл VI Благословенный и королева Изабелла Баварская, его супруга. Помолитесь за них».

6. МАРГАРИТКА СРЕДИ РОЗ

«Я, конечно, всецело предан моему королю, — мрачно размышлял сэр Уильям Пол, граф Суффолк, вышагивая по аккуратным, усыпанным песком дорожкам аббатства Бомон-ле-Тур, — но почему выбор пал именно на меня? Я же поклялся, что ноги моей больше не будет во Франции, этой ненавистной дикой стране, которая нисколько не ценит заботы, проявляемой о ней англичанами…»

Милорд остановился, в задумчивости погладил пальцем нежные лепестки пылавшего в солнечных лучах цветка шиповника и пробормотал себе под нос:

— «Розы цветут. Красота, красота. Скоро узрим мы младенца Христа…» Не верится мне, что она красавица. Эти французы — такие болтуны. Их послушаешь — и впрямь решишь, будто у них все женщины на ангелов похожи, а на самом деле…

Тут за спиной храброго воина послышался смешок, и он стремительно обернулся. Перед ним стояло хрупкое большеглазое создание, наряженное по последней моде. На гладком белоснежном лбу сияла драгоценная диадема, распущенные и слегка подвитые волосы падали на плечи, остроугольный вырез зеленого шелкового платья позволял видеть нежную шею и высоко поднятые — благодаря стягивавшему талию поясу — округлости грудей. Девушке было не больше пятнадцати, но держалась она смело и глаз долу не опускала.

— Твердите псалмы, милорд, и тут же рассуждаете о женщинах? — раздался чей-то голос, и Суффолк с трудом оторвал взгляд от юной прелестницы и посмотрел на ее спутницу. Оказалось, что это ее смех он только что слышал. Губы Изабеллы Лотарингской — матери очаровательной девушки — все еще изгибались в улыбке.

Суффолк молча поклонился. Он не знал, что сказать.

Старый солдат растерялся, и все вежливые слова, которые он приготовил для встречи с невестой своего молодого государя Генриха VI, вылетели у него из головы. Да, конечно, его еще в Англии предупреждали, что дочь Изабеллы Лотарингской и Рене, короля Сицилии, отличается поразительной красотой, но что такое рассказы в сравнении с действительностью ?

В памяти Суффолка молнией вспыхнуло воспоминание о разговоре, который состоялся у него перед отъездом во Францию. К нему пришел тогда кардинал Винчестерский, герцог Бофор, озабоченный и встревоженный.

— Глочестер опять пытался внушить королю, как важно нам продолжать войну с Францией, — сказал он, коротко поздоровавшись.

— Но, милорд, — удивился Суффолк, — как же так? Я говорил с герцогом вчера вечером, и он заверил меня, что разделяет нашу с вами тревогу за судьбы Англии. Мол, если война продлится еще хотя бы полгода, простолюдины взбунтуются, а этого допустить нельзя…

— И вы отнеслись к его словам всерьез? — Бофор даже ногой притопнул от досады. — Боже мой, милорд, вы действительно скорее воин, чем политик. Да, мой племянник коварен, как хорек, и к тому же мнит себя великим полководцем!

— Мне это известно, — помимо воли улыбнулся граф. — Он горделиво заявил, что любые враги разбегаются в страхе, едва завидят его, воинственного и смелого, как все Плантагенеты!

— Народ любит Глочестера, — пробормотал кардинал в раздумье, — любит — и прощает ему все выходки. Если он соберет под свои знамена побольше воинов и захочет взойти на английский престол, я не знаю, как обернутся дела. Вот почему нашего короля надо побыстрее женить! Причем женить на француженке, дабы добиться перемирия! — И Бофор несколько раз кивнул, что всегда было у него признаком сильного волнения.

Да, если у государя родится наследник, Глочестеру придется поумерить свой пыл. Не видать ему тогда трона, и Сторонников у него сразу убавится, — согласился Суффолк и тут же спросил с тревогой: — А точно ли так хороша эта Маргарита Анжуйская? Ведь король Генрих мало интересуется женщинами, он для этого слишком набожен…

— Любовь к Богу не может быть чрезмерной, — назидательно сказал кардинал и добавил буднично: — Генрих понимает, что обязан жениться, а портрет Маргариты ему понравился. И потом — не забывайте, что она приходится племянницей французскому государю и уже поэтому обязана быть красавицей.

Кардинал улыбнулся собственной шутке, но Суффолк оставался серьезным.

— Портреты обычно льстят принцессам, — сказал он.

— У вас, милорд, очень скоро будет возможность самому убедиться, насколько красива наша будущая королева. Его Величество хочет, чтобы именно вы передали Маргарите Анжуйской официальное предложение руки и сердца, — вкрадчиво проговорил кардинал Винчестерский.

— Но… но я не желаю ехать во Францию! — в запальчивости воскликнул Суффолк и осекся, заметив удивленный и недовольный взгляд Бофора. — Надеюсь, из меня выйдет достойный посланник, — вздохнул граф и неуклюже попытался оправдаться: — Вы же сами только что сказали, милорд, что я воин, а не политик.

— …Простите, что мы с дочерью застали вас врасплох, — продолжала между тем дама. — Однако эти дорожки — весьма, впрочем, удобные — позволяют приблизиться к человеку совершенно бесшумно, а мы, разморенные жарой, даже не разговаривали между собой. Итак, Милорд, я представляю вам свою дочь… Надеюсь, с невестой вашего короля вы будете более обходительны, чем со Мной.

Граф был огромного роста и всегда гордился этим, но сейчас ему захотелось стать маленьким, почти незаметным, Он покраснел бы — если бы не позабыл, как это делается.

— Сударыня, — проговорил он негромко, — я ведь уже приносил вам свои извинения. Если вы настаиваете, я повторю их, но только потом, после того, как передам вашей дочери слова моего повелителя.

И гигант, которому должно было скоро исполниться пятьдесят, умоляюще, как ребенок, взглянул на Изабеллу. Та кивнула. Граф опустился на одно колено и начал произносить затверженные назубок фразы. Он забыл, что собирался ненавидеть эту девочку, виноватую хотя бы тем, что родилась она в Лотарингии, там же, где появилась на свет проклятая Жанна д'Арк, забыл, что хотел выказать себя перед ней заносчивым и суровым. Граф Суффолк, этот прошедший огонь и воду воин, влюбился в свою будущую королеву и с первой же минуты их встречи превратился в ее раба.

…Изабелла Лотарингская, отойдя чуть в сторону, с удовольствием и интересом наблюдала за этой сценой. Она видела, что творится с Суффолком, и понимала, что Маргарите тоже понравился посланец английского короля. Ничего хорошего в этом не было, тем более что у Изабеллы остались отвратительные воспоминания об их с Суффолком короткой беседе, которая произошла два года назад в Руане. Но ей как матери не могло не льстить восхищение, сквозившее во взгляде прославленного воина, когда он осмеливался поднять глаза на Маргариту. Кроме того, она была уверена в своем влиянии на дочь и надеялась легко убедить ее в том, что молодой королеве не стоит сразу приближать к себе одного из придворных — сначала надо разобраться в том, какие партии существуют возле трона и на кого следует опираться, а кого — остерегаться. Хвала господу, ее девочка никогда не выходила из материнской воли и в свои пятнадцать успела уже усвоить одну важную истину: миром правят женщины, но они настолько умны, что не дают понять этого мужчинам.

Изабелла подумала о своем Рене и невольно вздохнула. Она очень любила его и считала свой брак счастливым, но, положа руку на сердце, до чего же нетверд характер у ее супруга! Рене всегда обожал писать картины и терпеть не мог лязга мечей и воинственных возгласов сражающихся рыцарей. Изабелле приходилось самой отстаивать права мужа на герцогство Лотарингское и вести переговоры с герцогом Бургундским, пытавшимся отнять у них законные владения. И этот спор еще не завершен!..

Изабелла опять посмотрела на графа Суффолка. Вот, наверное, на кого можно положиться. Удивительно, как располагает к себе внешность этого гиганта! Конечно, у него тяжелый нрав, но сразу видно: предателем Суффолк не будет никогда. А забавно все же, что именно его Генрих Английский прислал с такой деликатной миссией. Кем-кем, а дипломатом графа не назовешь. Как они с ним повздорили тогда в Руане! Теперь-то она смеется, вспоминая об их стычке, а два года назад ей казалось, что она бы выцарапала Суффолку глаза, окажись он в ее власти.

…Это произошло в 1442 году. После гибели Орлеанской девы миновало уже одиннадцать лет, но страсти, вызванные ее казнью, все еще не улеглись. В Руане, бывшем когда английским городом, шли очередные переговоры между представителями Генриха VI и Карла VII Французского. Изабелле очень нужно было срочно повидаться с Карлом (речь шла о том, чтобы заручиться его поддержкой в борьбе с всесильным Филиппом Бургундским), и, хотя ее предупреждали, что самого государя в Руане не будет, она все же решилась приехать, потому что знала: Аннес Сорель, фаворитка короля, вот уже несколько лет успешно управлявшая своим царственным возлюбленным, настаивала на том, чтобы Карл посетил-таки Руан и показался будущим подданным.

Город переполняли приезжие, и Изабелле пришлось Удовольствоваться небольшим домом на окраине. Хорошенько выбранив слуг, которые, хотя и были отправлены в Руан загодя, оказались столь нерасторопны, что не сумели Нанять для своей госпожи приличное жилье, Изабелла ре-Шила развеять дурное расположение духа прогулкой. Она села в носилки и приказала нести себя к Руанскому собору, слух о величии и красоте коего давно перешагнул границы Нормандии.

— Я собиралась поблагодарить господа за то, что благополучно добралась до Руана, — решила Изабелла. — И сделаю я это в главном городском храме.

В соборе было малолюдно, и королева Сицилийская и Неаполитанская («Титул, конечно, пышный, — говаривала временами Изабелла, — да толку от него чуть и доходов никаких. Вот если бы мне именоваться герцогиней Лотарингской! Коли бы пришлось выбирать между двумя коронами, я бы выбрала герцогскую и не прогадала!»), вознеся Богу молитву, не стала торопиться и выходить на запруженную толпой площадь, а принялась оглядывать собор. И сразу же ее внимание привлек огромного роста человек в богатой одежде, который так усердно молился, что, сам того не замечая, несколько возвысил голос. Он был англичанин, и он восхвалял Бога за то, что была казнена «еретичка и колдунья Жанна».

Изабелла не сразу поняла, что речь идет об Орлеанской деве и что в годовщину ее мучительной гибели этот наглец ликует, а не проливает слезы сожаления. Когда же она осознала, что происходит, то возмутилась и дала волю своему гневу.

— Милостивый государь, — прошипела она ехидно, — неужели вам нечего больше сказать Господу? Такой храбрец, как вы, не должен хвастаться победой, одержанной над юной и ни в чем не повинной девушкой!

Незнакомец, изумленный тем, что услышал, стремительно обернулся. В его глазах явно читался гнев. Однако, увидев перед собой нарядную и красивую даму, он овладел собой и произнес мягко:

— Не имею чести знать вас, госпожа, но… Изабелла, недовольная своей вспышкой, перебила его:

— Простите, милостивый государь, что помешала вам. Я не хочу продолжать наш разговор в этих священных стенах.

И она, величественно кивнув, двинулась к выходу, сопровождаемая многочисленной свитой.

Суффолк рассердился. Он так и не понял, кто была эта женщина и почему она вела себя столь бесцеремонно. Его тоже окружало немало дворян, и все они, повинуясь его кивку, зашагали к дверям. На площади англичане и французы немедленно принялись задирать друг друга; кое-кто уже схватился за меч…

Поняв, что она натворила, Изабелла с улыбкой подошла к нахмурившему брови великану и шепотом велела одному из своих приближенных представить ее. Тот громко и торжественно произнес все титулы и с поклоном отступил в сторону.

Суффолк представился сам. Выразив свою бесконечную радость оттого, что он познакомился с такой благородной особой, граф призвал своих людей спрятать оружие и обернулся к Изабелле.

— Жанна из Арка была сожжена потому, что принесла много вреда как Англии, так и своей родине. Да, казнь была жестокой, но я считаю ее справедливой. Извините, если я задел ваши чувства, госпожа! — отчеканил он. — Вы сами вынудили меня к откровенности.

— Мне не по душе ваши речи, — ответила Изабелла, давно уже переставшая улыбаться. — И я сожалею, что заговорила с вами. Ведь вы англичанин, и вы…

Суффолк так и не узнал, что намеревалась сказать дама, потому что в эту минуту одного из его пажей ударил кинжалом паж Изабеллы Лотарингской. Началась суматоха. Мальчика-француза обезоружили, мальчика-англичанина, отделавшегося царапиной на плече и рвавшегося без промедления отомстить обидчику, оттеснили в сторону и принялись убеждать, что он еще слишком мал, дабы вызывать врага на поединок.

— Слуги столь же вздорны, как их госпожа! — пробормотал Суффолк и смутился, потому что слова его прозвучали грубо и неуместно. Изабеллу и без того очень расстроило это неприятное происшествие, так что замечание графа оказалось последней каплей. На глазах у нее выступили слезы; стыдясь своей слабости, она проговорила сухо:

— Виновный понесет наказание, не сомневайтесь.

И пошла прочь, спеша поскорее добраться до носилок.

Граф, помедлив мгновение, обогнал ее и преградил ей путь. Церемонно поклонившись, он попросил простить его дерзкие слова и забыть о них. Изабелла молча кивнула и удалилась.

И вот теперь новая встреча… Впрочем, улыбнулась Изабелла, сегодня все выглядят довольными. Оно и понятно. Конечно, для ее семьи предложение английского монарха — это большая честь, но и Генрих, женившись на Маргарите, внакладе не останется. Говорят, он слаб духом и нерешителен, но таким же до некоторых пор был и Карл Французский. Как только с ним рядом оказалась Аннес Сорель, он преобразился словно по мановению волшебной палочки. Умные женщины творят чудеса, и им вполне под силу превратить безвольного и вечно сомневающегося человека в храброго, уверенного в себе и мудрого государственного деятеля. Маргарита еще юна, но нравом она пошла в мать и бабку — прославленную Иоланду, герцогиню Анжуйскую. У нее наверняка достанет рассудительности и силы воли, чтобы управлять государством… даже таким огромным и могущественным, как Англия.

В следующий раз Суффолк и Маргарита Анжуйская увидели друг друга спустя год, когда граф, сияя от радости в предвкушении встречи со своей повелительницей, ступил на землю Лотарингии. Для этого ему пришлось пересечь всю Францию, потому что брак по доверенности решено было заключить в Нанси, всего лишь в четырнадцати милях от Домреми, родины орлеанской ведьмы, — то есть в самом сердце края, напитанного ересью.

Однако теперь Суффолк поостерегся бы поносить Жанну д'Арк, потому что за последний год его отношение к пастушке из Домреми изменилось — возможно, под влиянием мыслей о прекрасной Маргарите и ее матери. Суффолк решил, что была, пожалуй, какая-то доля правды в рассказах тех, кто видел в Жанне святую и называл ее ангелом, спустившимся к французам и даровавшим им долгожданную победу над врагом.

Разумеется, Франция пока еще считалась частью английского королевства, но очень и очень многим было уже очевидно, что у Англии не хватит сил удержать завоеванные земли. Государственная казна истощилась, и возобновление войны наверняка привело бы к одному: позорному поражению страны. Кардинал Винчестерский и вся партия мира торопили с заключением королевского брака, упорно втолковывая Генриху, что негоже прислушиваться к воинственным речам Глочестера.

— Ваше Величество, — говорил ему кардинал, — вы полагаете казнь Жанны богомерзким деянием и уверяете, что помните, как присутствовали на том судебном заседании, когда ей был вынесен приговор. Правда… — Бофор пожал с сомнением плечами, — правда, вы были тогда еще ребенком, но государи — не простые смертные, и память у них крепче, чем у всех остальных… Так вот, Ваше Величество: если вас действительно мучат угрызения совести, то свадьба с француженкой должна внести покой в вашу исстрадавшуюся душу. Ведь после совершения таинства брака на нашу землю снизойдет мир. А разве не за то же ратовала девица из Арка?

— Я не спорю с вами, дядюшка, — меланхолично отвечал Генрих. — И мне приятно слышать от вас эти речи, ибо я знаю, как упорно вы в свое время добивались казни Орлеанской девы, полагая ее еретичкой и колдуньей.

Кардинал промолчал и лишь судорожно вздохнул. Ему не хотелось признаваться в том, что вот уже несколько лет его преследует один и тот же ночной кошмар: вид пылающего костра, на котором сгорела Жанна, и отверзшиеся небеса, принявшие ее душу.

— Но герцог Глочестер, — продолжал король, — убеждает меня отозвать сэра Суффолка, который уже отправился в Лотарингию, дабы заключить там от моего имени брак с принцессой Маргаритой. Он говорит, что эта женитьба унизительна для королевства, что она равносильна поражению на поле боя.

— И герцог Глочестер преуспел в своем намерении переубедить вас, государь? — сдавленным голосом осведомился Бофор, которого привела в неописуемый ужас мысль о том, что предпримет Париж, если Генрих прислушается-таки к доводам Глочестера. Кардинал знал, как слаб его повелитель и как часто меняет он свои решения.

— Нет, не преуспел, — улыбнулся вдруг молодой король. — Мне не терпится поскорее увидеть мою жену, — пояснил он с поистине детской непосредственностью, — а Глочестер этого не понимает. Так что гонца к Суффолку мы слать не будем.

…Гонец все равно бы опоздал. Вышеописанный разговор происходил накануне того самого дня, когда возле алтаря нансийского собора святого Мартина Изабелла Лотарингская торжественно вложила руку своей дочери в крепкую и широкую ладонь маркиза Суффолка, представителя английского монарха (за год, разделявший два возглавляемых им посольства, Суффолк успел стать маркизом).

Суффолк понимал, что за этой свадебной церемонией не последует брачной ночи, однако был совершенно счастлив и даже не замечал, с каким изумлением смотрит на него его жена, Алиса. Привыкшая к бесстрастности, всегда отличавшей ее супруга и отца ее детей, она никак не ожидала, что Уильям, убеленный сединами воин, влюбится, точно подросток-оруженосец. Нет, Алиса не ревновала, но удивлению ее не было границ. И она тут же решила стать наперсницей молодой королевы и помочь ей разобраться в интригах, которые плелись при английском дворе.

«Я привязана к своему мужу, — рассуждала эта неглупая женщина, — а он увлекся едва расцветшей красавицей. Что ж, это увлечение пройдет, но я вовсе не хочу вызывать недовольство Уильяма тем, что стану хулить предмет его страсти. Лучше я войду в число приближенных королевы и буду давать ей советы. И она прислушается к ним, я уверена!»

Так и получилось. Алиса, маркиза Суффолк, добилась того, к чему стремилась: не прошло и недели, как королева не могла уже обходиться без нее и даже говорила, что само Небо послало ей такую замечательную подругу. Суффолк не сразу заметил это, а заметив, от всего сердца поблагодарил жену за заботу о юной и неопытной девушке.

Пятого апреля 1445 года в порту Руана Маргарита взошла на борт украшенного разноцветными флагами судна «Кок Джон». Началось ее морское путешествие в Англию. Теперь в ее свите уже не осталось ни одного француза.

Плавание было недолгим, но Маргарита чувствовала себя отвратительно. Она не привыкла к качке и потому шептала ухаживавшей за ней Алисе:

— Лучше бы мне умереть, лучше умереть… Я не вынесу, если корабль опять накренится…

И корабль тут же накренялся, заставляя несчастную страдать еще больше.

Суффолк, меривший шагами уходившую из-под ног палубу, не обращал бы на качку никакого внимания, если бы не тревога за Маргариту. Доблестный маркиз отдал бы все свои сокровища за то, чтобы море успокоилось… или, вдруг подумалось ему, лучше мечтать о другом? О том, чтобы судно начало стремительно погружаться в бездну? Тогда я бы забыл о том, что она — моя королева, и сжал бы ее в объятиях, и приник бы к ее устам поцелуем, а потом мы вместе погибли бы, и морская пучина поглотила бы нашу тайну…

Но плавание закончилось. Маргарита ступила на землю своего королевства.

Впрочем, ступила — это не совсем точно. От слабости она не могла ходить, и ее вынесли на берег на руках и без промедления усадили в портшез. Алиса единственная знала, что недомогание королевы объяснялось не только тяготами морского путешествия, но и подхваченной ею где-то заразной хворью. На груди и плечах девушки выступили красные пятна, и супруги Суффолки (Алиса не стала скрывать от мужа болезнь королевы) решили было, что это чума.

Девушку доставили в монастырь неподалеку от Портсмута, и монахини, строго-настрого предупрежденные Суффолком о необходимости хранить в тайне то, что случилось с юной государыней, принялись выхаживать ее.

Спустя несколько дней, как раз в тот час, когда маркиз принимал у себя в гостинице королевского посланца и рассказывал ему, что Маргарите нездоровится, к нему явилась монахиня. Маркиз вышел к ней и услышал радостное:

— Слава господу, у королевы всего лишь ветряная оспа! Пятна не преобразовались в язвы, а это значит, что через неделю Ее Величество полностью оправится и сможет продолжать путь.

Маркиз, сияя, вернулся к посланцу короля и известил его о том, что недуг отступил.

Наконец-то Генрих VI увидел свою прелестную жену. Это случилось в Саутгемптоне, куда король приехал, чтобы торжественно встретить Маргариту и где ему пришлось задержаться из-за ее болезни.

Молодые люди очень понравились друг другу. Генрих был покорен красотой Маргариты и тем, что она оказалась даже лучше, чем на портрете, а девушка сразу почувствовала, что сможет подчинить себе этого худого бледного человека с печальным взглядом, исполненным нежности и мечтательности.

Суффолки успели поведать Маргарите о том, какие люди имеют на короля наибольшее влияние. Она, конечно же, знала, что главным ее врагом станет дядюшка Генриха герцог Глочестер, который давно уже мечтает о короне, потому что ближе всех стоит к трону.

Маргарите так не терпелось прибрать к рукам всю власть, что прямо в день своего бракосочетания с королем она допытывалась у леди Суффолк:

— Но если герцог Глочестер так опасен, нельзя ли отправить его в какую-нибудь далекую провинцию или назначить посланником в страну, до которой ехать долго-долго?

— Нет, государыня, — терпеливо объясняла Алиса, понимая, что наивность девушки естественна для ее возраста. — Герцог слишком знатен. Кроме того, король уважает его. Наш повелитель мягкосердечен и снисходителен, особенно если речь идет о его родственниках.

— Но разве вы не говорили мне, что именно герцог Глочестер, этот бездушный злодей, будучи лордом-протектором при малолетнем Генрихе, заточил в монастырь и приказал уморить там голодом мать короля, Екатерину Французскую?! — с горячностью в голосе воскликнула Маргарита.

— Тише, Ваше Величество, — приложила палец к губам Алиса. — Зачем ворошить прошлое? Да, так оно и было, но ведь покойная королева оскорбила герцога тем, что почти сразу же после смерти нашего доброго государя Генриха V увлеклась Оуэном Тюдором. Об этом судачили во всех кабаках, на всех рынках — и лорд-протектор решил вступиться за честь брата.

— Женщина должна иметь право любить того, кто ей по сердцу! — заявила Маргарита, сверкая глазами, и Алиса, не удержавшись, заметила, что невесте в день собственной свадьбы не следует вести такие речи.

— Хотя, разумеется, Ваше Величество говорили о государе… — и Алиса присела в низком реверансе, ожидая ответа.

— Разумеется, — пробормотала пристыженная Маргарита и добавила негромко: — А все же с Глочестером я свое королевство делить не собираюсь!

И когда ей представили герцога — стройного сорокалетнего человека весьма привлекательной наружности, — она повела себя настолько холодно, настолько официально, что Глочестер заметно помрачнел и надменно выпятил подбородок. Все знали, что герцог горд и вспыльчив, и ожидали, что он повернется и уйдет. Ожидала этого и Маргарита, желавшая побольнее задеть ненавистного ей вельможу и вынудить его совершить такой промах, за который можно было бы жестоко покарать его. Но Глочестер не собирался в открытую ссориться с молодой королевой. Он почтительно преклонил колено, приложился губами к белоснежной руке Маргариты и сказал, поднявшись:

— Замечательно, что бог наградил Англию такой красивой государыней. Можно только позавидовать нашему королю, обладающему столь великолепным сокровищем.

И герцог улыбнулся.

— Многие завидуют королям, — отрезала не привыкшая лазить за словом в карман Маргарита, — но горе тем, кого эта зависть толкает на преступление.

И королева отошла от разъяренного Глочестера, который едва сдерживался, чтобы не надавать пощечин этой девчонке, вздумавшей бросить ему вызов.

Зато с другим дядюшкой короля — кардиналом Винчестерским — Маргарита была более чем любезна. Она наговорила ему столько лестных слов, что старик (герцогу не так давно исполнилось семьдесят восемь лет) стал от смущения и удовольствия пунцовым, как его облачение.

После венчания молодые супруги провели несколько упоительных дней и ночей в Тишфилдском аббатстве. Король много и охотно говорил супруге о своей любви, и Маргарита постепенно привыкала к тому, что она — всесильная властительница обширных земель. Генрих уверял, будто посвятит ее во все государственные дела, ибо они навевают на него тоску, а Маргарита поможет ему справиться с ней.

— Вы так разумны, моя маленькая женушка, — шептал Генрих, глядя в ее бездонные глаза, — я знаю: вы спасете меня от врагов. Я не хочу править, я устал, но долг повелевает мне заботиться о подданных. Так поддержите же меня своей любовью и преданностью.

И Маргарита с готовностью обещала это мужу. Она твердо решила сразу показать тем, кто пытается диктовать королю свою волю, что отныне все пойдет иначе, что она не допустит посягательств на корону английских монархов.

Двадцать восьмого мая состоялся торжественный въезд новобрачных в Лондон. Столица принарядилась. Всюду виднелись яркие разноцветные полотнища флагов и — маргаритки. Венки и гирлянды из этих маленьких, но таких привлекательных цветов украшали все до единой городские статуи, порталы домов, конские сбруи. Женщины воткнули маргаритки в волосы и прикололи к корсажам, мужчины прикрепили их к тульям шляп.

На площадях стояли огромные бочки с пивом, откуда каждый черпал себе сколько пожелает.

— Как они любят вас, моя госпожа! — восторженно прошептал Генрих и ласково взглянул на свою красавицу-жену.

Маргарита кивала горожанам, разбрасывала мелкие монеты, доставая их из прицепленного к поясу большого кошеля, улыбалась, видя, с каким восторгом таращится на нее малыш, посаженный отцом на плечи… Однако же она понимала, что встреча получилась не совсем такой, на какую могла бы рассчитывать молодая супруга обожаемого народом монарха.

А Генриха действительно боготворили. Ему без устали кричали «Славься!» и «Владей нами!» — но долетали до слуха юной француженки и другие восклицания.

— Помни об отце! — крикнул какой-то человек, по виду дворянин. — Отомсти французам за нашего храброго Гарри!

Стража кинулась в толпу, повинуясь гневному приказу короля, однако крикуна и след простыл, а лондонцы расступались перед солдатами очень неохотно. Они явно не желали, чтобы незнакомца нашли и арестовали за возмущение общественного спокойствия.

— Но ведь ваш батюшка скончался от желудочных колик, — сказала Маргарита мужу, едва они оказались в своих апартаментах. — Отчего же вас призывают отомстить за его смерть?

Генрих, утомленный долгой поездкой верхом, сел на стул с неудобной прямой спинкой (Маргарита покосилась на него недовольно: к чему держать такую мебель, когда есть кресла с мягкими сиденьями или на худой конец табуреты, обтянутые парчой?) и кивнул слуге. Тот, встав на колени, принялся ловко расстегивать цепочки, с помощью коих подтягивались к икрам на удивление длинные, в два раза длиннее, чем подошвы, носки модных государевых башмаков. Когда наконец на ногах короля оказались удобные домашние туфли, он вздохнул с облегчением, отослал лакеев и пажей прочь и с легким упреком в голосе обратился к жене:

— Не надо впредь обсуждать прилюдно наши семейные дела, дорогая! Что же до моего отца, то вы знаете, надеюсь, сколь неожиданно он покинул этот мир. Это произошло вскоре после битвы при Азенкуре, в которой Англия одержала блистательную победу… ну-ну, не хмурьтесь, ведь вы теперь англичанка и не должны сожалеть о разгроме французов… Итак, батюшка скончался в Венсене, и тогда поговаривали о том, что его отравили. Я, правда, надеялся, что эти прискорбные слухи навсегда ушли в прошлое, но, как видите, народ ничего не желает забывать.

— Но я же не виновна в гибели вашего отца, Генрих! — проговорила Маргарита, глотая слезы обиды. — А этот человек сегодня… тот, что призывал к мести… смотрел на меня, как на убийцу!

— Не преувеличивайте, — улыбнулся король, но улыбка у него вышла печальная.

Маркиз Суффолк, которому Маргарита пожаловалась на недостаточно теплый прием, оказанный ей лондонцами, утешил государыню и, кипя от возмущения, отправился к кардиналу Винчестерскому.

— Нрав толпы изменчив, — ответил старик, выслушав сетования маркиза. — И нам надо пользоваться этим… в подражание Глочестеру.

— Значит, милорд, — уточнил дотошный Суффолк, — вы полагаете, что это дело рук вашего племянника?

— Вне всяких сомнений, — кивнул герцог. — К сожалению, государыня обошлась с Глочестером слишком сурово, а он не забывает оскорблений.

— Она же королева! Если она так разговаривала с герцогом, значит, он это заслужил, и у него нет никакого права обижаться! — сказал Суффолк убежденно.

Кардинал внимательно поглядел на влюбленного вельможу и покачал головой.

— Вот что, милорд, — мягко проговорил он, — я давно уже собирался предупредить вас. Нужно быть осторожнее. Служить королеве верой и правдой — это наш долг, но вы выполняете его слишком рьяно. Остерегитесь!

Суффолк не посмел оспорить слова кардинала. Он сказал только, что его жена, маркиза Суффолк, приближенная королевы, так что, мол, вполне естественно, что он тоже часто бывает в обществе Ее Величества.

— Ваша жена, и это всем известно, не знает, что такое ревность, — возразил кардинал. — Но я не могу ручаться за Его Величество. И помните, что королеву и так не слишком жалуют на ее новой родине. Желая помочь ей, вы можете невольно подтолкнуть ее к пропасти.

Через два дня Маргарита была коронована в Вестминстере. Горделиво выпрямившись, облаченная в пурпурную мантию с горностаевой оторочкой, она села на трон, дабы принять поздравления и заверения в преданности. Первые лорды государства по очереди подходили к ней и, опустившись на одно колено, протягивали в знак вассальной верности свой меч — рукояткой вперед. Для каждого из них нашлись у королевы слова благодарности — даже для ненавистного герцога Глочестера. И только маркиз Суффолк не удостоился ласкового слова монархини. Но зато она одарила его таким взглядом, что он почувствовал себя счастливейшим из смертных.

К сожалению, взгляд этот заметили многие, и придворные понимающе хмыкали и смотрели на молодого короля с состраданием.

…Лондонцы так и не полюбили свою повелительницу. Она оставалась для них француженкой, хищной и алчной обольстительницей, сумевшей вкрасться в доверие к простодушному доброму Генриху. Герцог Глочестер мог торжествовать победу: его агенты действовали столь успешно, что не было в Лондоне ни одного трактира, ни одной лавки, где бы не бранили королеву Маргариту.

— Она разорила нашу страну, — говорил простой народ. — Ее платья стоят столько, что на эти деньги можно было бы накормить целую армию.

— Она жадна до удовольствий и похотлива, — вторили простолюдинам некоторые аристократы. — Она обманывает нашего короля. Если француженка понесет, то не будет никакой уверенности, что ребенок этот — законный отпрыск, а не бастард.

А уж когда не слишком искусный дипломат Карл VII отправил в Лондон кардинала де Бурбона, наказав ему во исполнение брачного контракта потребовать для Франции графство Мэн, в Лондоне начался настоящий бунт, искусно разжигаемый коварным Глочестером.

— Нужно держать слово, — в один голос твердили королю герцог Бофор и Суффолк. — Мы не можем ссориться с Францией.

— Но графство Мэн стоило нам в свое время множества убитых, — слабо сопротивлялся Генрих, которого испугало недовольство лондонцев. — Мне жалко отдавать его.

— Если Ваше Величество поддастся на уговоры Глочестера, — заявил кардинал, — новая война с Францией неизбежна!

— Нет-нет, только не война! — вскинул в ужасе руки миролюбивый Генрих. — Хорошо, я согласен. Графство Мэн переходит к французам.

Но Глочестер не унимался. Он надеялся завоевать для Англии славу на поле битвы и, заслужив всеобщее восхищение и благодарность, сместить слабовольного племянника и занять трон. Вот почему Суффолк, ратовавший за мир и пользовавшийся расположением королевы, стал его заклятым врагом.

Однажды на маркиза было совершено покушение. К счастью, этот закаленный в боях воин был ловок и силен, так что убийцы просчитались. Их оказалось слишком мало, и четверо из пяти остались лежать на грязной лондонской мостовой.

— Мой господин, — простонал пятый, с трудом добравшись до дворца Глочестера, — это не человек, а сам черт, явившийся из преисподней. Джонни ударил его кинжалом, так что через камзол у него проступила кровь, но он только слегка поморщился и тут же воткнул в бедолагу меч. А еще двоим он свернул шеи — как кухарка цыплятам… А…

— Замолчи! — приказал герцог. — Возьми деньги и убирайся отсюда. Впрочем… — Глочестер внимательно взглянул на незадачливого убийцу. — Где вы напали на этого дворянина?

— На набережной, — был ответ. — Мы долго ждали его и замерзли. Хорошо, что с ним были факельщики, а то в темноте мы, пожалуй, и не признали бы этого проклятого Суффолка.

— Вот как? — протянул герцог. — Значит, вы видели его, а он — вас?

— Ну да, — кивнул простак. — Я же говорю — факелы горели…

— Ладно, ступай, — велел герцог и прошептал вслед уходящему: — Экий глупец! Ведь мог соврать, и я бы тогда сохранил ему жизнь… чтобы потом оправдываться в Тауэре и уверять, что меня оболгали и что я и не думал насылать убийц на Суффолка.

Герцог был прав. Маргарита, возмущенная случившимся, потребовала-таки от короля позволения заключить Глочестера в Тауэр.

— Маркиз разглядел тех, кто напал на него, — сказала она мужу. — Это были люди Глочестера.

— И милорд Суффолк мог бы узнать их? — поинтересовался Генрих.

— Конечно! — отозвалась королева.

— Что ж, пускай преступников ищут и допросят с пристрастием, — пожал плечами государь, с недавних пор не слишком приветливый с маркизом. — Если они обвинят моего дядю, я накажу его.

Но злоумышленников, разумеется, не нашли — Глочестер позаботился об этом. Суффолк же не особенно настаивал на разбирательстве, ибо ему не хотелось, чтобы арестованные еще раз — но теперь в присутствии судей и палачей — повторили то, что выкрикивали в ночь покушения на него:

— Любимчик королевы! Бей французского прихвостня! Позор предателю Англии!

Маргарита все больше сближалась с Суффолком — не ссорясь при этом ни с его женой, ни со своим супругом, к которому она относилась с материнской нежностью.

— Мне стало трудно беседовать с королем, — поверяла она возлюбленному свои беды. — Он часто замолкает и глядит в одну точку… или уходит молиться в часовню и не появляется даже к обеду… А потом я слышу осуждающие разговоры: мол, почему королева, а не ее венценосный супруг принимает иноземных посланников. Да что же я могу поделать, коли он запирает за собой двери часовни и не отзывается на мой стук?

— Его дед, покойный король Франции Карл VI, был безумен, — объяснил маркиз. — Будьте осторожнее, моя повелительница! Некоторые сумасшедшие впадают в буйство.

— Тсс! — прошептала Маргарита. — Никто не должен знать о приступах, мучающих иногда короля. А то Глочестер объявит его недееспособным, а меня сошлет в далекий монастырь, где я обязательно умру.

Суффолк в испуге принялся покрывать поцелуями руки Маргариты, твердя одно только слово:

— Любимая! Любимая!

Но, к огромному сожалению королевы и маркиза, странное поведение Генриха не осталось незамеченным. Нет, пока никто не называл государя сумасшедшим и уж тем более не предлагал лишить его власти, но враги Маргариты чувствовали себя все увереннее. Герцог Глочестер стал чаще, чем прежде, видеться с Ричардом Йорком. Этот лорд тоже имел права на корону Англии, ибо и по отцу, и по матери происходил от Эдуарда III; дед же его, герцог Кларенс, был старшим братом Джона Гонта, пращура нынешнего короля. Немудрено, что оба герцога — Йоркский и Глочестер — не выносили друг друга. Однако же ненависть к Маргарите — этой выскочке («Дочь короля Рене! Да кем он правит, этот король?!») и интриганке — заставила лордов, забыв о взаимной неприязни, объединить усилия по расшатыванию трона Генриха.

Нежная дружба Иорка и Глочестера внушала маркизу самые серьезные опасения. Он видел, что король, успевший уже оправиться от болезни, но по обыкновению пребывавший в меланхолии, относится к нему не так, как раньше. Не иго чтобы Генрих верил сплетням о своей жене и маркизе (поверить для него значило бы — разлюбить, а он и дня не мог прожить без своей милой Маргариты), но придворные шептались о безмерных богатствах маркиза — и это при том, что государственная казна была пуста, о трех его новых домах, о драгоценностях, блиставших на руках и шее Алисы… Королю это не нравилось. Он знал, что супруги Суффолки находятся в большой милости у Маргариты, и потому пока молчал, однако маркиз боялся худшего: того, что Генрих все же склонит слух к наветам Йорка или Глочестера, давно уже мечтавшим об его опале. К тому же Суффолк был безмерно предан королеве. Что с ней станется, если его посадят в темницу или казнят? Ведь кардинал Винчестерский, ее неизменный заступник, очень стар.

И маркиз решился действовать. Он явился к королю и взволнованно сообщил, что составлен заговор и что герцог Глочестер хочет обвинить Ее Величество в супружеской неверности и лишить всех прав на трон.

— И я думаю, государь, — добавил маркиз, понизив голос, — что он может прибегнуть к чародейству. Вспомните о его жене.

Король вздрогнул. Если бы Суффолк обвинил Глочестера в покушении на жизнь его, Генриха, то он бы потерпел неудачу. Король попросту не стал бы его слушать. Но Маргарита — это дело другое. А уж упоминание о миледи Глочестер, прекрасной злодейке Элеоноре, которая находилась в тюрьме за то, что занималась магией, пытаясь извести короля с помощью восковой фигурки, заставило Генриха побледнеть от ужаса.

— Господи, — прошептал он, крестясь, — неужто вы, маркиз, полагаете, будто дядюшка способен на такое? Неужто у него поднимется рука на мою Маргариту?

Суффолк вздохнул с облегчением, твердо сказал, что Глочестер — как, кстати, и Йорк — способен на все, ибо у него нет совести, и предложил выдвинуть против королевского дядюшки официальное обвинение в государственной измене.

Поколебавшись, Генрих согласился. Одна лишь мысль о том, что его могут заставить развестись с Маргаритой, сделала короля уступчивым. И, приняв наконец решение, государь очень обрадовался. У него точно гора упала с плеч.

— Теперь герцог не сможет выступить против меня и моей королевы, — усмехнулся он, возбужденно шагая по комнате. — Ох дядя, дядя! Мне даже не верится, что я все-таки освобожусь от него! Как же он мне надоел! Сколько себя помню, он всегда был мне врагом!

Маргарита пришла в восторг, когда услышала от мужа, что Глочестер предстанет перед судом. Она понимала, конечно, что народ будет недоволен арестом герцога, но считала, что все быстро успокоятся. Королева отправилась к кардиналу Бофору, который давно уже хворал и не покидал покоев. Ей не терпелось поделиться со стариком своей радостью.

— И вы думаете, что суд признает герцога виновным? — спросил кардинал, выслушав рассказ Маргариты. — Где он сейчас, между прочим?

— В Тауэре. Он там уже третий день, но никаких волнений в городе нет, — с гордостью ответила Маргарита. — Так что суд будет коротким и справедливым. Опасаться бунта нечего.

— Что ж, может, и так… — пробормотал Бофор.

А спустя еще два дня герцог умер. Тюремщик, войдя поутру к нему в камеру, нашел уже остывший труп. Народ забурлил, по Лондону поползли слухи об отравлении и о том, что Глочестера убили по повелению кардинала Винчестерского и королевы.

— Почему меня обвиняют в смерти Глочестера? — удивленно спрашивала Маргарита у Суффолка. — Я не менее простолюдинов озадачена его внезапной кончиной.

Суффолк, осведомленный о тайном приказе, отданном кардиналом и касавшемся судьбы герцога Глочестера, ответил коротко:

— Вы виновны хотя бы тем, что француженка.

А потом пошел к королю и убедил его не расследовать причины смерти герцога и уж тем более не наказывать тех, кто был замешан в заговоре против Ее Величества.

— Не надо подогревать страсти, — сказал маркиз. — Народ и так возбужден до крайности.

— Хорошо, — согласился король. — Я не люблю казней, а когда раскрываешь заговор, без них не обойтись. Что же до моего дядюшки, то я знаю, почему он умер. Потому что слишком много грешил.

И король отправился в часовню, дабы помолиться о душе Глочестера, который умер без покаяния.

Прошло несколько месяцев. В Англии по-прежнему не любили королеву и почитали короля. Однако толпа не может жить без кумира, а нерешительный и подпавший под власть жены Генрих никак не подходил на эту роль. И тогда кумиром стал Ричард, герцог Йоркский. После загадочной гибели Глочестера он являлся единственным наследником престола и держал себя соответствующе. Маргарита бледнела от ярости, когда до нее доходили слухи о том, что Ричард якобы глубоко сочувствует ей.

— У моего кузена Генриха до сих пор нет сына, — говорил этот лицемер. — Бедняжка королева. Такая красавица — и бесплодна. Надо бы ей посоветоваться с моей Сисили — может, положение и не так уж безнадежно, может, стоит поехать на воды…

И Ричард с гордостью клал руку на плечо жены. Герцогиня молча улыбалась. Она родила Ричарду восемь детей, и все они были истинными принцами и принцессами, потому что Сисили не уступала мужу в знатности происхождения.

Маргарита не знала, как поступить. Суффолк тоже не мог дать ей никакого совета, ибо придраться было решительно не к чему. Йорк всегда был преисполнен почтительности; беседуя с королем или королевой, он даже смягчал обычно жестокое выражение лица. Искусный рассказчик, он умел заставить слушателей плакать или смеяться, и Маргарита не раз получала истинное удовольствие от встреч с ним.

Однако она знала, что нет у нее теперь более жестокого врага, чем Ричард, и ждала удобного случая, чтобы избавиться от него.

И такой случай представился вскоре после смерти старого кардинала Винчестерского, герцога Генри Бофора.

Умирал герцог долго и тяжело. Душа никак не желала расставаться с могучим телом, и целых три дня огромный и богатый дворец, казалось, сотрясался от жутких воплей умирающего. Бофор бредил. Его ложе, возле которого стояла на коленях Маргарита и несколько ее придворных дам, обступили призраки тех, кто погиб некогда по приказу кардинала. Наибольшие мучения доставляла старику тень Жанны д'Арк.

— Уйди, уйди! — молил он. — Оставь меня в покое! Ах, как ярко пылает пламя. Я не в силах потушить его. Да, ты права, я хотел твоей гибели. И вот расплата…

— Господи, — прошептала на ухо королеве Алиса Суффолк, — как страшно! Никогда еще ни один князь церкви не расставался с жизнью столь мучительно!

И тут комнату огласил последний оглушительный вопль. Кардинал Винчестерский скончался.

Челядинцы старика уверяли потом, будто сами видели, как дьявол с хохотом вырвал душу из тела, которое тут же скрючилось и застыло в неподвижности, и провалился со своей добычей в ад. Генрих, выведенный этими слухами из себя, даже приказал наказать плетьми и вырвать язык у кардинальского камердинера, а одну сплетницу так и вовсе повесить, но долго еще дворец Генри Бофора считался в Лондоне проклятым местом.

Так вот, после смерти кардинала королевская чета приблизила к себе его племянника Эдмонда Бофора, герцога Соммерсета. И этот молодой человек, блюдя семейную традицию, разумеется, немедленно возненавидел Йорка. Соммерсет был горд и непреклонен. В его жилах тоже текла королевская кровь, и он тоже надеялся воссесть на престол, если слабый здоровьем Генрих умрет бездетным.

Однажды жарким летним днем члены парламента собрались в Темпле, дабы обсадить положение, сложившееся во Франции. Сторонники Иорка осыпали оскорблениями сторонников Соммерсета (а значит, и королевы), принадлежавших к семейству Ланкастеров. Спор продолжился в саду, куда высокородные лорды вышли, чтобы подышать свежим воздухом. По обеим сторонам аллеи благоухали розы: справа алые, слева белые.

Граф Варвик, приближенный Ричарда Иорка, подошел к Соммерсету и открыто обвинил его в военных неудачах Англии.

Вспыльчивый герцог схватился было за меч, но его удержал лучший друг — герцог Бэкингем.

— Вы затеваете смуту, Варвик, — глухо сказал Соммерсет. — И я знаю, по чьему приказу. За вами стоит ваш истинный повелитель — герцог Йоркский. Вот кому вы служите, а вовсе не королю.

И Соммерсет, отстранившись от Бэкингема, шагнул к розовому кусту и сорвал алую розу. Этот цветок считался эмблемой дома Ланкастеров еще со времен Эдмунда Ланкастерского, брата Эдуарда I.

— Я срываю алую розу Ланкастеров! — крикнул герцог. — Ибо я за Ланкастеров и за короля!

Варвик без промедления сорвал белую розу, являвшуюся эмблемой дома Иорков со времен Черного принца, и, высоко подняв цветок, объявил:

— А я выбираю белую розу Иорков! Пусть каждый из рыцарей сделает свой выбор.

— Верно! — поддержал его доселе молчавший Ричард. — Эти прекрасные цветы решат, кто чей сторонник.

Члены парламента шумно набросились на кусты роз. Аллея была осквернена.

Тут же произошло несколько кровавых поединков, послуживших прелюдией к многолетней и разорительной войне Алой и Белой роз.

Узнав о том, что случилось в Темпле, Маргарита возликовала. Наконец-то можно было расправиться с Йорком! И если не казнить его, то хотя бы отправить в Тауэр. Ведь найдутся многие свидетели, готовые подтвердить, что герцог и его люди затеяли потасовку в самом центре Лондона, а главное, призывали к гражданской войне.

— Таких призывов не было! — уверенно сказал Суффолк. — Надо немного подождать. Наверняка скоро прольется еще кровь, и тогда мы схватим зачинщиков, будем пытать их и доберемся таким образом до Йорка.

Однако Маргарита не хотела ждать. Поддавшись на ее уговоры, Генрих призвал в Виндзор обоих рыцарей Розы — Соммерсета и Йорка — и объявил им свою волю. Герцоги отправлялись в почетную ссылку. Иорк — в Ирландию, править там от имени короля, а Соммерсет — во Францию, которая стала уже почти самостоятельной, так что делать там в общем-то было нечего.

Когда оба покинули Англию, Маргарита и Суффолк почувствовали себя свободными и счастливыми — тем более что король даровал последнему герцогский титул. Но, к сожалению, передышка была недолгой. Во Франции вновь началась война. Устав ждать, когда же наконец Лондон выполнит то, что обещал перед свадьбой Маргариты, Карл VII решился силой отобрать причитавшееся ему достояние. Соммерсет был не в силах справиться с защитой английских владений. Французы одерживали все новые победы, и, когда пал Руан, разгневанный народ потребовал головы наместника.

Соммерсет не на шутку перепугался. Решив защититься ценой жизни другого, он заявил, что во всем виноват Суффолк, который, мол, оставил английские войска в Нормандии без припасов и подкрепления.

Парламент с готовностью поверил наветам, потому что давно уже ненавидел любимчика королевы.

Суффолк оказался в Тауэре.

Алиса на коленях умоляла королеву спасти мужа, но Маргарита и без этих просьб собиралась сделать все для освобождения Уильяма.

— Я не могу выпустить герцога из Тауэра, — грустно вздохнул государь, выслушав Маргариту. — Как вы не понимаете, дорогая, что король не в силах противостоять парламенту! Но, — добавил он задумчиво, — пожалуй, еще не все потеряно. Я отправлю Суффолка в ссылку, за границу. Конечно же, миледи, через некоторое время вы тоже последуете за мужем. — И король посмотрел на Алису.

Поняв, что на большее рассчитывать не приходится, бедная женщина, глотая слезы, поблагодарила монаршую чету.

— Подумать только! Целых пять лет без вас, друг мой! — шептала королева, приникнув к груди седовласого великана.

— Всего пять, любимая! — поправил ее Суффолк. — Мы с вами и не заметим, как промчатся эти годы…

Увы, то была последняя встреча возлюбленных.

Первого мая 1450 года судно, на котором отплыл из Англии Уильям Пол, герцог Суффолк, было взято на абордаж кораблем «Святой Николай из Тауэра», принадлежавшим английскому королевскому флоту. На его борту находились люди Йорка, встретившие герцога криками:

— Добро пожаловать, изменник!

Капитан корабля сказал, что в Англии есть сторонники справедливости, которые решили не позволить Суффолку скрыться безнаказанным. Эти люди уже осудили герцога и приговорили его к смертной казни.

Суффолк всегда был храбрецом и решил встретить свой последний час достойно. Он только попросил бумагу и перо — ибо не мог уйти из жизни оклеветанным перед своим королем.

Его просьбу выполнили — ведь это была последняя просьба приговоренного.

Герцог заверил своего повелителя в том, что ни в чем не виноват перед ним и Англией, запечатал послание фамильным перстнем, помолился и заявил, что готов к смерти.

Палач оказался ирландцем; его грубое лицо светилось дикой радостью в предвкушении того, что должно было вот-вот свершиться.

Взглянув на заржавленный меч, Суффолк понял, что легкой смерти бог ему не пошлет.

Так и вышло. Палачу понадобилось шесть ударов, чтобы отделить голову от туловища. Затем останки несчастного герцога были выброшены на берег в Дувре и долго лежали там неубранные.

Три дня Маргарита не ела и не пила. С остановившимся пустым взглядом бродила она по дворцовым аллеям, горюя о Суффолке. Когда ей доложили о казни всех до единого членов команды «Николая из Тауэра», она удовлетворенно улыбнулась. В ее сердце больше не осталось жалости. Прекрасная Маргарита сделала свой выбор. Отныне ее цветком была не белая маргаритка, но — алая роза Ланкастеров. Королеве предстояло защитить своего слабовольного мужа от участи, уготованной ему Норками, а в Англии разгорелась война роз — долгая, страшная и кровавая.

7. КЭТРИН ГОВАРД — «РОЗА БЕЗ ШИПОВ»

В феврале в Лондоне всегда туманно и промозгло. Не был исключением и февраль 1540 года. Уже неделю узкие грязные улочки Сити с теснившимися на них домами с высокими крышами тонули в густом желтом тумане. Казалось, город замер под этим влажным холодным саваном. Даже корабли застыли неподвижно у речных берегов. Ночи стояли холодные и безмолвные…

Редкие прохожие, кутаясь в обширные плащи, жались к стенам домов и спешили восвояси, мечтая поскорее очутиться в теплой постели. Минуя роскошный дворец епископа Винчестерского Стивена Гардинера, они непременно бросали взгляды на ярко освещенные окна. Для лондонцев не была тайной любовь епископа к светским развлечениям, однако немногие знали, что этим вечером Стивен Гардинер принимал самого государя вместе с его новой супругой Анной Клевской и сопровождавшими их придворными.

На столах, полукругом стоявших вдоль стен, беспрерывно менялись блюда: паштеты, зажаренная целиком дичь, павлины, лебеди, фазаны и цапли — украшенные собственными перьями, с позолоченными клювами и лапами, — сочащиеся кровью огромные куски говядины, каждый из которых с трудом тащили на золотом блюде четверо слуг… Вино и пиво текли рекой…

Танцоры, жонглеры, акробаты и певцы, сменяя друг друга, выходили на середину зала и под звуки ни на миг не смолкавшего небольшого оркестра старались развлечь короля.

Но как они ни старались, как ни выбивались из сил, король оставался равнодушным.

Генрих VIII в своем золотисто-красном облачении восседал во главе стола и даже не пытался скрыть, что смертельно скучает. Съел он мало: всего несколько кусков паштета, три-четыре форели, полтора индюшонка да бычье ребро. Развалившись в огромном кресле, он взирал на артистов столь тусклыми глазами, что присутствующим могло казаться, будто король дремлет, тем более что его могучая грудь лишь время от времени вздымалась от богатырского вздоха. Однако хорошо знавшие Его Величество хозяин особняка и устроитель пиршества прекрасно понимали, что такое поведение государя свидетельствует о его крайнем неудовольствии. Бросая друг на друга опасливые взгляды, они лихорадочно придумывали новое развлечение для своего господина…

Рядом с супругом блаженно улыбалась Ее Величество Анна, одетая в платье из алого бархата; платье это было столь густо усеяно драгоценностями, что королева с трудом могла передвигаться. Она отлично поужинала и теперь, дожидаясь сладостей, благосклонно наблюдала за действиями актеров. Ей прием у епископа явно пришелся по душе. Она — единственная из присутствующих — не обращала внимания на плохое настроение государя. Анна отлично знала причины монаршей меланхолии, ибо сама была повинна в ней.

Всего три месяца прошло с тех пор, как Генрих, вняв совету канцлера Томаса Кромвеля и поверив портрету художника Ганса Гольбейна, совершил глупость — женился на Анне Клевской…

Их связь только официально можно было называть браком, потому что, устрашенный видом «фламандской кобылы», король так и не смог выполнить свой супружеский долг. Сестра герцога Клевского — огромного роста немка с маленькими бесцветными глазками, с бледным лицом, изрытым оспинами, — при первой же встрече вызвала отвращение у своего будущего супруга. Теперь, каждую ночь деля с ней ложе, Генрих вежливо касался губами ее щеки и, повернувшись к жене спиной, засыпал.

Правда, он уже убедился, что Анна — особа весьма умная, так что с некоторых пор беседы с супругой доставляли королю явное удовольствие. Он был даже не прочь подружиться с ней — но не более того. Анна же, все понимая, хоть и страдала от такого пренебрежения, никогда ни единым словом не пожаловалась на судьбу. Она всячески угождала мужу, не делая, однако, попыток соблазнить его.

Вину за свой неудачный брак король возлагал на весь белый свет, но в первую очередь — на своего канцлера, навязавшего ему этот безрадостный союз (уже четвертый по счету). После Екатерины Арагонской, которую он отверг, Анны Болейн, которую велел обезглавить, и Джейн Сеймур, которая умерла от родильной горячки, подарив ему болезненного сына, он мечтал о красавице-жене, с которой приятно будет делить ложе…

И вот чем обернулись его мечты!

Однако королю и в голову не приходило, что Анна тоже имеет право быть недовольной. Ведь ее супруг давно вышел из юношеского возраста, да и красотой особой не блистал. Пятидесятилетний рослый и очень тучный мужчина с незаживающей язвой на правой ноге, с багровым лицом, водянисто-зелеными глазками и маленьким ртом обиженного ребенка, он походил на гору пурпура и золота в своем трещавшем по швам камзоле. В его редкой бородке и курчавой огненно-рыжей шевелюре блестела седина. Искренне восхищаться им не могла бы ни одна женщина, но это не имело никакого значения — ибо он был королем, и ни один смельчак не предложил бы ему посмотреться в зеркало, прежде чем предъявлять претензии жене.

Сидевшего тут же за столом Кромвеля, украдкой поглядывавшего на своего повелителя, обуревали невеселые мысли. Ведь он знал, что король предпочитал женщин хрупких, гибких, как лоза, проворных и белокожих, с нежным взглядом и румянцем смущения на щеках… Как же получилось, что он выбрал Генриху в подруги эту «фламандскую кобылу»? Видимо, в самом деле на него, Томаса Кромвеля, нашло какое-то затмение. И что дальше? Развод? Топор палача? Да нет, скорее всего головой придется поплатиться ему, канцлеру, за допущенную им досадную ошибку. Положение его с каждым днем становилось все менее завидным, и Кромвель понимал, что он сохранит жизнь лишь до тех пор, пока не найдется женщина, которая сумеет очаровать короля… Вот тогда-то он в последний раз и понадобится Генриху, как свидетель на бракоразводном процессе, а потом… Об этом Кромвель предпочитал не думать.

Генрих вдруг пошевелился и утомленно потребовал подать ему кубок вина. Он вопросительно посмотрел на Гардинера. «Разве так развлекают высокого гостя?» — говорил его полный скуки взгляд.

В следующее мгновение к королю приблизился герцог Норфолк.

— Ваше Величество, разрешите представить вам мою племянницу Кэтрин Говард, — подобострастно глядя на монарха, промолвил он.

— Разрешаем, — кивнул Генрих. — Чем она может нас порадовать? — В глазках-бусинках мелькнуло любопытство.

— Она играет на лютне и неплохо поет, — ответил Норфолк, зная, как угодить своему господину: Генрих сам любил музицировать.

Он подал знак, и в зал вошла обворожительная семнадцатилетняя девушка с огромными светло-карими глазами и длинными темными кудрями. В руке она держала лютню.

При ее появлении король заморгал, и его капризные губы впервые за весь вечер растянулись в улыбке.

Кромвель побледнел. Этот католик Норфолк, которого канцлер ненавидел всей душой, снова подсовывал королю свою племянницу, словно забыл, какая участь постигла первую — Анну Болейн! При виде Кэтрин канцлеру едва не стало плохо. Вторая племянница Норфолка красотой затмевала первую…

— Подойдите ко мне, дитя мое, — пригласил Генрих Кэтрин, указывая девушке подушечку у своих ног.

Та без лишних слов опустилась на указанное ей место и почти сразу же запела. Услышав ее свежий, чистый голосок, король удовлетворенно кивнул — он был покорен. Гости заулыбались.

— Милая Анна, — сказал Генрих, поворачиваясь к жене, — мне бы хотелось, чтобы вы взяли под свое покровительство это прелестное дитя.

— Вы же знаете, с каким удовольствием я выполняю любые ваши пожелания, супруг мой, — ответила Анна. — Я буду рада видеть Кэтрин среди своих фрейлин. Вы же, милый Генрих, сможете в любое время наслаждаться игрой и пением племянницы герцога Норфолка.

Этим же вечером юная Кэтрин Говард стала фрейлиной королевы.

Ни Кромвель, ни прочие не сомневались, что король вознамерился побыстрее затащить молоденькую певицу в свою постель. Но канцлер был также совершенно уверен в том, что герцог Норфолк приложит все усилия для того, чтобы Кэтрин стала женой Генриха. Томас Кромвель знал, что Норфолком и его другом епископом Гардинером во всех их деяниях двигали мотивы как политические, так и религиозные: Анна Клевская представляла протестантский союз, Кэтрин же, принадлежа к роду Гардинеров, — английскую церковь, подчиненную королю. Предчувствуя свое поражение, канцлер Англии сумел все-таки по достоинству оценить стратегический гений Норфолка…

Племянница могущественного герцога Норфолка, кузина несчастной Анны Болейн, Кэтрин была дочерью Эдмунда Говарда, единокровного брата Норфолка — их отец прижил от разных жен восемнадцать детей! — и могла надеяться лишь на брак с ровней себе, не смея помышлять о более выгодной партии. Родственники девушки были безмерно рады, когда она стала фрейлиной королевы, и даже подумывали о том, не приглянется ли она королю… Они были не прочь посводничать.

Что же до герцога Норфолка, то он почти не знал Кэтрин и никогда не заботился о ней.

Рано лишившаяся матери, Кэтрин, одна из нескольких дочерей небогатого Эдмунда Говарда, жила и воспитывалась вместе с другими девушками из знатных семей в Хоршем, в доме своей бабки, вдовствующей герцогини Норфолк. Такое воспитание не было редкостью — мало кто из детей английской знати жил при родителях. Малышей посылали к кому-нибудь из богатых родственников или друзей, дабы те наставляли их и обучали.

Кэтрин не повезло. Она не попала ко двору Маргариты Австрийской или Клод Французской, как случилось с Анной Болейн. Она просто жила среди других воспитанниц престарелой герцогини, овладевая необходимыми для девушки ее сословия навыками — чтением и письмом, узорчатым шитьем и довольно поверхностной игрой на лютне. Это было не такое уж плохое воспитание, но времени оно много не занимало, и юные воспитанницы от скуки часами болтали в своих покоях о том, о чем обычно болтают девушки во все времена: о молодых людях, которые пришлись им по сердцу.

Кэтрин знала, что по ночам двери девичьей спальни остаются открытыми и туда наведываются молодые люди с вином и разными подарками. Нередко с кроватей доносились вздохи и стоны, вызывая любопытство менее опытных и молодых девочек.

— Женщина может наслаждаться ласками мужчины и при этом не зачать младенца, — наставляла Кэтрин одна из старших подруг.

К тому времени, когда у Кэтрин появился первый поклонник, она уже хорошо знала, что к чему. Ей было всего тринадцать, когда ею увлекся молодой учитель музыки Генри Мэнокс. Он воспылал к ней страстью, а она охотно допускала всякие вольные ласки.

Отец юноши надеялся, что Генри подыщет себе жену среди благородных девиц, и сын, следуя советам родителя, дожидался, пока его любовное искусство и проснувшаяся чувственность девушки не заставят Кэтрин полностью отдаться ему. Это, наверное, и случилось бы, если бы их однажды не увидела старая герцогиня.

Ее светлость весьма разгневалась, выбранила внучку и прогнала незадачливого музыканта.

Мэнокс поклялся отомстить.

Кэтрин, достигшую опасного возраста, герцогиня увезла в свое поместье в Ламбет, неподалеку от Лондона. Переезд открыл Кэтрин и прочим девушкам ослепительный мир по другую сторону Темзы, где располагался королевский дворец. Подолгу стоя у реки, юные воспитанницы завороженно глядели на противоположный берег, воображая себя фрейлинами тогдашней королевы Джейн Сеймур.

Иногда они могли любоваться молодыми придворными, которые сопровождали герцога Норфолка во время его визитов к вдовствующей герцогине.

Тем временем Мэнокс тоже перебрался поближе к столице, и они с Кэтрин снова стали встречаться. Но и на этот раз их разоблачили. Камеристка герцогини Мэри предупредила Генри:

— Поговаривают, что вы тайно помолвлены, но тебе несдобровать, если кто-нибудь из близких Кэтрин узнает, что вы собираетесь пожениться.

— Я вовсе не собираюсь жениться на Кэтрин, — рассмеялся Мэнокс. — Она станет моей любовницей, не более того. Она обещала мне свое девство, но страшится боли, хотя из тех вольностей, которые она уже подарила мне, я могу смело заключить, что цели своей я скоро достигну.

— Да как ты смеешь так отзываться о девушке благородного происхождения! — возмутилась Мэри.

— Она сама сказала мне, что не намерена выходить замуж за человека, семья которого ниже ее по происхождению, — честно признался Мэнокс.

Но когда слух о том, что Мэнокс рассказал Мэри об их отношениях, достиг ушей Кэтрин, девушка разозлилась на слишком откровенного Генри. Они поссорились, и Кэтрин отказалась с ним встречаться.

Их разрыв ускорило появление нового, более соблазнительного поклонника. Фрэнсис Дирэм был представителем знатной семьи (правда, не столь знатной, как Говарды) и состоял при герцоге Норфолке едва ли не его личным секретарем. Побывав однажды в доме престарелой герцогини, он вскоре присоединился к юношам, навещавшим дортуар благородных девиц. Избрав предметом воздыханий Кэтрин, он не ошибся. В течение нескольких месяцев они переживали бурный роман.

Дирэм то ли в самом деле влюбился, то ли хотел выгодно жениться, но в отличие от Мэнокса он много раз просил Кэтрин выйти за него замуж. Однако девушка отказывалась, хотя ей нравилось воображать, что они помолвлены.

Ревнуя Кэтрин, Мэнокс написал старой герцогине письмо, которое леди Норфолк нашла в своей часовне.

«Отправьтесь вечером в спальню Кэтрин, и вы узрите то, что вызовет Ваше неудовольствие», — сообщал Генри Мэнокс старой даме.

Герцогиня не преминула последовать совету «доброжелателя», но, заглянув за полог кровати Кэтрин, она сочла автора письма скромником. Бабушка действительно была недовольна внучкой, однако же ничуть не встревожилась. Надавав проказнице пощечин, старая дама спокойно удалилась, ни единым словом не упрекнув Дирэма.

Пока длился роман, Кэтрин наслаждалась близостью с молодым человеком, но отказывалась стать его женой, считая, что урожденная Говард может найти себе супруга только среди высшей знати.

Во время одного из визитов Норфолка герцогиня поведала ему о поведении племянницы. Призвав Кэтрин, о существовании которой он запамятовал, дядюшка восхитился ее красотой. Именно такой подарок он мечтал преподнести Его Величеству! Опыт племянницы в любовных делах ничуть не мешал его планам.

Роман Кэтрин и Дирэма оборвался резко и внезапно, когда дядя взял племянницу в свой дом. Так она оказалась на пиру у епископа Гардинера и была представлена Его Величеству.

Дирэма опечалил предстоящий отъезд девушки в Лондон, Кэтрин же была слишком возбуждена переменой в своей жизни, чтобы попусту тратить время на любовника. О возвращении к бабке не могло быть и речи. Спустя несколько дней Кэтрин Говард прибыла ко двору, готовая служить новой королеве.

Фрэнсис Дирэм был безутешен. Чтобы поскорее излечиться от любви, он отправился в Ирландию с твердым намерением стать моряком, а может быть, даже пиратом…

Судя по поведению Кэтрин и Анны, их отношения с самого начала стали теплыми и даже дружескими. В поведении Анны не было даже намека на ревность, Кэтрин же, если и знала, что ей предстояло отнять Генриха у жены, выполняла свою задачу без тени враждебности к королеве. Возможно, она догадывалась, что Анне брак опостылел ничуть не меньше, чем Генриху…

К апрелю всем уже стало известно, что Генрих мечтает развестись с Анной и жениться на Кэтрин. Герцог Норфолк и его друг епископ Винчестерский и рассчитывать не смели на такую удачу. Король влюбился. Он называл Кэтрин своим «Перлом» и «Розой без шипов». В ее обществе он вновь обретал утраченную молодость и казался себе доблестным красавцем-рыцарем. Он не скрывал своих чувств, и Кэтрин очень нравилось показываться в роскошных нарядах и украшениях, которыми задаривал ее влюбленный государь. Впрочем, Генрих ухаживал за Кэтрин весьма благопристойно — он сдерживал свою страсть до тех пор, пока не обвенчается с любимой, чтобы на сына Кэтрин не Пало, не дай бог, подозрение в незаконном рождении.

…В июле парламент уведомил короля о возможности расторжения его брака с Анной Клевской. Королева без возражений приняла условия венценосного супруга, и Кэтрин дала согласие стать женой английского государя.

Обретя в лице Анны истинного друга, Генрих не питал к жене ненависти и хотел расстаться с ней по-доброму. Благодарный ей за сговорчивость, он назначил Анне четыре тысячи ливров ренты в год, подарил замки в Ричмонде и Блечингли, а также несколько поместий и особняков. Вдобавок он пожелал оставить Анну в семье и присвоил ей титул «сестры короля».

Таким образом Анна Клевская, приложив, правда, много усилий, не только сохранила жизнь, но и разбогатела. Свою партию она выиграла.

А вот Томас Кромвель остался в проигрыше, поплатившись за ошибку собственной головой.

При огромном стечении народа канцлера королевства казнили двадцать восьмого июня 1540 года в Тайберне, как простого вора или убийцу. Легенда гласит, что Генрих долго думал, какой лютой казни предать Кромвеля, так что удар топора, оборвавший жизнь выдающегося политика, много лет успешно управлявшего государством, был, пожалуй, настоящей милостью — ведь канцлера могли, к примеру, четвертовать или же освежевать заживо…

Норфолк ликовал. Он снова заставил своих врагов склониться перед ним, но они, разумеется, не стали его друзьями. Напротив, жажда мести обуревала изобретательного архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера, который активно способствовал браку Анны с Генрихом, преследуя при этом лишь одну цель — убрать со своего пути Кромвеля, а затем и Норфолка.

Кэтрин была лишь пешкой в игре могущественных вельмож, но, ослепленная блеском короны, ничего не замечала — даже дряхлой плоти будущего супруга. Однако какие бы чувства ни питала Кэтрин к королю, ей, несомненно, нравилось быть королевой.

Едва ли не в день развода Генрих VIII женился на своей очаровательной невесте. Он увез ее из Лондона, опасаясь вспышки чумы, и они поселились вдали от столицы.

Наконец-то Генрих смог утолить свою страсть! Брачная ночь показалась ему волшебной… но такой она стала лишь для короля. Не прошло и двух лет, как он разочаровался в красавице. Повинным в несчастье Генриха оказался Томас Калпепер, дальний родственник молодой государыни, один из постельничих короля, которого государь привечал более других.

Но пока Генрих был счастлив. Забыв про язву на ноге, он катался верхом, фехтовал и даже пытался играть в мяч — а все для того, чтобы похудеть и еще больше нравиться своей молоденькой жене. Он не замечал, что возлюбленная не разделяет его пыла.

— Я благословляю тот день, — говорил король, — когда встретил тебя, моя роза, моя красавица.

— Ох, будьте осторожны, мой господин, — отвечала Кэтрин, — у вас опять разболится нога…

— Какая ты добрая, моя Кэтрин. Мне хочется, чтобы ты всегда заботилась обо мне.

— Мой государь, а как же иначе, ведь я ваша жена…

Пренебрегая осторожностью, молодая королева приняла на службу нескольких воспитанниц престарелой леди Норфолк, а Фрэнсиса Дирэма, который однажды появился на пороге ее апартаментов, взяла к себе личным секретарем, строго-настрого запретив всем упоминать об их былых отношениях. Поскольку никто из новых слуг не распускал язык, Кэтрин чувствовала себя в безопасности.

Она все меньше ценила свою новую роскошную жизнь, хотя и испытывала детскую радость, когда к ней обращались «Ваше Величество» и еще издали кланялись. Встречая Томаса Калпепера, который всюду сопровождал своего господина, молодая королева с замиранием сердца глядела на него и читала в его глазах грусть и нежность. Ей хотелось броситься в его объятия, хотелось, чтобы он увез ее на край света…

Томас влюбился в королеву еще в тот вечер, когда увидел ее на пиру у епископа Гардинера, но он не был готов рисковать головой ради этой любви. И первый шаг пришлось сделать Кэтрин.

Любовь к Томасу лишила молодую женщину всякой осторожности. Ночи, проведенные в объятиях Генриха, только разжигали ее страсть к прекрасному юноше; тот же, прислуживая королю, постоянно выслушивал подробные рассказы о прелестях юной государыни. Немудрено, что голова у него кружилась от вожделения.

И все же Кэтрин и Томас ухитрялись вести себя достаточно благоразумно — во всяком случае, никто из врагов Говардов ничего неподобающего не замечал. Сохранением тайны в течение длительного времени они были обязаны леди Джейн Рошфор, золовке Анны Болейн, которая после смерти Анны сумела остаться при дворе, чтобы прислуживать двум следующим королевам — Анне Клевской и Кэтрин Говард. Она, правда, проявляла не очень большой интерес к альковным делам Анны Клевской, хотя однажды и приняла участие в неприятном для Анны обсуждении ее возможной беременности, но при Кэтрин взяла на себя роль посредницы между королевой и ее любовником. Почему она им помогала? Бог ее знает… Ведь она ничего не выигрывала, зато рисковала своей головой в случае раскрытия тайны. Но каковы бы ни были ее побуждения, свою роль леди Рошфор играла исправно. Во всех дворцах и замках, где останавливался двор, она выискивала потайные комнаты для любовных свиданий и передавала нежные записочки.

Летом 1541 года Генрих решил отправиться с объездом по северным графствам, где недавно было подавлено восстание. Заодно он собирался встретиться со своим племянником Иаковом Шотландским в пограничном Иорке.

Постоянные переезды и пристрастие короля к охоте способствовали греховной любви — Калпепер встречался с королевой даже в ее опочивальне. Но однажды он не явился на свидание. Встревоженная Кэтрин отправила любовнику письмо.

«Прознав про болезнь Вашу, я молю Всевышнего, дабы вернулось к Вам здоровье и мы снова могли бы наслаждаться обществом Вашим. Навестите меня поскорее, друг мой. Передайте весточку о себе через леди Рошфор…»

Благодаря помощи леди Рошфор любовники могли беспрепятственно встречаться, однако у Кэтрин имелись при дворе и враги, которые искали предлог, чтобы погубить юную королеву.

Среди этих недругов был Джон Ласель, некогда состоявший на службе у Томаса Кромвеля. Ярый протестант, он пытался отомстить Норфолку и Гардинеру за гибель своего благодетеля. У Ласеля была сестра Мэри — та самая Мэри Ласель, которая когда-то отчитала Генри Мэнокса за безнравственное поведение с девицей Кэтрин Говард, когда та еще жила в доме своей бабки. Покинув службу у старой герцогини, Мэри вышла замуж за мистера Холла из Ламбета и жила с семьей поблизости от Лондона. Однажды Джон, навещая сестру, спросил:

— Ты случайно не была знакома с нашей доброй королевой, Мэри?

— О, я прекрасно знала ее. Она же воспитывалась у леди Норфолк, — ответила бывшая камеристка.

Может, по старой дружбе ты попросишь королеву Кэтрин взять тебя на службу при дворе, — подсказал сестре Джон.

— И не подумаю, — зло огрызнулась Мэри. Джон удивленно посмотрел на сестру.

— Почему?

— Я никогда не стану служить распутнице! — вознегодовала женщина. — И не проси меня об этом. Ты даже не представляешь, что она вытворяла, будучи еще совсем девчонкой!

И Мэри рассказала изумленному брату о шалостях в девичьей спальне воспитанниц старой герцогини.

— У Кэтрин был сначала учитель музыки Мэнокс, а потом Дирэм, который ныне состоит при ней личным секретарем… и бог знает кто еще! — возмущалась Мэри. — Это вовсе не было тайной. Леди Норфолк на такое поведение закрывала глаза.

— Неужели все это правда, Мэри? — Джон Ласель с трудом верил в свою удачу. Сведения, порочащие государыню, он собирался получать от сестры после того, как та устроится на службу в королевский замок.

— Правда, — заявила Мэри, обиженно поджав губы.

— Ну, раз так… Наверное, тебе не стоит просить ее об услуге, — задумчиво произнес Джон.

Вскоре он попрощался с сестрой и поспешил вернуться в Лондон, чтобы сообщить новость архиепископу Кранмеру.

Соглядатаям Кранмера не стоило большого труда раскрыть тайну Кэтрин и Тома, и архиепископ спокойно дожидался возвращения короля из поездки на север страны. Когда двор перебрался на зиму в Гемптон-Корт, враги Кэтрин были уже готовы нанести ей сокрушительный удар. Постеснявшись обратиться к королю лично, Кранмер доверил обвинение бумаге.

«Государь, — читал Генрих, с трудом разбирая почерк Кранмера, — в течение многих месяцев Вам бессовестно изменяют…»

Вначале Генрих наотрез отказался верить письму. Призвав к себе архиепископа, король в сердцах вскричал:

— Кто-то распространяет эту злобную клевету, дабы опорочить королеву, а вы всему верите!

— Ваше Величество, — пытался убедить государя Кранмер, — нам доподлинно известно, что…

— Прекратите! Пусть Райотсли расследует всю эту историю, дабы злоумышленники, посмевшие позорить королеву гнусными наветами, предстали перед судом.

— Я немедленно распоряжусь… — кланяясь и пятясь к двери, сказал Кранмер: он был весьма доволен собой.

Лорд-канцлер Райотсли приказал схватить Мэнокса и Дирэма, и те — под пытками — подробно рассказали о своих отношениях с Кэтрин, подтвердив рассказ Мэри Холл, которую в то же время допрашивал Кранмер. Выяснив все обстоятельства дела, Райотсли и Кранмер поспешили к королю, которому вместе с членами Совета пришлось выслушать всю историю прелюбодеяния супруги.

Генрих был словно громом поражен. Сначала он кричал, требовал немедленно умертвить женщину, подло обманувшую его, а затем разрыдался, оплакивая свою злосчастную судьбу.

В ту роковую ночь в Гемптон-Корт королева несколько раз пыталась объясниться с мужем, но тщетно: Генрих отказывался принимать ее.

Король поклялся отомстить всем, кто имел неосторожность полюбить Кэтрин. Он велел Кранмеру и Райотсли допросить Кэтрин, которая сперва все отрицала, но на следующий день, осознав, что лгать бесполезно, изложила свое признание на бумаге.

«После того как Мэнокс настойчивыми речами склонил меня потакать его порочным намерениям, я позволила ему прикасаться к потайным местам моего тела, — написала Кэтрин. — С Дирэмом я великое множество раз совершала то, что совершает муж с женою…»

Она хорошо знала Генриха и понимала, что уцелеть ей вряд ли удастся. И тем не менее она умоляла короля пощадить ее, смиренно признавая свою вину. Однако несмотря на настояния тех, кто вел допрос, Кэтрин отказывалась признать, что была помолвлена с Дирэмом.

— О помолвке не могло быть и речи, — возражала она и гордо поясняла: — Говарды не заключают браков с людьми, подобными Фрэнсису Дирэму.

Юная королева не пожелала дать Генриху предлог для расторжения брака, хотя была напугана до смерти. Прошлое настигло Кэтрин, но худшее ждало ее впереди. Члены Тайного совета, расследуя добрачные приключения Кэтрин Говард, прознали и про любовную связь королевы Кэтрин. Вскоре они уже допрашивали ее о Томасе Калпепере.

— Я дарила ему ценные подарки и тайно встречалась с ним, но близких отношений у нас не было, — ответила она. — Зная о моем прошлом, он заставлял меня исполнять его просьбы. О наших встречах знала леди Рошфор, поскольку по настоянию Калпепера именно она их устраивала.

Постельничий тоже отрицал любовную связь с королевой, но все же признал:

— Я намеревался содеять дурное с королевой, и она ничуть не менее желала содеять со мною то же. Она настаивала на тайных свиданиях, я же повиновался ей охотно.

Леди Рошфор, стараясь обелить себя, утверждала, будто ни в чем не виновата.

— Я выполняла их приказы против своей воли, — говорила она. — Я не присутствовала при встречах королевы с Калпепером, но про близость их судила по тому, что слышала и замечала…

Тайные советники короля не вдавались в подробности, они объявили, что постельничий сознался в желании совершить плотский акт с королевой, а согласно закону об измене уже одно желание причинить вред королю, высказанное вслух, приравнивалось к самому деянию.

Они объявили также, что поступление Дирэма на службу к королеве обличает его в намерении соблазнить ее, поэтому он тоже повинен в измене.

Пока шел суд, Кэтрин пребывала под стражей в старом монастыре близ Ричмонда. Там она узнала, что по приказу короля была схвачена и престарелая герцогиня Норфолк со всеми своими воспитанницами и домочадцами. Дирэм и Калпепер томились в Тауэре.

Безутешный Генрих, уединившийся в охотничьем замке в нескольких милях от Лондона, никак не мог решиться подписать Кэтрин смертный приговор. Ночами он ворочался без сна, вспоминая восхитительные мгновения блаженства. Возможно, в конце концов он призвал бы ее и простил, но архиепископ Кранмер не позволил восторжествовать нежным чувствам.

— Позор можно смыть только кровью, Ваше Величество, — заявил он, зорко следя за выражением лица своего государя. — Парламент уже вынес суровый приговор. Вам предстоит лишь скрепить его своей печатью.

И все же Генрих колебался. Он мог бы расторгнуть свой брак с Кэтрин на основании ее помолвки с другим мужчиной. Он смог бы также вспомнить, что Кэтрин приходилась кузиной Анне Болейн, а поскольку Анна была его супругой, брак с Кэтрин считался незаконным кровосмесительным союзом…

Но Кэтрин больно ранила его королевское достоинство, и после долгих раздумий он подписал приговор.

Дирэму предстояло выдержать медленную пытку утопления и четвертования; наказание для дворянина Калпепера, который и в самом деле предал короля, Генрих не установил. Кэтрин решено было обезглавить — как, впрочем, и леди Рошфор.

Десятого декабря в Тайберне перед толпой любопытных, которые всегда охотно собирались на подобные зрелища, были казнены Дирэм и Калпепер.

Кэтрин к тому времени тоже привезли в Тауэр и поместили в покои, где некогда ждала казни ее кузина Анна Болейн. Довольно быстро справившись с истерикой, Кэтрин распорядилась отдать служанкам свои одежды, поскольку ничем другим она не располагала. Вечером накануне казни она обратилась к своему тюремщику с необычной просьбой:

— Принесите плаху, я хочу ее увидеть прежде, чем мне снесут голову.

Ее желание выполнили, и Кэтрин в течение получаса примеривалась, как поудобнее положить голову и куда сдвинуть волосы, чтобы оголить шею…

Рассвет тринадцатого февраля 1542 года Кэтрин встретила, смирившись с судьбой. Стоя у окна, она наблюдала, как во дворе на эшафоте, обтянутом черной тканью, устанавливают плаху.

— Я следую за вами, — спокойно сказала она коменданту Тауэра Гайджу, когда в девять утра он явился за ней.

Во дворе она не смотрела ни на членов Совета, ни на других сановников. Все ее внимание было приковано к великану в красном одеянии. При ее приближении он отставил топор, на который до этого опирался, опустился на колени и попросил прощения у своей жертвы. Таков был обычай.

— Делай свое дело! — ответила ему Кэтрин и, обернувшись к присутствующим, громко заявила:

— Я умираю королевой и не сожалею ни о чем! Боже, прими мою душу! А вы молитесь за меня…

Потом она положила голову на плаху, и палач одним ударом отсек ее…

Через несколько минут в лужу крови, оставшуюся на эшафоте после Кэтрин, встала коленями леди Рошфор. Тело ее госпожи уже унесли, чтобы похоронить рядом с первой жертвой Генриха VIII — ее кузиной Анной Болейн.

8. МАРГАРИТА НАВАРРСКАЯ

Когда маленькому королю Людовику XIII говорили, что к нему пришла его тетушка, он не скрывал своей радости и стремглав мчался к двери. Объяснить мальчику, что государь должен ходить чинно и медленно и уж ни в коем случае не встречать посетителей на самом пороге, было некому, ибо Мария Медичи, мать короля, не желала, чтобы в его покоях «толпилось слишком много никому не нужной челяди». После смерти отца, Генриха IV, ребенок стал угрюмым и замкнутым, но матери-королеве, которую собственный сын несказанно раздражал, не приходило в голову приласкать его, прижать к сердцу, выслушать детские сетования и жалобы. Вот почему не избалованный вниманием ребенок всегда ластился к той, что называла себя его теткой, хотя на самом деле таковой вовсе не являлась.

У доброй королевы Маргариты, первой жены Генриха IV, было двое собственных детей, но судьба распорядилась так, что воспитывались они вдали от матери и были ей совершенно чужими. Когда же Маргарите исполнилось пятьдесят лет, у ее прежнего мужа появился наследник. Она с жадностью ловила слухи о том, как привязан король Генрих к мальчику и как плохо обращается с малышом собственная мать. Потом Генрих привез дофина в особняк Маргариты и сказал, смеясь:

— Вот, Луи, это моя сестра. Красивая, правда?

Пятилетний малыш серьезно посмотрел на покрытое белилами лицо той, что показалась ему глубокой старухой, и ответил задумчиво:

— Она похожа на вас, отец, а вы — самый красивый человек на свете.

Генрих и Маргарита переглянулись и засмеялись — счастливые, как когда-то.

С тех пор Людовик всегда обращался к ней именно так: тетушка. И на всю жизнь он сохранил глубокую признательность к женщине, что пожалела и приласкала его в самые трудные и безрадостные дни его детства. Когда кто-нибудь в присутствии Людовика позволял себе отзываться о Маргарите непочтительно, король холодно говорил:

— Не стоит, сударь, давать себе труд потешаться над мертвыми. Она была доброй католичкой, и я не желаю слушать наветы на ту, которую любил и уважал мой отец.

Придворные прятали усмешки, не желая заслужить монаршую немилость. Они не сомневались, что Людовику известны все похождения «тетушки», но король имел право на каприз и на собственное мнение о той, которая вошла в историю не только как «жемчужина дома Валуа», но и — прежде всего — как «королева Марго».

— Марго, ты такая толстушка! Аппетитная, точно булочка! — сказал как-то Карл IX своей младшей сестре и ущипнул ее за подбородок. Девочке стало больно, но она знала, что братец Карл — король Франции и потому ему все позволено. Ей было десять лет, а брату уже исполнилось тринадцать, и Маргарита втайне завидовала ему — не тому, что он король, тут, она полагала, завидовать было нечему, ведь матушка забирала у Карла все игрушки и не позволяла ему качаться на качелях, потому что королю это не пристало, — а его умению говорить, как взрослый, и не смеяться, когда смешно. Но Марго не хотелось беспрекословно признавать его главенство, и потому она возразила упрямо:

— Я вовсе не такая уж толстая. У тебя живот большой… и ты косишь.

— Ну и что? — ответил Карл. — Во-первых, это почти незаметно, а во-вторых, матушка говорит, что… — Мальчик задумался, припоминая точные слова королевы. — Что государь выглядит величественно, когда не смотрит прямо в глаза своим подданным, вот! — выпалил он торжествующе. — А из-за своих толстых ног ты не огорчайся, многим мужчинам такие нравятся… мне, к примеру.

И юный король как-то по-новому, оценивающе взглянул на сестру и ушел. После этого случая Марго долго разглядывала себя в зеркале, задирала пышные многослойные юбки, чтобы получше рассмотреть свои беленькие и еще по-детски пухлые ножки, — а потом написала стихи о любви. Она всегда поверяла пергаменту свои сокровенные мысли с тех самых пор, как научилась владеть пером. Ее мать, Екатерина Медичи, была женщиной не очень умной, но при этом хитрой и расчетливой. Она умела считать деньги и рассчитывать каждый свой шаг. Как и любому из смертных, ей не дано было предвидеть будущее (хотя она много раз пыталась приподнять таинственную завесу времени с помощью весьма привечаемых ею астрологов и магов), и потому королева на всякий случай готовила к восшествию на престол сразу всех своих четверых сыновей, а не только старшего, и учила Марго всему, что только могла вместить неглупая девичья головка. Принцесса прекрасно музицировала, неплохо пела и складывала вирши, которые мало чем уступали стихам Ронсара или Маро, бывшего любимым поэтом при дворе Франциска I.

Вдобавок Маргарита де Валуа владела греческим и латынью, замечательно фехтовала и по-мужски ездила на лошади.

Но потомки не помнят ее стихов и слышат в имени «Марго» только намек на легкомыслие принцессы. Между тем вся вина Маргариты заключалась лишь в том, что она была необычайно красива и с детства знала об этом. Кокетство — не самый большой грех, а уж когда ты растешь при французском дворе, где фривольность просто разлита в воздухе и где не иметь официального любовника считается почти преступлением, то что же тебе остается, как не кокетничать и не расточать улыбки и нежные взгляды многим и многим… в том числе и родным братьям?

— Ты собираешься в этом отправляться на бал?

Генрих Анжуйский брезгливо коснулся пальцем розового платья, разложенного на креслах. Маргарита неспешно подошла к брату и, потуже завязывая тесемки нижней рубашки, проговорила лениво:

— Ты опять недоволен, братец? Опять учишь меня одеваться? Мне уже четырнадцать, и во многом я разбираюсь куда лучше твоего. Вот если бы дело касалось мужских нарядов, тогда я, пожалуй, прислушалась бы к твоим советам…

Заметив насмешливый огонек, промелькнувший в глазах Марго, Анжу немедленно вспылил. Ему не нравилось, когда кто-нибудь намекал на его многочисленных наложников.

Камеристка Маргариты молча переводила взгляд с герцога на госпожу и обратно. Ей уже приходилось становиться свидетельницей таких стычек, и всякий раз она удивлялась тому, что брат и сестра ведут себя подобно любовникам. Ссорятся громко и отчаянно, ходят друг перед другом полураздетые, а потом непременно мирятся и долго и жадно целуются.

Вот и сейчас Генрих возвысил голос почти до визга:

— Распутница! Как ты смеешь издеваться надо мной?! Я старше тебя, я могу стать королем, и, значит, мне все разрешено! И я веду себя пристойнее, чем ты, во всяком случае, не расхаживаю по Лувру в обнимку с теми, с кем делю ложе!

Марго отвернулась и пробормотала еле слышно:

— Вот ведь сплетники! Ничего скрыть нельзя!

— Ага, — торжествовал Анжу, — так это правда? Ты действительно обнимала этого Шарена прямо в оконной нише?

— О господи, нет, конечно, — отозвалась Марго. — Мы прогуливались по галерее, и он рассказывал мне об одном латинском трактате… Мы заспорили… не сошлись в толковании стиха… и в пылу спора остановились возле окна. Вот и все.

— Но он же привлек тебя к себе!

— Ничего подобного! — защищалась принцесса. — Я пошатнулась, и он подхватил меня. А что, мы разве живем в Испании, где за прикосновение к монаршему телу полагается смертная казнь?

Генрих против воли улыбнулся, представив, скольких дворян лишилась бы в одночасье Франция, если бы такой закон был введен.

Марго, заметившая его улыбку, обрадовалась. История с Шареном ей была неприятна. Этот молодой человек нравился ей, но не более того. Очень глупо получилось, что именно из-за него, возможно, предстоит выслушать укоры матери или же короля.

Екатерина и Карл (сам, кстати, многому научивший сестру) и впрямь решительно не одобряли любовных приключений Маргариты, потому что опасались за ее реноме при европейских дворах.

— Учись скрывать движения сердца, — не раз говаривала ей мать, которая, сама будучи отменной лицемеркой, не могла понять, как это Марго искренне радуется при виде своего очередного воздыхателя. Поначалу, когда дочка была мала, Екатерина надеялась справиться с ее темпераментом с помощью различных травяных настоек — щавелевой или же барбарисовой. Но позже девушка попросту отказалась пить их… или же они перестали действовать.

…Генрих поворчал еще немного для виду, а потом, сменив тон, спросил:

— Марго, помнишь, как ты когда-то соглашалась примерить драгоценности, и парики, и платья, которые я приносил тебе?

— Помню, — кивнула девушка, — но ведь я тогда была совсем дитя. Теперь все изменилось…

Брат сразу опечалился.

— Я думал, тебе приятны эти воспоминания, — проговорил он негромко. — Я думал, ты не забыла мою Мари.

Мария Клевская была той единственной женщиной, которую любил Генрих. Но она умерла, и после ее смерти герцог твердо решил обратить свой взор в сторону мужчин. (Впрочем, он не всегда выполнял данное себе обещание — во всяком случае, при дворе ходили неясные слухи о его связи то с одной, то с другой дамой; никто, однако, не утверждал, что Анжу надолго дарил кому-нибудь свое сердце.)

— Я помню Мари, — ответила принцесса. — И мне нравилось, что ты примеряешь на меня уборы, которые потом преподносишь ей. Ты научил меня разбираться в драгоценных камнях, переливчатых тканях и пышных париках. Но я выросла, братец! — При этих словах принцесса заглянула в глаза Генриху и прикоснулась губами к его щеке. — Пожалуйста, не истязай меня замечаниями! Вы все так строги со мной и не желаете понять, что мне тоже хочется попробовать те плоды, которые давно уже срываешь ты и другие братья.

Генрих засмеялся.

— Смотри, как бы у тебя живот не разболелся, девочка моя! Разве мало ты перепробовала этих самых плодов? Может, хватит?

— У меня еще ни разу не было несварения! — заявила Шутница, и герцог нежно обнял ее со словами:

— Ну, что с тобою поделаешь, Марго? Ладно, поступай как знаешь.

Спасибо, братец, — присела в реверансе Маргарита и спросила не поднимаясь: — Не скажешь про Шарена королю? И матушке тоже?

— Не скажу, не скажу. — Генрих подхватил сестру и в свою очередь осведомился у нее: — Неужели ты не велишь переделать лиф вот у этого безобразия? — И он ткнул в сторону розового платья.

— Хорошо, — охотно согласилась Марго. — Белошвейки успеют, у них еще два дня есть. Вышивки тут и правда маловато…

Но не всегда ее беседы с братом заканчивались столь мирно. Однажды Генрих так рассердился на сестру, что прямо от нее направился к Карлу и выложил все (вернее — почти все), что знал о последних похождениях Марго.

— Оставь, Анжу, мне неинтересно, ей-богу! — Король потянулся было, закинув руки за голову, но тут же болезненно охнул. — Этот конь — настоящий дьявол. Слыхал, что вчера со мною приключилось?

— Весь Лувр гудит, точно растревоженный улей, — отозвался Генрих и спросил участливо: — Что болит? Только плечо?

— Ах, если бы! — Король взялся за серебряный свисток, что висел на цепочке у него на груди, и свистнул. Явился паж. Ловко преклонил у двери колено, вскочил, замер в ожидании.

— Вот что, Мерже… — начал Карл и внезапно остановился, внимательно пригляделся к мальчику. — Не был ли ты случаем вчера на охоте? Что-то мне знакомо это лиловое перо… — И король указал на берет, который паж сжимал в руке.

Мерже потупился и опять встал на колени.

— Сир, я… я… — забормотал он. — Моя лошадь никогда прежде не слыхала звуков рога, вот и понесла…

— Не понимаю. — Генрих Анжуйский подошел к пажу и спросил отрывисто: — Так это вы виновны в падении Его Величества? Да или нет? Отвечайте!

Подросток побледнел и кивнул.

— А не было ли это покушением? — продолжал безжалостный герцог, глядя сверху вниз на несчастного, который, казалось, готов был лишиться чувств. Еще бы! Намек на Гревскую площадь, где находили свою смерть государственные преступники, любое сердце заставит трепетать от страха, а следующие слова Генриха были таковы:

— Вызнать под пыткой имена сообщников и казнить всех. Обезглавить… нет, лучше четвертовать… Сир, вам что доставит большее удовольствие? — обернулся он к Карлу.

— Уймись, братец, — засмеялся король, — да уймись же! Мальчик не понимает твоих шуток. Ну, успокой его, а я пока расскажу тебе, как было дело.

Генрих, улыбаясь, склонился над Мерже и потрепал его по плечу.

— Государь прощает вас, — сообщил он. — И я тоже. Однако впредь выбирайте лошадь понадежнее. Ну же, поднимайтесь!

Встав, юный паж подбежал к королю и припал к его руке. Карл, умевший быть и величественным, и великодушным, сказал ласково:

— Ты вел себя неосмотрительно, но ты не преступник и заслужил прощение. Однако же объясни, куда ты подевался так внезапно? Почему не помог мне подняться? — И, не дожидаясь ответа, обернулся к брату: — Представь себе, я вчера впервые сел на Баярда и решил проверить, так ли он хорош, как твердил де Сен-Фуа, который мне его подарил. Пустил его с места в галоп да еще и пришпорил. Ну, он и помчался! Егеря отстали, вся охота сзади скачет — никак не догонит, а я и рад бы остановиться, но не могу. Забрались в какое-то болото. Баярд вроде успокоился немного, я его к сухому месту направил — и тут откуда ни возьмись выскакивает всадник на каурой кобылке, которая с размаху налетает на Баярда. А он-то только и успел, что передние копыта на островок поставить. В общем, он упал, я тоже, а незнакомец, чьего лица я не успел разглядеть, а лишь перо приметил, скрывается вдали с неясным криком на устах. Что ты кричал, повтори!

— Я кричал: «Простите, государь, она понесла!» — признался красный от смущения паж.

— И далеко ли она тебя завезла? — смеясь, осведомился Карл.

— Да, сир, очень далеко. Я вернулся только под утро и сразу отправился на дежурство в прихожую Вашего Величества. Я хотел повиниться, право слово, хотел, но тут…

— Счастье, что я себе ничего не повредил. Так, расшибся немного. Плечо побаливает, и рука тоже… — Последние слова Карл, разумеется, адресовал не мальчишке-слуге, на которого он уже не обращал внимания, а брату. — Едва успел отряхнуть грязь, как меня нашли и доставили в Лувр. Все так всполошились, точно моей жизни и впрямь угрожал убийца. А я совсем не испугался. Как ты думаешь, Анжу, это страшно, когда тебя пытаются убить?

Генрих поглядел на короля.

— Не знаю, — пробормотал он, — и не хочу задумываться. (Спустя много лет, в 1589 году, Генрих Анжуйский, ставший к тому времени Генрихом III Французским, падет от кинжала фанатика-монаха. Убийцу даже не казнят, а просто растерзают на месте.) Можно отпустить пажа? — переменил он разговор, который был ему отчего-то неприятен.

— Погоди, я же не сказал ему того, что хотел. Пускай сюда явится тот конюх, которому поручен Баярд. Не сейчас, после обеда. Ступай.

И Карл повернулся к брату. Мерже больше не занимал его. Король удовлетворился его объяснениями, а что до вчерашнего приключения, то оно даже доставило ему некоторую радость. Опасности никакой, а разнообразие в жизнь внесло.

— Так что ты, братец, толковал о нашей Марго?

Ты еще помнишь? — удивился Генрих. — А я-то думал, после истории с этим мальчишкой ты и слушать не захочешь о нашей обожаемой сестрице!

— Я же король, — серьезно ответил Карл. — Я не смею рассуждать только о собственном падении с лошади и не держать в голове другие заботы… государственные, я полагаю? Ведь вряд ли ты с таким пылом убеждал бы меня образумить Марго, если бы не считал ее альковные похождения делом государственным.

— Именно так, сир, — в тон собеседнику ответил герцог. — Вы король и, значит, можете внушить сестрице, что она — не только смазливая девица, но еще и принцесса.

— Хочешь вина? — Карл налил из хрустального графина, стоявшего на блюде со льдом, белого вина и протянул кубок Генриху. — Оно славное, только нынче утром бочонок открыли…

Анжу принял бокал из рук короля, отметив про себя: «Не хочет все же Шарль беседу прерывать, слуги не позвал, сам вино налил. Ведь при свидетелях я бы говорить не стал, а там и обед. Глядишь, и не подходил бы я к нему больше, не терзал историями о Марго…» А вслух сказал:

— Нам обоим не по душе то, что вытворяет Маргарита, но прежде я готов был закрывать глаза на ее… м-м, скажем, увлечения. Теперь же…

— Ты забыл, Генрих, что назвал мне уже сегодня нескольких ее кавалеров? — спросил король с недоумением. — Антраг, Мартиг… кто там еще? Ничего серьезного, короткие, хотя и весьма бурные романы.

— Верно, — кивнул Генрих. — Но я узнал, что вот уже почти месяц наша любимая малышка дарит себя Гизу…

— Что? — изумленно вскинул брови Карл. — Но я сам видел их обоих намедни в церкви. Все благопристойно, короткий поклон, вежливый кивок в ответ… Могло показаться, что они вовсе не знают друг друга.

— Карл, поверь, я не стал бы возводить напраслину на сестру. Эта парочка вытворяет черт знает что! Ты знаешь, где она принимает его?

— Нет, — ответил король, о чем-то сосредоточенно размышляя.

— В собственной опочивальне! И дважды — я это знаю доподлинно — их заставала кастелянша. Гиз ласкал Марго прямо на корзине с несвежим бельем.

— Что ты говоришь?! — изумился Карл. — Но ты не ошибаешься? Это действительно был Гиз?

— Да нет же, не ошибаюсь. Ты понимаешь, чем это пахнет? Ты понимаешь, во что он может втянуть ее… если еще не втянул?..

— Это государственная измена! — внезапно заявил король и, вскочив, забегал по кабинету, отшвыривая с дороги стулья и табуреты. — Гиз добивается трона и наверняка подговорит Марго убить меня!

Глаза короля неестественно блестели, волосы, в которые он несколько раз запускал руку, взлохматились, рот кривился. Генрих с опаской глядел на него. Он знал, что здоровье у Карла было слабое, что его часто мучила одышка и донимали головокружения. Герцогу вовсе не хотелось, чтобы Екатерина потом обвинила его в том, что он довел царственного брата до удара.

— Успокойся, Шарль, — проговорил Анжу негромко. — Матушка подскажет нам, как наказать эту дурную девчонку.

— Да-да, конечно! — обрадовался Карл. — Пойдем сейчас же к ней и позовем туда Марго. Уж мать ей задаст!

…И действительно, сцена вышла безобразная. Семнадцатилетняя Марго получила немало пощечин от матери и братьев. Она металась по покоям королевы и кричала:

— Не трогайте меня! О мое платье! О мой парик! Оставьте! Почему мне не позволено любить кого я хочу?!

А Карл гонялся за ней по комнатам, бестолково махал руками и почти подвывал:

— Ты хочешь отравить меня! Ты на все готова ради своего Гиза! Я тебя в монастырь упрячу! Замуж за самого захудалого дворянчика выдам!..

В конце концов все утихомирились. Карл, отдуваясь, сел, вернее, почти упал на неширокую оттоманку, Генрих подошел к зеркалу и начал поправлять помятые брыжи, а Екатерина, подозвав к себе заплаканную дочь, стала аккуратно накладывать на ее красное от недавно пролитых слез лицо толстый слой белил.

— Я ведь уже запирала тебя, развратница, — ворчала при этом королева — вполне, впрочем, добродушно. — Ты целых десять дней не покидала своих покоев, когда я узнала об этом Гизе! И ты обещала мне больше не встречаться с ним. Обещала, помнишь?

— Помню, — капризно протянула Маргарита. — А вы, матушка, помните, что тогда со мною сталось? У меня началась лихорадка, и я чуть не умерла. Это все от разлуки с Генрихом. О господи, он так красив!

— Ну, предположим, до смерти тебе было далеко. Мэтр Паре сказал, что у тебя было что-то вроде сенной лихорадки… Ничего опасного, даже кровь пускать не пришлось. А что до Гиза, то я признаю — он очень хорош собой. Но ты не должна забывать, что он — враг нашей семьи. В чем-то он даже хуже протестантов — те по крайней мере не хитрят и не льстят.

— Да ну, матушка, — воскликнула Марго, к которой вернулось ее всегдашнее присутствие духа, — скажете тоже! Генрих ни в какое сравнение не идет с каким-нибудь там…

— …тоже Генрихом! — закончила за нее мать и сурово посмотрела на провинившуюся. — Я еще не говорила тебе о том, что надумала, так как время пока не подошло, но скоро ты все узнаешь. Ладно, ступай читать свои латинские книжки и помни о полученном сегодня уроке.

Маргарита молча выплыла из материнских покоев. Она твердо решила не расставаться с герцогом Гизом, который — хотя и был главой католической партии и действительно не скрывал намерения занять французский престол — вот уже несколько недель безраздельно владел ее сердцем.

Однако же через два дня ей совершенно случайно стало известно, что король, поразмыслив, захотел-таки навсегда обезопасить себя от происков юного красавца-герцога. Он призвал своего сводного брата Ангулема и вручил ему две шпаги, сказав при этом:

— Одна — для Лотарингца (так называли Генриха Гиза, герцога Лотарингского), вторая — для вас, если вам не удастся умертвить его.

Марго сумела спасти любовника, продержав его в своей комнате всю ночь, до самого рассвета. По коридорам Лувра гуляли сквозняки и… убийцы. Ангулем и его сообщники, закутавшись в плащи и громко чихая, упорно поджидали жертву, но к утру они поняли, что им грозит кашель и ломота в костях, и нехотя удалились. Карл простил своего сводного братца и даже изволил посмеяться над его красным распухшим носом. Однако же Маргарита, опасаясь, что король может расправиться с Генрихом, убедила последнего жениться на Екатерине Клевской, носилки которой в прошлом году то и дело появлялись возле ворот дворца Гиза.

— Поймите же, — говорила Марго любовнику, который не соглашался так скоропалительно идти под венец, — Карл ревнует меня к вам! Я же рассказывала, что… — тут Маргарита помолчала, а потом медленно продолжила: — …что я многому научилась у него. И он до сих пор любит меня, ибо я выказала себя весьма прилежной ученицей.

— Но как же так? — изумился Генрих. — Ведь я, принцесса, был отнюдь не первым, кто посетил ваш лабиринт! Отчего же король пожелал убить именно меня?

Да оттого, — с досадой отвечала Марго, — что все мои прежние любовники не были и вполовину так дороги мне, как вы! Неужто вы думаете, что мне безразлична судьба нашей семьи? Неужто полагаете, что я не догадываюсь о тайных мыслях, которые владеют вами, когда вы обнимаете меня и шепчете всяческий милый вздор? Я знаю, вы хотите занять место Карла и стать королем, и я не должна была бы допускать такой близости между нами. Но что же делать, если мое естество требует вас и меня влечет к вам, как реку влечет к морю?!

Обиженный этими речами герцог откланялся — и очень скоро стал мужем хорошенькой Екатерины Клевской.

В 1572 году королева Екатерина написала Жанне д'Альбре, вдове короля Наварры Антуана Бурбонского и матери принца Генриха Наваррского, доброжелательное письмо.

«Приезжайте в Париж, — гласило это послание. — Нашим семьям нужно как можно теснее породниться, потому что иначе Франции угрожает гражданская война, а ни Вы, ни я этого не желаем. Я знаю, что Вам наговорили про меня много небылиц, но я надеюсь при личной встрече доказать Вам, что маленьких детей не ем и что дым у меня изо рта не идет».

Жанна, которую уже предупредили о желании венценосной флорентийки выдать принцессу Маргариту за Генриха, согласилась посетить Лувр. Она была неглупой женщиной и хорошей государыней, но отличалась крайней подозрительностью и ханжеством. Убежденная протестантка, Жанна опасалась за нравственность своего мальчика (которому уже, между прочим, сравнялось двадцать и который сызмальства питал пристрастие к женскому полу) и потому потребовала, чтобы Маргарита отреклась от католичества и перестала красить лицо и носить платья с декольте.

Если бы речь шла только с перемене веры, то Марго бы еще подумала, но необходимость отказаться от белил, притирок, румян, благовоний и глубоких вырезов привела ее в ужас.

— Матушка, — сказала она Екатерине, которая каждый вечер кратко излагала дочери, как продвигаются переговоры о замужестве, — я понимаю, что моя свадьба — дело решенное. И вы, и братец Карл доказали мне, что Наваррец непременно должен сделаться моим супругом. Но нельзя ли избавить меня от необходимости столь часто лицезреть эту неприятную особу? От королевы Жанны вечно пахнет каким-то прогорклым маслом, а ее сжатый рот наводит на мысль, что губ у нее нет вовсе.

— Я постараюсь что-нибудь придумать, девочка моя, — ласково ответила Екатерина. — Но пока тебе придется терпеть. А насчет платьев и прочего не волнуйся. Не думаю, что тебе надо будет проводить в Нераке (столице Наварры) слишком уж много времени.

Так оно и получилось. В июне того же, 1572, года королева Наварры Жанна внезапно занемогла. Она тогда все еще жила в Лувре, и Екатерина называла ее своей подругой. Как-то вечером, дня за два до того, как Жанне стало плохо, одна из придворных дам Екатерины принесла гугенотке пряно благоухавший самшитовый ларец.

— Ваше Величество, — сказала дама (ее имя поглотили века, но это неважно, потому что она ничего не знала и только выполняла приказание), — государыня посылает вам этот дар и велит передать, что не забыла разговора, который состоялся у вас третьего дня.

Жанна раскрыла ларец и увидела там пару длинных, выше локтя, перчаток из тончайшей кожи. Вспыхнув от удовольствия, она написала королеве Екатерине короткую записку, благодаря ее за подарок. Дело заключалось в том, что Жанна, женщина неизбалованная и суровая, пожив в Париже, не только укрепилась в собственной вере, но и решила все же кое-чему поучиться. Конечно, румяниться или белиться ей бы и в голову не пришло, а вот сделать свои руки более мягкими королеве хотелось. Она рассказала об этом пастору, который находился в ее свите, и тот рассердился.

— Это суетность, мадам! — воскликнул он. Королева нахмурилась, велела ему уйти и — поступила по-своему. В те времена перчатки еще не были непременной частью туалета знатной дамы, и потому королеве-гугенотке пришлось однажды услышать, как только что склонявшийся перед ней в поклоне молодой щеголеватый придворный, который целовал подол ее платья, несколько минут спустя прошептал своему приятелю: «Боже, ну у нее и руки! Красные, в цыпках, как у крестьянки!» Жанне отчего-то сделалось неловко, и при первом же удобном случае она невзначай спросила у Екатерины, как нужно поступить с руками, чтобы они стали такими же мягкими и белыми, как у Ее Величества. И вот этот ларец…

А через неделю Жанна умерла. Пропитанные ядом перчатки, которые флорентийка советовала надевать на ночь, чтобы смягчить кожу рук, сделали свое дело. Марго могла больше не опасаться, что скучная свекровь помешает ей одеваться так, как хочется и как велит мода.

Брак между Генрихом Бурбоном и Маргаритой Валуа был заключен восемнадцатого августа 1572 года в парижском соборе Нотр-Дам, причем церемонию омрачил один неприятный эпизод. В ту самую минуту, когда невесте следовало произнести решительное «да», она засомневалась и принялась беспомощно оглядываться по сторонам, как бы подыскивая подходящий для бегства путь. Карл IX, и без того пребывавший в дурном расположении духа (ему не нравились ни Наваррец, ни многочисленные дворяне-протестанты, находившиеся в свите Бурбона и не скрывавшие своего презрения к бесовскому городу Парижу), так рассердился на сестру, что сильно ударил ее кулаком по затылку. Несчастная охнула и, едва не лишившись от боли сознания, опустила голову. Священник, видевший лишь, что ее высочество кивнули, повел церемонию дальше и объявил принца-гугенота и принцессу-католичку мужем и женой.

Спустя пять дней, когда в Лувре еще продолжались торжества, радушные хозяева перерезали почти всех своих гостей-протестантов. Это случилось ночью, которая вошла в историю под названием Варфоломеевская, ибо назавтра отмечался праздник святого Варфоломея.

Из королевского дворца безумие выплеснулось на улицы Парижа. По мостовым текли потоки крови, и Сена стала красной и горячей. Если бы не непонятное снисхождение Карла IX, его сестра в ту страшную ночь сделалась бы вдовой… тем более что этого, кажется, очень хотела Екатерина. Но король дал Наваррцу возможность ускользнуть, а сама Маргарита пережила кошмарные часы, потому что в ее спальню, надеясь на защиту своей государыни, сбежалось множество дворян-гугенотов, которые умоляли спасти им жизнь.

— Я — сестра повелителя Франции! — кричала Марго убийцам, опьяненным запахом крови и потому беззастенчиво врывавшимся в королевскую опочивальню. Но лучники только яростно сопели и резали свои жертвы, не обращая внимания на то, что заливают алой влагой белоснежную ночную сорочку Маргариты.

И только одного своего подданного удалось ей уберечь, уложив на кровать и прикрыв подушками. Король Генрих IV надолго запомнил, как благородно вела себя его жена в ночь святого Варфоломея, и много позже, когда он уже совершенно охладел к ней и называл в письмах недостойными словами, отчаянно настаивая на разводе, он все-таки хранил в памяти слова, сказанные ею тогда в обагренном гугенотской кровью Лувре: «Я спасла бы всех, кого могла, сир, но бог дал мне силы только на одного!»

Маргарита, которую всегда снедало любовное желание, была бы довольна своим мужем, если бы от него не «воняло козлом», по ее же собственному выражению, и если бы он сумел отказаться от мерзкой привычки горцев, среди которых прошло его детство, постоянно жевать чеснок. Поэтому их брачная ночь запомнилась новоиспеченной королеве Наваррской как ночь безмолвия. Говорить молодым было решительно не о чем, влекло их друг к другу не слишком сильно, однако оба были уже опытными любовниками и пришли к молчаливому согласию, что на супружеском ложе они являют собой вполне достойную пару.

И однако Марго и Генрих так никогда и не сумели получить настоящее удовольствие от семейной жизни.

«Я понимаю королеву, — писал Наваррец своему другу Агриппе д'Обинье, вроде бы и виня себя, но одновременно явно рисуясь. — Ведь я солдат, и я часто являлся к ней пыльный и потный, прямо с дороги. Она принимала меня, а потом приказывала сменить простыни, на которых, впрочем, мы проводили вместе не более четверти часа».

Примерно через полгода после свадьбы Маргарита убедилась в том, что мужа подхватил и увлек поток политических интриг, и решила, что вольна сама распоряжаться и своим временем… и своим телом. Она завела сразу несколько интрижек, и многие молодые дворяне могли похвастаться тем, что знают наверняка: вечерами королева Наваррская столь же обольстительна, как и поутру.

А ее муж — тоже, кстати, не чуравшийся в эти первые послесвадебные месяцы придворных прелестниц — создал тайную организацию, желая сместить с трона Карла IX, отодвинуть в сторону (или же вовсе убить) Генриха Анжуйского, успевшего стать польским королем, и сделать повелителем Франции младшего сына Екатерины герцога Алансонского.

Франциск Алансон был довольно привлекательным юношей, но его отличал на удивление завистливый и сварливый нрав. Весь Лувр знал, что его высочество в любую минуту готов расправиться со всяким, кто недостаточно низко поклонится ему, не так на него взглянет или же, к примеру, не станет рассыпаться в похвалах новой герцогской любовнице. Франциска всегда окружала кучка самых настоящих головорезов, которые рады были исполнить жестокие распоряжения своего господина.

И вот с таким-то человеком Генрих Наваррский вступил в союз! Чего не сделаешь ради того, чтобы хотя бы на один шаг приблизиться к вожделенному трону!

…Но среди фаворитов принца был некто Бонифаций де Ла Моль, который, хотя и пользовался славой храбреца и дуэлянта, тем не менее никогда не опускался до того, чтобы убивать из-за угла, да потом еще и не гнушаться грабить свою жертву.

— Скажите, граф, — спросил как-то Франциск своего любимца, — отчего вы не участвовали вчера в нашем ночном приключении?

— Монсеньор говорит о стычке на улице Старой Голубятни? — уточнил де Ла Моль. — Три мертвеца… кажется, в рубахах и… — тут он едва заметно поморщился, — даже без сапог?

— Они пролежали там всю ночь, — засмеялся Франсуа. — Париж — такой беспокойный город. Воры, нищие бродяги, наконец, просто бедняки, коим нечем прикрыть наготу. Мало ли кто мог обобрать этих мерзавцев, которые, между прочим, были одеты весьма богато. А у одного я заметил кинжал — так ему просто цены нет.

— Всему есть цена, ваше высочество, — учтиво возразил граф. — И нынче утром я слышал, как Гитри упомянул о своем знакомстве с неким скупщиком — мол, полезный человек, всегда платит, не торгуясь… А Гитри был вчера с вами?

— Был, — нахмурился Алансон. — И весьма храбро защищал своего господина, когда мы подверглись нападению негодяев. Там не хватало только вас, граф!

— Простите, монсеньор, — поклонился Ла Моль, — но, если я правильно понял, ваше высочество окружало не менее пятнадцати человек. Что бы значила еще одна шпага? Вряд ли я смог бы сделать больше, чем сделал Гитри. А в Париже действительно беспокойно. Подумать только: трое негодяев напали на шестнадцать вооруженных дворян! И на что они только рассчитывали? Разве что на внезапность…

Принц нахмурился и смерил собеседника гневным взглядом, однако де Ла Моль слишком хорошо изучил нрав Франциска, чтобы испугаться. Высказав — почти откровенно — свое отношение к тому, что творили люди Алансона, он сам (презрев все требования этикета) сменил направление разговора, ибо знал, как смягчить Франциска.

Граф намекнул на свое вчерашнее приключение, а поскольку оно начиналось еще на глазах принца, на мессе, где присутствовала некая дама, то его высочество крайне заинтересовался рассказом и о проступке де Ла Моля больше не поминал.

Де Ла Моль был одним из тех, кого несколько веков спустя станут именовать «дамскими угодниками». О его романах по Лувру… да что там по Лувру — по всему Парижу! — ходили совершенно изумительные легенды. Говорили, будто любовниц он иногда меняет несколько раз в день, будто в постели он неутомим и будто после каждого уединения с дамой он непременно спешит в церковь, чтобы замолить очередной грех. Король Карл его просто не выносил. Он называл Бонифация святошей и ждал, когда же наконец красавца-графа настигнет месть какого-нибудь обманутого супруга.

Впрочем, дело было, конечно же, не столько в графе, сколько в его господине. Старший и младший братья всегда недолюбливали друг друга. Карл не мог не догадываться о том, что Франциск с детства мечтает о троне — а значит, желает ему, здравствующему королю — смерти, а Алан-сон, действительно вынашивая планы пленения, а то и убийства Карла, не забывал, что первые уроки любви их сестренке Марго преподал именно король. Да-да, у Франсуа бывали прямо-таки настоящие припадки ревности. Он отчаянно ревновал Маргариту — хотя не всегда и не ко всем. Например, Генрих Наваррский не вызывал у него слишком уж сильной неприязни, а вот Карл IX, который давно уже любил сестру сугубо платонической любовью, заслужил ненависть принца. Позже, когда королем сделался Генрих Валуа, Маргарита не раз просила у Франсуа помощи против него — и младший братец всегда спешил к сестре… и они находили утешение в объятиях друг друга. Франсуа даже пренебрегал грозившей ему опасностью (ведь заговоры против Генриха он составлял с ничуть не меньшим усердием, чем против покойного Карла) — так ему не терпелось выручить из беды свою возлюбленную… сестру. Умер Франциск от туберкулеза, так и не изведав тяжести венца, и уверяли, будто, когда он уже был болен, Марго, не боясь заразиться, неоднократно навещала его на ложе.

Но вернемся, однако, к де Ла Молю. У этого красавца довольно долго длился роман с Анриеттой Клевской, герцогиней Неверской, которая была лучшей подругой королевы Наваррской. Король Карл решил однажды собственноручно расправиться с графом, до смерти ему надоевшим и к тому же нагло похищавшим на глазах у своего повелителя сердца признанных придворных красавиц. Он обратился за помощью к Гизу (всегдашняя ненависть к Лотарингцу была на время забыта) и к еще нескольким своим приближенным. Решено было подстеречь Ла Моля в коридоре Лувра (ох уж эти дворцовые переходы! сколько они повидали убийств!) и заколоть его.

Однако же королю не повезло точно так же, как не повезло когда-то подосланному им ангулемцу, который намеревался умертвить Гиза. Генрих Гиз, поразмыслив, решился выдать королевскую тайну. Он очень неплохо относился к своей родственнице Анриетте и вовсе не желал лишать молодую женщину удовольствия привечать кого ей заблагорассудится.

Гиз явился к своей прежней любовнице Маргарите Наваррской и без обиняков сказал:

— Если вы не вмешаетесь, ваша подруга Анриетта встретит завтрашнее утро в слезах. Вы же знаете, как сильно Его Величество привязан к графу де Ла Молю. Так вот: сегодня ночью он, я и еще кое-кто намерены убедить графа в своем добром к нему расположении. Место для этого выбрано весьма удачное — прямо возле покоев герцогини Неверской.

Марго протянула герцогу руку для поцелуя, пообещала не забыть его благородный порыв и кинулась к подруге.

Анриетта лежала на кушетке и с интересом слушала Бонифация, который в красках описывал ей свой визит к известному магу и чародею Козимо Руджиери. Женщине было немного страшно, потому что вся Франция знала о том, что Руджиери якшается с самим дьяволом. Если бы не заступничество королевы-матери, колдуна давно бы казнили или хотя бы заточили в темницу, но пока этого не случилось, и многие щеголи навещали Руджиери в его жилище, чтобы купить… нет, не приворотные зелья или яды, а разнообразные благовония, мази и замечательную белоснежную пудру. А впрочем, кто знает, что именно влекло молодых людей в лавку итальянца? И до конца ли был искренен прекрасный Бонифаций, когда повествовал герцогине о своем посещении Руджиери? Отчего он так побледнел, когда вошла Маргарита Наваррская? Не потому ли, что опасался: она услышала, где он был вчера вечером?

Но Марго не обратила внимания на смятение графа. Подойдя к нему — едва успевшему вскочить при ее появлении, — она воскликнула:

— Немедленно отправляйтесь ко мне, граф! Там вы будете в безопасности! — И, повернувшись к изумленной подруге, пояснила: — Меня только что уведомили, что господина де Ла Моля хотят убить — сегодня ночью, возле ваших дверей.

— Пойдемте к королю! — вскричала разгневанная Анриетта. — Пускай убийц схватят на месте и казнят!

— Видишь ли, — сказала Марго, — Его Величество вряд ли поможет нам. Он тоже будет в коридоре…

— Я не дам наколоть себя на шпагу, точно куропатку на вертел! — заявил Бонифаций, который попросту не расслышал, кто именно собирается убить его, и рвался в бой, желая сразиться и победить.

— О господи, граф, ну можно ли быть таким безрассудным?! — изумилась Маргарита. — Неужели вы не понимаете, что, выйдя победителем из этой схватки, вы окажетесь на Гревской площади? Вас привяжут к четырем лошадям, и они помчатся каждая в свою сторону.

О, так меня намерен убить сам король?.. — задумчиво протянул Бонифаций и позволил увлечь себя в покои королевы Наваррской.

…Целых четыре часа Карл с сообщниками провел возле дверей герцогини Неверской. Наконец, поняв, что ожидание напрасно, он, чертыхаясь, удалился. Ему и в голову не пришло, что де Ла Моль все это время был в постели Маргариты.

Да-да, красавец-граф давно и, как он думал, безнадежно любил королеву Наваррскую. Он, безусловно, знал, что дама его сердца не слишком заботится о поддержании пламени в своем семейном очаге, и потому искренне удивлялся невниманию Маргариты. Он-то полагал, что королева Наварры должна сразу заприметить его — такого обольстительного и такого неотразимого, но Марго равнодушно скользила по нему взглядом, предпочитая ему других, куда менее видных кавалеров.

И де Ла Моль, который был очень набожен и одновременно весьма суеверен, решился обратиться за помощью к Руджиери. Он не стал говорить колдуну, чьей именно благосклонности хочет добиться, но намекнул, что особа эта — королевских кровей. Итальянец понимающе кивнул, удалился куда-то в другую комнату, повозился там минут десять, а потом подал графу вылепленную из воска фигурку. Кукла была облачена в некое подобие мантии, а на голове у нее красовалась золотая корона. Де Ла Моль с недоумением и опаской смотрел на изображение своей любимой, а Руджиери тем временем говорил ему:

— Возьмите вот эту золотую булавку, мой господин. Да возьмите же, не тревожьтесь, я знаю, что надо делать, доверьтесь мне. Так. А теперь проткните фигурку там, где у нее должно было бы быть сердце. Смелее! Вот и все. Забирайте куклу домой. День-два — и вы обретете счастье!

Граф спрятал восковую фигурку под плащ, бросил Руджиери кошель с золотом и торопливо вышел на улицу. Остаток ночи он провел у себя в молельне. Графу было не по душе то, что он сделал, и он усердно просил Господа о прощении. Фигурка в мантии лежала в его спальне, под подушкой.

И вот уже на следующий день королева Наваррская сама зовет его в свои покои и с радостью отвечает на его сначала робкие, а потом все более откровенные ласки! Значит, не солгал проклятый колдун, не зря получил он золото!

Маргарита же с удовольствием глядела в глаза Ла Моля и вслушивалась в его мелодичный голос, произносивший ее имя. Конечно же, ей нравился этот темноволосый стройный юноша, всегда изящно одетый, всегда тщательно завитой и благоухавший не чесноком, как ее муж, и не потом, как добрая половина придворных (ибо вода многими в те времена почиталась вредной для здоровья), но ароматическими маслами. И разговор он умел непринужденный поддерживать, и древние языки знал — правда, хуже, чем Маргарита, и танцевал замечательно. И теперь Марго с удивлением спрашивала себя, как же так получилось, что она с легкостью уступила подобного красавца своей подруге, хотя и замечала, что он бросает пламенные взоры именно на нее, на королеву Наваррскую?

…Скоро уже весь Лувр знал, что у Маргариты — новый любовник, и бедняжка Анриетта со вздохом поздравила молодую королеву с таким ценным приобретением. Беззастенчиво выяснив у герцогини кое-какие интимные привычки и предпочтения Ла Моля, Марго усмехнулась:

— Анриетта, милая, извини, но угрызения совести меня не мучат. Вчера около твоих носилок опять гарцевал этот рыжий великан-пьемонтец — или мне показалось?

— Да, — поколебавшись, призналась госпожа де Невер. — И его рассказы о том, как он побивал в Варфоломеевскую ночь гугенотов, так занимательны, что я, пожалуй, попрошу его повторить их у меня в спальне.

— Его зовут Коконнас, верно? Граф часто упоминает это имя.

Они с Ла Молем закадычные друзья. Вот только одеваться предпочитают совершенно по-разному. И я никак не могу втолковать моему влюбленному пьемонтцу, что к рыжим волосам не идет синяя шляпа. Представь, нынче утром я говорю ему…

И подруги принялись болтать — по обыкновению мило и оживленно.

Две парочки долго бы, наверное, наслаждались любовью, если бы им не помешала политика. Генрих Наваррский решил, что в заговор, направленный против французского короля, надо вовлечь Маргариту.

— Мы же все-таки муж и жена, — отвечал он на все увещевания Тюрена, своего друга и единомышленника, — а значит, должны быть рядом и в беде, и в радости. Пускай королева тоже оставит Лувр и станет жить в моем пиренейском замке. Надо же ей в конце концов увидеть свою страну!

На самом деле хитрый Беарнец (так часто именовали Генриха, ибо родовой его замок располагался в провинции Беарн) надеялся, что Марго в случае неудачи задуманного предприятия сможет смягчить своими красноречивыми письмами мать и брата Карла и убедить их быть снисходительными к нему, сбежавшему из Парижа мятежному принцу.

Итак, он рассказал Маргарите, что намерен ускользнуть из французской столицы, добраться до Наварры, собрать войска и двинуться на Париж. Король Карл так немощен, что не может долее управлять страной; его место занимает Франциск, который не станет препятствовать планам Генриха мирно жить в Наварре и управлять своим маленьким государством.

Марго, отлично знавшая честолюбивый нрав супруга, разумеется, не поверила, что идеал всей его жизни — сделаться сельским государем, однако же мысль о том, что любимый братец Франсуа сменит на престоле нелюбимого братца Шарля, пришлась ей по вкусу. Когда же она узнала, что Алансон уже успел посвятить в тайну и де Ла Моля, и Коконнаса, ее решимость бежать из Парижа лишь окрепла. (Маргарита всегда была авантюристкой. Ее жажда приключений принимала иногда вид мании. Однажды, к примеру, она чуть не сожгла весь Лувр, бросив в огонь камина веревку, по которой только что спустился из окна ее очередной возлюбленный. Никто бы, конечно, и внимания не обратил на эту злополучную веревку, а вот внезапно поваливший из комнаты наваррской королевы черный дым заставил собраться у ее дверей едва ли не всех обитателей дворца.)

В апреле 1574 года Карлу IX стало хуже. Он страдал гемофилией, и у него началось кровотечение. Заговорщики должны были поторопиться, потому что королева-мать могла со дня на день отправить гонца в далекую загадочную Польшу, дабы призвать в Париж Генриха, который должен был наследовать Карлу.

— Итак, до встречи завтра на охоте, господа! — напутствовал Генрих Наваррский де Ла Моля и Коконнаса. Молодые люди имели приказ со свежими лошадьми в поводу ждать Беарнца и Маргариту в Венсенском лесу. Но замысел не удался… потому что трусам нельзя становиться заговорщиками.

Трусом выказал себя Франциск, герцог Алансонский. Поскольку его матушка была женщиной проницательной, она без труда заметила, как изменилось с некоторых пор поведение Франсуа. Он стал еще более развязным, постоянно отпускал какие-то неясные намеки касательно своего великого будущего и то и дело принимался беседовать с Беарнцем, коего прежде почти не удостаивал вниманием, ибо полагал неуклюжим провинциальным увальнем.

Как раз накануне задуманного бегства Екатерина призвала к себе Франсуа и без обиняков спросила:

— Сын мой, что это за дела у вас с вашим кузеном Генрихом? Не задумали ли вы недоброе? Имейте в виду, что звезды открыли мне: вам грозят всяческие несчастья, коли вы доверите свою судьбу представителю рода Бурбонов. И флорентийка, облаченная по обыкновению в черное, торжественно воздела руку к потолку.

Она и сама не ожидала, какой эффект возымеют ее слова.

Франсуа упал на колени, подполз к матери и, рыдая, стал жаловаться на коварного короля Наварры, который вовлек его в заговор против обожаемого брата Карла и не менее обожаемого брата Генриха.

Расспросив сына о заговоре и утерев ему слезы, королева решила возложить всю тяжесть вины на Ла Моля и Коконнаса — ибо понимала, что не может казнить принца крови и к тому же главу всех французских гугенотов (то, что Генрих Наваррский, сменивший после Варфоломеевской ночи веру, сделался католиком, она считала всего лишь уловкой с его стороны — и была права).

Франсуа, выслушав материнское суждение, радостно кивнул, потому что давно уже злился на своего прежнего фаворита, снискавшего расположение Марго.

Двух красавцев-друзей схватили и бросили в тюрьму. Держали они себя мужественно, ни в чем добровольно не признавались — и были подвергнуты пыткам. Особенно палачи усердствовали с Ла Молем, потому что в его доме нашли восковую фигурку — в короне и проткнутую булавкой.

— Злоумышление против короля! То-то Его Величеству так худо в последнее время… Проклятый колдун! — зашептались судьи и приговорили обоих молодых людей к «отделению головы от туловища».

В один из майских дней 1574 года граф де Ла Моль и граф де Коконнас были обезглавлены на знаменитой Гревской площади, а после казни их тела разрубили на несколько частей и вывесили на городских стенах — для позора и устрашения.

Ну а ночью дворецкий королевы Наваррской по имени Жак д'Орадур, захватив с собой довольно крупную сумму, отправился к палачам и выкупил у них головы обоих несчастных.

И если герцогиня Неверская взирала на искаженное смертной мукой лицо возлюбленного со страхом и отвращением, то Маргарита нежно целовала холодные губы де Ла Моля и шептала всякие нежные слова.

— А зачем они нам? — спросила с недоумением Анриетта, когда ее подруга наконец оторвалась от мертвой головы.

— Я думала, ты поняла… — отозвалась Марго и принялась священнодействовать. Она извлекла из шкафа два богато изукрашенных ларчика, флаконы с благовониями и — широкую кружевную нижнюю юбку. Затем она запустила руку в шкатулку с драгоценностями, достала полную пригоршню топазов, изумрудов и жемчугов, засунула их в рот любовнику (Анриетта еле слышно охнула и на секунду прикрыла глаза, боясь потерять сознание) и начала умащивать голову графа благовониями.

— Ну, что же ты? — повернулась она к подруге. Та кивнула и тоже принесла юбку и драгоценности.

В конце концов головы казненных, старательно обернутые юбками и помещенные в ларцы, были отвезены на Монмартр и похоронены там.

Спустя несколько десятилетий рабочие, копавшие канавы на территории Монмартрского монастыря, принесли его настоятельнице два ящика с заключенными в них головами мужчин. Рты у покойных были набиты драгоценностями, и аббатиса решила, что это — два мученика, пострадавшие за веру. Ящички с благоговением поместили в нарочно ради этой цели построенную часовню. То-то завидная посмертная судьба!

На следующий день после казни королева Наваррская и герцогиня Неверская явились на роскошный многолюдный бал в глубоком трауре да еще и с серебряными черепами, украшавшими их браслеты и ожерелья. Это было сочтено признаком дурновкусия и решительно всеми осуждено.

Впоследствии Марго не уделяла своим погибшим любовникам столько внимания. Она ограничилась тем, что приказывала бальзамировать их сердца. Уложенные в золотые маленькие коробочки, они всегда были при ней — прикрепленные изнутри к фижмам замечательно широкой юбки. Возможно, это всего лишь легенда, но члены семейства Валуа отличались такими странностями, что в эту легенду хочется верить.

Муж Марго сумел-таки ускользнуть из Парижа. Он жил в Нераке и время от времени писал «своему повелителю и брату» Генриху III довольно-таки унылые письма, прося прислать к нему Маргариту. Но Генрих вовсе не желал угождать ненавистному Наваррцу и уж тем более отпускать к нему свою сестру. Казалось, он снова воспылал к ней страстью, коя обуревала его в пятнадцать лет; он даже забывал иногда о своих наложниках, беседуя с Марго на самые разные темы.

Никто не знает, заменяла ли ему тогда сестра его многочисленных «любимчиков», но скорее всего нет, потому что Маргарита несколько раз жаловалась матери, что Генрих держит ее взаперти, не давая жить так, как ей нравится.

— Братец приходит в неистовство всякий раз, как я поминаю моего супруга или даже брата Франсуа. Он то очень ласков со мной и обещает исполнить любую просьбу, а то смотрит на меня холодно, и тогда я поневоле обращаюсь к нему с мольбой как к своему государю, чтобы он отпустил меня к мужу или хотя бы разрешил покидать покои, — плача, повествовала Маргарита королеве-матери.

— Тебе совсем невтерпеж, девочка моя? — тихо спросила Екатерина, проведя пухлой, в ямочках и перстнях, рукой по пышным волосам Маргариты. Та всхлипнула и кивнула.

Королева-мать отправилась к Генриху и попросила, чтобы он смилостивился над сестрой и позволил ей вести жизнь, достойную ее высокого положения. Но Генрих III был упрям.

— Она помогла бежать своему мужу и всегда готова снова поддержать против меня Франциска, — заявил он, выпятив подбородок.

— Если вы не уступите, сир, я сама отвезу Марго в Нерак, к мужу! — пригрозила Екатерина. Король, поразмыслив, нехотя согласился снять стражу, которая денно и нощно охраняла двери Маргариты.

И у Марго тут же появился новый любовник. Им стал небезызвестный Клермон д'Амбуаз, кавалер де Бюсси — красавчик граф, по которому сходили с ума все дамы Лувра. Его роман с Маргаритой продолжался долгих четыре года, и можно только удивляться тому, что король Генрих Французский оказался столь терпелив.

Впрочем, иногда он давал-таки волю своему гневу. Однажды ему донесли, что любовники «совокуплялись одетые прямо в дверях спальни королевы Наваррской и оглашали окрестные помещения громкими криками сладострастия».

Взбешенный, Генрих направился к матушке и принялся — в который уже раз! — бранить сестру и называть ее потаскухой. Но Екатерина опять заступилась за дочь.

— Я не вижу ничего предосудительного в том, что Марго принимает господина де Бюсси в своих покоях, — ответила она сыну. — Во времена моей молодости придворные нравы допускали, чтобы кавалеры заходили без всяких опасений вызвать гнев или неудовольствие в спальни своих знакомых дам… Вы пытаетесь сделать жизнь в Лувре строгой, как в монастыре, а между тем граф де Бюсси — верный слуга вашего родного брата; я бы даже сказала, что он — первый из его слуг. Так может быть, не стоит наносить ему обиду?

— Но все говорят, будто… — пробормотал король, почти убежденный матерью в том, что он возводит напраслину на достойнейшего человека.

— А ты не слушай других, Анри, — посоветовала итальянка. — Ты ведь понимаешь, надеюсь, что эти люди хотят рассорить тебя с родными. Так не поддавайся же на их уловки, сынок!

Король кивнул и в задумчивости вернулся к себе. Подошел к зеркалу, погляделся в него, пробормотал:

— Он ничуть не лучше меня, этот гордец!

И принял твердое решение расправиться с любовником Маргариты.

На следующий же вечер Бюсси попытались убить. Нападавших было много — целая дюжина, но графу несказанно повезло: он сумел скрыться в каком-то доме, дверь которого по счастливой случайности оказалась открыта. Утром он имел наглость явиться в Лувр и как ни в чем не бывало приветствовать короля. Генрих, суеверный, как и его мать, отменил приказ об убийстве графа, потому что был уверен, что тут не обошлось без вмешательства Провидения.

Однако же спустя пять лет, в 1579 году, когда Маргарита уже жила при дворе своего мужа в Нераке, смерть все же подстерегла прекрасного де Бюсси. Он влюбился тогда во Франсуазу де Меридор, жену графа де Монсоро, и довольно быстро соблазнил ее. Графиня была искушена в плотских удовольствиях, ибо когда-то, как и все дамы из Летучего эскадрона королевы Екатерины, выполняла прихоти тех кавалеров, на которых указывала ей повелительница. Восхищенный талантами своей новой возлюбленной, де Бюсси подробно описал их в письме одному приятелю. Тот, бог знает почему, показал послание принцу Франциску, ну а потом оно попало в руки Генриху III. Король, конечно, не упустил возможности наконец-то поквитаться с любовником Марго и уведомил обо всем мужа Франсуазы.

Избитая разгневанным супругом, с растрепанными волосами, в разорванном платье, графиня села к секретеру и под диктовку Монсоро написала любовнику нежную записку, назначая ему свидание. Де Бюсси явился на зов прекрасной дамы, но вместо нее нашел пятнадцать неизвестных, которые молча набросились на него со шпагами и кинжалами. Защищаясь, он уложил не меньше восьми человек, а потом выпрыгнул в открытое окно — и упал грудью на острые верхушки металлической ограды.

Надо ли говорить, что Франциск, звавшийся в то время уже герцогом Анжуйским, и не подумал предупредить своего вассала о засаде.

— Это тебе за Марго, красавчик! — воскликнул он, когда услышал о страшной гибели де Бюсси.

Что же до супругов Монсоро, то после смерти разлучника они помирились, родили множество детей и жили долго и счастливо.

В Нераке, куда она отправилась по настоянию своей матери, надеявшейся заманить обратно в Париж Генриха Наваррского, Марго поначалу отчаянно скучала. Наваррца окружало множество красавиц, и он попросту не находил времени, которое мог бы уделить жене. То есть иногда, разумеется, они проводили в супружеской опочивальне ночь-другую, но однажды Генрих, который был тогда серьезно увлечен некоей Фоссез, предложил Маргарите всегда ночевать в разных комнатах. Бедняжке пришлось подчиниться — и искать себе утешение.

Оно пришло в лице виконта Жака Арле де Шанваллона, приближенного герцога Анжуйского. Жак был изумительно сложенным блондином — и королева Наваррская по-настоящему влюбилась в него.

Они встречались, почти не таясь, и д'Обинье, который обожал подсматривать (не из-за пристрастия к непристойным сценам, а лишь потому, что хотел все узнавать первым), застал как-то любовников в садовой беседке. Марго повернула к наперснику своего мужа голову и сказала, широко распахнув затуманенные страстью глаза:

— Он читал мне Петрарку. Не станете же вы спорить с тем, что стихи требуют уединения и сосредоточенности?..

— Безусловно, Ваше Величество, — отвечал кусавший губы, чтобы не рассмеяться, верный д'Обинье. Шанваллон смущенно вздыхал и пытался застегнуть свой камзол.

Агриппа, к ужасу Маргариты, боявшейся мужниного гнева, рассказал-таки все Генриху. Но у Наваррца хватало тогда хлопот с малышкой Фоссез, вознамерившейся родить ему сына и сделаться королевой, и поэтому он не придал значения словам Агриппы. Сказал только:

— Мы с женой и впрямь достойны друг друга.

Однако вскоре Шанваллону пришлось уехать в столицу, и безутешная Маргарита, написав ему несколько писем, где каждая строка буквально пропитана любовью и тоской, попросила у мужа разрешения навестить Париж — «дабы обновить туалеты и экипажи». Генрих охотно отпустил свою королеву; ему было не до нее.

В Париже встречи любовников возобновились, но теперь Марго, не желавшая, чтобы о ее увлечении узнал брат Генрих, прибегла к конспирации. Каждый вечер подкупленный столяр, кряхтя и ругаясь, втаскивал в ее покои огромный сундук — там, мол, находятся его инструменты, без которых не обойтись при сооружении некоей внутренней лестницы, которую пожелала иметь у себя в спальне королева Наваррская. Как только столяр удалялся, из сундука, расправляя затекшие члены, выбирался прекрасный Шанваллон, и Марго радостно бросалась к нему и принималась обнимать и целовать так страстно, как если бы они не виделись целую неделю.

В результате этих любовных свиданий у Марго родился сын. Ни Маргарите, ни Шанваллону дитя было не нужно, и его сразу же отправили в один из монастырей. Мальчика воспитали монахи, и он стал впоследствии священником-капуцином.

…И все же Генрих III узнал о шалостях сестренки. Сначала он по обыкновению задумал убить Шанваллона, но замысел этот — опять же по обыкновению! — провалился. Марго услышала шорох у себя под дверью и велела любовнику сбежать через окно. Тогда король рассвирепел не на шутку и воспользовался уже испытанным им ранее средством: приказал выставить стражу возле покоев Марго. Красавец-виконт не мог больше появляться у своей повелительницы.

— Мне плохо, сир, — рыдала Маргарита у ног царственного брата, который однажды зашел к ней, встревоженный слухами о ее болезни, — мне плохо! Я умираю! Я не в силах быть одна!

— Вы распущенны и безнравственны! — заявил король, но через три дня Марго обрела все же вожделенную свободу.

Чтобы не испытывать больше королевского терпения, Маргарита стала уединяться со своим любовником в изящном особняке, который она сняла специально для романтических свиданий. Тридцатилетняя Марго не знала усталости, и ее возлюбленному приходилось изобретать все более изощренные упражнения, дабы угодить своей даме.

— Я перестал спать, — признался он как-то в отчаянии Марго. — Я почти ничего не ем и…

— Вот и хорошо! — перебила его королева Наварры. — Зачем тратить время на эти бесполезные занятия, когда можно посвятить его любви?

И она опять толкнула Шанваллона на свою знаменитую кровать с простынями черного шелка, которые служили таким замечательным фоном ее белокурым волосам.

И бедняга-виконт не выдержал. Он сбежал в деревню, окреп, набрался сил и — женился на дочери герцога Бульонского Катрин де ла Марк, особе некрасивой и даже, пожалуй, уродливой, но зато обладавшей спокойным и застенчивым нравом.

Марго долго не могла утешиться. Но едва она стала забывать коварного любовника, как он опять явился к ней. Он был отставлен от службы, потому что рассердил чем-то герцога Анжуйского, и решил искать заступничества у Маргариты. Разумеется, она простила его, и их связь возобновилась.

… — Сир, — сказал как-то королю один из его приближенных, — разрешите, я нынче покапризничаю?

Генрих, смеясь, кивнул и откинулся на подушки, ожидая продолжения.

Белокурый юнец надул губы и произнес обиженно:

— Вот вы только что назвали меня «солнышко», а мне это не по вкусу. Ведь так Ее Величество королева Наваррская обращается к своему Шанваллону!

— Ты, наверное, хочешь сказать — «обращалась»? — нахмурился король. — Они же расстались!

— Где там! — хихикнул наложник. — Развлекаются вовсю!

И тут же пожалел о своей смелости, потому что Генрих, злой и мгновенно помрачневший, сильным ударом сбросил его с кровати на пол и приказал убираться вон.

А на другой день был устроен дворцовый бал. Марго выглядела просто прелестно — в ярко-красном платье с глубоким, почти открывавшим грудь декольте, с затейливой прической, украшенной золотым обручем. Сияя улыбкой, стояла она под королевским балдахином и оглядывала ярко освещенный зал. И вдруг к ней подошел Генрих, окруженный всеми своими любимчиками.

Перекрывая музыку, он громовым голосом отчитал сестру, Перечислив всех ее воздыхателей, сказал, что она — «гнусная потаскуха», и добавил злорадно:

— Вы слишком распущенны для Парижа. Я приказываю вам без промедления покинуть двор и столицу Франции. Отправляйтесь к вашему мужу… если, конечно, он еще не отказался от вас!

Оскорбленная Маргарита вернулась к себе в особняк, обнаружила, что Шанваллон сбежал, потому что испугался за свою свободу, поплакала, а потом начала собираться в дорогу.

И с этих пор начинаются скитания стареющей Марго, которые оборвутся лишь с ее смертью. Бедняжку больше некому было защитить, потому что королева-мать уже стояла на краю могилы, и Генрих не прислушивался к ее советам и просьбам. Муж рассматривал Марго как пешку в своих политических играх с французским двором. Братья… А что братья? Один, тот, что сидел на престоле, ненавидел ее столь же страстно, как когда-то любил, а второй, Франциск, герцог Анжуйский, умер в 1584 году, не дожив и до тридцати. Маргарита осталась одна и именно потому, наверное, так рьяно меняла любовников — в надежде обрести опору в жизни.

Она переезжала из Нерака в Ажан, из Ажана в Овернь, из Оверни — в замок Карлат, некогда подаренный ей матерью…

В этом замке, стоявшем на вершине скалы и более всего походившем на тюрьму, Марго пережила очередное свое увлечение. Молодого человека звали д'Обиак, и он был шталмейстером Карлата. У них с Маргаритой родился ребенок, мальчик, которому повезло еще меньше, чем его брату, ставшему священником. Новорожденного, кое-как завернутого в пеленки, отнесли в деревню, чтобы отдать там кормилице. Но было очень холодно, и ребенок простудился, да так сильно, что навсегда остался глухонемым. Мать, узнав о болезни младенца, потеряла к нему интерес, так что заботилась о юном принце его бабка, госпожа д'Обиак. Что с ним сталось, никому не ведомо.

А преданного Марго шталмейстера казнили, когда в замок ворвались королевские солдаты. Его повесили вниз головой (казнь, весьма распространенная во Флоренции), и он умер от притока крови. До самого своего последнего вздоха он сжимал в руке кусок голубого бархата — это был рукав от некогда принадлежавшего Маргарите платья.

Королеве Наваррской пришлось побывать и в роли узницы — ибо брат приказал заточить ее в замок Юссон, обвинив в связях с католической Лигой и с непокорным герцогом Гизом. Целых девятнадцать лет прожила она в Юссоне, скрашивая свои дни беседами с известными поэтами и историками (например, Брантомом) и, разумеется, даря расположение то одному, то другому юноше. А недостатка в молодых людях не было, потому что с тех пор, как Марго сделалась полновластной хозяйкой замка (для этого она обольстила его коменданта маркиза Канильяка, который, послушный воле красавицы, распустил прежний гарнизон и заменил его людьми Гиза), она требовала выполнения любых своих прихотей. Так, однажды ей захотелось иметь большой церковный хор в замковой часовне. Среди певчих оказалось немало настоящих красавцев, и у Марго появился выбор.

Именно здесь, в Юссоне, она узнала о том, что по приказу ее брата Генриха убит герцог Гиз, а потом и об убийстве самого Генриха III. Ее муж, давно уже мечтавший развестись с ней, опять стал католиком. Теперь он был королем Франции, и Папа дал ему позволение на развод. Это случилось в 1599 году, но только в 1604-м Генрих IV разрешил бывшей жене вернуться в Париж, который она не видела больше двадцати лет.

Марго не держала на Генриха зла. Она прекрасно понимала, что он вел себя с ней достаточно благородно, ибо предложил за развод большие деньги и даже оплатил ее многочисленные долги. А ведь мог бы попросту подослать убийц, к чему подталкивали его некоторые из любовниц, мечтавшие о королевской короне.

— Я знаю, сир, что вы давно простили мне все измены, — сказала Маргарита при встрече бывшему мужу. — И я догадываюсь, отчего вам так не терпелось расстаться со мной…

Генрих передернул плечами и ответил спокойно:

— Да я никогда этого и не скрывал. Мария (его вторая жена) совсем не нравится мне, но теперь у меня есть законный наследник. Если бы вы не были пустоцветом, у нас бы все сложилось иначе.

— Но у меня же родились дети, — попыталась возразить слегка обиженная Маргарита.

— Не от меня, мадам, не от меня, — усмехнулся король. — Значит, считается, что их вовсе не было… А как вам нравится ваше новое жилище?

Марго поняла, что Генрих не желает больше обсуждать их общее прошлое, и принялась усердно расхваливать особняк с обширным садом и несколькими фонтанами, который преподнес ей бывший муж вместе с разрешением вновь поселиться в Париже.

Марго очень растолстела, и войти ей удавалось далеко не в каждую дверь. У нее выпали почти все волосы, и потому теперь она предпочитала любовников-блондинов, чьи локоны годились для париков. Назвать ее красивой мог только дофин Людовик, который любил в ней добрую душу, но при ней остался ее прежний шарм, так что всегда находились охотники согреть постель бывшей королевы Наваррской.

Некоторые из ее любовников не ладили между собой. Некий восемнадцатилетний паж по имени Вермон настолько прельстился пухлыми телесами Маргариты, что не смог совладать с ревностью и застрелил — причем прямо на глазах у возлюбленной — своего соперника, двадцатилетнего лакея из Юссона, которого звали Сен-Жюльен.

Марго была вне себя от горя. Когда убийцу схватили, она сорвала со своих необъятных ляжек подвязки и протянула их стражникам со словами:

— Задушите его! Вот вам мои подвязки! Убейте же его!

Но Вермона судили и приговорили к казни. Маргарита с нетерпением ждала того момента, когда топор палача опустится на шею негодяя, и так переволновалась, что упала от возбуждения в обморок. Казнь совершилась, а она так ничего и не увидела…

Последним ее любовником стал певец Виллар, которого парижане прозвали «король Марго». Он был моложе своей пятидесятивосьмилетней дамы на добрых три десятка лет, так что немудрено, что Марго очень ревновала его и заставляла одеваться немодно и уродливо, дабы никто из юных красавиц на него не загляделся. Сама же она носила яркие и броские наряды и по-прежнему выставляла напоказ свою все еще соблазнительную грудь.

Именно Виллару подарила бывшая королева Маргарита… Марго… свой предсмертный поцелуй.

Умерла она в 1615 году от сильнейшей простуды, и Мария Медичи, ставшая после убийства короля Генриха регентшей при своем малолетнем сыне Людовике XIII, первая сообщила ему не без радости о смерти «его доброй тетушки». Мальчик долго плакал, а мать думала обиженно: «Обо мне бы он так не горевал. Надо же — так привязаться к этой потаскухе! Наверное, и люди станут поминать ее добрым словом, раз ребенку она чем-то приглянулась…»

Тут королева вздохнула, и мысли ее потекли по другому руслу: «Может, и мне не мешало бы у нее кое-чему поучиться? Ведь все в один голос твердят, что прежде, когда она была молода, она держалась на удивление величественно… И остроумные беседы вести умела… в отличие от меня. И мужчин обольщать… всех, даже тех, кто был ей безразличен…»

Но Марии Медичи так никогда и не удалось сравняться с королевой Марго. И до сих пор многие полагают, будто у храброго короля Генриха IV была только одна жена — прелестная и обворожительная Марго.

9. ЖЕНЫ ПЕТРА ПЕРВОГО

— Петруша, ты бы передохнул малость, — увещевала сына вдовая царица Наталья Кирилловна. — Вон, погляди, лобик вспотел, волосики растрепались… и рубаха порвана. Ох, взыщу я с Никиты! Совсем за дитем не смотрит!

— Оставьте, матушка, — отвечало четырнадцатилетнее «дите», нетерпеливо теребя уже пробившиеся усики. — Никита-то тут при чем? Он же учитель, а не нянька. А рубаха только что порвалась, когда саблей меня зацепило…

О господи! — воскликнула царица. — Давно знаю я про твои забавы, да все одно жутко делается, как слышу, что с саблями да копьями возишься. Затупленные они, это верно, а если, оборони боже, в глаз?

— Матушка, — вскочил с места Петр, — позвольте идти, а? Ведь без меня крепостцу-то не возьмут, а уж скоро темнеть начнет.

— Сядь! — велела мать, и подросток нехотя повиновался. — Вот что, Петенька… — Наталья Кирилловна гневно глянула на сына, — вот что я тебе скажу. Давно собиралась, да надеялась, что одумаешься, о своем царском величии вспомнишь, но уж нынче…

Петр с изумлением вскинул голову, захлопал длинными пушистыми ресницами.

— Что стряслось, матушка?

— Челобитную мне подали. — Наталья Кирилловна взяла свиток, развернула. — Соромное про тебя пишут, царь-государь. На девку, что Феклой кличут, напал, юбку с нее сорвал, прости господи, сорочку располосовал так, что груди… — Наталья Кирилловна слегка покраснела, но продолжала твердым голосом: — Груди видны стали, а прикрыть их ей нечем было, да и некогда, потому что ты домогаться ее стал и…

— Матушка, — с обидой воскликнул Петр, — а зачем она драться начала? Так меня пихнула, что я едва не упал. Вот и помял я ее маленько.

— Маленько? — вскинулась мать. — Ты же ей ребра сломал, медведь ты этакий! — В голосе царицы невольно прозвучало восхищение силой сына, и она добавила скороговоркой: — Ну, куда против тебя Ивану? Хоть и старше он на пять лет, а хиленек и глазами слаб… А отец девки-то, — снова посуровела Наталья Кирилловна, — денег просит — за позор дочкин да за поругание.

— Матушка, голубушка, — взмолился царь, — прикажите отступного дать, авось отвяжутся. А меня пустите, мне торопиться надобно.

— Да когда же, Петенька, ты баловать-то перестанешь?

Баловать? — рассмеялся Петр. — А чего ж мне не побаловать, коли сестра моя Софьюшка едва ли не открыто с Васькой Голицыным живет? Ей, значит, можно, а мне нет? Вот коли бы в Кремль я навсегда перебрался, так и шалить бы перестал, а здесь, в Преображенском, жизнь вольная, дышится легко, сила-то и играет.

— Сынок, — мать тяжело поднялась с лавки, обхватила царя за плечи, — бог с ней с Софьей. Ей, змее подколодной, все одно в аду гореть. А вот ты… сынок, а может, женить тебя?

— Жените, жените, только позвольте мне сейчас уйти. Заждались меня потешные-то…

И царь Петр Алексеевич, заглянув в глаза матери и прочитав в них разрешение, благодарно поцеловал царицыну руку и стремительно выбежал на крыльцо ярко расписанного, но обветшалого и продуваемого сквозняками деревянного дворца.

Мать горестно вздохнула, глядя ему вслед.

Однако же свадьба царя была сыграна лишь через три года, и можно только догадываться, скольких красавиц он за это время обласкал и сколько жалоб пришлось выслушать его матери.

Регентша Софья, старшая сводная сестра Петра по отцу, царю Алексею Михайловичу, злорадствовала. Она полагала, что ничего путного из ее братца выйти не может: мол, едва ли не с холопами дружбу водит, читать-писать не учится, делами государственными не интересуется, а забавы у него на уме все больше грубые, мужицкие.

Но государыня-царевна ошибалась. Петр развивался не только физически, но и умственно. В 1683 году (то есть когда юному царю едва-едва исполнилось одиннадцать) он уже обзавелся собственным Преображенским полком, составленным из так называемых охочих людей — тех, кто по собственной воле желал изучать военные премудрости. И Петр учился наравне со всеми, постигая под руководством опытных служилых азы фортификации и пушкарского дела. Кстати сказать, Петр забавлялся вовсе не с одной только дворцовой челядью. Вместе с ним в рядах «потешных» были и товарищи его из именитых фамилий. Всегда пренебрежительно относившийся к придворному этикету, молодой государь мешал родовитых и простых людей в одну «дружину», бессознательно готовя себе на будущее круг преданных соратников.

Содержание войска, пускай даже небольшого, требовало средств, но Софья, радуясь, что брат, увлеченный «марсовыми потехами», наезжает в столицу крайне редко, давала деньги по первому требованию. Заволновалась она много позже, когда ей наконец-то донесли, какая сила стоит теперь за Петром.

Заблуждалась царевна и относительно образованности брата. Учителя, Никиту Зотова, ему назначил еще покойный опекун, царь Федор Алексеевич, и произошло это, когда Петру исполнилось пять лет. Именно в этом возрасте царских детей принято было сажать за азбуку. Правда, Петр так никогда и не овладел искусством писать красиво, но на его почерк в большой степени повлияла болезнь. Нервные припадки, случавшиеся с царем до конца жизни, не способствовали твердости руки при письме.

В припадках же этих можно смело винить властолюбивую Софью. Если бы не было страшных майских дней 1682 года, Петр, пожалуй, не приобрел бы ту жестокость, что определяла не только его характер, но и все его царствование.

— Я хочу править! — как заклинание твердила своим сторонникам царевна — не слишком привлекательная и довольно полная девушка лет двадцати пяти. Лицо ее было замечательно бело, но при этом широко и с неправильными чертами. И только одни глаза приковывали к себе внимание наблюдателя — их отличало умное и глубокое выражение, в них отражалась огромная душевная сила этой незаурядной натуры.

Софья была из рода Милославских, и, соответственно, поддерживали ее в основном представители именно этого древнего боярского семейства, к которому принадлежала первая жена покойного Алексея Михайловича красавица Марья Ильинична — мать Софьи и слабого духом и телом царевича Ивана.

Слыша непривычные в устах женщины речи Софьи, бояре недоуменно переглядывались и пожимали плечами, но постепенно, когда стало ясно, что вся власть вот-вот перейдет к ненавистным Нарышкиным, их настроение изменилось. И когда царевна решилась на крайнюю меру и повелела послушным ей стрельцам попросту перерезать всех Нарышкиных, а также их единомышленников, что сыщутся на тот час в московском Кремле, бояре одобрили это смертоубийство.

Накануне резни, когда все уже было решено, царевна, поддавшись на уговоры князя Василия Голицына, своего любовника и неизменного советчика, отправилась к царице Наталье.

— Як тебе, царица, по особому делу, — сказала Софья после обмена приветствиями. — Вчера были у меня митрополиты, епископы и выборные люди от народа, молили о воцарении на прародительский престол законного наследника царевича Ивана Алексеевича.

— Да как же это, царевна? — не веря ушам своим, спросила Наталья Кирилловна, ставшая после того, как Петра выкрикнули на царство, над ним опекуншей. — Ведь вече московское единодушно моего Петра выбрало.

— Видно, передумали людишки-то, — с затаенной насмешкой отвечала царевна.

— Невозможное дело, Софьюшка, сама посуди, невозможное. Иван-то добровольно и решительно отказался царствовать.

— А по просьбе всего народа может переменить волю и согласиться… а может, и сам Петр уступит ему первенство — как старшему брату. Или пускай вместе правят.

Наталья Кирилловна почувствовала в словах царевны угрозу благополучию и даже жизни любимого Петеньки и потому решилась быть твердой:

— Моего сына избрал народ, он уж получил божье благословение, так что отрекаться ему не пристало!

— Я только предупредить тебя хотела… как бы смуты не вышло… не полилась бы невинная кровь.

— Что богу угодно, то и будет. Я на все готова! — отвечала царица, внутренне вся сжавшись от страха.

Царевна ушла, кипя негодованием и думая, что злое племя Нарышкиных можно и впрямь вырывать только с корнем.

— Зря я Васеньки послушалась, — шептала она. — Зря он понадеялся, что мачеха моя одуматься может. Лишь бы ничего не проведали — ведь я их, считай, предупредила.

Разумеется, Нарышкины догадывались, что готовится нечто неладное, но сделать они ничего не могли. Пятнадцатого мая 1682 года стрельцы, раззадоренные слухами о том, что Нарышкины убили Ивана (потому как он, мол, был сын Милославской), и подогретые винными парами, ворвались на дворцовое крыльцо.

Царица Наталья, помолясь, вывела к стрельцам обоих братьев. Иван довольно громко и внятно заявил:

— Я жив-здоров, никто меня не изводит, и жаловаться мне не на кого.

Потом к восставшим обратился с речью мудрый старик боярин Матвеев, которого очень любил маленький Петр. Стрельцы слушали его как завороженные и собрались уже расходиться, не обнаружив в Кремле никакой смуты, но тут все дело испортил Михаил Юрьевич Долгорукий, начальник Стрелецкого приказа, который стал всячески бранить и поносить собравшихся и грозить им суровыми карами.

И тогда началась резня. Первым убили, конечно же, Долгорукого. Опьяненные видом и запахом его крови, стрельцы проникли во дворец и принялись искать других «изменников». Старика Матвеева вырвали прямо из рук царя Петра и разрубили на части. Затем схватили и убили князя Ромодановского, Афанасия Кирилловича Нарышкина (который пытался скрыться в алтаре дворцовой церкви) и многих других бояр — согласно списку, составленному Милославскими. Особенно ненавистен был стрельцам Иван Кириллович Нарышкин, способнейший и любимейший брат царицы. Перевернули весь дворец, но его не нашли.

По московским улицам стрельцы носили трупы убитых и всячески глумились над ними. То же происходило и в самом Кремле.

Петр и его мать беспрестанно молились. Наталья Кирилловна понимала, что ее тоже могут не пощадить, а если она умрет, то что же станется с Петрушей, у которого в один день погибла почти вся родня? И ради спасения сына царица решилась на страшное.

Когда на следующий день стрельцы опять пришли в Кремль, чтобы все же найти и растерзать Ивана Кирилловича, царица умолила брата пожертвовать собой. Несчастный причастился Святых Даров и вышел к стрельцам. Его с радостным гоготом схватили и под крики: «Вот изменник, что примерял на себя царскую корону!» — поволокли в застенок. Нарышкина долго пытали, а потом наконец убили и голову, руки и ноги воздели на копья.

— Что же это, матушка? — рыдал десятилетний Петр. — И как же ими править можно? Они же хуже зверей!

— Народ, дитятко, — отвечала царица, — идет за тем, кто громче позовет и грознее накажет. Вот, запомни, что нынче видел, и отомсти ненавистной Софье за смерть родных тебе людей. А стрельцы… что ж стрельцы. Придет время — и с ними посчитаешься.

И Петр действительно на всю жизнь запомнил два этих майских дня. В ночь, их разделявшую, у него случился первый нервный припадок. Конвульсии головы и тела были столь сильны, что мальчика приходилось держать, чтобы он себе ничего не повредил.

После того, что произошло, царица была даже рада, когда получила от Софьи предложение (равносильное, впрочем, приказу) отправляться вместе с Петром на жительство в одно из подмосковных «потешных» сел — то есть таких, где были царские дворцы, предназначенные только для короткого отдыха, а не для длительного пребывания.

Петр правил теперь вместе с Иваном, а регентшей над ними была Софья. Она всецело отдалась государственным делам и лишь изредка справлялась о том, что происходит в Преображенском или Измайловском. (Братец Иван был, конечно же, при ней, но по слабости здоровья ни во что не вмешивался.) Вот как получилось, что Петр делал, что хотел, растя на природе, под высоким небом, а не стесненный низкими сводами кремлевских палат.

Да, его терзали разнообразные страхи и мании, у него случались эпилептические припадки, но по внешнему виду юноши этого никак нельзя было даже предположить. В пятнадцать лет он выглядел на все двадцать. Высокий — ростом под два метра, — широкоплечий, с железными мускулами и пронзительным взглядом, он так походил на покойного патриарха Никона, подчинившего себе в свое время царя Алексея Михайловича, что шла молва, будто Петр — патриарший сын. Со временем молодой царь проведал об этих слухах. Он страшно разгневался, говорил всякие поносные слова — и навсегда невзлюбил священнослужителей.

Петру шел шестнадцатый год, когда в его жизни появился молодой голландец Франц Тиммерман, который, к великому облегчению доброго, но сильно пьющего и мало сведущего в точных науках Никиты Зотова, занялся обучением Петра математике и основам геометрии. Когда же в сарае возле Измайловского дворца юный царь отыскал поломанный бот, то именно Тиммерман рассказал ему, что на этом корабле, если его починить, можно ходить в недалекие плавания. Петр так увлекся корабельным делом, что стал целыми неделями пропадать на Переяславском озере, в ста верстах к северу от Москвы, где под руководством голландских мастеров были заложены первые русские суда.

Тогда же Петр начал осваивать и множество других ремесел — даже зубодерное; что касается последнего, то он любил укреплять навыки на окружающих — к вящему их неудовольствию.

Итак, Петр — с позволения матери — уехал на север, на озеро, и Наталья Кирилловна быстро поняла, что сын — ее надежда и опора — не собирается заниматься делами страны и уж тем более мстить ненавист