/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Женщины средиземноморского экспресса

Новобрачная

Жюльетта Бенцони

Однажды прелестной летней ночью пятнадцатилетняя Мелани вышла в сад в ночной сорочке и, забравшись на дерево, стала любоваться балом, который устраивала ее соседка-аристократка. Упав с дерева, она попала в руки красавца-мужчины. Мелани не просто подвернула лодыжку: увидев тонкие усики и насмешливый взгляд обольстительного маркиза де Варенна, она потеряла сердце. Но любовь зла… и Мелани еще не дано знать, какие опасности ее подстерегают в ближайшем будущем. Все начнется с купе Средиземноморского экспресса, где ожидаемый ею любовный роман неожиданно обернется крутой детективной историей, надежными партнерами в которой ей станут художник-шпион Антуан Лоран и проводник экспресса Пьер Бо. А между тем были ее триумф в платье от Ланвен в ложе оперы и интерес, проявленный к ее красоте королем…

1990 rufr love_history Juliette Benzoni La jeune mariée 1990 fr Roland roland@aldebaran.ru doc2fb, FB Writer v1.1 2007-09-25 OCR Валерия 5740951c-bce4-102a-94d5-07de47c81719 2 Новобрачная Дрофа Москва 1993 5-7107-0183-1

Жюльетта Бенцони

Новобрачная

Пролог

Париж, 5 августа 1914 года…

Раздается свисток, и большой черный паровоз трогается, увлекая за собой шумные вагоны, переполненные людьми, кричащими, горланящими песни и держащими в руках букеты цветов…

По призыву Раймона Пуанкаре, президента Республики, и Рене Вивиани, премьер-министра, миллионы людей вот ухе в течение трех дней оставляют свои поля – и это в разгар урожая! – заводы, мастерские, лавки, конторы, и грузятся в сотни поездов, которые уносят их в сторону границы. Они даже не замечают, что часто это товарные поезда мало приспособленные для перевозки людей, в которых на полу просто насыпана солома: это их вагоны, они завладели ими, написав снаружи большими белыми буквами «На Берлин!», бросая вызов и выражая всю свою надежду в надписях: «Победа будет за нами!» Ни секунды не думая о том, что с другой стороны Рейна уже им навстречу движутся поезда, на которых с такой же уверенностью начертано «На Париж!» или «С нами Бог!»

Поезд, который отходит в эту минуту с Восточного вокзала, составлен из вагонов третьего класса, забитых людьми, прибывшими с разных концов страны. Их военная форма – черные доломаны и красные штаны – стерла различия между ними и сделала похожими друг на друга. Пока это забавляет самих «резервистов», одетых в толстое сукно, слегка пахнущее нафталином. Это их молодит, и они полны оптимизма и решительности. К тому же все хорошо знают, что «это не надолго!»

В углу, около окна, сидит человек, скрестив руки на груди и надвинув кепи на глаза. Он один не чувствует себя скованным в военной форме. Может быть, потому, что в течение долгих лет носил одежду, которая не очень отличалась от военной формы. Его зовут Пьер Бо, и еще вчера он был проводником в спальных вагонах поездов дальнего следования, пересекающих из конца в конец Францию: сначала в Средиземноморском экспрессе, а потом в экспрессе Кале – Средиземное море.

Ему больше сорока, и он мог бы остаться работать на железной дороге, «укрыться там», как говорят, но он захотел отправиться с другими, уехать, как все. Конечно же, из патриотизма, но также и из-за разочарования в жизни, и этот жалкий вагон стал символом его душевного состояния. Здесь нет отделки из светлого тикового или красного дерева, нет мягких, толстых ковров, тисненого бархата, ни полок для сидения из белого дерева, на которых шелушится лак. Его мир состоял из элегантных мужчин и особенно женщин, умеющих сделать при помощи безделушек свою внешность неподражаемо прекрасной; этот мир теперь исчез, как во сне (может быть, надолго!), унес с собой редкие меха, шелковые ткани, дорогие перья, а также духи, изготовленные в лучших лабораториях фирм «Герлен», «Пивер», «Коти»… И даже запах табака изменился! Грубый запах, которым набивают трубку или из которого вертят «самокрутки», заменил аромат Табаков из Гаваны и Латтакли…

Впрочем, это неважно, поскольку люди, окружающие Пьера Бо, так симпатичны! Так сердечны и так веселы, как будто они едут в «увеселительном поезде», а не в эшелоне, везущем их навстречу неизвестной судьбе, судьбе, которая для некоторых будет трагичной. Но они даже не думают о смерти, может быть, потому, что все было прекрасно здесь, на привокзальной площади: эта толпа, состоящая из родственников, друзей и даже незнакомцев, которые их нежно обнимали и выкрикивали ободряющие ласковые слова. Конечно, здесь было много женщин! На них были светлые платья, они дарили поцелуи и цветы, теперь эти цветы безжизненно свисали из петлиц и стволов ружей.

Пьеру они казались красивыми: глаза их блестели от сдерживаемых слез, и они ласково улыбались. Одна из них даже подарила ему розу, ему, которого никто не провожал, и она даже его поцеловала… Он хотел бы их всех обнять и сказать им, что и старые, и некрасивые среди них ему казались такими же прекрасными, как те эфемерные создания, которые в течение двенадцати лет наполняли его каждодневную жизнь, и ни одна из них никогда ему не сказала: «я тебя люблю». Они только проходили мимо, а он в течение нескольких часов следил за тем, чтоб им было удобно, исполнял их капризы и оберегал их сон. Даже иногда их жизнь.

Он никогда не забудет особенно тех троих, потому что они предоставили ему и его поезду случай сыграть роль провидения в их судьбах, где ни ему, ни его поезду не нужно было ничего особенного совершать. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Рядом с этими женщинами были мужчины, и больше других Пьер запомнил одного из них, которым он восхищается и поныне, потому что он смог, сам того не желая, изменить жизнь этих женщин.

Трех женщин, в равной степени очаровательных и привлекательных, несмотря на их непохожесть, которые прошли перед его глазами с интервалом в один год: юная маркиза шестнадцати лет, только что вышедшая замуж, красивая американка, уверенная в себе самой и в своих чарах, и прелестная маньчжурская принцесса, которая была хрупкой, как нефрит белого цвета, но таила в душе своей твердость, подобную металлу, выкованному в адском огне…

Мало-помалу в купе установилась тишина. Мужчины мечтают или спят, а может, делают одновременно то и другое. Пьер Бо тоже закрывает глаза, и привычный ритм поезда убаюкивает его. Он знает, что не уснет, так как он никогда не засыпал на своем посту, расположенном в конце длинного коридора, обитого красным деревом. Он просто-напросто отдастся во власть своих воспоминаний, особенно о тех трех женщинах, по-прежнему для него дорогих.

Глава I

На древо взгромоздясь…

Гроза, которая разразилась после обеда, ближе к вечеру, что обычно бывает после долгой летней жары, нанесла некоторый ущерб городу Динару. Вилла «Морган» и сад пострадали не очень сильно: одна упавшая сосна, побитые градом грядки гортензии, одно разбитое стекло в оранжерее и превращенные в бесформенные просеки, изрытые канавками песчаные аллеи. С наступлением темноты стало почти холодно, и ослабевший к вечеру ветер превращал каждую самую маленькую ветку в настоящий фонтан.

Мелани совершенно вымокла: на нее вылилась вся вода, скопившаяся в кроне магнолии. Хорошо еще, что, пробегая через кухню, она схватила большую черную шаль, которую Роза обычно надевала, когда отправлялась на рынок, если было ветрено. Этой шалью она обернулась полностью, почти спрятав под ней ночную сорочку, единственную одежду, остававшуюся на ней в столь поздний час.

Каждый вечер, укладывая свою воспитанницу в постель, Фройлейн отдавала всю одежду, которую Мелани снимала, горничной и просила повесить ее в шкаф или положить в «грязное». Она не оставляла для Мелани даже халата или комнатных туфель, которые она считала баловством, совершенно не совместимым со спартанским воспитанием, как его понимали, по крайней мере, в ее родной Германии. Всю одежду приносили утром, когда Мелани вставала с постели, поскольку ей не позволялось вылезать из-под одеяла до предписанного часа, какова бы ни была насущная потребность в ночное время ее мочевого пузыря. В случае же крайней необходимости все нужное для этого находилось в тумбочке, стоящей у изголовья кровати.

Таким образом, следуя этим жизненным правилам, достойным солдата Фридриха великого, единственная наследница рода Депре-Мартелей была доведена до того, чтоб мчаться галопом босиком по мокрой траве, что, впрочем, нисколько ее не смущало: в пятнадцать лет, да еще летом на свои ноги не жалуются. Мелани пошла бы и на другие жертвы ради удовольствия увидеть бал, который вот-вот должен был начаться на соседней вилле.

И лишь пробежав большую лужайку, она обернулась, чтоб удостовериться, что не происходит ничего необычного: действительно, на белой вилле, прикрытой черепичной крышей, словно зонтиком, по-прежнему ставни-глазницы были закрыты: света в окнах не было. Это было естественно, ведь уже поздно, но бал никогда не начинался раньше десяти часов вечера, и цыганское пение можно будет услышать только через полчаса.

Эти полчаса Мелани провела в большой тревоге: она не могла найти ключ от кухни, который ее друг Конан, сын садовника и заклятый враг Фройлейн, сделал специально для нее тайком. Она сначала подумала, что забыла его в кармане своего платья из белого пике, которое теперь должно было лежать в прачечной, ей понадобилось добрых десять минут, чтобы, напрягая память, вспомнить то место, куда она его спрятала: это была коробка с цветными карандашами.

Удостоверившись в том, что за ней никто не идет, юная особа продолжала свой путь. До нее доносились теперь нежные, соблазнительные, все заглушающие звуки вальса Уже можно было расслышать громкий голос слуги, которому поручили объявлять имена приглашенных, и в это время над темной массой деревьев засверкали звезды. Наконец Мелани вздохнула с чувством облегчения, так как подошла к каменной ограде и остановилась у подножья большого кедра, сквозь ветви которого можно было хорошо видеть не только освещенный парк, все же выстоявший в буре, но также и ярко освещенные гостиные. Конечно, забираться босыми ногами на мокрое дерево было не особенно приятно, но зато она получила возможность насладиться восхитительным зрелищем праздника у той, которую звали королевой Динара.

Королева, у которой никто и не помышлял оспаривать ее титул, хотя летом 1902 года на Изумрудном побережье собрались все те, кто в Европе – и особенно в Соединенном Королевстве! – считался очень богатым и носил громкие титулы.

У миссис Юг-Алле не было ни самого громкого титула, ни красоты, ни молодости, зато она представляла собой что-то вроде живого чуда, личность, парящую вне времени, чрезмерное богатство и необыкновенные связи которой заставляли всех ею восхищаться.

Она родилась в Луизиане и была некогда чрезвычайно красива, следы этой красоты четко просматривались и в ее преклонные лета (ей было девяносто лет). Те, кто ей был представлен, никогда не подумали бы, что она так стара, – настолько она заботилась о своей внешности. На ее свежем и розовом, умело накрашенном лице было самое любезное выражение. Будучи владелицей колоссального состояния в Америке, она получала большое удовольствие, оказывая благодеяния своим друзьям, вокруг нее можно было увидеть аристократов, принадлежащих к королевским домам, и больших вельмож, и экзотические личности из американских миллиардеров и восхитительных английских леди, которые сошли, казалось, с полотен Лоуренса, Гейнсборо или Данте Габриэля Россетти; чтобы быть принятым в доме Юг-Алле, надо было принадлежать к очень высокому дворянскому роду, быть блестящим человеком, обладать весьма незаурядным умом или необыкновенной красотой. Действительно, деньги играли самую незначительную роль в жизни этой дамы из другого века, которая в разгар дикарского сезона каждый вечер давала обед на тридцать персон и каждую неделю устраивала бал для трехсот приглашенных в своей великолепной вилле Мулине.

Этот динарский сезон продлился всего лишь один месяц (с 1 августа по 8 сентября), и этот бал был последним, но на нем должны были услышать знаменитого Карузо, личного друга хозяйки дома и завсегдатая Изумрудного побережья. Миссис Юг-Алле так очаровала Мелани, что она дала ей прозвище Сиреневая фея, потому что из всех пастельных цветов, которые она предпочитала для своих нарядов, любимым был сиреневый. Будучи всегда одетой по моде восьмидесятых годов прошлого века, она любила больше всего туалеты из легкого шелка, отливающего всеми цветами радуги; каждое вечернее платье всегда было с легким турнюром и с длинным шлейфом, который она грациозно подбирала рукой, когда выходила из виллы. На ней были также всегда маленькие шляпки, украшенные цветами или веточками с фруктами, завязывались они бархатной лентой, в тон платью, под подбородком. Часто шляпку украшали веточки сирени, которые в сочетании с длинными муслиновыми воздушными шарфами придавали этой особе несколько фантастический вид. И Мелани ждала всегда того момента, когда эта дама вот-вот вытащит волшебную палочку и превратит этих людей, не умеющих смеяться, а умеющих лишь улыбаться, в крыс или жаб… Она же любила веселье, молодость и умела развлекаться сама и развлекать других.

На последний праздник цветов она приехала в маленьком автомобиле, полностью заваленном сиреневыми и желтыми иммортелями, над которыми возвышалась прикрепленная королевская корона, сделанная из тех же цветов. Все вместе с ней очень весело смеялись над этой шуткой. Но это была лишь видимая часть ее жизни. Милости же и добро, которыми она оделяла обездоленных, привлекая для этой цели одного своего старого друга, она творила в большой тайне.

Устроившись довольно высоко на толстой ветке, чтоб наблюдать поверх каменной ограды, Мелани видела анфиладу гостиных, освещенных сотнями свечей, так как хозяйка дома считала, что электрический свет представляет лица в весьма нелестном освещении. А слабое пламя свечей заставляло таинственно сверкать люстры и хрустальные жирондоли, так же как и бриллианты приглашенных красавиц. Огромное количество бледных роз наполовину прикрывали зеленую обшивку стен, сделанную под старину из дерева, и красивую мебель, обтянутую сатиновым броше. Верная в своих туалетах моде своего времени, миссис Юг-Алле в отношении декораций и меблировки своей виллы разделяла вкусы графа Бонифация де Кастиллана. Оба ценили изысканность XVIII века, его изящную грацию, теперь навсегда утраченную.

Со своего насеста Мелани с удовольствием наблюдала за хозяйкой виллы, сидящей справа в очень глубоком кресле, одетой в нарядное платье из сатина перламутрового цвета с розовым отблеском, украшенное большим количеством великолепных жемчужин. Колье-ошейник обхватил ее шею, а длинные массивные цепочки спускались на ее плечи. Жемчуга обхватывали ее руки в очень высоких перчатках. Прочие жемчуга грушевидной формы составляли диадему, которая была скрыта под наколкой из розового муслина.

Группа молодых леди в платьях из легкого муслина, длинные юбки которых были похожи на венчики цветка и подчеркивали красоту тонких талий, перетянутых лентами, окружала хозяйку виллы, как цветник, в то время как высокого роста слуга в напудренном парике, стоя у входа в салон, громовым голосом выкрикивал высокородные и знаменитые имена приглашенных: – Госпожа принцесса де Фосиньи-Люсенж… Его королевское высочество принц Луи д'Орлеан-Браганс… Господин Жером Таро… Госпожа Жюдит Готье… Ее светлость госпожа герцогиня Мальборо… Лорд и леди Каулей…

Эта процессия приглашенных, медленно движущихся, улыбающихся и в высшей степени элегантно одетых людей, проходила мимо старой дамы, приветствуя ее (хозяйка виллы сидела, так как ее почтенный возраст освобождал ее от точного следования этикету: стоять у входа в салон, как того требовал протокол). Этот бесконечный поток, переливающийся разными цветами, оттеняемыми черными фраками мужчин, сверкал бриллиантами, изумрудами, рубинами, сапфирами и жемчугами, похожими на экзотических бабочек сказочной окраски, которые опустились на белоснежные полуобнаженные плечи дам. Мелани во все глаза смотрела на это захватывающее зрелище, ожидая фейерверка, который вот-вот должен был вспыхнуть.

Она себя считала слишком юной, чтоб принимать участие в таких праздниках. Она даже не мечтала о том первом бале, который должен будет, вероятно, состояться осенью по случаю ее шестнадцатилетия, потому что была уверена, что он будет скучным. Не будет ни освещенного парка, ни сверкающего фейерверка, а всего лишь декорированные гостиные на улице Сен-Доминик, а поскольку это будет конец октября, то невозможно будет даже открыть окна, выходящие в маленький сад. К тому же и мечтать нечего о том, чтобы танцевать с тем, кто понравится, а лишь исключительно с теми редкими кавалерами, которые получат разрешение, чтоб ангажировать ее на танец. То есть они все будут тщательно просеяны, как сквозь сито, ее матерью, и особенно дедом, этим ужасным стариком, который после смерти своего сына, отца Мелани, занялся рьяно маклерскими и другими семейными делами.

Думая о своем деде Тимоти Депре-Мартеле, Мелани не могла понять, внушал ли он ей чувство любви. Возможно, потому, что он ей внушал трепетный страх… Чаще всего его не было видно, так как когда он не занимался своими делами или не отправлялся на море, он предпочитал сидеть дома, закрывшись в кабинете с книгами и коллекцией картин; правда, все-таки бывали дни, когда его невозможно было не встретить. Например, в первый день Нового года.

По этому случаю дядя Юбер приезжал за Мелани и ее матерью на своем электрическом автомобиле, управляемом шофером, одетым в меховое пальто, и привозил их обедать в старинный особняк на Елисейских полях. Расстояние было небольшим, но так как всегда было холодно, дамы садились в автомобиль, укутавшись в дорогие меха. Альбина ненавидела этот способ передвижения, от которого ее деверь был в восторге, а Мелани считала, что это было единственным утешением этого дня, поскольку остававшееся послеполуденное время было убийственно скучным.

И вот, проехав через высокие ворота, выкрашенные темно-зеленым лаком, постоянно обновляемым, и оказавшись во дворе, вымощенном булыжником, где были конюшни, вы попадали в какой-то другой мир, напоминающий леденящие душу зловещие декорации к драмам Виктора Гюго «Мария Тюдор» или «Бургграфы». Высокие, потемневшие панели из дерева, похожие на деревянную обшивку хор или, по крайней мере, на скамьи в церкви, окаймляли окна с красными и голубыми витражами, которые, когда тяжелые из тисненного бархата занавески с помпонами позволяли им это, освещали кровавыми или мертвенно-бледными пятнами множество причудливо разукрашенных сундуков, готических стульев и семейных портретов, на которых даже дамы считали своим долгом напускать на себя суровый вид. Тут, на ковре с трудноразличимым рисунком, стоял рояль из черного дерева, хвост инструмента был наполовину прикрыт епископской мантией, удерживаемой тремя толстыми книгами в красных переплетах, щедро окаймленных золотом, большое количество кресел с полинявшей обивкой, большой застекленный шкаф, в котором хранилась коллекция дорогих старинных вееров, представлявших ценность для его «дорогой жены», которую он потерял, столы, покрытые скатертью, с расставленными коробочками, флаконами, статуэтками, а в углу поставленный на готическую колонну и прикрываемый гигантской аспидистрой бюст какого-то римского императора, глядевшего на все эти вещи пустыми глазницами, наводившими страх на Мелани.

Обед, всегда изысканный, потому что «дорогой дедушка» любил хорошо поесть и держал очень искусного повара, представлял собой трудное испытание. Обедали за огромным монастырским столом, с четырех сторон которого стояли четыре лакея в черных фраках; в одном из концов стола восседал, как на троне, дед, похожий на гиганта с огненно-красной бородой, пересыпанной сединой. Напротив него такое же кресло, но задрапированное траурным крепом, оставалось пустым: это было место его покойной супруги; все это не делало ужин веселым, несмотря на усилия, прилагаемые к этому дядюшкой Юбером. Дядюшка Юбер предпочитал вести веселую жизнь, а дела его нисколько не интересовали. Поэтому все его попытки были направлены на то, чтобы оживить атмосферу; но тщетно. Его отец смотрел на него строгим взглядом и говорил недовольным тоном, что незачем забивать голову Мелани вздором, лишенным всякого интереса.

– Я хочу, – отчеканил он, – чтобы она стала женщиной, выполняющей свой долг, каковой была твоя мать. Поскольку ты неспособен это делать, надо будет, чтобы она вышла замуж за человека, который смог бы мне наследовать и взять на себя управление моей деловой империей.

– Отец, – жеманно произнесла Альбина, – отковыривая маленькой ложкой из позолоченного серебра кусочек шоколадного мороженого, – вы единственный в своем роде. Как же вы хотите, чтобы мы нашли такого, как вы?

– Когда подойдет время, будьте уверены, дочь моя, что я отыщу его, где бы он ни был.

Когда обед закончился, мужчины пошли курить сигары в биллиардный зал, похожий на некрополь, охраняемый рыцарскими доспехами, а в это время Мелани и ее мать умирали от скуки в зимнем саду, где среди апельсиновых деревьев в кадках и тропических растений, на содержание которых тратились большие деньги, грызли шоколадки в ожидании кофе, подаваемого традиционно Сомсом, старым слугой англичанином на плетеный стол, покрытый белой дамасской скатертью, стоящий около большого декоративно расписанного окна, где были нарисованы камыши, и белые кувшинки, и резвящиеся воздушные юные создания в греческих туниках, босиком, с развевающимися волосами под дуновением воображаемого бриза. В детстве Мелани думала, что здесь так сильно топили, чтобы они не простудились, это была единственная комната во всем доме, где в разгар зимы поддерживалась приятная температура и где ее бабушка любила находиться, когда покидала свою комнату, хотя она не очень одобряла легкомысленный наряд молодых девушек, изображенных на витраже. Во всех остальных комнатах особняка царила чисто британская прохлада и гуляли бодрящие сквозняки. «Дорогой дедушка», воспитанный иезуитами в суровых правилах, не выносил жары. Когда наступал летний каникулярный зной, он отправлялся на своей яхте в сторону Северного полюса, на Гебридские острова, к островам Ферое или в другие края, которые лежали ближе к Арктическому кругу, чем к экватору… Кофе пили из изысканных севрского голубого фарфора чашек, и только после соблюдения этого ритуала «дорогой дедушка», не произнося ни слова, переходил к церемонии вручения новогодних подарков Мелани. Он требовал подвести к себе внучку, затем, вытащив из жилетного кармана золотую монету в 20 франков, вручал ей ее и старательно сжимал ее пальчики в кулачок, чтоб они как можно сильнее зажали монетку. После чего, как обычно, он рекомендовал не тратить ее, а положить в копилку, чтоб таким образом составить себе небольшой капитал, который в дальнейшем можно будет заставить приносить доход. Мелани тут же лепетала слова благодарности, а ее мать, как обычно, восклицала:

– Вы слишком добры, отец! Вы, действительно, слишком балуете этого ребенка…

И тут же все расходились. Ровно в три часа «дорогой дедушка», как будто бы у него в голове был вмонтирован хронометр, доставал из жилетного кармана большие золотые часы и отпускал свое семейство, которое только этого и ждало. Большие покрытые лаком ворота вновь закрывались до следующего семейного события (дня рождения или именин), дядя Юбер торопился отвезти мать и дочь на улицу Сен-Доминик прежде, чем отправиться в свой клуб или к какой-нибудь из своих подружек-красавиц, где он находил более сердечную атмосферу.

Возвратившись домой, Альбина Депре-Мартель каждый раз отправлялась в свою комнату отдохнуть, где горел очень сильный огонь, очень громко оповещая всех, что продрогла до мозга костей и что, конечно, нужно было бы позвать рано утром доктора Го, семейного врача, чтоб он помог ей удержаться на этом берегу, на который никогда не возвращаются, однажды покинув его. А Мелани, так как было слишком поздно, чтобы пойти с Фройлейн в Тюильри или в кукольный театр на Елисейских полях, имела право делать все, что хотела, до ужина. В общем, это было очень хорошо, хотя слушать музыку ей не разрешалось, дабы у ее матери не разыгралась ее обычная «ужасная мигрень». В детстве она бегала играть в сад, чтоб размять ноги, но с тех пор как повзрослела, предпочитала, лежа на животе перед камином, читать какой-нибудь роман графини де Сегюр или Фенимора Купера. Его она читала в подлиннике, так как научилась говорить на английском и немецком почти в то же время, что и на родном французском. Кроме произведений классиков и учебников, которые выдавались ей в фешенебельной школе мадемуазель Аделины Дезир, находившейся на улице Жакоб и в которую она ходила с восьмилетнего возраста, лишь книги этих авторов ей было позволено читать. Именно «дорогой дедушка» категорически воспротивился тому, чтобы она была отправлена в пансион монахинь ордена Вознесения или в монастырь Птичек божьих, как того желала ее мать.

– Моя внучка должна выйти замуж, – завершил он разговор, стукнув по столу кулаком. – Не может быть и речи, чтоб ей забивали голову идеями пострижения в монастырь и отречения. Ей нужно либо нанять частную учительницу, либо посещать несколько раз в неделю хорошую школу! К тому же я не уверен, что в этом есть большая необходимость. Надо, чтобы она умела содержать дом, управляться со слугами и вращаться в салонах, и этого для ее воспитания будет абсолютно достаточно.

Альбина должна была все это принять независимо от собственного желания, держать подальше от себя, и как можно дольше, свою дочь, которая, взрослея, мешала ей внушать многочисленным вздыхателям, что ей по-прежнему двадцать пять лет. Мелани, которую вовсе не прельщала жизнь в пансионе, была очень признательна за это своему деду. Атмосфера, которая царила у мадемуазель Дезир, была, может быть, наполнена некоторой чванливостью, и здесь большое место уделялось религиозному воспитанию, но, по крайней мере, не нужно было жить постоянно бок о бок с девицами не очень развитыми в интеллектуальном отношении, любящими, например, лепить песочные пирожки или играть, надев на себя платья с английской вышивкой и шляпку из такой же ткани, в крокет, в серсо или диаболо. И при этом они надевали еще черные чулки и лакированные ботинки. Мелани глубоко презирала эти пустые игры с тех пор, как дорогой дядя Юбер научил ее плавать, ездить верхом и даже – божественное удовольствие среди всех прочих! – управлять маленьким парусником. Именно он тайно включил в ее детскую, невинную библиотеку такие книги, как «Три мушкетера» и даже – что было верхом смелости! – «Королеву Марго». Фенимор Купер был ее последней находкой, и Мелани зачитывалась им, в то время как Фройлейн, закрывшись в своей комнате, посвящала свободное время важной переписке, которую вела со своей семьей, проживающей в Майнце, и особенно со своим женихом, блестящим «приват-доцентом» Хайдельбергского университета, чью фотографию, где он был представлен весьма бравым молодым человеком, она тайком показала своей ученице. «Сокровище» Фройлейн было представлено на этой фотографии в мундире со шнуровкой, с выпяченной грудью, на лице его красовались два или три шрама Сидело «сокровище», опершись обеими руками о рукоять сабли, наголо постриженным, с пышными усами, а на самой макушке была надета смешная шапка, похожая на коробку сыра «Камамбер». Голубой лентой был прикреплен к этой фотографии высушенный букетик незабудок, и, когда Фройлейн рассматривала этот милый образ, у нее появлялись слезы на глазах. Она очень надеялась, что ее ученица очень скоро выйдет замуж, а она вернется к себе домой и сможет, в свою очередь, сочетаться законным браком с суженым.

Мелани была очень далека сейчас от любовных переживаний Фройлейн, от легкомысленных эгоистических увлечений своей матери и гнева «дорогого дедушки», она сидела, укутавшись шалью Розы, и смотрела, как проходил бал у миссис Юг-Алле. Она себя чувствовала очень спокойно, потому что ее мать на нем не присутствовала: Альбина предпочла пойти на прием к губернатору острова Джерси и отправилась туда на яхте своего друга англичанина. Поэтому никто не побеспокоит юную особу, сидящую на этом большом кедре.

В этот момент все приглашенные расселись на небольших позолоченных стульях, расставленных в одном из салонов с большим пианино, стоящим, как в застекленной бухте, в которой было много пышной зелени, все это напоминало Мелани зимний сад ее деда. Худой человек во фраке уселся на табурет, отрегулировав предварительно его высоту, и почти тотчас же появился встреченный горячими аплодисментами полный мужчина с крупным лицом, на котором выделялись впечатляющие усы, разрезающие как бы надвое это лицо; великий Карузо собирался петь.

Он начал с известной арии из оперы «Марта» немецкого композитора из Мекленбурга Фридриха фон Флотова, который был в большой моде вот уже полвека. Музыка оперы была приятной, легкой, впрочем, и знаменитый голос, из-под густой листвы освещенного парка, придавал ей сказочное очарование, к которому была чувствительна юная особа, хотя она не любила ходить в оперу, куда мать должна была ее водить время от времени по приказу деда. Балет же Мелани любила, но не выносила туалеты, в которые ее наряжали, так как они предназначались скорее для маленькой девочки, чем для нее, потому что она была почти такого же роста, как ее мать Альбина. Кроме того, она считала очень скучным то, что происходило на сцене, если ситуация не была в высшей степени комичной. Разве вас могли тронуть переживания какой-нибудь Изольды, которая весила сто килограммов, или вы могли сгорать от страсти к герою, если арию исполнял певец, выпирающий живот которого доказывал, что он затянут в корсет? В опере умирающие всегда пели громче всех. А когда опасность была самой большой, вместо того чтобы убегать со всех ног, тут-то и начиналась дискуссия; иногда даже в этот момент усаживались на стулья…

Самое ужасное произошло однажды вечером, совсем недавно, когда Альбина, выйдя из себя, вынуждена была увезти свою дочь из театра, потому что девочка не могла совладать с собой и перестать смеяться. Давали «Сигура» Рейера, произведение, которое было написано под сильным влиянием знаменитой «Тетралогии» Рихарда Вагнера. В тот момент, когда король Гюнтер величественно возглашал:

Я рейнский принц, король Бургундов,

Все мне подвластно здесь,

И эти пашни плодородны.

Чьи земля оросили

Воды реки германской полноводной.

Для них закон один – мой скипетр железный…

Мелани вдруг увидела одного из стражников этого варварского короля, довольно низкорослого человека, на котором была каска с такими большими рогами, что голова его, казалось, находилась где-то посредине всей его несуразной фигуры. Весь вид его был уже достаточно смешным, но злополучные рога довершили дело: они слегка раскачивались по очереди, потому что были плохо закреплены, рога приходили в движение, как только их владелец передвигался. А он должен был много двигаться, так как в его обязанность входило следить за безопасностью короля сзади. И тут-то произошло непоправимое: Мелани разразилась громким смехом, тем истерическим смехом, который невозможно ничем остановить, даже пощечиной, которую ей дала Альбина, как только они очутились в коридоре лож:

– Ты просто невыносима! – взорвалась мать. – Никогда больше не поведу тебя в оперу. И пусть твой дед, которого я, впрочем, поставлю в известность, думает, что хочет.

К несчастью, на голове молодой дамы два пера райской птички ярко-желтого цвета развевались в такт вспышкам ее гнева и так напоминали рога бургунда, что Мелани прыснула, несмотря на то что щека ее горела, и разразилась еще более громким смехом. Ее сразу привели домой и лишили десерта на целую неделю. Но все это ее так развеселило, что игра стоила свеч.

В тот момент, когда великий Карузо пел, патетически держа руку на сердце, о своей любви к прекрасной Марте, внимание Мелани внезапно было привлечено к паре, которая только что вышла на террасу, уставленную цветущими розовыми геранями, и откуда по широкой лестнице можно было выйти в сад. Со своего наблюдательно поста она не сразу различила, что это были мужчина и женщина. Казалось, это были две тени, белая и черная, двигающиеся рядом. Из любопытства она высунулась сильнее из-под ветвей, но, если и стала лучше видеть, это ей ничего не дало, так как она никогда не видела эту молодую рыжую даму, на обнаженных плечах которой лежало тюлевое боа с воланами, усыпанными блестками. Мелани безусловно запомнила бы ее, поскольку та была восхитительна в своем платье принцессы, маленький, воздушный шлейф которого придавал ей вид женщины, ступающей по облакам. И мужчина ей совершенно не был знаком, так как она не могла бы не вспомнить этот высокий и стройный широкоплечий силуэт, на тонком и мускулистом теле которого прекрасно сидел черный фрак. Это был человек с темными, волнистыми волосами, с гордо посаженной головой, но ничего другого, кроме вырисовывающегося профиля, невозможно было различить в его лице.

Мелодичный смех женщины заглушил на какое-то мгновение музыку, в этот момент ее спутник заключил ее в свои объятья и склонился над запрокинутой головкой, чтоб поцеловать, а она делала вид, открывая и закрывая свой веер, что не желает этого.

Веерная преграда была устранена: веер упал на землю, и обе головы соединились на какое-то время, которое показалось бесконечным той, которая на них смотрела.

Так как Мелани находилась почти рядом с ними, она сдерживала дыхание, восхищаясь ими без малейшей тени ревности. Оба были такими красивыми, и, казалось, так любили друг друга. Но тем не менее молодая дама выскользнула из объятий, сказав что-то, что, конечно, Мелани не расслышала. Он же попытался ее удержать, но она вырвалась и побежала к освещенным салонам, и ее мелодичный смех звенел вдали.

Оставшись один, незнакомец прислонился к балюстраде, вытащил блестящий портсигар, взял из него сигарету и зажег ее. Огонек зажженной спички на мгновение осветил красивое смуглое лицо, на котором выделялись тонкие усы. Он стоял, медленно выпуская клубы дыма, затем запрокинул голову и посмотрел на звезды, как бы обращаясь к ним со своими мыслями, а затем спустился в сад. Музыка стихла, и Мелани услышала, как скрипит под его ногами песок, но тут Карузо вновь запел арию из первого акта «Тоски», и эхо его пения наполнило сад. Незнакомец, прогуливавшийся по саду, исчез из поля зрения молодой девушки.

Ей этого не хотелось. Этот незнакомец ее заинтересовал, и ею овладело большое желание снова его увидеть, и как можно ближе. Она хотела продвинуться дальше по ветке, но шаль Розы зацепилась за сук дерева. Мелани хотела отцепить ее, но сделала неловкое движение, и вдруг – о ужас! – ветка обломилась и с шумом рухнула, наша юная особа оказалась посреди лужи в одной ночной сорочке. Шаль свисала с дерева прямо над ее головой, напоминая собой приспущенное знамя анархистов.

Кто-то раздраженно воскликнул рядом с ней:

– Черт побери! Что же это такое?

Слегка ошеломленная своим падением, огорченная и сильно рассерженная этим, Мелани оказалась у ног красивого незнакомца. Попав в столь унизительное положение, она и не думала извиняться, а лишь пробормотала недовольно:

– Вы бы лучше помогли мне встать! Я сильно ушиблась…

– А откуда вы взялись в этом облачении здесь?

– Сверху, – сказала она, показывая пальцем в верх, над своей головой; этот жест его рассмешил:

– С неба? Правда, я всегда себе представлял ангелов, одетых в ночные сорочки. Может, вы мне скажете, что вы сделали со своими крылышками?

– Я упала, конечно, с дерева, а не с неба. Вы прекрасно видите, что сломалась ветка.

– Судя по обломкам, это так. Дело в том, что я хотел бы узнать сейчас, что вы делали там, наверху, в такой час, да еще в таком наряде?!

– Там был мой наблюдательный пункт. Я сюда хожу, чтоб смотреть на прекрасные балы миссис Юг-Алле. Ой, нога! Вы бы лучше подняли меня, вместо того чтобы смеяться.

– Я не выполню свои обязанности. А если я вас подниму, у меня будет мокрый фрак.

Он явно забавлялся, что привело Мелани в ярость.

– Какое несчастье! Что ж, разве он не ваш? Вы что, его взяли напрокат? Ну ладно, в таком случае, пойдите попросите кого-нибудь мне помочь. Я не хочу здесь оставаться всю ночь, а встать я не могу.

– Вам, действительно, больно? – спросил он уже другим тоном.

– А вы как думаете? Что ж я, сидя у ваших ног, получаю особое удовольствие? Конечно, мне больно! Я не могу стать на эту ногу. В противном случае я бы уже попыталась перелезть через эту каменную ограду.

– Ну хорошо, давайте посмотрим, что можно сделать для вас, – сказал он, глубоко вздохнув. Наклонившись, он взял Мелани на руки и поднял ее так высоко, как будто она ничего не весила. – Обхватите меня руками за шею!

– Вы сильный! – сказала с восхищением молодая девушка. – Я бы никогда не подумала! По крайней мере, что вы так сильны.

– Правда? Теперь скажите мне, что я должен с вами сделать? Прежде всего, где вы живете?

– Рядом, на вилле «Морган»! Вы думаете, что я прыгала с ветки на ветку через весь Динар!

Мелани не могла, как бы она этого не хотела, объяснить, почему она себя так агрессивно вела. Может быть, из-за воспоминания о рыжей красавице, которая только что была в этих же объятиях, но в лучшем положении! А незнакомец, держащий ее на руках, все никак не решался двинуться с места и, казалось, даже был в замешательстве:

– Вы живете у мадам Депре-Мартель?

– Это моя мать. Вы ее знаете?

У нее было странное ощущение, что незнакомец немного покраснел, и это ей позволило отметить, что он был еще красивее вблизи, чем издалека.

– Недавно я имел честь быть представленным ей. Раз вы ее дочь, это все меняет!

– Все, что? Если бы я была дочкой садовника, вы бы меня оставили лежать в этой луже?

– Вы меня принимаете за дикаря? Конечно, не оставил бы. Я хочу сказать, что в таком случае мне доставит особое удовольствие отвезти вас домой. Это мне позволит выразить мое почтение вашей матери!

– Тогда положите меня на землю и пойдите за слугой, за тележкой, за чем угодно. Моей матери нет дома! Она танцует в этот вечер у губернатора Джерси!

– В таком случае я буду рад вас навестить в ближайшее время. Я надеюсь, что вы выкажете вашему спасителю надлежащую признательность!

Эта издевка, сказанная с улыбкой, заставила Мелани замолчать. Впрочем, она желала поскорее теперь выпутаться из этой смешной ситуации. У нее болела нога, и она была охвачена глупым желанием расплакаться. Инстинктивно она уткнулась лицом в шею незнакомца и почувствовала, что от него исходит приятный запах растения, называемого «бородач», аромат которого она вдыхала с наслаждением. Если бы она не была в таком жалком состоянии, это небольшое путешествие на руках загадочного и столь обольстительного незнакомца показалось бы ей просто чудом! Но увы, красивый рыцарь, романтический образ которого начал вырисовываться перед Мелани, прервал очарование ее мыслей своим земным размышлением:

– Вы тяжелее, чем я думал, – сказал он. – Сколько вам лет?

– Ну и вопросы же вы задаете барышне! Осенью мне будет шестнадцать…

– Так почему же вы смотрите на бал, взгромоздясь на дерево? В вашем возрасте и принадлежа к такому кругу, вы могли бы сейчас слушать неотразимого Карузо.

– Моя мать считает, что я слишком мала. Осенью будет дан бал по случаю моего шестнадцатилетия, но это будет, конечно, не такой веселый бал, как у нашей соседки…

Через несколько минут Мелани была перепоручена заботам двух лакеев в белых париках, которые завернули ее в одеяло и положили в открытую легкую коляску, в которую была впряжена ирландская лошадь в блестящей попоне. Незнакомец уселся рядом с беглянкой и взял вожжи:

– Если меня будут искать, – сказал он обоим слугам, которые ему помогали, – скажите, что я возвращусь, но ни слова о том, что здесь только что произошло! Я рассчитываю сам рассказать вашей хозяйке об этом маленьком приключении. Это ее позабавит!

– Мы ничего не скажем, господин маркиз может быть совершенно спокоен. Но больше нам ничего не нужно делать?

– Нет, спасибо, я отвезу эту юную особу к ней домой и заеду в отель переодеться. Я возвращусь к ужину! Давай, Шторм!

Красивый конь, названный Штормом, понесся как стрела. Закутанная в шотландский плед так, что он ей щекотал нос, Мелани присвистнула не очень изысканно:

– Тссс!.. Маркиз? Черт побери! Это не пустячок, как сказал бы старый Глоаген!

– Кто этот старый Глоаген? Тот, кто вас учит хорошим манерам?

– Для того, чтобы меня обучать хорошим манерам, мне нужен был бы другой! Это рыбак из Ля Виконте, который меня катает иногда в лодке, когда у Фройлейн мигрень…

– Я вас не спрашиваю, кто такая Фройлейн, я догадываюсь! А вы что, недолюбливаете маркизов? Или вы с ними никогда не встречались?

– О! Я встречала двух или трех в салоне моей матери. А также баронов, графов и прочих… Она обожает титулы.

– А вы нет?

– А зачем они нужны, титулы? От этого не становишься ни умней, ни краше. Это неплохо звучит в салоне, вот и все!

– Понятно! Вы никогда не встречали коронованных особ?

– Конечно, встречала. Одна из них, правда, когда бывала в нашем доме, она не была еще коронована, но теперь на ней есть корона. Принц Уэльский бывал два или три раза в нашем доме.

– Теперь его надо называть король Эдуард Седьмой! Скажите-ка, для особы, лазающей по деревьям, у вас неплохие связи! А вот, мне кажется, мы и приехали.

Экипаж на самом деле только что остановился перед наглухо закрытыми в этот поздний час решетчатыми воротами виллы. Целым делом было вытащить привратника из постели, и надо было Мелани покричать вместе с ее спасителем, чтоб он, одетый в халат и ночной чепец с помпоном, вышел с фонарем в руке, который совершенно был не нужен, так как с приливом ушли облака и небо очистилось, прояснилось. Он никак не мог понять, как мадемуазель Мелани, которая должна была спать в своей комнате, оказалась вдруг не дома, в компании с незнакомым мужчиной, одетым во фрак.

– Прекратите разговоры и открывайте ворота! – крикнул незнакомец с раздражением. – Я не грабитель, я маркиз де Варенн. С вашей молодой хозяйкой случилось небольшое несчастье. Было бы хорошо, если бы вы разбудили ее гувернантку и послали за доктором!

Некоторые люди, явно привыкшие командовать, умеют заставлять себя слушаться. Через мгновенье вся вилла была на ногах. Кучер выводил коляску, чтоб поехать за доктором, в то время как мажордом в домашних клетчатых тапочках и слуга взяли пострадавшую и понесли ее в комнату. В большом вестибюле раздавались тевтонские проклятия, произносимые беспрестанно Фройлейн, которая бегала по комнате, как обезумевшая курица, и в голову ей приходили лишь те французские слова, которые обещали Мелани самое строгое наказание. Она была так раздражена, что красавец-маркиз должен был вмешаться:

– Прежде чем угрожать наказанием вашей воспитаннице, – крикнул он на безупречном немецком языке, – вы бы лучше нашли для нее сухую ночную сорочку и уложили бы ее спать с грелкой. Она совсем продрогла.

Эти слова, произнесенные на ее родном языке таким четким мужским голосом, повергли Фройлейн в состояние некоего экстаза, она молитвенно сложила руки, и на ее голубые фарфоровые глаза навернулись слезы умиления. Увидев подобное, молодой человек подошел к Мелани и дружески похлопал ее по щеке:

– Я вижу, что теперь все в порядке! – сказал он весело. – Спокойной ночи, моя дорогая девочка! Я зайду как-нибудь в ближайшее время, чтоб узнать, как вы себя чувствуете!

– Большое спасибо, – сказала Мелани. – И спасибо за то, что вы меня привезли. Я надеюсь, что вы приедете вовремя к ужину.

– Это совсем не важно! Очаровательная миссис Юг-Алле знает, что я все делаю всегда не так, как Другие!

Свет вестибюля подчеркивал блеск его темных глаз, и его зубы оказались еще белее, так как оттенялись черными усами. Мелани он показался очень красивым. Да и, видимо, Фройлейн думала то же самое. Придя в нормальное состояние, она рассыпалась в благодарностях, поток которых, казалось, никогда не кончится. Мелани, которой все это надоело, громко произнесла:

– Прежде чем уйти, может быть, вы скажете, как вас зовут?

– Вы уже знаете; я назвал себя вашему привратнику. Я…

– Не вашу фамилию! А имя, которым вас крестили! Я не хочу, чтоб вы были каким-то маркизом, как другие!

Он рассмеялся и преувеличенно торжественно поклонился ей:

– К вашим услугам! Меня зовут Франсис-Альбер-Клод-Габриэль-Фердинанд-Виктор. Выбирайте! А теперь спокойной ночи, мадемуазель Мелани! И пока не лазайте больше по деревьям.

Повернувшись с легкостью танцовщика на своих каблуках, он вышел, обе женщины проводили его глазами и одновременно громко вздохнули. Полен, мажордом, понес пострадавшую в ее комнату, за ним последовала Фройлейн и уложила ее спать, предварительно сменив Мелани ночную сорочку.

Доктор вошел, ворча, в тот момент, когда гувернантка укрывала свою подопечную. Он был человеком уже пожилого возраста и не любил, чтоб его вытягивали ночью из постели, особенно в сырую погоду, так как она плохо действовала на его ревматизм. Поскольку он лечил эту семью с давних пор, то начал с того, что высказал Мелани все, что он думает о ее поведении:

– Можно ли лазать по деревьям ночью и шпионить за людьми! Прекрасное занятие для благовоспитанной девицы! Хотел бы я услышать, что скажет по этому поводу ваша мать?!

– Я уже и так переживаю по этому поводу! – сказала, вздохнув, Мелани. – Будьте милосерднее, доктор! Если я уж сломала себе ногу, то не знаю как можно меня еще сильнее наказать?

– Конечно, конечно! Сейчас посмотрим!

Ее тонкая лодыжка стала вдвое толще и совсем необычного цвета. Старый доктор пощупал ее, затем осмотрел всю ногу, обследовал суставы с чисто английским хладнокровием и, казалось, совершенно не слышал стоны своей жертвы. Затем он выпрямился и отошел, чтобы снять пиджак и подвернуть рукава рубашки:

– Сейчас мы вам все это исправим! Вам больше повезло, чем вы этого заслуживаете. Здесь просто сильный вывих.

– Я… ничего не сломала?

– Связки разорваны, да, но, кости в порядке! Я вам сейчас забинтую ногу, но не может быть и речи, чтобы вставать с постели, до того как я вам разрешу это сделать.

После того как доктор смазал ногу сильно пахучей мазью и туго забинтовал ее, поврежденная лодыжка стала меньше болеть. Но Мелани не могла заснуть, да, впрочем, и не старалась. Эту необычную ночь она хотела до конца провести по-своему, она попросила открыть ставни и окна ее комнаты, чтоб слышать звуки музыки на балу, который сейчас был в самом разгаре.

– Это не расумно! – сказала Фройлейн. – Лютше саснуть, после как фи упал!

– Мне не хочется спать, я предпочитаю послушать музыку. Вы этого не понимаете?

Да нет, Фройлейн могла понять. Будучи достойной дочерью старой сентиментальной Германии, она обожала танцы, особенно вальс, который в ней поднимал волну ностальгии. Ее «приват-доцент» из Хайдельберга впервые пригласил ее, звонко щелкнув каблуками, на вальс «Голубой Дунай» и унес в пьянящем вихре танца.

Удобно устроившись на подушках, на которых красовались флорентийские ирисы, Мелани перебирала в памяти разные фразы, услышанные ею на празднике. Она представляла себе, как Франсис – теперь она его называла только так – возвращается в салон и рассказывает с улыбкой на устах о своем приключении старому другу, миссис Юг-Алле, и другим своим друзьям не такого почтенного возраста, которых оно, вероятно, позабавит. Она представляла себе, как он наклоняется и шепчет на ухо рыжей красавице нечто более конфиденциальное, а затем начинает кружить ее в плавном ритме английского вальса. Затем, когда она увидела, как среди ночи зажглись огни фейерверка, она представила себе их одних на террасе, прижавшимися друг к другу, уединившимися от других приглашенных, чтобы, не шокируя их, Франсису можно было бы крепче обхватить за талию свою партнершу. А может быть, и она прислоняла лицо к тому плечу, прильнув к которому так млела Мелани?..

Ее нервное потрясение было так сильно, когда она представила себе их рядом, что ей показалось, будто бы она увидела их наяву. Сцена с поцелуем, незримым свидетелем которой она была, вновь ожила перед глазами, и Мелани не сразу осознала, почему прослезилась и почему, не представляя себе даже лица незнакомки, она уже ненавидела так сильно женщину, которую Франсис держал в своих объятиях.

На следующее утро, когда Леони, ее горничная, пришла приготовить все для туалета, который осложнялся из-за ночного происшествия, Мелани прежде всего попросила подать ей зеркало:

– Здесь нет такого зеркала, которое я могла бы вам подать, мадемуазель Мелани. Вы могли бы пойти для этого в ванную комнату, но вам незачем волноваться: ваше лицо в полном порядке.

– Я знаю, Леони, но я бы все-таки хотела, чтоб вы мне дали зеркало. Пойдите за ним к моей матери. У нее их с полдюжины.

До сегодняшнего дня Мелани никогда не обращала внимания на свое лицо. Поскольку она любила свежий воздух и спокойное чтение книг в тиши своей комнаты, то довольствовалась тем, что, одевшись и причесавшись, мельком бросала взгляд в одно из зеркал в вестибюле, проходя мимо, и никогда не задерживалась здесь для того, чтобы лучше рассмотреть отдельные черты своего лица. Может быть, потому, что думала, что в нем нет ничего особенного. Ее мать, впрочем, не внушала ей иллюзий по поводу ее внешности:

– Не знаю, – вздыхала она часто, – удастся ли когда-нибудь из тебя сделать что-либо приличное с таким усталым лицом, большими коленками, с походкой убегающей курицы, и особенно с этими веснушками! Просто не знаю, как мы со всем этим справимся.

Наслушавшись таких высказываний в свой адрес, Мелани всегда думала, что у нее каштановые волосы с рыжеватым оттенком, круглая физиономия и «курносый» нос и вообще такое количество недостатков (а со временем их станет еще больше), и продолжала так думать, несмотря на все усилия ее подружки, очень кокетливой и умеющей хорошо использовать побрякушки и прибегать к женским уловкам, Жоанны, уверявшей ее, что не надо отчаиваться, терять веру в природные данные и в искусство других, которые сумеют помочь ей. Но Мелани подозревала в этих высказываниях подружки только проявление милосердия. Очаровательная блондинка Жоанна фон Рельниц, дочь советника в австрийском посольстве, безусловно будет иметь огромный успех в Вене, когда она станет выезжать в свет.

Взяв у Леони принесенное овальное, оправленное в позолоченное серебро зеркальце, Мелани долго смотрелась в него, рассматривая свое веснушчатое лицо, на котором выделялись большие темно-карие глаза, похожие на две фиолетовые сливы и занимавшие большую часть лица. Две очень туго заплетенные косы с голубыми бантами были положены полукругом на голове и делали ее похожей на средневековую статую из дерева. Усталость от бессонной ночи и боль, которую она испытывала, отражались на лице и не делали его красивее. Память, не пощадив Мелани, позволила мысленно представить себе яркую красоту молодой дамы в тюлевом боа, и это воспоминание повергло девушку в отчаяние. Яростно отбросив зеркало, которое Леони поймала на лету, Мелани громко произнесла:

– Я страшная! Страшная!..

Бедная девочка в то время так невыигрышно выглядела, что молодая камеристка, неспособная найти хоть какие-нибудь утешительные слова, вышла из комнаты и побежала за Фройлейн. Но это ничего не дало, так как гувернантка, увидевшая свою воспитанницу в слезах, не нашла ничего лучше, как, заключив ее в объятия, сказать со вздохом:

– Ах, мое сокровище! Не нато отчаиваться так! Хаспоть Пох не всехта распределяет красоту так, как толшен пыл пы! В фашей семье фсю красоту сапрала фаша мать! Фы толшны примириться с этим!

– Примириться? Я не хочу! Я хочу быть красивой, как все другие! Я хочу носить сверкающие боа и кружевные юбки! Я хочу, чтоб за мной ухаживали кавалеры!

– Это пудет! Фи очень молоты! Поферьте мне…

– Пожалуйста, Фройлейн! Оставь меня в покое!.. Я постараюсь заснуть!

– Ната опетать! Фи не сафтракали!

– Тогда принесите мне кофе с молоком и несколько кусочков с маслом и вареньем, но потом я хочу, чтобы меня оставили в покое!.. А! Я забыла! Если господин де Варенн придет справиться о моем здоровье…

– Маркис?

– Ради Бога, Фройлейн, говорите по-немецки! Да, маркиз! Если он придет, скажите ему, что хотите: что у меня температура, что я сплю или что-то другое, но я не хочу его видеть! Вы поняли?

– Да! Я поняла! Спите спокойно!

Но за исключением доктора Го, никто не позвонил у решетчатых ворот виллы «Морган». И Мелани, которая уже была больше женщиной, чем она это себе представляла, совершенно бессознательно обливала подушку слезами, потому что Франсис не думал о ней. К счастью, этот новый приступ отчаяния совершенно опустошил ее, и, выпив большую чашку липового чая, пахнущую еще апельсиновыми цветами, она проспала, как сурок, до утра.

Так как сон обычно умиротворяет умы и ставит все на свои места, Мелани утром почувствовала себя, как римский легионер, способной стоически встретить все превратности судьбы… и особенно возвращение матери, от которого она ничего не ожидала хорошего. Один Господь знал, сколько упреков, высказанных Альбиной Депре-Мартель, урожденной Пошон де ла Крез, посылается на голову ее дочери!

В тот момент, когда она, свежая и восхитительная, в белом платье из фуляра в горох кораллового цвета, в очаровательной шляпке из рисовой соломки, поля которой были несколько приподняты и на них лежала вишневая гроздь, обернутая в белый муслин, появилась после обеда в доме, ее большие небесно-голубые глаза выражали полную безмятежность. Ничто не предвещало ни малейшего облачка, ни малейшей грозы! Напротив, она с улыбкой на устах уселась в шезлонг, стоящий на веранде, где ее дочь переворачивала меланхолично страницы книги, которую перечитывала в десятый раз. Тотчас же воздух веранды смешался с сильным запахом духов. Тех духов, которые, как считала Альбина, наилучшим образом в этот момент подчеркивали ее индивидуальность. Это был «Идеальный букет» Коти из дорогого магазина на площади Вандом, но она слишком много их вылила на себя. Поэтому, когда она наклонилась к дочери, чтобы поцеловать ее, Мелани чихнула. Альбина тотчас же состроила физиономию обеспокоенной матери:

– Ты видишь, ты простудилась! Да и нога болит у тебя! И зачем только ты лазала по деревьям?

– Мне это нравится, но я думаю, что вы этого не сможете понять! А вы когда-нибудь лазали по деревьям?

– Никогда! Я бы побоялась испортить платье. И потом, господи, зачем?.. Хотя ты проявила мастерство! Я думаю, может, ты нарочно это сделала?..

– О чем вы говорите, мама?

– О твоем спасителе! Об этом Франсисе де Варенне, любимчике всего Динара! Но он, кажется, ограничивается лишь визитами к этой старой крашеной американке, нашей соседке.

– Но не только к ней одной! Он мне сказал, что он и вам был представлен. Это, наверное, было в другом доме, так как вы редко посещаете Юг-Алле?

Лицо молодой женщины вспыхнуло, она забыла, что играет роль обеспокоенной матери.

– Он вспомнил об этом? Это очень мило! Это было у леди Элленборо, во время последнего чаепития у нее, и надо сказать, что я была в превосходной форме. Я была в вуалевом лиловом платье с шантильскими кружевами в тон и нарядном капоре. Он мне сказал, что я похожа на букет пармских фиалок, я думаю, может быть, переменить духи? Говорят, у Коти появились новые духи «Пармская герцогиня» с чудесным запахом… Но вернемся к красавцу Франсису. Кстати, он уже приезжал справиться о твоем здоровье?

– Лично, нет. Он присылал своего слугу.

– Своего слугу? Какая развязность по отношению к… твоей семье?

– Мама, вы подумали о себе, но я вас хочу успокоить: я ему сказала, что вы поехали к губернатору Джерси…

– А!.. – сказала с большим облегчением Альбина. – В таком случае не все потеряно…

– Конечно, не потеряно, – промолвила Мелани с долей горечи в голосе, на что ее мать не обратила внимания. – А почему вас так заинтересовал маркиз де Варенн?

– Почему?.. Я… не говори глупостей! Конечно, не потому, что он мне лично интересен. Я говорю о нем так же, как все в городе, поскольку это один из самых интересных мужчин. К тому же он очень много путешествовал, побывал в Африке и долго жил в Египте. Сейчас он приехал из Англии, где присутствовал на коронации короля Эдуарда. Говорят, что они друзья. Говорят также… что он очень нравится женщинам, к несчастью, здесь у него будет большой выбор! – прибавила она недовольно.

– Мне кажется выбор сделан! Альбина широко раскрыла глаза:

– Что ты говоришь? Он тебе признавался в этом? Мне кажется, это довольно легкомысленно?

– Нисколько, с дерева все очень хорошо видно.

– А что ты видела?

– На террасе, пока пел Карузо, я видела, как он обнимал красивую молодую рыжеволосую даму в белом, но я ее не знаю…

– Ты это видела? Ну как она выглядела? Расскажи! Опиши!

– Я вам рассказала все, что знаю, не спрашивайте меня больше! – сказала с раздражением Мелани.

Ей больше не хотелось говорить о Франсисе со своей матерью. Ей вообще ни о чем не хотелось говорить, и чтобы закончить разговор, она сказала:

– Я надеюсь, у вас, мама, была приятная поездка… Мне кажется, у вас выбились пряди волос, вам, наверное, надо причесаться. Правда, всего несколько прядей!

– Рассыпались, да? Ты права, надо посмотреться в зеркало!

И она быстро ушла в своем пышном фуляровом платье и шляпке, украшенной вишневой гроздью, оставив на веранде свою дочь и даже не поинтересовавшись, болит ли у нее нога. Но уже давно Мелани заметила, что Альбина интересовалась только собой…

Глава II

Нет худа без добра…

Тщательно уложив пряди волос и припудрив лицо, Альбина возвратилась обратно, к большому сожалению своей дочери, которое та, однако, не высказывала, и весь остаток дня провела рядом с ней. Цель ее маневра была совершенно ясна пострадавшей: мать хотела присутствовать здесь и быть готовой в любой момент милостиво разыграть свою роль, если ожидаемый маркиз нанесет визит. Чтобы как-то убить время, она принесла с собой роман Леру-Себрона «Иностранка», некоторым образом нашумевший весной. Шумиха была, впрочем, совершенно необходимой, чтобы книга могла вызвать интерес у Альбины Депре-Мартель, урожденной Пошон де ла Крез. Даже первая страница самого интересного романа или самой волнующей поэмы, которые критика обошла бы молчанием или о которых ничего не было сказано в салонах, не была бы ею прочитана. Но об этом романе говорили, и поэтому она его читала.

– Светская женщина должна быть в курсе всего! Такова ее моральная обязанность, – любила она повторять.

Она склонилась над «Иностранкой» в той позе, которая ей казалась в такой же мере грациозной, как и глубокомысленной, однако она лишь склонилась, но не читала. На самом деле она прислушивалась к доносившемуся снаружи шуму. Увы, справиться о здоровье ее дочери приходили многие, в частности, миссис Юг-Алле, но маркиз де Варенн не появлялся, и когда Альбина ушла к себе переодеться, чтобы поехать в Казино, у нее было очень плохое настроение.

На следующий день после обеда, в тот момент, когда она хотела занять свой наблюдательный пост, Полен появился в дверях и спросил, могут ли мадам и мадемуазель принять господина де Варенна, Альбина тотчас же позабыла о своей роли заботливой сиделки.

– Конечно же, пусть войдет! – воскликнула она, придав голосу те модуляции, которые обеспечивали успех Саре Бернар. – Мы его с радостью примем…

Это «мы» было явно лишним, так как едва Франсис – в костюме из светлого тика, шелковом галстуке, с тростью и канотье – вошел в гостиную, она ему позволила сказать слова приветствия своей дочери и справиться о ее здоровье и тут же увлекла его в сад под лицемерным предлогом, что на веранде очень душно. Мелани, оскорбленная и разъяренная, смотрела, как они удалялись, проходя по изумрудному ковру большой лужайки, а затем скрылись за грядками гортензий и гелиотропов. Какое-то время она даже пыталась не упустить их из виду, следя за розовым зонтом матери, но и он исчез. Фройлейн села рядом с ней, собираясь расшивать незабудками и разными готическими эмблемами длинную дорожку для стола из своего приданого и сказала, что Альбина и «маркис» только что вместе уехали на коктейль в Казино, где вечером собирался весь элитарный Динар.

Мелани почувствовала себя обделенной. Ведь Франсис пришел навестить ее! По какому праву Альбина завладела маркизом, не дав им даже перекинуться несколькими словами? Увидев слезы на глазах у своей воспитанницы, добрая Фройлейн отложила свою работу и предложила ей поехать на прогулку в коляске.

Поразмыслив некоторое время над этим предложением, Мелани решила принять его. Зачем сидеть в шезлонге и портить себе кровь? У ее матери была мертвая хватка; схватив добычу, она ее уже не выпускала, а Франсис ей явно нравился. Оставалось только смириться.

– Вы правы, – сказала она после короткой паузы. – Поедем на прогулку!

Они с Фройлейн уселись в коляску, запряженную резвым пони, которым Мелани любила управлять сама, но на этот раз из предосторожности она передала вожжи молодой немке, которая, впрочем, очень хорошо с этим справлялась.

Погода стояла великолепная, а море было того зеленого красивого цвета, который очень любила Мелани. Они объехали мыс Мулине, полюбовались розами, растущими в большом количестве в садах и на террасах, возвышающихся над Динарской бухтой, где стояли на приколе большие белые яхты, похожие на уснувших чаек, и несметное количество лодок с развевающимися парусами разных цветов двигалось в направлении устья реки Ранс. А вдали солнце золотило крепостные стены Сен-Мало и старинные постройки, высокие черепичные крыши которых отливали тусклым сатиновым светом. Мелани любила старинный корсарский городок и поменяла бы с радостью «Морган», английский стиль которой она считала несколько претенциозным, на один из этих красивых домов Сен-Мало, сохранивших изящество прежних времен. Ведь нет ничего более захватывающего, чем прогулка вдоль берега, когда море бурлит и пенится; но до сих пор Мелани совершала прогулки по этому мысу для избранных лишь в хорошую погоду и когда море было спокойно.

– А что если нам завтра поехать обедать в Сен-Мало? – сказала вдруг Мелани. – Я уверена, что, опираясь на палки, смогу подняться к крепостным стенам…

Фройлейн, испугавшись, стала говорить, что мадам, конечно не разрешит. Впрочем, ей и не хотелось спрашивать у Альбины для этого разрешение.

– Я об этом позабочусь, – уверенно заявила Мелани. – Я не вижу, почему такое желание может показаться противоестественным?

Она мысленно уже готовила защитительную речь, которую собиралась держать перед матерью, твердо решив не позволять никому помешать в задуманном развлечении. К тому же, вероятно, Альбине это будет совершенно безразлично…

Придя домой, она застала мать в маленькой гостиной. Та стояла перед круглым столиком и, полуприкрыв глаза, вдыхала аромат роскошного букета роз почти лилового цвета. Она никак не прореагировала на появление дочери. Затем, взяв со стола пакетик, перевязанный лентой, протянула ей его.

– Возьми! Франсис де Варенн посылает тебе это, чтоб помочь скоротать время…

– Что это такое?

– Посмотри. Это очень трудная английская головоломка. Он думает, что это тебя займет на какое-то время…

– Это мило с его стороны, но я предпочла бы, чтобы он подарил мне цветы…

Альбина разразилась громким смехом.

– Цветы? Такой девчонке?.. Ты с ума сошла!

– Я уже не девчонка!

– Тогда перестань так себя вести… И не лазай больше по деревьям! Правда, красивые розы?

– Великолепные.

– Я тоже так считаю. Франсис их прислал мне одновременно с подарком Для тебя.

Мелани почувствовала, как у нее неприятно екнуло сердце. Итак, ее мать называла его уже по имени. Наверное, и она уже была для него Альбиной? У ней появилось неистовое желание вырвать цветы, мать держала их в руках и нюхала с тем выражением, какое бывает у кошки, когда она сидит перед миской со сметаной. К тому же Альбина была хороша, как никогда, в розовом батистовом платье с прошивкой из кружев, в шляпке с воланами, которая наполовину прикрывала ее густые, золотистые, искусно уложенные волосы. Она была в туалете, который больше подходил для молодой девушки, чем для тридцатишестилетней женщины… Но с такой тонкой талией и великолепным цветом лица мадам Депре-Мартель могла позволить себе такую смелость.

Увидев свой облик в зеркале, стоящем на камине, Мелани почувствовала еще больший прилив гнева. Ее платье из белого грубого полотна с матросским воротничком, перетянутое кожаным поясом, делало ее похожей на подушку, перевязанную посередине. Самое малое, что можно было сказать о прическе Мелани, – она ей больше, чем надоела; ее волосы, собранные и стянутые на затылке, были заплетены в толстую косу, которая была уложена вокруг головы и либо заколота черепаховой заколкой, либо удерживалась большим белым бантом. Ее одевали и причесывали так, как будто она была воспитанницей из сиротского дома двенадцати лет от роду. На сей раз чаша переполнилась.

– До каких пор меня будут одевать и причесывать вот так? – спросила она дрожащим от гнева голосом.

– До тех пор, пока ты не начнешь выезжать в свет, моя дорогая. Это совершенно естественно…

– Вы так думаете? Другие девочки моего возраста носят распущенные волосы и красивые туалеты, а я как будто приговорена навечно к коричневой шотландке зимой, а летом к пике или грубому полотну. А, я еще забыла! Все эти годы я носила одно и тоже платье из голубой тафты в те дни, когда мы ходили к дедушке или в оперу. Мне скоро будет шестнадцать!

– Ты уверена?

– Абсолютно, мама! Разве вы не помните, что «дорогой дедушка» собирается дать бал по этому поводу?

– Верно, верно! А ты не думаешь, что его можно было бы отложить на год? Ты еще такой ребенок!

– Это вам хочется так думать, но я считаю, что я выросла.

– Да, да! Дело в том, моя крошка, что для матери, особенно, когда она очень молода, ее дочь всегда останется ребенком, маленьким очаровательным существом, с которой она, как ей кажется, может играть как с куклой. А по правде говоря, с твоими мальчишескими замашками тебе больше подходит простая и практичная одежда. Я себе не представляю, как ты можешь отправиться ловить рыбу в старой лодке с облупившейся краской в платье из тюля, или лазать по деревьям в платье из либертинового сатина. Ты играешь в теннис, плаваешь, ездишь верхом…

– Правда, я забыла еще о своей амазонке. Это, пожалуй, мое единственное элегантное платье!

– Потому что тебе совсем не нужны другие! Пользуйся своим счастливым детством! У тебя еще будет время ходить затянутой в корсет и носить шлейфы, которые подметают пыль и опавшие листья!

В этот момент пришел Полен и сказал, что господин маркиз де Варенн вызывает мадам по телефону, и Альбина устремилась к телефонному аппарату из красного дерева, обитого медью, стоящему на столике с выгнутыми ножками. Но прежде, чем мать взяла трубку, Мелани заявила, почти крикнув:

– Завтра я желаю поехать обедать в Сен-Мало с Фройлейн.

Но Альбина уже не слушала ее. И машинально ответила:

– Да, да! Прекрасная мысль… Алло!.. Дорогой друг, вы слишком нас балуете! Да, да!.. они восхитительны! Да? Вы так думаете?.. Я только что возвратилась домой! Было бы неразумно… Да, конечно! Это очень убедительно! Послушайте, мы сегодня вечером поговорим об этом во время ужина у Каркарадека…

Грудной смех, который за этим последовал, больно резанул по нервам Мелани, как будто ей содрали кожу. Она повернулась к Фройлейн, застывшей, словно безмолвная статуя.

– Помогите мне выйти, пожалуйста, Фройлейн! Я думаю, что достаточно наслушалась сегодня…

– Фи сапил фаш пакет? – Нет, возьмите его себе, если хотите! Мне он не нужен…

– Фи меня утифляет!

Но тем не менее Фройлейн решительно взяла коробку, перевязанную красной лентой, и сунула ее подмышку. Затем подала Мелани руку и помогла дойти до лестницы, где девочку уже ожидал слуга, который должен был ее поднять в ее комнату. Там она пообедала со своей гувернанткой, как это делала с тех пор, как произошел несчастный случай. Было еще рано, когда они кончили есть, и, так как еще светило солнце, Мелани совершенно не устраивала перспектива оказаться так рано в постели. Фройлейн развязала ленту, открыла коробочку и начала перебирать сотни мелко нарезанных деревянных пластиночек, затем взглянула на свою воспитанницу, которая рассеянно смотрела в сад. Колеса коляски, в которой Альбина поехала на очередной праздник, уже давным-давно перестали скрипеть по гравию аллеи.

– Хотите попробофать? Это ошинь забафно! – негромко сказала немка.

Мелани повернула голову и увидела улыбающуюся гувернантку. Казалось, гувернантка только что сбросила с себя доспехи Валькирии и предстала в своем настоящем облике: облике молодой, проницательной, все понимающей женщины, умеющей понимать больше, чем нужно было увидеть… Мелани ей тоже улыбнулась:

– Почему нет? – сказала она.

Она вдруг заинтересовалась головоломкой, состоящей из мелких деревянных кусочков, из которых надо было сложить английскую гравюру, называвшуюся «Свидание на охоте», но было уже поздно, и Фройлейн решила, что пора ложиться спать. Завтра можно будет продолжить игру, а сегодня они прекрасно провели время, и Мелани с легким сердцем отправилась в постель и заснула сном невинного ребенка, как она всегда раньше спала до того, как ей пришла в голову злополучная мысль залезть на высокий кедр, чтобы посмотреть, что происходит на соседней вилле.

Обычно, когда она просыпалась утром, в доме было спокойно и тихо. Ее мать ложилась спать поздно и не выносила ни малейшего шума. В доме всем предписывалось ходить на цыпочках и в башмаках на фетровой или каучуковой подошве. А в то утро Мелани была разбужена какой-то суматохой, которая ее вернула в реальность яркого солнечного утра. На лестнице что-то происходило, как будто собирались переезжать. Мелани сбросила одеяло, осторожно спустила ноги на пол, собираясь пойти узнать, что там происходит. Ей показалось, что нога болит меньше, и лодыжка почти пришла в норму. Возможно, помогли компрессы из морской воды, которые ей делал доктор Го… Она уже протянула руку за палками, которые стояли у изголовья, как открылась дверь и появилась ее мать в белом муслиновом платье и большой соломенной шляпе с вуалеткой. Она подбежала к дочери:

– А! Ты проснулась! Я рада, мне было бы досадно уехать, не попрощавшись с тобой.

Мелани хотелось возразить, что шум мог только помешать ее сну, но она лишь спросила с видимым спокойствием:

– Вы опять уезжаете? Вы ведь только что вернулись!

– Поездка на остров Джерси скорее прогулка, чем путешествие. На этот раз мы собираемся с Бошанами совершить небольшой круиз. Там будут эти очаровательные американские миллиардеры. Все мы отправимся на яхте лорда Кларендона, чтоб присутствовать на балу в Биаррице, который будет дан в отеле «Пале» с благотворительной целью для этих несчастных с острова Мартиника, пострадавших в мае от извержения вулкана.

– Как эта благотворительность, мама, может быть для вас весельем! Ведь нет больше города Сен-Пьер! Вы думаете, что можно что-нибудь сделать с помощью бала?

– Благотворительный бал приносит деньги, – воскликнула с возмущением Альбина. – Возможно, мы соберем их достаточно много, во всяком случае, все будет замечательно, даже один этот круиз доставит большое удовольствие.

– Буду рада, но сейчас сентябрь, и море часто штормит. Океан не всегда приветлив.

– Ну что тебе ответить? Не накликай несчастье! Я сожалею, что пришла к тебе. Ты так умеешь испортить всякое удовольствие!

– Извините! Вы сказали, что уезжаете все. Вас много?

– Около двадцати человек, думаю. Я не могу сказать тебе точно, сколько человек. Всем заправлять там будет очаровательный Андре де Фукьер. Он не едет с нами, увы, а отправится туда на своем автомобиле.

Вспомнив вдруг о вчерашнем телефонном разговоре, Мелани не могла удержаться, чтобы не задать следующий вопрос:

– Конечно, господин де Варенн тоже поедет с вами?

Можно было увидеть даже сквозь белую вуаль, покрывавшую шляпку и все лицо Альбины, что она немного покраснела. Ей долго не удавалось натянуть перчатки:

– Конечно! – сказала она несколько нервно. – Теперь все считают, что без него праздник не праздник… Ну, мне пора! Я отдала все нужные распоряжения по дому, тебе не о чем беспокоиться. Впрочем, уже сейчас начнут все укладывать, так как сразу после моего возвращения мы уедем в Париж!

Она наклонилась, чтобы быстро поцеловать дочь в лоб, и Мелани заметила, что мать поменяла духи. Наверное, это была «Пармская герцогиня», о которой она тогда говорила.

– До скорого! Лечись и будь очень осторожна…

– А чего мне бояться?

– Не знаю! Хочу сказать, чтоб ты не делала больше глупостей!.. Что-то ты сегодня очень надутая. Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

– Хорошего путешествия, мама! Желаю вам хорошо развлечься.

Альбина скрылась, как белое облачко, но на самом деле она уже давно в мыслях своих была очень далеко и, конечно, сожалела, что зашла к дочери в комнату. Мелани почувствовала, как у нее горло сжимается от обиды: но не будет же она плакать, как маленький ребенок? Во всяком случае, ей было обидно не потому, что ее бросали. Мадам Депре-Мартель не была самой заботливой матерью. Она обращалась с дочерью любезно, но с каким-то безразличием, от которого Мелани не страдала, когда отец был жив, но теперь такое отношение ее больно ранило.

Как все дети из высшего общества, она из рук кормилицы попала в безразличные руки няни-шотландки, всегда одетой в серое или коричневое клетчатое платье с высоким закрытым воротом. Мелани не видела от нее никакой нежности, но ей была обязана тем, что имела крепкое здоровье, благодаря хорошей физической закалке и холодным водным процедурам.

Странно, но этой почти спартанской муштре мисс Мак-Дональд положил конец «дорогой дедушка», заявив однажды, что хотел бы, чтобы его внучку воспитывали, как особу женского пола, а не как шотландца. Шотландка исчезла, и ее заменила – Мелани тогда было двенадцать лет – Фройлейн, которая была более романтичной, но вряд ли менее строгой. Она научила Мелани немецкому языку, познакомила ее с Гете, Бетховеном, Бахом, Рихардом Вагнером. Если девочка получала хорошие отметки, Фройлейн водила ее на концерт к господину Колонну. Как высшую награду она получала Оперу или Комеди-Франсез, и так продолжалось до скандала, случившегося во время «Сипора». И Опера была исключена из ее программы. Мелани нисколько не была этим огорчена: она предпочитала ходить на утренние представления в классический театр Комеди-Франсез, где шли пьесы такого забавного Мольера и где контролерши с прическами, украшенными лентами, продавали в антрактах маленькие эскимо, которые таяли во рту и так же нравились Фройлейн, как и Мелани.

До появления головоломки эскимо были единственной ниточкой, связывавшей Мелани и ее гувернантку, и только сейчас свершилось маленькое чудо, сделавшее их сообщницами. Мелани сегодня утром не расплакалась, потому что Фройлейн зашла к ней сразу после отъезда матери и весело объявила, что погода сегодня великолепная и, наверное, будет очень приятно поехать обедать в Сен-Мало. Приход гувернантки отвлек Мелани от грустных мыслей, она посмотрела на Фройлейн с удивлением и подумала, откуда взялась эта ее внезапная веселость, не из-за того ли, что уехала Альбина. Неужели ее отъезд принес всем такое облегчение? Мелани никогда не видела Фройлейн такой радостно возбужденной.

– Как это мило с вашей стороны, – сказала Мелани ей по-немецки, потому что знала, как этой добровольной изгнаннице было приятно поговорить на родном языке. – Вы на меня не рассердитесь, если я вам скажу, что у меня прошло желание ехать в Сен-Мало? Да и в доме сегодня такая чехарда из-за подготовки к отъезду. А еще я со своей ногой вам доставлю, наверное, столько хлопот, что вы не получите никакого удовольствия от поездки.

– Мы можем взять слугу, чтобы вас перенести, где надо.

– «Только этой «хлопотни» нам еще не хватало!» – сказала бы Роза. И по-настоящему мы не будем свободны. Лучше остаться дома. Мы могли бы пообедать в саду, а потом повозиться с головоломкой.

– Слава Богу! – сказала, облегченно вздохнув и рассмеявшись, Фройлейн. – Вы стали благоразумны! Мне кажется, что вы изменились и стали по-настоящему взрослой!

– Это моя самая заветная мечта, – вздохнула Мелани. – Однако я не уверена, что моя мать разрешит мне ею стать.

– В один прекрасный день ей придется смириться с этим…

– Вы так думаете? Пожалуйста, попросите Полена подняться к нам!

Мажордом появился через несколько минут в своей утренней ливрее: жилете в черную и желтую полоску и черных брюках. Он держался очень прямо и напускал на себя обиженное выражение всякий раз, когда ему приходилось контактировать с Фройлейн, которой он не мог простить французского поражения в 1870 году и особенно церемонию провозглашения германской империи в галерее Зеркал Версальского дворца. Для этого воина, сражавшегося в Седане, каждый, кто был рожден по ту сторону Рейна, был лишь приспешником Бисмарка, даже несмотря на то, что уже прошло четыре года, как Железный канцлер вознесся к богу Вотану и попал в его воинственную Валгаллу. Мелани, зная это, не упустила случая послать именно Фройлейн попросить мажордома прийти сюда. Поджав губы, он спросил:– Что желает мадемуазель Мелани?

– Хочу узнать, что здесь происходит. Мать мне сказала, что дала указания уложить все вещи и подготовить дом к зиме, чтобы, когда она вернется, не теряя времени уехать в Париж…

– Это действительно так.

– То есть вы отдадите сейчас приказ заняться подготовкой дома к зиме, наденете чехлы на мебель и упакуете люстры? А я должна буду жить здесь, ограничившись своей комнатой и скучными прогулками по саду… даже в дождливую погоду?

– Я оставлю для мадемуазель веранду. Плетеная мебель, стоящая на ней, не нуждается в таком уходе, как другая…

– Ну и весело же будет! – раздался громогласный женский голос. – Если мадам будет отсутствовать две недели, бедный ребенок умрет от скуки!

Роза, кухарка, шалью которой укутывалась Мелани во время своей ночной эскапады, величаво вошла с корзиной в руке, подошла к Мелани и, подняв корзину к самому ее носу, показала великолепного омара.

– Посмотрите, моя душенька! Дядюшка Глоаген только что его принес специально для вас!

– Для меня?

– Да! Он видел, как мадам уехала с чемоданами, вскочил в свою двуколку и отправился за омарами, чтобы вас угостить хорошим обедом. Как вам его приготовить?

– Под майонезом, но чтоб он не был очень холодным, – решила Мелани, глаза которой заблестели, так как она любила поесть. – Спасибо, Роза, и если вы вновь увидите дядюшку Глоагена, передайте ему, что я была бы рада, если бы он меня навестил!

Но было предписано свыше, что у Полена будут сложности с чехлами, а Мелани будет есть своего омара в компании не только одной Фройлейн. Обе девушки читали под стук «сборов к отъезду», как вдруг около двенадцати прибежал очень взволнованный молодой Конан – сын садовника и изготовитель, если понадобится, тайных ключей и, не соблюдая никаких форм вежливости, выпалил одним духом:

– «Аскья»! Она в бухте!

– Яхта моего деда? Ты бредишь, Конан?

– Я, может быть, не так разбираюсь во всем, как вы, но что касается кораблей, я никогда не ошибаюсь! А потом, его яхту с черным корпусом и красными парусами я не спутаю ни с какой другой ни в туман, ни в безлунную ночь! Говорю вам, это она!

Мелани и Фройлейн, ошеломленные, посмотрели друг на друга. В это время года «дорогой дедушка» плавал еще где-то у берегов Исландии или занимался каботажем в норвежских фиордах: он никогда не возвращался в Париж раньше октября.

– Помогите мне оба дойти до террасы гостиной! – потребовала Мелани. – Мне нужно все это видеть своими глазами!

Она летела, как по воздуху, поддерживаемая с двух сторон, и вскоре оказалась около каменной балюстрады, облокотившись на которую смогла удостовериться, что Конану не померещилось. Ни у одного судна не было такого заостренного носа, ни парусов неправильной квадратной формы красного цвета, которые матросы заканчивали убирать. Будучи страстным любителем морских просторов, Тимоти Депре-Мартель – «дорогой дедушка» – построил его восемь лет назад в Америке, на судостроительной верфи в штате Мэн. Это было сразу после смерти «дорогой мамочки», и с тех пор, если он не сидел за рабочим столом или не был на бирже, то стоял за штурвалом «Аскьи». На паруснике было тринадцать человек экипажа, он был четырнадцатым, и никогдани один член его семьи не был приглашен на ее борт. Шхуна была его страстью, в какой-то степени его партнершей в танце, и он не хотел ее делить ни с кем. Когда он отправлялся в плавание или возвращался в Сен-Серван, он никогда не доходил на ней до виллы «Морган», хотя она была почти пустой в это время, а останавливался в «Отель де Франс», к которому привык и где был завсегдатаем. Мелани это знала и подумала, что, в сущности, Конан был неправ, если думал, что принес сенсационную новость, ибо «дорогой дедушка» не появится сегодня здесь.

Тем не менее спустя десять минут он уже был здесь, посреди салона, сидел, широко расставив ноги, в своей суконной кепке с козырьком из непромокаемой ткани, закрывавшей его наполовину седые волосы, засунув руки в карманы, бросая на всех и вся грозные взгляды:

– Что это за разгром? Вы уже закрываете дом для зимы? Еще однако не пятнадцатое сентября!

– Да, это так, – елейным голосом сказал Полен, – но тем не менее таков был приказ мадам.

– Она уже уехала в Париж? Невероятно!

– Я здесь, «дорогой дедушка»! – сказала Мелани, которую по-прежнему поддерживали Фройлейн и Конан. Депре-Мартель на какое-то мгновение застыл, разглядывая эту «упряжку», как будто не верил своим глазам. Острым взглядом он выхватил перевязанную ногу внучки.

– Несчастный случай?

– Вывих, это не очень серьезно, но неприятно. Доктор сказал, что я смогу по-настоящему ходить только через несколько дней.

– А как это с тобой произошло? Кстати, где твоя мать?

Полен посчитал нужным вмешаться, думая, что, конечно, сумеет представить новость дипломатичнее, чем «дикарка», как называли Мелани, когда этого не слышала Роза.

– Если бы господин приехал на два часа раньше, он бы встретил мадам. Она только что уехала…

– Оставив здесь свою дочь одну? Неважно, что она уехала два часа или три дня назад, это одно и то же. А вам я советую заниматься своими делами: вопрос я задал своей внучке.

Показалось, что Полен сжался, как рак-отшельник в своей раковине, и это рассмешило Мелани:

– Я не одна, дедушка, Фройлейн со мной…

– Как бы ни было велико ее усердие, она не твоя мать, а я хочу знать, где моя невестка?

– Где-нибудь далеко в море около скалы Сен-Каст, я думаю. Она отправилась в Биарриц со своими друзьями…

– Она все еще плавает? Это превращается в манию. С кем?

Ворчливый тон не предвещал ничего хорошего. Мелани он нисколько не удивил. Для нее прибытие «дорогого дедушки» в тот момент, когда она чувствовала себя Брунгильдой, Валькирией, дочерью ветра, покинутой Зигфридом ради принцессы, которая была хуже Кримгильды, было еще одним огорчением.

– Она мне сказала, что едет на яхте лорда Кларендона танцевать в Биаррице на балу. Все деньги, собранные на нем, пойдут бедным людям острова Мартиника.

– Бал в пользу пострадавших от вулкана Пеле? Это не выдерживает никакой критики! Три месяца тому назад власти города Биарриц и маркиз Арканг организовали большой праздник с такой благотворительной целью. Итак, я повторяю: с кем она уехала? С Перси Суинборном?

– Я не думаю. С тем, с кем она была несколько дней назад на приеме у губернатора острова Джерси, устроенном по поводу коронации. А поехал ли туда сир Перси, я не знаю. Мать мне сказала, что там будет около двадцати человек… Не спрашивайте меня больше ни о чем, дедушка! Меня не посвящают в тайны…

– Да, конечно. Надо все выяснить. Вы, Полен, не смотрите на меня перепуганными глазами, а пойдите проследите, чтоб мне приготовили комнату, и зайдите на кухню узнать, можно ли мне поесть.

– Конечно, можно, «дорогой дедушка», – сказала Мелани, собираясь рассказать ему об омаре, но старик прервал ее.

– Называй меня просто дедушка…

– Я бы хотела, но… мне всегда говорили…

– Забудь то, что тебе говорили! Я пойду к Розе на кухню: в ее мизинце больше ума, чем в голове у всех этих людей в доме. Итак, мажордом, чтоб не было никаких чехлов ни в салоне, ни в столовой. Пока, детка!

И он исчез, как ураган, оставив Мелани обескураженной, заставив все пережить еще раз. Неужели мать ей солгала, в таком случае, куда она поехала с этим обольстительным маркизом? Еще одним сюрпризом для нее были те отношения, которые существовали между дедом и кухаркой: казалось, он знал ее очень близко… Этим размышлениям положила конец Фройлейн, сказав спокойным голосом:

– Прихотите прихотовиться к опету, нато фымыть руки!

Мелани на нее испуганно посмотрела:

– Я вас прошу, когда мы одни, будем говорить по-немецки! Иначе я не воспринимаю всерьез то, что вы говорите по-французски.

– Вам хочется мои слова воспринимать всерьез. Со вчерашнего дня, конечно…

Полчаса спустя Мелани, дед и гувернантка сидели за столом на террасе под зонтиком от солнца и пировали. Кроме великолепного розового омара были еще вареные теплые креветки и морские мидии, здесь же лежал темный хлеб, нарезанный толстыми кусками, обильно смазанными соленым маслом, – все то, чего никогда не было на столе Альбины, очень боявшейся располнеть. Затем принесли жареные бараньи отбивные с тушеной картошкой, сыры и блины с конфитюром, что особенно порадовало Мелани. Она ела с наслаждением, не замечая, что дед, поглощавший еду с большим аппетитом, теперь умиротворенно курил сигарету, которую только что зажег, предварительно спросив у Фройлейн, не помешает ли ей дым.

– Ты мне еще не рассказала, как ты вывихнула ногу.

– Я упала с дерева…

– А что ты делала на дереве в твои годы?

– В мои годы? Мама считает, что я еще маленькая девочка. Хотите знать, что я там делала? Я смотрела, как проходил праздник на вилле у нашей соседки, миссис Юг-Алле… Я люблю смотреть, как другие развлекаются…

– В следующем году ты тоже будешь присутствовать на таких праздниках, поскольку в октябре ты совершишь свой выезд в свет.

Она смутилась от взгляда его серых глаз и стала рассеянно собирать ложкой остатки малинового желе.

– Ну, а что еще? – настаивал дед.

– Мама, должно быть, с вами об этом поговорит. Она хочет отложить это на год…

– А зачем?

– Потому что я еще не похожа на девушку… Я худа, у меня большие колени… веснушки…

– Да?

Дед пристально следил за ней из-под густых бровей, и в его серых глазах сверкал злой огонек. И вдруг они остановились на гувернантке.

– Скажите, Фройлейн, – сказал он по-немецки, это вы выбрали прическу для Мелани?

– О, нет, месье! Это мадам Депре-Мартель. Она говорит, и в этом есть резон, что девочка должна быть причесана практично. Вы знаете, она очень подвижна.

– В самом деле? Как мне помнится, моя внучка всегда была в голубом. Как бы не менялся ее рост, когда она приходила ко мне, на наши редкие семейные праздники, на ней всегда было одно и то же платье, та же прическа, и ее неизменно украшал все тот же голубой бант. Правда, это платье с матросским воротником мне не известно.

– Но не для меня, – вздохнула Мелани. – Я летом ношу платья только из пике или полотна.

– А зимой?

– Из легкой или домотканной шотландки коричневого цвета. Голубые платья надеваются в гости к вам, дедушка… и в Оперу. По крайней мере, когда я туда ходила…

– А ты разве туда не ходишь? Почему? Тебе там скучно?

– Да, немножко, но в основном…

И она воскресила в памяти эпизод с воинственным бургундом, который завершился пощечинами Альбины. Она все это делала совершенно естественно, желая высказаться, рассказать о себе, не думая о том, что может деда рассердить, но, к ее большому удивлению, дед расхохотался, Мелани была этим почти шокирована. Она никогда не слышала, чтобы он смеялся. Или, по крайней мере, не помнила. Если это было, то, конечно, до смерти «дорогой мамочки».

– Вы никогда не были в Опере? – спросила она робко.

– Я? Никогда. Господь меня храни! Мое поведение могло бы быть похожим на твое…

Вдруг он поднялся и раздавил в малахитовой пепельнице остатки сигары.

– Итак, раз уж тебя одевают, как матроса, воспользуемся этим. Чем здесь скучать, хочешь совершить прогулку на моей лодке? Я тебе покажу побережье английского Корнуолла. Я надеюсь, Фройлейн, что вы не страдаете морской болезнью, ибо не может быть и речи, чтобы вы могли оставить свою воспитанницу.

Если она что-то и ответила, то этого никто не услышал. У Мелани засияли глаза от радости, и она посмотрела на деда, как на бога, которому вдруг пришла бы в голову мысль посетить Динар.

– Уйти в море с вами? О, дедушка!..

От радости она не находила слов. Она забыла о своей больной ноге, все свои огорчения и совершенно загадочный отъезд матери и историю с балом, которая была похожа на ложь. Правда заключалась лишь в том, что Альбина сейчас путешествовала в компании многих людей и Франсиса… или только одного Франсиса?

Так как эту загадку она отгадать не могла, она предпочла выбросить ее из головы. Впрочем, сейчас дом пришел в движение: Тимоти Депре-Мартель, стоя посреди салона, отдавал приказы зычным голосом, как будто он был на капитанском мостике своей шхуны. Весь разнообразный обслуживающий персонал узнал, что завтра утром можно будет продолжать подготовку к отъезду в Париж, а Фройлейн было приказано подготовить свой багаж и багаж воспитанницы к утреннему приливу. Особые приказания были предназначены для мажордома.

– Когда вы закончите все приготовления к зиме, передайте ключи сторожу, возвращайтесь в Париж заниматься своими делами в доме на улице Сен-Доминик и приведите там все в порядок.

– Мы должны дожидаться возвращения мадам! – сказал явно недовольный Полен.

– Зачем? – резко сказал дед. – Она вам приказала быть готовыми к отъезду? Итак, это будет сделано. Сторож ей скажет, как обстоят дела, и она проведет ночь в отеле «Руайяль», вот и все. Вопросов нет?

– А если месье не сможет привезти мадемуазель Мелани?

– Вы о чем? Что же я ее оставлю на пустынном острове или заставлю возвращаться вплавь? Я ее привезу в Париж сам. А теперь за работу: мы должны рано лечь спать.

Благосклонно дед обращался только с Розой. Депре-Мартель знал ее очень давно, так как прежде чем перейти служить в дом его сына, она служила в течение пятнадцати лет в доме деда. Ее прежний хозяин дал ей указания, что приготовить на ужин, а также попросил корзину с продуктами, которую он возьмет с собой. Розу явно радовало похищение Мелани.

– Малышка выздоровеет намного скорее, – заявила она. – Кормите ее хорошо, месье Тимоти! Если бы меня здесь не было, у нее была бы только кожа да кости. Мадам так старается «сохранить линию», по ее собственному выражению! И я от вас не скрою, что, если бы время от времени не было торжественных обедов и ужинов, я бы отказалась от места после смерти бедного месье Франсуа.

– Будьте спокойны, Роза. Я ее буду кормить. Вы не печальтесь: когда мадемуазель Мелани выйдет замуж, а это не за горами, я думаю, вы поедете с ней. Это вам подходит?

– При условии, что вы ей найдете мужа, любящего поесть…

Что дед имел в виду, когда сказал, что «это не за горами»? Мелани уже начала подниматься по лестнице, опираясь на руку Фройлейн, но чуть было не повернула обратно, чтоб спросить у деда, что это означало. Но страх, который он ей внушал, еще полностью не испарился, и она не осмеливалась ему задавать вопросы. Она отложила свой вопрос на «потом» и полностью отдалась радости ожидания этого столь неожиданного путешествия.

Когда солнце, едва скользя своими лучами по водной глади, опалило крепостные стены Сен-Мало, Мелани и Фройлейн, сидя на палубе «Аскьи», смотрели, как моряки собирались отчаливать. Ветер надувал красные паруса, а дед стоял рядом с обеими женщинами и глядел на бескрайние дали, предоставив все заботы, связанные с отплытием, капитану Ле Моалю.

Стояла чудная погода. На голубом небе не было ни облачка, и белые виллы, окруженные садами, так четко выделялись на этом бархатном фоне, как будто были нарисованы пером.

– Я думаю, – сказал дед, – что будет дуть сильный бриз. Ты довольна?

Сияющее от счастья лицо Мелани и ее радостно блестевшие глаза были ему лучшим ответом. Она лишь энергично кивнула головой, на которую была надета матросская шляпа, обрамлявшая ее личико, и спросила:

– Куда мы направляемся?

– Если ты хорошо учила географию, тебе будет ясно. Мы взяли курс на Плимут. Оттуда мы пройдем вдоль всего Корнуоллского побережья, а затем войдем в воды Атлантического океана и дойдем до Тинтагеля. Я тебе покажу этот замок, овеянный легендами, которые сильно будоражили мое юношеское воображение. Затем мы повернем обратно и возвратимся. Если у нас будет время, я тебе покажу Ирландию, но сезон на исходе, и мы можем себе позволить лишь небольшое путешествие. – Для меня это большое удовольствие. Я никогда нигде не была, кроме Динара, да и то на поезде.

– Ладно, – сказал с радостью в голосе дед, – если ты хорошо перенесешь море, я тебя возьму с собой и в другие плавания. На следующий год мы сможем поехать в Соединенные Штаты и Канаду, если ты захочешь.

Если бы не болела нога, Мелани стала бы танцевать от радости и от облегчения. Если дед говорил о путешествии с ней в Америку в следующем году, значит, он не собирался выдавать ее замуж так рано, как сказал об этом Розе. И она с успокоенным сердцем посмотрела на Динарскую бухту, которая стала исчезать за шелковой гладью вод.

Уже собирались обогнуть мыс Мулине, как вдруг появилась величественная белая яхта с английским флагом и с водруженным белым брейд-вымпелом с красным крестом Святого Андрея, над которым сияла золотая корона. Мелани знала этот вымпел английского клуба, самого закрытого и шикарного клуба в мире. Очень мало было английских прогулочных судов, которые могли иметь этот вымпел. Дед схватил свой бинокль и стал пристально рассматривать яхту, которая собиралась войти в порт…

– Черт возьми! – выругался он, покраснев весь от злости и еле сдерживаясь. А затем, резко повернувшись к Мелани, спросил: – С кем твоя мать, ты сказала, уехала?

– Да с лордом Кларендоном и другими…

– С кем это, с другими?

– Откуда я знаю, дедушка? Я никого не знаю…

– Ты уверена, что никого не знаешь? Ни одного человека?

– Только одного… и то с недавних пор.

– Кто это?

– Маркиз де Варенн. Тот, кого я чуть не убила, когда упала с дерева. Почему вы спрашиваете?

– Потому что это яхта лорда Кларендона. Невероятно, чтобы твоя мать находилась на ее борту! Подожди, я сейчас узнаю!

Взяв огромный громкоговоритель, он окликнул английское судно, когда оно оказалось на самом близком расстоянии, и спросил, пользуясь самыми куртуазными выражениями, шла ли эта яхта из Англии, и если да, то не встречала ли она на своем пути корабль с названием «Сирена», что было его чистейшим вымыслом. В ответ англичанин приветствовал французского яхтсмена и ответил, что идет из Дьеппа и не встречал названного судна.

Положив громкоговоритель, дед направился к рулевому, возможно, для того чтобы успокоиться и избежать расспросов Мелани. Девочка никогда не видела у него такого багрового лица и такого ужасного выражения; она не осмелилась подойти к нему, и радость от путешествия была омрачена, ей снова показалось, что почва поплыла у нее под ногами. Ее мать не поехала на яхте лорда Кларендона с другими приглашенными, куда же она отправилась с таким количеством багажа? И с Франсисом? И почему она солгала? Да потому, что это было просто: Мелани знала не всех, а имя Кларендона она упомянула потому, что его яхта недавно стояла на приколе в бухте. Впрочем, она могла назвать любое другое, первое, которое ей пришло бы в голову.

– Вам холодно? – с беспокойством спросила Фройлейн, увидев, что ее воспитанница вздрогнула.

– Нет, благодарю вас. Надо пользоваться такой хорошей погодой… да и море такое красивое!

Шхуна, выйдя в этот момент из устья Ранса, шла в направлении острова Гернезея. Под узким форштевнем яхты море слегка расходилось, под напором ветра начинали скрипеть, как большие арфы, веревки винтов. Мелани жадно вдыхала воздух и радовалась тому, что бриз хлестал ее по щекам, давая возможность встряхнуться. На мгновение она закрыла глаза, чтоб лучше вдохнуть соленый морской воздух… Вдруг чей-то стон заставил ее их открыть, и она увидела, что бедная Фройлейн позеленела.

– Господи! – вскрикнула Мелани, – вы нездоровы?

– Я… я не ошен карашо сепя шуфстфую… – простонала несчастная, поднося платок ко рту, а затем устремилась к релингам и, склонив голову, отдала съеденный завтрак в дань Нептуну. Подбежавший матрос подхватил покачивающуюся женщину и проводил ее до каюты.

– Хоть ты не разболейся! – сказал Мелани дед, окинув ее взглядом, полным недоверия.

– Я никогда не страдала морской болезнью, когда уходила в море ловить рыбу с дядюшкой Глоагеном. С какой стати мне разболеться здесь, когда я с вами?

Он удовлетворенно кивнул головой.

– Прекрасно! – промолвил он и своей большой рукой обнял хрупкие плечики внучки. И они долго стояли вместе, наблюдая за игрой зеленых волн, на которые несущаяся яхта надевала корону из белой пены, объединенные тяжелой дланью деда. Теплоту ее она чувствовала сквозь шерстяную ткань куртки и ей передавалось доверие и спокойствие, которых она никогда не знала раньше. Через некоторое время, осмелев, она его спросила.

– Вы очень сердитесь на маму?

– Она сумасшедшая! – громко сказал он, но тут же, понизив голос, как будто этот взрыв погасил его ярость, добавил: – Правда, это я знал давно.

– Где же она может быть?

– Мы об этом очень скоро узнаем! Послушай, детка, мы с тобой совершаем прекрасное путешествие, по крайней мере, я надеюсь, что это так! И если ты согласна, давай условимся не говорить о твоей матери до тех пор, пока мы не будем иметь честь встретиться с ней в Париже. Кроме того, ты еще слишком молода, чтоб вмешиваться в дела взрослых, и ты должна уважать свою мать, даже если ты не всегда можешь понять ее поведение. Понятно?

– Да, дедушка, но я думаю, что…

– Но что?

– Ничего… это неважно…

Рука деда крепче сжала ее плечо, а голос стал более твердым:

– Мелани, если ты хочешь, чтобы мы были друзьями в будущем, ты должна мне доверять. Я могу догадаться, о чем ты думаешь. Ты была бы счастливее, если бы твоя мать не была бы вместе с этим Варенном. Или объясни мне, почему ты краснеешь, когда произносят его имя? Он так обольстителен?

Мелани кивнула:

– Он был очень мил со мной, и я предпочла бы, чтобы мы были друзьями. Но это неважно, – сказала она, подняв голову и улыбнувшись деду. – Вы правы, дедушка, не стоит портить наше путешествие всякими пустяками. Будем лишь говорить о том, что увидим вместе…

С сиплым криком над ними пронеслась чайка, возвращаясь к побережью, где дома начинали сливаться с густой зеленью, покрывавшей весь Изумрудный берег. Солнце припекало. Резким движением Мелани сняла свою шляпу, затем расстегнула приколку, которая держала косу на самой макушке, и распустила волосы, чтобы ветер, надувавший большие красные паруса, смог бы играть ими. Она смеялась, радуясь, что ветер подхватывал длинные пряди ее волос. Стоя чуть поодаль, дед смотрел на нее с выражением, которое выдавало его еще более глубокое чувство, чувство, которое Мелани была бы неспособна передать, даже если бы и поняла. Она полностью отдалась этому новому удовольствию: ей казалось, что, освободив волосы, она рвала с прошлым, в котором было много принуждения и которое она могла на время забыть. По крайней мере, до тех пор, пока Фройлейн будет в тисках морской болезни…

Глава III

Дед

Казалось, произошло чудо, но на следующий день нога Мелани стала опять почти такой же гибкой, какой была раньше, и она смогла без ограничений наслаждаться неожиданным круизом.

Сделали короткую остановку в Плимуте, чтобы поесть крабов в Барбикане, где в закопченной таверне пили превосходный ром и восхитительный чай с пудингом из желтого крема.

Ночь пришлось провести на суше, чтобы поместить все еще больную Фройлейн в прелестную гостиницу, в которой любезная хозяйка поклялась заботиться о ней, пока ее не заберут на обратном пути. К большому удивлению Мелани, эта миссис Полдхью была старым другом дедушки и называла его просто дорогой Тимоти.

– Мне казалось, вы говорили, что у вас нет друзей? – сказала Мелани.

Он улыбнулся, а затем, посерьезнев, ответил:

– Ни в Париже, ни в том мире, в котором я живу, у меня их нет, детка! Финансовый мир – это те же джунгли, в которые можно войти только хорошо вооруженным, но ты будешь удивлена числом дружеских связей, которые я приобрел в маленьких портах, как этот, или в чужих землях. У меня есть друзья и в Англии, это еще друзья моей молодости. Я не хочу от тебя скрывать, что возлагаю большие надежды на нового короля Эдуарда Седьмого, с которым знаком уже очень давно, и знаю, что он хотел бы, чтобы его страна и Франция забыли бы войны, которые вели веками, и объединились в союз, в котором делят и плохое, и хорошее.

Посетив маленький музей, который деду казался интересным, потому что в нем было собрано лишь то, что имело отношение к контрабанде, морскому разбою, и сувениры бывших морских разбойников, Мелани с дедом вернулись в этот красивый дом, пахнущий свеженавощенными полами и теплыми булочками, и провели в нем очаровательный вечер, а ночью хорошо выспались. Но утром после такого успокоения пришлось выдержать баталию, чтобы добиться от Фройлейн, которая сразу выздоровела, как только ступили на твердую землю, чтобы она «отказалась от своих обязанностей», – это было ее собственное выражение, сказанное патетически-драматично. Понадобилось большое терпение деда, объяснившего ей, что он не собирался отнимать у нее навсегда эти обязанности и что тринадцать моряков и он лично смогут оградить Мелани во время прибрежного круиза от всяких неудобств и неприятностей с большей долей эффективности, чем больная морской болезнью женщина. Он добавил, что было бы бессмысленно и даже жестоко подвергать верную гувернантку его внучки новым многодневным страданиям, которые ей, несомненно, причинит морская болезнь. Достаточно будет еще тех испытаний на обратном пути до Сен-Сервана. С другой стороны, ее оставляли в хороших руках, и, поскольку она говорила по-английски так же хорошо, как по-французски, ей не оставалось ничего другого, как просто пожить здесь, иными словами, принять вполне ею заслуженные каникулы, которые ей предлагали. На этом дед закончил, пообещав, что мадам Депре-Мартель ничего не узнает и Мелани обязуется держать все в тайне.

Девочка была очень довольна и полностью поддержала заключение договора. С ощущением обретенной свободы она возвратилась на борт яхты – Одетая в матросскую куртку, с развевающимися волосами, придерживаемыми простым обручем на голове, Мелани заняла свой пост на палубе и стала смотреть на волны и морских птиц.

Так как лето кончилось, дед решил, что они пойдут прямо в Тинтагель, то есть к намеченной цели. Поэтому «Аскья» направилась в открытое море, чтобы оставить в стороне опасные рифы, которых было много на юго-восточной оконечности Англии, взяла курс на север.

– Это необычное место, – сказал дед, – чем-то очень похожее на мыс Горн. Море здесь необыкновенно чистое и такого цвета, какого я не видел нигде… На Корнуоллское побережье приезжает много художников, но ни одному из них не удалось передать тот мимолетный ярко-голубой цвет, в который окрашивается на мгновение зеленая волна, не утрачивая, однако, свой глубокий изумрудный отблеск.

Мелани уже заметила, что он может без устали и очень образно говорить о море. Она отметила, что каждый час сближал ее с этим рыжим гигантом, с этим морским волком, которого она еще недавно считала нудным и немного боялась. Теперь она видела, что этот человек жил очень просто, и если и был богат, то умело использовал свои деньги, чтобы жить среди красоты, созданной природой или людьми. Шхуна, его любимое детище, была чистокровным мустангом, годным для участия в состязаниях, на палубе которой не было ни одного лишнего шезлонга, зонтика от солнца, никакого салона с плетеной мебелью.

Яхта была обита внутри красным деревом, начищенной до блеска медью и прочным сукном приятного зеленого цвета и представляла собой очень комфортабельный корабль, где самый простой моряк, так же как и хозяин, пользовался удобными жилыми помещениями, сделанными из одних и тех же ценных материалов.

Каждый вечер после ужина, сидя напротив деда в каюте, освещенной лампой, Мелани ела яблоко или виноград и смотрела, как дед зажигает свою пенковую трубку и курит ее, выпуская ароматный дым. Она любила это торжественное молчание, наступавшее после ушедших дневных хлопот, после которого наступала безмятежная тишина ночи. Слышно было только шелковое скольжение воды вдоль корпуса яхты.

Дед подолгу молчал, следя за клубами дыма, и затем, как бы продолжая беседовать с самим собой, начинал говорить…

Однажды он попытался заговорить о живописи, этой своей другой страсти, но сразу заметил, что Мелани была абсолютно несведущей в этой области, не знала ни Рембрандта, ни Веласкеса, ни Гойю, ни Кантена де Латура, ни более современных гениев, таких, как Дега или Ренуар, которые приводили деда в неописуемый восторг. Вряд ли можно было удивляться этому, если мать девочки принимала Леонардо да Винчи за итальянского сапожника.

– Я думал, что тебя уже водили хотя бы пару раз в Лувр! – сказал он с возмущением в голосе. – Но как я понял, ты никогда там не была?

– Никогда, дедушка! – серьезно сказала Мелани. – Мама говорит, что в музеях скучно, а Фройлейн любит только музыку.

– А та, другая, англичанка? Твоя няня, я забыл ее имя.

– Мисс Мак-Дональд? Она предпочитала вязать в то время, когда я училась ездить верхом. – Я должен был бы тобой заняться гораздо раньше! – вздохнул он. – Ну да что говорить! Надеюсь, Господь мне отпустит достаточно времени, чтобы я смог научить тебя смотреть на картины не так, как на картинки в твоих учебниках!

Захваченный врасплох этим внезапным открытием, он не мог найти в этот вечер тему для разговора. Может, ему вернуться к морю, о котором он мог говорить, как поэт, но Мелани затронула другую тему.

– Расскажите мне об этой яхте, дедушка! Я слышала, что ее построили в Америке?

– Совершенно верно. «Аскья» рождена в Мэне.

– Почему? Разве во Франции нет никаких конструкторов?

– Конечно, есть, но… об этом надо рассказывать издалека. Я не уверен, что тебе это было бы интересно.

– Напротив! Я вас почти не знаю. Папа мне о вас говорил раньше, а также о «дорогой мамочке», потому что он вас обоих любил, но у него было мало времени, да и я его нечасто видела…

В серых глазах деда промелькнула едва уловимая печаль, которая на некоторое мгновение затуманила его взгляд, но ему удалось отогнать ее от себя, и он улыбнулся своей редкой улыбкой.

– Ну слушай!

Трудно поверить, когда смотришь на взрослого человека, что он мог быть ребенком, юношей. Во всяком случае, дед имел дар рассказчика, ибо Мелани сразу полюбила того молодого человека, историю которого он ей поведал. Эта история была похожа на все те истории других детей из богатых семей, отцы которых одержимы идеей строгого воспитания.

Отец Тимоти Депре-Мартеля также придерживался своих принципов. По семейной традиции полагалось, чтобы наследник был воспитан в иезуитской школе, а именно в колледже «Станислас» или в строгой школе «Отеи», но эта традиция восходила к ярому антиклерикализму, который, возможно, был порожден слишком большой узостью религиозного воспитания. Несмотря на уговоры матери, Тимоти переплыл Ла-Манш и оказался в колледже «Кенсингтон», где его воспитали джентльменом в наилучшем английском стиле, потом он продолжил свое образование в Оксфорде.

Юноша с легкостью подчинился этой жизни. Он любил Англию и почувствовал себя там еще лучше, когда у него там появились друзья. Во время каникул в Тедстоу у своего друга Трилоунея, он открыл для себя Корнуолл, и особенно океан.

Когда он закончил учебу, отец подарил ему путешествие вокруг Европы, но до того, как посвятить его в свои дела, послал в Соединенные Штаты изучать методы американских финансистов. Нью-Йорк находится на море, и Тимоти очень много общался с теми, кто любил парусно-моторный спорт. А за три года до этого, американский флот покрыл себя славой после подвига шхуны «Америка», которая победила в легендарном состязании вокруг острова Уайт парусный флот англичан.

Тимоти жил тогда в Англии, много слышал о поражении британского парусного флота, а в Нью-Йорке он увидел победоносную шхуну и был поражен ее формой. Он познакомился с архитектором Джорджем Стирсом и владельцем шхуны Джоном Коу Стивенсом и влюбился в парусники.

– Я дал себе слово, что в будущем построю корабль, похожий на «Америку». Ты не можешь себе представить, как я был сражен этим вытянутым носом, похожим на стрелу эспадрона. К тому же Стирс придумал сделать паруса из хлопчатобумажной ткани и машинным способом, вместо льняных обычных грубых парусов! Это было необычно… – «Аскья» похожа на «Америку»?

– Конечно, со временем инженеры внесли маленькие новшества. В 1888 году был создан корабль «Говернор» с пятью мачтами, а через два года появился «Жорж В. Уэллс» с шестью мачтами… Мой корабль действительно похож на «Америку». У него такой же черный корпус, но больше на одну мачту, в то время как у «Америки» их было только две, и паруса моей яхты красные.

– Почему?

– Такое было желание. «Аскья» носит имя вулкана. Мне казалось это очень впечатляющим… Чтобы утешиться после смерти твоей бабушки, я начал ее строить. Когда она была жива, я не очень много плавал. Она ненавидела море…

– Как так случилось, что вы, столько прожив в Англии и в Америке, не женились на иностранке?

Вдруг наступило молчание. Дед застыл в оцепенении, и глаза, всегда такие живые, погасли. Он отвернулся, и Мелани увидела, как его пальцы сжимают трубку. Почувствовав, что совершила бестактность, она тоже замолчала. Затем робко спросила:

– Я сказала что-то не то?

Он ей печально улыбнулся. У Мелани сжалось сердце от этой улыбки. Но все-таки это была улыбка.

– Нет, ты ничего не сказала плохого. Я действительно чуть не женился там, но отец решил этот вопрос по-другому. Я уже давно был помолвлен с Эрминой, «дорогой мамочкой», которая была дочерью высокопоставленного должностного лица, как ты знаешь. И я послушался…

– Извините, возможно, это не очень скромно… но это значит, что вы ее не любили?

Он серьезно посмотрел в эти огромные на маленьком личике глаза цвета спелой сливы, которые, в свою очередь, изучали его очень внимательно. Прежний Тимоти очень нежно улыбнулся:

– Признаюсь тебе, не с самого начала. Передо мной стоял другой образ, который мне трудно было забыть, но твоя бабушка была восхитительной женщиной. Со временем я ее полюбил, рождение же твоего отца сделало меня счастливым человеком.

– Но не рождение дяди Юбера?

– Конечно, тоже! Я не представлял тогда, что он будет интересоваться спортом больше, чем делами, и это его безразличие удвоило еще боль утраты Франсуа, но, к счастью, провидение мне послало Оливье Дербле. Ты его знаешь?

Нет. Мелани никогда не встречала еще дедушкиного заместителя. Знала только одно: ему было около тридцати, как-то дядя Юбер сказал, что он, вероятно, родился прямо на бирже и никогда ее не покидал, а мать вздыхала, когда заговаривали о нем, и говорила, что не встречала человека скучнее… но она этого деду не сказала.

– Я тебе его покажу скоро, – сказал в заключение дед. – Он личность заметная… Кстати, о чем я тебе рассказывал и как наш разговор зашел об этом? Кроме того, уже поздно, – добавил он, подняв глаза к часам в медном корпусе, которые висели на одной из стен каюты-салона. Иди скорее спать!

Мелани спала долго, и солнце уже было высоко, когда проснулась и вышла на палубу, которая раскачивалась теперь на больших волнах Атлантического океана. Побережье совершенно изменилось: не было больше пышной зелени, спускавшейся прямо к морю, не было маленьких бухточек с высокими кранами, цапель и морских птиц, виднелась только отвесные прибрежные скалы, покрытые скудной травой, и рифы, обтесанные западными ветрами. Порты были не-многочисленны и, по мнению Морвана, рулевого, совершенно недоступные в непогоду.

– К счастью, мы ненадолго в этих местах, – сказал он девушке доверительным тоном. – Корабль очень солидный, быстроходный, но буря испортила бы вам впечатление. Да, месье Тимоти очень хочет вам показать Тинтагель!

– Разве это интересно?

Он переложил жевательный табак за другую щеку, сплюнул за борт коричневую слюну и сказал:

– Конечно, да. Это такое место, которое, раз увидев, не забудешь…

И действительно, высокая скала Тинтагеля, у подножья которой океан стонал, как привязанный дракон, вызвала крики восторга у Мелани. Старинная разрушенная крепость графов Корнуолла, вероятно, построенная еще во времена норманнов возле античного монастыря, величественная, великолепная громада, пропитанная историей и овеянная легендами, казалась вышедшей из романа о Рыцарях Круглого Стола. Здесь красавица Игрен родила короля Артура, король Марк застал однажды вечером свою жену Изольду в объятиях Тристана, а под скалами открывался вид на пещеру волшебника Мерлина.

– Посмотри! – сказал дед, указывая трубкой на какую-то черную птицу. – Вот ворона с красными лапками и красным клювом. Люди считают, что эти птицы воплощают душу короля Артура, который все еще не обрел покоя. Недалеко отсюда есть то, что называется мостом Смерти, так как он был убит именно там. Здесь также находится озеро, в которое сир Бедивер сбросил шпагу Экскалибур…

– Я считала, что все это происходило в Бретани, – вставила Мелани. – Разве у нас нет бывшего леса Бросельянды? По крайней мере, так утверждает дядюшка Глоаген.

– Это из-за того, что Корнуолл и Бретань брат и сестра. Говорят даже, что очень давно они были соединены, их разъединило море. Впрочем, старики этого края рассказывают, что дважды в году ночью скала Тинтагель исчезает под волнами, и, когда она вновь появляется, скалистая полоса, которая ее соединяет с землей, немного суживается. Вскоре, очевидно, это будет остров…

– Разве мы не высадимся? Я бы так хотела туда вскарабкаться!

– Я думал так сделать, но это было бы неосторожно, ибо может случиться что-нибудь непредвиденное. Надо идти стать на якорь в Педстоу.

– Досадно. Не правда ли?

– Да. Я хотел тебя повести наверх, чтобы посидеть с тобой там, где я столько раз сидел когда-то. В этих местах время не существует, а есть только земля, море, камни и ветер – то, что имеет вечную ценность. Это место для тех, кто любит друг друга…

Мелани положила свою руку на голубую куртку деда:

– Вы хотите сказать, дедушка, что вы меня любите?

Продолжая смотреть на руины, дед положил руку на хрупкую руку Мелани.

– Ты бы не была, детка, здесь, если бы было по-другому. Но мы еще сюда вернемся, надеюсь. И если это буду не я, я тебе желаю приехать с тем, кого ты полюбишь… А сейчас надо уходить отсюда.

Он удалился быстрыми шагами, выкрикивая приказы, и Мелани могла краснеть, сколько ей было угодно. Она вспомнила элегантный силуэт Франсиса в летнем фраке, но вот странно, ей трудно было его себе представить в этом диком и величественном месте. Он совершенно не был похож ни на короля Артура, ни на Тристана, несмотря на то, что у него была слава путешественника. Он был слишком цивилизован, конечно… Он был продуктом высшего общества, утонченного и воспитанного, одетого с иголочки, и какой-то внутренний голос ей шептал, что, наверное, у него никогда не будет желания приехать сюда, чтобы полюбоваться старым разрушающимся замком. Но со своим сердцем спорить трудно, и это сердце находило в молодом маркизе столько привлекательного, что ему можно было охотно простить этот недостаток.

Погода действительно портилась. Море и небо становились одинакового цвета, и волны поднимались все выше. «Аскья» убрала некоторые паруса и уходила от надвигавшейся бури. Довольно быстро достигли Педстоу, курортного места с небольшим портом у устья реки Кемел, как раз вовремя, чтоб избежать шквального ветра, и целых два дня провели в этом месте, к большому огорчению деда, потому что сокращалось время, которое он предполагал посвятить путешествию. Придется возвращаться быстрее, особенно, если испортится погода.

Пребывание здесь скрасило чтение. На борту была маленькая библиотека с книгами на морскую тему, и Мелани с наслаждением погрузилась в путешествия Бугенвиля. Дед научил ее увлекательной игре в безик, и для нее, по крайней мере, время прошло незаметно. И как только океан стал спокойнее, шхуна пустилась так поспешно в обратный путь, что это даже огорчило Мелани. Казалось, дед ужасно торопится возвратиться! Со скоростью ветра пронеслись между грозными скалистыми берегами Корнуолла и островами Силли, которые лишь слегка вырисовывались в густом тумане, но все-таки остановились, чтобы осмотреть Маунт-Бай, глубокую бухту, которую закрывает Сен-Микаэль, величественная гранитная гора, прибавлявшая в высоте из-за выстроенного на ней в античные времена замка. Побережье было здесь особенно очаровательно: его скалы были покрыты розовым «олимпийским газоном», на котором росли редкие тамариндовые деревья, эти «ледовые растения» с припудренными, словно покрытыми изморозью, толстыми листьями и яркими цветами. Постояли на якоре у Пензанса, но этот порт, куда сходились дороги со всего безлюдного низменного побережья, населенного фантомами, показался Мелани печальным. Наверное, потому, что солнце уже не светило так ярко, как прежде. Близился октябрь, и в Полперро прибыли, когда шел проливной дождь. В порту на молу стояла Фройлейн, одетая в плащ и солидные башмаки. В темной одежде под проливным дождем она была похожа на женщин с этих островов на краю света – Уессан и Сейн, – «дочерей дождя», которые целыми днями, без устали ожидают появления парусника или высматривают силуэт хорошо знакомого корабля.

– Она ходила в порт, по крайней мере, три раза в день, – сказала танком миссис Полдхью. – Я думаю, дорогой Тимоти, что она предпочла бы бесконечно пребывать в агонии внутри вашей яхты, чем сидеть перед камином в моей гостинице, поставив ноги на решетку; она вздыхала так, что разрывалось сердце.

– Такому человеку можно доверять! – сказал дед. – Она вернется на мою яхту. У этих немок невероятное чувство долга… Признаюсь, что мне даже совестно, что ей придется вынести новое путешествие! Я не должен был бы ее брать с собой…

– Она никогда бы не согласилась, чтобы я уехала без нее, – сказала Мелани. – Хорошо, что она нам позволила уехать на эти несколько дней.

На следующий день было решено, что Фройлейн взойдет на борт «Аскьи», и она ступила на нее, как Ифигения на жертвенный алтарь. Но зная, что ее ожидает, она, зайдя в каюту, положила около себя салфетки, поставила таз и воду с мятой, сунула под подушку портрет своего жениха и легла с твердым намерением не сдвинуться с места до самой Франции.

Ее стоическое поведение удивило, наверное, даже море, которое по отношению к ней проявило на этот раз милосердие, и по истечении пятидесяти часов Фройлейн ступила твердой ногой на набережную Сен-Сервана, куда шхуна стала на якорь у подножия башни Солидор. Она даже мило улыбалась, в противоположность своей воспитаннице, которая хотела бы продолжать свое прекрасное путешествие и поэтому с расстроенным лицом попрощалась с капитаном Ле Моалем и его командой, ответившей ей многоголосым приветствием. Прежде, чем сойти со шхуны, она обняла большую мачту и, прикоснувшись губами к ее гладкому дереву, поцеловала ее.

– Мы еще попутешествуем вместе! – пообещал взволнованный дед, стараясь ничем не выдать себя. – Теперь мы должны думать о том, чтобы мы, ты и я, заработали наши будущие каникулы…

– Разве нельзя было остаться чуток подольше?

– Не думаю. В Пензансе я получил телеграмму, и здесь…

Он указал рукой на высокий серый силуэт мужчины, опиравшегося на трость. Это был худой человек со тщательно выбритым лицом, одетый в неяркое клетчатое пальто и кепку, подобранную в тон. Он слегка поклонился, когда она подошла с дедом, держа его под руку. Дед пожал незнакомцу руку:

– Вы пришли сами, Дербле? Это так важно?

– Более чем, я считаю, месье! Президент Лубе вас приглашает на ужин завтра вечером. Будет, конечно, узкий круг. Я сильно боялся, как бы море вам не помешало прибыть вовремя…

– Оно бы себе не простило этого! Вы уже встречались с моей внучкой?

– Нет, месье; я бы, думаю, запомнил это.

– Не думайте, что она такая дикарка. Это я только что пытался превратить ее в морского волка, и только поэтому у нее вид не благовоспитанной девушки.

– Я в этом не сомневаюсь.

Случалось ли когда-нибудь этому человеку улыбаться? Он вежливо снял свою кепку, но его глаза все время были так глубоко спрятаны под густыми темными бровями, что трудно было определить их цвет. Он относился к типу холодно-бесстрастных мужчин, не имеющих возраста.

Мелани не пришлось его терпеть во время обеда, так как он уехал поездом через час.

В отеле дед и внучка, удобно усевшись за стол, покрытый белоснежной скатертью, приканчивали огромное блюдо с канкальскими устрицами. А Фройлейн, которая не могла получить на обед квашеную капусту, единственное блюдо, способное привести ее в нормальное состояние, попросила подать в ее комнату густой суп и хлеб с маслом и вареньем и оставила деда с внучкой вдвоем. После устриц подали крабов, а затем баранью ножку и мускатное вино, и, налив его в стаканы, они чокнулись и выпили за хорошее путешествие, которое совершат в будущем году.

Мелани наслаждалась этим последним вечером, проводимым наедине с дедом, который ей стал таким дорогим.

Было около шести часов, когда экипаж, приехавший за путешественниками на вокзал, проехал по улице Сен-Доминик и въехал в ворота дома, где Мелани жила с матерью. Это было одно из тех очаровательных зданий, которые были построены в XVIIIвеке; их, кстати, осталось мало после того, как в 1866 году была снесена часть бульвара Сен-Жермен от бульвара Сен-Мишель до Бурбонского дворца. Франсуа Депре-Мартель влюбился в этот дом почти так же, как в Альбину, в тот момент, когда женился на ней. Этот особняк, когда-то собственность женского монастыря, находившегося на улице Бельшас, стоял на углу улицы Бельшас и Сен-Доминик, и имел небольшой сад, отрезанный от сада монастыря.

Когда экипаж деда въехал во двор, Мелани увидела сверкающие лаком кареты и простонала:

– Господи! Сегодня среда, мамин день приема. Какая досада!

– Нет, ты видишь, все эти люди уезжают…

– Остался только один, но я не знаю, кому принадлежит это красивое черное ландо.

– Мелани, – вмешалась Фройлейн, – вы должны мне позволить вас причесать…

Мелани посмотрела на нее суровым взглядом: она уже решила, что с ее нелепой прической покончено раз и навсегда и отныне она будет носить распущенные волосы, как все девочки. На помощь ей пришел дед:

– Оставьте ее в покое! Она очаровательна с этой прической…

Мелани с рассыпанными по плечам медно-рыжими волосами сорвала шляпу с головы и гордо прошествовала перед мажордомом, бросив ему:

– Добрый вечер, Полен! Мама в салоне? – И так как он хотел жестом остановить ее, ока его легко отстранила: – Не стоит докладывать, мы знаем дорогу.

Она вошла в салон, отделанный светлым деревом, где ее мать в лиловом кружевном платье и с жемчужным фермуаром весело разговаривала, полулежа на диване в стиле «мадам Рекамье», с мужчиной в визитке, которого Мелани узнала с первого взгляда.

– Мелани! – возмущенно крикнула Альбина. – Что за манеры? С каких это ты пор входишь ко мне без стука? И, прежде всего, откуда ты пришла в таком наряде?

Она вскочила с диванчика и направилась к своей дочери так, как будто хотела ее выбросить вон. Ее красивое перекошенное от злобы лицо было неузнаваемым.

– Я зашла поздороваться с вами, мама, – пролепетала виновная. – Я думала, что так положено делать, когда возвращаются после путешествия!

– Поговорим об этом путешествии! Какая невероятная история! Посмотри, на кого ты похожа! Спутанные волосы, загорелая кожа… и еще больше, чем прежде, веснушек! Ты похожа на цыганку, на уличную девицу, на…

Эта диатриба вдруг прекратилась: дед, который, возможно, задержался в вестибюле, чтобы увидеть, как будет встречена Мелани, появился в дверях, как Бог-громовержец, огромный и устрашающий. Он встретился взглядом со своей невесткой.

– Что за крики, дорогая Альбина? Разве вам не сказали, что я взял девочку в круиз?

– Да, но…

– Но вы не думали, что я приеду в то же самое время, что и она? Вы думали, что я ее оставлю одну объясняться с вами?..

– Согласитесь, отец, что я могла быть недовольной. Я возвращаюсь в Динар и нахожу дом закрытым, а вся моя прислуга улетучилась. Это весьма неприятно…

– Я думаю. Но еще дурнее оставлять свою дочь, да еще с травмой, и отправиться путешествовать. Кстати, где вы были?

– Мелани должна была вам сказать: в Биаррице.

На яхте…Взглянув не очень ласково на Франсиса, который спокойно ждал окончания семейной ссоры, Депре-Мартель прервал свою невестку:

– Если хотите, мы можем поговорить об этом в музыкальном салоне. Я не думаю, что месье… кстати, мы не были представлены друг другу.

– Маркиз де Варенн! – сказал Франсис, слегка поклонившись. – Я вас оставлю…

– Не стоит! Останьтесь, моя внучка мне сказала, что у нее не было возможности вас поблагодарить за ту помощь, которую вы ей оказали…

– Не стоит благодарности, месье, – сказал Франсис, улыбаясь Мелани. – Это было очень забавно…

– Вы сама снисходительность. Извините нас, мы на некоторое время покинем вас! Пойдемте, Альбина!

– Мы не можем это отложить на завтра? Я ужинаю сегодня вечером на улице Астор у графини Греффюль, и я должна подготовиться…

– Я ужинаю сегодня вечером в Елисейском дворце, и вы представляете, что я туда пойду в дорожном костюме? Это займет очень мало времени.

Слова были вежливые, но тон непререкаемым. И Альбине пришлось подчиниться, но прежде чем уйти, она бросила отчаянный взгляд на молодого человека.

Мелани была в восторге. Наконец Франсис останется с ней.

– Садитесь, – сказала она, – я постараюсь вам составить компанию.

– Я в восторге. С того вечера в Динаре у нас не было случая поболтать. Можно мне закурить?

– Пожалуйста! Вы совершили хорошее путешествие с моей матерью?

Он вытащил сигарету из золотого портсигара, зажег ее, не торопясь, медля с ответом, но темные глаза его, казалось, сузились.

– Мы были не одни, да это и не было очень веселое путешествие. Я бы предпочел, чтобы вы мне рассказали о своем. Куда вы ездили?

– В Англию. Мой дед хотел показать мне побережье Корнуолла. Это, наверное, покажется ничтожным такому путешественнику, как вы.

– Вы заблуждаетесь! Это путешествие познавательное, с моей точки зрения. Куда вы дошли?

– До Тинтагеля. Мой дедушка показал мне замок короля Марка, но погода испортилась, и мы не могли выйти на берег. Но до чего же там красиво!..

– Но вы еще туда поедете.

– Я бы очень хотела! Дедушка сказал, что туда надо обязательно отправляться в путешествие с тем, кого любишь…

Она покраснела внезапно и замолчала. Увлеченная своими воспоминаниями, она собиралась сказать этому молодому человеку, который так ласково на нее смотрел, что она хотела бы вновь увидеть эту скалу, которая с незапамятных времен овеяна легендами… На мгновение наступило молчание, затем Франсис негромко сказал, глядя ей в глаза:

– Прекрасная мысль, я уверен, вам нетрудно будет осуществить эту мечту.

– Вы думаете? Так трудно полюбить кого-то, конечно, это не относится к дедушке…

– Вы его очень любите?

– С недавних пор, но люблю. Я думала, что у меня есть так называемый «дорогой дедушка», которому я три-четыре раза в год делаю реверанс, прежде чем сесть за стол, но я открыла для себя настоящего дедушку, который разделял со мной свою радость. Вы не представляете, что это значит, когда чувствуешь себя одинокой так, как я.

– Вы одиноки?

– Что я могу еще сказать? Моя мать мной не интересуется, меня считает некрасивой и напыщенной, не любит ходить со мной в гости, полагая, что я еще слишком маленькая. Она даже хочет попросить деда отложить на год мой выход в свет… Может, это и верно, поскольку я не очень люблю так называемое высшее общество.

– Вы в него еще не вошли. Как вы можете о нем судить?

– О, это всего лишь мое впечатление.

– Вы старались узнать его получше, когда наблюдали праздники у миссис Юг-Алле?

– Да. Она меня очаровала, и я хотела бы быть тоже красивой и устраивать такие праздники, но у меня на это нет никакого шанса.

– Кто вас в этом убедил?

– У меня самой есть глаза. А также зеркало в моей комнате. На «Аскье» зато его нет.

– Не только красота ценится в этом мире. Есть также еще нежность, очарование, приветливость. Я знаю сотню женщин, которые, не сверкая ослепительной красотой, умеют удерживать своих мужей, друзей…

Быстрое возвращение матери освободило Мелани от ответа. Видно было, что Альбина нервничает и что у нее красные глаза. Она, конечно, плакала, и Мелани дорого бы дала, чтобы узнать, что произошло в музыкальном салоне, где мадам де Жанлис учила своих учеников играть на клавесине и на трубе. Но Альбина ограничилась тем, что приказала своей дочери поблагодарить деда за то, что он о ней заботился, и попрощаться с ним, как положено.

– Отныне ты будешь ездить в четверг раз в неделю на Елисейские поля, – сказала она, теребя хрупкий перламутровый веер, который ей не сделал ничего плохого, – а завтра мы пойдем вместе к Пакену на улицу Ля Пе и закажем тебе платье для твоего первого бала…

– Правда? – воскликнула в восхищении Мелани. – Будет действительно бал по поводу моего шестнадцатилетия?

– А почему бы тебе его не устроить? – сказал дед, который опять вернулся в салон. – Тебе он был обещан, не правда ли?

– Да… но…

– Нет никакой причины менять что бы то ни было. Бал состоится двадцать седьмого октября, в день твоего рождения, у меня в доме. Кстати, Альбина, зачем идти к Пакену? Я предпочел бы Дусе. Я считаю, его вещи изящнее.

– Отец! – возмущенно сказала Альбина, явно обрадовавшись тому, что снова стала ногами на твердую почву. – Как вы можете знать, что больше всего подходит для молодой девушки? Почему бы в таком случае не повести ее к вашему портному Шарве?

– Что бы вы ни думали по этому поводу, мне приходится интересоваться тем, что носят мои современницы… и я предпочел бы, чтобы это был Дусе!

– Мадам Люсиль у Пакена прекрасно знает, что может подойти этой крошке.

Альбина нервничала все сильнее, и дед решил прекратить этот разговор. Мелани, поцеловав мать и деда и попрощавшись с Франсисом, который ей очень нежно улыбнулся, тут же отправилась в свою комнату, где Фройлейн распаковывала багаж с помощью камеристки. В этот день Леони отдыхала, и ее заменила другая. Как показалось молодой девушке, все в ее комнате, прежде такое родное, изменилось. Может быть, потому, что она теперь на все в ней смотрела другими глазами. Обои из голубого шелка – комната была подготовлена для мальчика, на это надеялась Альбина, а рождение девочки так ее разочаровало, что она не сочла нужным даже сменить цвет – были все те же, и Мелани, которая укрывалась здесь со своими мечтами, с удовольствием на них смотрела снова, но после ласкового шелеста морской воды эта спокойная обстановка ей казалась неинтересной и даже несколько мещанской. Она предпочла бы, чтобы здесь были яркие обои, отливающие разными цветами, и пышные большие зеленые растения, которые напоминали бы ей далекие края с необыкновенной цветовой гаммой… Сейчас же она валилась с ног от усталости, так как день был очень длинным и изматывающим. Поэтому, Мелани, как только коснулась лицом подушки, свернулась калачиком, даже не раздеваясь, обхватила голову руками и тут же уснула, как сурок, надеясь увидеть прекрасный сон, в котором ей снова явится Франсис. Как бы там ни было, она, конечно, теперь будет его видеть, так как он стал завсегдатаем в доме. И одной этой мысли было достаточно, чтобы отныне видеть жизнь в розовом свете.

Но она глубоко ошибалась.

Итак, визит к Пакену разочаровал ее. В золотистом салоне дома номер пять по улице Ля Пе, где десять лет назад банкир Изидор Пакен и его жена занялись швейным ремеслом, к ней подошла совершенно бесшумно женщина высокого роста, одетая в черное шелковое шуршащее платье, из-под которого виднелись длинные ноги, обутые в остроконечные башмаки. Несмотря на свои извилистые формы, которые создавались благодаря хорошо сшитому корсету, эту даму можно было сравнить с лошадью, но лошадью, говорящей с необыкновенным пафосом. Сначала эта дама и Альбина несколько минут состязались в «политесе», а затем, совершенно не обращая внимания на Мелани, принялись рассматривать модели, и смена каждой из них сопровождалась «речитативом»: «для очень молодой девушки, дорогая мадам».

Однако совещание было недолгим. Абсолютно не считаясь со вкусом дочери, Альбина выбрала темно-зеленый костюм, обшитый черным сутажем, бархатное платье коричневого цвета, с отделкой из тафты того же цвета, безоговорочно отметя белые кружева, которые смягчили бы его строгость, и, наконец, для знаменитого бала белое шелковое платье с неимоверно большим количеством кружев «ренессанс» (кружева, сделанные из шелкового шнура на тюлевом фоне), помпонов и маленьких петель, которое Мелани очень не понравилось. Она не скрывала своего разочарования, поскольку это платье без всякого декольте было с высоким гипюровым воротником на китовом усе, поднимающемся до мочек ушей, и с рукавами, доходящими до локтей.

– Это не бальное платье, а платье, в котором дают обет послушания в монастыре. К тому же оно слишком усложненное, я бы предпочла платье из белого тюля с воланами…

– В шестнадцать лет еще не положено носить платье с декольте, – сказала мадам Люсиль менторским тоном. – Это платье очень элегантно подчеркивает вашу талию. У вашей матери хороший вкус, а вы, мне кажется, очень избалованы.

Уязвленная Мелани дала себе слово обо всем рассказать деду, к которому она должна была завтра пойти обедать. Но во время своего первого обеда ей это не удалось. Дед был в плохом настроении, и она подумала, что вернулись прежние времена «дорогого дедушки». К тому же он пригласил на обед своего заместителя, чтобы иметь под рукой серьезного человека, с которым можно было бы беседовать. Тем не менее Мелани заинтересовалась тем, о чем говорили. Гнев деда был вызван «несчастным случаем», который стал причиной смерти писателя Эмиля Золя. Писатель умер в ночь с 29-го на 30-е сентября от отравления угарным газом: утечка произошла из камина. Погребение, собравшее огромную толпу людей, состоялось в прошлое воскресенье.

– Несчастный случай? – кричал дед. – Я уверен, что его убили. Благодаря ему капитан Дрейфус был возвращен с острова Дьявола, и кое-кто решил ему отомстить!

– Президент Лубе говорил с вами об этом? – спросил Дербле.

– Мы коснулись этой темы. Президент близок к моему мнению. Нет, он хотел со мной поговорить о наших интересах в России.

– Говорят, что поездка туда была удачной?

– Он в восторге. Подумайте, ему выпала исключительная честь присутствовать на параде войск, видеть царицу в карете и царя, который ехал верхом рядом с каретой. Однако у Лубе хорошая голова, и он понимает, что на самом деле Франции, а не ему, оказываются эти почести. Но он не скрывает, что ему надо было убедиться в том, что наши русские дела в хорошем состоянии, ибо наша прекрасная страна ему не доставляет радости.

– Министерство Комба?

– Конечно. С тех пор, как в июне прошлого года радикалы в его лице пришли к власти, он не перестает наносить сильные удары по конгрегационистским школам.

– Радикалы думают, что школа должна быть исключительно светской и республиканской, поскольку в других сохраняется роялистское начало.

– Это было бы неумно и недемократично. Я лично не убежденный католик, но моя дорогая жена была ревностной католичкой, и президент в том же положении, с той лишь разницей, что мадам Лубе жива еще… и очень набожна. Одно ясно: «папаша Комб», как его называют в предместьях, сможет зайти слишком далеко. Говорят, что он собирается закрыть все монастыри, выгнать монахов и монашек.

– Удивительно, не правда ли, что этот человек когда-то защитил теологическую диссертацию на тему о Святом Августине?

– Я думаю, что он вызвал больше ненависти, чем признательности. Во всяком случае, это дело с конгрегациями совершенно некстати в тот момент, когда смерть Золя дала новый импульс делу Дрейфуса. Я узнал, что его в одно и то же время приветствуют криками и освистывают, когда он появляется. Если мы снова начнем оскорблять друг друга в семьях по этому поводу, революция Комба может еще разделить Францию на большее количество частей.

– Вы подсказали что-нибудь президенту в связи с этим?

– Конечно. Покончить раз и навсегда с этим делом, реабилитировав Дрейфуса и вернув его в армию… и затем положить Золя в Пантеон. Его место там.

– А что он ответил?

– Что это хорошая мысль, и он об этом подумает.

– Пожелаем ему поскорее прийти к решению! А вы не думаете, месье, – добавил Дербле с неожиданной улыбкой, возникшей на его бесстрастном ладе, – что мы должны были бы подумать немного о мадемуазель Мелани? Она, наверное, очень скучает с нами?

– Ну что вы! Она уже в таком возрасте, что ей надо интересоваться делами своей страны. Особенно, когда носишь фамилию Депре-Мартель.

– Вы, конечно, правы, дедушка, и я нахожу этот разговор очень интересным, но я все же признаюсь, что мне трудно уследить за ним, потому, что мне все это кажется страшным. Я думало, что… я предпочитаю, чтоб вы говорили о море.

– Все в свое время! Прости меня, но сегодня я не очень много уделил тебе времени. Обещаю, что впредь наши обеды будут приятнее. Если в следующий четверг будет хорошая погода, я повезу тебя обедать в Шиверни к моему другу Клоду Моне. Это волшебное место, и не знаешь, чем там больше восхищаться: его живописью или его садом.

– И тем, и другим, потому что одно неразрывно связано с другим. Это замечательно, и я признаюсь, что полностью покорен этим мастером… – поддержал его молодой человек.

Ободренный таким образом, дед тотчас принялся неимоверно расхваливать Моне, о котором Мелани слышала впервые. Он говорил и говорил, не отступая от этой темы. Это продолжалось так долго, что у его внучки закралась мысль, не специально ли он так много об этом говорит, чтобы избежать разговора на более обычные темы. Впрочем, присутствие Дербле усиливало это впечатление. Дед теперь вел разговор на темы, совершенно не связанные с его ссорой с невесткой, а именно об этом Мелани и хотела бы послушать…

Обед подходил к концу, и дед вдруг очень заторопился. Поспешно съели десерт и выпили кофе. Дербле лишили сигары, Мелани же осталась несколько разочарованной. Дед не заметил, что у нее новая прическа: вместо туго заплетенной косы волосы Мелани мягкой прядью обрамляли лоб и ниспадали на шею в виде длинных и блестящих локонов, на которые Леони потратила уйму времени, пока накручивала их на маленькие самшитовые палочки…

Она задавала себе вопрос, который тревожил ее и настраивал на грустный лад: станет ли дед опять таким же чудесным товарищем, каким он ей открылся во время их путешествия на Корнуолл. Дед, который сейчас сидел перед ней, был неприятно похож на того прежнего «дорогого дедушку», а ей больше нравился тот, что был одет в пуловер и большую голубую куртку, а не этот в пристежном воротничке и с роскошным шелковым галстуком с серо-жемчужными крапинками и в черном пиджаке, сшитом очень хорошим мастером.

Дед поцеловал внучку в лоб и слегка потрепал дружески по щеке. Мелани спустилась по широкой лестнице с бронзовыми торшерами вместе с Дербле, так как – какое счастье! – дед попросил его проводить ее на улицу Сен-Доминик, а не поручил отвезти старому кучеру, привезшему ее сюда.

– Поскольку вы едете в Палату депутатов отвозить эту записку президенту Дешанелю, вас это не задержит.

– С удовольствием. Кстати, о Дешанеле, вы слышали, что Анри Рошфор окрестил его «эмалевой краской Риполен»?

– «Риполен»?

– Поскольку он всегда одет с иголочки. Он производит впечатление, как будто бы его только что отлакировали!

Дед рассмеялся:

– Это смешно и довольно зло. Не надо было мне говорить об этом противном журналисте, из-за ядовитых критических статей которого так пострадали последние произведения Золя. Вы меня рассердили!

По всей видимости, так оно и было, поскольку он захлопнул дверь столовой, как только Мелани и Дербле переступили ее порог. Обычно эта обязанность лежала на одном из слуг.

Мелани тоже была в плохом настроении, когда садилась в элегантную черно-зеленую двухместную карету, которой управлял кучер в высокой шляпе с кокардой. В карете чувствовался приятный запах хорошего табака и английской лаванды. Она вздохнула, подумав, что сейчас нужно будет сказать спасибо. По правилам хорошего тона надо было поддерживать разговор, если к ней обращались с вопросом, но случилось так, что она перехватила инициативу.

Так как карета выехала за ворота и въехала на Елисейские поля, вдруг из ворот соседнего особняка выехал электрический автомобиль, выкрашенный в розовый цвет и сверкающий медью. Такой автомобиль был редким явлением, но восторг у Мелани вызвал необычный вид водителя: рядом с бесстрастно-невозмутимым богато одетым слугой за рулем сидела подвижная молодая женщина, одетая в розовое. Когда прохожие оборачивались, чтобы посмотреть на нее, она прикасалась пальцами в розовой замшевой перчатке к губам и с улыбкой посылала им воздушный поцелуй.

– Как она красива! – воскликнула в восторге Мелани. – Конечно, иностранка, ибо я ее никогда не видела.

– Хотя у вашей матери бывают многие, я был бы чрезвычайно удивлен, если бы вы встретили эту молодую особу в ее салоне, – хихикнул ее спутник.

– Почему бы и нет? Она очень элегантна…

– Даже слишком, и дело даже не в одежде. Эта особа принадлежит к категории женщин, о существовании которых молодая девушка, как вы, не должна даже подозревать.

– Вы хотите сказать, что это кокотка? – спросила Мелани так естественно, что даже смутила своего спутника.

– Кто вас научил этому слову? Молодая девушка не должна была бы даже его слышать. А что касается его значения…

У него был такой смущенный вид, что Мелани расхохоталась, с наслаждением отметив, что сумела заставить его спуститься с тех торжественных высот, на которых он все время удерживался. Будучи просвешенной своей подругой Жоанной, она тут же нашла более интересную тему для разговора:

– Если вы мне скажете, как зовут эту красивую даму, я вам скажу, что означает слово «кокотка»!

– Вы хотите узнать ее имя? Но зачем?

– Чтобы знать, права я или нет. Ну говорите!., а может, вы не знаете?

– Знаю. Ее зовут Эмильенна д'Алансон… но ваш дед уши бы мне оторвал, если бы знал, о чем мы с вами говорим.

– Он не прав, если считает меня достаточно взрослой, чтоб интересоваться политикой и не знать, какие люди живут в Париже. Я вам скажу, что кокотка – это дама, которая живет с каким-нибудь господином, не состоя с ним в браке, и получает большие подарки, особенно драгоценности, а когда этот господин женится или остается без денег, она их ищет у другого. Вот! Что касается мадемуазель д'Алансон…

– Не собираетесь ли вы мне сказать, что вы ее знаете?

– Конечно, нет. Иначе зачем бы я спрашивала ее имя? Но она известна. Мне кажется, она поет.

Оливье Дербле вытащил платок и вытер лоб. Эта девчонка говорила с ангельским видом о чудовищных вещах и даже не подозревала об этом.

– Я думаю, да… но откуда у вас эти познания, черт побери? По рассказам вашего деда, вас воспитывали довольно строго и очень оберегали.

– Действительно так. У меня есть только одна подруга, но на переменах во дворе даже самой шикарной школы случается, что об этом говорят. А к тому же, у меня есть дядя, который вращается в обществе, и мне приходилось подслушивать у дверей салона. Было очень забавно… особенно, когда речь заходила о принце Уэльском и мадемуазель Эмильенне д'Алансон… Мама очень смеялась. Правда, я не всегда очень хорошо понимала… Ну вот мы и приехали!

Полен появился на крыльце, а Мелани повернулась к своему компаньону и улыбнулась ему ослепительной улыбкой:

– Спасибо за то, что проводили, месье Дербле. Я надеюсь, что вы не раскроете мою тайну?

– Я плохо себе представляю, как бы мог передать наш разговор вашему деду… но ответьте мне на один вопрос!

– Пожалуйста!

– Вам хочется меня шокировать, не правда ли?

– Почему у вас появилась такая мысль?

– У меня впечатление, что я вам несимпатичен.

– Я вас недостаточно знаю… но правда, я хотела узнать, так ли вы скучны, как кажетесь…

Он спрыгнул на землю и, сняв шляпу, подал ей руку и помог спуститься. Невозможно было прочитать на этом флегматичном лице, как он отнесся к дерзости Мелани.

– А вы как считаете?

– Что… дорога совсем мне не показалась длинной. До свидания, месье Дербле.

– До свидания, мадемуазель Мелани.

Последовавшие дни показались Мелани очень монотонными, так как в семье было решено, что ей больше не следует посещать школу мадемуазель Дезир, и она чувствовала себя немного выбитой из колеи. Ее подруга Жоанна фон Рельниц не вернулась еще из Австрии, и, как ей сообщила в письме, приедет только в конце месяца для того, чтобы присутствовать на балу в честь ее шестнадцатилетия. Альбина постоянно ездила в гости, но, как всегда, без дочери. Мелани все время проводила с Фройлейн или с замещавшей ее мадам Люсиль, когда ездила на примерку своих платьев к Пакену. Тут еще случилась такая неожиданность, к величайшему огорчению молодой девушки, что обед в следующий четверг был внезапно отменен из-за поездки деда в Голландию… и Франсис всю неделю не появлялся в салоне мадам Депре-Мартель.

Это необычное отсутствие вызвало у Мелани тревогу. Напрасно она себя успокаивала, предполагая, что он, вероятно, уехал на охоту, но иногда она связывала его отсутствие с той беседой, которая состоялась между ее дедом и матерью и после которой мать вышла с заплаканными глазами.

Небо сжалилось над бедной заброшенной девочкой, и как-то утром совершенно неожиданно появился дядя Юбер, объявив, что «пригласился» на обед, и тут же в доме стало намного веселее: он не был в Париже целых три месяца и без умолку рассказывал смешные истории, которые извлекал, как из бездонного мешка. Благодаря наследству, которое он получил после смерти матери и, особенно, после смерти его крестной матери, жадной старой девы, которая посылала ему на Новый год коробку шоколадных конфет и один франк, но которая ему завещала миллионы, ко всеобщему удивлению, Юбер Депре-Мартель предпочел остаться богатым холостяком и вести свободный, веселый образ жизни, заниматься спортом, тратить деньги, чем постоянно торчать на бирже, вкушая ее скупые радости.

Будучи всегда в курсе всех новшеств, он в июле принял участие в автомобильной гонке Париж – Вена на своем автомобиле «Де Дион-Бутон», но так как его машина вышла из строя в Шварцвальде, ему пришлось продолжить путешествие на поезде. Оставив свой «Де Дион-Бутон» механику, Юбер поспешил в Вену, чтобы не пропустить 15 июля, день прибытия туда победителя Марселя Рено на своем четырехцилиндровом автомобиле с тем же названием. Ему также хотелось повидать свою племянницу, которой он привез очаровательное колье из мелких жемчужин, кораллов и золотых бусинок и такой же браслет.

– Это слишком красиво для такой девчонки! – сказала завистливо Альбина.

– Почему? Мне кажется, пришло время немного украсить эту похорошевшую девушку.

– Вы считаете? – прошептала Мелани.

– А ты сомневаешься? У тебя великолепные волосы, самые красивые в мире зеленые глаза и миловидное маленькое личико.

– Не забивайте ей голову, я вас прошу, Юбер! – жеманно сказала Альбина. – Она еще девчонка, а эти драгоценности так восхитительны… но немного преждевременны.

– Она их наденет на свой бал, который состоится в честь ее шестнадцатилетия. Я знаю, что мать не замечает, что ее дочь выросла, но настало время, дорогая Альбина, это признать: когда вы вышли замуж, сколько вам было лет?

– Шестнадцать, – ответила она с некоторой нервозностью.

– Значит, я прав! Мы приложим все силы, чтобы ты у нас расцветала, моя красавица, – сказал он, повернувшись к племяннице.

Мелани, конечно, любила своего дядю Юбера и была вне себя от радости, когда он ей предложил поехать завтра покататься на велосипеде в Булонский лес.

Когда они проезжали по большой аллее, Мелани указала рукой в белой замшевой перчатке на ландо, которое только что повернуло в пересекающую аллею, за ним ехал верхом всадник, которого она узнала бы из тысячи других:

– Это ландо моей матери, на нем она совершает утренние прогулки.

– Ты уверена?

– Да, дядя, я все-таки знаю наши экипажи. А этот всадник…

– Ты его тоже знаешь?

– Да, это маркиз де Варенн!

– Красавец Франсис? Ты не такая уж дикарка и, кажется, знаешь парижских знаменитостей!

– Он из Динара. Это друг нашей соседки миссис Юг-Алле… а теперь он стал другом моей матери.

– Правда?

Юбер перестал смеяться. Какое-то время он и его племянница наблюдали за упряжкой и всадником, пока они не скрылись за деревьями. Затем молодой человек перевел взгляд на свою племянницу и, увидев, что у нее вытянулось личико, нахмурил брови. Он угадал: здесь была какая-то маленькая драма, в которую его не посвящали. Чтобы посмотреть, как Мелани отреагирует, он радостно воскликнул:

– Сядем на велосипеды и покатим за ними, вот для них будет сюрприз!

– Нет, – сказала она, не переставая смотреть в ту сторону, куда скрылось ландо и всадник, ехавший за ним. – Я думаю, лучше вернуться домой.

– А мы ведь хотели еще выпить по чашечке какао в ресторане «Гранд Каскад»?

– В другой раз. Не сердитесь на меня, дядя Юбер, но я, действительно, предпочла бы возвратиться домой.

– Как хочешь…

Возвращались молча. Каждый углубился в свои мысли. Мелани была удручена горем: даже для такой невинной девушки, как она, поведение ее матери с самого первого визита Франсиса на виллу «Морган» означало только одно: Альбина и красавец-маркиз любили друг друга, и это подтверждалось тем, что оная укрылись от посторонних взоров. Конечно, чтобы избежать гнева деда. Все было ясно теперь, и хотя она не имела ни малейшего права на молодого человека, Мелани решила все же поговорить с Альбиной.

Поэтому, едва переступив порог дома, она уселась в будуаре матери, где Люси, одна из служанок, зажигала огонь в камине из бело-синего мрамора.

Вероятно, Альбину предупредили, что Мелани находится в ее комнате, поскольку она не была этим удивлена. Только с раздражением сказала:

– Что ты здесь делаешь, Мелани? Я не люблю, когда ты сидишь у меня. Доставь мне удовольствие, пойди в свою комнату и дай мне отдохнуть! Я немного устала…

– Вас так утомила прогулка в Булонском лесу? – спросила Мелани, не сдвинувшись с места. – Или беседа, которую вы вели с господином де Варенном? Такая тайная беседа, что вам нужно было углубиться в лесные заросли…

– Откуда ты это знаешь? Ты что, шпионишь за мной теперь?

– Нисколько. Дядя Юбер и я прогуливались, катаясь на велосипедах, по аллее Акаций, и я увидела ваше ландо. Маркиз верхом ехал за вами, и мы видели, как вы исчезли.

– Ну и что? Разве тебя касаются мои поступки? И почему мне нельзя прогуливаться с моим другом?.. Я тебе уже сказала, чтобы ты уходила!

– Я не уйду, пока вы мне не ответите на мой вопрос.

– Ты мне будешь задавать вопросы? Ты мне? – сказала Альбина с презрением, которое больно ударило Мелани.

Молодая девушка выпрямилась и с вызовом сказала:

– На этот единственный вопрос я хочу получить ответ. Какие между вами и господином де Варенном отношения?

Пощечина, которую с остервенением дала ей Альбина, больно поцарапала ей щеку шатоном ее кольца, но морально никак не сломила, скорее наоборот. Эта внезапная резкость была доказательством слабости.

– Это не ответ, а скорее доказательство, что я вас уязвила. Неужели так трудно признать, что вы любите маркиза и что он вас любит?

– Ты сумасшедшая! Если хочешь все знать, речь шла о тебе… мы решили поговорить вдали, чтобы никто не слышал нашего разговора.

– Обо мне? – спросила изумленная Мелани. – Но почему столько тайн?

– Потому, что речь шла о несколько щепетильном деле. Франсис… я хочу сказать, господин де Варенн хотел бы знать, как дед отнесется к тому, если он попросит твоей руки. Он желает жениться на тебе…

Глава IV

Розовые жемчуга и черная туча…

В следующий четверг, когда она ехала в экипаже к своему деду, у Мелани было ощущение, что она повзрослела на десять лет.

После того как Альбина объявила своей дочери о предложении, сделанном ей Франсисом, и при этом держалась так, как будто открывала военные действия, она закрылась и весь следующий день не выходила из своей комнаты. Мелани увидела ее лишь через день за завтраком.

Она была одета в крепдешиновое платье, отделанное сиреневой органзой, у нее было свинцового цвета лицо и усталые глаза. Она не ответила на приветствие Мелани, но налила ей чашку чая и зажгла сигарету, что было необычным для нее в такое время дня. Рука ее дрожала, когда она подносила огонь к сигарете. Затем, без всякого перехода, она спросила:

– Ты подумала над тем, что я тебе вчера сказала? Что ты скажешь по поводу предложения, сделанного тебе?

– Я должна высказать свое мнение? В нашем кругу редко спрашивают у девушки ее мнение. Решение должны принять вы и мой дед.

– Мы еще не на этой стадии. Я хочу знать твое мнение, хочешь ли ты… выйти за него замуж?

Альбина смотрела на дочь блуждающим взглядом, внимательно изучая ее лицо, и от этого Мелани почувствовала себя очень скверно. Аппетит пропал, она отложила кусок хлеба, намазанный маслом, кашлянула, чтобы прочистить горло, так как ей показалось, что не сможет произнести ни звука. Тем не менее она произнесла:

– Невозможно ответить на такой вопрос, хочу ли я выйти замуж за человека, которого едва знаю! Я…

– Достаточно, чтоб полюбить, и я уверена, что именно так и есть, иначе ты бы никогда не поступила так дерзко и не задавала бы мне такие вопросы, какие ты себе позволила задать мне позавчера… Отвечай! Ты его любишь?

Агрессивный тон матери распалил Мелани, лицо которой залилось краской, но она распрямилась, чтобы лучше оказать сопротивление в этом неожиданном бою.

– Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотела бы знать: почему господин де Варенн хочет на мне жениться? Потому что он меня любит или потому что я богата?

– Ты не богата, но будешь, если этого захочет твой дед. Ты нравишься маркизу. Это неожиданно, ему трудно угодить, но это так. Теперь остается убедить твоего деда, если ты хочешь стать маркизой де Варенн!.. Хорошая фамилия, подумай об этом! Титул тоже неплохой…

– Мне это совершенно безразлично.

Эти слова сорвались сами по себе, и она теперь об этом пожалела, заметив насмешливый взгляд матери за легкой пеленой дыма, окутывавшей ее лицо.

– Итак, – воскликнула Альбина и слегка принужденно рассмеялась, – все складывается наилучшим образом, вы будете парой по-настоящему влюбленных людей!

– Я вас прошу, мама! Господин де Варенн еще не сказал, что он меня любит. И я за него не выйду замуж, если будет по-другому.

– Он тебе это скажет, не бойся, но прежде чем он сделает официальное предложение, следует знать, как оно будет принято.

– Вы считаете, что у него мало шансов? Ведь дедушка его не знает…

– Скажем так: все получилось нескладно. Поэтому надо, чтобы ты лично добилась его согласия.

– Я? Но это должны делать вы! Вы моя мать…

– Я знаю, что только ты теперь можешь убедить своего деда принять предложение Франсиса. И если ты его любишь, ты сумеешь найти убедительные слова.

– Я вас, мама, не понимаю, – сказала, вздохнув, Мелани. – Мне кажется, что он вам нравится, и вы хотите стать его тещей.

Эти слова, сказанные Мелани с непроизвольной иронией, заставили покраснеть Альбину, которая постаралась исправить ситуацию, нервно рассмеявшись:

– Почему бы ему мне не понравиться. Мне хочется лишь того, чтобы он вошел в нашу семью. Завтра четверг, ты сможешь поговорить?

– Разве с этим надо так торопиться? – сказала Мелани, немного испугавшись такого необычного оборота.

– Это дело не требует отлагательства! – настаивала Альбина. – Тебе надо знать, что вокруг маркиза вертятся многочисленные женщины. Есть одна американка, которая только и ждет, чтобы его заполучить, а в случае отказа это будет возможно. Знаешь, Мелани, мужчины похожи на детей. Если они чем-то разочарованы, они могут поступить самым непредвиденным образом.

– Вы хотите сказать, что если он получит отказ, то он женится на этой женщине? И он утверждает, что любит меня?

– Нет, он, конечно, не женился бы на ней, если бы твой дед отказал ему очень грубо, может быть, он бы позволил ей увезти себя в Нью-Йорк, поскольку она его торопит. Это гордый человек, Мелани. Он может претендовать на руку принцессы… а выбрал тебя. Это о чем-нибудь говорит?

– Конечно, – согласилась Мелани. – Я поговорю с дедушкой.

А теперь, когда этот неприятный момент приближался, Мелани чувствовала, что храбрости у нее не так много. К тому же была скверная погода, дождь сильно стучал по стеклам экипажа, бешено заливая их потоками воды, и это тоже не ободряло. Немного утешало то, что зеленый костюм ей шел больше, чем она думала – У Альбины был приступ великодушия, и она ей сделала сюрприз: надев ей на плечи широкое манто, отделанное беличьим мехом и протянув маленький ток из такого же меха, который великолепно оттенял переливающийся цвет ее волос. Все это было доставлено сегодня утром, и Мелани только что надела на себя этот наряд.

Все началось хорошо. Старый Тимоти был, казалось, в прекрасном настроении, хотя из-за плохой погоды была отложена надолго поездка в Живерни. Он сделал комплимент своей внучке по поводу ее нового наряда, сказав, что она «просто прелесть» и даже подал ей церемонно руку и попел к столу так, как бы он поступил с дамой. Больше того, он попросил Сомса, своего старого метрдотеля, подать шампанское, чтобы отпраздновать это событие.

Она перестала есть едва начатую запеканку, взяла свой фужер и, подняв его слегка, сказала:

– Дедушка, как мило с вашей стороны было поднять бокал за меня. Я хочу вас за это поблагодарить, но мы можем также выпить за мое счастье… то есть за то, чтобы вы дали на это разрешение!

– За твое счастье? О чем идет речь, детка?

– Моя мать мне вчера сказала, что попросили моей руки.

– Твоей руки? О ком идет речь?

Его голос не предвещал ничего доброго, но Мелани не стала обращать на это внимание… и выпила еще капельку вина.

– О маркизе де Варенне.

Звук позолоченного прибора, резко брошенного на тарелку, прозвучал, как первый удар набата. Другого удара просто не было. Он уже отодвинул свое кресло и быстро вышел из-за стола. Один из слуг едва успел открыть дверь перед ним.

Мелани в замешательстве подняла глаза на Сомса:

– Как вы думаете, Сомс, куда он пошел?

– Я думаю… к телефону, мадемуазель Мелани.

– А!

Молодой девушке тишина показалась могильной. Было видно, что дед взбешен и, возможно, уже сейчас топтал ногами робкие ростки ее надежды.

– Немного шампанского? – предложил Сомс.

– Вопрос в том, не злоупотребляю ли я?

– Конечно, нет, если все-таки мадемуазель соблаговолит доесть свою запеканку. Она почувствует себя увереннее.

– Спасибо, Сомс.

Ободренная Сомсом, она съела все, что было на тарелке, и согласилась, чтобы ей еще немного добавили этой душистой восхитительной запеканки. Вошел дед и громко сказал:

– Уберите это, Сомс! И прикажите подать кофе в зимнем саду.

– Месье не будет больше есть?

– Нет, я не голоден…

Не поднимая взгляда, дед допил вино и только потом взглянул на Мелани.

– Твоя мать утверждает, что ты любишь этого человека. Это правда?

– Да… Простите меня, если…

– Не извиняйся! Никто не властен над своим сердцем. Я не скрою от тебя, что у меня на этот счет были другие проекты и что этот молодой маркиз, как бы он ни был хорош собой, меня нисколько не обольщает.

– Может быть, у вас такое впечатление потому, что вы его не знаете, дедушка?

– Ты тоже, как мне кажется? Конечно, на первый взгляд, он подходящая партия, ибо с ним ты будешь вращаться в высшем обществе. Кроме того, твоя мать утверждает, что он не без состояния, но ты по натуре человек простой, и я себе не представляю, чтобы ты могла превратиться в великосветскую даму, как твоя мать. Да и жаль было бы, впрочем. В общем, меня смущает эта поспешность! Если он тебя любит, он может подождать год или два? Или ты так торопишься?

– Не верьте этому, дедушка! Я его люблю всем сердцем, но я думаю, что мы могли бы обручиться и несколько месяцев быть женихом и невестой…

– Я тоже так считаю.

– Вы… и правда, не относитесь враждебно к моему замужеству?

– Я тебе скажу об этом после того, как серьезно поговорю с ним. Передай матери, пусть он мне напишет.

Когда Мелани уехала, старый Тимоти долго стоял, засунув руки в карманы, перед окном и смотрел на ворота, через которые только что выехал его экипаж с внучкой. Гнев, из-за которого он только что бросился к телефону, чтобы без промедления атаковать Альбину, потихоньку проходил, но все еще не мог успокоиться. Он только что сделал для себя открытие, что собой представляла на самом деле его невестка. Он до сих пор думал, что она безмозглая, легкомысленная красивая женщина, кокетливая, эгоистичная и не очень умная, но все же не мог до конца оценить ее хитрость. Она почти со слезами в голосе только что защищала «большую любовь» своей маленькой Мелани и неясное, внезапно возникшее чувство, которое смогла внушить дочь молодому человеку, который мог выбирать среда других блестящих партий. Однако этот человек был ее любовником – он, Депре-Мартель, знал это точно, – и любовником, которого она любила. В таком случае, зачем ей нужно было выдать за него Меланж? Чтобы помешать тому по примеру Бони Кастеллана уехать в Америку искать там «утешающую его» наследницу? В таком случае надо быть уверенной, что ты его удержишь возле себя? И какое разочарование должна будет вынести бедная девочка!..

К счастью, он был здесь и зорко следил за всем: и тот смельчак, который решится претендовать на то, чтобы стать мужем его внучки и тем самый наследником большей части его состояния, должен будет иметь чистую и незапятнанную репутацию.

Возвратившись домой на улицу Сен-Доминик, Мелани почти не удивилась, когда увидела здесь Франсиса. Она во дворе уже заметила его элегантный экипаж, и это ей помогло подготовиться к встрече. Он ее ждал с Альбиной в малом салоне, где стояла красивая арфа прошлого века, на которой ее кокетливая мать любила демонстрировать свою грациозность.

В тот день, однако, у Альбины не было желания кокетничать. Сидя около камина в маленьком низком кресле, она вполголоса беседовала с маркизом, который стоял, прислонившись к мраморной пилястре, но когда вошла девушка, она встала и подошла к ней, а маркиз машинально принял такую позу, в которой не было бы и намека на небрежность.

Не обращая внимания на мать, Мелани подошла прямо к нему и сказала:

– Мой дед желает с вами встретиться в один из ближайших дней. Он хочет, чтобы вы ему написали, когда бы вы могли приехать.

– Я не мог бы ему позвонить? Это было бы быстрее.

– Это человек того поколения, когда телефонов еще не было. Я думаю, что он его считает безликой вещью и даже чрезмерно фамильярной. Поэтому он сказал: написать.

– Это немыслимо! – воскликнула Альбина своим напыщенным тоном, которым она разговаривала в подобных случаях. – Зачем все осложнять? Наш друг тоже человек занятой, и я не понимаю…

Франсис взял с изысканностью, растопившей сердце Мелани, руку своей будущей тещи, поцеловал ее, а затем попросил твердым тоном, отметавшим всякое желание отказа:

– Сделайте мне любезность, дорогой друг, оставьте нас вдвоем с вашей дочерью. Я думаю, что нам очень нужно поговорить вдвоем до того, как я напишу это письмо, которое мне кажется совершенно естественным. Действительно, телефон, хоть он и удобен, вещь не очень почтительная.

Альбина явно не хотела уходить. Вместо того чтобы направиться к двери, она посчитала нужным поправить в вазе высокие японские хризантемы приятного желтого цвета, которые в этом совершенно не нуждались.

– Я вас очень прошу! – настойчиво сказал Франсис, видя явное нежелание Альбины удалиться. Она ему улыбнулась своей обольстительной улыбкой.

– Не нарушаете ли вы принятые правила, дорогой друг? Мне кажется, присутствие матери на первом свидании обязательно. Мелани еще такая юная…

– Вы были бы абсолютно правы, если бы это свидание, как вы говорите, было первым, но позвольте вам напомнить, что мы познакомились во время грозы вечером, и с тех пор прошло уже два месяца… Следовательно, у нас давнишние отношения…

Когда Альбина ушла, он взял руку Мелани, усадил ее на кресло, в котором сидела ее мать, взял диванную подушку, сел на нее у ее ног, совершенно не заботясь о том, что может смять безупречную складку на брюках.

– Теперь поговорим! – сказал он, взглянув на нее своими искрящимися темными глазами. – Скажите, у меня есть хоть какая-то возможность быть принятым благосклонно господином Депре-Мартелем? Последний и единственный раз, когда мы с вами встретились, у меня не сложилось впечатление, что я был ему очень симпатичен.

– Дедушка никогда никого не считает сразу симпатичным. Я долгое время думала, что я ему безразлична. Вы должны завоевать его симпатию, если вы действительно хотите стать моим мужем. Я вам признаюсь, что мне трудно в это поверить.

– Почему? Вам трудно допустить… что я считаю вас очаровательной и уверен, что с вами мне никогда не будет скучно?

– Потому, что я вас чуть не убила однажды на балу?

– Возможно! Вы не допускаете, что это необычная встреча? Я храню о ней самое нежное воспоминание.

Его голос был чрезвычайно ласков. Однако у Мелани хватило мужества противостоять очарованию этой беседы у огня. Отодвинувшись в самую глубину кресла, чтобы увеличить дистанцию между ними, она заявила:

– Мне трудно вам поверить.

– У меня нет никаких оснований вам лгать.

– Нет, у вас есть одно, и очень значительное! Рыжая дама, которую вы целовали…

На мгновение он замолк, а затем взял себя в руки и рассмеялся:

– Какое у вас хорошее зрение! Это пустяк. Поцеловать женщину не признак того, что ее страстно любишь. Это называется флиртовать.

– Флиртовать?

– Да, это старинное французское слово, которое у нас означает «ухаживать», «любезничать»… Вот и все! Это не мешает влюбиться потом в другую рыжую красавицу, разъяренную и вымокшую, а следовательно, еще более пикантную.

Мелани начала смеяться: она находила его очаровательным, красивым, милым. Неужели это возможно – провести с ним всю жизнь… всю… Она вздрогнула от этой мысли.

– Вам холодно? Хотите я позвоню, чтобы вам принесли что-нибудь теплое?

Он уже о ней беспокоился. Как это приятно! И она ему сердечно улыбнулась:

– Не беспокойтесь, мне не холодно…

Чтобы удостовериться в этом, он взял обе ее руки в свои, они были теплыми и ласковыми. Изменив шутливый тон на серьезный и ласково глядя в глаза молодой девушке, он почти прошептал:

– Если ваш дед меня благосклонно примет… могу ли я надеяться, что и ваше сердце примет меня?..

– Вы считаете, что я согласилась бы ему передать вашу просьбу, если бы было иначе?

– Вы меня делаете счастливым, Мелани, и надеюсь, что и вы также будете счастливы, как и я.

– Надеюсь, но я хотела бы все-таки задать вам два вопроса.

Ей показалось, что он вновь потемнел лицом, но это сразу прошло.

– Задавайте! – сказал он весело.

– Вы не рассердитесь? Я хотела бы знать, куда вы отвезли мою мать, когда вы оба уехали из Динара?

– Она вам не сказала?

– Она мне сказала, что в Биарриц на яхту Кларендона и что там были еще другие приглашенные! Вы поехали, чтобы присутствовать на празднике, который устраивался с благотворительной целью в пользу пострадавших от извержения вулкана на острове Мартиника. А когда мы отплывали на «Аскье» из Динара, мы встретили яхту лорда Кларендона, который возвращался в Сен-Серван. Оказалось, что этот праздник состоялся намного раньше.

На этот раз Франсис рассмеялся таким веселым смехом, что Мелани почувствовала себя значительно легче.

– Зачем скрывать правду до такой степени? Ваша мать боялась, что будет скомпрометирована, если примет это предложение?

– Я не знаю. Куда вы ездили?

– В замок маркиза Арканга, который принимали спанских принцев. Не было и речи о том, чтобы ехать на яхте, мы поехали на машине моего друга, графа д'Аранда, совсем новой машине немецкого производства, которая носит имя женщины «Мерседес Бенц», имя дочери конструктора…

– Мама ужасно боится машин, которые ходят на бензине.

– Я вас уверяю, ей очень понравилось. Это великолепная машина, такая комфортабельная, и мы совершили очень приятное путешествие, пересекли Францию туда и обратно.

– Одни, вдвоем?

– Нет, нас было четверо! У Аранда есть сестра Изабель. За нами следовала еще одна машина с багажом. Видите, это не стоит выеденного яйца. Перейдем теперь к вашему второму вопросу.

– Мама мне сказала, что вы хотите быстро жениться. Она, вероятно, это сказала и дедушке, и ему это не понравилось…

– Вам эта поспешность должна была показаться лестной… Я вижу, что вы не торопитесь, как я?

– Признаюсь, я бы предпочла не так торопиться. Мы так мало знаем друг друга… да и помолвка, как говорят, – это самый чудесный период.

– Гораздо менее приятный, чем медовый месяц, если верить откровениям некоторых друзей…

– Но есть другое: моя мать считает, что если не примут ваше предложение, вы уедете в Америку и…

– В Америку, в Африку, и даже в Китай, неважно куда! – выкрикнул он совершенно серьезным тоном. И довольно крепко сжал хрупкие руки, которые держал в своих. Склонив голову, он приник к ним долгим поцелуем. – Если я не получу согласия на брак с вами, я уеду из Фракции и возвращусь сюда очень не скоро: мне невыносима мысль, что я вас потеряю…

Он быстро встал, прикоснулся рукой к подбородку Мелани и очень нежно поцеловал ее прямо в губы, а затем, отступив на три шага, поклонился.

– Я вас люблю, – прошептал он. – Не забывайте это!

Мелани долго неподвижно сидела все в том же низком, глубоком кресле, не открывая глаз, чтоб не спугнуть очарование момента, который только что пережила. Ее самая безумная мечта становилась реальностью: она выйдет замуж за того, кого она любила вопреки всякой логике и здравому смыслу… и он только что ее поцеловал! Можно ли было мечтать о большем счастье?

Она не была способна в данный момент выносить ни вопросы матери, ни даже ее инквизиторский взгляд и покинула малый салон, спасаясь бегством. У себя в комнате, бросившись на кровать, Мелани плакала и смеялась одновременно, прислушиваясь к сильным ударам сердца и дожидаясь, когда оно успокоится.

Она знала, что не сомкнет глаз, пока не сделает что-нибудь, что поможет спасти ее счастье; она спрыгнула с постели, подбежала к небольшому секретеру, стоявшему у окна ее комнаты, взяла лист бумаги, перо, чернила и конверт, затем, подумав мгновение, написала одним росчерком:

«Дорогой дедушка, «Он» будет просить назначить ему свидание. Я вас умоляю, не скажите ему «нет», не делайте, пожалуйста, вашу маленькую Мелани, которая вас так любит, слишком несчастной!»

Она сложила листок, не перечитывая, засунула в конверт, написала адрес, позвонила Леони, протянула ей письмо и попросила отослать его тотчас же со слугой ее деду. А затем, не зная, чем заняться, пошла к Фройлейн пожаловаться на сильную головную боль и сказать, что сейчас же хочет лечь спать.

– Вы не будете ужинать? – с беспокойством спросила она. (Для нее было неприемлемо, чтобы Мелани отказывалась от еды, так как это было, по ее понятию, признаком очень серьезного заболевания, за исключением того случая, когда она сама страдала морской болезнью.)

– У дедушки всегда много едят! Я не смогу больше проглотить ни крошки.

– Хорошо, ложитесь! Я вам принесу вербеновый напиток.

Но когда она вошла к Мелани с подносом, на котором стояла большая чашка с горячим питьем, она увидела, что ее воспитанница спит, а на ее безмятежном лице блуждает легкая улыбка, как будто она видит чудесный сон, который не имел никакого отношения к мигреневым мукам. Возвратившись к себе, Фройлейн, которая не любила, чтобы пропадало съестное и чтобы вознаградить себя за труды, добавила в вербеновый налиток три большие ложки меда и стала медленно его пить, с нежностью вздыхая при мысли, что уже близок тот день, когда она сможет выйти замуж за своего славного жениха и по вечерам приносить ему, сидящему в их салоне у камина, напиток из трав, как этот, подлив в него немного «шнапса», чтобы еще улучшить его живительное свойство…

Через четыре дня Альбина была приглашена к своему свекру, чтобы принять вместе с ним официальное предложение маркиза де Варенна, который будет им представлен единственным его родственником по мужской линии, оставшимся в живых, старым виконтом де Рессоном. Тимоти Депре-Мартель принял предложение при категорическом условии: помолвка будет отпразднована в скором времени, свадьба же состоится только через год.

– Целый год? – спросила Мелани. – Может, это слишком долго? Мне казалось, что около полугода было бы достаточно?

– Твой дед даже слышать не хочет о более близкой дате, – объясняла Альбина. – Счастьем было уже то, что он принял это предложение! Я ожидала, что он откажет раз и навсегда.

– А я так не думала, – сказала, улыбаясь, Мелани, – и надеюсь, что скоро буду невестой.

– Через три недели. Вместо обещанного бала тебе придется удовлетвориться небольшим праздником, но через неделю состоится прием в честь твоей помолвки!

Разочарование быстро прошло. И то, что обручение было немного отложено, не так уж не понравилось Мелани. Она будет видеть Франсиса каждый день, согласно традиции, и сможет – это для нее будет большой радостью в его присутствии и, конечно, в присутствии матери, а может быть, своего дедушки – и это было бы очень здорово! – или в присутствии дяди Юбера обучаться тому, как надо себя вести в высшем обществе, куда она войдет благодаря своему замужеству, в круг той древней аристократии, к которой даже ее мать не всегда имела доступ. Хотя Мелани была родной дочерью Франсуа Депре-Мартеля, она, в отличие от него, не питала пристрастие к титулам, но титул маркизы имел особый аромат: восхитительный и утонченный аромат XVIII века, аромат, исходящий от платьев с картин Ватто и от декоративной вышивки на шелковых панно королевы-пастушки, а также от запаха пудры госпожи маршальши. И так как эта изысканность была связана с именем, которое носил ее жених, это, наверное, будет просто чудесно!

Настал момент, чтобы рассказать обо всем об этом ее подруге Жоанне, которая, наконец, появилась в Париже, отпраздновав в замке Кинских открытие первого бала Венского сезона, на котором она получила так много приглашений, что ее записная книжка оказалась слишком маленькой, чтобы вместить все имена претендентов. И если Мелани думала, что она сообщит ей свою новость, то она ошибалась: Жоанна, едва выйдя из Восточного экспресса, была уже в курсе всего.

– Ты не представляешь, – воскликнула она, – это событие дня: дворянство роднится с новой буржуазией, а когда еще знаешь принципы твоего деда, то приходится удивляться тому, как это произошло… и еще ты ведь выходишь замуж за одного из самых обольстительных мужчин!

– Да, это так, – сказала с некоторым огорчением Мелани. – Удивляются, конечно, потому, что я далеко не так красива, как он.

– Не будь глупой! Ты знаешь, ты очень изменилась! Я тебя нахожу просто очаровательной…

– Благодарю тебя, но это не помешает злым языкам судачить, что он женится на приданом.

– Не очень это будут делать, так как знают хорошо господина Депре-Мартеля: у него репутация очень опасного человека в деловом мире. Можно быть совершенно уверенным, что он составит так брачный контракт, что твоему супругу никогда не удастся тебя разорить, даже если предположить, что у него когда-нибудь могло бы быть такое намерение, и, конечно, красавец Франсис должен будет в течение года доказывать свою любовь. Если он согласился, то это уже хороший признак. Целый год ты будешь получать букеты каждый день!

Мелани рассмеялась:

– Знаешь, я жалею того, кто попросит твоей руки! Ты считаешь, как старый ростовщик. Я же выхожу замуж не для того, чтобы получать подарки. А потому, что я люблю Франсиса.

– Конечно, конечно, но все-таки приятно получать подарки? Для меня период обручения – самый приятный период! Воспользуйся им как можно лучше!

Мелани только этого и хотелось.

В среду, пятого ноября, дядя Юбер привез будущую невесту и ее мать на Елисейские поля в великолепном ландо, запряженном двумя ирландскими жеребцами в блестящей попоне и взнузданных на английский манер. На ужине в узком интимном кругу должны были присутствовать будущие супруги и их семья, состоящая из ближайших родственников (которых было немного), а потом состоится прием, на который съедется почти весь Париж. Особняк Депре-Мартеля был освещен от отдушин подвала до окошек под самой крышей, а двойная вереница слуг в напудренных париках и одетых на французский манер – в бархатных пиджаках зеленого цвета с золотыми галунами и коротких штанах из белого панбархата – образовывали своеобразный почетный эскорт, протянувшийся до этажа, на котором находились приемные залы. Пораженная Мелани не могла узнать помпезный особняк, в котором она провела столько скучных часов. Множество канделябров ярко освещали анфиладу комнат, в которых должен был состояться торжественный прием, вся мебель была без своих серых чехлов с белыми веревочками. Всюду были белые цветы, а вдоль всего длинного большого салона простирался пышный буфет, уставленный корзинами цветов и прикрытый тюлем, стояло неисчислимое количество маленьких позолоченных стульев, взятых напрокат у Катильона и заменивших торжественные кресла стиля Людовика XIV, которые стояли обычно рядом с готическими стульями времен Наполеона III, где лежало много диванных подушек, эти кресла и стулья обычно находились в главном салоне особняка. Все это вскоре будет предоставлено в распоряжение гостей бала, а пока Сомс проводил «этих дам» в зимний сад, где старый Тимоти во фраке ожидал их. Альбина просто сияла в очаровательном платье жемчужного цвета от Пакена. Она шла впереди дочери, одетой в знаменитое белое платье, которое совершенно не нравилось Мелани и заставляло представлять себя молодой пленницей завоевателя, прикованной к его колеснице. Мать явно торжествовала, и Мелани спрашивала себя, был ли этот праздник устроен в ее честь или в честь ее матери.

По всей видимости, дед задал себе тот же вопрос, ибо, когда невестке пришлось пропустить невесту, чтобы она его поцеловала, он сказал, нахмурив брови:

– Скажите мне, это то платье, которое вы «по моему приказу» заказали для моей внучки для бала в честь ее шестнадцатилетия?

– Но, отец, это восхитительное платье! Совсем последняя модель дома «Пакен» и совершенно то, что подходит для обручения молодой девушки…

– Это подошло бы, может быть, если бы ей на жертвенном алтаре перерезали горло. Держу, впрочем, пари, что это очень красивое платье на вас было куплено в один и тот же день?

– Отец! – проблеяла Альбина, став пунцовой. – Я молодая женщина, и имею право в моем возрасте одеваться в соответствии с ним!

– Вы имеете все права, кроме одного: плачу я. Это платье не на тех плечах, но мы сейчас это исправим. Пойдем, Мелани!

Ведя за руку молодую девушку, дед отдал приказ, чтобы «Мадам Дюрюи пришла в бельевую», а сам с внучкой быстрым шагом направился на четвертый этаж, где его уже ждала мадам Дюрюи.

У этой женщины было простое имя Эрнестина, и она была личной камеристкой «дорогой мамочки». Она почти всю жизнь провела возле нее, а после ее смерти была повышена в должности: дед заставил ее снять свои накрахмаленные муслиновые фартучки и, доверив ей ключи от всех шкафов, поставил во главе всего женского обслуживающего персонала. С этого дня она стала мадам Дюрюи и по рангу равнялась Сомсу. Перед ней дед поставил Мелани:

– Посмотрите на это и скажите, только искренне, на что похожа эта девочка?

– Конечно, не на невесту, о которой будет говорить весь Париж. Это туалет для пострижения в монастыре… но все можно уладить, так как это платье хорошо сшито. Все несчастье в том, что оно очень сложное!

– Вам хватит получаса?

– Если мне немного помогут, я постараюсь справиться!

– Отлично! Я в это время постараюсь найти все, что нужно.

Мелани переодели в банный халат, и она смотрела, как мадам Дюрюи и целая команда горничных резали и сшивали ее платье. Вскоре все излишества на платье были срезаны ловкими ножницами и теперь валялись на полу. Скромное квадратное декольте было освобождено от китовой «удавки», на которую были прикреплены многослойные накрахмаленные кружева. И после этого Мелани была приглашена примерить «отремонтированное» таким образом платье. Белое шелковое платье было неузнаваемым. Не было ни помпонов, ни лишней шнуровки, ни торчащих накрахмаленных кружев. Остались только прошивные кружева, потому что невозможно было без них обойтись. Платье, которое было завязано на талии молодой девушки широким сатиновым бантом, стало простым, и хотя Мелани предпочитала простоту, все же теперь оно было слишком простым…

Мадам Дюрюи осматривала своим критическим взглядом свое произведение, как вдруг вошел дед с большим ларем из голубой кожи. За ним семенила горничная, неся в корзине маленький букетик бледно-палевых роз, она подошла к Мелани и приколола их к поясу на талии.

– Закрой глаза! – приказал дед.

Вдруг Мелани почувствовала, как что-то холодное скользнуло у нее по шее, и послышался шепот, а затем кто-то прикоснулся руками к ее волосам. Тут она услышала, как мадам Дюрюи сказала:

– Это все меняет!

Не в силах больше сдерживать любопытство, Мелани открыла глаза и не узнала себя. На ее шее красовалось колье из розовых жемчужин с пересыпанными между ними бриллиантами и лежало в пять рядов на ее длинной тонкой шейке, а на талии была надета цепь-пояс из таких драгоценных камней, которые сверкали среди живых роз. Такая же нить жемчугов с бриллиантами сверкала в волосах. Эффект был поразительный, и глаза Мелани заблестели, как две звезды.

– Это знаменитые жемчуга бабушки, те, которыми твоя мать… жаждет себя украсить и мечтает об этом уже много лет, но они ей никогда не будут принадлежать. Я дарю их тебе: это будет моим подарком в честь твоей помолвки. У тебя будут и другие драгоценности, когда ты выйдешь замуж.

Мелани была так взволнована и так счастлива от мысли, что Франсис, может быть, наконец, посчитает ее красивой, что поцеловала деда, который ее обнял и сказал с гордостью:

– Ты хороша, как солнце! Пойдем теперь посмотрим, что твоя мать на это скажет! – добавил он, засмеявшись, выдавая тем самым удовольствие, которое собирался получить.

Он получил удовольствие сполна. Фривольный блеск Альбины померк, как гаснет свеча, которую задули, и в течение всего ужина она произнесла не более двух-трех слов. Ее глаза все время были прикованы к тарелке, она их поднимала лишь для того, чтобы рассмотреть колье, красовавшееся на шее дочери. Она не принимала никакого участия в разговоре, который старались вести дядя Юбер, и особенно кузены жениха, виконт и виконтесса де Рессон.

Франсис сделал Мелани несколько комплиментов, отметив ее грациозность и блеск, а затем умолк и слушал других, поворачиваясь время от времени к своей невесте и улыбаясь ей. Он улыбался ей той улыбкой, которая заставляла учащенно биться ее сердце. Улучив момент, Франсис достал из кармана маленький белый футляр, открыл его и повернулся к Мелани, ставшей вдруг такой же розовой, как ее жемчуга.

– Вы позволите, с разрешения ваших родственников, сидящих здесь, подарить вам, дорогая Мелани, это обручальное кольцо, которое принадлежало моей матери и которое я прошу вас носить в будущем, как залог обещания, которое должно нас соединить?

Молодая девушка подняла на него глаза, полные слез, и протянула левую руку, которая слегка дрожала и на безымянный палец которой он надел старинное кольцо, украшенное лишь бриллиантом розовой воды, а затем нежно поцеловал кончики ее пальцев. Все поднялись и, по предложению старого Тимоти, выпили за обручение. Затем перешли в салоны, куда должны были вот-вот прийти приглашенные на бал.

До поздней ночи танцевали на сверкающем паркете, где можно было встретить одновременно все три самых закрытых мира французского общества: аристократию, финансы и высокопоставленный чиновный мир. Все женщины были красивы, мужчины элегантны.

Вращаясь с Франсисом в нежном ритме английского вальса, Мелани смотрела, как сияет ее маленькая рука на плече у ее кавалера, и думала, что она никогда не забудет этот вечер, даже если ей было суждено жить сто лет. Все это было невероятно, ведь прошло только два месяца с тех пор, как она упала со скользкого дерева почти на голову этого такого красивого мужчины, который смотрел на нее и улыбался.

– Держу пари, вы думаете, – сказал он шепотом, приблизив ее слегка к себе, – о бале у миссис Юг-Алле?

– Это так, – призналась Мелани, – и я сожалею, что она не смогла прийти сегодня вечером.

– Она никогда не уезжает из Динара раньше того, как там официально устанавливается зима. Но я уверен, что она радуется вместе с вами. Вы счастливы, не правда ли?

– Я счастлива, если вы тоже будете счастливы.

– Вы не сомневаетесь, надеюсь?

И, крепче обняв ее, он увлек ее в вихре вальса, ритм которого стал вдвое быстрее. У Мелани немного кружилась голова. Она не могла не думать о том, что он сказал ей. И почему он сказал: «она радуется вместе с вами»? Разве не «с нами» было бы естественнее?

Она быстро отогнала от себя эти мысли. Если бы она анализировала все слова Франсиса, ее помолвка стала бы адом. Может, лучше поверить Жоанне, которая только что сказала, обняв ее:

– Как тебе повезло! В Париже кет ни одной девушки, которая бы тебе не позавидовала! Сегодня вечером ты похожа на принцессу.

На принцессу? А не был ли этот бал балом Золушки, и не сыграл ли дедушка роль феи-крестной матери?

Это впечатление еще больше укрепилось, когда, возвратившись домой, Альбина Депре-Мартель, урожденная Пошон де ля Крез, сказала своей дочери, как только они переступили порог и даже еще не сняли манто:

– Ты не можешь хранить эти жемчуга у себя. Ты мне их отдашь, и я их положу в мой ларец! Это очень дорогое украшение, чтобы оно оставалось в руках ребенка.

Она, наверное, давно приготовила эту фразу, так как проговорила ее с такой поспешностью, что даже вздохнула с облегчением. Но Мелани не желала, чтобы ее раздели таким образом.

– Нет, мама! Если дедушка позволил мне уйти с этими жемчугами, значит, я способна их хранить…

– Это еще что! Он думал, конечно, что ты мне их передашь.

– Дедушка не удовлетворяется тем, что думает: он умеет очень хорошо выражать свои мысля. Я свои жемчуга буду хранить сама. Я хорошо знаю, куда их положить.

– Это ребячество, Мелани! Подобные драгоценности…

– Бесполезно настаивать. А почему вы тогда не просите доверить вам мое обручальное кольцо? Оно тоже дорогое и историческое: его король Людовик XV подарил одной из прабабушек Франсиса, и все маркизы де Варенн его носили. Позвольте мне теперь уйти, ибо я немного устала. Я вам желаю спокойной ночи!

Поджимаясь по широкой лестнице вместе с Фройлейн, Мелани видела свою мать: она стояла посреди холла, сняв манто и бросив его прямо на пол, и теперь оно валялось у ее ног, и следила глазами за своей дочерью, с трудом сдерживая гнев.

На следующий день дом «Лашом», находящийся на улице Руаяль, послал для Мелани свой первый букет по поводу ее обручения: очаровательную романтическую композицию из шток-роз и незабудок, который вызвал у Фройлейн ностальгию. Мелани поставила его на письменный стол, предварительно поцеловав раз десять. Можно ли было быть счастливее?

Через неделю Тимоти Депре-Мартель, который поехал в Цюрих, бесследно исчез. На швейцарской таможне, при пересечении границы, смогли лишь констатировать, что купе в спальном вагоне было пусто, что все было в полном порядке… и что его не смогли найти. В течение нескольких следующих недель совместные усилия французской и швейцарской полиции оказались неэффективными, хотя уже известный ученый Альфонс Бертийон, который изобрел уголовную антропометрию и отпечатки пальцев, прочесал все купе самым тщательным образом.

Газеты наперебой писали об этом событии, и в салонах кипели страсти, там ждали с нетерпением «Фигаро», «Голуа», «Энтранзижан», «Матен», «Ля Круа», «Солей», и особенно «Пти Паризьен», хроникеры и репортеры которого демонстрировали блестящее воображение. Говорили, что финансист был тайно послан президентом Лубе для получения займа у швейцарских банков. Поэтому заговорили об анархистах, о русских нигилистах – сам Господь не знает почему, – о социалистах, даже о секретных иностранных обществах, враждебных Франции, во главе которых представляли себе молчаливых китайцев, посланных старой императрицей Цы Си, всегда только и помышлявшей о мести.

Девочку было жалко: она сидела в своей комнате, где позволяла находиться только Фройлейн, часами перед окном на низком маленьком кресле с широко раскрытыми глазами, положив локти на колени, а лицо зажав в ладони, и тихо плакала, не говоря ни слова. Ночью она не спала, а утром ее подушка и волосы были мокрыми от слез.

Испуганная этой прострацией, Фройлейн решила вызвать врача. Он предписал снотворное и легкую пишу, но питательную: гоголь-моголь, мед, фруктовые соки, которые преданная гувернантка заставляла ее съедать ложку за ложкой, как будто она была маленьким ребенком. Когда этот кризис прошел, девочка стала немного поправляться. Она стала задавать вопросы.

Ей говорили, что поиски продолжаются, что ее дядя Юбер объехал всю Швейцарию, пытаясь найти след, но он не был человеком упорным.

Альбина и ее будущий зять решили, что надо поторопить события, и через четыре месяца, несмотря на протест Оливье Дербле, который уверял, что его патрон жив, и старался, чтобы его воля была соблюдена, объявили о желании отпраздновать свадьбу, доказывая, что они соблюдают интересы Мелани.

Идея принадлежала Франсису, и ему было нетрудно подсказать ее мадам Депре-Мартель. Этой даме, голова которой напоминала птичью голову, невыносима была мысль, что в ее семье нет мужчины, Юбер, конечно, был не в счет. Она и ее дочь нуждались в сильном мужчине, способном их поддержать и оберегать. И однажды вечером она пришла объяснить это Мелани.

Девочка плакала и колебалась, ибо, как ей казалось, это означало забыть деда, не выполнить его волю, но, в конце концов, согласилась. Никогда она больше не увидит своего деда!.. Тогда, вопреки увещеваниям Оливье Дербле, который часами старался убедить ее еще немного подождать, она согласилась с матерью. Зачем ей слушать доводы простого служащего, даже такого ранга, как он, когда сердце ей подсказывало, что один Франсис способен был дать любовь, в которой она так нуждалась!

Глава V

На остров Цирцеи…

Мелани вышла из кареты так осторожно, будто под ногами у нее был голый лед. Лучше бы оно так и было, тогда она бы удвоила бдительность… Но кто мог знать, что красный ковер, устилавший ступени и уходивший в сияющую огнями глубь церкви, собьется в коварную складку, за которую зацепится острый каблук ее белых атласных туфелек? Другая нога зацепилась за подол платья, шедевра работы Пакена. А мадам Люси еще никак не хотела признать, что платье слишком длинное.

– Вам теперь придется часто надевать платья со шлейфом, мадемуазель, – строго сказала она. – Привыкайте ухе сейчас.

Мелани ничего не имела против шлейфов. Например, ее ничуть не смущал покрой амазонки, в которой она чувствовала себя прекрасно. Но это платье все-таки было слишком длинным, и если бы не твердая рука дядюшки Юбера, который собирался провожать племянницу к венцу, случилась бы настоящая катастрофа. Хорошенькая была бы картина: новобрачная вползает в церковь Святой Клотильды на животе! А уж что было бы с фамильной диадемой, которую с огромными трудностями удалось закрепить на голове! В только что вымытых тонких шелковистых волосах, наэлектризованных от расчески, никак не хотели держаться шпильки. Мелани и без того казалось, что маленькая бриллиантовая корона, украшенная флердоранжем, слегка сползла набекрень, но она побоялась ее трогать, чтобы окончательно не разрушить шаткое сооружение.

К счастью, помощь подоспела вовремя. Ловкие пальцы Жоанны, первой подруги невесты, легонько поправили две-три шпильки, и сложный убор встал на место. Только тогда, глубоко вздохнув и выпрямившись во весь рост, Мелани начала свой путь, в конце которого ее ждал алтарь, сверкавший в пламени бесчисленных свечей, укрепленных среди моря белых цветов и аспарагуса, чей аромат сливался в теплом пространстве церкви с запахом растопленного воска и изысканных духов присутствующих дам.

Грянули торжественные звуки органа, послушного пальцам Шарля Турнемира, сменившего четыре года тому назад органиста Габриэля Пьерне, заливая храм чарующими волнами хорала Сезара Франка, встречая появление невесты. Следуя за двумя швейцарскими гвардейцами, такими важными в своих красных с золотом одеждах, в треуголках с перьями, в белых чулках, обтягивающих их мощные икры, с алебардами, рукоять которых была обтянута красным бархатом, она думала, что гораздо охотнее предпочла бы скромную церемонию в какой-нибудь часовне или церкви в Сен-Серване, пли даже в Динаре, где в это время года почти не было никого, кроме местных жителей… и моряков с «Аскьи». Благословение она получила бы из узловатых рук какого-нибудь старенького кюре, привычных перетаскивать корзины с омарами или ракушками. Раз они нарушили волю деда, пусть бы уж лучше это произошло в его любимых местах, а свидетелями бы были простые люди. Тогда его душа, где бы она ни витала, скорее бы простила ей ее вину…

Из-за двойного укрытия: полуопущенных ресниц и вуали из алансонских кружев взгляд Мелани скользил, едва отмечая шелковые или бархатные туалеты, соболиные, шиншилловые и других редких мехов палантины, яркие мундиры, жемчужные колье, нежнейших тонов перчатки тонкой замши, сверкающие на запястьях из под кружев и муслина бриллианты. Она увидела мать, но поспешно отвела взгляд, так как туалет ее выглядел просто неприлично вызывающе. Пользуясь тем, что ее свекор исчез, и отказавшись от траура, Альбина была просто ослепительна в своем сказочном туалете из золотой парчи, отделанной куньим мехом, который завершала эгретка из перьев белой цапли. Она из кожи вон лезла, чтобы затмить всех своим блеском и оставить в тени своего великолепия юную невесту в платье «а ля Людовик XVI» с фижмами из алансонских кружев и отделкой из горностая. Ей недоставало лишь налобной повязки с рядом жемчужных подвесок, падающих на глаза, чтобы походить на Сару Бернар в «Федре». И если Мелани наряд не очень шел, то Альбина была уже просто смешна в своем упорном стремлении играть роль королевы бала, совершенно затмевая молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, неловкую и скованную в своем слишком тяжелом наряде.

Со времени совершенно необъяснимого исчезновения старого Тимоти Мелани растеряла те крохи уверенности в себе, что успел ей внушить дед. Мать постаралась поскорее оттеснить ее на второй план. Доходило до того, что она оставляла себе букеты, присылаемые Франсисом, под тем предлогом, что много цветов в комнате вызывают мигрень. Лишь однажды Мелани удалось обойти ее. Это было во время охоты в Шеверни. Верховая езда оказалась слишком тяжелым занятием для томной Альбины, дочь же, напротив, была прекрасной наездницей. Поэтому самое приятное воспоминание за все слишком короткое время их помолвки, от которой Мелани ждала так много, оставила охота, где ее смелость и великолепная манера держаться в седле удостоились самых горячих похвал. Тогда впервые за несколько недель ее жених смотрел на нее совсем другим взглядом, в котором не было привычного насмешливого сочувствия. Он вообще очень изменился с тех пор, как за ним перестали следить строгие глаза старого Тимоти. Он, конечно, по-прежнему присылал цветы, но приходил значительно реже, и если появлялся на улице Сен-Доминик, то только затем, чтобы увезти Альбину под предлогом, что им надо походить по магазинам, чтобы купить все необходимое к свадьбе. Или же они вдвоем запирались в будуаре для долгих совещаний, на которых присутствие невесты, по-видимому, было нежелательным.

Все это было так странно, что однажды Роза, кухарка, воспользовавшись отсутствием матери оставила свою кухню в подвале, вскарабкалась наверх к Мелани и заявила:

– Я пришла сказать вам, мадемуазель Мелани, не выходите замуж за этого красавчика. Нехорошо так торопиться со свадьбой под предлогом, что господина Тимоти больше нет, я уверена, что вы не будете счастливы.

– Что же мне остается, моя добрая Роза? Я должна согласиться, повинуясь матери… а потом, я люблю своего жениха.

– Вот в том-то и беда! Да еще господин Юбер все время в таком волнении…

– Это не имеет никакого значения. Я сама попросила дедушку согласиться на этот брак. Поверьте, господин Франсис гораздо более милый человек, чем все думают…

– Да это же курам на смех, то, что вы говорите! Ладно, если уж вам так хочется. Остается надеяться, что я ошиблась!

Мелани надеялась на это изо всех сил, когда под руку с дядей шла навстречу этому красивому и такому элегантному человеку, что ждал ее у алтаря. Он держался очень прямо в своем черном фраке, подчеркивавшем его породистую стройную фигуру, но его невеста могла бы поклясться, что в эту минуту он смотрел мимо, хотя, естественно было ждать, чтобы его взор был прикован к ней в этот момент, когда руки их должны были соединиться навсегда, до того как смерть разлучит их. Он даже выглядел не таким уж счастливым…

Никто, однако, и не заставлял его быть здесь! Вдруг Мелани страшно захотелось разрыдаться, закричать, растоптать букет флердоранжа и орхидей, который она держала в левой руке, и убежать подальше от этой церкви, так похожей на светскую гостиную. Но отступать было поздно. Обратного пути не было. Ведь со вчерашнего дня перед законом она считалась супругой Франсиса де Варенна.. Как будто угадав, что творится в душе племянницы, Юбер накрыл ладонью ее руку, как бы желая приободрить ее. Мелани подняла глаза и улыбнулась дяде, на лице которого читалась тревога. Но они уже подошли к алтарю, и Юбер отступил, оставляя ее рядом с женихом. До нее донесся легкий запах индийского нарда, напомнив о чудесном мгновении, когда они встретились впервые. Они тогда были одни… Вдруг Мелани обнаружила, что к ней опять вернулось присутствие духа. Совсем скоро они вновь будут одни. Незаметно скрывшись с праздничного приема, они окажутся в поезде, который помчит их в Ментону, к теплому солнцу. Один друг предложил молодоженам свою виллу, чтобы они провели вдвоем медовый месяц на берегу синего моря в сказочно-прекрасном краю. Тогда от нее будет зависеть, чтобы их брак оказался удачным и принес обоим счастье. И когда настала минута обменяться кольцами, она, не колеблясь, протянула руку, чтобы принять первое звено цепи, которая, как она надеялась, будет приятной для них обоих. Великолепную церемонию венчания проводил аббат Мюнье, прозванный «Капелланом французской словесности» за свою высочайшую образованность и удивительный ораторский дар, который исповедовал все высшее общество, добиваясь при этом значительных пожертвований для помощи бедным. Мелани доставила истинное наслаждение музыка, на крыльях которой воспаряла ее душа… Однако ей все равно показалось, что церемония слишком затянулась, особенно когда начались бесконечные поздравления.

Прием, состоявшийся на улице Сен-Доминик, на котором – ввиду печального обстоятельства – присутствовал ограниченный круг гостей, тоже показался ей чрезвычайно скучным, так как она почти никого не знала, поскольку мать всегда держала ее в стороне от своей жизни. Мужчины показались ей уродливыми и напыщенными. Женщины – шумными и болтливыми. За их спинами наподобие лассо развевались длинные шарфы, боа из перьев и меха. Одни, приподняв на нос вуалетки, грызли засахаренные фрукты и пили шампанское, другие, собравшись в маленькие группы вокруг столиков, налегали на более существенное угощение: заливное из дичи, балтийскую семгу, перигорский паштет из гусиной печенки, обсуждая последние события парижской жизни. Обсуждали судебный процесс над знаменитой Терезой Юмбер, присвоившей мошенническим способом не один миллион в результате нашумевшей истории с наследством, а также сенсационную кражу великолепных изумрудов магараджи, прибывшего на несколько дней в Париж и остановившегося в фешенебельном отеле на правом берегу Сены. Их кавалеры, как водится, говорили о политике. Речь шла в основном об Англии, где депутаты палаты общин требовали принятия закона о въезде в страну иностранной рабочей силы, чтобы бороться с уже начавшимся нашествием, сулившим рабочему классу ухудшение условий жизни и труда. Но самые оживленные споры велись и дамами и кавалерами по поводу некоего «Бонн», отправившегося увещевать супругу, уехавшую на Рождество к родным в Род-Айленд, нимало не заботясь о том, что подумает об этом ее муж.

– Что за мысль, выходить замуж за человека, которому только и нужно, что ваше приданое? – воскликнула очаровательная графиня де Жанзе. – Вольно ему так переживать теперь. – Ему ничего другого не остается, – возразила хозяйка дома, Анна Гулд. – Еще до помолвки он намекнул ей, что если она будет чувствовать себя несчастной в браке с ним, она может потребовать развода. Теперь он следит за ее счетом в банке.

– Какой ужас! О каком разводе может идти речь, если вам выпала удача стать женой такого знатного человека, а ваши дети являются потомками графов Прованских!..

– О, ее вовсе не так уж прельщало знатное имя. Она же без памяти влюбилась в Бони. Надо признаться, у нее были основания для этого. Что бы там ни говорили, она всегда останется тем, чем была: маленькой американской индюшкой, слишком пухлой и совсем даже не хорошенькой.

Из своего угла, где она оказалась в плену между лавровыми ветвями академического мундира и лиловым муаром епископской сутаны, Мелани слышала все до единого слова из этого безжалостного промывания косточек, в котором активно участвовала ее мать, совершенно о ней забывшая. Из этой западни ее выручил дядя Юбер:

– Тебе пора идти переодеваться, – шепнул он ей на ухо. – Поезд не будет ждать.

– Где Франсис?

– Ему отвели комнату твоего отца. Он там со своим камердинером готовится к отъезду. Через полчаса вам уезжать. А вот кстати и мадемуазель фон Рельниц…

Мелани с облегчением последовала за Жоанной. Со светскими обязанностями было покончено, слава Богу, скоро они с Франсисом останутся одни!

– Что это за выдумки, уходить по-английски? – негодовала Жоанна, помогая подруге освободиться от пышного подвенечного платья. – Это просто невежливо, вот так бросать ваших гостей.

– Это Франсис придумал. Все эти визиты после свадьбы его просто убивают. Он считает, что молодые супруги должны немедленно начинать привыкать к совместной жизни. Признаюсь, эта мысль мне очень понравилась. А потом Лазурный берег…

– Согласна, это действительно очень заманчиво. Но провести свадебную ночь в поезде?.. Кстати, ты с матерью разговаривала?

– О чем?

– Ну… мне думается, в день свадьбы мать обязана кое о чем… просветить дочь.

– Знаю, но к моей это не относится. Видишь ли, мне кажется, она мной не очень-то интересуется. Да и времени уже нет.

– Вас кто-нибудь проводит на вокзал?

– Дядя Юбер и еще почему-то господин Дербле.

– Мне кажется, это такой естественный знак внимания… С тех пор как исчез твой дедушка, он взял на себя заботу о его имуществе и занимается всеми его делами, разве нет?

– Нет, все так. Слава Богу, мой дорогой дедушка предусмотрел, кроме завещания, хранящегося у нотариуса, которое можно вскрыть, лишь убедившись в его смерти, еще множество всевозможных распоряжений, на случай, если он исчезнет, но в его смерти не будет еще абсолютной уверенности.

Жоанна всполошилась:

– Неужели ты хочешь сказать, что он догадывался, что его похитят в поезде или что-то в этом роде?

– Да нет же. По словам господина Дербле, он думал о том, что его яхта может потерпеть крушение. Ведь были же случаи, когда моряки возвращались домой через много месяцев после кораблекрушения. Он так любил морские путешествия! Я, впрочем, тоже…

– В добрый час, – заключила молодая австрийка, – тебя ждут голубые просторы Средиземного моря.

Фройлейн и Леони подоспели на помощь в их сборах. Гувернантка едва удержалась от слез при мысли о разлуке со своей воспитанницей, которую она почти не надеялась больше увидеть, и даже мысль о собственном замужестве, которое должно было состояться вскоре после ее возвращения на родину, не могла ее утешить.

– Фы так молоды! – восклицала она, забыв, что Мелани не любила, когда она начинала говорить по-французски. – Нато бы прислюшайтсь к пошеланиям фашего тедушки!

– Может быть, да, а может, и нет. Моя мать права, говоря, что в доме нужен мужчина. Кто знает, а вдруг тот, кто разделался с дедушкой, примется теперь за нас?

– Это она сказала? – спросила Жоанна. – Что за ерунда! Какое вы имеете отношение к политическим и финансовым делам господина Депре-Мартеля? Кроме того, твой дядя Юбер, прекрасный охотник, мог бы пока пожить у вас.

– Он и мама под одной крышей? Если он даже всего на несколько дней проездом заглядывает в Динар, она тотчас же начинает хлопать дверьми.

– Но в любом случае пройдет несколько недель, пока твой супруг сможет взять ваш дом под свое покровительство. Это при условии, что вы не решите жить отдельно.

– Действительно, все это выглядит не совсем логично, но логика и моя мать…

– А главное, ты поступила так, «повинуясь зову сердца», как пишут в романах. Что ж теперь после драки кулаками махать?

Леони тоже загрустила Она так надеялась сопровождать молодую маркизу де Варенн в поезде, поскольку вообще-то было принято брать с собой горничную. Однако Франсис решил, что нет смысла таскать за собой слуг. В доме, куда они направлялись, было достаточно вышколенной прислуги. В услужение к Мелани поступит премилая девушка родом из Ниццы, которая прекрасно знает свое дело.

Чтобы успокоить горничную, Мелани обняла ее, говоря, что шесть или семь недель промелькнут так быстро, что она и не заметит. Она тепло попрощалась с Фройлейн, поскольку в конце концов та была ей приятной спутницей. Она взяла адрес гувернантки, пообещав часто ей писать и добавив, что, возможно, позже она навестит ее.

– Мой супруг обожает путешествовать, я тоже. Мы с удовольствием съездим в Германию.

Наконец после тактичного напоминания дяди Юбера наступила минута отъезда. Леони взяла саквояж и несессер (чемоданы были уже отправлены), у Мелани в руках осталась только муфта из меха скунса, служившая ей одновременно сумочкой, и дорожный сундучок с драгоценностями. У нее теперь было их достаточно: кроме жемчуга и украшения, подаренного дядей, были еще драгоценности, купленные Франсисом в качестве свадебного подарка, что доказывало его щедрость.

Прием был в самом разгаре. По-видимому, гости не собирались расходиться, пока на столах останется хоть крошка угощений. Дом был полон взрывами смеха и шумом разговоров, и Мелани подумала, вспомнит ли о ней мать, чтобы хотя бы попрощаться.

Однако она явилась в сопровождении Юбера в ту самую минуту, когда Франсис помогал ей сесть в экипаж. Откинув меховой капор на плечи, она бурно расцеловала дочь:

– Будь счастлива, дорогая моя! Я всегда хотелатебе только счастья, и надеюсь, ты будешь об этом помнить.

Потом, сжимая руки зятя в своих, добавила:

– Берегите ее, дорогой Франсис. Будьте с ней ласковы и терпеливы, ведь она совсем еще ребенок… А теперь уезжайте, уезжайте скорей, а то я сейчас расплачусь! Знаю, это так естественно, но я не люблю привлекать к себе внимание!

Бог свидетель, однако, что она была просто мастерицей в этом деле. Мелани с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться и не поаплодировать ей. Пора бы ей уже перестать изображать из себя Сару Бернар. Похоже, что Франсис подумал то же самое, так как Мелани уловила насмешливую искорку в его глазах.

– А мне вы не пожелаете счастья, дорогая матушка? – спросил он.

– Матушка? – переспросила Альбина. Ее лирический настрой вмиг улетучился, она явно была озадачена.

– Разве я не ваш зять? Я теперь вправе называть вас так почтительно. А может быть, вам предпочтительней теща?.. Поехали, Себастьян! Мы опаздываем.

Лошади двинулись рысью, а Оливье Дербле, сидевший рядом с дядей Юбером напротив молодых, поспешил поднять стекло, потому что в карете было отнюдь не жарко. Черная с золотом фигура Альбины, похожая на статую из золота и слоновой кости в каминной раме подъезда, исчезла в сером тумане мартовского дня одновременно с лакеем, одетым в пурпурно-золотую ливрею, который сопровождал ее. Вот теперь детство Мелани действительно закончилось. Предстояло начинать жизнь взрослой женщины…

Мелани никогда не видела вокзала, откуда начинался путь на Лион и дальше, к Средиземному морю, известный под названием Лионский вокзал. Ее прогулки по Парижу ограничивались на востоке собором Парижской Богоматери. Она даже никогда не бывала в Ботаническом саду, таком чудесном, но считавшемся слишком простонародным местом. Ее познания экзотических животных не выходили за рамки зоосада в Булонском лесу, где гуляли няни с колясками или водили за руку детишек из хорошего общества. Сам Булонский лес был призван утереть нос знаменитому лондонскому Гайд-Парку. Хотя ботанику можно было изучать и по Большим парижским оранжереям… Она почтительно вглядывалась в это подобие дворца, новенького, с иголочки – ему еще не исполнилось и четырех лет – возведенное архитектором Дени во славу всех, кто был влюблен в Средиземное море, в Прованс или в город Лион, вторую столицу Франции. Построенное из белого камня с множеством огромных сводчатых застекленных арок с витражами сооружение с почти флорентийской горделивостью вздымало ввысь нечто вроде башни в форме нераспустившегося тюльпана высотой в шестьдесят четыре метра, на вершине которой показывали время смотрящие на все четыре стороны света часы.

Снаружи здание производило впечатление безмятежного покоя, которое, однако, мгновенно улетучивалось, когда путешественники входили под высокие своды, откуда расходились двенадцать железнодорожных путей. Здесь пахло остывшим дымом и углем, служащие в синих рабочих блузах деловито сновали по перронам, грузчики катили свои тележки, железные колеса которых издавали немыслимый шум, за которым едва можно было услышать крики «Берегись!», картину довершала постоянно спешащая толпа пассажиров, подгоняемая страхом опоздать на свой поезд.

Миновав эту разноцветную толпу женщин, орущих детей, стариков, собак на поводке, кошек в корзинках, от которой пахло мятной водкой «Риклес», потом, пылью, кошачьей мочой или духами «Эдельвейс царицы», особо любимыми в среде мелкой буржуазии, вы попадали в совершенно иную атмосферу: все утрясалось и успокаивалось. Пройдя почти незаметный контроль служащих в фуражках с галунами, пассажир оказывался на перроне, вдоль которого пролег, как хищник на отдыхе, великолепный силуэт фешенебельного Средиземноморского экспресса: длинная вереница спальных вагонов из светлого тикового дерева и начищенной до ослепительного блеска меди. Вагоны, подобно драгоценным лаковым шкатулкам, шли в обе стороны от вагона-ресторана. Около них сгрудились тележки, с которых в них грузили сундуки, чемоданы и другой крупный багаж.

На этом перроне, предназначавшемся для привилегированной публики, толпы не было. Там стояли или прохаживались под руку с кавалерами дамы под вуалью, в шляпах с перьями, одетые в бархат или тонкое дорогое сукно, в капорах, манто, подбитых шелком меховых накидках, благоухающих духами от Герлена, Убигана или Пиве. Кавалеры были одеты у лучших лондонских портных. Те, кто помоложе и поспортивнее, предпочитали костюмы и куртки из тяжелого габардина, а те, кто знал, что этот поезд – просто фешенебельный отель на колесах, облачились в темные фраки и пышные шелковые галстуки. Некоторые дамы путешествовали одни. Они время от времени приветствовали знакомых, протягивая им руку в тонкой перчатке и обмениваясь несколькими любезными фразами.

У входа в каждый спальный вагон стоял служащий в красновато-коричневой форме с серебряными пуговицами. На высоко застегнутом воротнике поблескивала эмблема Международной компании поездов дальнего следования. Плоская фуражка с лакированным козырьком, напоминавшая головной убор морских офицеров, завершала наряд. Служащий отмечал в особой книжечке подходящих к его вагону пассажиров, предварительно почтительно их поприветствовав.

Сейчас он был очень занят, так как несколько человек явились на посадку одновременно.

– Вот и наш вагон, – вздохнул Франсис с ноткой раздражения. – Но, по-видимому, нам придется подождать.

И, не обращая ни малейшего внимания на молодую супругу, он принялся болтать о лошадях и скачках с Юбером, повернувшись спиной и к Оливье Дербле, присутствие которого судя по всему его раздражало. Тот подошел к Мелани.

– Я счастлив, что мне выпала наконец минутка побеседовать с вами, сударыня, – негромко обратился он к ней. – Я безуспешно пытался сделать это на приеме, но к вам невозможно было пробиться, что, впрочем, совершенно естественно.

– Вы хотите сообщить мне нечто важное?

– Возможно, в любом случае это всего несколько слов: дом вашего дедушки должен остаться в своем прежнем состоянии и со всей прислугой. Хочу, чтобы вы знали: он в вашем полном распоряжении, в том случае, если вы захотите в нем поселиться.

– Как мило с вашей стороны сказать мне об этом, но я не уверена, что моему супругу там понравится…

– Речь идет не о нем, а только о вас одной. Господин Депре-Мартель приписал это распоряжение к другим «в случае своего продолжительного отсутствия» на следующий день после вашей помолвки.

– Как он мог подумать, что я пожелаю жить одна, без господина де Варенна?

– Он вовсе так не думал, сударыня, однако, осмелюсь напомнить, что вы не должны были выходить замуж до истечения одного года. Я просто счел нужным сообщить вам это.

Холодно поклонившись, он отошел на несколько шагов. Франсис окликнул жену:

– Пойдемте, дорогая! Я думаю, что сейчас займутся и нами… Маркиз и маркиза де Варенн, – высокомерно произнес он, обращаясь к кондуктору. – Долго же нам пришлось ждать!

Тот ответил улыбкой, показавшейся Мелани обаятельной. Ему было лет тридцать: его чисто выбритое открытое лицо, как бы освещенное внимательным взглядом светлых глаз, вызывало симпатию.

– Примите, пожалуйста, извинения компании, господин маркиз, – но у нас существует неукоснительное правило: заниматься пассажирами в порядке очереди…

– Конечно, но мне кажется, что вы дольше, чем положено, занимались этими старыми буржуа. Как ваше имя?

Резкий тон мужа покоробил Мелани. Как мог ее рыцарь без страха и упрека так разговаривать с людьми, обязанными его обслуживать? Но на кондуктора его тон не произвел никакого впечатления, наверное, он и не такое видывал:

– Моя фамилия Бо, господин маркиз, Пьер Бо. Я к вашим услугам, точно так же как до вас предложил свои услуги пожилой чете. Это были князь и княгиня Пинателли, которые, помимо того, что прибыли раньше вас, еще и имели право на мое внимание, учитывая их возраст и положение. Не угодно ли будет госпоже маркизе подняться в вагон, ее купе – под номером пятнадцать.

– А мое? – спросил Франсис.

– Номер четырнадцать. Носильщик отнесет ваши вещи… А теперь извините…

Его внимание было привлечено новым шумным вторжением на перрон: в сопровождении пяти или шести элегантных, хотя достаточно пожилых господ и горничной, согнувшейся под тяжестью дорожного сундучка и целого вороха шалей и пледов, к ним подходила похожая на испанку женщина ослепительной красоты с целой охапкой кроваво-красных роз. В волнах чернобурок, из-под полей черной шляпы, украшенной страусовыми перьями пурпурного цвета, выделялось ее бледное лицо с чувственно-очерченными губами того же оттенка, что и розы, и огромными жгуче-черными глазами. Она не удостаивала свою свиту ни единой улыбкой, похоже, она относилась к своим почитателям с некоторой долей пренебрежения, окидывая людей и предметы одинаково высокомерным взором.

Ее появление сопровождалось восхищенным шепотом, и Мелани, задержавшись на ступеньках вагона, уловила одну-две фразы:

– Это Лолита Фернандес, новая танцовщица из Фоли-Бержер!.. Какова, а?.. Настоящая пантера… Говорят, что Отеро уже тяготится ею!

Поскольку вновь прибывшая дама двигалась прямо на Пьера Бо, Франсис вдруг заторопился:

– Прошу вас, дорогая, поднимайтесь поскорее, а то эта женщина отдавит нам ноги…

Поспешно поцеловав дядю, юная новоиспеченная маркиза протянула руку Оливье Дербле, благодаря его за заботу об имуществе дедушки, затем прошла в застекленный коридор, устланный пушистой дорожкой, куда выходили двери купе.

– Вот ваше купе, – сказал Франсис, открывая перед женой дверь красного дерева с блестящей медной табличкой с номером. Я в соседнем купе, надеюсь, вам не будет страшно.

– Вы должны бы знать, что испугать меня не так легко, – ответила она немного нервно. – Я думала, что в первом классе есть двухместные купе.

– Вы совершенно правы. Но я подумал, что вам будет не очень приятно начинать нашу совместную жизнь в поезде, особенно после столь утомительного дня. Завтра вечером в нашем распоряжении будет просто сказочный антураж, и тогда все будет смотреться по-другому…

Как всегда от его улыбки Мелани растаяла и улыбнулась в ответ.

– Да, действительно, так будет лучше.

– Вот и хорошо. А сейчас располагайтесь и немного отдохните. Я потом зайду за вами, и мы отправимся обедать в вагон-ресторан. Увидите, там очень приятно, и кухня великолепная.

– Как хорошо! Я с утра почти ничего не ела и умираю с голоду.

– Я тоже. Мне нравится, когда у красивой женщины хороший аппетит.

Коридор заполнили раскаты хрипловатого и откровенно агрессивного голоса, в котором, казалось, перекатывались все булыжники Гвадалквивира. Мадемуазель Лолита, потащившая за собой в поднятом ею вихре проводника, выбирала себе купе. Пьер Бо прилагал неимоверные усилия, пытаясь объяснить ей, впрочем, вполне спокойно и вежливо, что это невозможно, поскольку все купе уже забронированы или заняты.

– Я не желаю ехать на колесах, – говорила она с ужасающим испанским акцентом. – Это будет тарахтеть всю ночь, и я не смогу спать. Сделайте же что-нибудь!

– К несчастью, я ничем не смогу вам помочь, мадам. Если только кто-нибудь из пассажиров не согласится поменяться с вами местами.

– Поменяться? Отлично! Поменяться! Давайте!

Как по команде, все двери красного дерева закрылись. Франсис сделал то же самое, предварительно втащив в купе Мелани, но сам повернулся к выходу.

– Надеюсь, вы не собираетесь предлагать ей свое купе, – вскричала Мелани, которую пугала уже одна мысль об этом черно-красном урагане.

– Вы с ума сошли! Конечно нет, но я хочу посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь этому несчастному. У него такой глупый вид.

– А на меня он произвел совершенно противоположное впечатление, думаю, он прекрасно справится сам. Вот послушайте!

Шум действительно смолк. Были слышны обычные звуки разговора, иногда отдельные слова произносились чуть громче, на манер мяуканья разгневанной кошки, но, когда Франсис открыл дверь, в коридоре уже никого не было, кроме проводника, который собирался занять свой пост у ступенек вагона. Франсис двинулся за ним, чтобы еще раз попрощаться с провожающими, стоически дожидавшимися на ледяном ветру отхода поезда. Он попросил их немедленно возвращаться домой. День с самого утра был пасмурным, теперь же туман быстро густел, так что на перроне уже зажигались фонари. Юбер и Дербле, напоследок помахав рукой Мелани, выглядывавшей в окно купе, послушались его и удалились, шагая в ногу. На перроне почти никого не осталось, однако Пьер Бо не двигался с места.

– Поезд отправляется через пять минут, – заметил Варенн. – Кто-нибудь из пассажиров опаздывает?

– Один, и это меня удивляет, потому что он сама точность… А вот и он!..

Действительно, по перрону со всех своих длинных ног, бежал человек, нахлобучив шляпу на глаза, забросив пальто на плечо. В руке у него был кожаный баул. Он успел как раз вовремя: служащие закрывали выход на перрон, начальник вокзала дал уже длинный свисток, сопровождаемый скрежетом вагонных осей.

Поднявшись на площадку, проводник протянул руку запоздавшему пассажиру, влетевшему на подножку:

– На этот раз только-только успели, господин Лоран!

– Вы же знаете, дорогой Пьер, что я никогда не опаздывал на поезд! Признаю, что сейчас я был на волосок от того, чтобы остаться. Какое у меня купе?

– Как обычно, номер семь.

– Тогда не провожайте, я сам найду дорогу!

Волоча за собой баул, он пошел по коридору. В этот момент поезд тронулся, пуская клубы пара. Высокомерно скользнув взглядом по фигуре нового пассажира, отметив его поношенный бежевый костюм из твида, шляпу из той же материи со слегка помятыми полями, вязаный шерстяной галстук и ботинки из красновато-коричневой кожи, Франсис, направляясь в свое купе, повернулся к следовавшему за ним проводнику:

– Странный тип! Кто это?

– Художник, господин маркиз. И наш постоянный клиент.

– Ну что ж, это доказывает, что бывают и преуспевающие художники. Могу я узнать его имя?

– Это ни для кого не секрет. Его зовут Антуан Лоран.

– Не знаю такого. Принесите мне пожалуйста водки с водой. Нет ничего более утомительного, чем свадьба!

– Сию минуту. Госпожа маркиза тоже желает чего-нибудь прохладительного?

– Пойдите спросите у нее сами, но думаю, нет.

Госпожа маркиза в основном желает поесть и с нетерпением ждет обеда.

– Я прослежу с метрдотелем, чтобы вам отвели подходящий столик…

Средиземноморский экспресс торжественно и медленно начал свое плавное скольжение по двойной нитке стальных рельс. Это как в начале вальса, когда после первых звуков медных духовых инструментов вступают струнные с едва намеченным ритмом, подчеркнутым литаврами. И вот мелодия ширится, ритм ударных все ускоряется. Медленный в начале вальс взмывает ввысь, как клич победы… Поезд начал свой длинный бег, в конце которого, через пятнадцать часов, его ждут залитые солнцем парки Ривьеры.

Сидя у оправленного в медную раму окна, Мелани смотрела, как убегает назад перрон, рельсы и стрелки, как если бы это было ее первое путешествие в поезде. Поезд, оставив позади огни вокзала, шел теперь мимо бедных кварталов. За окнами домов кое-где уже загорались керосиновые лампы. С наступлением вечера туман все более сгущался, смешиваясь с дымом мощного локомотива, окутывая унылые плохо освещенные улицы, где каждый дом насквозь пропитан запахом нищеты, не придуманной, а самой что ни на есть настоящей, о которой мадемуазель Депре-Мартель была только наслышана. Раньше нищета для нее имела форму монетки, которую каждый раз при выходе из церкви Святой Клотильды ей вручала мать для милостыни всегда одному и тому же нищему. Но то, что она увидела нынче вечером, смущает ее, ибо она впервые почувствовала, что принадлежит к привилегированной части человечества. Чтобы прогнать это печальное зрелище, она закрывает глаза, и усталость этого бесконечного дня берет свое… Когда Франсис пришел за ней, чтобы идти обедать, ему с трудом удалось разбудить Мелани. Она с усилием открыла затуманенные сном глаза, и он улыбнулся:

– Ну? А я то думал, что вы умираете с голоду.

– Так оно и есть. Дайте мне минутку на сборы, и мы идем.

Вагон-ресторан являл взору комфорт и даже роскошь, которым могли бы позавидовать многие прекрасные гостиницы. Потолок, расписанный цветами и переплетающимися ветками, мягкие стулья и занавеси из гранатового бархата, пушистый ковер, узор которого повторял роспись потолка, белоснежные скатерти, хрусталь и серебро сервировки, не забыты также оказались небольшие букетики цветов на каждом столе, мягкий свет, лившийся из-под абажуров розового шелка и с потолка из плафонов в форме матовых раковин.

Ресторан был уже полон, когда туда пришли новобрачные. Но провожаемые предупредительным метрдотелем они прошли к столику у окна, на котором стояло чуть больше цветов и где Мелани могла укрыться от взглядов, повернувшихся в ее сторону, когда она шла по вагону. Публика собралась самая что ни на есть элегантная, за очень редким исключением. Шляпы дам, отделанные тюлем, бархатом, мехом, иногда драгоценными камнями, но особенно перьями, состязаясь в оригинальности, а аромат их духов, смешивался, к счастью, не убивая друг друга, с восхитительно аппетитными запахами, долетавшими из кухни.

Франсис пожал руки нескольким знакомым, другим кивнул и наконец сел за столик напротив своей жены, уже изучавшей разнообразное меню: куриный бульон, языки а ля Кольбер, вырезка с овощным рагу, жаркое из птицы, салаты, сыры, грушевый пирог… Увидев, как трепещут от вкусных запахов ноздри Мелани, он рассмеялся:

– Вы полагаете, у вас достаточно хороший аппетит, чтобы со всем этим справиться?

– Конечно! Я правда страшно голодна. А потом… мне хотелось бы шампанского.

– Я считаю, что сегодня это просто необходимо!

Когда стол был накрыт, они чокнулись за свое счастье и все время обеда весело и беззаботно болтали. Франсис рассказал кое-что о своих бесчисленных странствиях, Мелани с удовольствием его слушала.

– Вы собираетесь путешествовать еще? – спросила она.

– Надеюсь. Уезжать в дальние странствия – одна из самых больших радостей жизни. Это – как дверь, открытая в неизведанное, познание которого начинается с этой минуты.

– Я абсолютно с вами согласна. Но теперь вы будете брать с собой и меня?

– Безусловно!

Он тотчас же перевел разговор на другое, и Мелани не заметила краткого колебания, мелькнувшего в его голосе. Обед придал ей силы, и она наконец обратила внимание на других посетителей вагона-ресторана. Первым делом она отметила отсутствие испанской танцовщицы. Вероятно, та собиралась обедать во вторую смену, если только ей не придет в голову потребовать себе отдельного обеда. Потом ее внимание привлек художник, возможно, потому, что его старый бежевый костюм слишком бросался в глаза на фоне всех этих темных фраков, накрахмаленных воротничков и шелковых галстуков, заколотых булавкой с жемчужиной, а иногда и с бриллиантом. Но эта разница в одежде казалось ничуть его не смущала: прислонив сложенную газету к ножке лампы, он ушел в чтение, не забывая при этом об обеде. Мелани, однако, заметила, каким вниманием окружил эту необычную фигуру метрдотель и с каким уважением он сам плеснул ему в бокал из бутылки, благоговейно уложенной в корзиночку и принесенной официантом.

Незнакомец оторвался от газеты, чтобы продегустировать вино и обменяться несколькими словами с метрдотелем. Мелани подумалось, что никогда еще ей не приходилось встречать столь необычного человека. Он не был красив, да и как можно было быть красивым с этим большим носом (хотя и с тонкими, чувствительными ноздрями!), этим крупным ртом, который охотно улыбался с ласковой иронией, с этими неопределенного цвета глазами, с обветренной кожей, испещренной мелкими морщинками, резко контрастировавшей с густыми темно-русыми волосами с рыжеватым оттенком, а может быть, так казалось из-за розоватого абажура? Наклонившись к мужу, она прошептала:

– Вон там сидит необычный человек. Вы объездили всю землю вдоль и поперек и должны знать, кто это. Он ни на кого не похож.

– Все всегда на кого-нибудь да походят, – отвечал Франсис, слегка обернувшись в направлении ее взгляда. – А-а, вижу! Так вас интересует этот мужлан? Не понимаю, как его впустили сюда в этом платье?

– Не только впустили, но, похоже, он здесь свой человек, судя по отношению метрдотеля. Так вы с ним знакомы, как я вижу?

– Давайте не будем ничего путать. Я с ним не знаком, но знаю, кто это. Вам бы следовало уловить разницу.

– Будьте спокойны, я все уловила. Так кто же он?

– Какой-то пачкун, ну, в общем из тех, кого принято называть художниками. Я знаю всего лишь, что его зовут Антуан Лоран, и не спрашивайте меня больше! Это все, что мне соблаговолил сказать проводник, когда недавно он на лету вскочил в поезд.

– Мой дедушка знал и ценил многих современных художников, но об этом никогда не говорил. Он известен?

– Откуда же мне знать, бедное дитя? Я вовсе не общаюсь с людьми этой породы, с этим сбродом, которые, похоже, подыхают с голоду. Видать, этому повезло больше, с чем его можно поздравить. Хотите кофе?

– Нет… Нет, спасибо!

Обед закончился, и необходимость обслуживать людей во вторую смену не позволяла дольше оставаться за столом. Мелани и Франсис вернулись в свой вагон. Когда молодая женщина поравнялась с художником, он неожиданно поднял голову и с улыбкой посмотрел ей прямо в глаза. Она почувствовала, что краснеет, и ускорила шаг. Какая наглость! Как он смеет так разглядывать ее! Да еще с этим насмешливым видом! Неужели она выглядит смешно и неуклюже? В любом случае это не очень приятно… Франсис, обменявшийся в этот момент кратким приветствием с кем-то из знакомых, ничего не заметил. Он, по-видимому, собирался представить ему свою жену, но, обернувшись, увидел, что она исчезла.

– Куда же вы бежите? – спросил он, догнав жену. – Я собирался представить вам барона Сноу.

– В следующий раз. На сегодня мне довольно представлений и приветствий…

В коридоре, прислонившись к перегородке своего купе, она смотрела прямо перед собой в окно, за которым сейчас абсолютно ничего не было видно. Поезд уже некоторое время шел в ночной темноте, и освещение вагона мешало видеть пейзаж за окном. Мелани разглядывала в стекло отражение, свое и Франсиса. Рядом с его высокой стройной фигурой она казалась себе совершенно лишенной изящества. Решительно, ее матери хотелось, чтобы она выглядела вдвое старше своего возраста. Этот бежевый костюм с отделкой из меха скунса, который Альбина выбрала для свадебного путешествия, делал ее неуклюжей, похожей на маленькую старушку. У нее никак не укладывалось в голове, как дом моделей, так прекрасно одевавший ее мать, мог согласиться, чтобы для молодой шестнадцатилетней женщины был выбран фасон, скорее подходящий для разбогатевшей сорокалетней торговки! Плюс ко всему Мелани слишком плотно пообедала и слегка задыхалась в своем корсете. Вот уж, действительно, настоящее орудие пытки, куда портные заталкивают вас силой с той самой минуты, когда вы переходите в категорию взрослых дам. Она была такой тоненькой, с такой узкой талией, что вполне могла бы обойтись без корсета. Обычно эта удавка не очень ей мешала, но, она не была рассчитана на слишком плотные обеды. Поскорее бы от нее избавиться…

– Ну что же, – вздохнула она, – думаю, пора идти спать. Я уже дома, мне остается только пожелать вам спокойной ночи.

Она протянула ему руку, что вызвало у него улыбку:

– Вы не поцелуете меня? Между супругами так принято.

Она вновь покраснела, так как думала, что все выражения супружеских чувств откладываются на завтра и поэтому такая интимная деталь, как поцелуй, была не обязательна. Но раз уж ему так хотелось… Поднявшись на цыпочки, она легонько чмокнула его в щеку:

– Вот! До свидания, Франсис!

– И это все?

Она посмотрела на него круглыми от изумления глазами: чего ему еще? С тех пор как они стали женихом и невестой, он обычно целовал ее в лоб, а она слегка касалась губами его гладко выбритой щеки всякий раз, когда они расставались. Он никогда не пытался поцеловать ее так, как ту рыжую красавицу в Динаре, когда она их увидела. Она не могла представить, что бросится ему на шею и примется целовать его прямо в губы.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Правда?

– Правда!

– Тогда мне придется объяснить вам завтра вечером, как новобрачная должна вести себя с супругом. Здесь действительно не слишком удачное место для подобного рода уроков…

Он взял ее руку и запечатлел на запястье продолжительный поцелуй. Затем поклонился с присущим ему изяществом:

– Желаю вам доброй ночи, дорогая маркиза!

Свободной рукой открыл дверь купе, пропустил вперед Мелани и добавил, прежде чем закрыть:

– Если вам понадобится что-нибудь, даже самый пустяк…

– То что?

– Не раздумывая, зовите проводника. Он здесь, чтобы выполнять ваши малейшие пожелания. До завтра, дорогая Мелани. Этот человек вас предупредит, когда вам надо будет вставать, чтобы на подъезде к Марселю мы успели позавтракать вместе.

Он ободряюще улыбнулся. Дверь закрылась, и Мелани оказалась одна в купе, которое она так и не успела толком рассмотреть. Тисненый бархат и кожа обивки, зеркала, тяжелые, с позументом, занавеси, драгоценные породы дерева, хрустальные тюльпаны газового освещения – все это придавало купе вид шкатулки для драгоценностей. Паровое отопление поддерживало здесь приятное тепло. Молодая женщина заметила, что сиденье уже было превращено в удобную постель, на которой искусная рука разложила ночную сорочку.

Она сердито посмотрела на эту деталь туалета. На этот раз выбор был предоставлен ей самой в предвкушении ночи, которая должна была стать главной в ее жизни. Это была очаровательная прозрачная вещица из тончайшего белого батиста, отделанная валансьенскими кружевами и тонкой атласной лентой бледно-голубого цвета, продернутой в дырочки кружев. Жалко надевать такое чудо, чтобы спать одной на какой-то кушетке размером едва ли не меньше ее монастырской кроватки! Мелани бережно свернула сорочку и спрятала в несессер. Ей и спать-то придется всего несколько часов, а для этого хватит дневной сорочки и нижней юбки.

Она было принялась раздеваться, но вдруг подумала, что глупо укладываться так рано, тем более, что спать ей совсем не хотелось. Что бы такое придумать? Порывшись в сумке, которую укладывала Леони, она убедилась, что та не положила никакой книжки, ни одного самого завалящего журнала. Да и как могла бедняжка предположить, что ее юная хозяйка проведет в одиночестве первую брачную ночь! В чем же ее было винить?

Тогда Мелани пришла в голову мысль позвать на помощь супруга. Как у всякого приличного мужчины его баул должен быть битком набит газетами. Уж одну-то он ей даст!..

Надев туфли, которые она уже сбросила, и жакет, взглянув в зеркало, чтобы убедиться, не слишком ли пострадала ее прическа, когда она снимала шляпу, она тихонько открыла дверь, надеясь, что в коридоре никого нет.

В эту же минуту дверь соседнего купе так же осторожно открылась. Франсис, видимо, тоже собирался выходить. Тогда Мелани, не желая, чтобы ее заподозрили в шпионстве, затворила свою дверь. Наверное, у него кончились сигары, и он пошел в вагон-ресторан. Если только ему не захотелось выпить последнюю рюмку в компании одного из встретившихся знакомых… Но она не заметила его, хотя держала дверь чуть приотворенной. Она опять выглянула в коридор и увидела мужа рядом с дверью последнего купе. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что его никто не видит, он, даже не постучав, вошел к испанской танцовщице. Сквозь открывшуюся дверь до нее донеслось громкое восклицание:

– Дор-р-рогой!.. Ну наконец-то!

Мелани больше ничего не слышала, так как перегородки красного дерева поглощали все звуки, но этого было более чем достаточно!..

Ноги у нее подгибались. Она вернулась к кушетке и уселась, чтобы собраться с мыслями. Главная мысль, бившаяся сейчас в голове, была ей просто невыносима: эта женщина называла ее мужа «дорогой» да еще и явно ждала его прихода. Вот почему она не появилась в вагоне-ресторане… Франсис же, избавившись от супруги и считая, что она уже спит, пошел к испанке, воспользовавшись тем, что пассажиры ушли обедать во вторую смену и в вагоне было почти пусто. Значит, она была его любовницей, любовницей, от которой он видно, был без ума, если посмел в вечер собственной свадьбы взять ее с собой в путешествие не только в одном поезде, но даже в одном вагоне! Надо сказать, драгоценный подарок любимой женщине – подарить свою первую брачную ночь, которую обязан был провести с другой!

Перед ее глазами возникло прекрасное лицо танцовщицы, ее гибкая фигура, толпа мужчин, окружавшая ее на вокзале. Мелани подумала, что не сможет бороться с такой соперницей, но от этого унижения рана, нанесенная ей, болела еще сильнее. Франсис смеялся над ней, говоря, что любит. Его интересовало лишь ее богатство…

Внезапный гнев заставил вскочить ее на ноги. Она не позволит превращать себя в посмешище. Надо было что-то делать. Но что? Она не знала толком, но Франсис должен был уйти из этого купе. Она бросилась к двери так быстро, насколько позволяли силы, но только собралась постучать, как в другом конце вагона появился официант с подносом, на котором стояло ведерко с шампанским и хрустальные бокалы.

Он шел прямо к ней. Мелани юркнула за портьеру. Если официант направляется в соседний вагон, она притворится, что смотрит в окно. Но он остановился у купе танцовщицы и постучал. Получив разрешение, он вошел, оставив дверь открытой. Мелани прислушалась:

– Ах, шампанское! Ты и об этом подумал!.. О, любовь моя, эта ночь будет самой прекрасной в нашей жизни! И такой волнующей!

– Сумасшедшая! У нас будет много других ночей.

– Это уже не то! Эта ночь… она единственная!

Когда официант удалился, Мелани осталась стоять как прикованная к этой деревянной перегородке, за которой человек, еще утром клявшийся любить ее до гроба, расточал сейчас ласки другой женщине. Ее гнев внезапно испарился, уступив место бесконечной усталости. Цепляясь за медные поручни окон, она с трудом добралась в свое купе, ставшее теперь ее убежищем. Но в этот момент ее увидал проводник, занявший свое место на откидной скамеечке в конце вагона, и устремился на помощь:

– Что с вами, сударыня? Вы едва держитесь на ногах. Вам плохо?

– Нет… нет, ничего. Я немного устала.

– Но вы так бледны! Вам необходимо прилечь. Сейчас я позову вашего мужа.

Он собирался постучать в купе Франсиса, но она удержала его, умоляя не делать этого. Было бы глупо беспокоить господина Варенна, он ведь тоже устал. Она уснет, и все пройдет…

Бесконечно осторожно и заботливо Пьер Бо довел ее до постели и усадил со словами:

– Вы действительно очень бледны. Позвольте, я позову врача. Я знаю, в соседнем вагоне есть врач…

– Нет, нет! Это совершенно излишне. Сейчас это небольшое недомогание пройдет. Я просто очень устала.

– Пойду принесу вам чего-нибудь согревающего. У вас ледяные руки… Вы вся дрожите.

– Да, пожалуйста. Я и вправду что-то замерзла…

Он уложил ее на кушетку, укрыл одеялом, убавил свет и вышел, прикрыв за собой дверь. Мелани тотчас услышала, как он стучит в дверь купе Франсиса, и только улыбнулась. Было бы удивительно, если бы ему удалось достучаться. Прекрасный маркиз де Варенн был сейчас слишком далеко, чтобы услышать. Стук вскоре прекратился.

Тогда Мелани почувствовала, как ею овладевают отчаяние и одиночество… Что она делает в этом роскошном экспрессе? Куда ее везет этот человек, способный взять с собой в свадебное путешествие любовницу? Чего она могла от него ждать? Равнодушия? Лжи? Все более и более жестокого забвения? Все, что ее сейчас окружало, эта уютная и роскошная обстановка мчащегося с огромной скоростью поезда показалось коварной ловушкой, которой ей любой ценой надо было избежать! Она хотела лишь одного: скрыться, убежать далеко-далеко. Достаточно далеко, чтобы никогда не видеть обаятельного Франсиса, в которого она так глупо влюбилась. Надо бежать отсюда!

Отбросив одеяло, она опять вышла из купе. Коридор, слабо освещенный светом ночника, был пуст. Надо воспользоваться этим и бежать. Наверное, это будет возможно, так как поезд замедлил ход. Может быть, он остановится, как недавно, у перрона вокзала, название которого она не успела прочитать?

Она добралась до двери вагона и ухватилась за ручку, подумав, что надо воспользоваться малой скоростью и спрыгнуть вниз. Ей даже не пришло в голову, что она может пораниться или даже убиться насмерть. Она была не способна рассуждать здраво, мысль о предательстве Франсиса лишала ее рассудка. Сейчас она спрыгнет! Ее подхватит ветром и отнесет куда-нибудь далеко, В поле или лес, и никто ее не найдет. Ну и пусть, раз ее никто не любит!

Она вспомнила дедушку. Он тоже сошел ночью с поезда, и больше его никто не видел. Может быть, он где-то рядом, и они встретятся? Она открыла дверь…

Порывистый ветер хлестнул ее по лицу, растрепав волосы. Она почувствовала холод моросящего дождя, смешавшегося с запахом мокрых полей и дыма. Перед ней расстилалась ночь, укутанная серыми тучами. Далеко мигал крошечный огонек, похожий на звездочку, как будто обращался к ней. Из глаз ее полились слезы:

– Я иду, дедушка, – сквозь рыдания проговорила она, – я иду!

Руки ее разжались, отрываясь от поручней. До нее смутно донеслось какое-то ругательство и шум разбитой посуды, и она почувствовала, что кто-то крепко держит ее за талию, тянет назад… Дверь закрылась. Вдруг ей показалось, что она задыхается – наверное, из-за этого проклятого корсета, который она не успела снять! – и Мелани впервые в жизни потеряла сознание.

Медленно приходила в себя с чудесным чувством освобождения. Ей даже сначала показалось, что она умерла. Однако как из плотного и мягкого тумана до нее долетали звуки, ничего общего не имеющие с пением ангелов. Похоже, разговаривали двое мужчин:

– Ты подошел вовремя, Пьер! Думаешь, она хотела умереть?

– Что же еще она делала у открытой двери, на полном ходу?

– Да и ты чуть было не полетел вслед за ней. Когда я вышел и услышал грохот подноса, мне показалось, что ты тоже падаешь.

– Если бы вы не закрыли дверь, господин Антуан, – это было бы вполне возможно. Она гораздо сильнее, чем кажется. Бедная девочка! Такая молодая, а уже вон до чего дошла! Вы знаете, что сегодня у нее была свадьба?

– Знаю. Это малышка Депре-Мартель. Я читал об этой свадьбе в газете. Но где же ее муж?

– В этом-то и загвоздка. Он предпочел провести ночь с Лолитой, танцовщицей из Фоли-Бержер…

– Что ты говоришь? Брачную ночь с другой? В этом же поезде?

– Через четыре купе от нее. Не спрашивайте, что я об этом думаю, мне не пристало судить о пассажирах, доверенных компанией моим заботам. Но, признаюсь, мне хочется предупредить…

– Нет, прошу вас!

Его слова мигом вытащили Мелани из приятного тумана, она резко села на кушетке, куда он ее уложил.

– Умоляю вас! – взмолилась она. – Не надо ничего говорить господину де Варенну. Я не хочу его видеть. Никогда больше не хочу его видеть!

– Именно поэтому вы решили выпрыгнуть с поезда?

Без особого удивления она увидела, что вторым ее собеседником оказался художник Антуан Лоран. Сидя на самом краешке узкой кровати, слегка склонив набок голову, он смотрел на нее с вниманием, исключающим всякую мысль о вульгарном любопытстве. В его темно-синих в крапинку глазах светилось спокойное дружелюбие.

– Я не хотела бросаться под колеса, просто хотела сойти, – спокойно объяснила она…

– Сойти с поезда, несущегося со скоростью шестьдесят пять километров в час? – воскликнул проводник. – Но это невозможно!

Мелани удостоила его совершенно невинным взглядом.

– Вы полагаете? А казалось так просто! Мне подумалось, надо просто отдаться воле ветра, он бы донес меня куда-нибудь…

Художник расхохотался, и Мелани показалось, что никогда еще она не слышала такого веселого смеха, разве только дедушка так смеялся в лучшие минуты жизни…

– Я надеюсь, вы не из знаменитого семейства Гарнерен, которое в конце восемнадцатого века ввело моду на парашют? А может быть, ваш предок Леонардо да Винчи? Но ведь вы же зонтик не захватили?

– Думаю, – вздохнула девушка, – я не очень хорошо понимаю, что делаю. Умоляю, не говорите об этом маркизу. Какая ближайшая станция?

– Лион, – отвечал Пьер Бо. – Мы уже скоро подъезжаем. Вы хотите там сойти?

– Там или еще где-нибудь… Я только не хочу опять увидеться с этим… господином. Еще лучше будет, если я никогда больше не услышу о нем.

– Это будет довольно затруднительно, поскольку он ваш муж, – сказал Лоран. – Кроме того… вы уверены, что больше его не любите?

– Именно потому, что я в этом не уверена, я и не хочу его видеть. В его присутствии я моментально глупею.

– Так говорят все влюбленные девушки, – утвердительно кивнул головой художник. – Но со временем это проходит…

– Вы уверены?

– Мне не приходилось быть молоденькой девушкой, но прецеденты мне известны. Вот, выпейте-ка! На мой вкус, вы слишком бледны…

Он извлек из кармана походную фляжку и серебряный стаканчик, в который плеснул несколько капель прекрасного коньяка, аромат которого защипал ноздри Мелани. Она доверчиво выпила и чуть не задохнулась, закашлялась… получила по спине мощный шлепок, способный свалить быка, и в конце концов неожиданно попросила «еще чуть-чуть». Тем временем Пьер Бо в раздумье смотрел на нее:

– Нет никаких препятствий к тому, чтобы вы сошли в Лионе. Но сейчас очень поздно, кроме того, я хотел бы знать, есть ли у вас там друзья или родные?

– Нет, – ответила Мелани почти весело. – А что, это необходимо?

– Так было бы лучше и… только извините меня ради Бога за подобный вопрос: у вас деньги-то есть?

– О, нет! Только какая-то мелочь…

– Это усложняет дело! – улыбнувшись, заметил Лоран. – Но может быть, мы найдем решение…

– Вы одолжите мне? Обещаю вернуть вам, как только буду в Париже. Я попрошу господина Дербле, поверенного в делах дедушки…

– Что же вы собираетесь делать в Париже? Ваш… супруг без труда отыщет вас. Если вы хотите любой ценой избежать новой встречи с ним, может быть, стоит придумать что-то другое?

– Но что? У меня нет никаких средств… А, я забыла! У меня есть драгоценности!

– Я бы удивился, будь оно иначе, но я не представляю, как вы будете торговаться с первым попавшимся ростовщиком.

– Надо решать. Мы подъезжаем к Лиону. Поезд в самом деле сбавил ход, собираясь вскоре остановиться. Минуту все молча смотрели друг на друга, размышляя. Наконец Мелани спросила, обращаясь к художнику:

– Вы едете в Ниццу?

– Нет. Я выхожу в Авиньоне. А что?

– Вот вам и решение. Позвольте мне выйти с вами, и если мне удастся продать один-два браслета, чтобы можно было прожить какое-то время, вы мне поможете.

– Вы мне доверяете?

– Да… Потом, в Авиньоне никто не будет меня искать. Там должно быть к тому же полно монастырей…

– Вы знаете, папы давно уже там не живут, и если вы ищете монастырь, то там их не больше, чем в любом другом месте.

– Нет уж, лучше я воздержусь. У меня нет к этому призвания.

– Итак, – поторопил их Пьер Бо, – что вы решили?

Антуан Лоран взял на себя руководство операцией:

– Оставь нас! Иди занимайся своим поездом, но сначала пойди и закрой купе госпожи Варенн.

– Зовите меня лучше просто Мелани. Мне что-то все меньше хочется так величаться. Я знаю, развод ужасная вещь, но…

– До этого еще далеко! Впрочем, в вашем случае скорее всего папа признает ваш брак недействительным.

– А это лучше?

– Гораздо лучше, только дольше, а значит дороже! А теперь отдохните немного. Пойду в коридор, посмотрю, что там делается.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Только тогда Мелани, мысли которой слегка путались от выпитого коньяка, обратила внимание на два обстоятельства, невообразимых для бывшей воспитанницы мадемуазель Аделины Дезир и Фройлейн: она лежала на чужой кровати, лиф платья был расстегнут, шнуровка корсажа и нижней юбки распущена, скорее всего мужскими руками! При том, что она вовсе не была знакома с этими мужчинами! И все-таки она чувствовала себя так хорошо в полураздетом состоянии, что отложила на потом рассмотрение этой проблемы. Теперь она действительно ощущала страшную усталость нынешнего бесконечного дня. Взяв клетчатый плед, лежавший в углу банкетки, – наверное, художник не пожелал, чтобы ему стелили постель, – она завернулась в мягкую ворсистую ткань, опять улеглась и тотчас провалилась в глубокий сон.

Глава VI

Аромат приключений

Посмотрев на часы, Антуан Лоран свернул газету, сунул ее в саквояж, затем решил, что пора будить Мелани. Хотя бы для того, чтобы узнать, не изменились ли ее намерения. Но вместо того, чтобы наклониться к ней, он сел на краешек кровати и задумался. Он действительно услышал свой внутренний голос, советовавший:

«А не лучше ли оставить ее спать? Ты собираешься ввязаться в совершенно невозможную историю, если возьмешь эту девочку с собой».

Как многие одинокие люди, Антуан часто разговаривал сам с собой. Ему доставляло наслаждение анализировать таким образом свои мысли, решения, порывы и приводить самому себе порой весьма полезные контрдоводы. Кроме того, это был неплохой способ бороться на равных против некоторых своих желаний. Короче, ему случалось разговаривать одному, бормоча, как он делал только что, но чаще мысленно, не произнося ни звука.

«Ты знаешь Пьера давно, – говорил он себе. – Это добрый, умный и смелый человек, он сможет о ней позаботиться…»

В это мгновенье Мелани повернулась на своей кушетке, слегка отбросив плед и повернув к нему свое невинное и спокойно-доверчивое во сне лицо. Антуану стало стыдно, что он даже на секунду подумал, что может ее бросить на произвол судьбы. Бедная девочка! Такая юная и уже столкнулась с самым отвратительным, что может заключать в себе брак: погоню за приданым. Плюс ко всему он изменил жене всего несколько часов спустя после венчания, клятв верности, да еще с этой экзотической плясуньей из балагана! Любой настоящий мужчина просто обязан ей помочь… А потом, она такая очаровательная. Одета, правда, ужасно, но очаровательна бесконечно. В Антуане внезапно проснулась душа Пигмалиона. Из этого незаконченного произведения могла получиться восхитительная женщина…

Конечно, похищение новобрачной было дело рискованное, которое впоследствии могло привести его ранним холодным утром на какую-нибудь укромную полянку со шпагой или дуэльным пистолетом в руке лицом к лицу с супругом. Последний вариант устраивал его больше, с огнестрельным оружием он управлялся недурно, но вот с д'Артаньяном не имел ничего общего…

Он весь ушел в эти грустные размышления, когда дверь тихонько открылась и в купе просунулась голова проводника. При виде все еще спящей Мелани он нахмурился.

– Еще не встала? Мы прибываем через пару минут, господин Антуан. Вы не изменили решение взять ее с собой?

– Ни за что на свете! – отвечал Антуан, поднимаясь. – Тебе только надо сходить за ее ручной кладью.

– Уже сделано. Она тут, у двери.

От шума их голосов Мелани проснулась и тревожно смотрела то на одного, то на другого своими огромными глазами.

– Если хотите выйти со мной в Авиньоне, приведите быстренько себя в порядок, – посоветовал Антуан. – Бог с ним, с корсетом. У нас нет времени, сверните его и возьмите под мышку.

Ему не пришлось повторять дважды. Пока она одевалась с грехом пополам, ее ангелы-хранители завершили разработку своего военного плана. Надо было продумать, что отвечать, когда ответственному по спальному вагону придут задавать вопросы. Его ответ должен будет сводиться к следующему: ничего подозрительного в Лионе или Авиньоне, где вышел, как обычно, господин Лоран, он не заметил. Мелани надо выпустить с противоположной стороны вагона, на соседний путь. Сейчас в этом не было ничего опасного, так как в этот час на станции находится только Средиземноморский экспресс. Она отойдет в сторону и будет ждать, пока поезд не уйдет. После чего потихоньку доберется до забора справа от вокзала, где ее и найдет Антуан, после того как отдаст служащему по вокзалу свой билет.

– Вообще-то, – сказал Пьер, – могут подумать, что она вышла в Лионе. Но, – добавил он для очистки совести, – вы действительно хотите покинуть поезд? – Конечно. Одна мысль опять увидеть господина де Варенна приводит меня в ужас. Надеюсь, у вас из-за меня не будет неприятностей?

– Будьте спокойны, – отвечал, улыбаясь, проводник. – Я ничем не рискую, ведь за каждым пассажиром не уследишь. К тому же я знаю, что с господином Лораном вы ничем не рискуете.

– Спасибо!.. От всего сердца спасибо. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня сегодня!

Он и пошевелиться не успел, как Мелани запечатлела на его щеках два звонких девчоночьих поцелуя. Потом подошла к той двери, через которую ей предстояло выйти, в то время как Антуан встал у выхода со стороны перрона. Чтобы облегчить задачу Мелани, он взял ее несессер, оставив ей лишь сундучок с драгоценностями.

Самое время: Средиземноморский экспресс подходил к авиньонскому вокзалу, выпустив клубы дыма, как бы вздыхая от облегчения. Заскрипели тормоза, и состав замер. Вокруг установилась тишина. Пассажиры мирно спали за задернутыми занавесками купе, на перроне тоже никого не было. Только у последнего вагона размахивал фонарем дежурный. С помощью Пьера Мелани выскользнула на гравий с противоположной стороны вагона, пока Антуан выходил на перрон, производя как можно больше шума. Она услышала как он громогласно и жизнерадостно прощался с проводником, ответившим ему:

– До скорого, господин Лоран!

Стараясь не спотыкаться о шпалы, Мелани добрела до указанного места и пошла вдоль зеленой изгороди. Дойдя до места встречи, она принялась ждать отхода поезда.

Сердце у нее, правда, стучало немного громче обычного, но она не испытывала ни одного из тех ощущений, которых боялась, решившись на эту авантюру, главное, ей совсем не было страшно оставить поезд и Франсиса. Напротив, она торопилась как можно скорее и дальше уйти от этого человека, так жестоко надсмеявшегося над ее чувствами… Однако, когда прозвучал свисток кондуктора, волнение все-таки сжало ей сердце. Вагоны закрывали от нее огни зала ожидания, холла и вокзальных служб. К тому же ее широкое манто полностью маскировало светлый костюм. Она была просто тенью среди других теней, может быть, чуть более темной. Мелани стояла, не шелохнувшись, дожидаясь отхода поезда, чтобы потом отправиться навстречу новой судьбе.

Наконец немногие открытые двери захлопнулись, и длинные вагоны из полированного тиса скрылись один за другим во тьме ночи. Наконец промелькнул мимо и скрылся багажный вагон с красным огоньком фонаря. Мелани подождала еще мгновенье и двинулась к месту встречи с Антуаном.

Он уже ждал ее. Увидев Мелани, он с облегчением вздохнул.

– Я вас не заметил и уже начал волноваться…

– Зачем же? Я дожидалась, пока поезд уйдет, чтобы пойти через рельсы. Я немного боялась…

– Чего? Прихода другого поезда?

– Нет… Вдруг меня бы захотели силой удержать в этом поезде.

– Что за мысль? Это всего лишь отель на колесах, а в отелях не задерживают путешественников…

Длинная юбка не помешала Мелани легко перелезть через калитку, запертую на большой висячий замок, отказавшись от помощи спутника.

– Еще недавно я лазала по деревьям, – ответила она в ответ на комплименты Антуана, восхищавшегося ее ловкостью.

– Вы можете продолжить это занятие. У меня много прекрасных деревьев…

Автомобиль, окрашенный в черный и желтый цвета, дожидался чуть поодаль. Человек в широкой фуражке, из-под которой выбивались пряди волос, стоял рядом. Но было слишком темно, чтобы можно было разглядеть его черты. Видны были только огромные усищи.

– Вы его разглядите, когда станет светло, – пояснил Антуан. – Это Прюдан, один в трех лицах: мой механик, интендант и муж моей кухарки. Садитесь живей! Нам еще ехать целых тридцать километров!

– А разве вы не отвезете меня в какой-нибудь отель, как договаривались? А потом к ростовщику?

– А почему бы не к скупщику краденого? Моя юная барышня, если вы не желаете, чтобы вас тут же обнаружили, не надо ехать в отель. Через два-три дня все отели в самом Авиньоне и в его окрестностях будут обысканы. У меня же, на лоне природы, вам нечего бояться, вы спокойно сможете обдумать, что вам делать дальше.

– Вы женаты?

– Вы с некоторым опозданием задали этот вопрос, но успокойтесь, я никогда не собирался обзаводиться женой. Это не значит, что в доме вообще нет женщин. Вами будет заниматься Виктория, жена Прюдана. Так что, едем? Что-то мне подсказывает, что погода изменится, и мне бы хотелось поскорее влезть в свои домашние тапочки!

Мелани подумалось, что упоминание о тапочках несколько нарушает романтический ореол ее похищения художником, к тому же талантливым, судя по его образу жизни. А может, он вовсе и не художник? Впрочем, если дело пойдет плохо, этот господин Лоран просто посадит ее в другой поезд, только направляющийся в Париж, вот и все дела! Так или иначе у нее в запасе несколько спокойных дней, которые дадут ей возможность самой решить, что делать.

– Ложитесь на заднее сиденье, – посоветовал Антуан, – я укрою вас пледом, так что вас вообще не будет видно.

Он сунул ей под голову свой спальный мешок вместо подушки, устроил ее со всеми возможными удобствами и сел за руль. Прюдан принялся вертеть ручку завода. Машина слегка затряслась, потом после оглушительного выхлопа сдвинулась с места. Мелани с легким разочарованием смирилась с тем, что не увидит Авиньона, только темно-синее глубокое небо с несущимися по нему тучами. Воздух был свеж, но это ничуть не походило на тот пронизывающий ветер, под которым она дрожала, выходя из дому и направляясь в церковь. Ветерок здесь был почти нежным, напоенным ароматом сирени. Мысль о том, что только сегодня утром она венчалась, показалась ей нереальной. Это событие уже растворялось во времени и пространстве. Ей хотелось спать, она натянула плед до ушей и заснула. Последней ее мыслью было приятное сожаление, что она не сможет увидеть лицо Франсиса, когда он обнаружит ее исчезновение.

Она спала недолго. Неровность дороги и солнце заставили ее открыть глаза. Перед собой Мелани видела только спины двух мужчин. Первые солнечные лучи светили ей прямо в лицо. Спросив, может ли она теперь подняться, девушка уселась поудобнее на кожаном сиденье и посмотрела вокруг. Из ее уст вырвался возглас восхищения:

– Какая красота!

Прюдан с одобрением оглянулся на нее. Антуан, поглощенный дорогой, прокричал, перекрывая ветер:

– Я рад, что вам нравится!

– Странно, если бы я думала по-другому. Земля, чудного охристого цвета, по которой змеилась дорога, ярко выделялась с глубокой лазурью неба и темной зеленью соснового леса, кое-где более светлыми пятнами попадались голубые кедры. Деревня с темно-розовыми черепичными крышами, казалось, рассыпалась с белого облачка, за которое цеплялись замысловатые железные украшения крыши церкви. Две большие круглые башни с изъеденным временем зубчатым верхом будто удерживали ее, не давая скатиться под косогор, на который вскарабкивались виноградники и оливковые рощи. Вдалеке виднелись мягкие очертания синих гор, кое-где пронизываемые высокими белыми утесами.

Вдруг деревня исчезла за поворотом усаженной платанами дороги, которая устремилась теперь в зеленую лощину, по дну которой лениво протекала маленькая речушка. Проехав по старинному мостику римской постройки, автомобиль направился вверх по течению речки. Затем они свернули на каменистый узкий проселок, и наконец, за поворотом возник огромный дом, почти крепость. Сложенный из золотистого камня, так хорошо улавливающего солнечный свет, он выглядел теплым и даже приветливым со своей древней зубчатой башней, почтенным памятником XIII века, которая, казалось, надменно взирала через плечо на небольшой овраг, заросший ежевикой, миртом и земляникой.

– Вот туда-то мы и едем! – крикнул Антуан в промежутке между двумя толчками. – Позвольте вам представить Замок Святого Спасителя!

– Это ваш дом?

– Да, не бойтесь, фасад, обращенный к деревне, с другой стороны, выглядит гораздо приветливей…

– Мне и эта сторона нравится. Похоже на замок спящей красавицы…

– Почему бы нет? – смеясь, ответил Антуан. – Только вы не найдете там никакой уснувшей красавицы. Разве что моя дорогая Виктория вполне сойдет за добрую фею.

Мелани с тревогой подумала, что эта Виктория должна была, чтобы справиться с ролью доброй феи, отличаться умопомрачительной красотой, во что было трудно поверить при взгляде на ее супруга. При свете дня Прюдан со своими торчащими во все стороны седыми волосами и усами, которые как будто специально были созданы, чтобы подчеркнуть его толстый красный нос, уж никак не походил на прекрасного принца!..

Когда они обогнули замок, перед Мелани действительно предстал восхитительный дом. В старых стенах были проделаны окна с решетчатыми переплетами, шедшие изящной анфиладой по обе стороны высокой сводчатой двери.

Только поднимающаяся над входом на уровне крыши из старинной черепицы сторожевая башня с навесными бойницами напоминала о том, что раньше это была настоящая крепость. Но об этом быстро забывалось, когда взгляд падал на большие жардиньерки с гирляндами из терракоты, в которых по всему периметру фасада росли чудные апельсиновые и лавровые деревья. Растущие по бокам дома сосны, согнувшиеся под мистралем, казалось, приветствовали возвращение хозяина.

На шум автомобиля на крыльцо выскочили две абсолютно одинаковые девушки. Мелани даже показалось, что у нее двоится в глазах. Они радостно махали руками и белозубо улыбались. Их красные в сборку юбки под цветастыми передниками так и плясали вокруг лодыжек, затянутых в белые бумажные чулки. Из-под белых чепчиков с кружевными воланами их личики цветом и бархатистостью кожи напоминали молодой персик. В едином порыве они бросились к Антуану, но, увидев растрепанную молодую девушку, которой он помогал выйти из машины, остановились, как вкопанные.

– А это Мирей и Магали, внучки Виктории и Прюдана. Та, у которой косынка скреплена зеленой бархатной розеткой, – Магали. У меня никогда не было другой приметы, чтобы различить их… Девочки, – продолжал он, похлопав их по щечкам, – эта юная дама моя дальняя родственница, которую я случайно встретил как раз в тот момент, когда ей понадобилась помощь. Она приехала сюда, чтобы обрести покой и отдохнуть. Иначе говоря, я не хочу никаких сплетен на ее счет, понятно?

– Да, месье Антуан! – хором ответили двойняшки, добавив так же хором: – Добрый день, барышня! Мы займемся вами, вы, видать, очень устали…

– Ну, не так уж я и устала, – улыбнулась Мелани.

– Но вы так бледны… – сказала Мирей.

– Можно подумать, что вы только что перенесли тяжелую болезнь, – добавила Магали, забирая тощий багаж «дальней родственницы».

Впоследствии Мелани заметила, что, когда они не говорили хором, сестры делили между собой фразу: одна начинала, другая заканчивала. Они очень поднаторели в этом искусстве, которое делало их чем-то вроде современного варианта античного хора. Стоя у автомобиля, Прюдан, приподняв фуражку, поскреб в голове:

– Мне, видать, придется вернуться в Авиньон за вещами барышни, – произнес он сокрушенно, как человек, которому вовсе не хотелось еще раз проделать этот длинный путь. – По-моему, мы их забыла…

– Черт побери, верно! – воскликнул Антуан, с тревогой взглянув на Мелани. – Ваши чемоданы остались в багажном вагоне. Признаюсь, я совсем об этом не подумал…

– А я подумала. Ничего страшного! Мне совсем не нравились платья, что мать заказала мне к свадьбе. Они больше подошли бы пожилой даме!

– Вы правы, – кивнул Антуан. – Вчера в вагоне-ресторане я задавался вопросом, почему вы так старообразно одеты, хотя, судя по всему, ваши вещи от хорошего портного.

– Посмотрели бы вы на мое подвенечное платье! Это был просто заговор между матерью и некоей Люсиль. Мне думается, они решили, что я ни в коем случае не должна выглядеть хорошенькой. Как бы там ни было, я ни за что не надену этот ужас! Уходя с вокзала, я забросила свой корсет в кусты…

Антуан рассмеялся:

– Иначе говоря, вы пустились во все тяжкие? Ну и прекрасно: я никогда еще не видел ни одного более некрасивого предмета…

– Значит, я могу ставить машину в гараж? – спросил повеселевший Прюдан.

– Конечно! И нам пора в дом, а то, наверное, Виктория никак не поймет, чем мы тут занимаемся.

Взяв Мелани за руку, он строевым шагом повел ее в дом, не давая ей ничего разглядеть, и привел в огромную кухню, каких ей еще не приходилось видеть. Там хлопотала женщина, хотя и никак не походившая на Спящую красавицу, но тем не менее как будто сошедшая со страниц старых сказок. Высокая, полная, одетая в нарядный костюм, какой носят женщины Арля: длинное черное платье, подол которого кое-где слегка поднимался из-за пышных округлостей, безупречно белая косынка, на шее красивый золотой крестик на черной бархотке. Над забранными в большой пучок волосами, прочерченными серебряными нитями седины, возвышалось сложное сооружение в виде органного пункта, белый конус которого был обернут белоснежным муслином, что придает арлезианкам столь царственный вид.

В огромной сводчатой комнате, в медных кастрюлях которой играли отблески огня в печи и солнечные зайчики, Виктория что-то размешивала в горшке при помощи ложки с длинной ручкой, будто волшебной палочкой. Со своим резким профилем, как будто доставшимся ей от какого-то дальнего предка-варвара, она походила бы на колдунью в своем логове, если бы не привычный вид окружавших ее предметов.

Вокруг волшебницы не было видно ни реторт с колдовским снадобьем, ни подозрительных порошков, ни змей или жаб, плавающих в отвратительной жидкости… Только длинные этажерки, крепко привинченные к побеленным известью стенам, на которых выстроились глиняные горшки с разноцветными фаянсовыми этикетками на цепочках, извещавшими, что здесь – маринады, гусиная печенка, там – оливковое, ореховое масло или масло из виноградных косточек. Рядом, в пузатых банках, хранились маринованные томаты, патиссоны, грибы, баклажаны, кабачки и лимоны, все разнообразие весенних овощей, летних или осенних фруктов. Под почерневшими балками потолка висели великолепные окорока, связки колбас, чеснока, лука, всевозможных приправ; неподалеку сушились грозди мускатного винограда прошлого урожая.

Там был еще большой шкаф из дерева каштана, натертый воском и отполированный несколькими поколениями кухарок до шелковистого блеска. На нем искусной рукой скульптора были вырезаны гирлянды цветов и фруктов. Были еще огромных размеров дубовый стол, соломенные стулья и даже пара старинных резных кресел. На устланных ажурными салфетками полках стояли медные и оловянные формы для выпечки хлеба, пирогов, печенья, пирожных, разноцветные фаянсовые горшки с крышками и украшенные рисунками зайцев, кроликов, гусей, уток или фазанов, для приготовления нежного мяса которых они предназначались. На доске огромного камина стояло изображение Пресвятой Девы и два прекрасных глиняных горшочка для пряностей, украшенных голубыми розами. Над всем этим великолепием витал чудесный аромат теплого хлеба и карамели.

Шумное вторжение Антуана заставило Викторию повернуть голову и взглянуть на него поверх очков в тонкой стальной оправе, оседлавших ее крупный нос. Тепло ее улыбки приободрило Мелани, чье присутствие, казалось, вовсе не удивило Викторию.

– Садитесь оба, – спокойно сказала она. – Девочки сейчас дадут вам поесть. Я пока не могу оторваться от варенья. Добро пожаловать, барышня! Надеюсь, вам здесь понравится. С утра я постелила чистые простыни в голубой комнате.

Антуан поцеловал ее в обе щеки, отчего сложное сооружение из муслина слегка покачнулось. Она добродушно оттолкнула его, но было видно, что она обожает своего хозяина.

– Как вы догадались, что я приеду? – изумилась Мелани.

– Я знала…

– Виктории все всегда известно заранее! – вздохнул художник, подвигая гостье стул. – Она видит вещие сны или же всматривается в стакан с водой. Вот посмотрите, уже и чашка вам поставлена.

– А господин Прюдан?

– Он не любит этих изысканных завтраков на английский или французский манер. Ему подавай краюху хлеба, натертую чесноком, хороший ломоть ветчины и стаканчик белого вина…

Мелани с наслаждением принялась за завтрак, оценив ароматный кофе и горячую булочку, и свежее сливочное масло, завернутое в лист винограда, и чудесное мандариновое и клубничное варенье. Сидя поблизости от весело пылавшего в камне огня, за этим гостеприимным столом, она почти забыла странную и абсурдную сторону этого приключения, в которое бросилась с головой, толкаемая негодованием. Еще вчера она едва обратила внимание на этого человека со спокойными жестами, голубые глаза которого ободряюще улыбались ей из-за букетика мимоз, стоящего на белой скатерти. Она и имени-то его никогда не слышала, что было удивительно, учитывая страсть дедушки к живописи. И вот прошла эта кошмарная ночь, и она очутилась у него дома в окружении его близких! Более того, ей было очень хорошо среди них, эти незнакомые люди оказались ей гораздо ближе, чем родная мать, чем то, что осталось от ее семьи теперь, когда дедушки не стало…

Вокруг нее шел неспешный разговор. Антуан узнавал о новостях, о делах на своих полях. Он подтрунивал над близняшками, которые в возбуждении ждали обещанных парижских подарков, но никто не задавал никаких вопросов Мелани. Ей улыбались, ей подкладывали всякие вкусные вещи, старались сделать так, чтобы она чувствовала себя как дома, но было видно, что все трое ждали, когда хозяин расскажет о ней, что сочтет нужным, сами же они ни за что бы не позволили себе ни малейшего любопытства. Это было очень удивительно! Какими же качествами должен был обладать этот Антуан Лоран, чтобы вот так укротить язычок и любопытство женщин, особенно таких молодых болтушек, как близняшки.

Завтрак окончился, художник вытащил из кармана большую коричневую трубку и закурил, предварительно осведомившись у гостьи, переносит ли она запах табака.

– А теперь вступайте во владение вашей комнатой и отдохните немного, – сказал он, помогая Мелани подняться. – После обеда я покажу вам дом и сад. А поскольку вам, конечно, захочется переодеться, к вам придут и снимут мерку, если только вы согласитесь одеться по местной моде, в ожидании лучшего.

Голубая комната была обязана своим названием старинному кретону с изображенными на нем камеями и арабесками, которым была затянута вся комната, за исключением круглого свода потолка, откуда свешивалась отливающая всеми цветами радуги большая венецианская люстра синего и белого с золотом стекла. Кретон же покрывал лакированную мебель стиля Директория. Огромный ковер бледно-серого и голубого тонов устилал пол, мощеный плиткой голубого и красного цвета. На консоли в простенке между окнами стоял огромный букет рубиново-красных пионов, отражаясь в старинном помутневшем зеркале. Небольшой багаж беглянки был разложен на двух стульях, сундучок с драгоценностями стоял на туалетном столике в стиле Людовика XVI, рядом с фигурками птиц и флаконами из резного венсенского фарфора, который послужил прообразом дивному севрскому фарфору. В каменном камине весело потрескивал огонь, что было очень кстати: с гор начал дуть холодный ветер, он летел над Провансом, пригибая тростниковые изгороди, защищавшие посевы, верхушки тисов и лохматых сосен.

Разложенная на кровати рубашка для брачной ночи выглядела жалко и смешно рядом с таким же пеньюаром. Это белье годилось сейчас лишь для того, чтобы подчеркнуть ее теперешнюю бедность по сравнению с той роскошью, которой она по собственной воле лишилась. Она бросила сердитый взгляд на это порядком ей надоевшее произведение искусства. Скатав обе вещи в комок, она забросила их в угол под изумленным взором сестричек. – Вам это не нравится? – спросила Магали.

– Но ведь они такие красивые, – добавила Мирей.

– Ну и заберите их себе, – вздохнула Мелани. – Может быть, вы найдете мне взамен какую-нибудь ночную сорочку?

В едином порыве девушки схватили отвергнутые вещицы и устремились к двери, крича хором:

– Сейчас, мадемуазель! Огромное вам спасибо!

Через минуту, став обладательницей бумазейного халата в цветочек, пары чуть великоватых домашних тапочек из фетра, Мелани завернулась в ночную сорочку с тюльпаном, вышитым на ней крестиком, с блаженным вздохом погрузилась в мягкие объятья набитого шерстью матраса и уснула спокойным сном. Ставни были закрыты, и Мелани проспала до самого вечера, проснувшись только с приходом Виктории, принесшей ей поднос с дымящейся тарелкой овощной похлебки, вкусно пахнущей свежим маслом; там была еще и ветчина, и козий сыр, и грушевый компот. Мелани съела все, не заставляя себя упрашивать. Потом откинулась на подушки:

– Как вы думаете, можно мне еще поспать? – спросила она. – Мой… мой кузен не сочтет, что это слишком?

– Если вам хочется, спите себе на здоровье! Месье Антуан заперся у себя в мастерской и скорее всего пробудет там всю ночь. Не волнуйтесь, там у него есть диван. А то, что вы не встаете, даже лучше. Завтра у вас уже будет, во что одеться.

– О, боюсь, что причиняю вам слишком много хлопот, мадам Виктория!..

Черные брови Виктории взлетели вверх, глаза стали круглыми от удивления, и тут Мелани увидела, что они такого же небесно-голубого цвета, как незабудки, над которыми так часто вздыхала Фройлейн.

– Бог с вами, какие еще хлопоты? – рассмеялась она. – Дом большой, в нем можно разместить пару дюжин гостей, и все равно еще место останется. Когда был жив отец месье Антуана, вы бы только видели, какой тут важный люд собирался! А теперь…

– Он не любит принимать гостей?

– Он? Да это настоящий медведь, очень добрый, конечно… Да вы же его знаете, раз он приходится вам кузеном!

– О… не очень! Мы… не так часто встречались…

– А может, и вообще не встречались, ведь вы такая молоденькая! Да будет вам, мадемуазель, не ломайте себе голову! Наш Антуан никогда от меня ничего не скрывает, он мне рассказал то, что мне полагалось знать…

– Он сказал…

– Ш-ш-ш! Он всегда все делает правильно, поверьте старой Виктории, если он привез вас сюда, значит, ему это доставило удовольствие. Да будет вам известно, что после смерти своей бедной матушки, на Святого Грегуара тому будет вот уже двадцать три года, ни одна женщина или девушка, кузина, нет ли, не ступала сюда ногой. Не считая, конечно, меня и девочек. Если вы здесь, значит, он счел вас достойной этой чести. А теперь спокойной ночи, мадемуазель Мелани… и добро пожаловать к нам!

Мелани проснулась много за полночь. От огня в камне остались одни угли, но они давали еще немного света. Достаточно, чтобы, проснувшись в незнакомой комнате, девушка сразу собралась с мыслями. Она долго лежала, не шевелясь, в приятно пахнущей лавандой постели, пытаясь уловить ночные шорохи незнакомого дома, но дом молчал. Не слышно было ни потрескивания старого дерева, ни топота мышиных лапок, ничего, что могло бы встревожить ее, нарушить глубокий покой, в котором отдыхали вещи и люди.

Мелани встала и подошла к окну, распахнув ставни. Мягкая, тихая ночь Прованса укрыла ее, как плащом. Ветер стих, вокруг стояла безмятежная тишь, освещаемая сиянием мириад звезд. Светлая ночь царила над миром, и темные кипарисы тщетно пытались усилить мрак. Ночной воздух был кристально чист. В нем смешались ароматы горных трав и едва уловимый запах теплого хлева, который, видимо, был где-то недалеко: до нее донеслось блеяние овцы, в ответ успокаивающе проухала сова.

Мелани почувствовала, что в душе у нее воцаряется мир. Жгучее разочарование, почти увлекшее ее в гибельное безумие, тоже стерлось из памяти, как дурной сон… Все исчезло, теперь она стояла на пороге нового мира, совсем не похожего на тот, что она ожидала увидеть в конце своего путешествия, на том краю двойной нитки рельсов. Из нее вышел никудышный канатоходец, она упала с этой натянутой нити и разбилась бы, если бы ее не удержали теплые сильные руки. Теперь она ощущала крепкие стены старой крепости, как надежное убежище.

Однако она сохранила достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что ее дорога здесь не кончается, хотя в эту минуту ей не хотелось никуда отсюда уходить. Она еще не понимала всех дел с Франсисом де Варенном, значит, здесь была лишь краткая остановка, чтобы набраться сил, перевести дыхание и определить свои координаты, как это делает капитан корабля в открытом море. Ей еще предстоят битвы, к ним надо подготовиться, чтобы выйти из них победительницей. Теперь ей предстояло бороться в одиночку, она считала себя свободной от брачных уз и в то же время от матери и отныне собиралась устраивать свою жизнь только по собственному усмотрению. Однако она всегда готова послушаться доброго совета, и как приятно будет знать, что где-то, в затерянном уголке Прованса, у нее всегда есть убежище… Если только Антуан Лоран одарит ее своей дружбой. Так по крайней мере она восприняла слова Виктории, считая их больше, чем просто вежливой фразой.

В последующие дни ее уверенность окрепла. Виктория нарядила ее в свои любимые цвета. Уже на следующий день после своего появления в замке Мелани, распустив по плечам волосы, в коротенькой юбочке и цветастой косынке вписалась в окружающую обстановку, будто всегда жила здесь. У нее появилось свое кольцо для салфетки, вырезанное Прюданом из оливы с выгравированной на нем буквой «М». Ее место за столом в большой кухне, где все питались, было по правую руку от Антуана Столовая в замке с ее картинами XVII века и мебелью эпохи Возрождения больше, чем жилые комнаты, походила на музей. Мелани могла ходить, где ей вздумается, и никто не спрашивал у нее отчета, а Антуан – меньше, чем кто-либо.

На следующий после приезда день он показал ей свои владения в сопровождении двух важных членов семейства, которые отсутствовали в день ее появления в замке. Это были пес Перси и кошка Полли. На высоких лапах, с мордой мрачной, но проникнутой озабоченностью по поводу своих хороших манер, Перси, английский сеттер, белый с оранжевыми пятнами, являл собой полную противоположность Полли. Та явилась результатом самых невообразимых скрещиваний, отчего у нее была тончайшая рыжая шерстка, белые «носочки» и белое же пятнышко между ушками.

В отсутствие Антуана, которого он обожал, Перси поддерживал добрые отношения со всеми собаками в округе, но особенно дружил с Сатюрненом, легавой аббата Белюга, настоятеля церкви в соседней деревушке, с которым они беззастенчиво браконьерствовали в окрестных лесах, когда не ухаживали за какой-нибудь местной жучкой. При этом они всегда с уважением относились к выбору своей «дамы». Их альтруизм заходил так далеко, что отвергнутый следил за тем, чтобы его счастливому приятелю никто не мешал. Что касается Полли, любимицы Виктории, это была сентиментальная натура, ей нравилось светлой ночью, взобравшись на самый верх старой башни, грезить о своем избраннике, сиамском коте с раскосыми глазами и загадочной улыбкой, покорившем ее сердце за те несколько недель, что его хозяйка провела в соседнем замке. С тех пор Полли ждала его, не подозревая, что ее восточный принц давным-давно возвратился в пригород Сен-Жермен в ивовой корзинке, обитой изумрудного цвета бархатом. Пес и кошка дружили меж собой, новенькую приняли с редким радушием, удивившим Антуана:

– Я бы хотел написать с вас троих картину, – сказал он Мелани. – Их шерсть и ваши волосы необыкновенно гармонируют по цвету…

– Это займет слишком много времени, а у меня нет причин обосноваться здесь надолго. Помните, о чем я вас просила?

– Ах, отель? Помню, конечно! Вам здесь уже скучно, или дом не нравится?

– Как он может не нравиться? Но…

– Никаких «но»! Пойдем, я покажу вам…

И все вместе они важно продолжали прогулку. Антуан показал гостье сад, огород, виноградники на склонах горы, у подножия которой примостилась деревенька, теплицы и, наконец, дом, где на самом верху, на террасе, устроенной между верхом башни и жилыми помещениями, находилась его мастерская. Это была просторная строгая комната, где, кроме разнообразных принадлежностей художника, были только диван с подушками, древние амфоры, поднятые со дна моря, и скульптурные детали: римская капитель, бюст готической девы, какие-то разрозненные части фигур, должно быть, увидевшие свет под солнцем Греции. Но, к великому удивлению Мелани, Антуан не показал ей ни одну из своих картин. Некоторые полотна стояли на полу лицом к стене, картина же, занимавшая большой мольберт каштанового дерева, была укрыта зеленым льняным покрывалом.

– Я покажу ее вам потом, – сказал он, увлекая ее на террасу. – Когда я буду уверен, что вы мне друг.

– Как вы можете в этом сомневаться после оказанной мне услуги? Вы привезли меня сюда, в этот дом, куда, как мне сказали, не ступала нога ни одной женщины…

– Это потому, наверное, что вы не женщина, во всяком случае, пока…

– Я бы стала ею, если бы… если бы мною не пренебрегли.

– Нет, и в противном случае вы бы не превратились в женщину. Я хочу сказать, что вы пока только набросок… многообещающий, это верно, но все-таки набросок. В вас все еще не завершено, вы какая-то безоружная… Потому-то вы здесь…

– Я внушаю вам жалость? – прошептала она с горечью. – Я даже не догадывалась, что выгляжу так жалко…

– Да забудьте же, наконец, свою гордость хотя бы на минуту и посмотрите правде в глаза! Вы чуть было не убили себя, пусть даже вам угодно было обставить этот жест как можно более поэтически. Вы хотели, чтобы вас унесло ветром? Или вам абсолютно незнакомы законы физики, или вы полная идиотка! Хотя я знаю, что вы вовсе не идиотка. Исходя из всего сказанного, я бы хотел, чтобы мы стали настоящими друзьями.

– Мне бы тоже этого хотелось. Но, может быть, вашу дружбу не так-то легко завоевать?

– Можете в этом не сомневаться. Совсем немного людей могут похвастаться, что пользуются моим уважением или просто мне симпатичны.

Он отошел к каменной балюстраде, чтобы выбить трубку в горшок с геранью и набить ее снова. Мелани подошла к нему:

– А тот человек… проводник нашего вагона?

– Он же представился вам. Называйте, пожалуйста, его по имени!

– Этот Пьер Бо. Он ваш друг, ведь вы говорили ему «ты» в моем присутствии. Разве это не удивительно?

Антуан резко повернулся к ней всем корпусом и вгляделся в поднятое к нему лицо. Его глаза превратились в голубые кусочки льда.

– Не понимаю, почему? Разве вы из тех дур, для которых достоинство человека определяется костюмом, который он носит? Признаюсь, вы меня разочаровали… Я часто просил Пьера тоже говорить мне «ты», но он боится когда-нибудь ошибиться и сказать так на людях.

– Если вы решили принимать в штыки все, что я говорю, лучше уж отвезите меня сразу в Авиньон. Я вас никоим образом не осуждала, а только удивилась… Но признаю, что была неправа, потому что в эту безумную ночь, которую мы пережили втроем, все было так странно… Почему бы ему, действительно, не быть вашим другом детства?

– Он не друг детства. У него нет южного акцента…

– У вас, между прочим, тоже…

Антуан рассмеялся, и это мгновенно разрядило атмосферу. Взяв Мелани под руку, он повел ее назад в ателье. Перси, лежавший на пороге, поднялся, пропуская их и почтительно пошел следом. Полли, свернувшись в клубочек на диване, и не подумала подвинуться, когда Антуан усадил туда свою подопечную.

– Я много путешествовал, он тоже. В странствиях обогащается душа, но теряется даже самый устойчивый акцент. Если хотите знать, я знаком с Пьером уже четыре года. Это немного по моей вине он поступил на работу в Компанию поездов дальнего следования. Он человек умный, образованный, учтивый. Кроме того, он говорит на нескольких языках… Например, на китайском!

– На китайском?! Где же вы с ним познакомились?

– Как раз в Китае. Я путешествовал для собственного удовольствия и еще искал новые сюжеты для вдохновения. Пьер был переводчиком во французской миссии в Пекине. Мы встретились во время знаменитой осады в июне-июле 1900 года, когда горстка солдат и дипломатов противостояла «боксерам», большей части населения города и провинции, не говоря уже о правительстве этой старой чертовки Цы Си, которая вела самую двуличную игру, которую мне когда-либо приходилось видеть.

Мелани слушала его с широко открытыми глазами. Она мало что слышала о китайцах у мадемуазель Дезир. Единственное, что она усвоила: их дети были бесконечно несчастны и им можно было помочь, собирая фольгу, в которую были завернуты шоколадки, выдаваемые на завтрак. Правда, она так и не поняла, каким чудесным образом миссионерская организация «Святое детство» могла при помощи этих маленьких блестящих кусочков фольги помешать ужасным китайским родителям бросать своих лишних детишек —особенно девочек! – на съедение свиньям, да еще брать их в миссию на воспитание и выращивать из них настоящих христиан. Тем не менее она послушно сдавала, что от нее требуется, добавляя время от времени шоколадку, полагая, что детям это полезнее, нежели пустая обертка. Теперь она в изумлении узнала, что в этой варварской стране были еще и дипломаты, такие же, как, например, отец Жоанны. Ей захотелось разузнать об этом побольше.

– Я никогда не слышала об этой «знаменитой осаде», – сгорая со стыда от собственного невежества, призналась она. – Правда, в нашей семье никто никогда не служил в посольстве или миссии…

Антуан минуту молча смотрел на нее, наконец ответил:

– Вы полагаете? А тем временем ваш дедушка много сделал для Кэ д'Орсэ[1], хотя у него не было никакого дипломатического ранга. Могущество денег, когда оно употребляется во благо, может оказаться очень полезным для отчизны. Я иногда думаю, не оказалась ли эта во многом тайная роль причиной его исчезновения…

– Ваши слова напомнили мне о том, что газеты намекали… на какое-то тайное китайское общество.

– Газеты написали много глупостей. Господин Депре-Мартель, конечно же, не имел ничего общего с китайскими проблемами, и старая императрица Цы Си никогда и слыхом о нем не слыхивала. Насколько мне известно, он гораздо больше интересовался Экваториальной Африкой, Марокко. Еще Россией… Но давайте оставим политику! Это не для вашего возраста.

– К тому же, – со смущенным вздохом призналась Мелани, – я не уверена, что политика действительно меня интересует. Зато я бы с удовольствием послушала ваш рассказ о том, что произошло в Пекине и как вы познакомились с Пьером Бо.

– Когда люди сражаются бок о бок, они быстро становятся друзьями. Именно это и случилось с нами за те долгие дни, проведенные в английском посольстве.

– Почему английском? Разве у Франции не было там посольства?

– Конечно, было! Просто великолепное! Его возглавлял великий дипломат, господин Стефан Пишон, сегодня он – наш генеральный представитель в Тунисе. К несчастью, наше посольство было наполовину разрушено снарядами, как, впрочем, и многие другие, потому-то все в итоге оказались у англичан… Но об этом я расскажу вам позже. Уже позвонили к завтраку, а когда Виктория готовит сырное суфле, лучше не опаздывать, а то она становится просто невыносимой. Мы едва-едва успеем спуститься на кухню и вымыть руки.

Суфле получилось воздушное и в меру жирное. Однако Антуан совершенно рассеянно проглотил свою порцию, как будто это было банальное рагу. По-видимому, его неотступно занимала какая-то мысль, и он пару раз справлялся, не пришла ли почта. Естественно, Мелани так и не удалось вернуться к так занимавшей ее теме: героической борьбе нескольких сотен европейцев против половины Китая. Когда она попыталась перевести на это разговор, Антуан довольно бесцеремонно ее прервал:

– Потом, ладно? Подобным историям нет места среди гастрономических удовольствий.

Мелани поняла, что делать нечего, и не стала настаивать. Впрочем, она открыла для себя, как приятно было пользоваться прелестями настоящей минуты. Ей было так хорошо за этим большим столом, покрытым льняной скатертью, напротив пылающего в камине огня, бросавшего розоватые отблески на лица ее сотрапезников. Глаза близняшек сияли, как звезды. Прюдан, не расстававшийся со своей фуражкой, наверное, даже во сне, жевал с размеренностью часового механизма, не поднимая носа от тарелки, разве что поднося к губам высокий хрустальный бокал с вином цвета утренней зари.

Когда Магали поставила на стол серебряный кофейник, дверь, выходящая в огород, раскрылась и на пороге, как чертик из коробки, возник мальчишка. С криком: «Привет честной компании!» он бросил на стол меж чашек, пока, к счастью, пустых, пачку газет. Антуан набросился на них, как орел на добычу, и быстро скрылся в направлении мастерской.

После минутной растерянности Мелани последовала за ним. Слегка поколебавшись, она тихонько толкнула дверь. Художник сидел на диване в ворохе газет. Это были самые крупные ежедневные издания. Он держал в руках «Ле пти Паризьен», когда поднял на Мелани глаза, в которых собиралась гроза:

– Ничего! – выдохнул он. – Ни единого слова! Ни строчки! Создается впечатление, что никто и не заметил вашего исчезновения!

– Вы уверены? А я ждала, что они напечатают бог весть какую неправдоподобную историю, ведь так мало времени прошло с момента исчезновения дедушки… и тоже в поезде…

– Я тоже этого ждал. Однако надо признать очевидную вещь: похоже, никто вами не интересуется. Зная журналистов, как знаю их я, это просто невероятно! Даже «Паризьен», который на протяжении всего года публикует роман за романом, как будто и не заметил, что молодая дама из самого что ни на есть приличного общества покидает Средиземноморский экспресс, не сказав никому ни слова! Естественно было бы ожидать, что ваш… муж весь день изо всех сил удерживает дверь, чтобы не впускать ломящуюся к нему журналистскую братию…

– Я тоже так думала, правда, эта мысль смущала меня, ведь не так уж приятно быть героиней газетного романа с продолжением! Да точно ли там ничего нет?

– Посмотрите сами! Невероятно… Опустившись на колени, Мелани развернула одну, потом другую газету. Там сообщалось, что в США проведен закон об эмиграции, вводящий определенную таксу, и что теперь страна станет недоступной для европейских анархистов. Писали о строительстве железной дороги между Константинополем и Багдадом, но на этом «железнодорожная» тема исчерпывалась. Это было действительно необъяснимо, особенно если вспомнить, как много было высказано всевозможных предположений после того, как пропал дедушка!

– Должно же быть хоть какое-то объяснение этому? – спросила она.

– Если у вас есть, поделитесь со мной.

– Ну, я не знаю… может быть, я скажу глупость. Скорее всего так оно и будет, но… вдруг господин де Варенн не заметил моего исчезновения.

– Я не представляю себе, как это он не заметил. Вы думаете, он проснулся только в Ментоне? Проводник бы ему не позволил…

– Мы же не знаем, куда ехала танцовщица. Может быть, он вышел с ней в Ницце или в Монте-Карло?

– А вас отпустил бы следовать дальше, одну? Милое дитя мое, так мы бог весть до чего дойдем. Он, конечно, хам, но не до такой же степени! Это уж слишком… – Тогда я не знаю, что и думать.

– О, я тоже. Но нельзя же так все оставить! Читайте всю эту ерунду, если вам угодно, а я ухожу!

– Куда же вы? Можно мне с вами?

– Вот это совершенно ни к чему! Я иду на почту, позвоню Пьеру Бо. Сейчас он уже должен быть дома…

– А разве у него есть телефон?

– Почему бы нет? Вы полагаете, что это привилегия одних богачей? Он ведь государственный чиновник! Нам необходимо узнать, что произошло, когда поезд прибыл в Ментону.

И, оставив Мелани ломать голову, откуда ему было так хорошо известно расписание служащего железнодорожной компании, Антуан Лоран вышел из мастерской, с треском захлопнув за собой дверь…

Глава VII

Странное поведение!..

То, что Антуан рассказал Мелани и Виктории, вернувшись из Авиньона, было совершенно невероятно. Они втроем собрались перед камином, – было уже поздно, и близнецы спали, Прюдан запирал кур на птичьем дворе. Сознавая важность своего сообщения, Антуан подождал, пока ему подадут суп, съел три-четыре ложки, от которых его усталое лицо покрылось легким румянцем, потом передал свой бокал Мелани. Та наполнила его любимым густым вином «Барони». Выпив, он опять протянул бокал, но прежде до дна подчистил свою тарелку. После всего этого он откинулся на спинку кресла и опять выждал некоторое время перед тем, как заявить сгорающей от нетерпения девушке:

– Ну что ж, красавица, я спрашиваю себя, не оказали ли мы с Пьером большую услугу, заставив вас сойти с того поезда, никого не предупредив.

– Можете даже не задавать себе этот вопрос! Вы мне оказали большую услугу…

– У меня не было уверенности в этом, теперь я убежден. Выслушайте меня. Но не перебивайте, иначе я потеряю нить повествования!

– Обещаю!

– Вот что мне рассказал Пьер. Не буду скрывать, он никак не придет в себя от всего происшедшего.

Незадолго до рассвета, когда поезд шел между Авиньоном и Марселем, кондуктор, делавший вид, что спит, заметил из-под своей надвинутой на лоб фуражки маркиза де Варенна, который возвращался в свое купе, стараясь не произвести ни малейшего шума. После этого в спальном вагоне ничего не происходило до завтрака, перед которым кондуктор должен был будить пассажиров в произвольной очередности.

Очень хорошо зная, что в купе молодой маркизы уже никого нет, он дождался, пока добрая половика пассажиров вагона отправится в вагон-ресторан, потом постучал к Франсису. Тот, видимо, недоспал, так как среагировал самым грубым образом:

– Оставьте меня в покое! Я не просил, чтобы меня будили.

– Я знаю, месье, но я все же посчитал необходимым срочно с вами переговорить.

– О чем?

– Речь идет о том, о чем я не могу кричать через дверь.

Франсис открыл дверь в дурном расположении духа, у него было осунувшееся лицо, горечь во рту и взлохмаченные волосы, что не очень удивило Пьера, – за ночь Франсис заказал три бутылки шампанского.

– Так что вы хотите?

– Я хотел бы вам сообщить, что госпожа маркиза не находится больше в своем купе.

– Вот как!

Увидев, что пассажир не особо удивлен, Пьер отнес отсутствие реакции на счет поглощенного вина, но вдруг Варенн, казалось, проснулся:

– Хорошенькое дело! Она, должно быть, завтракает…

– Одна? И со своим багажом? Это было бы, по крайней мере, странно, но я могу вас заверить, что ее там нет. Я проверял.

– Вы говорите, что она забрала свой багаж?

– Кроме того, что было в грузовом вагоне. А в купе ничего не осталось…

Нормальный муж был бы взбешен или, по крайней мере, очень обеспокоен. Но тут дело обстояло не так. Наоборот, кондуктор мог поклясться, что увидел неуловимую усмешку под усами маркиза. В то же время блеск, появившийся в его усталых глазах, не выдал особого полета фантазии, – тут же после этого маркиз принялся разыгрывать странную сцену, годную лишь для дешевой комедии. Рухнув на полку, он в отчаянии зажал голову руками:

– Бог мой! – жалобно простонал он, – она опять начала!

– Опять начала? Но что?

– Она убежала, что же еще!.. Вы уверены, что не. видели, как она выходила из поезда… в Лионе? Или в Авиньоне?

– Да… нет.

– Это ужасно!

И Варенн, убедившись, что дверь его купе плотно закрыта и что никто не стоит за ней, поведал этому человеку о том, что считал до сегодняшнего дня «кошмаром» своей жизни. По его словам, Мелани после исчезновения своего деда, которого она переносила с трудом, начала убегать. Когда ее куда-либо везли, она умудрялась ускользнуть от своих, чтобы разгуливать по селам и деревням под предлогом, что она хочет любой ценой найти «дорогого дедушку»…

– Учитывая, что она меня очень любит, – добавил он, – мы с ее бедной матерью подумали, что замужество окажет на нее благотворное влияние. Но направляясь с ней в Ментону, чтобы провести наш медовый месяц в именин друга, я рассчитывал показать ее психиатру моего друга, добивающегося поразительных результатов в лечении…

Несмотря на свое обещание, Мелани не смогла удержаться от возмущенного восклицания:

– Психиатру? Он хочет меня отвезти к психиатру? Другими словами, в сумасшедший дом?.. Что же это за человек, за которого я вышла замуж?

Она устремила на своих спутников полные ужаса глаза и разразилась рыданиями. Виктория тут же встала, подошла и положила ей руку на плечо, как бы желая защитить:

– Я не сомневалась в благотворности вашего приезда сюда, мадемуазель, но не думала, что это хорошо до такой степени… Поплачьте немного, это пойдет вам на пользу! Я дам вам кое-что, чтобы подкрепить силы.

Она властно взяла Антуана за руку, положила ее на место своей на плечо Мелани, подошла к шкафу и достала из него оплетенную бутыль. Антуан состроил было гримасу, но не посмел убрать руку, прекрасно понимая, что этой малышке, не проронившей ни одной слезы со дня их встречи, просто необходимо выплакаться. Более того, он вдруг растрогался, нагнулся чуть больше, вытер губы от остатков паштета, к которому он только приступил, когда Мелани взорвалась, и поцеловал ее ухоженные волосы, украшенные лишь зеленой лентой. В это время Виктория наполнила рюмку амбровым ликером и поднесла к губам девушки.

– Выпейте это! – приказала она. – Вы почувствуете себя лучше. Это эликсир горы Ванту, старинный рецепт пастухов.

– Я тоже выпил бы капельку, – сказал Антуан.

– Доешьте сначала свой паштет, иначе вам будет нехорошо.

Подкрепив силы таким образом, Мелани постепенно успокоилась. Она выпила все содержимое рюмки и постаралась улыбнуться.

– Спасибо, – сказала она. – Я прямо не знаю, что было бы со мной без вас.

Антуан накрыл своей огромной лапищей маленькую ручку, лежавшую на столе, которая еще слегка дрожала:

– Но мы у вас есть! – важно произнес он, в то время как Полли вдруг вспрыгнула на колени Мелани, а Перси сочувственно и важно положил на них лапу… – Вы в силах выслушать продолжение? Осталось не очень много.

– Придется. В любом случае я не смогу услышать что-либо более тягостное.

– Вне всякого сомнения, но конец истории будет не менее удивительным, чем начало… Конечно, Пьер сразу же сказал этому… несчастному человеку, что он предупредит власти, но, к его большому изумлению, ему не дали это сделать. Более того, его даже умоляли ничего не делать, так как это может привести к катастрофе: «Если пустить полицию по следам этого несчастного дитяти, можно подтолкнуть ее к последней крайности. Позвольте мне самому найти ее! Я практически уверен, что она вышла в Лионе. В этом городе живет ее пожилая родственница, которую она очень любит, и я бьюсь об заклад, что она скрывается у нее». Бо возразил, что он не понимает, почему счастливая молодая жена вдруг может решить бросить своего супруга в самом начале свадебного путешествия… Тогда ему объяснили, что на вас находит что-то вроде паники и появляется немотивированное желание сбежать, забыв все на свете.

– В таком случае, почему меня оставили одну? Мне даже не позволили взять с собой свою горничную под предлогом, что всех необходимых слуг мы найдем на месте.

– Хотела бы я знать, – заметила Виктория, – действительно ли вы должны были ехать до Ментоны?.. Не решил ли этот прекрасный господин похитить вас во время поездки? Это объяснило бы, почему он позаботился, чтобы вы спали одна той ночью?

Мысль была интересной и любопытным образом проливала свет на поведение Франсиса. Антуан очень быстро согласился с мнением пожилой женщины, Мелани также присоединилась к ним, но она хотела знать больше.

– Что вам еще сказали? Чем закончился разговор с кондуктором?

– После долгих уговоров Пьер согласился сохранять все в тайне, так как это послужит вашему благу. Конечно, у него были более важные причины для этого. Он дал сойти маркизу на вокзале Ментоны, очень сожалея, что не может проследить за ним.

– А во время пути месье Бо не заметил пассажира, которого он раньше не видел? Кто-нибудь садился в вагон, например, в Лионе?

– Он ничего не заметил, но всегда можно сесть с противоположной стороны перрона или, например, в другой вагон. Это подобие тайны сильно его интригует и к тому же раздражает. Возможно так, что один из пассажиров, севших в Париже, и есть наш человек и что, обнаружив ваше пустое купе, когда вы были у меня, он предпочел бросить это дело?

– Все это всего лишь гипотезы. Как узнать правду?

– Можно всегда попробовать узнать, что ждало вас в конце пути. Знаете ли вы адрес дома, в котором вы собирались провести медовый месяц?

– Нет. Мне… хотели сделать сюрприз. Все, что я знаю, – это то, что речь шла о вилле на мысе Мартэн. Я слышала, как господин де Варенн говорил об этом моей матери…

– Это уже не так плохо! Виктория, скажешь Прюдану, чтобы он приготовил мне машину завтра утром к семи часам. Я поеду туда.

– Для чего?

– Чтобы навести справки. Ты же знаешь, я любопытен, как старый кот.

– Я боюсь, что вы просто потеряете время. Возможно, мы вовсе не направлялись на мыс Мартэн…

– Я хорошо знаю мыс. Будет несложно проверять. А теперь давайте-ка лучше спать!

Пока Виктория запирала дом, Антуан и Мелани поднимались бок о бок по широкой лестнице из белого камня. Свет их свечей – в доме не было электричества, а газ Виктория считала изобретением дьявола, – создавал огромные тени, скрывавшие старые ковры, развешанные на стенах лестничной клетки. Внезапно Антуан заметил, что свеча Мелани дрожит. Он осторожно взял девушку под руку и почувствовал, что она действительно дрожит.

– Мелани, – прошептал он, наклонившись к ней, – не надо бояться. Вы здесь в безопасности, и могу вам поклясться, что сделаю все возможное, чтобы вас защитить.

На него вдруг нахлынула волна нежности к этому маленькому существу, полному еще подростковых страхов. Он видел в ней очарование и хрупкость, несмотря на большое мужество, которое она проявляла. И хотя он знал, что мысли людей зависят от ничтожных обстоятельств, – например, нежный отблеск света на молодом лице, обрамленном золотисто-коричневыми волосами, – он открыл в себе непривычное волнение, странные импульсы.

Решив, что она собирается плакать, он чуть было не обнял ее. Но к его большому удивлению, сверкающие глаза, повернувшиеся к нему, были абсолютно сухие.

– Я не боюсь, – заверила она его. – Если я дрожу, так это от гнева и отвращения при воспоминании, что любила этого человека и собиралась выйти за него замуж, хотя мой дед был против! Я даже написала ему, умоляя не ввергать меня в отчаяние, если он откажет Франсису в моей руке! Какая дура! Как я могла быть такой глупой!

– Мы все бываем такими рано или поздно. Как вы думаете, почему я хочу остаться холостяком?.. Только потому, что я научился опасаться того, что называют любовью, и теперь я чувствую себя совершенно спокойно… Конечно, я на двадцать пять лет старше вас, это меняет взгляд на вещи…

– На так много?

Эти слова вырвались сами собой. Она тут же пожалела о них и попыталась исправить положение:

– Я хотела сказать, что, глядя на вас, никогда не подумаешь, что вы…

– Так стар? – завершил ее слова Антуан и рассмеялся. – Не извиняйтесь: так думать совершенно естественно в шестнадцать лет. Мужчина сорока лет может быть только старым господином…

– Не приписывайте мне то, что я не говорила, – недовольно заметила она. – Как вы можете быть старым господином?

Действительно, как он мог им быть: с резкими чертами лица, которым хватало и силы и очарования, с темно-голубыми глазами, глубоко сидящими в глазницах, как будто они хотели там спрятаться, и с этим тонким ртом с насмешливой складкой? Она также оценила его фигуру атлета, которую не могла скрыть немного мешковатая, но удобная одежда, в нем наверняка не было ни грамма жира. Нет, по правде говоря, в нем ничего не было от старика, в этом Антуане, вторгшемся в ее жизнь, чтобы сыграть роль ангела-хранителя.

– Я думаю, что человек стар, только когда он хочет быть таким, – добавила она. – Даже мой дед не был по-настоящему стар, хотя ему должно было быть на тридцать – сорок лет больше, чем вам. К тому же… если я так доверяла господину де Варенну, это потому, что он не был юнцом. Он все же в два раза старше меня…

Они подошли к двери спальни Мелани, и Антуан задержал в своей руке руку, которую она ему протянула:

– Вы позволите мне задать вам нескромный вопрос?

– Конечно…

– В состоянии ли вы дать оценку вашему отношению к господину де Варенну?

– Зачем?

– Мне необходимо это знать… и сделайте милость – поверьте, спрашивая вас об этом, я повинуюсь не вульгарному любопытству. Если в вашем сердце осталась хоть частица нежности к этому человеку, надо мне об этом сказать.

– Зачем? – повторила Мелани тихо, так тихо, что слово можно было едва услышать.

– Потому что я готов умереть ради вас, но я не хочу остаться в дураках.

– Умереть ради меня?…

Подсвечник вырвался из рук девушки и покатился по ковру. Антуан затоптал пламя и их окутал запах горелой шерсти. У Антуана на него была аллергия, и он несколько раз чихнул, что сильно ослабило драматический элемент произнесенных слов. Он хотел, кстати, их слегка подправить, чтобы воображение его протеже не слишком разыгралось, но ничего не добавил к сказанному: почти фиолетовые глаза Мелани зажглись тысячами искр, и Антуан понял, что этими тремя глупыми словами он открыл перед ней врата мечты… Действительно, какая женщина не хотела бы быть романтической героиней, за которую сражаются мужчины?.. Все же он считал это недостойным ее, и собрался сказать это, но внутренний голос заставил его молчать…

«Оставь ее в покое! Ты наговоришь банальностей…»

И правда, она вдруг почувствовала себя счастливой. Она смотрела на этого мужчину, окруженного золотистым ореолом, который сказал, что готов умереть за нее… Тогда она подошла к нему, как жаворонок, привлеченный зеркалом. Она даже подошла вплотную к нему, встала на цыпочки и прижалась своими губами к его. Это было всего лишь мимолетное мгновение, время взмаха крыла мотылька, нечто легкое, нежное и бесконечно драгоценное. Антуану показалось, что его губ коснулся цветок, оставив на них свежесть рассвета и запах влажной травы. Этот поцелуй был так прекрасен, что он закрыл глаза, чтобы подольше сохранить его вкус.

– Мелани! – прошептал он и простер руки, чтобы крепко обнять, прижать ее к себе, но они встретили лишь пустоту. Он понял, что перед ним ничего нет, кроме темноты длинного коридора. Потом он услышал, как дверь тихо закрылась, совсем тихо, как будто малейший шум мог оборвать эту хрупкую связь, эту паутинку, которая соткалась между ними.

Он не догадывался, что Мелани, прижавшись всем телом к закрытой створке двери, оставалась так еще долгое время в розовых отблесках пламени камина, пока не успокоилось беспорядочное биение ее сердца. К этому смятению Франсис не имел никакого отношения. Низость его поведения навсегда изгнала его из сердца девушки, как сильный порыв ветра, ворвавшись в открытую дверь, сметает мусор с порога, и теперь ей было стыдно, что она награждала этого человека столькими достоинствами, что соединила его со своими мечтами. Даже смутная ревность, которую вызывала в ней когда-то ее мать с лживыми глазами и лицемерными декольте, была унесена этим ветром. Альбина, конечно, не имела своей собственной роли в этом циничном заговоре, чуть не унесшем ее дочь, но множество инцидентов, не имеющих на первый взгляд значения, всплывали в памяти Мелани и укрепляли ее в мысли, что ее мать хотела, желала, подготавливала эту свадьбу в такой же, и даже в большей степени, чем та, чья невинность была поставлена на карту. Вероятно, из-за того, что она тоже любила Франсиса, но с тем трагическим надрывом женщины, которая чувствует близость увядания и для которой эта любовь тем ценнее, потому что она, может быть, последняя…

Время шло, но волнение Мелани не проходило. Наоборот, она почувствовала в себе странные призывы, неведомые и прекрасные желания, какие не вызывало в ней даже само приближение первой брачной ночи. Потребность отдать себя и быть взятой, таять в тепле другого тела… Но тот, кого она видела в своем воображении, тот, кто приближался к ней, был уже не Франсис… У него еще не было ни лица, ни даже тела, так как, несмотря на несколько посещений Лувра, Мелани не была способна представить себе обнаженного мужчину. У мужчины в ее грезах были только большие потемневшие руки и усталые глаза, но в этих глазах была синева морской глубины…

Медленно, как будто она была под гипнозом, Мелани наконец отошла от двери и подошла к большому, покрытому пятнами зеркалу, позолоченная рама которого возвышалась между зашторенными окнами. Она увидела, как в нем появляется ее отражение, сначала расплывчатое и смутное, потом все более отчетливое по мере того, как она приближалась. Ей помешала большая китайская ваза с цветами. Она сняла ее, поставила на пол и застыла на несколько мгновений перед этим светящимся изображением, пришедшим, казалось, из потустороннего мира. Потом, не отрывая ни на мгновенье взгляда от глаз своего отражения, она начала одну за другой сбрасывать свои одежды, пока последняя не упала к ее ногам. Затем она распустила волосы и только тогда перестала вглядываться в эти другие глаза, чтобы рассмотреть свое тело…

Зеркало отражало тонкое бледное тело, которое, казалось, поднялось из морских глубин, настолько оно было диффузно и отливало зеленоватым перламутром. И вдруг всплеск света от проснувшегося и вспыхнувшего в камине полена заставил плоть ожить, мягко нарисовал линии молодой груди идеальной формы, с которой, как с груди Аспазии, можно было лепить греческие кубки, еще хрупкий, но такой нежный изгиб плеч, шелковистую белизну живота над длинными ногами и там, где они соединялись, неясную драгоценность, золотые кудри…

Легкий шум заставил ее вздрогнуть. Антуан вышел из своей комнаты и, по-видимому, направился в мастерскую. Она знала, что он находил там убежище, когда ему не спалось. Тогда она решила присоединиться к нему.

Под воздействием какой-то внутренней силы, которая уводила ее с благоразумной тропинки детства, она отвернулась от зеркала, открывшего ей ее же красоту и, не удосужившись ни накинуть халат, ни надеть тапочки, подошла к двери, открыла ее и вышла в маленькую галерею, в которую выходили комнаты. Она знала, что может не опасаться встретить кого-нибудь, потому что Виктория и Прюдан спали на первом этаже со стороны сада.

Нагая, как Ева в первое утро сотворения мира, совершенно не чувствуя холода каменных плиток, она спустилась по лестнице, ведущей на террасу, проходя мимо старых портретов дам с напудренными прическами, ошеломленных ее дерзостью, и мужчин в париках, мертвый взгляд которых оживлялся при ее виде. Но она не видела их, думая только о том, к кому ее влекло, о тепле этих рук, которые обнимут ее. Ей даже не приходило в голову, что он может отказаться от дара, который она хотела ему преподнести, потому что другого такого не будет, и если этой ночью Антуан откажется от ее приношения, останутся только ветер, и вода ручья, чтобы его принять…

Этим вечером она решила поставить на карту свою жизнь: или же мужчина, который ей нравится, достойный человек сделает ее своей женой, или же ее больше не будет, так как она больше не чувствовала в себе мужества снова вступить в мрачный лабиринт замыслов де Варенна, имея в качестве оружия только свою молодость и свою неопытность… и уверенность в том, что она никого не сможет соблазнить.

Оказавшись перед дверью в мастерскую, она открыла ее без всяких сомнений, но и без малейшего шума. Антуан сидел на диване, освещенный железным подсвечником и, казалось, мечтал. Но время от времени он добавлял мазок, штрих к картине, которую он держал на коленях. Медленно, очень медленно Мелани вышла из тени и появилась на свету. Потрясенный, решив, что он видит сон, художн