/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Волки Лозарга

Сделка С Дьяволом

Жюльетта Бенцони

Долг дружбы и романтические мечты юности вновь зовут Гортензию де Лозарг в путь Вызволив из парижской тюрьмы свою подругу Фелисию Морозини, Гортензия едет вместе с ней в Вену Отважные женщины мечтают спасти из плена сына Наполеона и привести его к власти во Франции. Их заговор едва не удается, и все же, оставив после себя могилы друзей и врагов, они уезжают ни с чем Гортензия возвращается домой к своему любимому Жану, ночному князю Лозарга, однако здесь ее ожидает невероятное известие. О юности и первой любви Гортензии, о ее удивительных и опасных приключениях читайте романы Ж. Бенцони «Князь Ночи» и «Волки Лозарга».

ru fr С. Хачатурова Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-12-14 45CFB6B8-778D-414B-94A7-1A3C4D0EF745 1.0 Сделка с дьяволом Эксмо-Пресс Москва 2000 5-04-006485-3

Жюльетта Бенцони

Сделка с дьяволом

Часть I. ТРЕЩИНА

Глава I. ВИЗИТ В КОМБЕР

Вдовствующая графиня де Сент-Круа положила три кусочка сахара в крошечную кофейную чашечку и медленно помешала содержимое серебряной ложкой.

В пламени камина фиолетовым огнем вспыхнул на безымянном пальце левой руки огромный аметист — память о ее дяде епископе.

Шел рождественский пост, и, верная привычке одеваться в цвета, соответствующие, по ее разумению, определенной церковной службе, старая дама являла ныне взору целую симфонию епископских тонов в бархате, что придавало ей величественный вид и очень шло к ее белоснежным волосам. Она улыбнулась Гортензии, устроившейся у ее ног на низенькой скамеечке, и принялась пить свой кофе маленькими глоточками, жмурясь от удовольствия, отчего вокруг глаз лучиками разбежались морщинки.

— М-м-м, — с наслаждением покачала она головой. — Как можно пить кофе где бы то ни было еще, если однажды попробовал его у вас!

— Правильнее сказать, у Дофины, — ответила Гортензия. — Это она научила Клеманс трудному искусству приготовления вкусного кофе. И теперь всякий раз, как в гостиную вносят поднос, мне кажется, что она вот-вот появится следом в своем неизменном чепце с зелеными лентами и, светясь улыбкой, попросит налить ей чашку. Странно, но у меня до сих пор такое ощущение, что я гостья здесь: никак не могу свыкнуться с мыслью, что теперь это мой дом.

— Поэтому-то вы здесь ничего не меняете?..

Мадам де Сент-Круа обвела взглядом уютную гостиную, любуясь изумительными креслами в стиле Марии-Антуанетты и таким же канапе, на обивке которых искусной иглой мадемуазель де Комбер были вышиты охапки роз нежнейших тонов. Такие же розы украшали ленты, которыми были забраны пышные занавеси зеленого полотна. Взгляд графини скользнул дальше, по обитому бархатом зеленому шезлонгу, и остановился наконец на больших старинных пяльцах, в которых так и осталась незаконченная вышивка.

— Мне ничего не хочется здесь менять, — тихо ответила Гортензия. — Я люблю этот дом таким, каков он есть, вплоть до мелочей. Мне кажется, что Дофина жива, я чувствую, что она рядом, и мне отрадно ее присутствие. Впрочем, и мадам Пушинка не позволит ничего менять в своем окружении, — добавила она, протянув руку и погладив великолепную светло-серую кошку, спящую на подушке у камина.

— Как грустно, однако, смотреть на эту незаконченную вышивку. Почему бы вам не взяться за нее, если уж вам хочется, чтобы присутствие Дофины ощущалось и далее? Все владельцы замка Комбер с незапамятных времен обожали вышивание.

— Я попробую, но, боюсь, у меня для этого не хватит таланта. Еще кофе?

— С удовольствием. Вот уже много лет, как я сплю всего по три часа в сутки, и жаль было бы лишать себя удовольствия из-за такой безделицы.

Гортензия наполнила чашки и вновь уселась на свою скамеечку. В гостиной воцарилась тишина. Но это была особая тишина, тишина, свойственная сельскому жилищу, тишина, которая никогда не бывает абсолютной, отчего кажется, что она пронизана еле уловимыми признаками жизни и соткана из уюта, доверия и дружеского тепла. Аромат кофе, смешиваясь с запахом сосновых и буковых поленьев, пылавших в камине, укутывал Гортензию и ее старую приятельницу, усиливая ощущение защищенности и душевного комфорта, которое обычно возникает при общении щедрых душой людей.

За стенами дома царило ледяное дыхание гор Оверни, с которых зима сорвала их зеленые одежды, горные стремнины курились белым паром, превращавшимся в туман. Низко нависшие тучи предвещали скорый снегопад — время долгих вечерних посиделок, когда соседи, занятые различным рукоделием, собираются в тесный кружок и их отдыхающие от тяжких полевых работ руки послушно следуют творческой фантазии, создавая красоту. А еще это время сказок и легенд, которые никогда не надоедает слушать, ибо воображение старых людей из года в год украшает и оттачивает древние сказания…

Гортензия любила эту зимнюю пору, очарование которой открылось ей еще в Лозарге, в старой огромной кухне, у большого очага. Здесь, в Комбере, все было почти так же, только более изящно и уютно. Она многого ждала от этой зимы, которая только-только начиналась, ее согревала надежда, что скоро они заживут вместе с Жаном в сладком уединении разделенной любви. Воображение рисовало ей длинные вечера втроем: она, Жан и сын; ее мальчик изо дня в день будет расти, раскрываясь навстречу жизни, как цветок в лучах весеннего солнца.

Но окна замка были слишком плотно закрыты, а гостиная слишком уютна для Волчьего Жана. Шелк и бархат мало подходили этому человеку, который, несмотря на подлинную культуру, обретенную в уединении, по-настоящему любил лишь бескрайний простор, дремучие леса и чистое небо над головой. Три месяца прошло после трагедии, разыгравшейся в Лозарге, и Гортензия уже начинала всерьез беспокоиться о том, что их с Жаном взгляды на совместное будущее, по-видимому, очень сильно различались.

Решительным жестом графиня поставила чашку на столик и, как будто прочитав мысли молодой женщины, самым решительным тоном осведомилась:

— Ну и где он теперь?

Именно этот вопрос занимал сейчас Гортензию больше всего, а потому ей и в голову не пришло сделать вид, что она не поняла, о ком идет речь.

— Мне ничего не известно об этом, — сказала она, грустно качая головой. — Вы же знаете, он не из тех людей, которые охотно делятся с другими своими планами, он… очень скрытный.

— Но тот ли он человек, который способен составить ваше счастье, вот в чем вопрос. — И увидев, что Гортензия нахмурилась, графиня добавила уже более мягким тоном:

— Только не подумайте, что я пытаюсь вмешиваться не в свои дела. Любовь — изумительное чувство, но такое хрупкое, что посторонний человек часто ведет себя крайне неловко. Я люблю вас и хотела бы, чтобы вы были счастливы. Однако все больше сомневаюсь, так ли это…

В ответ золотисто-карие глаза Гортензии засияли таким светом, что графиня де Сент-Круа едва удержалась от улыбки. Но свет очень скоро погас. Гортензия опустила глаза и отвернулась. Старая дама положила руку в фиолетовой митенке на руку своей юной подруги.

— Я полагаю, мой возраст позволяет мне самой ответить на свой вопрос, и простите меня, если мои слова обидят вас…

— Я слушаю вас.

— Мне кажется, что, если бы жизнь состояла из одних ночей, вы были бы счастливейшей в мире женщиной. Полноте, не надо краснеть! Мы обе женщины, и если при взгляде на меня в это теперь трудно поверить, тем не менее знайте, что и мне довелось испытать блаженные ночи страсти. Я знаю, что значит любить и терять от этого голову.

Гортензия невольно улыбнулась. Ей совсем нетрудно было поверить, что ее собеседница знала толк в подобных делах: ведь ее любовная история с наместником епископа стала одной из легенд местного эпоса.

Всем в округе было известно, что давным-давно, еще до революции, прекрасная Эрмини де Соранж и наместник так пылко любили друг друга, что стали причиной громкого скандала, поскольку влюбленные, играя в Ромео и Джульетту, встречались попросту в комнате девушки, расположенной в двух шагах от той, где почивал ее суровый отец. Их, естественно, обнаружили, и Луи д'Эди пришлось спасаться бегством в одной рубашке, дабы избежать побоев, коими ему угрожал лакей оскорбленного папаши. Эрмини посадили под замок, но ей удалось бежать и воссоединиться со своим возлюбленным в старом полуразрушенном замке у подножия плато Маржериды, где тот некоторое время укрывался.

Их без труда обнаружили, и после проведенной по всем правилам Средневековья осады крепости Эрмини была силой водворена в родительский дом в Сен-Флу, а Луи пришлось отправиться на Мальту, дабы там растрачивать свой юношеский пыл в охоте на варваров.

Спустя несколько недель Эрмини насильно выдали замуж за престарелого графа де Сент-Круа, которого она ненавидела до самой его кончины, к ее счастью, не заставившей себя долго ждать.

После сорока лет разлуки любовники встретились вновь, когда наместник, оставшийся таким же бессребреником, вернулся в родные края. Но оба они разительно изменились. Эрмини превратилась в худосочную даму, от былой красоты которой остались лишь огромные черные глаз; он же являл собой тип суетливого толстяка с сизым носом и толстыми в синих прожилках щеками, что обличало в нем любителя хорошо поесть и крепко выпить.

Единственно, что оказалось неподвластным разрушительному действию времени, это их пылкий нрав и бешеный темперамент. Увидев друг друга столь отличными от живших в сердце у каждого воспоминаний, они испытали жестокий удар, превративший их если не во врагов, то в постоянно пикирующихся противников, получающих болезненное удовольствие от злого подтрунивания друг над другом. Раньше они были живой легендой, теперь стали объектом насмешек…

Догадавшись, о чем думает ее юная приятельница, графиня де Сент-Круа расхохоталась.

— Уж этот мне бедный наместник! Как же я его любила! И полюбуйтесь, какую шутку сыграли с ним годы… да и со мной тоже! В самом начале великой любви стоит задуматься о старости. Время разрушает все.

— Знаю, — ответила Гортензия. — Но я не хочу думать о таком будущем. Жан дарит мне такое огромное счастье, о возможности которого я и не подозревала.

— Возможно, это и счастье, но уж точно неполное.

Однако ведь от будней никуда не деться, а ваш Жан, хотите вы этого или нет, прирожденный Лозарг.

— Пусть так, ну и что?

— А то, что, хороши они или дурны, все мужчины в их роду обуреваемы страстями и гордыней. Они никогда не допускали и мысли, что хозяином в доме будет кто-то другой, кроме них; и ваш точно такой же. Даром что незаконнорожденный и не имеющий права носить имя отца, хотя все в округе знают, что он сын покойного маркиза.

— В этом вы абсолютно правы. Он не согласен жить в этом доме…

— И вы удивлены? Милая моя Гортензия, женщина с вашими достоинствами должна была бы понять эту гордость, эту щепетильность, это величие души, наконец. Он прекрасно знает, что все, что принадлежит вам, прежде всего принадлежит вашему сыну.

— Он также и его сын, — с вызовом сказала молодая женщина.

— Мне это прекрасно известно, но что вы можете поделать с тем, что все считают его сыном бедного Этьена де Лозарга, столь трагически погибшего? Кроме того, у вашего Жана нет достойного имени, которое он мог бы вам предложить. Это делает ваш брак довольно проблематичным.

— Он носит имя матери, и я вполне бы им довольствовалась.

— Или я плохо разбираюсь в людях, или он не может довольствоваться этим. Пусть он и незаконнорожденный, но фамильная гордость у него в крови, и он никогда не согласится, чтобы вы разделили с ним любое другое имя. Он слишком любит вас, чтобы заставить пойти на такое унижение.

— Я не вижу в этом ничего унизительного.

— Зато он видит. Ему также известно, сколь большое значение придают этому в наших краях. Кстати, где он обитает?

— На ферме. Франсуа Деве отдал ему старую овчарню. Там он и поселился, как только поправился. Он говорит, что не хочет быть мне обузой. Как будто не знает, что в нем вся моя жизнь! — грустно заключила Гортензия.

Графиня пожала плечами.

— Все это слова, дорогое мое дитя. Так все мы говорим, находясь во власти любви. Но пока мы поймем, что слова не так уж много значат, глупостей уже наделано немало. Ваша жизнь — это еще и ваш сын, и положение в обществе. Да и жизнь Жана вовсе не сводится к тому, чтобы сидеть у вашего крыльца, как собака на привязи.

— Ну и в чем же его жизнь, по-вашему?

— Я полагаю, он сам найдет ответ. Вам надо только довериться ему…

Мадам де Сент-Круа взялась за свою трость и, тяжело опершись на нее, поднялась с кресла, с трудом подавив зевоту.

— Я думаю, на сегодня хватит разговоров. Пора идти спать, не правда ли?

— Я провожу вас.

Гортензия зажгла две свечи в небольшом подсвечнике и направилась к лестнице. На первой ступеньке она остановилась и обернулась к своей гостье.

— Ваше посещение доставило мне огромное удовольствие, я думаю, вы в этом не сомневаетесь. Но скажите же мне наконец, что заставило вас решиться в такую ужасную погоду и по нашим отвратительным дорогам приехать сюда?

Мадам де Сент-Круа улыбнулась.

— А вы все еще не поняли? Чтобы отведать вашего чудесного кофе, дитя мое, а также дать вам понять, что на ваш счет уже начинают судачить. Ох уж эти наши маленькие городки и старинные замки, где жизнь так безнадежно скучна! Кажется, язычки никогда там не умолкают…

— Ну и пусть их, меня это ничуть не волнует. Я не хочу и не могу расстаться с Жаном!

— Я знала, что вы мне так ответите. Поэтому будем считать, что я вам ничего не говорила, а мой визит объясняется всего лишь одним-единственным, зато важным обстоятельством: я очень вас люблю, и мне захотелось вас повидать. А теперь проводите меня в мою комнату!

Графиня взяла Гортензию под руку, и они стали медленно подниматься по лестнице. Расставаясь, дамы ограничились поцелуями и пожеланиями доброй ночи на пороге комнаты, которую Клеманс приготовила с особым тщанием, так как любила вдовствующую графиню де Сент-Круа и вместе с тем побаивалась ее.

Затем Гортензия спустилась в салон, подбросила полено в камин и, зябко кутаясь в большую кашемировую синюю шаль, уселась в кресло, которое еще недавно занимала старая дама. У ее ног Пушинка томно приоткрыла золотистые глаза, но тут же вновь их закрыла, удостоверившись, что еще не время перебираться в спальню. Из кухни слышалось позвякивание хрусталя и столового серебра: Клеманс заканчивала мытье посуды. Еще немного, и она отправится спать, оставив Гортензию одну.

Ей совсем не хотелось ложиться. Она, не желая признаться себе самой, ждала Жана, хотя почти не надеялась, что он придет. Если он знает о визите мадам де Сент-Круа, то не появится, как обычно и бывало, когда какой-нибудь гость наведывался в Комбер.

Гортензию это всегда больно задевало, сама она яростно противилась любым попыткам скрывать их любовь. Ей было глубоко безразлично, что об этом говорят вокруг, и если бы соседи не нарушали ее одиночества, она была бы им благодарна, ибо уединение только бы сближало ее с Жаном. И ей было непонятно, как он мог думать иначе. Наверное, он больше, чем она, думал об их сыне.

Гортензия со вздохом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Интересно, знал ли Жан, что старая графиня гостит в замке? Он не появлялся уже два дня…

Впрочем, это не должно было бы ее тревожить, после его выздоровления такое случалось уже не раз. Любитель одиночества, он исчезал на два-три дня, влекомый страстью к охоте, бродил по горам и долам, от Обрана к Маржериде, добираясь иногда до самого Жеводана.

Он шагал широко и неслышно, с переметной сумой через плечо, в широком пастушьем плаще и черной шляпе, что носят местные крестьяне. Его, как всегда, сопровождал Светлячок, огромный прирученный им рыжий волк, которого настолько привыкли видеть рядом с хозяином, что уже никто его не боялся в окрестностях Комбера…

Уходя, Жан никогда не говорил, куда идет. Возможно, и сам толком не знал этого. О своих прогулках он рассказывал, вернувшись и уплетая за обе щеки обильное угощение, приготовленное Клеманс, или же, если не хотел идти в Комбер, то Жанеттой Деве, племянницей Франсуа.

Иногда он уходил на весь день, не говоря ни слова, зато в следующую ночь он любил Гортензию более страстно и пылко, чем обычно. В такие моменты молодой женщине незачем было его расспрашивать, она знала, что он ходил в Лозарг и вернулся оттуда с тяжелым грузом злобы и печали.

Именно туда он отправился, как только подлечил рану, не позволив Гортензии сопровождать его, только согласился взять лошадь, чтобы не слишком переутомляться. Вернулся бледный как смерть, со слезами в глазах.

— Лозарг превратился в груду развалин, — сказал он ей тогда, и голос его дрогнул. — Над кучей камней и обломков балок, уцелевших при пожаре, остались стоять лишь сторожевые башни. Замок мертв, Гортензия, он никогда больше не возродится…

Для них обоих это не было новостью, они уже знали, что древняя средневековая крепость разграблена и разрушена. Уже на следующий после взрыва день Гортензия, едва придя в себя после страшной новости, послала Франсуа Деве выяснить, насколько серьезный урон нанесен замку, и позаботиться о похоронах всех жертв: во-первых, самого маркиза де Лозарга, дяди Гортензии, а также Эжена Гарлана, безумного библиотекаря, который хоть и оказался виновником катастрофы, но спас жизнь Гортензии и Жану, не позволив маркизу совершить задуманное им убийство.

Франсуа вернулся с душераздирающим рассказом о том, что увидел. Он поведал, что вместо двух трупов обнаружил четыре, но отнюдь не тех людей, кого он рассчитывал отыскать. Это были тела Эжена Гарлана, фермера Шапиу, его сына и работника, пытавшегося взломать дверь замка в момент, когда прогремел взрыв.

Тела маркиза он не нашел: огромные блоки вулканического камня, из которых был сложен Лозарг, сомкнулись над ним, подобно божьей деснице.

— Если вы хотите отыскать его, чтобы похоронить по христианскому обычаю, придется разобрать развалины, — заключил Франсуа. — Можно бы обратиться за помощью к жителям деревни, но, даже если все возьмутся за работу, это займет уйму времени, и одному богу известно, найдем ли мы его…

Тогда Гортензия приказала прекратить поиски. Гордому маркизу наверняка приятнее было покоиться под руинами замка, на который он навлек проклятие, чем под плитами маленькой находившейся по соседству и чудесным образом уцелевшей церквушки Святого Христофора, где вечным сном спят его жертвы: убитая им жена и его сын Этьен, молодой супруг Гортензии, которого он довел до отчаяния и который в конце концов повесился.

После взрыва прошло уже три месяца, а Гортензия все не могла решиться взглянуть на то, что осталось от замка, в котором она столько страдала и где дважды чуть не погибла. И дело было не только в том, что она не могла простить старому фамильному замку своих мучений. Там, среди этих развалин, осталась частичка ее сердца, ибо она полюбила старую крепость, видевшую детство ее матери и соединившую ее с Жаном.

— Может быть, позже я вернусь туда, — говорила она своему другу. — А пока слишком рано.

Жан не настаивал и не просил больше Гортензию сопровождать его, но после первой поездки стал часто туда наведываться, а молодая женщина не осмеливалась помешать ему в этом. Она знала, с какой огромной притягательной силой действовал замок на человека, который должен был носить его имя и которого все в округе звали просто Волчьим Жаном или Волчьим Пастырем…

Подобное притяжение действовало еще кое на кого в Комбере. Это была Годивелла, старая кормилица маркиза, беззаветно любившая его, несмотря на все его злодеяния. В день, когда случилось несчастье, оказалось крайне трудно увезти старуху из замка, где прошла вся ее жизнь. И смогли они это сделать, лишь поручив ее заботам маленького Этьена, которого она любила как родного. Любовь подпитывалась еще и чувством преданности, которое верная служанка испытывала к наследнику рода Лозаргов. Впрочем, этого чувства старой женщине хватило ненадолго.

Возможно, все сложилось бы иначе, занимайся она одна ребенком в Комбере, но там были еще и Жанетта, кормилица Этьена, и Клеманс, преданная служанка покойной Дофины де Комбер… Слишком много народу. А главное, слишком много женщин для деспотичной старухи, привыкшей безраздельно царить и у себя на кухне, где она стяжала славу, гремевшую по всей округе, и над мужским населением дома, признававшим ее власть, правда, не в равной степени.

Годивелла вытерпела два месяца. А потом… Потом наутро дня поминовения усопших, пока Гортензия собирала последние цветы и охапки золотых и алых листьев, чтобы возложить их на могилу мадемуазель де Комбер, она увидела направляющуюся к ней Годивеллу, одетую по-дорожному: в черном платье, шали и широком плаще с капюшоном, надетом поверх крахмального чепца из белого льна.

Круглое лицо старой женщины, покрытое сеткой морщин, делавшей его похожим на печеное яблоко, было бледно. Как и все домашние, за исключением ребенка, она, видимо, мало спала, так как, по старинному обычаю, всю ночь накануне Дня Всех Святых колокола церкви и часовни беспрестанно звонили по душам умерших. Но походка ее была твердой, о том, что она приняла какое-то важное для нее решение, свидетельствовал и крепко сжатый рот. По своему обычаю, она не стала ходить вокруг да около.

— Мадам Гортензия, — заявила она, — с вашего позволения, я ухожу.

В изумлении молодая женщина выронила ножницы и быстро наклонилась за ними, что дало ей секунду на размышление.

— Куда же вы направляетесь, Годивелла?

— Вернусь в Лозарг. Не сердитесь на меня, мадам.

Мне было очень хорошо у вас… только ведь здесь я не дома… Я чувствую себя не в своей тарелке. Право, я думаю, что мне нет здесь места…

— Вам нет здесь места? Рядом со мной, а главное, рядом с Этьеном? Мне казалось, что вы не желали ничего более, чем жить подле него?

— Мне и самой так казалось, но, по правде сказать, я и не нужна ему вовсе. Им всегда занималась Жанетта, лучше, чем кто-либо. Да это и понятно, ведь она его кормилица…

— А вам не пришло в голову, что мне будет тяжело расстаться с вами? Я стольким вам обязана, Годивелла!

Что стало бы со мной после трагической смерти моих родителей, когда я приехала в Лозарг? Вы дороги мне, и я уверена, что Этьен вас любит.

— Я буду иногда навещать вас. Мы ведь не насовсем расстаемся. Лозарг не так уж далеко отсюда. Потом, видите ли, мадам Гортензия, мне кажется, что я нужна там. Я уже несколько дней об этом думаю, а сегодня, в день поминовения усопших, еще больше, чем всегда.

Годивелла перевела взор на синеющие дали, по морщинистой щеке скатилась слеза.

— Он там один-одинешенек под развалинами замка. Знаю, он причинил много зла, но он был мне почти как сын. И как подумаю, что он там лежит и никто не прочтет над ним молитвы, не положит ни цветочка, не преклонит колен над его прахом, мне становится так тяжело на сердце.

— Боже сохрани, да я и не думаю мешать вам сходить туда помолиться, милая Годивелла. Вот держите, — она протянула ножницы и вложила их в руку старой женщины. — Срежьте здесь все цветы, какие вам нравятся, и отнесите ему. Я попрошу Франсуа отвезти вас туда…

— Не беспокойтесь, мадам. Мой племянник Пьерроне только что приехал за мной на бричке покойного Шапиу. Но несколько цветочков я возьму, спасибо вам большое. Только… я не вернусь, по крайней мере пока.

— Ну будьте же разумны, Годивелла! Сейчас уже почти зима. Вы же не можете жить в развалинах! В вашем возрасте это будет равносильно самоубийству.

— Беда невелика. Но у меня пока крепкое здоровье, да и нет причин для беспокойства, ведь я буду жить на ферме. Говорят, она не слишком пострадала от взрыва, чего мне еще? Если это не так, я смогу поселиться в деревне у моей сестры Сиголены, которая только рада будет. В любом случае я буду рядом с ним.

Ведь у этого окаянного нет убежища, нежели эти руины. В округе говорят, что Лозарг теперь как заколдованный, будто там видели огоньки, тени какие-то, — добавила Годивелла, поспешно перекрестившись.

— Это не новость. В Лозарге всегда было нечисто, и вам это прекрасно известно, — оборвала ее Гортензия с внезапным гневом.

— Вы что, забыли, что я и сама видела там… Не говорите об этом, мадам Гортензия, — простонала Годивелла, опять осенив себя крестом. — Ваша бедная тетка сегодня почивает в мире, и уж если есть там заблудшая душа, боюсь, это сам господин Фульк…

— Ну и что теперь? Если маркиз проклят богом, он ведь всегда сам этого добивался!

— Может, оно и так, но милосердие божье безгранично, разве нет?

— Но в него надо верить и всегда просить о нем господа, а маркиз постоянно избегал этого. Ах, Годивелла, — добавила молодая женщина внезапно упавшим голосом, — неужели и вправду вам так необходимо покинуть нас с Этьеном?

— Вы же знаете, что я вовсе не нужна вам. А вот если я окончательно брошу его, мне будет казаться, что я предала смысл моей жизни. Я хочу умереть подле него, как старый верный пес, который не может пережить хозяина и умирает на его могиле. Поймите меня, хотя вы молоды и вам это будет не просто.

Гортензия поняла одно: Годивеллу уже ничто не удержит, и она отпустила старую няньку. Та удалилась с охапкой белых цветов и порыжевших листьев. Лицо ее светилось, как если бы она шла в бой за свою веру.

— Не беспокойтесь, мадам Гортензия, я позабочусь о ней, — ободряюще крикнул ей Пьерроне. — Я уже совсем взрослый!

У него начали пробиваться усы, и он верил, что вырос. И если Гортензия нашла в себе силы улыбнуться в столь трудную минуту, то только благодаря этому мальчику. Стоя посреди дороги, она смотрела вслед бричке, пока та не исчезла за поворотом. Повернувшись, она пошла домой, унося с собой неприятное ощущение, что призрак маркиза смеется у нее за спиной. Это была первая победа, которую ему удалось одержать после смерти, и Гортензия мысленно взмолилась, чтобы она была последней.

Она с грустью обнаружила, что, несмотря на свои преступления, а быть может, и благодаря им, старый разбойник сохранил свое влияние, которое несомненно окружит вскоре его имя неким фантастическим ореолом, над которым будут не властны даже его жертвы. Отъезд Годивеллы оставил ощущение холода и пустоты, которые Гортензия старалась поскорее забыть и заполнить любовью к Жану. Но, как нарочно, отлучки Жана стали все более частыми и продолжительными, и все чаще появлялся у него этот отсутствующий взгляд, свидетельствующий о том, что его мысли далеко отсюда.

Но любовь их ничуть не остыла. Гортензия знала, что Жан по-прежнему любит ее, и ни на мгновение не сомневалась в этом, ибо их ночи не утратили пылкой страсти первого объятия. Их тела, как голоса прекрасно настроенных инструментов, неустанно сливались в чудесной симфонии, старой, как мир, и вечно новой.

Но неотвратимо наступал день и вырывал Жана из объятий молодой женщины, чтобы швырнуть в водоворот суровой жизни, где ей не было места, жизни, которую он ни на что бы не променял. Гортензии очень редко выпадали счастливые минуты, когда после обеда вдвоем Жан закуривал трубку, откинувшись на шелковые подушки кресла и положив ноги на каминный приступок.

— Я не хочу жить за твой счет, тем более что даже своего имени не могу тебе предложить взамен, — говорил он ей.

И он шел помогать своему другу Франсуа Деве в его работе на ферме, отрабатывая таким образом свой хлеб. Так продолжалось изо дня в день, пока тяга к странствиям не заставляла его сняться с места и отправиться в очередной раз в компании верного Светлячка в сторону синевших вдали горных вершин… или в Лозарг.

Это звучное имя вырвало Гортензию из дремы, в которую она незаметно погрузилась. Зябко поеживаясь, она встала с кресла. Огонь в камине давно погас, она поспешно забросала багровые головни пеплом, чтобы утром прислуга легко могла опять разжечь пламя. Потом, взяв на руки Пушинку, которая от удовольствия замурлыкала, свернувшись клубочком, она задула свечи в гостиной, взяла с сундука в прихожей подсвечник, поднялась в свою спальню и поскорей улеглась в постель, нагретую грелкой, предусмотрительно оставленной Клеманс. Гортензия не удержалась от грустного вздоха: когда Клеманс клала в постель грелку, она была почти уверена, что Жан этой ночью не появится, и предчувствие это никогда ее не обманывало.

Гортензии больше не хотелось ни о чем думать, она мечтала поскорее заснуть, ведь во сне она вновь могла встретиться с Жаном. Едва положив голову на подушку, она погрузилась в глубокий сон. Пушинка, прижавшись к ее боку, замурлыкала еще громче. Вот уж кому повезло, что Жана нет, ведь в его отсутствие она могла блаженствовать в хозяйской постели, а не убираться на свою большую синюю подушку.

Вдовствующая графиня де Сент-Круа собиралась возвращаться в Сен-Флу наутро. На завтрак она явилась в шляпе — странном сооружении из бархата, перьев и фиолетового цвета виноградин — и заняла место за столом против Гортензии. Завтрак был подан достаточно плотный, чтобы смягчить усталость долгого пути в добрые пять лье по дороге, покрытой месивом из снега и грязи. Конечно же, подан был и знаменитый кофе, приготовленный Клеманс, вместе с горной ветчиной, свежим сливочным маслом, вареньем из чернослива и восхитительным «Каде-Матье», еще теплым, испеченным Клеманс рано утром по личному рецепту Годивеллы, от которого исходил аромат ванили и свежего крема.

Старая дама отведала всего, что было на столе, и не стала возражать, когда Гортензия велела Клеманс завернуть остаток пирога и пару баночек варенья и мармелада из айвы, чтобы гостья подольше сохранила приятные воспоминания о Комбере.

— Милое дитя! Ваш дом — настоящий дворец Феи Тартинки, его и так будет трудно забыть.

— Тогда отчего вы не бываете здесь чаще? Почему бы вам не погостить у нас? Ваш визит был столь кратким, не понимаю, что вас так торопит с возвращением.

— Архиерей рассчитывает на мою помощь в подготовке к Рождеству. Он считает, что никто лучше меня не сумеет украсить ясли и позаботиться об изяществе одеяний их обитателей. Если доверить это дело сельскому старосте, Пресвятая Дева будет похожа на крестьянку с дальнего плоскогорья, а святой Иосиф — на бандита с большой дороги.

— А разве Пресвятая Дева не была чуточку крестьянкой? — улыбнувшись, спросила Гортензия.

— Возможно, только я не желаю этого знать. Во всяком случае, это просто недопустимо в церкви. Так что пора мне убираться восвояси. К тому же с моей стороны просто бессердечно задерживаться у вас. Боюсь, как бы мое присутствие не помешало… другим визитам. Было бы невежливо так отплатить вам за ваше чудесное гостеприимство. У любви свои права, и у меня не хватит духу нарушать их.

— Понимаю. Знаю также, что в этих обстоятельствах вы на моей стороне. Я очень ценю это, потому что, поверьте, иногда я и сама не знаю, как себя вести.

— Мой возраст дает мне право давать вам любые советы, дорогая моя Гортензия, но я лучше воздержусь.

Я только задам вам один, последний вопрос… если позволите.

— Прошу вас.

— Любовь предполагает определенный риск, вам это известно. Что вы будете делать в случае беременности?

Гортензия поняла, насколько важен этот вопрос, ведь именно ради него и проделала старая графиня это путешествие из Сен-Флу. Вопрос и вправду был серьезным, даже если до сих пор она никогда об этом не спрашивала. Вместо нее об этом думал Жан, и его поведение — результат его раздумий.

Она тихо ответила:

— Я думаю, что я буду очень счастлива. Плохо, когда ребенок растет один…

— Подумайте о последствиях, о толках, которые поднимутся: графиня де Лозарг ждет внебрачного ребенка, это неслыханно! Ваш сын Этьен уже носит титул маркиза де Лозарга, вы не можете нанести ему подобного оскорбления.

— Он пока еще слишком мал, чтобы почувствовать это оскорбление, но, если вы думаете о будущем, я полагаю, что так или иначе подобное событие поможет мне разрешить вопросы, над которыми я бьюсь, так как это заставит Жана жениться на мне.

— Но брак с ним в глазах света станет не меньшим скандалом!

— Свет меня не интересует, дорогая графиня. Единственное, что имеет в моих глазах смысл, — это жить в мире с богом и собственной совестью. Я знаю, что наш дорогой каноник охотно благословит мой брак с Жаном. И почему бы не держать его в тайне, чтобы я могла сохранить свое имя?

— Возможно. С условием, конечно, что это будет не такой уж страшный секрет и слух о браке просочится где-нибудь… На этом позвольте с вами проститься, милое дитя, и еще раз поблагодарить вас за то, что побаловали старую чревоугодницу, и главное, что выслушали ее. Я, право, очень вас люблю. Когда мне было столько же лет, сколько вам, я была почти такой же…

Она уехала. Гортензия смотрела вслед ее карете, как недавно провожала взглядом повозку Годивеллы, но настроение у нее на этот раз было совсем другое.

Графиня возродила ее вкус к борьбе. Этот визит напомнил о сомнениях, терзавших ее с момента выздоровления Жана. Гибель маркиза де Лозарга вовсе не означала, что для нее наступило полное счастье. Оставалось еще столько препятствий, преодолеть которые будет гораздо труднее, чем ей казалось раньше. Но теперь она была готова к борьбе.

Она в задумчивости вернулась в дом, прошла на кухню, где Жанетта успешно скармливала «господину маркизу» сладкую кашу. Этьену было уже полтора года, и, к великой радости своих обожателей, отсутствием аппетита он не страдал. Он глотал все как прожорливый птенец и рос как на дрожжах, обнаруживая признаки характера, достойного своих доблестных предков. Малейшее противоречие вызывало у него яростный рев, однако страдания, которые не миновали его при прорезывании зубов, переносил с удивительной стойкостью. Только слезы, тихо струящиеся по смуглым щечкам, показывали, как ему больно, и от этой так мужественно переносимой боли у Гортензии, Жанетты и Клеманс все внутри переворачивалось и не хватало духа наказывать его потом за капризы. Он уже начинал робко ходить, зато на четвереньках передвигался так быстро, что за ним нужен был глаз да глаз.

Увидев мать, Этьен принялся щебетать, как воробышек по весне, потом, вырвав из рук Жанетты ложку, забарабанил по тарелке с кашей с такой энергией, что вызвал негодующие крики кормилицы:

— Боже мой, мадам Гортензия! Теперь придется его полностью переодевать. Смотрите, что вытворяет!

Каша густым слоем покрыла чепчик и распашонки малыша, как, впрочем, стол и одежду Жанетты.

— Вот бесенок! — проворчала Клеманс, стирая тряпкой размазанную кашу. — Небольшая порка ему была бы в самый раз.

— Гы-гы! — закивал Этьен, а потом расцвел улыбкой, показав три белоснежных зубика. — Ма-ма-мама…

Гортензия рассмеялась и поцеловала сына в вымазанную кашей мордашку.

— Ах ты, маленький, хорошенький негодник!

— Если прощать ему все капризы, мадам Гортензия, он потом всем покажет!

— Пусть немного подрастет, Клеманс, отложим порку на потом.

— Да ведь это самый что ни на есть настоящий Лозарг, такому нужна крепкая мужская рука.

— Время мужчин никуда от него не уйдет, — спокойно возразила Жанетта. — А пока он только наш. Да к тому же неужели у вас рука поднимется отшлепать его, Клеманс?

— Не мое это дело! — парировала та, возвращаясь к своим кастрюлям. — Да и про шлепки это я так, к слову. Я и сама обожаю эту кроху.

— А вы думаете, я не знаю, как вы его любите? Скажите, Жанетта, Франсуа утром был на ферме?

— Думаю, да. Он собирался чинить крышу коровника, вчерашняя буря натворила бед. Хотите, я схожу за ним?

— Нет, спасибо, Жанетта. Я сама пойду. Мне надо немного пройтись.

Она пошла в вестибюль, облачилась в широкий плащ с капюшоном, обулась в деревянные башмаки и отправилась на ферму, расположенную на противоположном склоне холма, в некотором отдалении от дома.

Она полной грудью вдыхала свежий ветер с гор. Туман, с утра закрывавший все вокруг, начинал понемногу рассеиваться, пропуская бледные робкие лучи солнца.

В их свете засверкал иней, покрывший траву, ставшую от этого серебристо-зеленой. По склонам гор, спускавшихся к реке, огромные заросли папоротника уже побурели, но стоящие стеной кусты остролиста расцветились ярко-красными ягодами, из которых получаются такие красивые венки и букеты к Рождеству. По другую сторону Комбера, ближе к поселку с часовней, где покоились Дофина и вся ее родня, начиналась каштановая роща. Каштаны росли по склонам оврагов и в глубоких ущельях, щедро снабжая жителей своими плодами… Высоко в небе парил ястреб, высматривая ставшую редкой добычу… Гортензия полюбовалась плавными кругами, которые он описывал, и зашагала по дороге, окаймленной зарослями бузины, ведущей прямо на ферму, где хозяйничал Франсуа Деве.

Гортензия относилась к Франсуа дружески и даже с долей нежности. Ее мать Виктория де Лозарг любила его в юности, пока ей не пришлось уехать в Париж, чтобы начать там, вопреки воле родных, светскую жизнь жены преуспевающего банкира. Гортензия знала, что Франсуа остался верен этой своей юношеской любви.

Для него как будто и не было никогда свадьбы его любимой с отцом Гортензии, Анри Гранье де Берни, и он спокойно ждал, когда смерть вновь соединит его с той, что на всю жизнь осталась светочем его очей. Частичку этой любви он перенес на Гортензию, ведь она была дочерью Виктории и так походила на нее. За это Гортензия и любила Франсуа, да еще за помощь, что он оказал ей в ее непростых отношениях с маркизом де Лозаргом. Она любила его также и за то, что он да еще Светлячок, огромный рыжий волк, были единственными друзьями Жана…

Дом, прилепившийся к уступу скалы, соединял под одной двускатной крышей жилье, хлев с сеновалом и амбар. Только коровник занимал отдельное небольшое строение, на крыше которого Гортензия и увидела Франсуа, занятого ремонтом кровли.

Заслышав ее шаги, он оставил работу, соскользнул вниз по приставной лестнице, и когда молодая женщина входила в калитку, он уже стоял посреди двора.

Сняв с головы большую шляпу, он поклонился ей, как всегда, почтительно и вместе с тем дружески и с улыбкой ждал, что она скажет.

— Франсуа, — начала графиня, — вы не знаете, где сейчас Жан?

— Если уж вы этого не знаете, мадам Гортензия, то мне-то и подавно неизвестно. Он никогда не говорит, куда идет.

— Мне тоже. Вот уже скоро три дня, как его нет.

Как же мне не волноваться?

— Я не думаю, что у вас есть повод. Вы же знаете, как он любит долгие прогулки в горах. К тому же у вас вчера были гости…

— Вы хотите сказать, что он уходит всякий раз, когда кто-нибудь приходит к нам? Но на этот раз он никак не мог знать, что меня навестила мадам де Сент-Круа.

— В нашем краю все все знают. Думаю, что Жану тоже все известно.

— Тогда ему должно было быть известно также, что она уехала сегодня утром. Ему пора бы уже вернуться…

— А я и вернулся…

С этими словами из зарослей сосняка появился Жан.

Он шагал, как всегда, неслышно, своей охотничьей бесшумной походкой, и молодая женщина не заметила его приближения. Горячая волна радости прилила к сердцу, как и всякий раз, когда любимый возвращался к ней. Она не могла налюбоваться его высокой, стройной фигурой, заставлявшей ее всегда поднимать голову, хотя и сама она была довольно высокой, блеском его глаз цвета синего льда, его очаровательной белозубой улыбкой, еще более яркой на фоне короткой черной бородки, его глубоким голосом, таким волнующим, особенно когда он говорил ей о любви.

— Прошу прощения, что заставил вас волноваться, — мягко сказал Жан. — Но я знал, что вы не одна.

Значит, вы меня и не ждали.

— Я всегда жду вас, Жан. Где вы были?

— В Лозарге.

— Опять?

— Опять и всегда! Пойдемте, нам надо поговорить.

Прогуляемся до речки, воспользуемся тем, что выглянуло солнышко…

Глава II. ЛОЖЬ

Дружески кивнув Франсуа, который опять полез на крышу, молодые люди пошли рядышком по едва заметной узкой тропинке, спускавшейся вдоль вспаханного поля к речке, которая с шумом катила свои воды к узкой стремнине. Эта речка была дорога им обоим.

Ее немолчный рокот сопровождал и их первый поцелуй, и первую ночь любви, когда покой их охраняли лишь волки. Оба были всегда рады встрече с ней.

Они шли молча. Спустившись к реке, Гортензия примостилась на покрытом мхом и лишайниками камне, запахнув плотнее полы широкого плаща, но откинув капюшон. Туман уже совсем рассеялся, воздух слегка прогрелся на солнце, лучи которого заиграли в ее белокурых волосах. Гортензия первая прервала молчание:

— Когда ты вернулся?

— Только что. Франсуа увидел меня тогда же, когда и ты…

— Почему же ты до сих пор меня не поцеловал?

Жан рассмеялся.

— Ты казалась такой рассерженной. Я бы не осмелился. Впрочем… Мне самому этого хочется больше всего на свете…

Он легко, как перышко, поднял ее с камня, обнял и поцеловал долгим, страстным поцелуем, от которого у нее перехватило дыхание и гулко забилось сердце.

Как всегда в его объятиях, Гортензия почувствовала, как растопился горький холодок трехдневной разлуки.

Обвив руками его шею, она не отпустила его от себя, когда их губы разомкнулись. Из-под полуопущенных длинных ресниц она всмотрелась в любимое лицо.

— Как ты можешь вот так целовать меня и бросать одну на целых три дня?

— Я целую тебя так, потому что люблю, а оставляю одну, когда я не нужен тебе.

— Ты мне всегда нужен… О Жан, всего лишь одна ночь без тебя, а я уже чувствую себя потерянной, брошенной. Я замерзаю.

— Значит, я плохо люблю тебя, — серьезно ответил Жан. — Даже если нас разделяют горы и реки, ты должна чувствовать тепло моей любви. Я ведь никогда с тобой не расстаюсь по-настоящему. Я всегда рядом. Если бы ты верила этому, то никогда бы не чувствовала себя покинутой. У тебя должна быть уверенность, потому что, сама знаешь, мы не сможем жить по-настоящему вместе.

— Смогли бы, если бы ты сам этого захотел, — упрямо возразила она.

— Нет. Мы не цыгане, для которых главное — наслаждение, а все остальное — трын-трава. У нас есть Этьен, о котором и ты, и я должны думать. Этьен не сможет смириться с мыслью о том, что мать его — отверженная. Я-то уж точно не смогу этого перенести.

И жить у твоей двери я не могу. Если мы хотим, Чтобы люди смирились с нашей любовью, надо вернуть достоинство нашей жизни. Я уже давно об этом думаю и вот к чему пришел: лучше всего мне поселиться в Лозарге.

Гортензии показалось, что небо обрушилось ей на голову.

— Как? И ты тоже? — вскричала она. — Что же такого в этих проклятых развалинах, что они отнимают у меня одного за другим всех дорогих мне людей? Сначала Годивелла, теперь ты? Ты тоже хочешь охранять вечный сон маркиза? И это после всего, что он сделал тебе… нам!

— Нет. Я хочу уехать в Лозарг совсем по другой причине. Во-первых, чтобы попытаться спасти все, что еще можно. Там осталась ферма и кое-какая земля, которую я намерен сделать пригодной для обработки, чтобы достояние Этьена могло приносить доход. Я немногое могу для него сделать. По крайней мере мне хотелось бы сохранить для него ту малость, что принадлежит ему по имени. И потом…

Поколебавшись мгновение, Жан снова привлек к себе Гортензию. Она настороженно застыла. Наверное, потому, что давно и безотчетно ждала того, что должно было произойти сейчас.

— Потом я должен уехать туда, ведь я жил там всегда. Пойми меня, Гортензия: пусть у меня нет имени, но во мне течет кровь Лозаргов, и я горжусь этим. Я не могу смириться с мыслью, что я всего лишь тайный любовник владелицы замка Комбер.

— Я никогда ничего подобного не желала для тебя! — гневно вскричала Гортензия. — Женись на мне, и никто больше ничего не посмеет сказать. Ты сможешь царить сколько тебе вздумается и в Лозарге, и в Комбере.

— Нет, Гортензия. Ты не сможешь выйти замуж за сына Катрин Бриель. В глазах закона я едва-едва имею право на жизнь. В этих краях человека, связанного с волками, всегда считали существом странным, не таким, как все.

— Так же, как считали особым существом, почти отщепенцем маркиза, моего дядю и твоего отца. Говорят, что теперь его тень бродит среди руин замка. Ты всего-навсего сольешься с ним в народной молве, но не добьешься, чтобы тебя приняли за своего.

— Думаю, ты не права. Все поймут, почему незаконный сын захотел стать хранителем прошлого. Годивелла выбрала себе такую же судьбу, и она одобрила мое решение, потому что поняла меня…

— А я вот отказываюсь понять, так ведь? Неужели ты думал, что я соглашусь на то, чтобы больше не видеть тебя?..

— Отсюда до Лозарга всего полтора лье пути. Ты будешь видеться со мной столько же, сколько сейчас.

Как ты могла подумать, что я смогу отказаться от твоих объятий, от этих мгновений, каждое из которых стоит целой вечности.

— Но не стоят того, чтобы ты пожертвовал ради них своей гордыней?

— У меня нет гордыни, да и откуда бы ей взяться?

Но обычная мужская гордость у меня есть. И не проси меня жертвовать ею. Я не хочу, чтобы однажды сын посмотрел на меня с презрением.

— Пусть только попробует. Впрочем, когда-нибудь он узнает правду. А тебе все равно придется на мне жениться, хочешь ты этого или нет.

— Почему?

— Потому что я беременна!

В порыве гнева и отчаяния, охватившем ее, она выкрикнула эти слова, и взять их назад уже не было никакой возможности. Жан так резко разжал руки, что Гортензия покачнулась и чуть не упала…

— Это невозможно…

— Отчего же? Тебе никогда не приходило в голову, что это может произойти, несмотря на все предосторожности?

Боже! До чего легко слетела у нее с уст эта ложь. Со смешанным чувством стыда, страха и злорадства Гортензия вслушивалась в свой собственный голос. Сейчас она лгала человеку, которого любила больше всего на свете. Она всегда знала, что готова на любое безумство, лишь бы удержать его подле себя, но то, что она сделала только что, казалось ей немыслимым. И тем не менее она это сделала. Наверное, в порыве отчаяния, но с уверенностью, которая смутила ее саму. В этот миг она все бы отдала, лишь бы ее слова были правдой, чтобы она действительно носила под сердцем его дитя… Однако она быстро справилась с волнением, подумав, что вскоре это могло стать реальностью. Надо, чтобы так стало, и как можно скорее, пусть потом об этом судачит вся Овернь…

Жан и она соединились ценой стольких испытаний и опасностей, и теперь Гортензия не могла допустить, что потеряет любимого, который достался ей в результате упорной борьбы за счастье. Ибо она была уверена: разреши она сейчас Жану уйти, их любви рано или поздно придет конец. Они потихоньку состарятся в этих полутора милях друг от друга и никогда по-настоящему не воссоединятся, никогда у них не будет ни общей жизни, ни общих воспоминаний. И кто знает, может быть, со временем, когда безвозвратно минет их молодость, они начнут ненавидеть друг друга, как это случилось с мадам де Сент-Круа и ее любимым наместником. Ну уж этого-то Гортензия не допустит.

Укрепившись в своем решении, она поискала глазами Жана. Он сидел на камне в нескольких шагах от нее, устремив взгляд на реку. Гортензии был виден только его профиль с застывшим на нем растерянным выражением, но от всей его фигуры исходило такое чувство подавленности, что у молодой женщины сжалось сердце.

— Ты и вправду так несчастен, услышав эту новость? — спросила она. И такая боль прозвучала в ее голосе, что он вздрогнул, вскочил на ноги, бросился к ней и заключил в объятия, одновременно укутывая ее своим черным плащом, бережно и нежно, как он часто это делал.

— Не было бы для меня большей радости, будь у нас с тобой все как следует, если бы я был не незаконнорожденный по кличке Волчий Жан, а Жан де Лозарг. Я переживаю за тебя: ведь ты теперь окажешься в трудном положении.

Гортензия рассмеялась.

— Прибереги свою жалость для кого-нибудь еще, Жан! Лучше женись на мне, и не будет на свете женщины счастливее меня. Когда же ты наконец поймешь, что вдвоем нам никто не страшен? И если мы окажемся в одиночестве, которое, заметь, так нравилось последним представителям рода Лозаргов, тем лучше! Мы будем только ближе друг другу.

— Амазонка моя, сейчас ты рассуждаешь, как влюбленная девчонка, которая не видит дальше своего носа…

— Знаю! Кроме нас, есть еще Этьен, есть… наш будущий ребенок. Только не называй меня амазонкой.

Это мне не идет. Такое название лучше бы подошло моей подруге Фелисии Морозини, и только ей.

— У тебя есть от нее вести?

— Нет. Когда мы расстались в Париже после тех революционных дней, я отправилась в Лозарг, а она — в Вену, чтобы убедить сына Наполеона вернуться во Францию и потребовать у короля Луи-Филиппа, которого Фелисия считает просто самозванцем, трон императора. Я не знаю, что с ней стало, и, признаюсь, временами меня это очень тревожит. Еще попадет в тюрьму, с нее станется! Бывают моменты, когда я готова лететь к ней, — лукаво добавила она. — Фелисия звала меня, если дела здесь пойдут плохо. В таком случае я должна буду отыскать ее в Вене…

Она тут же поплатилась за свое лукавство, почувствовав, как руки Жана стиснули ее талию.

— Мать семейства не шляется по большим дорогам. Теперь тебе надо думать о будущем ребенке. И о браке, которого ты так ждешь.

— Значит, ты согласен?

— Я не вправе отказать в этом ни тебе… ни господу богу, поскольку хотя бы с ним мы будем тогда в мире.

Но, Гортензия, тебе придется смириться с тем, что это будет тайный брак, который ничего не изменит в моих планах по поводу Лозарга.

— Ты все равно уедешь?

— Скорее всего да, теперь ведь нам придется отчитываться в своих делах не перед одним, а перед двумя детьми. Вся моя безграничная любовь принадлежит тебе, но ты не сможешь заставить меня отказаться от задуманного.

«Это мы еще посмотрим», — подумала Гортензия, когда, тесно прижавшись друг к другу, они возвращались домой. Зима — не время для полевых работ. Скоро выпадет снег, и у Жана больше не будет серьезного повода для отлучек в Лозарг. Да и в Комбере визитов поубавится. Тогда, может быть, им удастся пожить немного вдвоем, в блаженном уединении, о котором она так мечтала.

В эту ночь они любили друг друга со всей пылкостью, на которую способна только молодость, жадно наверстывая потерянное в разлуке время. Но к этому чувству уже примешивались и другие ощущения. Жан испытывал угрызения совести, правда, совсем легкие, за то, что огорчил подругу, сказав ей о своем намерении уехать жить в Лозарг. Гортензии же было стыдно за свой первый обман, но при этом она страстно желала, чтобы именно сейчас эта ложь стала правдой. Ей казалось, что она никогда не насытится его ласками, так что Жану первому пришлось признать себя побежденным, когда на заре пропел петух…

Гортензия с нежностью вглядывалась в его спящее лицо, положив голову ему на плечо. Так трогательно было это выражение спокойной силы, этой мощи, которая была покорна ей одной. Самой ей не спалось, она долго любовалась спящим Жаном, время от времени нежным и осторожным поцелуем касаясь его сомкнутых век или приоткрытых губ. Как она любила его в эти мгновения, когда весь мир для них уменьшился до размеров постели, задернутой голубым вышитым пологом, сквозь который пробивался мягкий свет ночника, оттеняя мощные мускулы мужчины и золотистыми бликами играя на ее коже и в белокурых волосах, покрывалом рассыпавшихся по подушке и груди Жана.

Со счастливым вздохом она теснее прижалась к нему, обхватив руками, так тонкий вьюнок обвивает мощный ствол дерева. Слабый тонкий вьюнок, но такой упрямый и настойчивый, который никому не позволит оторвать себя от своей опоры под страхом смерти. Жан принадлежал ей одной. Она столько боролась за право называть его своим и сейчас еще продолжала эту борьбу всеми средствами, подаренными ей природой. Теперь природа должна была не обмануть ее ожиданий. Благодарение богу, у нее впереди было еще несколько таких же ночей, как эта! Она сможет зачать ребенка, который нужен был ей сейчас любой ценой. С этой надеждой в сердце она и уснула…

Первый снег выпал к вечеру следующего дня, и Гортензия встретила его как лучшего друга. Жан не уходил дальше фермы, где помогал Франсуа чинить крышу. Если снег ляжет окончательно, ему незачем будет ехать в Лозарг… Но Клеманс, возвратившись из сада, куда ходила за последними грушами для начинки пирога, охладила ее надежду.

— Нет, эта пакость не продержится долго, все уже тает. Да вот и ветер переменился. Скоро дождь пойдет…

— Вы не любите снег, Клеманс?

— Еще чего?! Любить снег, от которого мерзнут ноги и коченеют руки? Пресвятая Дева! Да мне что снег, что камень в башмаке!

— А мне кажется, что снег все-таки приятней, чем дождь, от которого дороги превращаются в месиво…

— Так-то оно так, зато в дождь здесь не бывает волков. Ведь эти твари вылезают из лесу, как только снег закрепится. Мы здесь, правда, их не боимся, благодаря…

Клеманс замолчала, а Гортензия покраснела. Уже не в первый раз она отмечала, как трудно Клеманс и другим домашним называть имя Жана. Раньше, когда он не был связан с Гортензией, он был для всех Волчий Князь, или Волчий Жан, его и уважали как человека, не похожего на других, и немного побаивались. Несмотря на свои крестьянские корни (мать его пользовалась всеобщим уважением, пусть и «впала в грех», и все знали, кто его отец), он оставался изгоем, чем-то средним между колдуном и цыганом, а кое-кто даже как будто находил у него смутное сходство с самим чертом. Теперь же, зная, что он друг хозяйки поместья, все ума не могли приложить, как его величать. Гортензия решила разом положить этому конец.

— А не проще было бы называть его просто «господин Жан»?

— Господин Жан? Да что вы, здесь его никогда и господином-то не считали.

— Не считали? Кто же это?

Столкнувшись с такой трудной лингвистической проблемой, Клеманс бросила умоляющий взор на статуэтку Святой Девы Пюи, стоявшей на камине, и в смущении опустила глаза, теребя фартук.

— Ну, эти… Все здешние люди. И здесь, и в Лозарге, думаю, что даже и в Сен-Флу, до самой Маржериды. Вы только не обижайтесь, мадам Гортензия, все ведь знают, как вы его любите, но что поделаешь, привычка. А потом, если хотите правду, здесь думают, что он вам не компания.

«Глас народа — глас божий», — изрекла бы сейчас старая графиня де Сент-Круа. Гортензии почудилось, что она даже услышала ее аристократический выговор; но молодая женщина решительно отмела это древнее изречение, в правильности которого она, впрочем, всегда сомневалась, тем более что в Июльскую революцию она достаточно слышала, как может звучать этот народный глас.

— Не компания? Всем, на кого вы намекаете, тем не менее прекрасно известно, что, будучи сыном покойного маркиза де Лозарга, моего дяди, он приходится мне кузеном.

— Может быть, но…

— Никаких «может быть»и «но»! Кроме того, лучше уж я сразу скажу вам, только прошу вас никому об этом не говорить: мы собираемся пожениться.

— Но, — вымолвила наконец Клеманс после короткого молчания, последовавшего за этим сообщением, — как такое возможно, если у него и имени-то своего нет?

— Достаточно имени его матери. Да мы и не собираемся идти в мэрию. Это будет тайный брак, вы и Франсуа будете свидетелями, а обвенчает нас каноник Комберской церкви. Если Франсуа в субботу поедет на рынок в Сен-Флу, я отправлюсь с ним повидаться с каноником. Итак, я буду вам признательна, если вы впредь будете говорить «господин Жан», когда зайдет речь о моем будущем супруге… памятуя о том, что мадемуазель Дофина уважала его и даже любила. Да, и не забудьте поставить для него прибор нынче вечером: он ужинает здесь…

Укрощенная Клеманс отправилась бить яйца для пирога и приступила к делу с такой энергией, что нетрудно было догадаться, что она обо всем этом думает, а Гортензия вернулась в гостиную и несколько минут в задумчивости мерила ее шагами. Она была раздражена и взволнована, так как представить себе не могла, что ее любовь к Жану может не встретить полного понимания со стороны всех, кто живет в округе. Она обнаружила, что простые люди могли так же крепко держаться предрассудков, как представители старой аристократии, и от этого ей становилось грустно.

У нее над головой слышались шаги Жанетты, разбиравшей шкаф в комнате Этьена и напевавшей романс. Она было собралась пойти к ней и тоже сообщить о своем замужестве. Молодая женщина никогда не позволила бы себе ни малейшего замечания на этот счет, однако по выражению ее лица Гортензия могла увидеть, как неприятно она поражена, а это только добавило бы горечи, и Гортензия раздумала идти наверх.

«Ну и пусть думают, что хотят, — сказала она себе, — все равно я поступлю, как решила».

В нерешительности ходила она из угла в угол, не зная, что делать, наконец взгляд ее остановился на вышивке, начатой Дофиной де Комбер и оставшейся незавершенной, когда смерть прервала эту работу. Она подошла поближе и с вновь пробудившимся интересом вгляделась в рисунок. На фоне цвета слоновой кости была причудливо разбросана осенняя листва. Вышивка предназначалась для стульев в столовой.

В небольшом шкафчике по соседству лежали мешочки с шелковыми, шерстяными нитками, золотой канителью, иголками, карандашами, там же лежали ножницы с перламутровыми ручками и засушенные листья, собранные во время прогулок, с них и срисовывался узор.

Разглаживая кончиками пальцев изумительной красоты пурпурные листья бука, Гортензия как будто опять слышала смех Дофины, она одна умела так заразительно смеяться. А затем до нее донесся ее голос:

— Вышивание — лучшее успокоительное средство, какое я знаю, милая Гортензия. Оно занимает руки и оставляет свободной голову, что иногда очень удобно.

Вот, например, к вам явились с визитом, а это, мягко говоря, не приводит вас в восторг, или вам рассказывают какие-то малоинтересные истории. Вышивание помогало мне целыми вечерами напролет выслушивать вашего дядюшку маркиза, изредка улыбаясь ему.

До сих пор Гортензию не привлекало это занятие, но сейчас она открыла ларец, вынула мешочек из вышитого полотна и повесила его на рамку, в которую была затянута вышивка. Затем уселась в кресло с высокой спинкой, пустовавшее уже несколько месяцев, выбрала шелковую нитку в тон начатого рисунка, вдела ее в иголку и решительным жестом, с некоторой долей вызова, воткнула иглу в натянутую ткань. Странно, но уже сам этот жест успокоил ее: давно пора было почувствовать себя полной хозяйкой, а не вечной гостьей мадемуазель де Комбер!

Когда Клеманс заглянула на минутку в гостиную, чтобы убедиться, хватит ли дров на вечернюю топку, она была так поражена, увидев Гортензию, восседающую у пяльцев и занятую вышиванием, что выронила одно полено. Гортензия подняла глаза:

— Слушаю вас, Клеманс.

— Извините, мадам, но я не ожидала увидеть вас здесь. Я открыла дверь, и мне почудилось… Пресвятая Дева, у меня до сих пор сердце колотится.

— Вам показалось, что это мадемуазель Дофина?

Мне именно этого и хотелось. Знайте, что с этого момента я буду вести себя точно как она, будь она на моем месте. Иначе говоря, буду делать все, что мне захочется, не заботясь о том, что будут говорить окружающие.

Вошла Жанетта, ведя за руку маленького Этьена, избавив таким образом Клеманс от необходимости отвечать. Она торопливо сложила дрова и ретировалась на кухню, прикрыв дверь так осторожно, словно в комнате был больной.

— Что это с ней? — осведомилась Жанетта, с изумлением проводив глазами Клеманс.

— Она с трудом оправилась после того, как услышала от меня новость, я и вам скажу: мы с Жаном собираемся пожениться, разумеется, тайно, но тем не менее…

Улыбка, осветившая нежное лицо молодой кормилицы, согрела сердце Гортензии.

— Как приятно это слышать, мадам Гортензия. Мы с дядей надеялись, что все этим кончится.

— Это было нелегко. Жан наотрез отказывался жениться на мне. Что, мол, люди скажут. Как будто это имеет какое-то значение!

— Нет, не потому, что кто-то что-то скажет, — мягко поправила ее Жанетта, — а из-за гордости. У вас есть все, а он ничего не может дать… по крайней мере ничего, что можно было бы увидеть глазами. Боже, как я рада, что он согласен. Это так не похоже на вас обоих, жить в грехе…

Жить в грехе! Эти слова еще звучали в голове Гортензии, когда на следующий день после обеда она шагала по круглой брусчатке улицы Роланди в Сен-Флу, направляясь к дому своего кузена, старого каноника Комбера. Она воспользовалась бричкой Франсуа, направлявшегося в город, чтобы пополнить запас свечей и лампового масла. После визита к канонику она уедет домой на той же бричке. Правда, ей придется отказать себе в удовольствии навестить мадам де Сент-Круа, чтобы не задерживаться на ночь в Сен-Флу.

Улица Роланди проходила неподалеку от прекрасного собора, чьи строгие квадратные башни возвышались над синеющими крышами верхнего города, и вела прямо к старой крепости. На ней находились самые старинные дома города, в котором, впрочем, было много прекрасных зданий древней постройки. Дом каноника с каменным портиком в стиле эпохи Возрождения, с окнами, украшенными резными каменными колоннами, был, несомненно, одним из самых изящных. Маленький каноник, кругленький и розовый, с венчиком седых кудрявых волос, походил на старенького ангелочка, проводившего свои дни в покое и уюте, коими он был обязан своей экономке, даме гренадерского вида, ревностно следившей за его здоровьем и благополучием.

Обычно дом благоухал нежнейшим ароматом бергамота, но, когда Гортензия поднималась по изумительной красоты белокаменной лестнице (которую Флоретта, так звали могучую экономку, должно быть, ежедневно мыла и скребла, чтобы сохранить эту невероятную белизну), ей в нос ударил здоровый запах капусты, лука и приправ. Молодая женщина поняла, что на ужин у каноника сегодня мясное рагу. Ни для кого не было секретом, что добряк тоже впадал в грех, но у него это был приятный грех чревоугодия.

Голос Флоретты опередил Гортензию и эхом прокатился по дому с оглушительной силой, которую не смягчала толщина стен:

— Господин каноник, к вам с визитом графиня де Лозарг.

— Какой приятный сюрприз! Входите же, дорогое дитя!

Последние слова он произнес, уже выйдя на лестничную площадку, так что, поднявшись по лестнице, Гортензия попала прямо в объятия своего старинного приятеля. Он обхватил ее своими короткими ручками и расцеловал по деревенскому обычаю, который предпочитал всем этим придворным реверансам…

— Найдите что-нибудь вкусненькое к столу, добрейшая Флоретта! Мадам де Лозарг поужинает с нами…

— К сожалению, не могу, — отвечала Гортензия. — Прошу прощения, поверьте, мне правда очень жаль.

Но я приехала только на минутку, чтобы поговорить с вами. Только, может быть, я не вовремя?

— Вы? Не вовремя? Входите, дитя мое, и поверьте, мне так жаль, что нельзя пообщаться с вами подольше.

Чаю, Флоретта!

Комната, где оказалась Гортензия, выглядела очень теплой и приветливой со своим большим камином, в котором пылал огонь, старинной, до блеска натертой мебелью, двумя книжными шкафами, набитыми книгами, стоявшими друг против друга, с древними резными креслами, чей суровый вид смягчали мягкие подушки в бархатных чехлах в тон занавесей. Здесь было приятно тепло, особенно после улицы, продуваемой ледяным ветром, холод которого не могли смягчить лучи по-зимнему бледного солнца. Гортензия с довольным вздохом освободилась от своего подбитого мехом плаща, слегка ослабила ленты бархатного капора, чьи бело-пенные муслиновые отвороты освещали лицо мягким светом, и уселась в кресло. Каноник, устроившись в кресле напротив, с нескрываемым удовольствием смотрел на нее.

— Хорошенькие женщины — такая редкая радость в этом доме, милая Гортензия, а вы, да простит мне господь, кажетесь прекрасней, чем всегда. Как поживает малыш Этьен?

В соответствии с правилами хорошего тона Гортензия рассказала ему о сыне, справилась о здоровье каноника и обменялась с ним несколькими общими фразами о знакомых и родственниках. Тем временем Флоретта принесла поднос с дымящимся чайником, печеньем и всеми принадлежностями, необходимыми для чайной церемонии, как это было принято в приличных семействах. И, только попробовав печенье и выпив чашку ароматного напитка. Гортензия наконец сочла возможным объяснить цель своего визита:

— Дорогой кузен, я приехала просить вас обвенчать меня и надеюсь, вы не откажете мне провести церемонию тихо и скромно, чтобы об этом никто не узнал…

Если каноник и удивился, то ничем это не обнаружил. Пухлой ручкой он старательно смахнул несколько крошек с сутаны.

— Тайный брак?

— Да. Увы, по-другому невозможно!.. По крайней мере на это мне все намекают.

— Все — это скорее всего полдюжины человек, не больше, — заметил господин де Комбер, утонув еще глубже в подушках и сцепив пальцы на прекрасном распятии, висевшем на груди. Затем он на какое-то мгновение смежил веки. Зная, что он не дремлет, Гортензия не нарушила его молчания. Но поскольку оно грозило слишком затянуться, она нерешительно прошептала:

— Вы не спрашиваете, за кого я собираюсь замуж?

Каноник открыл глаза чудного незабудкового цвета, в которых мелькнула веселая искорка, однако не перешедшая в улыбку.

— Думаю, что я и сам знаю. Недавно мы говорили о вас с кузиной де Сент-Круа, о, только не волнуйтесь, со всей любовью, которую мы оба питаем к вам, и пришли к выводу, что такое развитие событий вполне вероятно. Хотя и не очень желательно…

Гортензия мгновенно возмутилась:

— Для кого нежелательно? Для меня, во всяком случае, выйти замуж за Жана будет самым большим счастьем, какое только можно вообразить!

На этот раз каноник улыбнулся.

— Возможно, я не должен был бы вам говорить, но за мою долгую жизнь я убедился, что брак, даже если вначале он расцвечен нежными цветами взаимной любви, редко сохраняет этот убор до конца. А если речь идет о страсти, то это бывает еще реже.

— Я уверена в любви Жана так же, как и в моей.

Если есть существа, предназначенные друг другу, то это безусловно мы с Жаном.

— Так всегда говорят в подобных случаях. Дитя мое, я отнюдь не отрицаю, что этот юноша обладает прекрасными качествами. Я даже не возражаю, что он, может быть, наиболее достойный представитель старинного рода Лозаргов. К несчастью…

— Он не носит и уже не будет носить их имя, знаю! — отрезала Гортензия. — Именно поэтому я и говорю о тайном браке. И я прошу вас соединить нас этим браком, здесь или в Комбере, в день и час, которые вы сочтете подходящими для вас. Я не могу и не хочу жить без любимого человека, но пусть по крайней мере я буду его женой перед господом и смогу жить в мире с собственной совестью.

— Эти чувства делают вам честь, — вздохнул каноник, — и я не вижу причин для отказа. Однако меня донимает любопытство: как это вам удалось убедить вашего друга согласиться на этот брак? По словам мадам де Сент-Круа — вы с ней недавно виделись, он был далек от этой мысли. Кроме того, если я не ошибаюсь, он не из тех, кто легко меняет свой образ жизни. Так как же?

Гортензия почувствовала, как щеки заливает краска, доходя до самых корней белокурых волос. Она должна была бы помнить о необыкновенной проницательности старого священника, давно привыкшего заглядывать в самые укромные уголки человеческой души.

Она вдруг почувствовала, что не в силах солгать, глядя в эти чистые голубые глаза… Она, как ей показалось, нашла неплохой выход.

— Отец мой, — сказала она в ответ, — не могли бы вы исповедать меня?

Каноник подскочил от удивления и нахмурился.

— Конечно, только вы меня пугаете! Может быть, вы прибегли к нечестному средству? С другой стороны, хочу вас сразу же успокоить. Совсем необязательно прибегать к исповеди, чтобы я сохранил в тайне доверенный мне секрет. Не забывайте, как я люблю и уважаю вас.

Гортензия поняла, что она побеждена, что придется все ему рассказать, но, к собственному удивлению, это показалось ей гораздо более легким делом.

— Уважаете, говорите вы? Боюсь, что частицу вашего уважения мне придется потерять, ибо я действительно добилась согласия Жана с помощью хитрости.

— Какой же?

— Я сказала ему, что жду ребенка.

— А… это не так?

— Пока. Но я всей душой надеюсь, что очень скоро это станет правдой.

В ее голосе прозвучал вызов, и приветливое лицо священника замкнулось.

— Желаю вам того же. Иначе не надейтесь, что я смогу благословить брак, построенный на обмане. Как вы не понимаете, что устроили этому человеку ловушку, недостойную ни его, ни вас?

— Я люблю его и хочу навсегда связать его со мной.

— Это объясняет ваш поступок, но ни в коей мере не оправдывает вас!

Увидев помрачневшее лицо посетительницы, старик смягчился и даже постарался улыбнуться.

— Дитя мое! Не думайте, что я вас осуждаю. Мне известно, что страсть может привести к всевозможным проступкам. Она делает человека слепым и глухим, иногда она прорывает бастионы совести, но вы ведь женщина столь высоких моральных качеств, что не согласитесь на столь сомнительную сделку с небом. Вы говорите, что всегда были предназначены друг другу?

И что хотите стать подругой Жану хотя бы перед богом и собственной совестью? Тогда зачем такая спешка?

Почему не довериться богу, спокойно ожидая, как он рассудит? Если вам суждено соединиться, только бог сможет распутать спутанные в клубок нити ваших жизней и сплести из них ровную и гладкую ленту…

— Как он сделал это для нашей кузины де Сент-Круа, когда она звалась еще мадемуазель де Соранж, и наместника д'Эди? — спросила Гортензия с горечью.

— Может быть, эти двое недостаточно любили друг друга? Наша дорогая кузина всегда отличалась чувством противоречия, думаю, что и наместник был из того же теста. Чем сильнее им хотели помешать соединиться, тем сильнее они стремились к запретному плоду.

Я верю, что ваша любовь и выше, и крепче, но…

— Но вы, слуга бога, заявившего, что все люди равны перед лицом его, вы вслед за остальными полагаете, что Жан мне не пара? Но какое это имеет значение для тех, кто любит?

— Я не думаю, что когда-нибудь говорил что-либо подобное, — строго возразил каноник. — Ясно, что по своему… социальному происхождению вы стоите достаточно далеко друг от друга, но я думаю также, что тайный брак… который перестанет быть тайной для кого бы то ни было уже через несколько месяцев, может решить дело.

— Ну и?

— Требуется еще, чтобы он строился на честном фундаменте. Я уже говорил вам, что вы женщина высоких моральных качеств, и скажу больше. По тому, что я о нем знаю, он тоже очень достойный человек. Вот почему вы не вправе увлекать его в эту жалкую ловушку. Он может вам этого не простить.

— Вы так думаете? — прошептала Гортензия, впервые почувствовав, как поколебалась ее уверенность.

— Я в этом совершенно уверен. Итак, послушайте меня, дитя мое: на следующей после Пасхи неделе я приеду в Комбер, чтобы обвенчать вас. И я это сделаю с искренней радостью, если вы сообщите мне, что это темное облачко, коим вы омрачили свою душу, рассеялось, что будет означать, что вы говорили правду и что бог, таким образом, благословляет ваш брак, ибо такова его воля в отношении вас двоих.

Гортензия поднялась и взяла свой плащ, который она повесила на спинку кресла.

— Пусть будет так, как вы говорите, — вздохнула она. — Надеюсь, что к этому времени Жан все еще будет в Комбере!

— А почему бы ему там не быть? Он должен отлучиться?

— Он хочет уехать жить в Лозарг, чтобы попытаться спасти земли и строения, какие еще можно спасти.

Замок, под развалинами которого погребен его отец, притягивает его как магнит, мои руки слишком слабы, чтобы удержать его. Потому-то я и солгала: чтобы удержать его подле себя…

Каноник поднялся и взял руки Гортензии в свои.

— Не очень-то удерживайте его. Возможно, это наилучший, даже единственный способ оторваться от вас. Раз уж все равно вы не сможете постоянно жить вместе, поженитесь ли, нет ли, отпустите его чуть-чуть, чтобы он не отдалился от вас еще больше. Что значат полтора лье для двух любящих сердец? Помнится, в свое время ваш дядюшка маркиз и наша дорогая Дофина прекрасно справились с этим препятствием.

— Маркиз может быть. Но Дофина всем сердцем рвалась поменять свой уютный Комбер на суровые будни замка Лозарг…

— И стать маркизой? Знаю. Но в свете последних событий, я думаю, для нее лучше было, чтобы все осталось на своих местах. Даже если с точки зрения морали все было не совсем гладко. — Каноник вдруг рассмеялся:

— Ну вот, из-за вас я говорю довольно странные вещи! Думаю, мне надо пройтись до церкви и помолиться… Не хотите меня проводить? Хотя бы для того, чтобы получить отпущение по всем правилам?

Гортензия вернулась в Комбер задумчивой и почти смирившейся. Ее визит к канонику и несколько минут, проведенные под ледяными сводами собора, несмотря на неудобство, оказались для нее благотворными. Она по-прежнему была полна решимости привязать к себе Жана узами, которые могла бы разорвать только смерть, но теперь по крайней мере она понимала, что избрала для этого неверный путь. И, может быть, после долгих раздумий, в которые она была погружена всю дорогу, сидя рядом с молчаливым Франсуа, она сразу же призналась бы Жану в обмане, но Жана не было дома.

Гортензия плохо спала эту ночь. Она прислушивалась к звукам вокруг дома. Тот факт, что Жан откликнулся на первый зов своих любимых волков, которых он так хорошо понимал и которые понимали его, как-то особенно подчеркивал разницу между ней и ее возлюбленным. Как и в прошлую ночь, молодая женщина заснула лишь с первым криком петуха. Но теперь не любовь мешала ей спать, а новая тревога. Она боялась, что ее постигнет одиночество, похожее на то, что пришлось терпеть Дофине де Комбер, и к которому ей придется привыкать, если все повернется не так, как она надеялась. И думала о том, что сказала ей Жанетта.

Был уже поздний вечер, когда с южной стороны послышался волчий вой. Жан свистнул своему верному спутнику, большому рыжему волку, и растворился в лесу.

Клеманс обожала бродячих торговцев уже только за их совершенно нездешний вид. Она любила эти волшебные мгновения, когда открывались их большие короба и взору представали столь милые женскому сердцу сокровища: ленты, иголки, шпильки, кружева, побрякушки, но еще и всевозможные иконки, чудесные календари, не говоря уже о разных историях и небылицах, которыми были набиты головы этих волшебников, к великой радости их клиенток. В Комбере торговец всегда мог рассчитывать на хороший каравай хлеба, окорок, всевозможные деревенские колбасы, суп и, конечно, кувшинчик вина, не считая печенья, кофе и доброй чарки сливовой водки.

Появившийся в Комбере два дня спустя торговец крайне нуждался в таком подкреплении. Он был бледен, как ненастный рассвет, и, по всей видимости, едва держался на ногах. Он залпом выпил стакан воды, предложенный ему Клеманс, протянул его, чтобы налили еще, и рухнул на скамью в кухне, будто его уже не держали ноги.

— Ну и ну, бедняга Сенфуэн! — вскричала Клеманс, давно его знавшая. — До чего вы дошли. Да простят мне святые угодники, но, клянусь, у вас такой вид, будто вы только что повидались с самим чертом!

— Вы не поверите, добрая моя Клеманс, но вы попали в самую точку! Самого его я не видел, но слышал, а главное, видел адские огни. До чего же мерзкое зрелище!

— Откуда же вы такой явились? — вступила в разговор Гортензия, входя в кухню, привлеченная шумным вторжением торговца. Сенфуэн привстал, вежливо приветствуя ее, но не удержался и с шумом рухнул на скамью.

— Из Лозарга, не в обиду вам будь сказано, госпожа графиня. Я там чуть со страху не помер… Послушай, Клеманс, нет ли у тебя чего поесть? У меня в брюхе так пусто, совсем как в карманах…

Пока по знаку Гортензии Клеманс поспешно вытаскивала из шкафов, чем бы подкрепиться бедняге, молодая женщина опустилась на скамью по другую сторону стола.

— Зачем вы ходили в Лозарг? Разве вы не знаете, что замок был разрушен… пожаром?

— Конечно, знал! Ваш пожар наделал шуму в округе. Я-то думал, что хоть на ферме еще кто-то остался.

Папаша Шапиу очень любил мои календари, а у меня на будущий год уж такие распрекрасные, — добавил он, поскольку считал, что дело прежде всего.

— Потом посмотрим! — отрезала Клеманс. — А что до Шапиу, так меня бы очень удивило, купи он календарь. Ведь его убило вместе с сыном и работником, когда они пытались помочь господину маркизу…

— Как, и их тоже? Смотри ты, сколько покойников, Клеманс! Да еще умерших такой страшной смертью! Неудивительно, что черт облюбовал эти проклятые развалины!

— Не понимаю, с чего бы Лозарг мог стать проклятым местом, — сухо ответила Гортензия. — Замок и его обитатели — жертвы несчастного случая, так что никакой чертовщины здесь нет и быть не может!

— Это вы так говорите, госпожа графиня, не в обиду вам будь сказано, а я знаю, что говорю, сам видел…

— Ну так рассказывайте! Нет, сначала поешьте! Тогда и рассказ ваш станет понятней.

Сенфуэн поспешно повиновался. Основательно подкрепившись хорошим куском пирога, он запил его стаканом вина, вытер усы тыльной стороной ладони и начал свой рассказ.

Был уже поздний вечер, когда он, закинув короб за спину, отправился по дороге, что вела через лес вниз к ущелью, туда, где возвышался старый замок, вернее, то, что от него осталось. Сенфуэн был не робкого десятка: слишком давно он колесил по дорогам Оверни, от Клермона до долины Лота, чтобы бояться случайной встречи на пустынной дороге. Он уже много прошел днем, устал, но спешил добраться до Лозарга, где, он знал, ему найдутся и кров, и еда на ферме, а также благодарные слушатели.

Пока был жив маркиз, торговец никогда не доходил до самого замка, хозяин которого внушал ему суеверный страх, кроме того, он не очень ладил с Годивеллой. Она считала Сенфуэна и его собратьев сплетниками и пустобрехами, чьи слова ни в коем случае нельзя принимать за чистую монету.

— У этих людей вся суть в их трепливом языке, как у лисы — в хвосте, — охотно повторяла она.

Вследствие этого бродячие торговцы старательно соблюдали дистанцию и редко, разве что по незнанию, осмеливались спускаться по тропинке, ведущей к замку. Что до Сенфуэна, то это был стреляный воробей…

Итак, он бодро шагал по направлению к ферме, уже показались огромные развалины, когда он вдруг остановился: сквозь нагромождение камней пробивался красноватый свет, как будто где-то среди руин горел огонь. Сенфуэн некоторое время в изумлении созерцал это явление, когда ночь прорезал долгий стон, превратившийся затем в вой. Так, должно быть, кричат грешники, поджариваемые на адских угольях. Потом звук резко оборвался коротким всхлипом и умолк. В этот момент в камнях возникла белая фигура, она скользнула среди обломков и пропала, а затем стон возобновился с новой силой.

Торговцем овладел ужас, он был уверен, что перед ним приоткрылись врата ада. Спотыкаясь о камни, он повернулся и бросился бежать вверх по тропинке, разом забыв и про свою усталость, и про тяжелую ношу.

Кто-то, увидев его бегущим мимо деревушки Лозарг в полумиле от замка, хотел остановить его, но бедняга, объятый ужасом, не владел собой. Он толкнул встречного и с криком: «Черт поселился в вашем злосчастном замке! Вы все будете прокляты…», объятый паникой, продолжал свой бег, пока не споткнулся о корень дерева и не свалился полуживой от ужаса и усталости в кусты, где наконец уснул. Наутро он определил, что оказался на дороге в Комбер, куда он кое-как и доплелся.

— Теперь вы знаете столько же, сколько я, — вздохнул он, потянувшись за кувшином с вином. — Не в обиду вам будь сказано, госпожа графиня, но вы носите имя безбожного места. Вам бы надо его теперь сменить…

— Когда мне понадобится совет, Сенфуэн, я обращусь к вам. Что же до того, что вам померещилось…

— Что я видел! — с возмущением возразил бедняга. — Видел и слышал. Могу поклясться прахом покойницы матери и спасением моей души!

— Вы столько понарассказывали всяких историй, что теперь сами уверовали в них. К тому же вчера вечером вы очень устали.

— Что устал, то устал, ваша правда! Просто еле жив…

— Ну так вот, все очень просто: у вас была галлюцинация. Такое случается, когда человек очень утомлен…

Даже под страхом смерти Гортензия в этот момент не могла бы объяснить, зачем ей так необходимо было уничтожить в памяти Сенфуэна это страшное воспоминание. Она лучше, чем кто бы то ни был, знала, каким странным местом было их родовое гнездо, там все могло случиться, даже самое невероятное, особенно когда замок стал могилой такому страшному человеку, как маркиз. Тем не менее она не могла допустить, чтобы в округе воцарился ужас, как не могла позволить, чтобы кто-то говорил ей в лицо, что имя, которое носил ее сын, было отмечено печатью проклятия.

Она в очередной раз наполнила стакан старика и с улыбкой сказала:

— Выпейте еще немного! Вино прогоняет ночные страхи. Потом отправляйтесь ночевать на ферму. Клеманс вас проводит, вам необходим отдых. А утром после хорошего завтрака вы будете смотреть на все другими глазами.

— Ей-богу, госпожа графиня, я не против. Я и впрямь себя неважно чувствую. Так вы думаете, у меня была эта самая… как вы сказали?

— Галлюцинация? Конечно, я в этом уверена. О Лозарге уже ходят легенды. И, наверное, одна из них пришла вам в голову. Как бы там ни было, мы закажем молебен…

В сопровождении Клеманс, которая, по всей видимости, не знала, что и думать обо всем услышанном, Сенфуэн отправился на ферму. Стоя на пороге, Гортензия провожала их взглядом, пока они не скрылись в утреннем тумане.

— Ты правильно сделала, — услышала она за спиной голос Жана. — Ни к чему потакать глупым слухам.

Боюсь только, что и после хорошего сна, даже если бы ты напоила его в стельку, ему не удастся обо всем забыть.

— Ты слышал?

— Все. Я был в столовой, просто не хотел показываться. Пошли, Клеманс сейчас вернется, а нам надо поговорить.

Они вдвоем вернулись в гостиную. Гортензия встала к камину, протянув озябшие руки к огню. Ей казалось, что холод пробирает ее до костей. Если честно, она не знала, что думать о рассказе бродячего торговца.

Жан ходил по комнате, под его мерными шагами потрескивал паркет.

— Ты об этом думаешь? — прервала она наконец затянувшееся молчание.

— Что думать? Этот тип пьет как сапожник. Бог знает, сколько стаканов он пропустил, пока добрался до замка…

— Но этот огонь… крики…

— Ты же сама сказала: галлюцинация, пьяный бред. Надеюсь, ты сама-то в это все не поверила?

Она резко повернулась к нему:

— А ты? Разве ты не пытаешься сейчас убедить самого себя? Тебе не хуже моего известно, что в замке всегда происходили странные вещи, еще при жизни маркиза. Почему должно быть иначе после его смерти, ведь он был далеко не святым?

Жан подошел к Гортензии и положил руки ей на плечи. Прикосновение больших теплых ладоней успокаивающе подействовало на молодую женщину.

— Сердце мое, я не знаю, что там произошло на самом деле прошлой ночью. Лишь одно я понял: мне надо ехать туда.

Она мгновенно насторожилась.

— Зачем?

— Так надо. Ты забыла, что там Годивелла? Если крики этого придурка всполошили всю деревню, бог знает, что там может теперь случиться! А вдруг Годивелле угрожает опасность.

— Кто может желать зла Годивелле? Ее уважают на десятки лье в округе. Не скажу, что ее любят, у нее колючий характер, но никому и в голову не придет причинить ей зло.

— Откуда тебе знать? Решив поселиться на ферме, принадлежавшей Шапиу, рядом с развалинами, которые все считают проклятыми богом, она обособилась от всех. Когда людьми овладевает страх, они могут превратиться в диких зверей. Кто тебе сказал, что ее не считают немного колдуньей? В таком случае, повторяю, ей может грозить опасность. Я не могу допустить этого.

— Она не одна там. С ней Пьерроне.

— Этого мало. Мальчик он крепкий и храбрый, но что он сможет один против разъяренной толпы?

— А сам-то ты что сможешь, ты, взрослый и сильный человек?

— Я не просто сильный, со мной мои волки!.. Это лучшая охрана, о которой можно мечтать.

— Знаю.

Гортензия внезапно почувствовала себя бесконечно усталой. Она отступила на шаг, и руки Жана скользнули по ее плечам в беспомощном жесте.

— Главное, я знаю, что ты всеми силами души стремишься уехать жить туда. Я надеялась, что хоть зиму ты проведешь со мной. Наша свадьба должна состояться на Пасху. Каноник де Комбер специально приедет сюда нас обвенчать. А до тех пор, я думала, мы будем вместе, так как снег заметет все пути. Если ты уедешь теперь, то не вернешься больше…

Он почти силой привлек ее к себе.

— Что за глупость? Неужели снег, буря, мороз могут помешать мне добраться до тебя? Я вернусь, моя нежная, я буду часто приходить. Но сейчас мне нужно самому узнать, что там происходит, и защитить Годивеллу. Она ведь старенькая, ты забыла? Даже если она делает вид, что это не так.

Он поцеловал ее, и она вернула ему поцелуй, в котором было больше отчаяния, чем нежности.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— В Лозарг? Полно, Гортензия, разве ты не говорила мне, что не хочешь больше туда возвращаться?

Что это место внушает тебе ужас?.

— С тобой я пойду куда угодно, хоть в самый ад, ты же знаешь…

— Я ни секунды в этом не сомневаюсь, но ни за что на свете не соглашусь тебя взять с собой… — Его голос потеплел, превратившись в нежный шепот, его губы почти касались уха молодой женщины:

— Ты будешь умной девочкой и останешься здесь, в тепле и покое.

Не забывай, что ты носишь в себе новую жизнь, бесконечно драгоценную для меня. Отпусти меня теперь.

Мне не терпится увидеть Годивеллу…

— Когда ты вернешься? — спросила она, крепко держась за него, злясь на себя за то, что не смогла скрыть слез. Это были слезы горечи и вместе с тем злости: ведь она попалась в собственную ловушку.

— Скоро, обещаю тебе. В любом случае Рождество мы проведем вместе. А Рождество уже через неделю…

Минуту спустя Жан ушел, сопровождаемый Светлячком. Оставшись одна, Гортензия упала в кресло и расплакалась. Что из того, что Жан будет недалеко? Ею овладела беспросветная тоска. Что-то подсказывало ее сердцу, что пройдет гораздо больше времени, нежели одна неделя, прежде чем она вновь увидит любимого.

На следующий день она получила письмо…

Глава III. В КОТОРОЙ ДРУЖБА ВНОВЬ ВСТУПАЕТ В СВОИ ПРАВА

В то время, в конце 1830 года, получение письма прямо на дом было еще событием из ряда вон выходящим. Всего немногим более полугода тому назад почтовое ведомство ввело должность сельских почтальонов. Эти смельчаки, проходившие ежедневно по пять лье, не могли, естественно, навещать вас каждый день.

Поэтому их приход встречал всегда самый радушный прием.

Так было и в Комбере, когда почтальон из Шод-Эга, входя в кухню, бодро произнес:

— Привет всей честной компании! Холодновато сегодня.

Его слова побудили Клеманс незамедлительно поставить греть вино, куда она добавила сахара и корицы.

Потом она положила письмо на поднос и направилась к Гортензии, занятой вышиванием, в то время как Этьен ползал по ковру, прилагая максимум усилий, чтобы поскорее испачкать чистое платье, только что надетое на него Жанеттой.

— Это из Парижа, — заметила Клеманс. Потом, спохватившись, вежливо добавила:

— Надеюсь, в нем добрые вести?

— Я тоже на это надеюсь, Клеманс. Вы позаботитесь о Гратьене Доза? Почтальон для нас человек незаменимый.

— Не беспокойтесь, мадам. На наш дом ему жаловаться не придется.

Молодая женщина уже сломала красную печать, развернула письмо и принялась разбирать подпись, так как почерк был ей незнаком. К своему величайшему удивлению, она увидела, что письмо было от Видока, бывшего начальника полиции при Наполеоне и Людовике XVIII, в настоящее время переквалифицировавшегося во владельца бумажной фабрики в Сен-Манде.

Для нее же Видок был главным образом другом…

«Мадам Моризе, — писал он, — дала мне ваш адрес, и я спешу поделиться с вами сведениями, полученными от одного из бывших моих сотрудников, имя которого я позволю себе сохранить в тайне. Этот человек сообщил мне, что ваша подруга графиня Морозини сейчас находится в тюрьме, и я не колеблясь назову ее положение драматическим.

К несчастью, я ничего не могу для нее сделать, поскольку не обладаю более властью, но, думаю, вы могли бы ей помочь, учитывая ту помощь, которую банк Гранье оказал новому правительству. Не могли бы вы приехать сюда ? Я понимаю, что зима — не лучшее время для путешествий, но мне также известно, что значит для вас слово» дружба «. Я верю в вас. Мадам Моризе присоединяется ко мне с пожеланиями всего самого наилучшего. Она сообщает, что ее дом всегда готов принять вас…»

Чтобы убедиться, что она не грезит, Гортензия еще раз внимательно перечитала письмо и почувствовала, что у нее сжалось сердце. Фелисия в тюрьме? Но за что же? Ей грозит опасность? Какая? Быть заживо погребенной в каземате какой-нибудь старой морской крепости, как ее брат? Или…

Спрятав письмо в карман, Гортензия побежала на поиски Франсуа. Она нашла его в саду занятым корчеванием пней.

— Когда отходит из Родеза почтовая карета? — спросила она его.

— Сегодня в два часа. Завтра утром часам к семи они будут в Шод-Эге.

— Будьте готовы отвезти меня в Шод-Эг, Франсуа.

Я уезжаю в Париж. Моя самая близкая подруга в опасности. Я должна ей помочь. Скажите Жану, когда увидите его. Он должен будет понять это.

— Он поймет лучше, если вы черкнете ему записочку. Мне кажется, вы на него сердитесь, и, если честно, думаю, вы не правы.

— Не права, что хочу прожить жизнь рядом с ним?

Если бы он любил меня так же, как я его, этой проблемы вообще бы не возникло.

— Скорее, если бы он любил недостаточно. Жан знает, что в этом мире каждому уготовано свое место, которое он должен занять, чего бы ему это ни стоило. — Затем, понизив голос, он добавил:

— Вы думаете, я не любил ту, что впоследствии стала вашей матушкой?

Я любил ее больше всего на свете и никогда не переставал любить. Однако я ничего не сделал, чтобы помешать ей уехать. Вы отправляетесь туда, куда вас зовет долг. Он поступил так же. Только не уезжайте, не оставив ему хотя бы несколько строчек…

Спустя час багаж был собран, письмо написано.

Гортензия отправлялась в Шод-Эг, где собиралась переночевать в доме своих друзей Бремонов.

Доктор и все его семейство очень ее любили и помогали ей, когда она, скрываясь от ярости маркиза, бежала из Лозарга. Они бы ни за что не простили ей, остановись она не у них, а на постоялом дворе. Молодая женщина провела, таким образом, приятный вечер, сидя у камина в окружении мадам Бремон и ее дочерей, пока сам доктор ходил по городу, навещая больных. Этот вечер был для нее кратким отдыхом, почти совсем таким же, как когда-то, год назад, передышкой в битве, давшей ей возможность немного отдохнуть и перевести дыхание. И когда наутро Гортензия уже катила в почтовой карете по трудным каменистым дорогам горной Оверни, ей показалось, что время повернуло вспять и все начиналось сызнова.

Это впечатление не оставляло ее и четыре дня спустя, когда тяжелая карета под звуки рожков форейторов въезжала во двор почтово-пассажирской конторы на улице Платриер. Все было, как в прошлый ее приезд, за двумя исключениями: в дороге ее не сопровождал полковник, предложивший свои услуги путешественнице, да и погода была отвратительная. В Париже моросил ледяной мелкий дождь, что, впрочем, никоим образом не отражалось на предрождественской суете, царившей в городе. Вокруг колыхалось море зонтов, ставших недавно королевской эмблемой . Люди, согнувшись в попытке укрыть от дождя свертки с подарками, торопились по домам.

Гортензия с трудом отыскала экипаж, кучер которого согласился отвезти ее в Сен-Манде. Путь предстоял длинный, к тому же начинало темнеть. Из-за дождя экипажи были нарасхват. Но ей в конце концов улыбнулась удача в лице старого кучера кабриолета.

— Я собираюсь в Пикпюс, пора ставить упряжку в сарай, милая дамочка. А ваш Сен-Манде — это совсем в другую сторону, но если вы прибавите чуток на обратный путь… Экипаж-то у меня новехонький, только о лошадке этого уже не скажешь. Мне-то дождь нипочем, а вот ее надо пожалеть…

В итоге через три четверти часа кабриолет доставил путешественницу к калитке сада мадам Моризе; сквозь голые ветки деревьев светились окна первого этажа.

Гортензия улыбнулась при виде этой картины. Маленький домик в Сен-Манде когда-то послужил для нее и маленького Этьена самым приветливым убежищем, и она искренне была рада вновь оказаться здесь.

На надтреснутый звук колокольчика на крыльце возникла служанка Онорина:

— Кто там?

— Мадам де Лозарг, моя добрая Онорина. Доложите, пожалуйста, вашей хозяйке, не…

Она не успела договорить, как на крыльцо выбежала маленькая кругленькая дама в черном шелковом платье и чепце из белых кружев.

— Ну я же говорила, что это она! — вскричала мадам Моризе, сунув Онорине огромный, размером с палатку, зонтик. — Я видела ее во сне…

Мгновение спустя путешественница очутилась в объятиях милой старой дамы, которая, отдавая Онорине массу самых противоречивых приказаний, помогла ей освободиться от манто, снять шляпу. Укутав Гортензию кашемировой шалью, хозяйка повела ее в свою крошечную гостиную, где усадила в удобное кресло поближе к огню, пылавшему в камине. Следом, как по мановению волшебной палочки, появился поднос с чашкой свежезаваренного чая и горкой тартинок с медом и вареньем.

Гортензия с удовольствием отдалась после трудностей и неудобств долгого пути ласковым материнским заботам своей старшей подруги. Да и вся обстановка этого дома, казалось, была создана для того, чтобы принимать и отогревать несчастные сердца. Она отдыхала. Ноги, онемевшие после бесконечных часов, проведенных в холоде и неуюте дорожной кареты, понемногу согревались, боль отступала. Рассказывая приятельнице об Этьене, к которому та была очень привязана, она как бы возвращалась в те весенние дни прошлого года, когда мадам Моризе впервые вошла в ее жизнь и жизнь сына на счастье обоим.

— Как я рада вновь увидеться с вами, — произнесла она наконец, когда поток слов мадам Моризе иссяк. — Я так часто вспоминала вас.

— А я? С тех пор как господин Видок зашел спросить ваш адрес, ваша комната ждет вас. Я была уверена, что вы приедете.

— Господин Видок рассказывал вам, что случилось? Он мало о чем написал мне, я только знаю, что Фелисия в тюрьме…

— Я знаю не больше вашего. Но он непременно зайдет к нам сегодня вечером, поскольку он знает, что сегодня прибывает почтовая карета из Родеза. Он тоже был уверен, что вы приедете.

— Это доказывает, что вы оба хорошо меня знаете.

Иначе и быть не могло, я так волновалась.

У входной двери звякнул колокольчик, прервав ее слова.

— Должно быть, это он, — сказала мадам Моризе, поднимаясь, чтобы встретить гостя. — Я никого не жду в это время.

Это действительно был Видок. Бывший каторжник, ставший главным полицейским Франции, пусть и превратившийся ныне в простого бумагозаводчика, подав в 1827 году в отставку, оставался по-прежнему самым информированным человеком в стране. Это удавалось ему благодаря многочисленным друзьям, почти сообщникам, как в самой полиции, так и в самых различных местах. До Гортензии донесся из прихожей его звучный голос:

— Она здесь? Это лучшая новость за сегодняшний день…

— Что до новостей, — крикнула она в ответ, — похоже, у вас они в основном не очень веселые, господин Видок! Ваше письмо меня просто испугало.

— Для того я его и написал, графиня. Я надеялся, что вы приедете, так как, кроме вас, некому вызволить вашу подругу из западни, в которую она угодила.

— Кроме меня? — удивленно переспросила Гортензия. — Я, конечно, сделаю все, что вы скажете, но я всего лишь сельская жительница, без связей. Боюсь, что мне не хватит влияния.

— У банка Гранье де Берни, наследником которого является ваш сын, этого влияния больше чем достаточно. Вместе с банком Лаффит они решительно поддержали новую монархию. Король Луи-Филипп вряд ли сможет вам отказать…

— Надеюсь, вы не ошибаетесь, но, прошу вас, расскажите, что произошло? Что за западня, в которую попала графиня Морозини? Главное, где она? Вам это известно?

— Конечно же, известно. Она в тюрьме Ля Форс.

— Ля Форс? Но ведь это не женская тюрьма!

— Политическая, и мадам Морозини содержится там вовсе не в качестве женщины. Она была арестована в мужском платье, в нем и пребывает. Я думаю, мои сведения достоверны: она сидит в одиночке, и ей грозит судьба ее брата. Она может быть заключена в один из страшных казематов замка Торо, откуда вам почти удалось его освободить в свое время.

Гортензия невольно вздрогнула при воспоминании об этой самой ужасной минуте, проведенной рядом с Фелисией. Берег Бретани незадолго до рассвета, лодка с четырьмя гребцами, которые только что предприняли попытку совершить невозможное: вырвать пленника из застенков замка Торо, старинной морской крепости, стоящей неподалеку от рейда Морле. Им бы удалось их безумное предприятие, если бы именно в это мгновение тот, ради кого все было задумано, Джанфранко Орсини, брат Фелисии, несколько месяцев тому назад арестованный как карбонарий, не умер у них на руках.

Перед мысленным взором Гортензии вновь предстал серый силуэт страшной тюрьмы, противостоящей ветрам и волнам. Мысль о том, что Фелисия, прекрасная и гордая Фелисия, обречена проводить там дни в бесконечной агонии отчаяния, была ей невыносима.

— Расскажите же мне, как все случилось, — попросила она, вздохнув, — и если это была ловушка, кто ее поставил?

— Клянусь честью, не знаю. Через несколько дней после вашего отъезда мадам Морозини вызвали, как обычно, на собрание в кафе Ламблен. Она, кажется, колебалась, идти ли ей туда, поскольку она собиралась направиться в Вену и…

— Я знаю. Иногда мне хотелось поехать к ней туда…

— К счастью, вы этого не сделали! Итак, она была готова к отъезду, но приглашение было составлено в очень настойчивых выражениях, и она, должно быть, подумала, что «братья» ей чем-нибудь помогут, может быть, дадут рекомендацию к тамошним карбонариям.

И вот, как обычно, она отправилась туда, переодевшись юношей. Но, явившись, не застала там никого из завсегдатаев: ни Бюше, ни Руана-старшего, ни Флотара… ни вашего покорного слуги. Лишь какие-то третьестепенные фигуры, которые, видимо, должны были сыграть роль статистов. Так как вскоре была облава.

Полиция охраняла все ходы и выходы. Как только появились полицейские, какой-то человек, стоявший рядом с мадам Морозини, сунул ей в руки сверток, крикнув, мол, пусть забирает его и куда-нибудь спрячет.

Ну, конечно, полиция была тут как тут, сверток у нее изъяли, это оказалась…

— Что же?

— Бомба. Правда, без взрывателя, но все же… Вот почему несчастная оказалась в тюрьме Ля Форс по обвинению в террористическом заговоре против короля.

— Но это же нелепость! — возмутилась Гортензия. — Всем известно, что Фелисия ничего не имела против Луи-Филиппа. Да, она убежденная бонапартистка, но до меня дошли слухи, что король как раз и собирался привлечь бонапартистов на свою сторону. Говорят, что он призывает в армию отставных офицеров, возвращает им звания и должности!

— Может быть. Только это не относится к тем, кто добивается возвращения во Францию сына императора. А ваша подруга как раз в их числе.

— Представьте себе, я Тоже.

— Меня бы удивило, не будь это так. Впрочем, я думаю, как вы. Однако ее арестовали не за бонапартистские симпатии. Вы, видимо, забыли про эту злосчастную бомбу. Она возымела самое неприятное воздействие, тем более что король с семейством по-прежнему живут в Пале-Рояле и, по всей видимости, не помышляют перебираться в Тюильри. Вот почему я написал вам, что подруга ваша в большой беде.

— Но кто же мог организовать эту западню? У Фелисии нет врагов… разве только австрийский император. Мне по крайней мере никто больше не приходит на ум.

— Надо полагать, что у нее все же есть как минимум еще один враг. И достаточно могущественный. Я знаю, что в тюрьме отказываются верить, что она женщина. Ее содержат просто под фамилией Орсини, без имени. Ей не удалось увидеться ни с судьей, ни с адвокатом. Повторяю, ее содержат в одиночной камере в ожидании бог знает чего. Может быть, перевода в какую-нибудь дыру, где о ней скоро позабудут. Но по сведениям, которые я имею, речь скорее всего идет о Бретани. Пусть, мол, займет место своего покойного брата.

— Но ведь весь этот спектакль в кафе Ламблен мог быть организован только с помощью карбонариев?

А я-то полагала, что они не способны на подобную подлость, — с горечью молвила Гортензия.

— Да они тут ни при чем… Я, конечно, переговорил с Бюше и Руаном, они провели расследование. Выяснилось достоверно, что среди них есть предатель, но его пока не обнаружили. Поиски продолжаются. Предатель умрет. Бюше в этом вопросе непреклонен. Впрочем, таков закон «братьев». А пока…

— Пока нужно что-то предпринять, чтобы помочь Фелисии. Я не могу вообразить, чтобы король, взошедший на престол менее полугода тому назад, мог отдать подобный приказ: заманить женщину в западню, бросить в тюрьму, лишив ее имени и даже пола, да еще перевести в другую темницу, и все это без суда и следствия. Да такого даже при Карле Х не могло случиться!

— Вполне возможно, что король ничего не знает, просто люди в министерстве внутренних дел и в полиции проявляют излишнее усердие. Но это лишь вероятность, отнюдь не уверенность.

— Что вы хотите сказать?

Видок на минуту задумался, посмотрел вокруг, как бы надеясь обнаружить шпиона за оконными шторами. Потом заговорил, немного понизив тон, отчего его собеседницам пришлось придвинуться к нему поближе, чтобы его расслышать.

— Не думаю, что ошибусь, говоря, что король старается предстать сейчас совсем в другом облике, скрыв свое настоящее лицо. Он хочет казаться оплотом либерализма и стремится завоевать симпатии буржуазии.

Но на самом деле доставшаяся ему власть была предметом его мечтаний в течение пятнадцати лет. Он всегда думал, что имеет гораздо больше оснований стать королем, нежели толстяк Людовик Восемнадцатый или невзрачный Карл Десятый. Впрочем, может быть, он и прав. Но вы должны понять, что он занял трон не временно, он собирается на нем удержаться и не только обеспечить династическую преемственность своим потомкам, но привести доставшуюся ему конституционную монархию к абсолютизму. О таких вещах, естественно, громко не говорят, и боюсь, как бы это царствование не ознаменовалось всевозможными тайными происками, полицейскими расправами, скрытыми репрессиями…

— А вам не кажется, что вы несколько сгущаете краски? — спросила потрясенная мадам Моризе. — Думаю, что у вас просто богатое воображение, господин Видок.

— Не думаю. Хотите пример? Вы знаете, а может, и нет, что герцогиня де Берри отказалась доверить своего сына, маленького герцога Бордоского, который в конечном итоге и есть наш законный король, заботам его кузена Луи-Филиппа. Говорят, что она ему абсолютно не доверяет и боится за жизнь ребенка…

— О, не может быть! Король такой прекрасный отец семейства, он не сможет причинить зла невинному ребенку…

— Вы полагаете? И, однако, он пошел на это! Вот, взгляните.

Из одного из своих бездонных карманов бывший начальник полиции выудил небольшую книжечку и передал ее мадам Моризе. Старая дама, водрузив на нос очки, схватила брошюру и прочла громко и раздельно: «Герцог Бордоский — бастард!»— и тут же с отвращением отшвырнула книжицу.

— Фу, какая гадость! Но вы не станете утверждать, что это дело рук короля?

— С первой до последней строки. Там приводятся обстоятельства рождения юного принца и подчеркиваются детали, могущие бросить тень на его происхождение. Если бы вы дали себе труд прочитать этот опус, то увидели бы, что сын несчастного герцога де Берри объявлен там незаконным, причем приводится масса доказательств. Что, безусловно, придает характер некоей законности нашему милому Луи-Филиппу и его старшему сыну Фердинанду, которого он пока не осмеливается назвать дофином королевства.

— Неужели он до такой степени ненавидит герцогиню де Берри? Я сохранила о ней такие прелестные воспоминания в тяжелый день моего представления ко двору, — сказала Гортензия. — Она одна казалась там живой, веселой, приветливой. Единственное человеческое лицо среди толпы привидений. Она улыбнулась мне, хотела взять меня в свою свиту…

— Ну что же, мадам де Лозарг, маленькая «герцогиня-ртуть» вполне достойна такой памяти. Но именно эта жизнерадостность, эта живость и веселость ей вменяются в вину сегодня. Не забывайте, что наша теперешняя королева Мария-Амелия, впрочем, вполне благородная дама, была подругой суровой Мадам, герцогини Ангулемской, которая одной из первых громко разбранила поведение своей юной родственницы. Но оставим в покое герцогиню де Берри. Я рассказал вам все это с одной целью: показать, что, обвиненная в терроризме, подозреваемая — страшно подумать! — в покушении на жизнь короля, ваша подруга не может ждать снисхождения. Если только вы, да и мы тоже, не сумеем обезвредить эту адскую машину, жертвой которой она оказалась, или вы не добьетесь ее помилования.

— А что вы считаете более легкой задачей?

— Наверное, добиться помилования. Иначе я бы не просил вас приехать. Я уже говорил, что вся моя надежда только на вас.

— Ну вот, теперь по крайней мере мне все ясно, — вздохнула Гортензия, поднимаясь с кресла, чтобы немного размять ноги. — Я должна добиться аудиенции у короля… Скажите, как это делается?

— Вы должны ее испросить, но если у вас не будет рекомендаций, считайте, что это пустая затея. Не правда ли, странно со стороны короля, который совершенно демократично прогуливается каждое утро в парке Тюильри, в шляпе и с зонтиком под мышкой? Во дворце уже скопились горы таких просьб.

— Мне кажется, добыть рекомендации не составит труда. Достаточно будет обратиться в административный совет банка Гранье, раз вы говорите, что это мое главное оружие.

— Безусловно, вам надо их повидать, чтобы они оказали вам поддержку, в чем я ни минуты не сомневаюсь. Но, чтобы король спокойно выслушал вас в домашней обстановке, как это приличествует делам такого рода, надо, чтобы вас привел туда кто-то из его окружения.

— Считайте, что этот человек уже найден! — весело воскликнула Гортензия. — Завтра же я отправлюсь в особняк Талейрана и повидаюсь с мадам де Дино. Князь Талейран ведь один из столпов нового режима.

— По-видимому, да. Именно поэтому его и назначили послом. Он теперь в Лондоне, и прекрасная герцогиня де Дино отправилась украшать собой Ганновер-сквер, как во времена Венского конгресса она украшала дворец Кауница.

— Может быть, стоит повидать господина Лаффита, премьер-министра? — спросила мадам Моризе. — Ведь ваш отец знал его, дитя мое? К тому же он больше всего вложил средств для возведения короля на трон.

— Отец был действительно знаком с ним, но я не знаю, что это может нам дать.

— По-моему, совсем немного, — отвечал Видок. — Правда, король осыпает Лаффита милостями, откровенничает с ним, говорит на ушко… но я не уверен, что господин Лаффит долго останется на этом посту. Признательность — довольно тяжкий груз, король скоро утомится. Ваше преимущество в том, что вы еще ничего не просили взамен услуг, оказанных вашим банком.

— Так что же мне делать? К кому обратиться?

— Художник Эжен Делакруа, кажется, ваш друг?

— И очень близкий. Но…

— Его прекрасно принимают при дворе. Не забывайте, ведь он сын старого Талейрана. Мне известно, что король иногда по-соседски захаживает к нему в ателье посмотреть, как продвинулась работа над картиной, которую ваш друг готовит на выставку. Говорят, там изображена Свобода, ведущая народ на баррикады…

При этих словах Гортензия, прохаживавшаяся по гостиной, резко остановилась.

— Свобода! — воскликнула она. — Ну конечно же!

Свобода с лицом Фелисии…

— Что вы говорите?

— Для этого полотна ему позировала графиня Морозини! Графиня, которая ныне томится в одиночной камере. Вы правы, господин Видок. Завтра же я иду к Делакруа…

— Но ведь завтра Сочельник, — робко напомнила мадам Моризе.

— Хорошо, что вы напомнили об этом, — ответила Гортензия. — Значит, я должна идти к нему сегодня.

Мне просто непереносима мысль, что Фелисия проведет Рождество в тюремных стенах…

— Догадываюсь о ваших чувствах. Но, — добавил спокойно Видок, — должен вам сказать нечто, что вас немного успокоит. На Рождество арестантов никогда не переводят из тюрьмы в тюрьму.

Видок, собравшись уходить, взялся за шляпу. Гортензия подняла на него умоляющий взгляд;

— Ее правда невозможно увидеть?

— Говорю же вам, она в одиночке, свидания запрещены. Но, если желаете, можете черкнуть ей несколько слов, я попробую ей передать за небольшую мзду.

Гортензия подбежала к небольшому секретеру, взяла лист бумаги, протянутый ей мадам Моризе, и, набросав несколько ободряющих слов, вынула из кошелька золотой и отдала записку и деньги бывшему шефу полиции.

— Так она хоть будет знать, что я здесь и что мы позаботимся о ней. — Потом добавила со слезами на глазах:

— Если вы найдете возможность передать какие-то необходимые вещи: одеяла, что-то съестное… прошу вас, скажите мне.

Видок подбросил в руке блестящую монету и улыбнулся.

— За эту цену, уверяю вас, она получит послание, и Рождество для нее будет согрето надеждой. Думаю, что это самый лучший для нее подарок от вас. Об остальном не беспокойтесь, с ней обращаются хорошо. Похоже, кто-то платит, чтобы у нее все было. Правда, это только добавляет туману, поскольку никому не известно, кто она такая.

— Интересно, что стало с ее слугами, где Тимур, Ливия, Гаэтано?

— Признаюсь, я ничего об этом не знаю. Поскольку ее арестовали под другим именем, думаю, они по-прежнему дома и очень о ней беспокоятся. Как же я об этом не подумал…

— Я позабочусь о них. Завтра пойду на улицу Бабилон.

Несмотря на усталость от долгой дороги, Гортензия плохо спала в эту ночь, она слышала каждый час бой часов на колокольне ближней церкви. Мысли ее были заняты подругой. С момента расставания она часто представляла себе, как скачет во весь опор в Вену, находит там полковника Дюшана и вместе они пускаются в рискованное предприятие, о котором она мечтала вот уже сколько лет: привезти во Францию сына Наполеона, чтобы он вновь поселился во дворце Тюильри, а в соборе Парижской Богоматери ему бы вернули корону отца. Как было бы чудесно стереть память о годах изгнания и видеть, как опять в небе Франции воссияет императорский орел… И вот эти героические и опасные мечтания уступили место кошмарной реальности:

Фелисия, которую друзья часто называли Амазонкой, в тюрьме. Гортензия тщетно копалась в памяти, перебирая до самых мелочей все пережитые вместе события, все лица в окружении молодой женщины, пытаясь определить, кто был этот подлый доносчик. Кто сумел поставить такую коварную ловушку? Зачем? Чего добивался этот человек?

Уже рассвело, а Гортензия так и не сомкнула глаз, но зато успела составить план битвы. Сочельник или нет, она сейчас же отправится домой к Фелисии, оттуда на набережную Вольтера, где находилась мастерская ее друга, художника Делакруа. И никакие увещевания доброй мадам Моризе, обеспокоенной ее бледным видом и умолявшей ее остаться дома и отдохнуть, не поколебали ее в своем решении. В девять часов утра она послала Онорину за фиакром и уехала из Сен-Манде, пообещав вернуться засветло, чтобы не слишком волновать свою гостеприимную хозяйку.

Погода стояла холодная, но ясная. Париж, который несколько месяцев назад был весь охвачен восстанием, выглядел, как никогда, радостным и спокойным.

Было видно, что все готовились к празднованию Рождества. Служанки и женщины из простонародья возвращались с рынка с полными корзинами или стояли в очереди в лавку. Предчувствие праздника витало в воздухе, как легкая мелодия, как искорки веселья, от которых становится тепло на сердце. Но Гортензия чувствовала себя чужой в этой радостной толпе. Она думала о Фелисии, но еще и о своем сынишке и о Жане. Не случись этого несчастья, она провела бы с ними чудесный праздник Рождества, сидя у камина в комнате, украшенной пучками остролиста. Ей вспомнились и ночная праздничная месса, и ломящийся от угощений стол, за которым собирались все обитатели Комбера…

Увы, ничего этого она теперь не увидит. Однако для Фелисии все обстояло еще хуже.

Когда фиакр остановился у небольшого особняка на улице Бабилон, где Фелисия когда-то принимала ее с таким теплом и радушием, Гортензии показалось, будто она вернулась домой. Но этот почти родной дом теперь потерял свою душу. Это было видно по закрывавшим почти все окна ставням, по плотно затворенной калитке, да и вся атмосфера вокруг дома была какой-то неуловимо чужой, что свойственно покинутым жилищам.

Однако в особняке все еще жили люди, в чем молодая женщина убедилась, когда перед ней распахнулись ворота, после того как она назвала свое имя. Раздался радостный крик, заскрипели засовы, и громкий голос Тимура позвал:

— Ливия, Гаэтано! Сюда! Скорее! Это ля контесса Гортензия!

Как только дверь растворилась, Гортензия оказалась в объятиях Ливии, которая, забыв о том, что она горничная, расцеловала ее в обе щеки с чисто итальянской пылкостью. Кучер Гаэтано ограничился низким до земли поклоном, зато Тимур, гигант турок, верный телохранитель Фелисии, подхватил ее и приподнял, как бы убеждаясь, что это действительно «ля контесса». Затем, громогласно рассмеявшись, поставил ее наземь и самым почтительным образом поклонился.

— Добро пожаловать, госпожа графиня. Сам Аллах послал тебя. Я собирался тебе писать…

— Как, и вы тоже, Тимур? Дело в том, что я уже получила одно письмо…

— От кого?

— От друга, господина Видока, бывшего полицейского…

— Ему известно, где она?

— Да… но не могли бы мы поговорить где-нибудь еще, а не посреди двора?

— Конечно! — спохватилась Ливия. — Входите, госпожа графиня. Я принесу вам чего-нибудь горяченького. Сегодня утром очень холодно.

Пока Гаэтано, оглядевшись вокруг, тщательно запирал ворота, Тимур и Ливия провели Гортензию в гостиную.

Молодая женщина с удивлением отметила, что в комнате с запертыми ставнями все оставалось по-прежнему. Дом жил обычной жизнью. Все вокруг было тщательно убрано, букеты из желто-багряных листьев, нескольких веточек остролиста и цветов стояли в вазах, в камине горел огонь.

— Мы все надеемся, что она вот-вот вернется, — вздохнула Ливия, и на глазах ее блеснули слезы. — Дом всегда готов к ее приходу. Оказалось, что не зря: вот ее лучшая подруга пожаловала.

— Спасибо, Ливия, но я не могу остаться. По крайней мере не сегодня. Я остановилась в Сен-Манде у мадам Моризе и обещала ей, что мы проведем Рождество вместе. Но чашечку кофе я с удовольствием выпью.

Ливия ушла на кухню. Гаэтано тоже скромно удалился, и Гортензия осталась наедине с Тимуром.

— А теперь расскажите, о чем вы собирались мне писать, — попросила она.

— Это из-за того человека, что приходил позавчера… Ну, этот… Человек из Морде, рыжий…

— Из… Морле? Рыжий? Неужели… Патрик Батлер?

— Да, именно он. Он пришел и сказал, что, если я хочу вновь увидеть графиню, я должен вызвать сюда тебя.

Гортензии показалось, что в гостиной со стенами, расписанными буколическими сценами, где нимфы и сатиры гонялись друг за другом по усыпанным цветами лесным полянам, грянул гром. У нее перехватило дыхание, ноги подкосились, и она упала в изящное кресло, которое жалобно скрипнуло, протестуя против такого грубого обращения. Ее глаза с испугом были устремлены на невозмутимое лицо турка, которому длинные тонкие усы придавали сходство с монголом. Гортензия была так бледна, что Тимуру пришлось принять самые решительные меры: он подошел к буфету, налил полную рюмку коньяка и протянул Гортензии. Та залпом проглотила обжигающую жидкость, будто всю жизнь только этим и занималась… Жаркая волна прилила к щекам молодой женщины. Чувствуя, что вот-вот задохнется, она рывком ослабила узел, которым были завязаны ленты ее бархатной шляпы.

— Патрик Батлер! — повторила она, как будто проверяя на слух, правильно ли она поняла Тимура. — Так это был он?.. Невероятно! Как же он сумел нас разыскать? Он знал меня под именем ирландки миссис Кеннеди, а Фелисия представилась ему моей испанской компаньонкой, сеньоритой Ромеро!

— Не знаю как, но разыскал. И госпожа пропала по его вине. Он этого и не скрывал…

— И вы не придушили его? — вскричала Гортензия в порыве гнева.

— Если только ему известно, где она, это бы ничего не дало. Я хотел выследить его, но он приехал верхом, а пока седлали коня… Гаэтано побежал следом, но потерял его…

— Я знаю, где графиня, — сказала Гортензия. И она кратко рассказала Тимуру и Ливии, вернувшейся с чашкой кофе, о своей беседе с Видоком.

— В тюрьме? — вскричала камеристка. — Да еще за бомбу?! Да этот человек и вправду дьявол!

— Я всегда это знала и опасалась его. Он человек жестокий и беспощадный. Но я одного не могу понять: почему он отомстил вашей хозяйке? Ведь у него больше причин ненавидеть меня. Я оскорбила его гордость, посмеялась над ним, — добавила она упавшим голосом…

В голове Гортензии возникла череда воспоминаний. Это было прошлым летом. Они покидали Париж с Фелисией. «Братья», карбонарии Бюше и Руан-старший, раздобыли им фальшивые паспорта. С помощью полковника Дюшана, ярого бонапартиста, они собирались освободить из замка Торо брата Фелисии, князя Джанфранко Орсини, арестованного по обвинению в заговоре против власти. Человека, который должен был им помогать в этом более чем рискованном предприятии, звали Патрик Батлер. Это был богатый судовладелец из Морле. Карбонарии рассчитывали, что он поможет им найти корабль, на котором можно будет переправить бежавшего узника в Англию. Гортензия должна была представиться ему под именем ирландской леди и попытаться соблазнить его. Молодая женщина без отвращения не могла и думать о той двусмысленной роли, которую ей предстояло сыграть, но ей пришлось согласиться, чтобы помочь Фелисии спасти своего юного брата.

Роль удалась ей без особого труда. Батлер был поначалу сдержан, что насторожило заговорщиков, но затем начал настойчиво ухаживать за Гортензией, становясь все более страстным и нетерпеливым, так что у нее не оставалось другого выхода, как бежать. Батлер отправился в Брест, чтобы там дождаться приезда молодой женщины, а та тем временем предприняла со своими товарищами попытку выкрасть Джанфранко Орсини из тюрьмы. Но все их усилия оказались напрасными: молодой человек был при смерти, когда они добрались до него. Час спустя Фелисия и Гортензия, позабыв о Батлере и его страсти, уже пустились в обратный путь в Париж, который был охвачен восстанием. Оттуда Гортензия уехала в Овернь, даже и не вспомнив о том, что где-то существует некий Патрик Батлер. И вот теперь он так жестоко напомнил о себе…

— Но почему же он так поступил с графиней?

— Потому что он не знал ни твоего настоящего имени, ни адреса. Он, конечно, выпытывал у меня, но я ничего не сказал. А с госпожой все было легко. Она среди карбонариев человек известный, и кто-то из них проговорился, не устояв перед золотом. А если рыжему стало известно, что князь Джанфранко умер, то все остальное он вычислил сам…

Наверное, Тимур был прав. Гортензии показалось, что она вновь слышит насмешливый голос судовладельца: «Ни за что не поверю, что ваша мадемуазель Ромеро простая компаньонка. У нее манеры знатной испанской дамы… или даже какой-нибудь римской императрицы». У нее в ушах опять прозвучало его наглое утверждение: «Когда хочешь женщину, по-настоящему хочешь, она обязательно будет твоей. Нужно лишь время, терпение, иногда деньги, больше ничего…»

В этих словах звучала скрытая угроза, а она не поняла. Как не поняла, что, ранив гордость этого богатого и, безусловно, могущественного человека, она нажила себе опасного врага. Тем не менее ей казалось невероятным, чтобы при всем его могуществе он сумел организовать эту адскую западню, в которую угодила Фелисия. Гортензия добавила к своему списку визитов встречу с Руаном-старшим, жившим в скромном домике на улице Кристин.

— Этот Батлер оставил вам какой-нибудь адрес, где его искать? — спросила она.

— Говорю тебе, госпожа графиня, я хотел его выследить, — с упреком отвечал турок. — Он сказал, что зайдет еще…

— Когда?

— Не знаю. Не раньше чем через несколько дней.

Ведь надо время, чтобы письмо дошло, и время, чтобы добраться до Парижа…

— Верно. Если он вернется, Тимур, никто из вас меня не видел. Я попытаюсь освободить вашу хозяйку как можно быстрее, и если получится, до его возвращения. Если на то будет воля божья, — добавила она, перекрестившись. Ливия последовала ее примеру.

— Я пойду с тобой, — заявил Тимур. — Тебе нужен телохранитель, раз этот мерзкий гяур бродит по Парижу…

— Я предпочитаю, чтобы вы остались здесь, на тот случай, если он вернется. Но вы знаете, где меня искать, и так или иначе я позову вас, если мне понадобится помощь. Вы все еще позируете Делакруа, Тимур?

— Нет, сейчас нет.

— Может быть, вы еще туда вернетесь. Это хорошее место для встреч. Впрочем, я сейчас туда и отправляюсь…

У Дома Инвалидов Гортензия села в фиакр, который доставил ее на набережную Вольтера, где находилась мастерская художника. И здесь тоже воспоминания… После представления ко двору и последовавшей за ней попытки освободить Джанфранко Гортензия нашла здесь временный, но не менее гостеприимный кров. Здесь, к ее изумлению и восторгу, ее нашел Жан, и они провели несколько самых незабываемых часов.

Погруженная в эти мысли, она постучала в зеленую дверь мастерской.

— Войдите! — рявкнул знакомый голос. — Но кто бы вы ни были, не мешайте мне!

Гортензия осторожно открыла дверь и вошла. Художник действительно с головой ушел в работу. Облаченный в свою любимую просторную блузу из красной фланели, Эжен Делакруа, со всклоченными волосами, лицом, перепачканным краской, лихорадочно трудился над огромным полотном, взглянув на которое Гортензия покачнулась, как от удара…

Смело взбираясь на покрытую убитыми баррикаду, увлекая за собой народ, возникшая из дыма пушечных залпов Свобода, размахивая трехцветным флагом, рвалась вперед, как будто стремясь вырваться из рамок картины. Ошибиться было невозможно, это был бой за Ратушу, свидетельницей которого была Гортензия. Бежевые и серые фасады домов, очертания собора Парижской Богоматери и почти полностью скрытое клубами дыма июльское небо… Это было эпическое повествование о тех событиях, и оно никого не могло оставить равнодушным. Что же до самой Свободы с обнаженной грудью, к которой было обращено разгоревшееся лицо человека с ружьем, которому художник придал свои черты, у нее был прекрасный профиль Фелисии, с ее чистым высоким лбом. Это была несомненно она, пусть даже художник и придал ей больше физической силы и мощи, чем это было у оригинала. Высокая и тонкая фигура графини Морозини не могла служить моделью для оживления рубенсовских форм, символизировавших силу. Но лицо!

Погрузившись в созерцание, Гортензия и не заметила, что Делакруа перестал писать и стоял теперь с ней рядом, вооруженный, как копьем, длинной кистью, которой он прорисовывал небо.

— Если не ошибаюсь, картина вам нравится? — произнес Делакруа таким обыденным тоном, будто они расстались только вчера.

Она перевела на него взгляд, в котором читалось восхищение с грустью пополам.

— Она понравилась бы мне еще больше, если бы Свобода сама была на воле.

Художник положил мольберт и кисть, вытер о тряпку руки и со всем изяществом светского человека поцеловал кончики пальцев посетительнице. Его черные глаза искрились неподдельной радостью.

— Сегодня на меня поистине снизошло благословение господне, ибо на Рождество мне послан ангел, — весело сказал он. — Я бесконечно счастлив вновь увидеть вас, мадам. Однако что вы только что сказали о моей Свободе? Она арестована? Это что, дело рук австрийцев?

— Она даже не успела добраться до Австрии. Ее арестовали в Париже через несколько дней после того, как мы расстались. Она сейчас в тюрьме Ля Форс, и я пришла просить вашей помощи.

Ей в очередной раз пришлось рассказать о своем отъезде, о встрече с Видоком, добавив то, что она узнала от Тимура. Делакруа слушал эту исповедь, все более и более мрачнея.

— Мне необходимо повидаться с королем, — закончила свой рассказ Гортензия. — Я рассчитывала на мадам де Дино и князя, но они сейчас в Англии. Такое невезение…

— А нужны ли они вам? Вы дочь человека, бывшего достаточно могущественным. Банк Гранье существует по-прежнему, и режим ему кое-чем обязан. Именно поэтому Видок и вызвал вас. Какая еще помощь вам нужна?

— Мне надо поговорить с королем с глазу на глаз.

Уж очень тонкое у меня к нему дело… Такое не обсудишь на совете министров.

— Да уж, здесь вы совершенно правы. Шутка сказать — бомба! Бедная графиня!

— Кроме того, похоже, просьб об аудиенции слишком много. Моя может не дождаться своей очереди.

А время торопит. Потому-то я и обратилась к вам.

— Ко мне? Кто же мог внушить вам, что я обладаю хоть малейшей властью?

— Король вас ценит, как мне сказали. Он сюда захаживает запросто, по-соседски…

— Все это Видок вам рассказал, не так ли?

— Да, он. Великие художники всегда пользуются своим влиянием на королей, которые их ценят. Не могли бы вы воспользоваться этой привилегией ради меня? Когда король будет у вас?

— Откуда же мне знать, бедное мое дитя? Если он и приходит, то всегда неожиданно. Признаю, что он очень интересуется этой работой, в которой видит отображение своего триумфа… Но этого недостаточно, даже чтобы заплатить мне сумму, необходимую для завершения картины! Я даже вынужден был обратиться к цивильному листу , куда включены назначенные к уплате долги двора Карла Десятого, чтобы мне заплатили гонорар за «Битву при Пуатье», заказанную мне герцогиней де Берри…

— Если вам нужны деньги, я могу добиться для вас ссуды… а хотите, сама дам вам необходимую сумму.

Улыбка, скорее похожая на гримасу, мелькнула на его смуглом, красивом лице, которое могло бы принадлежать какому-нибудь восточному принцу.

— Нет, спасибо, дорогая моя. Только не вы! Я хочу получить то, что мне причитается, ни больше, ни меньше. Что же касается короля, может быть, есть способ представить вас ему, не дожидаясь, пока он явится сюда. Это может затянуться. А вы говорите, время не терпит?

— Для нее, а не для меня! — ответила Гортензия, кивком указав на незаконченное полотно. — Но вы о чем-то подумали?

— О прогулке, обычной прогулке, которую мы могли бы совершить с вами. Например, что вы скажете о следующем вторнике?

— Вторник? Но ведь сегодня только пятница…

— А завтра Рождество, а потом воскресенье. Король и его семейство скорее всего проведут эти дни в своем имении в Нейи. То, что я вам предлагаю, возможно не раньше вторника. Не желаете ли вы разделить со мной завтрак? Могу предложить вам кролика и яблочный пирог. Это пробудит массу воспоминаний, — добавил он с ослепительной улыбкой.

Но поскольку Гортензия в ответ только слабо улыбнулась, Делакруа нахмурил брови.

— А-а… — протянул он, потом, помолчав, добавил с необычной для него мягкостью:

— А ваши любовные дела? Там тоже не все гладко?

Чтобы скрыть волнение. Гортензия прошлась по мастерской, потрогала занавески, скрывающие диван с подушками, где они с Жаном тогда весь день напролет предавались любви, ширму с умывальником, погладила литографский камень, восхищенным взором обвела загромождавшие стол рисунки и наконец остановилась у большой железной печи, протянув к ней озябшие руки. Только потом, почувствовав себя немного увереннее, повернулась к художнику.

— Не могу сказать, чтобы они были плохи, — со вздохом отвечала она. — Просто жизнь — сложная вещь, я имею в виду совместную жизнь. Мы такие разные с ним…

— Но прекрасно дополняете друг друга, что гораздо лучше.

— Наверное. И мы могли бы быть так счастливы, если бы не было никого вокруг.

— Никого?

— Ну, всех тех людей, что живут вокруг нас. Вы представить себе не можете, что такое провинция, друг мой. Жан незаконнорожденный, у него даже имени нормального нет, а у меня сын, ради которого я должна сохранить свою репутацию. По крайней мере так внушают мне все.

— А вам эта репутация глубоко безразлична?

— Думаю, да. Только счастье имеет значение. А с течением времени оно кажется мне таким хрупким.

Жан решил поселиться в полутора лье от меня, в развалинах замка Лозаргов, чье имя он никогда не будет носить. А я с этим не могу смириться.

— И все же вы должны. Я мало виделся с вашим другом, Гортензия, но, думаю, он из тех, кто не признает оков, пусть это даже кольцо любимых рук. Так что не старайтесь. Оставьте ему свободу. Он всегда будет возвращаться к вам.

— Может быть, вы и правы. Но это так трудно, особенно если любить так, как люблю я.

— А он хочет, чтобы вы любили его иначе, не так ли?

— Возможно. Но я мешаю вам работать. Прошу вас, возьмите свои кисти…

— При одном условии, что вы побудете здесь еще немного. Я так рад увидеть вас снова. Вы расскажете мне о вашей Оверни, о вашей жизни. Мне кажется, что я никогда не узнаю вас до конца…

Гортензия осталась у него еще на час, наблюдая, как Делакруа выписывает летнее небо, заволакиваемое пушечным дымом, слушая его рассказы о парижских событиях, которые произошли за те несколько месяцев, что она провела в Оверни (ей показалось, что это было на другой планете). Он рассказал о том, что было известно об английской ссылке короля Карла X, о громком процессе над его министрами. Народ жаждал крови, требуя выдачи тех, кто в июле отдал приказ стрелять по восставшим. В октябре чуть не вспыхнул мятеж, когда под окнами Пале-Рояля собралась толпа, скандировавшая: «Смерть министрам… или голову короля Луи-Филиппа!»

— Трудно управлять страной в таких условиях, — говорил Делакруа. — К чести короля, он не уступил давлению. Полиньяк был приговорен… к гражданской казни, что для него страшнее плахи. Других приговорили к различным наказаниям. Нет, Луи-Филиппу досталась не такая уж завидная доля, как может показаться.

Против него ополчились и те, кто стоял за республику, и бонапартисты; даже те, кого он вернул в армию, не колеблясь будут приветствовать Орленка , если он появится здесь. Потому он и хочет создать некую третью силу, привлекая на свою сторону буржуазию. Все его министры — выходцы из этой среды, да и новый церемониал, когда при дворе собирается больше бакалейщиц, чем герцогинь, преследует эту цель… Все это создает довольно странную атмосферу, которая сбивает с толку французов и вводит их в заблуждение. Они думают, что Луи-Филипп — слабый человек, этакий добряк, из-за чего пресса (с которой, впрочем, приходится считаться все больше) часто избирает его своей мишенью. Он либо не реагирует вовсе, либо реагирует очень вяло, по крайней мере внешне; боюсь, однако, как бы это царствование не ознаменовалось целой вереницей тщетных предосторожностей, странных дел, таких, как прелюбопытное «самоубийство» старого принца Конде, повесившегося на оконном шпингалете в замке Сен-Ле, предварительно завещав свое огромное состояние молодому герцогу д'Омаль, четвертому сыну короля.

— Почему вы сказали «прелюбопытное самоубийство»? — невольно заинтересовалась Гортензия, несмотря на одолевавшие ее заботы.

—  — Потому что есть большая вероятность, что эту грязную работу взяла на себя любовница принца, английская проститутка, которой тот пожаловал титул баронессы де Фешер. Ее никто так и не потревожил, и она преспокойно живет себе в замке, который он ей оставил.

— Надеюсь, вы не считаете, что король был ее сообщником?

— Ну, это слишком грубое слово. Скажем, эта история его вполне устраивает, и он закрыл на все глаза.

Когда заходит речь о власти и о деньгах, даже души, слывшие самыми возвышенными, могут избрать довольно странные пути. В бытность свою графом Прованским, «добрый король Людовик Восемнадцатый» повел себя низко по отношению к родному брату Людовику Шестнадцатому и своей невестке Марии-Антуанетте… Не говоря уже о племяннике, несчастном Людовике Семнадцатом. Внешне Луи-Филипп спокойный, надежный, крепкий человек. Но поди узнай, что у него на уме. Он напоминает сфинкса, портрет которого я не взялся бы писать.

— Отчего же?

— Боюсь оказаться правдивым. Мне не хотелось бы поменять это ателье на какую-нибудь тюрьму, подобную той, где томится наша подруга Фелисия…

— При том, что ее имя означает «блаженство»!

— Да, и это имя меня преследует. Мою любимую тетку зовут так же: Фелисите Ризнер. Прямая и смелая женщина. Я готов признать, что есть сходство между людьми, носящими одно и то же имя. Ну, довольно философии! Я было отвлек вас от грустных мыслей и сам опять их вам навеваю…

Он вдруг швырнул на стол палитру, поставил кисти в большой кувшин и схватил Гортензию за руки.

— Давайте верить! — воскликнул он с жаром, который иногда прорывался сквозь его маску скептика и светского льва. — Будем верить, что нам удастся вызволить ее из беды! Я изо всех сил буду помогать вам.

Но только, ради всего святого, будьте осторожны! Человек, который вас ищет и который для этого не остановился перед таким злодеянием, способен на все.

— Пока он не знает, что я в Париже, мне нечего бояться. Надо, чтобы мы с Фелисией успели убраться отсюда, пока он меня не нашел. Овернь далеко, это огромный край, который надежно укроет нас обеих.

— Просто чудо, что он еще не узнал вашего имени.

Вы думаете, ему это никогда не удастся? Что вы будете делать, если однажды он заявится к вам?

— Честно говоря, не имею ни малейшего представления, мне бы этого совсем не хотелось, — отвечала Гортензия, живо перекрестясь, чтобы не искушать судьбу. — Но думаю, что там меня будет кому защитить.

Вокруг столько храбрых мужчин: мой фермер Франсуа Деве, соседи… и еще…

— И еще ваш таинственный Жан?

— Он в первую очередь! Он и стая волков, которых он может собрать вокруг себя, когда только пожелает.

Не беспокойтесь за меня, дорогой Эжен! Главное, чтобы мы с Фелисией успели исчезнуть незаметно для моего врага…

Прощаясь, Гортензия поднялась на цыпочки и поцеловала художника в гладко выбритую щеку.

— Спасибо, друг мой! Заранее спасибо!

Глава IV. ЧЕЛОВЕК С ЗОНТИКОМ

Несмотря на оптимизм, проявленный молодой женщиной во время встречи с Делакруа, мысль о Патрике Батлере неотступно преследовала ее весь вечер: и на обратном пути, когда ей поминутно казалось, что в толпе прохожих видит наглое лицо в шапке рыжих волос, и в рождественскую ночь, когда они втроем допоздна сидели у камина и мадам Моризе предавалась воспоминаниям об ужасах революции и блеске Империи, а Онорина слушала, не оставляя своего вязания, и даже на полночной мессе в маленькой соседней церкви. Монахини расположенной неподалеку обители убрали ее цветами и ветками омелы. Множество восковых свечей пылало перед алтарем с потускневшей позолотой, перед наивным изображением яслей, где маленькая и хрупкая Дева Мария склонилась над младенцем Иисусом, таким крепким и щекастым, что с трудом верилось, как он мог родиться у столь эфемерного создания. Но благочестивый пыл прихожан от этого не охладел, и так приятно было слышать, как присутствующие хором подхватывают древние рождественские песнопения.

Это были минуты спокойной и глубокой радости; однако Гортензия не могла отдаться им полностью, как ей того бы хотелось. Мыслями она уносилась в Комбер, к Жану, который пообещал, что проведет подле нее этот чудесный праздник, и вот теперь она так от него далеко.

Конечно же, он не будет на нее сердиться, он поймет, что по долгу дружбы она обязана была уехать, чего бы ей это ни стоило. Он будет ее ждать сколько потребуется, терпеливо и спокойно. Но теперь между Гортензией и ее близкими, ее домом встала угрожающая фигура человека, любовь которого она имела неосторожность разжечь и чью гордость, скорее, нежели сердце, она ранила. Он жаждал мести за то, что им пренебрегли. Но что это будет за месть? Чего он хотел, этот Патрик Батлер, которого она стала опасаться с первой их встречи, этот жестокий, беспощадный человек, который, однако, умел говорить ей о своей любви с такой пылкой страстью? Если, к несчастью, им придется столкнуться лицом к лицу, вряд ли он ограничится пустыми разговорами. Доказательством тому была его расправа с Фелисией… Что тогда она будет делать?

Что ему скажет? А если ему и вправду взбредет в голову преследовать ее до самой Оверни? Как ей быть? У нее был только один выход, как она и говорила Делакруа: уехать из Парижа до того, как он узнает, что она вообще здесь появлялась.

Мирная радость, светившаяся на всех обращенных к алтарю лицах, в конце концов сообщилась и молодой женщине, и ее сердце распахнулось в горячей молитве.

Она просила всевышнего помочь ей, дать ей возможность вызволить подругу и избежать мести человека из Морле.

Молитва принесла ей облегчение, и она в приподнятом расположении духа заняла место за столом рядом со своими хозяйками. На ужин была пулярка и ванильный крем. Женщины с аппетитом подкрепились, предварительно по обычаю торжественно положив в камин полено, освященное днем. Потом они обменялись скромными подарками. Гортензия преподнесла своей старой приятельнице кружева из Пюи, которые она предусмотрительно захватила из дому, и получила носовые платки, собственноручно вышитые мадам Моризе. Онорине они подарили шерстяную шаль и пару митенок, отчего та пришла в полный восторг.

Затем они разошлись по своим комнатам, естественно, гораздо позже, чем обычно. Но на этот раз Гортензия заснула мгновенно, в этом ей помогла молитва, очистившая душу, к тому же она очень устала за день, оказавшийся слишком долгим. Она проснулась поздно, когда Онорина уже вовсю гремела кастрюлями на кухне. Мадам Моризе ждала к обеду гостей: супружескую чету дальних своих родственников и двух старых приятельниц.

Стояла ясная солнечная погода. Дети бегали по улице с рождественскими песнопениями, переходя из дома в дом, где им давали кто пирог, кто монетку. Их звонкие голоса разносились далеко окрест, пели они не всегда правильно, но с таким подъемом и так старательно, что слушать их было одно удовольствие.

Со свойственной ей деликатностью мадам Моризе попросила Гортензию извинить ее за неудобство, которое мог причинить ей этот визит, возможно, неинтересных для нее людей. Но молодая женщина успокоила ее.

— Я сама свалилась как снег на голову, и вы еще хотите, чтобы я нарушила ваши планы? Я буду рада увидеться с вашими друзьями. Кстати, не те ли это люди, с которыми я уже встречалась у вас под именем мадам Кудер?

Действительно, когда, вынужденная скрываться от своего дяди, маркиза де Лозарга, она благодаря Видоку нашла приют у мадам Моризе, ее знали здесь именно под этим именем, скромным и незаметным, в отличие от титула графини.

Мадам Моризе вспомнила, что ее родственники, муж и жена, действительно уже встречались с «мадам Кудер», и согласилась, что лучше оставить Гортензии это имя.

— Они хорошие люди, но немного болтливые и неравнодушные к громким титулам. Конечно же, они будут счастливы отобедать в обществе мадам де Лозарг, но на следующий день об этом будет известно всем и вся. Я думаю, вам это ни к чему?

Итак, в убранной цветами гостиной мадам Моризе, как и в прошлый раз, встретились «мадам Кудер», супруги Бродье, дамы Меню и Кленшан. Разговор шел обо всем и ни о чем, в основном о событиях в их городке, не особенно занимавших Гортензию. Зато она могла позволить себе хранить улыбчивое молчание, что было весьма удобно для нее и удовлетворяло остальных. Она охотно ответила на несколько вопросов о жизни в Сен-Флу, поскольку считалось, что «мадам Кудер» прибыла именно оттуда. Так благополучно завершился этот праздничный день, несколько, правда, утомительный для того, кто горел жаждой деятельности.

На следующий день пришел Видок, принеся несколько куриных яиц для мадам Моризе в подарок от своей жены Флериды, разводившей кур. Это был отличный предлог потолковать с Гортензией. Та рассказала ему о своем визите на улицу Бабилон и о том, что ей удалось узнать. Бывший полицейский нахмурил брови:

— Конечно, хорошо, что мы знаем, кто за всем этим стоит, однако, по сути, мы ничуть не продвинулись в нашем деле. Париж велик, и чтобы отыскать этого человека…

— Но я вовсе не хочу, чтобы его нашли! — живо прервала его молодая женщина. — И еще меньше желаю с ним встретиться. У меня одна надежда: добиться освобождения Фелисии и уехать с ней в Овернь как можно скорее…

— До этого пока далеко. Кроме того, когда знаешь, кто твой враг, неплохо держать его в поле зрения. Назовите его приметы. Его зовут Патрик Батлер, говорите вы? Судовладелец из Морле, с которым вас познакомили Бюше и Руан-старший? Сегодня же вечером повидаюсь с обоими. Может быть, они знают о нем больше. Справлюсь и в полиции. Можно прочесать дорогие гостиницы. Не может быть, чтобы этот человек остановился в какой-нибудь захудалой таверне…

— А может быть, он поселился у друга? В любом случае вы должны действовать очень осторожно. У него, вероятно, связи в полиции, если ему так легко удалось схватить Фелисию…

— Ну, связи-то и у меня есть, графиня. Может быть, не такие высокие, но достаточно полезные. В этой неприглядной истории последнее слово будет за мной, или я перестану зваться Видоком! Что до вас, не пропустите прогулки, на которую вас приглашает Делакруа. Она может оказаться очень интересной.

— Откровенно говоря, я не понимаю, почему.

— Однако это совсем просто: по вторникам и четвергам, невзирая на погоду, король пешком прогуливается в парке Тюильри. Немного везения, и вы сможете поговорить с ним.

— И он вот так просто позволит мне заговорить?..

— Нет. Но если он узнает кого-нибудь из знакомых, случается, что он подзывает его к себе. Видимо, ваш художник на это и рассчитывает.

Укрепившись в своей уверенности, Гортензия употребила остаток дня на визит в контору банка Гранье на улице Прованс. Ее отец, банкир Анри Гранье де Берни, был основателем банка и сделал из него одно из самых процветающих предприятий в Париже эпохи Империи. Затем его вместе с женой убили. Сын Гортензии стал наследником доли своего деда за вычетом того, во что обошлось банку разорительное управление принца Сан Севере. Несмотря на это, наследство было достаточно солидным, чтобы молодая женщина могла рассчитывать на помощь банка в любых обстоятельствах.

Тем более что теперь она могла обратиться к своему другу Луи Берне, который, несмотря на свое увечье, был назначен по просьбе Гортензии на одну из главных должностей в банке на улице Прованс. Она ни секунды не сомневалась в том, что доверенный человек ее отца не сможет отказать ей в помощи… и всегда поддержит любое правое дело.

Действительно, Луи Берне встретил ее с радостью и искренним дружелюбием. Возможность вновь заняться любимым делом, казалось, вернула молодому управляющему утраченное здоровье, хотя, конечно, ноги, укрытые шотландским пледом, по-прежнему отказывались ему служить.

— Видите, — с улыбкой сказал он, — я стал почти таким же, как прежде. Каждое утро я приезжаю сюда в своей карете с улицы Граньер, а вечером уезжаю домой. И все благодаря вам. Скорее всего эти господа не сочли бы возможным вернуть мне прежнюю должность, если бы не ваша настойчивая просьба. Я знаю, что об этом шла речь в первом письме, которое вы сюда прислали.

— Я была уверена, что работа вам пойдет на пользу. Может быть, ваша матушка другого мнения?

— Моя мать будет всегда дрожать надо мной. Она провожает меня утром на работу, а вечером приезжает за мной, будто бы я все еще маленький мальчик, которого она провожала в колледж. Но она поняла, что все это мне необходимо, — добавил он, жестом обводя строгую контору, со стенами, окрашенными в оливковые тона, стеллажами и большим книжным шкафом красного дерева, почти закрывавшим стены. — А теперь скажите, что привело вас сюда? Вам нужны деньги?

— Не совсем… Но и это не исключено. На самом деле я приехала задать вам несколько вопросов. Во-первых, правда ли, что наш банк, как и банк Лаффит, способствовал возведению на трон Луи-Филиппа?

— Правда. Хотя и в меньшей степени, чем банк Лаффит. Наверное, поэтому наш директор господин Соноле не стал министром, — с улыбкой отвечал Берне.

— Но этого достаточно тем не менее, чтобы надеяться испросить милости у короля?

— Смотря о какой милости идет речь.

— Об освобождении подруги, которую безвинно бросили в тюрьму. Подруги, бесконечно мне преданной, которой я обязана жизнью, а может быть, и большим…

Гортензия вкратце рассказала о злоключениях Фелисии, особенно подчеркнув всю подлость подстроенной ловушки и позор, который падет на голову короля, так недавно взошедшего на престол, если он позволит, чтобы столь явное беззаконие творилось под носом у полиции. Луи Берне выслушал ее очень внимательно, облокотившись на письменный стол и подперев подбородок рукой. На его лице не осталось и тени улыбки, и Гортензия почувствовала, как у нее сжалось сердце.

Неужели этот человек, характер которого она так ценила, собирается оставить ее наедине со своей бедой?

Молчание, которое последовало за ее рассказом, показалось ей тревожным и давящим, она уже собиралась прервать его, когда Луи Берне мягко спросил ее:

— Чего же вы ждете от меня, мадам де Лозарг? Чтобы банк хором стал упрашивать короля отпустить вашу подругу?

— Нет, конечно! Я хотела бы только, чтобы вы дали мне письмо, которое я передам королю. Там будет сказано, что банк Гранье де Берни будет глубочайше признателен, если Его Величество согласится благосклонно меня выслушать. Я знаю, — поспешно добавила она, — что наш новый государь неравнодушен к деньгам, и я готова отказаться в его пользу или в пользу одного из его детей от части лично мне принадлежащих акций. Я достаточно ясно выражаюсь?

Узкое лицо банкира осветилось улыбкой, в голубых глазах промелькнула веселая искорка.

— Совершенно ясно, графиня, и я с удовольствием убедился, что пребывание в провинции никоим образом не отразилось на вашей осведомленности в событиях парижской жизни. На эту мысль вас натолкнуло… завещание принца де Конде?

— От вас, право, ничего не скроешь.

— Это неплохая мысль. Я не знаю, что произойдет на административном совете, когда я ознакомлю с вашей просьбой этих господ! Возможно, некоторые будут против. Но я сделаю все, что от меня зависит. Кроме того, вы дочь основателя нашего банка, мать его будущего председателя, и я не вижу причин для отказа вам в этом столь близко касающемся вас деле.

— Так у меня будет письмо? — воскликнула молодая женщина, не смея еще верить в свою победу.

— И сию же минуту. Я думаю, моей подписи будет достаточно.

Он достал из ящика стола лист бумаги с эмблемой банка, выбрал новое гусиное перо и принялся писать медленно и спокойно, как человек, осознающий важность составляемого документа. Затем, посыпав написанное песком, свернул письмо и запечатал. После чего позвонил в серебряный колокольчик, вызывая секретаря. Тот появился немедленно.

— Принесите мне тысячу луи! — приказал он. — Госпоже графине де Лозарг требуется эта сумма. Я сам составлю расписку в получении денег…

С этими словами он достал из папки другой лист бумаги, написал несколько слов и протянул перо Гортензии:

— Распишитесь, пожалуйста, графиня.

— Это большая сумма, — сказала она. — Я не просила…

— Знаю. Но необходимо все предусмотреть. Включая плохое настроение и даже королевскую неблагодарность.

— Для чего же в таком случае эти деньги?

— Потому что все покупается… и хорошо спланированный побег стоит недешево. Я надеюсь, вам не придется прибегнуть к этому крайнему средству, но, если будет такая необходимость… учтите, что ваш друг Видок — просто ювелир в подобного рода делах. А теперь позвольте дать вам еще один совет, на случай, если король не будет склонен вас выслушать.

— Но… прошу вас!

— Со времени Июльской революции, так изменившей нашу жизнь, во Франции появилась новая сила, с которой сейчас приходится считаться и которой король побаивается, поскольку не чувствует, что трон под ним достаточно крепок. Эта сила — пресса. Она подняла народ на восстание и не допустит, чтобы об этом забыли. Опьяненная своей новорожденной свободой, добытой на баррикадах, она пользуется ею вовсю в статьях и рисунках. Газеты не очень-то щадят короля, и хотя он правит недавно, а уже научился их опасаться. Если вы поймете, что партия проиграна, у вас останется последняя карта в лице прессы. Не забывайте об этом и обратитесь тогда ко мне.

Гортензии казалось, что у нее за спиной выросли крылья, когда она спускалась по прекрасной каменной лестнице, перил которой так часто касалась когда-то рука отца. С тысячью луи и рекомендательным письмом от банка, тщательно уложенным в портфеле, который она бережно прижимала к груди, ей казалось, ничто теперь не могло помешать достижению ее цели.

В радостном возбуждении она вернулась в домик на улице Энан, где ждала ее госпожа Моризе.

— Похоже, вы готовы пуститься на завоевание мира, — сказала ей старая дама, увидев ее золотистые глаза, сияющие как солнце.

Вместо ответа Гортензия заключила ее в объятия и расцеловала, затем объяснила:

— У меня теперь есть твердая надежда, дорогая мадам Моризе, и это стоит всех побед мира… Если бы я дала себе волю, мы бы закатили сегодня пир горой!

— В мои-то годы, дитя мое! — возразила старушка, поправляя сбившийся набок кружевной чепец. — Но кое-что мы можем предпринять вместе. Давайте помолимся за успех вашего оружия. Ведь завтра вам предстоит битва. И вам нужна поддержка…

Несмотря на уверенность, которую она вынесла из разговора с Луи Берне, на следующий день около трех часов Гортензия с замиранием сердца миновала чугунную решетку сада Тюильри под руку с Делакруа. И это вопреки всем стараниям художника поднять ее боевой дух во время завтрака наедине у него в мастерской.

— Может быть, мне надо было отвести вас в хороший ресторан, — сказал ей Делакруа, — но заговорщики обычно боятся любопытных ушей…

— А потом, вы же обещали мне кролика и яблочный пирог, — заметила Гортензия, улыбнувшись.

Они прекрасно позавтракали, но когда пришла пора выходить из дома, у Гортензии вдруг перехватило дыхание, как будто чья-то рука сжала ей горло.

— Мне что-то нехорошо, — сказала она. — Думаю, мне страшно.

— Чего вам бояться, ведь я рядом?

— А… вдруг король не придет?

— Будьте покойны. Нужна настоящая буря, чтобы он отказался от прогулки, в которой он видит один из лучших способов завоевать популярность. А потом, он всегда выходит с зонтиком.

— С зонтиком? Неужели он носит зонтик? В это трудно поверить!

— Да говорю же вам! Разве это не самая яркая принадлежность буржуазии? А у нас, дорогая моя, король — буржуа.

— А если он не заговорит с вами? Говорят, к нему нельзя подходить, пока он сам не подзовет.

— Верно, но мне кажется, король меня любит и, как только встречает, всегда здоровается. Вполне годится как знак приблизиться. Ну же, успокойтесь. Все будет хорошо.

— Когда он меня выслушает, у него, быть может, пропадет охота впредь здороваться с вами.

— Да что вы! С человеком, увековечившим его славу? В таком случае и вы перестанете здороваться с ним, ведь эта грязная история отнюдь не украшает королевскую власть!

По дороге в сад Тюильри молодая женщина все-таки сумела вернуть себе чуточку былой решимости.

Не то чтобы она боялась подойти к королю, просто от этой встречи зависело так много, что она не могла не чувствовать всей тяжести свалившейся на нее ответственности. Сумеет ли она спасти Фелисию, вытащить ее из тюрьмы до того, как она навеки будет погребена в застенках замка Торо?

В Тюильри было людно. Несмотря на холод, многочисленные посетители прогуливались по аллеям. Закутанные в меха женщины беседовали, сидя на скамьях, установленных вдоль аллей. За облетевшими верхушками каштанов виднелись белые фасады и серые шиферные крыши новых домов на улице Риволи. Дети играли в серсо, мяч или классы под бдительным надзором матерей в шляпах, украшенных перьями, или нянь в чепцах с лентами. Было холодно, но сухо, робкий луч солнца, радовавший парижан в эти последние дни декабря, и сегодня играл на медной банке продавца вафельных трубочек.

Не колеблясь, Делакруа повел Гортензию к большому круглому бассейну, блестевшему меж клумб и рассаженных в шахматном порядке деревьев. Придя туда, они принялись неспешно прогуливаться, подобно людям, у которых нет другой цели, как воспользоваться приятной погодой. Но Гортензия чувствовала, как заледенели ее пальцы, несмотря на перчатки и теплую муфту из черного бархата, подбитую горностаем, в тон шляпке, поля которой обрамляли ее прелестное личико. Делакруа занимал ее разговором, пытаясь снять напряжение, но она не слышала ни единого слова.

— Да вы меня совсем не слушаете! — с ласковым упреком заметил он. — Вас совсем не интересует революция, вот уже целый месяц сотрясающая Польшу?

— Не очень, — с улыбкой призналась она. — Думаю, я ничего не слышала.

— Это оттого, что у вас слишком громко стучит сердце. Я пытаюсь отвлечь вас от ваших забот, рассказывая о чужих. Мне казалось, что вам это интереснее, чем светские сплетни…

— Вы правы, я прошу меня извинить. Так вы говорили, что поляки взбунтовались?

— Да, наша революция многим послужила примером: сперва бельгийцы восстали против деспотизма Вильгельма Первого и союза с Нидерландами, затем Польша поднялась против России… Погодите-ка… Думаю, ваша пытка подошла к концу. Вот он!

Действительно, толпа прогуливающихся разделилась надвое, оставив посреди широкий проход, по которому медленным шагом двигался человек в шубе, высоком цилиндре и с зонтиком в руке. За ним на почтительном расстоянии шествовали трое человек. Не будь этого пустого пространства, по которому он шел, его ничто бы не отличало от других разодетых господ, гулявших по аллеям парка.

В свои пятьдесят семь лет Луи-Филипп был высоким, крепким мужчиной с полным лицом, которое вовсе не безобразили длинный нос и рот с тонкими губами, сложенными в слегка пренебрежительную складку. Его густые каштановые волосы с рыжеватым оттенком переходили в длинные бакенбарды, исчезавшие под подбородком. Жизнь не всегда улыбалась ему, были и очень тяжелые моменты, например, когда горячо любимый им отец взошел на плаху, а ему самому пришлось вести жизнь, полную лишений и скитаний по разоренной войнами Европе. Эти испытания оставили глубокий след на его челе… и на душе. Вследствие чего этому по натуре своей робкому монарху приходилось отваживаться на поступки, под которыми, наверное, мог подписаться сам король-солнце.

В данную минуту он, казалось, был вполне доволен жизнью и, улыбаясь или слегка приподнимая шляпу, отвечал на приветствия и реверансы. Время от времени он останавливался, чтобы обменяться с кем-нибудь парой слов, затем продолжал прогулку. Следовавший за ним эскорт тоже останавливался, затем пускался в путь, ни разу не нарушив дистанции.

Остановившись у бассейна, Гортензия и Делакруа смотрели на его приближение. Но вот король заметил художника и широко улыбнулся.

— А-а, господин Делакруа! — сказал он голосом, в котором сохранились командные нотки, приобретенные на полях битв. — Вот приятная встреча! Я уже собирался посылать за вами.

Художник поклонился:

— Неужели мне выпало счастье быть полезным королю?

— Конечно, конечно!

Взгляд Луи-Филиппа скользнул по фигуре Гортензии, которая поспешно присела в почтительном реверансе.

— Представьте вашу спутницу. Мне кажется, я еще не имел удовольствия встречаться с ней?

— Вероятно, поскольку вот уже несколько лет, как она покинула Париж. С позволения Вашего Величества, имею честь представить вам графиню де Лозарг, дочь покойного банкира Анри Гранье де Берни. Вашему Величеству, безусловно, знакомо это имя?

— Конечно, и банк тоже. Я счастлив, мадам, познакомиться с вами, тем более что я кое-чем обязан вашему банку. Мне будет приятно что-нибудь сделать для вас.

— Король бесконечно добр, — пролепетала Гортензия, у которой от волнения прервался голос.

Делакруа, заметив это, бросился ей на помощь:

— Мадам де Лозарг очень взволнована, сир. Боюсь, у нее не хватит смелости попросить милости у Вашего Величества.

— Милости? Какой же?

— Милости для моей самой близкой подруги, сир, графини Морозини, брошенной в тюрьму… по недоразумению.

Улыбка исчезла с лица короля, в то время как две глубокие складки пролегли меж бровей.

— В тюрьму? Какую тюрьму? Мне кажется, я никогда не слышал этого имени.

— Она в тюрьме Ля Форс, сир.

— Женщина? В Ля Форс? Что это за история?

— Именно об этом и хотела бы поведать мадам де Лозарг Вашему Величеству, — вмешался Делакруа. — Я допускаю, что место выбрано не совсем удачно, — лицемерно добавил он. — Но дело это безотлагательное, а получить королевскую аудиенцию в короткий срок…

— И вы подумали, что… случайная встреча поможет вам выйти из положения, не так ли? Наш милейший князь Талейран мог бы вами гордиться, сударь…

И поскольку вы совершенно справедливо заметили, что место выбрано неудачно, давайте продолжим прогулку, а затем вы проследуете за мной в Пале-Рояль.

Таким образом, вам сразу же будет предоставлена аудиенция, мадам. Возможно, она не будет продолжительной, но я обещаю вас выслушать…

— Я знала, сир, что король — сама доброта, — произнесла Гортензия. — Позвольте мне от всего сердца поблагодарить Ваше Величество.

— Никогда не следует благодарить, не получив желаемого, мадам. Посмотрим, что можно будет для вас сделать.

Жестом он подозвал человека из эскорта и что-то шепнул ему на ухо. Тот с полупоклоном обратился к Гортензии и ее спутнику:

— Мадам, месье, будьте любезны следовать за нами.

И так увеличившись на два человека, королевский эскорт вновь пустился в путь следом за Луи-Филиппом, который шел теперь вокруг бассейна. Гортензия не видела конца своим мучениям, так как король не спешил.

Три четверти часа спустя, все так же медленно следуя за королем, Гортензия под руку с Делакруа входила в Пале-Рояль.

Дворец герцогов Орлеанских был тогда, вне всякого сомнения, самым прекрасным и, вероятно, самым комфортабельным в Париже. После того как в 1815 году его окончательно вернули прежним владельцам, Луи-Филиппом были проведены значительные строительные работы, которыми руководил архитектор Фонтен. В итоге получился просторный и уютный дворец с великолепными деревянными панелями, окрашенными в серые и белые с золотом тона, обставленный не менее прекрасной мебелью, полный картин и других предметов искусства. Молва особенно превозносила кабинет с двадцатью пятью тысячами эстампов, коллекцию исторических полотен галереи Монпансье, а также чудеса газового освещения. Пале-Рояль одним из первых ввел у себя это новшество.

Широкая мраморная лестница с великолепной бронзовой балюстрадой, освещаемая высокими светильниками, вела в покои нового короля, занимавшие центральную часть двора. Гортензия и Делакруа поднялись по ней вслед за Луи-Филиппом, затем вошли в прихожую, уставленную банкетками красного бархата, и стали ждать столь желанной аудиенции.

Ожидание было недолгим. Всего через несколько минут за ними явился камергер и провел их в просторный кабинет, выходящий окнами на парадный двор. В этой комнате царил безраздельно стиль ампир. Его торжественная строгость, в которой угадывались могущество и исключительность прежнего хозяина, покорила бывшего герцога Орлеанского. Всегда жаждавший славы, которая осталась для него навеки недостижимой в силу его робкого и нерешительного характера, он черпал здесь, среди этого почти военного убранства, еще более подчеркиваемого прекрасным полотном «Раненый кирасир» кисти Жерико, недостающую ему энергию, которой он не мог найти в изящном и легком стиле Людовика XV. Кроме того, эта обстановка была полезна и в политическом отношении: многочисленные бонапартисты, бывшие офицеры Великой Армии и отставные чиновники Империи чувствовали себя здесь почти как дома… Единственной черточкой, выдававшей женское присутствие, был большой букет роз из оранжереи в Нейи, стоявший на круглом столике как скромный автограф супруги короля, рожденной под солнцем Неаполя и обожавшей цветы.

Сидя за большим рабочим столом, король смотрел на вошедших молодых людей. По достоинству оценив безупречный реверанс Гортензии, он жестом пригласил ее сесть. Художник остался стоять. Минуту Луи-Филипп разглядывал молодую женщину, которой с трудом удалось сохранить самообладание под этим тяжелым взглядом.

— Вы говорили, мадам, — начал он наконец, — что ваша лучшая подруга, графиня Морозини, если я не ошибаюсь?..

— У Вашего Величества великолепная память.

Я лишь напомню, что она урожденная княжна Фелисия Орсини.

— Это одно из старейших имен в Италии! Итак, вы говорили, что графиня Морозини была безвинно брошена в тюрьму. Но для того, чтобы туда попасть, так или иначе надо быть в чем-то обвиненной. Так за что же ее арестовали?

— Ее обвинили в терроризме, сир.

И поскольку Луи-Филипп вздрогнул, что не предвещало ничего хорошего, она поспешила добавить:

— Если Ваше Величество позволит, я расскажу, как было дело.

— Об этом я и собирался вас просить. Только, пожалуйста, излагайте яснее и по возможности короче.

Как можно более сжато, тщательно подбирая слова, Гортензия рассказала о злоключениях Фелисии и, не называя имен, намекнула, что та могла стать жертвой некоей темной махинации, а возможно, главной причиной драмы была месть.

— Я одного не могу понять: почему с ней упорно продолжают обращаться как с мужчиной и держат в Ля Форс под именем Орсини? — закончила она свою повесть.

— Я понимаю не больше вашего, мадам… Может, легче заставить бесследно исчезнуть человека, которого не существует. Но вы рассказали очень живо. Вы сами присутствовали в кафе Ламблен во время налета полиции?

— Я была в своем поместье в Оверни, сир, и даже не подозревала о том, что творится в Париже.

— Кто же рассказал вам с такой достоверностью о случившемся?

— Один друг, для которого закулисные дела полиции не составляют секрета. Его имя — Франсуа Видок.

Луи-Филипп неожиданно расхохотался.

— Вы знакомы с этим бывшим висельником? Глядя на вас, никогда бы не подумал!

— Это действительно так, я не только знакома с ним, но считаю его своим верным другом. Я верю его словам.

— И вы, вероятно, правы. В течение многих лет Видок был самым информированным человеком во Франции. Что-то подсказывает мне, что он таковым и остался. Впрочем, вы подали мне мысль. Возможно, в моих интересах будет оказать ему какую-нибудь услугу.

Чем он сейчас занимается?

— Он открыл в Сен-Манде маленькую бумажную фабрику, но я не уверена, что дела у него идут блестяще.

— Ничего удивительного. Чтобы такой человек заинтересовался бумагой, надо, чтобы на ней было что-то написано, желательно что-нибудь важное. Однако вернемся к мадам Морозини. Во всей этой истории есть одно неясное обстоятельство. Что она делала, переодевшись мужчиной, в кафе Ламблен, этом пристанище отставников и бонапартистов… чтобы не сказать карбонариев? Ведь не силой же ее туда привели?

Гортензия переглянулась с Делакруа и прочла в его глазах тревогу. Может быть, он боялся, что она начнет сейчас сочинять какую-нибудь не правдоподобную историю. Но она решила рассказывать все как можно более правдиво.

— Она бонапартистка, сир, и не скрывает этого.

Вот уже два года, как ее супруг Анджело Морозини был расстрелян австрийцами в Венеции. Ей пришлось спасаться бегством и укрыться во Франции. Правда, империя теперь превратилась в воспоминание, вызывающее у нее, как и у многих других, ностальгическую грусть.

— Которая и побудила ее участвовать в заговоре против моего кузена Карла Десятого?

Здесь Делакруа нашел нужным вмешаться:

— Она участвовала в заговоре против угнетения вообще, в любом его проявлении. В июльские дни хорошо сражались все: и карбонарии, и бонапартисты, и республиканцы. Сир, графиня Морозини тоже была на баррикаде. Ее даже ранили там, на бульваре Ган.

Луи-Филипп посмотрел на художника с насмешливым любопытством:

— Так вы тоже с ней знакомы, господин Делакруа?

С каким жаром вы о ней говорите! Прямо героиня…

— Она и есть героиня, сир, и одна из самых смелых. Я действительно знаю ее и восхищаюсь ею. Осмелюсь добавить, что Ваше Величество тоже с ней знакомы.

— Я?!

— Да, сир! Я придал Свободе, которой король так восхищался, черты ее лица.

— Вы говорите о той Свободе, что на баррикаде?

— О ней самой, сир. Графиня Морозини согласилась позировать мне для этой картины. И я умоляю Ваше Величество положить своей властью конец несправедливости, учиненной скорее всего какой-нибудь темной личностью, которых еще полно в полиции. Некогда графиню Морозини не слишком жаловали при дворе Карла Десятого. Зато ее неизменно радушно принимали господин Талейран и герцогиня де Дино.

Не будь они сейчас в Англии, они бы первыми вступились за нее.

Луи-Филипп поднялся с кресла и принялся прохаживаться по кабинету. Меж бровей еще глубже залегли две грозные складки, и сердце Гортензии, в котором было затеплилась надежда, тоскливо сжалось. Она бросила умоляющий взгляд на Делакруа. Тот нерешительно проговорил:

— Могу я осмелиться спросить у короля, что его тревожит?

Луи-Филипп остановился и поочередно посмотрел на своих собеседников.

— Мне хочется вам верить, но эта бомба, она ведь действительно была… и предназначалась для Пале-Рояля?

Делакруа понял, что сейчас все может пойти насмарку и виной тому эта убийственная нерешительность, которая впоследствии отравит все его царствование и с которой могла справиться лишь мадам Аделаида, поскольку ее одну он и слушал. Значит, главное сейчас было атаковать с этого фланга.

— Сир, — сказал он, — не лучше ли выяснить, кто принес эту бомбу в кафе Ламблен, чтобы наказать его по закону, а не сваливать всю ответственность на безвинную женщину? Клянусь честью, графиня Морозини никогда до того не видела этой бомбы. Я готов отвечать за свои слова.

— Я тоже, — поддержала его Гортензия.

— Ну тогда… если вы отвечаете… Вас-то я знаю, дорогой маэстро, но о вас, мадам, мне, в сущности, ничего не известно. Возможно, вы и впрямь дочь Анри Гранье де Берни, но как вы это докажете?

Гортензия поспешно извлекла из сумочки письмо, переданное ей Луи Верне:

— Вот доказательство, сир. Управляющий банком умоляет в этом письме Ваше Величество выслушать меня, и, если король соблаговолит выполнить эту просьбу, наш банк будет ему… признателен. Господин Луи Берне предоставил мне все необходимые гарантии…

В серо-голубых глазах короля сквозь собравшиеся там тучи промелькнула живая искорка.

— А-а, — протянул он, возвращаясь к столу. Поудобнее усевшись в кресле, он слегка потер руки. — В таком случае, — произнес он после недолгого молчания, — полагаю, надо удовлетворить вашу просьбу…

Он взял лист бумаги с королевским гербом, быстро набросал несколько слов, затем, перечитав написанное, посыпал бумагу песком.

— Вот приказ об освобождении из-под стражи человека, именуемого Феликсом Орсини, которого охрана тюрьмы должна будет выдать при предъявлении этой бумаги завтра утром. Но я ставлю вам одно условие.

Уже преклонив колени, чтобы получить письмо из королевских рук, Гортензия подняла голову и взглянула в глаза Луи-Филиппа.

— Я заранее согласна, сир!

— Вы головой отвечаете за дальнейшие действия графини Морозини. Я говорю это с целью предохранить себя от возможных покушений в будущем. Вы лично проследите, чтобы она как можно скорее покинула Париж, и обеспечите личное наблюдение за ней.

— Лично? Но, сир, у нас с графиней Морозини разные дороги. Я живу в замке, затерянном в глуши Оверни, и не могу заставить ее…

— Я жду ответа: да или нет, мадам; Либо вы берете на себя такое обязательство, либо она остается там, где есть!

— Но это было бы слишком несправедливо, сир!

— Возможно, но такова моя воля. Решайте!

— У меня нет выбора. В любом случае я собиралась пригласить ее погостить у меня.

— Значит, ее пребывание у вас будет несколько более долгим, чем вы думали. Вот вам приказ об освобождении. Засим позвольте откланяться, мадам… де Лозарг. Я правильно запомнил ваше имя?

— Совершенно правильно. Я бесконечно благодарна Вашему Величеству. Моя признательность…

— Полно, полно! Потрудитесь только дать знать господам из банка Гранье, что ваша просьба выполнена.

В молчании Гортензия и Делакруа покинули королевский кабинет, спустились по лестнице и пересекли парадный двор. Только оказавшись на улице, художник подхватил свою даму под руку, заставив ее ускорить шаг.

— Вы слышали? — спросил он сквозь зубы. — Он написал «Феликс Орсини». А ведь ни вы, ни я не произносили этого имени… которое, впрочем, нам и неизвестно. Значит, он был в курсе наших дел.

— Вы полагаете?

— Уверен. В любом случае вы правильно поступили, сославшись на свой банк. Это оказалось самым весомым аргументом. Не думаю, что нам удалось бы выпутаться, не воспользуйся вы этим приемом. Боюсь, дорогая моя, этому монарху недостает величия. В нем есть что-то торгашеское. Что вы собираетесь делать теперь?

— Как можно скорее вернуться в Сен-Манде. Я падаю с ног от усталости. Хочу как следует выспаться.

— Вы правы. Сейчас найду вам экипаж. Желаю хорошего отдыха. Встретимся завтра утром у тюрьмы Ля Форс. В десять часов вам подходит?

— Вы собираетесь идти туда со мной?

Впервые с момента их прихода в сад Тюильри Делакруа весело расхохотался, показав ослепительной белизны зубы. Видно было, что он испытывает огромное облегчение.

— Ни за что на свете я не хотел бы пропустить момент освобождения моей прекрасной Свободы! К тому же я плохо представляю вас торгующейся с тюремной охраной. Это неподходящая компания для такой дамы, как вы. Лучше уж я сам займусь всеми утомительными формальностями…

Гортензия поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Я не устану благодарить провидение, пославшее мне такого друга. Можно, я еще злоупотреблю вашим терпением и попрошу об одной услуге?

— Конечно! Сегодня меня просто распирает от великодушия. Пользуйтесь моментом!

— Не могли бы вы заглянуть на улицу Бабилон и предупредить Тимура? Я уверена, ему тоже захочется пойти с нами, а я боюсь появляться там.

— Это вполне понятно. Положитесь на меня, я отправляюсь туда сейчас же. А вот и фиакр. Только наберитесь терпения: сейчас очень большое движение, а на бульварах будет еще хуже…

Минуту спустя Гортензия, помахав ему на прощание рукой, со счастливым вздохом откинулась на спинку сиденья, обтянутого новеньким синим драпом. Она испытывала восхитительное чувство облегчения. Что из того, что улица Ришелье была запружена разнообразными экипажами и продвигаться можно было только шагом? Словно невидимая рука сняла с ее груди невыносимую тяжесть, давившую с момента отъезда из Комбера. В ее сумочке лежал ключ от темницы, в которой томилась ее милая Фелисия, и будущее рисовалось ей теперь только в радужных тонах.

Скоро они обе отправятся в Овернь. Фелисия после всех испытаний нуждалась в отдыхе, а где лучше можно было восстановить силы, как не в теплой дружеской атмосфере Комбера. Зимнее уединение будет способствовать обдумыванию их дальнейших планов.

Гортензия теперь была рада, что королю удалось вырвать у нее обещание позаботиться о подруге.

Внутренний голос нашептывал ей, что Фелисия, натура пылкая и страстная, наверное, недолго выдержит размеренную жизнь без настоящей цели в затерянной деревушке, но она гнала от себя эту мысль. Бедняжка! Ее, должно быть, подкосило долгое заключение. Она по достоинству оценит мир и покой, которые собирается предложить ей Гортензия. И потом она, конечно же, будет счастлива присутствовать на свадьбе подруги. Если только эта свадьба состоится…

Сейчас, успокоившись по поводу Фелисии, молодая женщина отметила, что немного забыла о Жане и своих проблемах, связанных с неопределенностью их отношений, с ее обманом, с решением Жана превратиться в стража развалин Лозарга. Но, странная вещь, здесь в Париже, передвигаясь со скоростью улитки по запруженным улицам, она чувствовала, что ее личные заботы отходят на второй план, теряя свою остроту.

Может быть, потому, что образ Фелисии, ее несчастья заслонили собой все остальное? Кроме того, Гортензия знала, что подруга могла дать ей полезный совет, ей так сейчас необходимо было ее присутствие, ибо Фелисия, которую можно было сравнить лишь с силами стихии, никогда не признавала себя окончательно побежденной и умела находить выход из самых трудных ситуаций. Вновь увидеть подругу будет настоящим счастьем, пусть даже придется услышать малоприятные вещи о своих отношениях с Жаном…

Кучер нетерпеливо ерзал на облучке: экипаж двигался еле-еле. Гортензии спешить было некуда, и она уже собиралась крикнуть кучеру, чтобы не волновался, как дверца открылась и какой-то человек запрыгнул в карету, приказав кучеру:

— Поезжайте до бульвара, там остановитесь! — Потом повернулся к молодой женщине, в испуге уставившейся на него:

— Дорогая мадам Кеннеди! Вы представить себе не можете, как я счастлив встретиться с вами…

Сняв шляпу, он отвесил насмешливый поклон.

Перед глазами Гортензии вспыхнула густая огненная шевелюра, но она уже и без того узнала в непрошеном госте Патрика Батлера…

Глава V. В ЗАПАДНЕ

С остановившимся сердцем Гортензия смотрела на внезапно возникшего перед ней человека. Это, конечно же, он, у нее не могло быть сомнений: она сразу узнала это широкоскулое лицо, с задубевшей от ветра и солнца кожей, эти резкие черты, эти глаза цвета молодой листвы, смотревшие на нее с жестоким удовлетворением кошки, собирающейся сожрать мышь. Минуту они мерили друг друга взглядом, как два дуэлянта перед началом поединка.

Наконец в ней проснулся инстинкт самосохранения, молодая женщина рванулась к дверце. Выпрыгнуть, скрыться в толпе… Однако теперь фиакр двигался быстрее, но Гортензия не обращала на это внимания.

Лишь бы ускользнуть от этого человека, замыслившего против нее зло. Но тщетно: железная рука крепко держала ее, не давая пошевелиться.

— Спокойно! Вы же знаете, что не вырветесь. Я поймал вас, моя птичка, хотя это стоило мне больших усилий!

— Как вам удалось найти меня? Как вы очутились здесь, в этом экипаже?

Он улыбнулся и, не выпуская руки Гортензии, поудобнее устроился на сиденье.

— Не буду пытаться представить себя умнее, чем я есть. Сегодня мне просто выпала сумасшедшая удача.

Я ведь не думал, что турок уже успел вызвать вас из вашей норы. Я просто вышел прогуляться в сад Тюильри, и вдруг, о чудо! Появляетесь вы! Если вы хотели остаться незамеченной, то я не понимаю, как эта неудачная мысль пришла вам в голову: делать реверансы королю да еще на виду всего города провожать его до самого дворца? Мне оставалось лишь последовать за вами и запастись терпением. Вы что-то долго оставались во дворце…

Его прервал голос кучера. Он остановил фиакр и крикнул:

— Эй, почтенный! Вот и бульвар! Что дальше?

— Отвезите нас на улицу Сен-Луи! — крикнул ему Батлер.

— Так мы не едем в Сен-Манде?

— Вот где вы, оказывается, прятались, — воскликнул Батлер с улыбкой, делавшей его похожим на волка, потом громче кучеру:

— Нет, туда нам больше не надо.

— Но мне надо! — крикнула Гортензия. — Эй, кучер! Делайте, что я…

Рука судовладельца грубо зажала ей рот, заглушив конец фразы. Другой рукой он крепко прижал ее к себе.

— Будем делать, что я скажу, — приказал он. — Нам надо поговорить, и я предпочитаю, чтобы это было в спокойном месте.

— А разве в карете недостаточно спокойно? — с негодованием возразила Гортензия. — Говорите скорее, что вы хотели мне сказать, и покончим с этим!

— О, нескольких минут мне не хватит. Вы очень приятно прокатили меня на корабле, дорогая… мадам Кеннеди. Теперь я прокачу вас в карете и отвезу куда мне вздумается. В ваших же интересах выслушать меня. В ваших, и особенно вашей подруги, этой премилой мадемуазель Ромеро, у которой и правда оказалось такое звучное имя римской патрицианки. Я же говорил, что она похожа на императрицу. Ну а вы? Как ваше настоящее имя?

Она в изумлении, которое и не пыталась скрыть, уставилась на него.

— Вам оно до сих пор неизвестно? Вопреки всему, что вам удалось сделать?

— Увы! Один из «братьев» помог мне за деньги отыскать вашу подругу и упрятать ее за решетку. Но он знал лишь ее. Знал, что в Бретань она ездила в сопровождении подруги, но ему так и не удалось узнать имя этой таинственной дамы. Слуги с улицы Бабилон немы как рыбы. Что касается вашей дражайшей Фелисии, хотя я и навещал ее в тюрьме, мне не удалось, несмотря на все угрозы, вырвать у нее ни одного словечка.

Она ограничилась тем, что плюнула мне в лицо…

— Как бы мне хотелось сделать то же самое, — сквозь зубы проговорила Гортензия. — Итак, вы издевались над ней, проникнув в одиночную камеру? В то время как ее содержат там в строжайшей тайне? Значит, теперь в королевскую тюрьму может проникнуть кто попало?

— Мы живем в беспокойное, смутное время, еще нигде не установился надлежащий порядок. Вы представить себе не можете, чего сейчас можно добиться за горсть золотых монет! Но оставим это, ведь, благодарение богу, я нашел вас.

— Не примешивайте бога к вашим грязным преступлениям, господин Батлер. Поверьте, не всегда будет по-вашему.

— Может быть, а пока я хозяин положения и воспользуюсь этим. Вот мы и приехали!

Рукояткой трости он постучал в окошечко, окликая кучера.

— Остановитесь у следующего дома и позвоните у ворот. Нам откроют, и вы въедете во двор.

Ворота, заскрипев, открылись, карета запрыгала по неровной брусчатке двора, который мостили, видимо, во времена Людовика XIV, и наконец остановилась.

Лакей, которого Гортензия запомнила еще в Морле, открыл дверцу и опустил подножку. Патрик Батлер спрыгнул на землю, протянул руку в перчатке, помогая Гортензии выйти из кареты. Она увидала, что находится во дворе старинного особняка. И дом, и двор имели вид довольно запущенный, по стенам змеились трещины.

Пожухшая от холода трава пробивалась сквозь брусчатку.

Батлер, не отпуская руки Гортензии, повел ее в дом, они поднялись по лестнице с истертыми и расшатанными каменными ступенями.

— Я получил этот дом в наследство в прошлом году, — пояснил он. — У меня пока не было ни времени, ни желания, честно говоря, привести его в порядок. Но в данный момент он мне очень пригодился.

Пропустив вперед Гортензию, он толкнул дверь, затем пинком затворил ее.

— Ну вот, — сказал он со смехом, показавшимся молодой женщине отвратительным, — здесь мы сможем спокойно побеседовать. Снимайте манто и шляпу, чувствуйте себя как дома. Здесь вам не будет холодно.

Действительно, в старинном камине ярко пылал огонь. Гортензия подошла к камину, однако приглашению снять манто не последовала. Эта комната оказалась не гостиной, как она подумала сначала, а самой настоящей спальней, причем готовой к приему гостей, поскольку постель была разобрана.

Взгляд Гортензии, лишь скользнув по старинной кровати с колоннами и пологом с поблекшей вышивкой, обежал комнату. Она была убрана по моде эпохи жеманниц, с чудесными деревянными панелями, на которых кое-где еще виднелась позолота, но и на стенах, и на обивке мебели время оставило свои разрушительные следы, кроме того, несмотря на веселый огонь камина, в комнате чувствовался слабый запах плесени.

Окончив осмотр. Гортензия остановила холодный взор на Батлере.

— С нашей последней встречи ваше воспитание нисколько не улучшилось, — презрительно заметила она. — Вам бы должно быть известно, что даму не принимают в спальне. Этот особняк представляется мне достаточно большим, чтобы в нем нашлась хоть одна гостиная.

— Их здесь четыре, но все еще более обветшалые, чем эта комната. А потом… для того разговора, который у нас состоится, милая дама, — добавил он с особым упором на слове «дама», — эта комната представляется мне весьма подходящим местом. Кстати, не на такую ли комнату вы намекали, когда обещали приехать ко мне в Брест? Вспомните-ка! Вспомните, как благосклонно вы принимали мои ухаживания… и мои признания в любви! Вы ведь знали, что я вас любил?

Да что я говорю? Я просто был от вас без ума и готов на самые безрассудные поступки, чтобы добиться взаимности. Ну же! Вспомните, что я вам сказал однажды! Я говорил, что готов отправиться в замок Торо и занять там место человека, которого, по всей видимости, вы хотели освободить взамен одной только ночи любви! А вы?

Разве вы не клялись, что не знаете никакого узника и никого не собираетесь освобождать?

— Мы действительно никого не освободили, — устало ответила Гортензия.

Никогда еще она не чувствовала себя так мерзко, она кляла себя за то, что согласилась сыграть эту роль в надежде помочь Фелисии вызволить любимого брата.

Каждый упрек Батлера был ею вполне заслужен, и никогда еще она не чувствовала себя такой униженной.

Судовладелец своим смехом отвлек ее от горьких размышлений.

— Я прекрасно знаю, что вы никого не освободили, но лишь потому, что он умер раньше, не так ли?

Его звали Джанфранко Орсини, князь Орсини! О, не удивляйтесь, я хорошо знаком с комендантом замка.

Мне не составило труда узнать, что произошло той самой ночью, когда вы должны были бы нестись по дороге в Брест на свидание со мной. Вы любили этого князя, ведь так? Ради него вы согласились на эту малопочтенную роль?

— Да, ради него! Но я его не любила.

— Расскажите кому-нибудь еще!

— Мы не были с ним даже знакомы. Но я поступила так ради его сестры Фелисии, которую я люблю как родную. Мы вместе росли, и я не могла отказать ей в помощи. Ее брат — единственное существо на земле, кого она любила, не считая меня.

Батлер прошелся по комнате, под его ногой жалобно скрипнули планки узорного паркета. Он швырнул в угол шляпу, снял пальто и бросил его на стул. Страсть, пылавшая на его лице, когда он осыпал Гортензию упреками, казалось, остыла. Он совершенно спокойно подошел к ней так близко, что она почувствовала вновь легкий запах английского табака и вербены, исходивший от него.

— Должно быть, вы действительно очень любите ее, моя прекрасная незнакомка, если согласились на эту жалкую роль. А может, вы всего лишь хорошая комедиантка, актриса? Среди них попадаются прехорошенькие, вполне способные сыграть роль знатной дамы. Вы были неподражаемы, изображая ирландскую леди. Думаю, что уже говорил вам это, потому что обмануть меня трудно. Итак, с каких подмостков вы спустились? Из какого балагана?

Терпеть его насмешки было выше ее сил. Какая разница, если этот человек узнает ее имя, если ему все равно уже было известно, кто такая Фелисия? Ему ничего не стоило разыскать и ее.

— Я графиня де Лозарг, Гортензия де Лозарг. Вдова и мать маленького сынишки. Теперь вы знаете правду. О, только не напускайте на себя этот самодовольный вид! Вы решили, что уязвили мою гордость? Ничего подобного! Я все равно собиралась открыть вам свое имя. Я должна была это сделать.

— Вы должны мне еще кое-что, дорогая моя. Но, признаюсь, я доволен. Гортензия… Какое красивое имя!

В моем саду этих цветов как травы по весне. Помните мой дом в Дурдифе? В тот день гортензии были голубыми, как ваше платье, как небо. Вы еще любовались ими…

Он опять отошел от нее. Гортензия по-прежнему осталась стоять у камина, гордость не позволяла ей даже присесть, хотя усталость сказывалась все сильней.

Подойдя к массивному столу с витыми ножками, Батлер сел на краешек, болтая ногой и с улыбкой глядя на нее.

— Вы были так прекрасны тогда, а я… я просто с ума сходил. Но мне кажется, что сейчас вы еще прекраснее.

— А вы окончательно потеряли рассудок, если стали сводить счеты с безвинной женщиной. «

— Ну, не такой уж безвинной! Она заставила вас так низко поступить со мной. Она поплатилась за это, как поплатитесь и вы. Вы не выйдете из этой комнаты, пока не отдадитесь мне!

Гортензия отпрянула как от удара и оперлась о каминную доску.

— Вы сами не понимаете, что говорите, — упавшим голосом проговорила она. — Умоляю, отпустите меня! Признаю, что страшно оскорбила вас, но умоляю, простите меня. Вот уже сколько времени вы мстите Фелисии и мне.

— Что касается вас, то ваши муки длятся чуть больше часа, — возразил Батлер, вынимая из кармана большие золотые часы. — Полагаю, этого маловато. Я настаиваю, чтобы вы заплатили свой долг за то, что когда-то заставили меня влюбиться в вас.

— Но вы же не любите меня! — вскричала Гортензия. Ее страх сменился гневом. — О какой любви можно говорить, чтобы вот так хладнокровно требовать от меня подобную вещь? Когда искренне любишь…

— Тогда вас водят за нос. Ладно, допустим, я не люблю вас. Зато желаю вас еще больше, чем раньше. Поверьте, это уже немало. Я поклялся, слышите вы? Поклялся, что овладею вами в тот же день, как отыщу. А я никогда не нарушал слова, особенно данного самому себе. Смотрите, постель готова и ждет вас… Через минуту принесут вкусный ужин, шампанское. Я зажгу все свечи, что есть в этой комнате, чтобы у нее был праздничный вид… — Подкрепляя слова делом, он взял из камина головню и принялся зажигать свечи, расставленные по всей комнате: на столе, в изголовье кровати, на камине… Комната, начинавшая уже было погружаться во тьму, ярко осветилась. — Я хотел бы зажечь здесь солнце, чтобы видеть, как наслаждение томно смежит вам ресницы… Я не хочу, чтобы малейшая тень скрывала вашу красу, когда я обнажу ее мгновение спустя. Я столько мечтал об этом теле, а вы хотите лишить меня удовольствия.

— Да вы просто сумасшедший! — вскричала Гортензия, напуганная его сверкающим взором, который точно был взглядом человека, окончательно лишившегося рассудка. — Я ни минуты здесь не останусь!

Она бросилась к двери, но он, швырнув головню в огонь, догнал ее, обхватил руками и оторвал от двери, за ручку которой она ухватилась. Началась борьба.

Гортензия отчаянно вырывалась, пустив в ход все имевшееся у нее оружие: ноги, руки, ногти, — но силы были слишком неравны. Железные мускулы Батлера, натренированные годами, проведенными на кораблях, быстро справились с обессилевшей женщиной. Мгновение спустя она оказалась распростертой на постели, придавленная тяжестью навалившегося на нее тела.

Батлер крепко сжимал ей запястья, чтобы удержать ее ногти подальше от своего лица.

— Настоящая дикая кошка! — сказал он, смеясь. — Но мне даже нравится, при условии, что это не будет продолжаться слишком долго… Вы исцарапали меня, моя прелесть, моя… Гортензия! Никак не могу привыкнуть к этому новому имени. Вы давно поселились в моих любовных грезах под именем Люси. Ну что ж, это вносит в наши отношения прелесть новизны. Посмотрим, состоит ли эта новая Гортензия из плоти и крови той Люси, что царила в моих снах.

Он приник к ее губам долгим поцелуем, в котором не было и следа грубости, зато была умелая ласка, удивившая молодую женщину. Она еще больше окаменела. Если этот человек понимал толк в ласках, он становился еще более опасным. Настолько опасным, что, несмотря на мелькнувшее у нее искушение, она не ответила на этот поцелуй. Она сама не могла бы сказать, из каких темных глубин ее существа возникло это искушение.

Он со вздохом разочарования отпустил ее.

— Нет, Люси была лучше! Вы просто кусок льда, дорогая моя!

— А на что вы рассчитывали? Женщина, которую насилуют, вряд ли может быть приятным партнером…

— Не будьте так уверены. В насилии есть своя горькая сладость. Бывает, что оно заканчивается гораздо приятнее, чем начиналось. Я прикажу сейчас подать шампанского и ужин. Это поднимет вам настроение.

Он направился к звонку, висевшему у камина. По дороге он поднял с ковра сумочку Гортензии, оброненную в борьбе и раскрывшуюся. Содержимое ее высыпалось, в том числе и свернутый лист бумаги, которую Батлер не преминул прочитать.

— Так вот чего вы добивались у короля! — рассмеялся он. — Мои поздравления! Прекрасная работа. Я, заметьте, был готов к чему-то в этом роде. Эта странная встреча в Тюильри, королевский эскорт и столь долгое ожидание, пока я не увидел, как вы выходите из дворца… Значит, вы собирались отнять у меня главное оружие? И вы выиграли бы бой, а я бы даже ни о чем не догадался? Вы, наверное, собирались поскорее убраться из Парижа?

— Это еще не решено, — поспешила заверить Гортензия, испуганная нотками закипающей ярости, которые она уловила в его голосе. — Прошу вас, отдайте мне бумагу. Вы должны понять, как я ею дорожу!

— Как бы не так, я и не собираюсь ее вам возвращать.

— Умоляю вас, Фелисия и так слишком долго страдала. Дайте ей вернуться к жизни! Вам это письмо ничего не даст. Ведь я была у короля не одна…

— Но если вы не явитесь завтра в Ля Форс, освобождение будет отсрочено? Как мне хочется бросить бумагу в огонь!

— Нет!

Вопль Гортензии прозвучал так пронзительно, что его, наверное, было слышно во всем доме. Лицо молодой женщины залил лихорадочный румянец.

— Что вы хотите за эту бумагу? — охрипшим голосом спросила она.

Он улыбнулся своей волчьей улыбкой. Королевское помилование трепетало у него в кончиках пальцев от жара камина. Еще чуть-чуть, и пламя уничтожит драгоценное письмо, плод стольких усилий! Все надежды пойдут прахом, так как повторного помилования будет добиться почти невозможно.

— Что вы хотите взамен? — повторила она.

— Ничего более того, что я уже сказал. Я хочу вас. — Раздавленная страхом и стыдом, Гортензия опустила голову, отчаянно гоня от себя образ Жана, чтобы думать только о Фелисии, томящейся в тюремном застенке в ожидании освобождения, которое, может быть, никогда уже не придет…

— Что ж, будь по-вашему, — вздохнула она. — Я не буду сопротивляться. Только, ради всего святого, уберите бумагу подальше от огня!

Батлер улыбнулся еще шире, его зеленые глаза сверкнули торжеством.

— Вы правы, эта бумага действительно бесценна, поскольку благодаря ей вы стали сговорчивей. Смотрите, я кладу ее вот сюда, — добавил он, указывая на каминную доску. — Потом вы сами ее заберете. Но я положу ее только в том случае, если вы прямо сейчас приступите к выполнению договора.

— То есть?

— Я хочу, чтобы вы разделись, здесь, прямо у меня на глазах. И полностью!

— Вы хотите… О нет!

— Нет?

Бумага в руках Батлера дрогнула и чуть-чуть приблизилась к огню.

— Я за свою жизнь видел множество женщин, выставленных на продажу, — медленно проговорил он. — Под солнцем Африки, на Востоке… Их раздевали донага, с тем чтобы покупатель мог видеть, за что он платит. Я покупаю вас на одну ночь вот за этот приказ о помиловании. Должен же я убедиться, что вы стоите этой бумаги.

Гортензия почувствовала, как слезы застилают ей глаза. Этот негодяй хотел, чтобы она до дна испила чашу унижений. Увы, у нее не было выбора. Она сняла манто, уронив его на пол, отбросила подальше шляпу и дрожащими пальцами принялась расстегивать сначала кружевной воротничок, оживлявший черный бархат ее платья, потом само платье.

Когда платье упало к ногам, она закрыла глаза, которым было больно от яркого пламени бесчисленного множества свечей, которые зажег ее мучитель. К тому же она не хотела видеть этот жадный взгляд, прикованный к ней, следящий за каждым ее жестом с маниакальным интересом. Она на ощупь сняла одну нижнюю юбку, потом другую, расстегнула легкий корсет, стягивающий талию. Оставшись лишь в тонкой сорочке, отделанной кружевом, в длинных панталонах из тонкого белого полотна с вышивкой и белых шелковых чулках, она остановилась, сложив руки на груди в тщетной попытке закрыться от сжигающего ее взгляда. Но Батлеру было мало.

— Ну же! Еще одно усилие… Я хочу видеть вас обнаженной.

Тогда Гортензия лихорадочно развязала шнурок панталон, опустила бретельки сорочки и, выпрямившись, замерла в ярком пламени свечей. На ней остались только чулки и туфельки.

В ушах у нее шумело, она, зажмурившись, ждала, когда же наступит последнее унижение, но… ничего не происходило. Затем совсем рядом она услышала участившееся дыхание, потом шорох одежды и стук сапог, упавших на пол. Она поняла, что он раздевается, и еще крепче зажмурилась. Сердце билось где-то у самого горла, она почти задыхалась. Вдруг он тесно прижался к ней, и она всем телом почувствовала его жар, а в следующее мгновение ощутила его горячее дыхание на своей шее.

— Ты слишком прекрасна, — со стоном выговорил он. — И стоишь гораздо больше, чем какой-то клочок бумаги. Я думаю, что никогда не забуду тебя…

Он подхватил ее на руки и отнес на кровать. На молодую женщину обрушился настоящий шквал ласк и поцелуев, которым она не сопротивлялась, оставаясь при этом совершенно неподвижной и безучастной. Ей казалось, она умирает. Потом что-то дрогнуло у нее в душе, это был голос стыда и беспомощности, и когда наконец Батлер, дойдя в своем наслаждении до исступления, испустил хриплый крик, она разрыдалась. Это был плач маленькой несчастной девочки, и это мигом отрезвило его. Переводя дыхание, он наклонился к ней, касаясь поцелуем мокрых от слез щек и ресниц.

— Почему ты плачешь? — тихо спросил он. — Я сделал тебе больно?

Не в силах говорить, она отрицательно покачала головой. Как объяснить этому зверю, что он ранил не тело, а душу и что эту рану ей трудно будет залечить?

— Я оскорбил твою гордость, так? А ты когда-нибудь вспоминала об оскорблении, что ты мне нанесла?

Тогда она открыла глаза и увидела совсем рядом его ужасные зеленые глаза, смотревшие на нее без тени нежности.

— Вы получили, что хотели, — прошептала она, не узнавая собственного голоса. — Теперь отпустите меня.

— Среди ночи, одну? Здесь опасное место, с тобой может приключиться беда.

— Она со мной уже случилась.

— Все это слова, пустые слова, и только! Я тебя не отпущу, еще слишком рано. Я же говорил, что покупаю целую ночь, а она только начинается. Сейчас будем ужинать!

Он взял с табурета зеленый шелковый халат, накинул его на плечи и позвонил. Почти мгновенно появился лакей с огромным подносом, который он поставил на стол. Батлер отослал его:

— Ступай! Мы сами разберемся…

У Гортензии мелькнула мысль пренебречь угощением врага. Но она чувствовала себя совершенно без сил, внутри у нее все заледенело. Не было смысла воевать против собственного желудка. Батлер рассмеялся, угадав ее колебания:

—» Бойся данайцев, дары приносящих «? Даже если ты меня ненавидишь, это не повод уморить себя голодом.

Тогда она сдалась, съела крылышко цыпленка, выпила вина и почувствовала себя немного лучше, в голове прояснилось, и к ней вернулась воля к борьбе.

Батлер насыщался жадно, как бы стараясь подкрепить свои силы, но не спуская с Гортензии глаз, будто боялся, что она чудесным образом испарится, как только он перестанет на нее смотреть.

Гортензия же надеялась, что после ужина Батлер захочет спать и, может быть, уснет, или же она сумеет упросить его, и он ее отпустит. Но, едва допив шампанское, он, сорвав с себя халат, бросился в постель.

— Ну, с богом, красавица моя! Я буду любить тебя до утра!..

Гортензия поняла, что она не освободится до зари, поэтому нет смысла бороться с этим ураганом. Она абсолютно безучастно выдержала его бесконечные ласки и любовный пыл. И хотя он, казалось, никак не мог насытиться ею, ее холодная пассивность привела к тому, что он наконец оставил ее в покое, и она уснула.

Гортензия проснулась от звонка колокола. Она рывком села в кровати и увидела, что в комнате, кроме нее, никого нет, огонь пылал в камине, ее одежда, накануне валявшаяся где попало, теперь была аккуратно разложена на стуле. Со стола исчезли бутылка и остатки ужина, вместо них появился поднос, на котором были расставлены кофейник, молочник и все необходимое для завтрака. Но взгляд молодой женщины прежде всего обратился к каминной доске. Она облегченно вздохнула: приказ об освобождении Фелисии лежал на видном месте.

Вскочив с кровати, не особенно заботясь о своей наготе, она подбежала к камину, взяла бумагу и, убедившись, что это точно она, поспешила спрятать ее в сумочку. Взгляд ее упал на письмо, лежавшее на подносе. Она развернула послание.» Ты можешь отправляться вызволять свою подругу, — писал Патрик Батлер, — я получил плату сполна. Теперь завтракай и одевайся. Карета ждет внизу, чтобы отвезти тебя в тюрьму. Но не воображай, что у нас с тобой все кончено. Когда единожды побываешь в раю, от него трудно отказаться. Мы еще увидимся…«

Вспомнив о своем унижении, она в ярости скомкала письмо и с отвращением зашвырнула его в угол. Поискав глазами, она увидела часы в оправе черного дерева с бронзой, стоящие на камине. Было девять часов, и она решительно прогнала из памяти ненавистный образ Патрика Батлера, чтобы думать только о радостной встрече, которая предстояла ей через час. Гортензия дорого заплатила за эту радость, но это не значит, что она не должна насладиться ею сполна…

Гортензия посмотрелась в зеркало. В нем отражалось лицо, показавшееся ей незнакомым: бледное, с печальными глазами, с заострившимися чертами. Это был образ женщины, только что вынесшей страшное испытание. Она попыталась улыбнуться своему отражению.

— Надо забыть обо всем, — громко приказала она себе… Но она знала, что это будет нелегко. Тем более что Батлер не собирался ослаблять хватку. Он ясно дал понять, что хотел бы увидеть ее вновь и скорее всего опять овладеть ею…

Тыльной стороной ладони она с яростным отвращением вытерла губы. То, что случилось, не должно больше никогда повториться, пусть даже ей придется пойти на убийство и хладнокровно уничтожить человека, заставившего ее пережить худшее из унижений…

Часы пробили половину десятого. Пора ехать. Гортензия оделась, взяла сумочку и направилась к двери.

Дом как будто вымер. Звуки ее шагов гулко раздавались в тишине. Никто не встретился ей ни в галерее, ни на лестнице, ни в ледяной прихожей. Молчаливый лакей, казалось, сгинул вместе с хозяином.

Во дворе ждал экипаж. На облучке, спрятав голову в плечи, надвинув шляпу на нос, неподвижно сидел кучер. Он даже не повернул головы, когда молодая женщина поднялась и уселась на скамейку, только кивнул головой, когда она бросила ему:

— В тюрьму Ля Форс!

Не говоря ни слова, будто это был самый что ни на есть обычный адрес, кучер развернул лошадь. Ворота были распахнуты настежь, но, обернувшись, Гортензия увидела, как будто невидимая рука закрыла створки, едва кабриолет выехал на улицу. Ей хотелось верить, что это добрый знак: пусть эта страшная страница ее жизни закроется навсегда…

Бывший особняк герцогов де Ля Форс был превращен в тюрьму в 1780 году после перестройки, длившейся два года. Тюрьма эта, видевшая, как разорвали в клочья несчастную принцессу де Ламбаль во время печально известных сентябрьских погромов, выходила на небольшую улочку Балле, примыкавшую к улице Сент-Антуан. Путь сюда с острова Сен-Луи был недолгим, и, когда кабриолет, в котором ехала Гортензия, остановился у входа в тюрьму, не было еще и десяти часов.

Но ее опередили: рядом с хорошо знакомой молодой женщине каретой, окрашенной в черный и желтый цвета, скрестив руки на груди, стоял Тимур. Подле него Гортензия увидала Делакруа.

Оба мужчины двинулись ей навстречу, турок помог выйти из кабриолета, а Делакруа расплатился с кучером. Тимур довел Гортензию до кареты и помог ей подняться.

— Сегодня утром холодно. Тебе лучше ждать здесь, госпожа. Ты совсем закоченела, — добавил он, сунув ей под ноги одну из грелок, которые он предусмотрительно захватил из дому.

Гортензия действительно тряслась от холода, тем более что улица продувалась ледяным ветром, но в возбуждении от предстоящей встречи с подругой она не заметила этого. Лихорадочно пошарив в сумке, она вытащила королевское письмо и протянула его Делакруа, с тревогой следившему за ней.

— У вас неважный вид, — заметил художник, — вы часом не больны?

— Нет, но я почти не спала эту ночь. Прошу вас, поторопитесь! Я не буду спокойна, пока не увижу Фелисию.

— Конечно.

Он взял документ, не подозревая, каких мук он стоил Гортензии, пересек узкую улочку, мостовая которой блестела от сырости, и позвонил в большой колокол, висевший у низенькой входной двери. В окошечке показалось лицо привратника. Делакруа что-то сказал ему, помахав бумагой. Человек кивнул и впустил художника, тщательно закрыв за ним дверь.

— Брр! — поежился Тимур, постукивая ногой об ногу. — Плохое место!

Это было правдой. Глядя на стены, сложенные из огромных, потемневших от времени камней, на слепые окна, забранные толстыми решетками, на дверь, пройти в которую можно было лишь согнувшись и чья облупившаяся краска хранила, казалось, следы крови, Гортензия невольно содрогнулась. Подумать только, ее подруга сидела здесь взаперти долгие недели! Никакая жертва не показалась чрезмерной по сравнению со счастьем вызволить Фелисию отсюда. Гортензия вдруг почувствовала себя лучше.

Прошли долгие минуты, а Делакруа все не возвращался. Несколько человек, в основном домохозяйки, спешащие на рынок Сен-Поль, прошли по улице. Посмотрев на роскошную карету, потом на тюрьму, они, не оглядываясь, спешили мимо. Одна старуха в помятом чепце даже плюнула, проходя мимо двери. У тюрем вообще дурная слава, а уж у этой тем более…

Вдруг Гортензии показалось, что в грязно-сером небе, предвещавшем скорый снег, промелькнул солнечный лучик: дверь открылась, выпуская Делакруа, который шел, поддерживая худенького и бледного юношу…

Тимур подскочил к ним, Гортензия пулей вылетела из кареты, чтобы помочь художнику. Но Тимур уже поднял на руки Фелисию как перышко и донес ее до кареты, где усадил с бесконечными предосторожностями, укрыв до подбородка широким меховым одеялом и сунув под ноги грелку. Тимур походил на мать, только что отыскавшую пропавшее дитя, и остальные не мешали его заботам. Они молча поднялись в карету. Гортензия наклонилась к подруге, собираясь поцеловать ее, но та отшатнулась:

— Я потом расцелуюсь с вами. А сейчас я вся провоняла! Но объясните мне, ради бога, как вы оказались здесь?

— Видок предупредил меня, и я приехала не мешкая.

Впервые за все эти месяцы Фелисия улыбнулась немного насмешливой, одной ей свойственной улыбкой.

— Этот всегда все знает! Но до чего же хорошо увидеть вас троих, увидеть дневной свет без решеток, услышать шум жизни… Я думала, да, я совсем было отчаялась когда-нибудь вновь увидеть все это…

Она внезапно разрыдалась. Это был естественный результат слишком долгого и тяжелого нервного напряжения, но у Гортензии защемило сердце. До чего же довели ее гордую Фелисию! И все по вине какого-то сумасшедшего! Она обняла спасенную узницу за плечи, которые показались ей необычно худыми и хрупкими. А ее лицо, обтянутое кожей цвета старой слоновой кости, на котором, казалось, остались одни глаза!

И этот невыносимый запах плесени и грязи! Сердце Гортензии внезапно залила волна ненависти. За все причиненное им зло Батлер заслуживал смерти. Она с радостью убила бы его собственными руками!.. Но Фелисия очень скоро успокоилась. Она выпрямилась, вытерла глаза платком, вложенным ей в руку подругой, и коротко рассмеялась.

— Ну и картину я собой являю, бедные друзья мои!

Отвезите меня поскорее домой, чтобы я могла опять стать самой собой!

Через два часа перед ними была уже почти прежняя Фелисия. С волосами черными как смоль, еще влажными после ванны, заплетенными и уложенными короной вокруг головы, закутанная в теплую кашемировую шаль, Фелисия сидела за маленьким столиком, придвинутым к камину в гостиной (столовая показалась им слишком торжественным местом для встречи старых друзей), и лакомилась с Гортензией и Делакруа всевозможными вкусными блюдами, приготовленными Ливией по старым римским рецептам. Единственной уступкой Франции был старый шамбертен, которым они запивали итальянские яства.

— Только не подумайте, что меня не кормили в Ля Форс, — пояснила она, — но самые изысканные блюда лишены вкуса, если они не приправлены воздухом свободы. Еда мне просто не лезла в горло.

— Может быть, стоит вызвать врачей? — спросила Гортензия. — Вы так бледны, так исхудали!

— Никаких врачей. Дня через три вы меня не узнаете. Давайте лучше поговорим о вас. Расскажите, как вам удалось вытащить меня оттуда?

Рассказ велся в два голоса. Фелисия слушала его с величайшим вниманием, не проронив ни слова, не обнаруживая своего глубокого волнения. И только после того, как Делакруа закончил свой рассказ о встрече с Луи-Филиппом, она нарушила свое молчание.

— И его вы называете королем? — презрительно воскликнула она. — Человек, начавший свое царствование с вымогательств, с такой жадностью гоняющийся за деньгами? Да он просто торгаш! Впрочем, это у них в крови. Что такое для Филиппа Эгалите все эти галереи, построенные когда-то в садах, если не выгодное коммерческое предприятие?

— Предприятие, которое, кажется, вскоре прикажет долго жить, — смеясь, заметил Делакруа. — Утверждают, что королева Мария-Амелия и ее золовка, мадам Аделаида, донимают короля, чтобы он прикрыл все эти притоны, кабаки и, конечно же, дома свиданий. Думаю, он не выдержит долгой осады…

— Тогда он потеряет много денег. Ну, это его дело.

Гортензия, я не знаю, как мне благодарить вас. Вы так рисковали… Не говоря уже о том, что вам пришлось оставить любимую Овернь и всех, кто вам дорог.

— Не переживайте по этому поводу, — прошептала Гортензия. — Те, кто мне дорог, прекрасно могут обойтись без меня некоторое время.

— Хм… Мне кажется, вам есть что мне рассказать.

Мне не нравится эта печальная нотка в вашем голосе.

Но у нас теперь много времени, ведь вы останетесь здесь? Я уже велела приготовить вашу комнату.

— Только не сегодня. Я остановилась у милой мадам Моризе. По крайней мере я должна провести у нее последний вечер. Обещаю вам, что вернусь завтра. Мне действительно многое нужно вам рассказать.

— Мы могли бы послать Гаэтано предупредить вашу приятельницу и забрать вещи. Я уверена, что мадам Моризе поймет… Я так счастлива, что мы снова вместе.

— Я тоже, Фелисия. Однако я обязана оказать ей этот знак внимания, учитывая нашу дружбу и ее возраст.

Она не добавила, что пошли вторые сутки, как бедная мадам Моризе не видела ее и, наверное, страшно волновалась. Затем, послав за каретой и доверив Фелисию заботам Делакруа, она откланялась.

Покидая особняк Морозини, она все же с опаской огляделась вокруг, не видно ли поблизости какого-нибудь подозрительного экипажа или прохожего. Если Батлер собирался ее преследовать, он непременно явился бы за ней на улицу Бабилон. Но улица, за исключением спешащей домой пары да двух молодых людей, стоящих у входа в казарму, была пустынной, и Гортензия усилием воли прогнала из памяти образ своего мучителя. Теперь ей предстояло придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение своего отсутствия, так как ни за что на свете она не хотела говорить старой даме правду о том, что произошло минувшей ночью. Это бы нанесло ей непоправимый удар. В конце концов после долгих размышлений она остановилась на объяснении, показавшемся ей очень простым: поскольку ей необходимо было очень рано ехать в тюрьму, она по совету Делакруа заночевала в отеле на набережной Вольтера, недалеко от дома, где жил художник.

Добрая женщина охотно приняла это объяснение, тем более что она и не была чрезмерно обеспокоена.

— Я догадалась, что вы так и поступите. Наш милейший господин Видок видел, как вы последовали за королем и вошли во дворец. Конечно, если бы вы не появились сегодня, мы бы стали волноваться. Как бы там ни было, я счастлива, что все закончилось к вашему полному удовлетворению. Мне только жаль расставаться с вами. Ведь до отъезда вы проведете с подругой несколько дней, не так ли?

— Я действительно вынуждена покинуть вас завтра, но я никогда не забуду ни вашу дружбу, ни ваше гостеприимство. Может быть, летом я смогу привезти к вам Этьена. Уверена, он будет счастлив.

— Ах, мой ангелочек! О большей радости я и не мечтаю. Напишите мне сразу же, как вернетесь домой, чтобы я знала, что вы добрались нормально.

Вечером пришел Видок, и Гортензии пришлось повторить свою историю, впрочем, столь же успешно.

Увидев ее с Делакруа, бывший полицейский не подверг сомнению ее рассказ, отчего ей было немного не по себе… Она обнаружила, что ложь давалась ей легко и естественно, и это несколько облегчало дело, хотя и открывало достаточно неприятные перспективы. Но что было делать после ужасов последней ночи? Отныне ей придется врать еще и еще… по крайней мере скрывать постыдную правду, когда она встретится с Жаном.

При одном воспоминании о любимом она едва не задохнулась от тоски и тревоги. Как она сможет теперь посмотреть ему в глаза, когда в глубине сердца похоронены страшные воспоминания и горький стыд отравляет душу. А еще надо было признаться, что ребенок, о котором она ему сообщила, был не что иное, как грубая ловушка, призванная заставить его согласиться на этот нежеланный для него брак. Теперь между ними всегда будет незримо стоять Патрик Батлер, даже если Жан никогда ни о чем не догадается, и ее ложь. Гортензия знала, что это отравит ее счастье… А что будет, если этот негодяй, преследуя ее, доберется до Комбера?..

Гортензия с ужасом прогнала от себя эту мысль. Не надо и думать о таких вещах. Если ей удастся замести следы, Батлеру никогда ее не отыскать. Слава богу, Овернь велика и умеет хранить тайны, она найдет, где укрыться. В любом случае завтра она поговорит с Фелисией и убедит ее уехать как можно скорее…

На следующий день, попрощавшись с мадам Моризе, Гортензия рассчитывала увидеть Фелисию возлежащей в кресле, медленно возвращающейся к привычной жизни. Но, войдя в комнату к подруге, она с удивлением увидела ее стоящей перед огромным зеркалом. Одетая в длинную черную амазонку, Фелисия примеряла элегантный цилиндр, украшенный длинным шарфом из белого муслина.

— Я жду вас с нетерпением! — крикнула она отражению подруги. — Как я вам нравлюсь?

— Потрясающе! — искренне отвечала Гортензия. — Но вы ведь должны оставаться в постели?

— В постели я провела долгую ночь, теперь чувствую себя совершенно здоровой. Ах, дорогая моя Гортензия! Как чудесно чувствовать себя вновь свободной, полной жизни! Я не хочу терять ни минуты, предаваясь бесполезному отдыху.

Повернувшись, Фелисия обняла Гортензию и с жаром ее расцеловала.

— И все это благодаря вам, прилетевшей мне на помощь.

— А разве не меня вы спасали, когда попали в тюрьму? Я знаю, что этот негодяй приходил к вам в камеру, чтобы вырвать мое имя и адрес. О Фелисия, разве я могла поступить иначе, не предприняв всего, что в моих силах, чтобы выручить вас.

Фелисия сняла шляпу и положила ее на стул. Радостное выражение исчезло с ее лица.

— Но ведь только для того, чтобы помочь нам, для — спасения моего брата вы разожгли безумную любовь этого человека. Я не могла допустить, чтобы он нашел вас и причинил вам зло. Я обязана была так поступить.

— И вы могли навсегда потерять свободу, а может быть, и жизнь?

— Долг есть долг. Мой долг по отношению к вам для меня священен… Ладно, хватит об этом. Мне надо оплатить кое-какие счета, и я это сделаю. Но сейчас у нас есть дела поинтереснее. Расскажите-ка, как сложились ваши отношения с дядей маркизом?

Гортензия в недоумении взглянула на Фелисию.

Она забыла, что подруга в действительности ничего не знала о трагических событиях, произошедших в Лозарге.

— Думаю, — с улыбкой покачала она головой, — мне не хватит дня, чтобы рассказать вам о своей жизни в Оверни.

— Я говорила вам вчера, что нам надо о многом поговорить, — отвечала, смеясь, Фелисия. — Сейчас я переоденусь, и мы начнем. Кстати, скоро уже позовут к завтраку.

При помощи Гортензии она принялась расстегивать узкий закрытый лиф платья.

— А почему вы в амазонке? — спросила Гортензия. — Вы собрались ездить верхом?

— Может быть. Я же собираюсь путешествовать.

Во всяком случае, мужской костюм я больше не надену. Он надоел мне до отвращения…

— Я рада, что вам хочется уехать из Парижа. Думаю, это очень разумно. Я буду счастлива показать вам Овернь.

Фелисия обернулась так резко, что ткань платья чуть не разорвалась в руках Гортензии.

— Овернь? — переспросила она в недоумении. — Это так мило с вашей стороны предложить мне укрыться у вас, ангел мой… Но мне нечего делать в Оверни в то время, когда меня ожидает столько дел в других краях. Вам давно известно, куда устремлены все мои помыслы. Пребывание в тюрьме лишь укрепило мою решимость. Франции нужен не король-торгаш, а император. Я отправлюсь в Вену. Я и так слишком задержалась…

Фелисия освободилась от амазонки и надевала теперь красное шерстяное платье, которое было на ней накануне. Впрочем, она его очень любила, потому что оно шло к смуглому цвету лица и черным волосам.

Гортензия растерянно и восхищенно смотрела на подругу. Как она могла подумать, что Фелисия, даже измученная месяцами заключения, могла похоронить себя в дикой горной деревушке, притом что она считала весь мир ареной своей борьбы.

— Делакруа не рассказал вам всего, говоря о нашем свидании с королем, — вздохнула она. — Мне пришлось взять на себя обязательство присматривать за вами, и я головой отвечаю за ваши действия.

От внезапного гнева лицо Фелисии залил румянец.

Она выронила гребень, с помощью которого поправляла прическу.

— Головой? Тысяча чертей, до каких пределов может дойти человеческая глупость! Сделать из вас заложницу! Отравить вам существование постоянным страхом, что я совершу роковую ошибку! Как же вы могли согласиться на это? — У меня не было выбора. Иначе…

— Иначе я бы осталась гнить в тюрьме? Эта история с бомбой, должно быть, здорово испугала бедного Луи-Филиппа!.. Пойдемте, Гортензия. Завтрак ждет нас. За столом мы выясним множество вещей, которых я пока не понимаю… Пора, как говорится, настроить наши скрипки.

Когда завтрак, а с ним и рассказ Гортензии были закончены, Фелисия взяла тонкую длинную сигару из коробки розового дерева, прикурила ее от свечи, стоящей на столе, и какое-то время молчала, задумчиво пуская дым. Уже привычная к запаху табака. Гортензия вдыхала не без удовольствия тонкий аромат гавайской сигары, голубой дымок которой обволакивал узкое лицо подруги, придавая ему таинственное выражение.

— Хорошо, что вы избавились от маркиза, — произнесла наконец Фелисия. — Но нынешнее общество так устроено, что вам придется неизбежно сталкиваться с огромными трудностями, если решитесь не прятать больше от окружающих вашу любовь.

— Общество мало волнует меня, а сплетни еще меньше. Для счастья мне нужны только Жан и мой сын…

— Но Жан, насколько я его знаю (а я знаю его совсем мало), не из тех, кто согласен жить в клетке. И он абсолютно прав, что отказывается жить с вами открыто. И вы не должны были ему лгать…

— Я уже пожалела об этом. Как только вернусь, расскажу ему правду.

— Тогда не надо медлить. Убирайтесь поскорее восвояси и не говорите мне больше о ваших обязательствах перед королем. Я даю вам честное слово, что никогда не подниму на него оружие. Кроме того, клянусь никогда ничего не предпринимать, что могло бы навлечь на вас его гнев.

— И вы совсем не будете участвовать ни в каких заговорах?

— Только для того, чтобы вызволить Орленка из австрийской клетки. Пусть другие добывают ему трон.

Но я спокойна: когда он вернется, все произойдет без единого выстрела. Армия, все французы потянутся к нему, как цветы к солнцу. Луи-Филиппу останется только собрать пожитки и потихоньку исчезнуть из Тюильри, куда он, возможно, и не успеет переселиться. Он уйдет, как ушел Карл Десятый: на цыпочках. Итак, поверьте мне и спокойно уезжайте. Благодарение богу, вам удалось опередить Батлера. Он не успеет вас отыскать.

— К несчастью… это уже случилось. Он нашел меня…

— Что? Он… Где? Когда? Как?

Гортензия отвернулась, вдруг почувствовав себя крайне неловко. Ей хотелось запрятать это страшное воспоминание в самые глубинные тайники своей памяти, но нельзя было скрывать от Фелисии приключение на улице Сен-Луи. Кроме того, ей был необходим совет подруги.

— Этот рассказ будет для меня самым трудным… из всех, какие мне выпадали. Прошу вас, не смотрите на меня, Фелисия.

— Да разве вы можете чего-нибудь стыдиться со мной? Говорите все без утайки, умоляю вас!

Тогда, торопясь и только мельком касаясь моментов, особенно оскорбляющих ее стыдливость, Гортензия рассказала, что произошло между ней и Патриком Батлером. По мере того как она говорила, к ней возвращалось самообладание, и она смогла наконец поднять взгляд на Фелисию. Черные глаза подруги пылали яростью. Швырнув сигару, Фелисия встала, подбежала к Гортензии, поцеловала ее и крепко с материнской нежностью прижала к себе.

— Бедняжка! — проговорила она. — Значит, было суждено, чтобы мы обе пострадали от этого подлеца!

Но не будем терять времени, оплакивая наши несчастья. Мы объявляем войну, и, чтобы победить, нам надо хорошенько подготовиться.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что мы начнем боевые действия против Батлера.

Он сгорает от страсти к вам, значит, вы должны уяснить, что он не оставит вас в покое. Он сам об этом написал.

— И что же мне делать?

— Ответьте сначала на один вопрос. Вам хочется, чтобы в один прекрасный день он объявился в вашем доме в Оверни?

— Не думаю, что он вообще найдет меня там, это такое укромное место…

— Не такое уж укромное, а вы просто наивны! Сумев поймать нас обеих в свои сети, этот человек доказал, что у него большие связи. Не сомневайтесь, он вас найдет, тем более что ему теперь известно ваше имя. За каким чертом вы ему открылись?

— Я по своей глупости понадеялась, что такое древнее имя внушит ему хоть какое-то уважение. Он обращался со мной как с девкой. Это вырвалось у меня само собой.

— Если я вас правильно поняла, это ничего не изменило в его поведении. Мой дом, конечно, тоже под наблюдением. Как только вы отправитесь в Сен-Флу, будьте уверены, через час он будет это знать. Не представляю себе, как воспримет ваш Жан визит Батлера…

— Об этом я боюсь и думать. Он может убить его.

— К сожалению, не так быстро, и эта скотина успеет рассказать о вашей ночи. У вас один выход, Гортензия: ехать со мной в Австрию.

— В Австрию? Но, Фелисия…

Графиня Морозини улыбнулась подруге.

— Знаю, риск есть, но его не сравнить с опасностью, которой подвергается ваша любовь. Под ударами этого безумца она разлетится вдребезги. Отсюда до Вены путь долгий. На нем многое может случиться.

— Но что мы будем там делать? Позволить этому человеку пуститься по нашему следу — значит многократно умножить опасность, с самого начала поставить под угрозу осуществление вашего плана.

— Я не уверена! Не забывайте моего верного Тимура. Он не любит, когда за мной таскаются всякие подозрительные личности. Поверьте, Гортензия! Это единственный выход. К тому же вы сдержите слово, данное Луи-Филиппу…

— Вы никогда не сможете называть его королем?

— Нет. Для меня он не король. В июле этот глупец Карл Десятый в панике назначил его генерал-лейтенантом королевства. Луи-Филипп воспользовался этим, чтобы завладеть короной. Он такой же бесчестный человек. А если наконец у нас будет император, нам уже нечего бояться ни Луи-Филиппа, ни всех Батлеров на свете. Итак?

Несмотря на первоначальное изумление, в которое ее повергло предложение Фелисии, Гортензия колебалась. Подруга права, надо было любой ценой избавиться от Батлера, или ей никогда не знать покоя. А для этого австрийская авантюра, о которой она, впрочем, не раз думала, подходила как нельзя лучше…

— Сколько времени вы собираетесь там пробыть? — спросила она.

— Несколько недель, а может, месяцев, не знаю.

Пока не организую побег принца. Убедить его будет нетрудно. Говорят, что он грезит о Франции, о славе своего отца. Вас пугает долгое отсутствие?

— Вы забыли, что на Пасху у меня свадьба? — с грустной улыбкой спросила Гортензия.

— Полагаю, что вам все равно пришлось бы отсрочить венчание. Послушайтесь меня, Гортензия, напишите, что вас здесь задержали важные дела, чтобы они не волновались.

— Еще один обман? Боюсь, я скоро привыкну лгать.

— Не стоит упрекать себя, если это пойдет всем на пользу. И не бойтесь, вы никогда к этому не привыкнете.

— Сначала я избавлюсь от того, что больше всего меня гнетет. Напишу Жану, что не жду ребенка… и постараюсь объяснить, почему я его обманула.

— Будет удивительно, если он не поймет. А потом, когда дело будет сделано, я сама отвезу вас в Комбер.

Золотистые глаза Гортензии вспыхнули от радости.

Она знала, что подруга всегда найдет выход из самого трудного положения.

— Итак? — спросила графиня Морозини. — Едем вместе?

Гортензия быстро наклонилась, взяла со стола графин с вином, плеснула немного в свой бокал и с горячностью, свойственной молодости, бросающейся в увлекательное приключение, провозгласила:

— Мы уезжаем вместе, Фелисия! И да поможет нам бог! Да здравствует император!

— Да здравствует Наполеон Второй! — подхватила Фелисия. — Вы должны всегда помнить, что он молод, прекрасен и несчастен, но он сын вашего крестного, и его тоже зовут Наполеон. Мы уезжаем через неделю.

— Но вы действительно считаете, что мы на что-нибудь сгодимся? Вот уже полгода, как Луи-Филипп взял власть. Если бы Римский король хотел вернуться, он давно бы уже был здесь.

— Приходится считаться с австрийским канцлером. Меттерних не намерен выпускать добычу, а император Франц II прислушивается только к его советам.

Конечно, принц уже должен был быть здесь, но страх увидеть на французском троне нового Наполеона одержал верх над вполне разумной идеей возвести на престол сына эрцгерцогини, ребенка, воспитанного в общем-то в австрийских традициях. Никто из тех, кому хорошо знакома эта проблема, и не рассчитывал на скорое возвращение, поскольку клетка сейчас закрыта плотнее, чем когда-либо. Придется взломать ее и выпустить Орленка.

— Но что можем мы, женщины? Чем мы можем помочь?

Фелисия оперлась локтями о стол, устремив на подругу сияющий взор.

— А мой неприкосновенный запас? Или по меньшей мере его часть? Как вам известно, у меня изумительной красоты драгоценности. Дюшан тоже это знает, поскольку я ему говорила, и ждет меня. Там мы будем не одни. У принца много сторонников в его окружении. А Дюшана вы знаете, он один стоит целой армии.

Он уже, наверное, волнуется, что я не приехала. Значит, нас ждут. Я теперь при всем желании не могла бы отступить.

— Вы хотите пожертвовать своими драгоценностями? Но в них почти все ваше состояние!

— Император вернет все сторицей! — с лучезарной улыбкой отвечала Фелисия. — Не беспокойтесь, Гортензия. Нам все удастся, вот увидите. Франция слишком прекрасная страна, чтобы отдать ее в руки человека с зонтиком. Нам нужен орел, поэтому мы должны помочь Орленку улететь из австрийского гнезда.

Пыл Фелисии передался и Гортензии. Ей казалось, что вернулись времена, когда они вместе воспитывались в монастыре Святого Сердца Иисусова. Она чувствовала себя такой же, как тогда: дочерью одного из гениальных авантюристов, которых в изобилии породила эпоха Наполеона; девочкой, мечтавшей, засыпая в своей постели в пансионе, о юном принце, родившемся в один с ней день, о Римском короле, личность которого хотели скрыть под смешным австрийским титулом герцога Рейхштадтского. Помочь ему вернуть трон отца значило оживить прошлое и в какой-то мере заплатить долг ее собственного отца перед великим императором, оказавшим ему свое покровительство.

Это значило стать на мгновение прежней Гортензией Гранье де Берни, какой она была до того, как Лозарг, ее мечты и несчастья превратили ее в другую женщину.

Однако когда она поздно вечером поднялась к себе и положила перед собой лист белой бумаги и взялась за перо, героическое возбуждение последних часов покинуло ее. Она написала несколько строчек Франсуа Деве с просьбой передать ее письмо Жану. Теперь предстояло самое трудное, а у нее не хватало храбрости. По сравнению с любовью, которую она испытывала к своему отшельнику — Князю Ночи, восстановление Империи казалось таким пустяком. Да она и не имела права об этом писать. Надо было написать, что Фелисия нуждалась в ней, что ей придется задержаться. Потом надо было признаться в обмане, что было самым трудным.

Достаточно ли крепко любил ее Жан, чтобы понять и простить? Или, проще говоря, любил ли он ее? Его неудержимо влекли к себе развалины Лозарга. Там он мог вести вольную жизнь среди дикой природы, там он пользовался полной свободой, которую олицетворяли его верные волки. Сблизит ли их разлука или еще больше увеличит трещину, которая возникла в их отношениях из-за противоположности устремлений?

Она уже обмакнула перо в чернила, как страшная мысль пронзила мозг. Эта ужасная ночь с Батлером… а вдруг она не пройдет ей даром? Что, если судьбе будет угодно сыграть с ней такую жестокую шутку? Мысль, что ей придется вернуться в Комбер беременной от своего палача, вызывала у нее дурноту… Фелисия была права: сейчас нельзя было возвращаться. Надо подождать, убедиться… а также окончательно устранить смертельную опасность, какую несла с собой разрушительная страсть Батлера… Значит, ничего не оставалось, как отправляться в Вену и попытаться хотя бы привезти оттуда, к великой радости Фелисии, императора, который сумеет завоевать сердца всех французов…

Молодая женщина устремила задумчивый взор на пламя, весело потрескивающее в камине, потом, вновь обмакнув перо в чернила, вывела:

» Любовь моя, наша разлука продлится еще некоторое время…«

После этих первых слов перо быстрее побежало по бумаге. Гортензия изливала в письме всю свою любовь и умоляла о прощении за обман, который в конечном счете был проявлением той же самой любви.

Не зная, проверяет ли полиция письма, она воздержалась от сообщения о предстоящей поездке в Вену. По мнению Фелисии, их отсутствие продлится всего несколько недель. Но, запечатав письмо, Гортензия почувствовала смутную тревогу. После всех недоразумений между ней и любимым пролег еще и долгий путь, который приведет ее в самое сердце Европы, а ей так хотелось домой. Было от чего заболеть сердцу…

Тогда, уронив голову на руки, Гортензия расплакалась. И только усталость остановила этот поток слез…

Часть II. САДЫ ШЕНБРУННА

Глава VI. ГОСПОДИН ГРЮНФЕЛЬД, УЧИТЕЛЬ ФЕХТОВАНИЯ

Окруженная крепостными стенами и бастионами, превращенными горожанами в прогулочные аллеи, усеянная жемчужинами дворцов в стиле барокко и итальянского Возрождения, увенчанная серо-зелеными куполами и легкими шпилями, среди которых выделялся купол собора Святого Этьена, Вена показалась Гортензии сказочным городом. Она увидела ее с высоты Винервальда, раскинувшейся под низким небом и прорезанной широкой желтоватой лентой Дуная. Было сухо, дымка не скрывала ни силуэты, ни цветовую гамму столицы империи, словно нарисованной тушью точной рукой Дюрера.

— Вы полюбите Вену, — сказала ей Фелисия. — Город суров только с виду. А на самом деле здесь очень весело. Венцы просто влюблены в музыку и пирожные, они только танцуют и едят.

И действительно, пока их покрытая пылью, забрызганная дорожной грязью карета пробиралась по узким улицам, в воздухе, казалось, витала мелодия вальса, придавая воздушность серым камням домов.

Царившее на улицах веселье красок сразу напоминало о том, что Вена — это ворота на Восток. Перед высокими порталами или резными решетками дворцов стояли привратники в великолепных ливреях с золотыми или серебряными позументами. Роскошные экипажи — а Вена всегда славилась экипажами и лошадьми — не раз встречались подругам. Впереди бежали скороходы, размахивая длинными палками из черного дерева, за ними следовали гайдуки в венгерских костюмах. Женщины спешили в церковь, закутавшись в широкие накидки, отороченные куницей или песцом, с золотыми кистями и на красной атласной подкладке. За ними лакеи несли подушечку и молитвенник. Встречались гвардейцы в красных мундирах с черными бархатными эполетами, в красных мундирах с серебряными эполетами, в ярко-синих мундирах с золотыми эполетами.

Офицеры на отличных лошадях были облачены в белые или зеленые мундиры под плащом с большим воротником. Попадалась и голубая с серебряным сутажом форма гусар. Все старались хоть как-то украсить свою одежду. Нередки были народные костюмы, и тирольские шляпы соседствовали с украшенными лентами головными уборами венгерок. Даже нищие пестротой лохмотьев намекали на былое процветание.

— Невероятно! — воскликнула Гортензия. — Ведь карнавал еще не начался.

— Здесь вечный карнавал, моя дорогая. Вена — это огромный котел, где соединяется, не перемешиваясь по-настоящему, множество народов. Здесь и чехи, и богемцы, и румыны, и венгры, и поляки, и греки, и итальянцы, и левантийцы, и никто никому не мешает, потому что, кроме полиции, никто не задает вопросов.

Это самый космополитичный город в мире. Вот почему я ее люблю, хотя… и не очень люблю австрийцев.

— У вас нет причин их любить, Фелисия. Должна признать, город произвел на меня впечатление своими старинными укреплениями и улицами. Мне Вена напомнила крепость.

— Как только вы увидите Хофбург — резиденцию императора, ваше впечатление усилится. Это самый мрачный дворец, который я когда-либо видела. Но нет тюрьмы, откуда нельзя было бы бежать, если есть кому помочь. А здесь у нас есть друзья. Но сейчас нам прежде всего надо подумать о ночлеге.

К удивлению Гортензии, Тимур так уверенно находил дорогу, как будто прожил в городе всю жизнь.

— Он, видно, отлично знает город. Он уже бывал здесь? — спросила Гортензия.

— Тимур прожил в Вене полгода с моим бедным Анджело. Но, проживи он здесь всего лишь неделю, он ориентировался бы так же свободно. Вы же знаете, у него удивительная память. А вот и Хофбург.

Быстро нагнувшись, Гортензия заметила позади маленькой площади гигантский портал, увенчанный огромным куполом. Холодные стены чуть оживляла униформа часовых. Чуть дальше теснились различные постройки разнообразных стилей: от средневекового до барокко.

Неизящный, но внушительный дворец и, как подумалось Гортензии, таящий в себе угрозу.

— Клетка Орленка, — вздохнула Фелисия. — Как осмеливаются австрийцы держать его в этом мавзолее, когда Наполеон хотел построить для него на вершине холма Шайо самый большой, самый прекрасный дворец…

Но Хофбург уже скрылся из виду, и экипаж ехал теперь по широкой улице, где зажигались первые фонари, так как зимой темнело рано. Загораясь один за другим, фонари отбрасывали неяркий, но очень приятный свет.

— Как красиво! — с искренним восхищением воскликнула Гортензия. — Я нигде еще не видела такого удачного освещения.

— Говорила же я, что Вена вам понравится! — засмеялась Фелисия. — Венцы так гордятся своим освещением. Как вы видите, фонари укреплены на домах через равные промежутки. Кажется, их наполняют смесью льняного масла и жира, поэтому их свет так мягок.

Ну, вот мы и приехали.

Тимур остановил лошадей у гостиницы» Кайзерин фон Остеррайх «. Ее нижний этаж занимал просторный ресторан. Тут же выскочили слуги, за ними шел маленький толстый рыжеватый человек, видимо, хозяин.

— Слава Иисусу Христу! — приветствовал он путешественниц, опытным глазом оценив элегантность кареты и количество багажа.

Фелисия обратилась к нему через окно:

— Я княгиня Орсини. Надеюсь, вы получили мое письмо и мои комнаты готовы.

Хозяину гостиницы, несмотря на живот, удалось согнуться почти пополам:

— Все готово, ваше сиятельство, все готово. Я надеюсь, что госпожа княгиня останется довольна…

— Посмотрим! Возьмите багаж и…

Она остановилась на полуслове, увидев человека, собиравшегося войти в ресторан. Это был мужчина среднего роста; одетый в удобную серую шубу и бобровую шапку, он держался так прямо, что казался высоким.

На карету он не обратил ни малейшего внимания: это была привычная картина у входа в гостиницу. Но Фелисия узнала профиль и длинные белокурые усы на гусарский манер.

— Вы видели? Это Дюшан. Бог нам помог, — шепнула она Гортензии.

— Я тоже его узнала.

Полковник Дюшан, бывший офицер Великой Армии, был первым другом, которого Гортензия нашла в Париже, приехав туда, чтобы скрыться от маркиза де Лозарга. Он спас ей жизнь, буквально выдернув ее из-под колес кареты, а потом они вместе готовили побег Джанфранко Орсини. А затем, во время Июльской революции, Дюшан, решив, что эта революция является прелюдией Империи, отправился в Вену, чтобы привезти оттуда сына Наполеона… Это он назначил свидание Фелисии в этой гостинице. Но с его отъезда прошло много месяцев, и было настоящей удачей встретить его в первый же день.

Дюшан уже вошел в ресторан, и обе женщины поспешили выйти из кареты. Им помог хозяин гостиницы, не перестававший кланяться.

— Я очень проголодалась, — громко заявила Фелисия. — Можем ли мы поужинать прямо сейчас? Мой слуга займется комнатами. Я полагаю, они приличны?

— Великолепные, госпожа княгиня, великолепные! Вы не найдете лучших нигде в Вене.

— Будем надеяться. Мы только вымоем руки…

Через несколько минут женщины уже входили в зал ресторана, чьи стены из темного дерева подчеркивали сияющую белизну скатертей. Они сразу увидели Дюшана: он расположился за большим столом и внимательно изучал меню. Фелисия выбрала столик с таким расчетом, чтобы попасть в поле зрения полковника.

Гортензия предпочла бы немного отдохнуть и переодеться, прежде чем ужинать, но она понимала, что нельзя упустить возможность увидеться с Дюшаном. Он и так, наверное, уже думал, что Фелисия не приедет…

Гортензия плохо говорила по-немецки, так как не любила этот язык, считая его немузыкальным. Но Фелисия прекрасно им владела. Дюшан, видимо, тоже: он не только заказал еду, но и поговорил немного со служанкой в бело-красной юбке, черном бархатном корсаже и с косыночкой на шее. Костюм дополняли белоснежный чепец, белые чулки и туфли с пряжками. Веселая одежда служанок несколько оживляла мрачноватую атмосферу зала.

Фелисия заказала для себя и Гортензии овощной суп, котлеты из ягнятины, говядину по-венгерски и миндальное печенье. Говорила она достаточно громко, чтобы привлечь внимание Дюшана. Ее маневр оказался успешным. Дюшан, погрузившийся в газету, поднял голову. Его серые глаза остановились на женщинах, в них промелькнула радость, потом он снова углубился в чтение.

— Дело сделано! — вздохнула Фелисия. — Он знает, что мы здесь. Теперь очередь за ним.

И они воздали должное еде. Последний отрезок пути показался им очень длинным именно потому, что был последним. Путешественницы проголодались. Они мало разговаривали, но внимательно следили за тем, что происходит в зале. Дюшан незаметно подозвал хозяина и еще более незаметно указал ему на столик подруг, что-то шепча ему на ухо. По-видимому, он спрашивал их имена, что было нелишней предосторожностью, так как он не знал, под каким именем они путешествуют.

Фелисия действительно долго думала об этом перед тем, как выехать из Парижа. Ее муж, граф Анджело Морозини, был расстрелян австрийцами в Венеции, и его имя было прекрасно известно полиции. При поездке в Бретань они с Гортензией называли себя миссис Кеннеди и мадемуазель Ромеро, но сейчас это никуда не годилось. По общему согласию, они избрали то, что было для них естественным: две светские дамы путешествуют для своего удовольствия и решили посетить известную музыкальную столицу. Гортензия сохранит свое настоящее имя, Фелисия воспользуется девичьей фамилией: княгиня Орсини.

— Я имею полное право взять снова мою девичью фамилию, — объяснила она Гортензии. — Кроме того, Орсини — большая семья, некоторые ее члены симпатизируют Австрии. Не думаю, чтобы в Вене возникли какие-либо трудности. Город мне знаком, я жила там в ранней юности.

Благодаря Видоку и его связям паспорта были сделаны в рекордные сроки. Последние дни перед отъездом женщины ходили по магазинам, чтобы пополнить гардероб Гортензии. Благодарение богу, она не нуждалась в деньгах, да и тысяча луидоров, полученная от Луи Берне, пришлась весьма кстати. Был нанесен и визит Эжену Делакруа.

Художник одобрил поездку в Вену: она поможет избежать сложностей с полицией и сбить со следа Патрика Батлера. Он было собрался сопровождать дам, так как у него появилось настроение путешествовать. Из Вены он бы отправился в Венецию, куда из Австрии было легче попасть через Инсбрук и перевал Бреннер.

Но в это время года перевал был закрыт, да и впереди было открытие салона, где Делакруа решил выставить свою картину» Баррикада «.

— Это дурно воспринимается, если художник не стоит рядом со своей картиной, когда мимо проходят официальные лица, — вздохнул он. — Король мне этого не простит, а мне бы не хотелось портить наши хорошие отношения. Но я, быть может, присоединюсь к вам. Если вы вернетесь раньше, то я буду в первых рядах кричать» Да здравствует Наполеон II!«, пока не охрипну.

Расставались с поцелуями и обещаниями писать, хотя бы только для того, чтобы сообщить адрес. Это было накануне отъезда. На следующее утро, в сопровождении одного Тимура, Фелисия и Гортензия уселись в карету с надеждой в сердце и приятным чувством, что они действуют, как героини романа.

Дворец на улице Бабилон остался на попечении неразлучных Ливии и Гаэтано, поженившихся за несколько недель до этого. Таким образом, Фелисия лишалась горничной на все время путешествия, но молодая женщина не хотела чинить препятствия счастью своих верных слуг.

Был январь. Стояла довольно холодная погода, иногда шел снег, но дорожная карета была настоящим оазисом тепла и уюта и позволяла забыть о непогоде.

Через Страсбург, Мюнхен, Зальцбург и Линц путешественницы доехали до Вены. Поездка была приятной благодаря комфорту кареты, и Гортензия получала от нее удовольствие. Тем более что тревога по поводу возможного преследования их Патриком Батлером покинула их после нескольких дней пути. Его не было видно ни на улицах Парижа, ни вблизи особняка Морозини в дни, предшествующие отъезду. Гортензия испытывала чувство некоторого облегчения, а Фелисия, напротив, рассчитывала на дорожные сюрпризы и силу Тимура, чтобы освободить ее от врага, с которым у нее были свои счеты.

— Может, он бросил эту затею? — спрашивала Гортензия. — Он получил, что хотел. Его гордость не уязвлена. Я начинаю думать, что он просто хотел еще немного меня помучить. И дела зовут его в Бретань… Он, должно быть, уехал.

Но Фелисия с сомнением качала головой. По ее мнению, этот человек был из породы молоссов, которые никогда не бросят понравившуюся им кость.

— Уверена, что мы еще его увидим, — говорила она. — Нам надо быть начеку… Особенно вам. Но это не помешает нам веселиться и разрабатывать наши планы. Так приятно надеяться!

Надежда была их верной спутницей на заснеженных дорогах, в гостиницах или в их комнатах, когда компания казалась им неподходящей, что случалось довольно часто.

Дюшан уже допивал свой кофе. Фелисия следила за ним, опустив ресницы: он сложил газету, зевнул, достал из кармана блокнот и карандаш, что-то написал, потом с недовольной миной разорвал листок и сунул в карман. Заплатив по счету, он встал и медленным шагом хорошо пообедавшего человека направился к выходу. Проходя мимо женщин, он вдруг зацепился ногой за ножку их столика, покачнулся и толкнул Фелисию. Та смерила его возмущенным взглядом.

— Черт бы побрал этого урода! — начала было Фелисия. Но Дюшан уже рассыпался в многословных извинениях на немецком языке. Потом, поклонившись три или четыре раза и проявив недюжинный талант актера, рванулся к дверям, схватил трость и исчез со скоростью ветра, провожаемый взглядами посетителей.

Это позволило Фелисии спрятать клочок бумаги, который полковник бросил ей на колени.

Сменив гнев на милость, молодая женщина обратилась к подруге с улыбкой на лице.

— А не пойти ли нам спать? — спросила она с легким зевком. — Я просто умираю от усталости.

В комнате Фелисии они расправили скомканный листок, отослав предварительно служанку, стелившую постель. Записка была короткой:

» Не оставайтесь в этой гостинице, — писал Дюшан. — Завтра постарайтесь переехать в «Лебедь» на Картнерштрассе. Там мне легче будет навестить вас…«

Подписано — Грюнфельд, учитель фехтования.

— Наш друг сменил имя, — сказала Фелисия. — Надо сделать то, что он говорит. Прежде всего следует предупредить Тимура, чтобы он завтра был в нашем распоряжении. Вы знаете его страсть к прогулкам. А в Вене у него наверняка есть любимые кафе, и так как он думает, что мы остановимся здесь…

Пришедший турок обещал не покидать гостиницы без разрешения и, казалось, был очень рад покинуть» Кайзерин фон Остеррайх «.

— Тебе здесь не нравится? — спросила Фелисия. — У этой гостиницы хорошая репутация.

— Многие люди похожи тут на полицейских. И я не люблю, когда со мной обращаются как со слугой. Я твой хучер, госпожа княгиня, а не лакей.

На следующее утро по отелю прокатились отзвуки гнева Фелисии. Это не гостиница, а сущий кошмар!

Простыни из грубого полотна, ночью шум, и — о ужас! — в постель госпожи княгини заполз клоп! Не слушая извинений хозяина, Фелисия потребовала счет и карету.

Через полчаса она, Гортензия и Тимур покидали гостиницу, провожаемые согнувшимся под грузом совершенно незаслуженных упреков хозяином, который непрерывно спрашивал себя, чем он прогневил небо, что оно послало ему такую постоялицу.

— Вы не перегнули палку? — смеясь, спросила Гортензия, когда карета отъехала. — Это очень хорошая гостиница, если говорить откровенно…

— Если вам не верят, всегда надо немного преувеличить. Иначе мы бы оттуда не выбрались. Раз Дюшан советует нам уехать, значит, эта гостиница не так хороша, как кажется. А потом, я доверяю Тимуру: у него нюх на полицейских.

Гостиница» Лебедь «, расположенная недалеко от Хофбурга, оказалась приятным сюрпризом. Ее только что отремонтировали, и хозяин — Джузеппе Паскини — был итальянцем, как и Фелисия. Естественно, что княгиню Орсини ожидал самый лучший прием. Предупрежденный Дюшаном заранее, Паскини сам опустил подножку остановившейся перед гостиницей кареты.

— Добро пожаловать, ваше сиятельство! Это честь для моей скромной гостиницы. Благодарю тебя, господи!

Очарованный красотой женщин, Паскини проводил их в комнаты и задержался даже тогда, когда слуги, вносившие багаж, уже ушли. Он явно хотел им что-то сказать.

— Хочу сообщить госпоже княгине и госпоже графине, что вы здесь у себя дома и в полной безопасности.

Весь дом в вашем распоряжении. Господин Грюнфельд особенно настаивал, чтобы вы сразу узнали об этом.

Фелисия с доброй улыбкой рассматривала хозяина.

Ему было лет сорок пять. Приятное круглое лицо с правильными чертами, прямой взгляд черных глаз и очаровательная улыбка.

— Откуда вы знаете господина Грюнфельда? — спросила Фелисия.

— Мы встречались еще в Милане, потом встретились здесь уже после Ваграма. Мы всегда были друзьями.

— Он тоже живет у вас?

— Нет. После своего возвращения он здесь не жил.

Он выбрал» Кайзерин фон Остеррайх»и прожил там недели две, чтобы не показывать, что мы знакомы. Потом он нашел себе квартиру и открыл школу фехтования, которая пользуется популярностью. Он иногда приходит сюда поесть спагетти. Но ради госпожи княгини он сразу обратился ко мне. Я не удивлюсь, если мы увидим его сегодня же вечером.

Неожиданно Фелисия протянула руку хозяину гостиницы:

— Благодарю вас, господин Паскини. Приятно знать, что ты у друзей. Мы не злоупотребим вашим гостеприимством. Нам лучше будет найти квартиру.

Фелисия думала разместиться вместе с Гортензией в каком-нибудь достаточно большом доме или снять этаж дворца, как это было принято. Ей хотелось, чтобы они заняли достойное место в венском обществе. Какому даже самому подозрительному полицейскому придет в голову подозревать очень красивых, очень элегантных дам, падких на развлечения?

— Никакого заговорщического вида, никаких темных плащей, никаких перешептываний, — объясняла она. — Приемы, праздники, веселье. Принцу скоро исполнится двадцать лет — так же, как и вам, моя дорогая, и я думаю, что ему дают возможность немного развлечься и бывать в обществе.

Все их действия должен был одобрить Дюшан. Когда полковник пришел вечером, Паскини провел его в гостиную, разделявшую комнаты подруг. Сняв шубу и шапку, он поцеловал руку Фелисии и повернулся к Гортензии. Его глаза вспыхнули, и молодая женщина залилась краской. Пока они вместе переживали приключения в Бретани, Дюшан дал понять, что любит ее, и его чувства, очевидно, не изменились.

— Увидев вас вчера, сударыня, мне показалось, что это сон, — проговорил он, склоняясь к руке Гортензии. — Я ожидал приезда княгини, но было бы сумасшествием надеяться так скоро на встречу с вами. Я думал, вы давно в Оверни.

— Я была там, но иногда приходится возвращаться и отправляться гораздо дальше, чем предполагаешь.

— Вы решили встать в наши ряды?

— Было бы преувеличением сказать, что это добровольный выбор, дорогой полковник, — заметила Фелисия. — На самом деле госпожа де Лозарг покинула свои земли, чтобы спасти меня и… себя. Ей пришлось последовать за мной в Вену.

— Спасти вас, себя? Что произошло?

— Вы должны были понять, что раз я не приехала, когда мы уславливались, то что-то случилось. Но, прошу вас, садитесь, и позвольте мне предложить вам мускатного вина, а потом поговорим о делах. Расскажите нам, что здесь происходит.

Улыбка исчезла с лица Дюшана. Его взгляд с сожалением оторвался от лица Гортензии и остановился на Фелисии.

— Вы ничего не знаете? Неужели в Париже так мало известно?

— Как я могла узнать что-либо, сидя в тюрьме?

— В тюрьме, вы? За что? Почему?

— Из-за одного из наших старых друзей: господина Патрика Батлера, судовладельца из Морле.

Фелисия несколькими фразами описала происшедшие события, как ее спасла Гортензия, не касаясь, впрочем, событий на улице Сен-Луи-ан-Иль. Она знала, что полковник влюблен в Гортензию, и не хотела провоцировать его гнев. Он и так уже был вне себя.

— Как только мы вернемся в Париж, я посчитаюсь с этим негодяем!

— Вас никто за это не упрекнет. Теперь ваша очередь, говорите. Что с нашим планом?

— Должен признаться, что я разочарован. Когда я приехал сюда, я думал, что Бонапарты обрушатся на Австрию и будут требовать освобождения принца, чтобы торжественно сопровождать его в Париж и помочь ему получить наследство.

Фелисия презрительно рассмеялась:

— Эти люди? Вы и вправду от них чего-то ждали?

Кроме королевы-матери, ожидающей в Риме, когда она воссоединится со своим покойным сыном, другие и не собираются покидать свои убежища. Жозеф в Америке, остальные в Риме или Флоренции и неплохо себя чувствуют. Элиза и Полина, которые с радостью встали бы на нашу сторону, умерли.

— Не будьте так категоричны. Есть исключение.

— Что же это за исключение?

— Дочь Элизы, графиня Камерата. Она была здесь в октябре прошлого года и даже жила в этой гостинице.

Я ее часто видел: она живой портрет императора. Графиня охотно подчеркивает это сходство, одеваясь в мужской костюм. У нее есть все качества юноши из благородной семьи: храбрость, отвага. Она ездит верхом, владеет оружием…

— И она готова нам помочь?

— У нее даже был план, с которым мы согласились.

Графиня предлагала похитить принца вне зависимости от его согласия и привезти в Париж, чтобы добиться психологического эффекта, как при возвращении императора с Эльбы. Она надеялась, что при одном ее виде, при звуке ее имени герцог Рейхштадтский упадет в ее объятия, потом вскочит на коня и помчится с нами к границе.

— И что же?

— Ей пришлось расстаться с иллюзиями. Все, что она могла сделать, это увидеться с экс-императрицей Марией-Луизой. Встреча была совершенно бесполезной. Графиня быстро поняла, что ей не удастся подойти к принцу. Ее репутация эксцентричной женщины лишь повредила ей, а пресловутое сходство, на которое она так рассчитывала, обернулось живым кошмаром для Меттерниха. Как только он узнал, что графиня в Вене, тут же приказал усилить охрану принца и постарался настроить его против кузины. Потому все ее просьбы об аудиенции остались без ответа. Потеряв надежду, она отважилась на следующий поступок: однажды ноябрьским вечером она отправилась к дому барона Обенауса, преподавателя истории, в доме которого принц бывает дважды в неделю. Подкупив одного из слуг, спряталась под лестницей. Когда принц приехал, она бросилась перед ним на колени и поцеловала ему руку, несмотря на его сопротивление. Он принял за сумасшедшую эту женщину в шотландском костюме, бросившуюся на него. Графиня даже не успела объясниться, а Обенаус уже спешил на помощь со своими людьми. Женщину схватили и пытались увести.

«Кто помешает мне поцеловать руку моего повелителя? — кричала она. Потом, когда ее пытались вывести, она добавила:

— Франсуа, вспомни, что ты французский принц!» Но все было кончено. Случай был упущен. Может быть, она слишком поторопилась…

— Что же произошло дальше? — спросила Фелисия.

— Ее привели сюда под охраной, но графиня не захотела признать поражения. Ей не дали говорить, она решила написать. Это было уже третье письмо, но два предыдущих не попали по назначению. Чудом принц получил это письмо, прекрасно написанное, очень грустное, но, увы, несколько экзальтированное. Доверия оно принцу не внушило. Он показал его своему наставнику и написал ответ, холодный и сухой. Графиня плакала от отчаяния.

— И она сложила оружие?

— Нет. Графиня написала очень короткую записку с просьбой о встрече: «Я приду, куда вы скажете, чтобы поговорить с вами…» Принц пожалел о своем суровом письме и прислал сюда своего самого близкого друга шевалье Прокеш-Остена. Я не присутствовал при разговоре, но знаю, что Прокеш и Камерата прекрасно поняли друг друга. Шевалье очень хочет увидеть Франсуа на французском престоле. Он долго расспрашивал графиню о том, какими средствами она располагает, чтобы обеспечить возвращение принца на родину. Средства оказались невелики: несколько преданных людей и очень мало денег. Тогда он дал ей понять, что в таком деле не следует спешить, надо хорошо все подготовить.

Увы, графиня небогата. Прокеша это не обескуражило, он обещал ей помочь, как только настанет нужный момент. А пока следует подождать.

— Чего подождать? — воскликнула Фелисия, кипя от возмущения.

— Чтобы обстоятельства стали более благоприятными и бегство было лучше подготовлено. Камерата с этим согласилась. Прокеш и графиня расстались с взаимными обещаниями увидеться и поработать вместе.

К несчастью…

— Не знаю почему, но именно этого слова я и ждала, — сказала Фелисия. — Странно, но всегда появляется препятствие, когда, казалось бы, все улаживается.

— Совершенно верно. Три недели спустя графиня Камерата получила от начальника полиции Седлинского предписание покинуть Вену и никогда сюда не возвращаться. Ей дали срок до двадцать второго декабря. Она была вынуждена подчиниться…

— Судя по тому, что вы о ней рассказали, это не очень-то на нее похоже, — заметила Гортензия.

— Она только подчинилась предписанию, но не оставила планов организовать побег. Да и уехала она лишь в Прагу, не так и далеко. Теперь мы переписываемся. Не очень часто, но я знаю, что она не потеряла надежды.

Фелисия встала и стремительно прошлась по комнате.

— Это Не так плохо! — объявила она, резко остановившись перед Дюшаном, смаковавшим вино после столь длинной речи. — Меня не столько беспокоит то, что мы стоим на месте, сколько отношение принца. Я думала, что он горит желанием вырваться из тюрьмы, вернуться во Францию, сражаться там за свои права и во имя славы. А вы рассказали нам о боязливом мальчике, который, получив секретное письмо, не нашел ничего лучшего, как показать его Обенаусу…

— Обенаус всего лишь его преподаватель истории.

Наставником принца является граф Дитрихштейн. Не делайте ошибки: оба, хотя они и подчиняются Меттерниху, искренне привязаны к своему воспитаннику и, как Прокеш, хотят, чтобы он сыграл большую роль в истории.

— Вы не заставите меня в это поверить.

— Это не так (невероятно, как вам кажется. Подумайте, друг мой. И тот, и другой считают, что для Австрии будет очень хорошо, если Францией будет править воспитанный ими, то есть по-австрийски, принц.

И принца тоже можно понять: его заставили вести такую жизнь. Вдали от матери, исключительно в мужском обществе, после того как его разлучили с французской гувернанткой мадам де Монтескью. Поэтому он вырос подозрительным, беспокойным. Ему хотелось бы добиться славы отца, о котором он так мало знает, но он боится попасть в западню. Уже много людей пытались втереться к нему в доверие. Графиня Камерата слишком поторопилась. Я ей об этом сказал…

— Когда вы ждете наступления благоприятных обстоятельств? — прервала его Гортензия.

— Гораздо скорее, чем я думал, поэтому я так рад вашему приезду. В Хофбурге происходят некоторые изменения. Принцу скоро исполняется двадцать лет. Он освободится от наставников. Император Франц обещал ему полк, а это исполнение одной из его надежд.

— Подумаешь! Австрийский полк! — с возмущением пожала Фелисия плечами.

— Совсем неплохо! У полка есть гарнизон в провинции, а обещанный принцу — «Герцог Нассауский»— расположен в Брюнне. Полк выходит на маневры, что позволяет разработать план похищения. У принца будет больше свободы. Он впервые вышел в свет, появившись на балу у посланницы Англии леди Коули десять дней назад. Он пользовался большим успехом, особенно у женщин. Теперь принц будет получать множество приглашений. Вот почему я одобряю ваше решение снять дом и устраивать приемы. Вас также будут принимать, и вы сможете познакомиться с принцем, не вызывая подозрений.

— Я француженка, — сказала Гортензия, — не будет ли это препятствием?

— Конечно, нет. Когда Седлинский соберет о вас сведения, он узнает, что Лозарги — законопослушные французы. Вы будете удивлены количеством соотечественников в Вене, начиная с модистки и кончая маршалом Империи, не говоря уж о новом посланнике Луи-Филиппа, маршале Мэзоне, который после отъезда императора на Эльбу резко сменил направление.

— Вы говорили о маршале Империи. Кто это? — спросила Фелисия.

— Мармон. Наш старый враг еще по июльским событиям и осаде Тюильри. Он последовал за Карлом Десятым в изгнание, но ему пришлось несладко при маленьком шотландском дворе Бурбона, его не очень хорошо там приняли. Маршал решил путешествовать и неизвестно почему приехал в Австрию. Возможно, потому, что хотел быть поближе к сыну преданного им человека. Говорят, ему не терпелось познакомиться с принцем. Это произошло на балу у леди Коули.

— Он осмелился к нему подойти? — возмутилась Фелисия.

— Да. Его даже пригласили бывать каждую неделю в Хофбурге, чтобы ответить на вопросы принца, которому давно хотелось поговорить с соратником отца.

— Мог бы выбрать кого-нибудь получше…

— Берут то, что находят. А потом, верному соратнику Наполеона никогда бы не разрешили приблизиться к его сыну. Меттерних считает Мармона неопасным.

Но он может и ошибаться. Мне передали, что Мармон был очень взволнован, приветствуя Орленка. Может быть, он сможет быть нам полезным, вам надо будет с ним встретиться. Теперь вы знаете то же, что и я. Позвольте откланяться.

— Еще минуту! — попросила Фелисия. — Не могли бы вы назвать тех, кто хочет нам помочь?

Дюшан улыбнулся своей мягкой обаятельной улыбкой:

— Кроме учителя фехтования из Эльзаса Грюнфельда, есть еще мадемуазель Пальмира, верный друг. Паскини вы знаете. Затем еще два или три человека, которые докладывают, что происходит в Хофбурге и Шенбрунне, летней резиденции двора. И, наконец, графиня Липона, подруга графини Камерата.

— Липона? — переспросила Фелисия. — Вы имеете в виду Марию Липона? Я ее встречала в Риме.

— Да, это она. У нее небольшой особняк на Салезианергассе. Если вы с ней знакомы, это отлично. Она знает огромное количество народа и введет вас в лучшее общество. Эти люди могут быть вам полезны, и в них я уверен. За остальных я не могу поручиться. Теперь мне действительно пора уходить, у меня урок.

— Не уходите без подъемных… — Фелисия достала из секретера шкатулку:

— Вы забыли ваши трофеи…

Дюшан открыл шкатулку. Комната наполнилась сиянием. В пламени свечей бриллианты, рубины, изумруды и сапфиры ожили, словно вулкан. Полковник протянул нерешительно руку, как будто боялся обжечься.

— Какое чудо! — выдохнул он, беря в руки колье из бриллиантов и изумрудов. — Неужели есть женщина, способная расстаться с такими украшениями во имя идеи?

— Это не просто идея, это месть. Пока Бонапарт не займет французский престол, кровь моего мужа не будет отомщена. На это можно купить целый полк. И потом, я сделала с них копии, — добавила она с улыбкой.

— Я не сомневаюсь, что на вас копии покажутся подлинниками, но мне все-таки жаль вас их лишать.

— После Ватерлоо королева Гортензия отдала Императору свое последнее бриллиантовое ожерелье…

— А вы отдаете ваши драгоценности его сыну! И все-таки пусть они пока хранятся у вас. У меня бывает слишком много народа, и пока они нам не нужны. Когда настанет время, я покажу вам одного еврея из Жозефштадта. Он даст вам за них больше других, потому что я спас ему жизнь. А теперь позвольте откланяться скромному учителю фехтования, чтобы вы смогли начать светскую жизнь. Когда вы захотите меня увидеть…

— Это будет скоро, — заверила его Фелисия. — Я уже давно не фехтовала, мне надо тренироваться…

— Буду счастлив давать вам уроки.

Но взгляд его задержался на Гортензии, и Фелисия засмеялась.

— Я уверена, что госпожа де Лозарг будет приходить часто, чтобы следить за моими успехами. Не так ли. Гортензия?

— Конечно, я очень люблю фехтование…

Явная ложь, которой никто и не поверил, но она согрела сердце бывшего офицера Наполеона I.

— Героев, как и детей, надо подбадривать, — сказала Фелисия, когда полковник ушел. — Этому надо хотя бы иногда дарить улыбку. Не жалейте их для него.

Глава VII. ТАК НАЧИНАЛАСЬ ЖИЗНЬ В ВЕНЕ…

Графиня Мария Липона была родом из Флоренции и славилась своей необыкновенной любовью к секретам и интригам, сложное искусство которых было доведено ею почти до совершенства. Не то чтобы она питала личную неприязнь к Австрии, где жизнь была довольно приятной, просто в детстве графиня наслышалась прекрасных историй о наполеоновских походах, как, впрочем, и Фелисия Орсини. Поэтому для нее сын Орла был законным наследником Империи и продолжателем великих дел своего отца. А так как его окружал ореол мученика, то с первой же встречи Мария Липона объявила, что юный принц достоин стать героем легенды.

— За его улыбку можно умереть, — иногда говорила она. И это были не пустые слова. Графиня была готова посвятить себя душой и телом узнику Хофбурга.

Когда-то в Риме ей доводилось посещать дворец Орсини на площади Монте-Савелло и познакомиться с семьей Фелисии. А среди приближенных королевы-матери она свела тесную дружбу с графиней Камерата.

Эта амазонка семейства Бонапартов нашла в ней одну из своих немногочисленных подруг, хотя женщин она обычно презирала. А Мария Липона почитала племянницу императора за ее сходство с ним и за ту храбрость, что заставила женщину броситься в неравный бой с Австрийской империей, чтобы спасти своего кузена от ужасной судьбы, уготованной ему Меттернихом.

С тем большим сожалением Мария Липона проводила свою подругу в Прагу, когда план по спасению герцога Рейхштадтского потерпел неудачу.

Поэтому она с радостью и почти с энтузиазмом встретила Фелисию и Гортензию, о прибытии которых сообщил ей Дюшан.

— Я чувствую, что ваш приезд утешит меня, так как я все еще тоскую после отъезда моей дорогой принцессы, — сказала она им. — Вы не представляете, как пусто стало без нее.

— Вы никогда не теряли веру в успех нашего дела? — спросила Фелисия.

— Должна признать, что я была близка к этому. Я до сих пор не могу понять, почему герцог Рейхштадтский не принял свою кузину так, как она того заслуживает.

Но, насколько мне известно, он сам мечтает править Францией. Шевалье Прокеш-Остен говорит, что принц дрожит при одном упоминании имени родной страны.

Он чувствует себя французским принцем до мозга костей… Но прореагировал он как типичный австриец.

— Когда слишком долго о чем-нибудь мечтаешь, всегда становится страшно, когда мечты вдруг начинают сбываться, страшно следовать за своей мечтой, потому что однажды все может рухнуть в один миг; Это страх слишком резкого пробуждения… Чего смогла добиться графиня Камерата?

— Боюсь, что немногого, ввиду недостатка денег.

Бонапарты боятся авантюр, способных нарушить их покой, и не торопятся открывать кошельки. Графиня могла рассчитывать только на Дюшана и нескольких друзей…

— Наш план будет иметь более прочную основу.

Но нам и самим нужна поддержка. Нам надо войти в общество Вены. Принцу разрешено там бывать, следовательно, это лучший способ общаться с ним. И нам надо где-нибудь устроиться. Нельзя оставаться в гостинице.

— Я могла бы вам предложить половину моего дома, но это была бы не лучшая идея. Есть одно место, которое вам подойдет.

Графиня объяснила, что можно снять прекрасную квартиру в левом крыле дворца Пальм на Шенкенштрассе. Это одно из лучших мест в городе. Ее новым подругам не найти ничего более подходящего.

— Никому и в голову не придет, что, живя во дворце Пальм, можно что-то замышлять. Правое крыло дворца вот уже много лет занимает герцогиня Вильгельмина де Саган, урожденная принцесса Курляндская. Она там проводит все зимы, обычно в компании своих сестер, принцессы Гогенцоллерн и герцогини д'Ачеренца.

Большей противницы французов, чем Вильгельмина, вам не найти. Она будет для вас великолепным прикрытием. Живя с ней рядом, вам придется попросить у нее аудиенции.

— Может быть, она и примет Фелисию, но только не меня, раз она так не любит французов, — заметила Гортензия.

— Не стоит преувеличивать. Ведь во время Венского конгресса она посетила посольство Франции и старика Талейрана. Не стоит забывать, что ее самая младшая сестра — его племянница.

Хмурая Фелисия вдруг просияла.

— Герцогиня де Дино? Конечно! Герцогиня Курляндская, я должна была сообразить! Мы давно знакомы с герцогиней де Дино, и Гортензия даже гостила у нее несколько дней.

— Прекрасно! Вот вам и предлог. Если вы решили снять предложенную мной квартиру…

— Надо поехать и посмотреть, — заключила Фелисия, вставая.

Построенный в XVIII веке на одной из главных улиц Вены, неподалеку от Хофбурга и очаровательной Миноритенплатц, дворец Пальм обладал мощью и величественностью итальянских дворцов. Его украшал прекрасный портал в стиле барокко. Широкий балкон пользовался особым успехом в дни официальных шествий. Герцогиня де Саган рассказывала всем, что с этого балкона она и ее сестры наблюдали за торжественным въездом царя Александра 1 в Вену. Он прибыл на конгресс, которому предстояло переделать карту Европы, пока Наполеон томился на острове Эльба.

Прекрасная квартира, предложенная княгине Орсини, была в лучшее время года занята любовницей русского самодержца княгиней Багратион. В квартире были три гостиные, большая столовая и еще три комнаты. Прислуга располагалась в подвале. Обстановка чем-то напоминала дворцовый зал: тот же помпезный вычурный стиль, множество позолоты. Новым владелицам очень понравились белые с золотом рамы, обрамлявшие панно из нежно-желтого шелка. Квартира содержалась в образцовом порядке, так как за ней много лет следила чета слуг-немцев.

— Я бы такой стиль не выбрала, — сказала Фелисия, чьи вкусы привлекали строгие линии ампира, — но вряд ли нам удастся найти что-то лучшее. На войне как на войне! Мы не собираемся оставаться здесь навсегда.

Контракт о найме на шесть месяцев был подписан спустя час, и на следующий день Фелисия и Гортензия поселились в их новом жилище. Кроме четы немецких слуг, Паскини прислал им повара-итальянца, а Мария Липона — горничную-чешку, неловкую и неразговорчивую, не знавшую, кроме нескольких слов по-немецки, больше ни одного языка, известного подругам. Итак, можно было начинать штурм венского общества.

Графиня Липона прекрасно ориентировалась в свете.

Она дала подругам несколько советов, позволивших им успешно начать дело, назвала дома, где советовала оставить визитные карточки, познакомила их с членами двора, с лучшими танцорами; и так как предполагалось, что обе страстно увлечены музыкой, ввела их в некоторые салоны, где давали концерты. Так, однажды подругам довелось услышать игру двух музыкантов, которые были им неизвестны: Людвига ван Бетховена и Франца Шуберта; и сразу же стали почитательницами их таланта. Фелисия и Гортензия были красивы, элегантны и прекрасно воспитаны и вскоре стали частью общества, куда они так стремились.

Но они бывали не только в обществе. Дня через два-три Фелисия и Гортензия навестили мадемуазель Пальмиру, молодую французскую модистку, преданную, по словам Дюшана, делу императора.

Ее ателье «Парижские дамы» располагалось совсем рядом с фехтовальным залом Дюшана и было в двух шагах от Хофбурга. Оно пользовалось большим успехом. Действительно, там можно было найти удивительные вещи, и никто не делал шляпки лучше, чем мастерицы мадемуазель Пальмиры. В глубине ее магазина среди темного дерева отделки цвели атласы, муслины, кружева, муары, фай различных оттенков. Воротнички, перчатки, платки, перья, цветы из шелка или бархата удовлетворяли вкусу самой изысканной кокетки.

Сама императрица и ее придворные дамы прибегали к услугам этой очаровательной парижанки, чьи пальчики обладали волшебным даром преображать самых блеклых и обиженных природой женщин.

Мадемуазель Пальмира была молоденькой блондинкой с голубыми глазами. Курносый носик украшал лицо с очаровательными ямочками, созданное только для улыбок. Она приняла новых клиенток, присланных к ней Дюшаном, выражая почтение знатным дамам с любезностью, как бы говорящей, что перед ними подруга. И подруга, готовая на все.

— Мы в вашем полном распоряжении, мой дом и я, — сказала модистка. — И сделаем все возможное и невозможное, чтобы доставить вам удовольствие.

— Мы в этом не сомневаемся, — сказала Фелисия, смеясь. — Мы поблагодарим любезного господина Грюнфельда за то, что он послал нас к вам. Он прав, когда говорит, что у вас самый приятный магазин. А вы самая прелестная модистка…

Пальмира густо покраснела и, чтобы скрыть смущение, подхватила охапку муслина.

— Он так сказал? — сбросила она столь взволнованно, что посетительницы сразу поняли: прекрасная Пальмира, конечно же, была очень предана делу императора, но еще больше некоему полковнику Дюшану, то есть господину Грюнфельду. Пожалуй, не было бы ошибкой сказать, что модистка была влюблена в него…

Чтобы скрепить их отношения, Фелисия купила две пары вышитых перчаток, а Гортензия — белый кружевной зонтик.

— Видно, Дюшан отличился, малютка от него без ума, — сказала Фелисия, садясь в карету.

— И он ее высоко ценит. Пусть им будет хорошо вместе. Мне это доставит удовольствие, — ответила Гортензия.

— Согласна, но я этому не верю. Он влюблен в вас, моя дорогая. Ас ней наш воин просто немного отдыхает…

Двух подруг можно было встретить и в Пратере, излюбленном месте прогулок венцев. Они отправлялись туда каждый день либо в своей коляске, либо в коляске графини Марии, либо верхом, надеясь однажды встретить герцога Рейхштадтского. К их большому разочарованию и вопреки тому, что они слышали о привычках герцога, он так ни разу и не появился.

Дюшан объяснил, что происходит, когда Фелисия, по обыкновению, пришла к нему рано утром, чтобы заняться фехтованием.

— Герцог болен, — сказал полковник, знавший все новости двора благодаря тем, кто посещал его фехтовальный зал. — Он простудился в последний день января, когда возвращался после целого дня катанья верхом из Геленталя. Ему запретили выходить.

— Вот повезло! — проворчала Фелисия. — Мы уже три недели, как дуры, скучаем на разных вечерах, но не продвинулись ни на шаг.

Дюшан пожал плечами и стал сгибать и разгибать клинок шпаги, которую ему только что дали.

— Что такое три недели? Я не сдвинулся с места за те шесть месяцев, что я здесь. Потерпите! Мне же кажется, что вы движетесь вперед семимильными шагами.

Мужчины, приходя сюда, сразу начинают говорить о двух прелестных иностранках, поселившихся во дворце Пальм, восхваляя их очарование, горделивую красоту одной и грациозность и прекрасные белокурые волосы второй…

Шпага в его руках со свистом рассекла воздух, и Фелисия засмеялась.

— Не сочтите меня тщеславной, но на некоторый успех мы могли рассчитывать. Не надо ревновать, друг мой. У нас есть другие дела, кроме как поддаться очарованию первого встречного.

— Я не ревную, — запротестовал Дюшан. И с горечью добавил:

— Да и нет у меня такого права.

— И не думаю, что оно у вас когда-нибудь будет, — тихо сказала Фелисия. — Гортензия любит другого, и мне кажется, что это серьезно. Вам не следует бояться, что она упадет в объятия одного из наших поклонников.

Вошедший мужчина заставил их прекратить разговор. Дюшан тут же преобразился. В фехтовальном зале был мэтр Грюнфельд, произнесший с эльзасским акцентом:

— Господин маршал! Какая приятная неожиданность! Я не ждал вас сегодня утром…

Маршал был уже не молод, ему было около шестидесяти, но это все еще был великолепный мужчина: высокий, худощавый, с прекрасными тонкими чертами лица. Нос у него был прямой, рот хорошо очерчен, большие карие глаза прятались под густыми черными бровями, черные волосы лишь на висках слегка тронула седина. Он бросил на Фелисию взгляд, выдавший в нем любителя женщин.

— Я вам не помешал? — спросил он глубоким голосом, придававшим ему дополнительное очарование.

— Это час моего урока, но если этому господину нужно сказать вам что-то важное, я могу подождать… минуту. Конечно, если мне его представят, — заявила Фелисия.

— Я как раз хотел попросить об этом Грюнфельда, — сказал маршал с чуть насмешливой улыбкой.

Лжеэльзасец поспешил выполнить это обоюдное желание:

— Позвольте, ваша светлость, представить вам его светлость герцога де Раг…

— Мне больше нравится, когда меня представляют как маршала Мармона! — резко оборвал тот. — Мне не очень нравится мой герцогский титул.

— Вам не нравится имя или титул? — невинным тоном спросила Фелисия. — Может быть, с тех пор, как французы образовали от вашего имени глагол? .

— Может быть. Не так-то приятно быть у всех на устах, сударыня.

— Продолжайте ваш церемониал, Грюнфельд!

Глаза Дюшана блестели от радости, но внешне он выглядел как человек, не знающий, куда себя деть.

— Ее светлость княгиня Орсини, одна из моих лучших учениц.

— Правда? Или вы говорите это затем, чтобы мне захотелось сразиться с ней? Я хотел вас просить, Грюнфельд, поупражняться со мной немного. Мне кажется, что я заржавел. Это, наверное, от недостатка практики…

— Если вы хотите сразиться со мной, я думаю, меня это позабавит, — с насмешливой улыбкой сказала Фелисия.

Мармон взглядом оценил высокую, стройную фигуру, которую не скрывали черная юбка, довольно короткая, чтобы не стеснять движений, и мужская рубашка, чуть распахнутая на высокой груди.

— Почему бы и нет? Это и впрямь может быть забавным.

Еще продолжая говорить, он сбросил свой плащ с меховым воротником и сюртук цвета сливы с серебряными пуговицами и привычным движением взял из рук Дюшана маску и пластроны. Лицо Фелисии уже скрылось под маской. Она спокойно ждала, опустив к земле кончик шпаги, пока маршал выберет себе оружие.

Схватка была молниеносной. Казалось, демон оружия вселился в молодую женщину этим утром. Чуть привыкнув к манере своего противника, она обрушилась на него, как на неприятельский редут. Ее клинок казался продолжением руки, она трижды поразила маршала, и ему пришлось признать свое поражение.

— Думаю, нам надо на этом остановиться, — сказал он, снимая маску. Его лицо блестело от пота. — Если я буду упорствовать, то буду выглядеть смешным.

Примите мои комплименты, сударыня: вы отменный бретер.

— Не знаю, сможет ли ее светлость выдержать длительную дуэль в таком ритме, — прокомментировал Дюшан. — И все-таки, как я вам сказал, она моя лучшая ученица. Но вы меня удивили, господин маршал. Я думал, что вы в лучшей форме.

Мармон пожал плечами, вытирая лицо поданным ему полотенцем.

— Вы же знаете, Грюнфельд, я три недели не тренировался, с тех пор как стал преподавать историю герцогу Рейхштадтскому. Мне и минуты не остается свободной, я должен готовиться к нашим беседам.

Фелисия и Дюшан обменялись многозначительными взглядами.

— Я слышал, что на балу у английского посланника герцог, после того как вас ему представили, пригласил вас поговорить с ним. Так это правда?

— Это больше, чем правда. Я старый соратник его отца, и он знает об этом. Вы не можете себе представить, как он хочет обо всем узнать от начала до конца. Начиная с того момента, когда два безработных, Бонапарт и я, делили черствый хлеб в маленькой гостинице на Монмартре. Он засыпает меня вопросами, стоя перед огромной картой Европы, расстеленной у него на столе. Иногда я ощущаю себя лимоном, из которого он выжимает сок своими нервными пальцами. Но как я могу ему отказать? В нем столько обаяния… И он так счастлив в эти минуты.

Фелисии вдруг показалось, что Мармон забыл об их существовании и говорит сам с собой, весь во власти охватившего его волнения. Она негромко проговорила:

— Я его никогда не видела. Каков он?

— Высокий, худой… Даже слишком худой. Блондин. Похож на отца. И главное, у принца его взгляд…

Повисло тяжелое молчание. Оно стало бы невыносимым, если бы Дюшан не решился нарушить его.

— Говорят, он сейчас болен?

— Да. Простудился после прогулки и все еще кашляет. Боюсь, что он не самого крепкого здоровья. Да принц о нем и не думает. И напрасно. Он либо изнуряет себя верховой ездой, либо проводит ночи напролет за рабочим столом при свечах. И никто не может ему помешать…

— Разве мать о нем не заботится?

На минуту лицо Мармона превратилось в маску гнева и презрения.

— Его мать живет в Парме и предпочитает заниматься ублюдками, произведенными на свет от Нейпперга. После его смерти она все реже бывает в Вене.

Тому уже два года. Король Рима заслужил другую мать.

— Он все еще был бы им, если бы некоторые из вас, маршалов, не бросили императора, — сказала Фелисия. — И если теперь он всего лишь герцог Рейхштадтский, чья это вина?

— Не обвиняйте нас, сударыня! Это судьба. А теперь позвольте мне откланяться. Я вижу, что мешаю вам…

Вдруг стало видно, что это старый, уставший человек, и Фелисии стало его жалко. Она улыбнулась ему:

— Вы мне не помешали… Простите меня за мои слова. Я бы хотела снова вас увидеть…

— Я не осмеливался просить вас об этом.

— Я живу вместе с подругой в левом крыле дворца Пальм на Шенкенштрассе. Приходите навестить нас.

У нас обеих будет к вам много вопросов.

— Чего вы, собственно, от него хотите? — спросил Дюшан, когда герцог Рагузский вышел.

— Если честно, то я и сама пока не знаю. Но я подумала, что лучше стать друзьями с человеком, который видит принца два раза в неделю. Мне показалось, что вы со мной согласны.

— Это так, и все-таки будьте осторожны. Я не думаю, что он может предать, поражение при Эссоне он тяжело переживает. Но удача Мармона осталась с Бонапартом. С тех пор он все время терпит неудачи. Вспомните защиту Тюильри в прошлом году! Но если взяться за дело с умом…

Гортензия открыто возмутилась, когда Фелисия рассказала ей, что произошло утром.

— Принять здесь этого человека? Того, кто предал моего крестного? Того, кто приказал стрелять из пушек в народ по приказу Карла Десятого в июле прошлого года?

— Нет, того, кого принимает герцог Рейхштадтский в своих личных апартаментах. Не следует быть большей роялисткой, чем сам король. Если мы будем открыто проявлять свои пристрастия, то можно собирать вещи прямо сейчас. Мне кажется, я и так уж слишком разошлась утром.

— Вы правы. Что же до врагов императора, то нам принесли утром записку от герцогини де Саган, нашей соседки. Она примет нас…

— Неужели? Долго же она думала! — И Фелисия направилась к себе в комнату, чтобы переодеться.

Действительно, поселившись во дворце Пальм, подруги отправили герцогине свои визитные карточки, как этого требовали правила приличия и добрососедства. Они думали, что быстро получат ответ, но, несмотря на явное присутствие герцогини, до сих пор не было никаких вестей. Это уже граничило с оскорблением, но в их нынешнем положении лучше было принять приглашение.

Итак, в три часа Фелисия в светло-сером атласном платье с коричневым сутажом и коричневой шляпке с серой отделкой и Гортензия в туалете табачного цвета с отделкой из шелковых листьев осенних оттенков назвали свои имена величественному мажордому, охранявшему вход в гостиную.

— Госпожа княгиня Орсини, госпожа графиня де Лозарг…

Имена прокатились по длинной анфиладе комнат, подхваченные двумя лакеями, и достигли будуара, двери которого немедленно открылись.

Когда-то декорированные Моро, любимым декоратором покойной императрицы Марии-Людовики, третьей жены Франца II, гостиные герцогини де Саган не были выдержаны в каком-либо одном стиле. Моро создал один стиль, перемешав все существующие, что производило несколько ошеломляющее впечатление.

Века были смешаны, парча соседствовала с многоцветной вышивкой, красным и черным лаком, позолоченным деревом. Если бы не благородные пропорции комнат, создалось бы впечатление антикварной лавки. Но, войдя в последний салон, подруги поняли, насколько эта обстановка гармонирует с личностью и еще сохранившейся красотой хозяйки дома и двух окружающих ее женщин.

Между ними было некоторое сходство: те же белокурые волосы, чуть тронутые сединой, тот же лилейный цвет лица, сохраняемый благодаря тщательному уходу и притираниям, те же большие глаза редкого фиолетового оттенка, который трудно было не оценить.

Очутившись лицом к лицу с теми, кого во времена Конгресса называли Тремя Грациями Курляндии — Вильгельминой де Саган, Паулиной де Гогенцоллерн и Жанной д'Ачеренца, Гортензия и Фелисия испытали странное чувство: им показалось, что у них троится в глазах. Но это ощущение быстро прошло, настолько отличались личности этих дам и настолько герцогиня де Саган подавляла остальных.

В свои пятьдесят лет старшая из сестер обладала таким блеском и царственностью, что двум другим оставалась только роль статисток. Она была замужем трижды: за французом, принцем Людовиком Роан-Геменейским, за русским, князем Василием Трубецким, и за немцем, графом фон Шуленбургом. Но эти мужчины, от которых она не имела детей (ее единственная дочь была рождена от любовника-шведа, графа Армфельда), как тени прошли по ее жизни, играя лишь роль декораций и не оставив следа на личности Вильгельмины, как волна не оставляет следов на песке. У нее было много любовников, среди них царь Александр I и Талейран. Некоторые из них ничего не значили для нее, другие сохранили к ней глубокую привязанность.

Среди последних были Армфельд, герцог Виндишгоцкий, которого она очень любила, и канцлер Австрии, Клемент де Меттерних, которого она заставила много страдать, но он так и не смог излечиться от этой любви.

Ни для кого не было секретом, что довольно часто канцлер Франца II переступал порог дворца Пальм, чтобы предаться вместе с Вильгельминой нежным воспоминаниям о былой любви.

Сознавая, что они предстали перед царствующей особой, Гортензия и Фелисия присели в глубоком реверансе, очаровавшем, казалось, хозяйку дома.

— Приблизьтесь, сударыни! — сказала она по-французски с сильным славянским акцентом. — Всегда приятно принимать иностранок высокого ранга, тем более соседок. Вы мне простите, надеюсь, что я так медлила с приглашением, но меня очень занимали деда Сагана. Вы, конечно, знакомы с моими сестрами?

Нет? Это Паулина…

И на вновь пришедших обрушился поток слов, представлений, приветствий, замечаний о погоде и комплиментов их туалетам.

— Вы, кажется, итальянка, княгиня? В Риме так хорошо одеваются?

— Нет, Ваше Высочество, в Париже, — ответила Фелисия. — Я действительно итальянка, а моя подруга Гортензия — француженка, как Вашему Высочеству должно быть известно…

Вильгельмина широко улыбнулась и энергично стала обмахиваться кружевным веером с перламутровой отделкой, как будто стало невыносимо жарко.

— Конечно, конечно! Ах, Париж! Только там и можно хорошо одеться. Моя самая младшая сестра, герцогиня де Дино, элегантнейшая женщина в мире, знайте это.

— Мне это известно, как никому другому, — сказала с улыбкой Гортензия, — так как я лично знакома с госпожой герцогиней и имела удовольствие гостить в ее доме несколько дней.

— На улице Сен-Флорантен? Вы знаете Душку?

— Да, сударыня. Княгиня Орсини тоже с ней знакома. Это она меня представила. К сожалению, я не могу передать Вашему Высочеству привет от ее сестры.

Я не видела госпожу де Дино со времени ее отъезда в Англию.

— Это тем более жаль, — вступила в разговор Жанна д'Ачеренца, — что мы давно не имеем от нее известий. Очевидно, Душке больше нравится быть секретарем у Талейрана, чем писать своим сестрам.

— Я знаю, что он чарует ее своим умом и дипломатическим гением, — добавила третья сестра, Паулина. — Я только надеюсь, что она больше не его любовница. Старик с подагрой! И так уже неприятно, что она ею стала…

Это было сказано довольно неприязненным тоном, и Гортензия решила про себя, что эта дама вряд ли будет ей симпатична, но тут вмешалась Вильгельмина:

— Не говорите о том, чего вы не знаете, Паулина!

Этот старик с подагрой куда очаровательнее молодых и блестящих офицеров. Оставим это. Раз вы друзья Душки, вы будете и нашими друзьями. Жанна, будьте добры, позвоните, чтобы нам принесли кофе. В этих огромных дворцах всегда так дует, я почти оледенела.

Нам всем нужно что-нибудь горячее.

Фелисия сдержала улыбку. Ничего удивительного в том, что герцогиня замерзла: ее воздушное платье было из легкого шелка и кружев. Вильгельмина де Саган носила муслин и в середине зимы, так как считала, что ей больше всего к лицу легкие платья и пышные меха; меха надевались только при выходе на улицу. Это не мешало ей интересоваться тем, что носят другие женщины, поэтому, пока не принесли кофе по-венски со взбитыми сливками и пирожные, очевидно, любимое блюдо этих дам, она забросала путешественниц градом вопросов о последних тенденциях в моде. Те отвечали как могли лучше и даже предложили герцогине показать ей их последние приобретения, если она только соблаговолит посетить левое крыло этого величественного дворца. Предложение было с энтузиазмом принято.

— Впрочем, венские дамы не могут жаловаться, — сказала Фелисия. — Мы были у некоей Пальмиры, она творит чудеса…

— Она, без сомнения, хорошая модистка, — отрезала герцогиня, — но мне кажется, что она отстает от моды. Это неприятно.

В это время Паулина Гогенцоллерн подошла к окну и, отодвинув штору, воскликнула:

— Смотрите-ка, кажется, юный Наполеон выздоровел. Вон он выходит из дворца…

Сердце Гортензии дрогнуло, не в силах сдержаться, она вскочила.

— Простите меня, Ваше Высочество, — извинилась она, краснея, — я никогда не видела принца, и мне бы хотелось…

— Посмотреть, на что это похоже? Это естественно, да и стоит того. Пойдемте, я заодно покажу вам тот самый балкон, с которого мы наблюдали триумфальный въезд царя Александра. Мои меха!

Словно по волшебству, Вильгельмину окутало облако из песца, превратив ее в шар, а лакеи уже открывали одну из высоких дверей.

— Вы нас заморозите, — проворчала Паулина. — Я останусь здесь, у огня. Я его наизусть знаю, этого мальчишку!

— А я пойду, — сказала Жанна. — Я могу без устали смотреть на этот спектакль. На красивого мальта всегда приятно смотреть.

Гортензия и Фелисия переглянулись. Их чувства были одинаковыми. Волнение итальянки было, пожалуй, даже сильнее, ведь она так давно считала себя сторонницей Наполеона II. В молчании они последовали за Вильгельминой на балкон.

Под ними расстилалась улица, чуть дальше на заднем плане чернели как нарисованные углем деревья Миноритенплатц. День был сумрачный, холодный и сухой. Легкий ветерок покачивал ветки деревьев и гнал по улице обрывки бумаги. Но герцог Реихштадтский ехал верхом с непокрытой головой.

Широкий синий плащ с тройным воротником окутывал его фигуру. Видны были только ноги в белых лосинах и лакированных сапогах. С отсутствующим видом, уставив взгляд голубых глаз в холку лошади, принц ехал, не глядя по сторонам, не видя приветствий мужчин. Не замечая женских улыбок. Ветер трепал густую челку белокурых волос, норовящую закрыть глаза. Он казался очень высоким, очень худым, немного хрупким. Идеальное изображение принца из сказки, о котором мечтают молоденькие девушки. Но было в его облике что-то, говорившее о безысходном отчаянии, о какой-то зловещей угрозе. Сердце Гортензии болезненно сжалось.

Позади него ехали три офицера из сопровождения.

Молодая женщина увидела в них лишь тюремщиков.

Одень их в соответствующую форму, и с этими пустыми взглядами их было бы не отличить от тех, кого она видела в Бретани сторожащими узников на прогулке.

Впечатление было так отчетливо, что она чуть не перекрестилась, что имело бы самый плачевный результат.

Слезы подступили к глазам, и Гортензия ощупью нашла руку Фелисии и сжала ее. Та поняла и вернула ей пожатие. Именно в этот момент Гортензия посвятила себя окончательно делу этого юного принца, рожденного в один день с ней, казавшегося прежде таким далеким, почти сказочным героем.

Опершись о перила балкона, Вильгельмина, поприветствовав принца неопределенным жестом, на что он ответил кивком головы, продолжала неутомимо щебетать, очень подробно рассказывая, как выглядел ее царь в день приезда на конгресс. Гортензия и Фелисия ее не слышали. Последняя так побледнела, что Гортензия, нагнувшись к ней, сказала:

— Будьте осторожны! Вы бледнее полотна!

Фелисия вздрогнула и быстро растерла себе щеки, чтобы к ним прилила кровь. Они уже возвращались в комнату: принц проехал, герцогиня кончила рассказ.

Сочтя, что их визит достаточно продлился для первого раза, подруги попросили разрешения удалиться, рассыпаясь в благодарностях ее высочеству за оказанную честь и радушный прием. Они присели в прощальном реверансе на пороге гостиной, когда мажордом объявил:

— Его светлость герцог де Меттерних!

Довольно пожилой человек высокого роста, с седой шевелюрой, венчающей красивое, чувственное лицо, быстрым шагом шел через анфиладу комнат. Молодые женщины встретили его на полпути. Он приветствовал их с непринужденной грацией, их ответ был, как всегда, любезен. А за спиной уже слышался голос герцогини:

— Ах, дорогой Клемент! Как любезно с вашей стороны уделить нам частичку своего драгоценного времени… — Остальная часть фразы утонула в шуме приветствий.

Вернувшись в свою половину, сбросив как попало шляпу, плащ и перчатки, Фелисия упала на канапе, разразившись смехом.

— Мой бог! Что вас так рассмешило? — удивилась Гортензия, спокойно снимавшая свой плащ.

— Вы не понимаете? Моя дорогая, я верю, небо на нашей стороне. Мы живем дверь в дверь с женщиной, которую так любит посещать Меттерних.

— И это доставляет вам удовольствие? У меня кровь стынет в жилах при виде этого человека.

— У вас нет воображения, вы не заглядываете в завтрашний день. Мне лично кажется очень забавным плести сети заговора в двух шагах от тюремщика Орленка и его любовницы. Мария Липона права: нам не найти дома надежнее и удобнее для осуществления наших планов.

— Наших планов? — грустно заметила Гортензия. — Мне кажется, они не сдвинулись с места. Мы видели принца… Но когда мы сможем приблизиться к нему?

— Надо верить. Гортензия. Я знаю, что близок день, когда мы сможем с ним поговорить.

Очарованная своими соседками, организовавшими два дня спустя для нее персональный показ мод, Вильгельмина де Саган пригласила их в свою ложу в театре на очередное представление «Волшебной флейты» Моцарта.

Это был тот самый театр, который имел право на первое представление этой оперы.

Несколько подавленные видом зала, выполненного в ужасном египетском стиле, две новоиспеченные меломанки получили настоящее удовольствие от музыки Моцарта и еще большее удовольствие от вида зала, где собрался весь цвет венского общества. Больше всего их заинтересовала королевская ложа, где появился герцог Рейхштадтский, сопровождавший молодую брюнетку с очень белой кожей. Длинные блестящие локоны обрамляли ее тонкое одухотворенное лицо.

Несколько ироничная улыбка контрастировала с меланхоличным взглядом больших светлых глаз. Платье из светло-голубого атласа, великолепные украшения и диадема из опалов и бриллиантов придавали ей вид королевы.

Гортензия заметила ту нежную заботливость, с которой принц помог ей сесть в кресло и повесил на спинку великолепные меха. Она не смогла удержаться от вопроса и, наклонившись к Вильгельмине и прикрываясь веером, прошептала:

— Кто эта женщина с герцогом Рейхштадтским?

Если бы она не была так молода, ее можно было бы принять за императрицу.

— Когда-нибудь она ею будет. А вы действительно никого здесь не знаете, моя дорогая?

— По крайней мере никого из королевской семьи.

Позволю себе напомнить Вашему Высочеству, что мы здесь совсем недавно.

— Это правда. Итак, моя милая малютка, эта молодая женщина — эрцгерцогиня София, тетка маленького Наполеона.

— Его тетка? Она из Бонапартов?

Вильгельмина бросила на нее возмущенный взгляд, и Гортензия почувствовала, что краска залила ей лицо и шею.

— Что здесь делать одной из Бонапартов? Вы там во Франции, видно, забыли, что у юного Наполеона был не только отец. У него есть родственники и со стороны матери. Эрцгерцогиня София — его тетка, потому что она замужем за младшим братом его матери, эрцгерцогом Францем-Карлом. Она баварская принцесса.

Правда, это не очень счастливый брак…

— Она кажется такой молодой для тетки.

— Ей двадцать шесть лет. Я думаю, что их объединяют не только родственные чувства. Можно сказать, что молодой герцог испытывает к Софии почтение, близкое к любви. Что же до эрцгерцогини, то ей, видно, не очень легко разобраться в своих чувствах к красивому племяннику, тем более что муж ее тяжел на подъем и при любом удобном случае засыпает.

— Давайте внесем ясность, — вмешалась Фелисия, внимательно слушавшая и любившая точные формулировки. — Они любят друг друга?

Веер герцогини де Саган склонился на этот раз к вееру итальянки.

— Многие утверждают, что это разделенная страсть.

А злые языки поговаривают, что прелестный белокурый малыш Франц-Иосиф, которого София родила в прошлом году, не совсем сын доброго Франца-Карла.

Именно после рождения ребенка — может быть, чтобы немного развеяться, — молодой Наполеон стал появляться в свете с юной женщиной из высшего света — графиней Нандиной Кароли, урожденной герцогиней Кауниц… Правда, Нандина часто появляется с Морисом Эстергази, одним из лучших друзей принца…

Я вам его покажу…

Конец второго акта «Волшебной флейты» утонул в громе аплодисментов, что доказывало следующий факт: если парижане ходят в оперу разговаривать, то венцы ходят слушать музыку. Занавес поднимался несколько раз. Потом в зале забурлила светская жизнь. Было заведено, как и в Париже, ходить в ложи к друзьям. Перемещались только мужчины, женщины не вставали с мест. Скоро ложа герцогини де Саган была заполнена до отказа. Куда бы она ни шла, казалось, Вильгельмина ведет за собой целый двор. Придвинувшись друг к другу, Гортензия и Фелисия пожирали глазами королевскую ложу, где в этот момент разыгралась небольшая сцена: герцог Меттерних, затянутый в темно-синий фрак, украшенный созвездием наград, только что вошел туда и приветствовал эрцгерцогиню, весело болтавшую со своим племянником.

При виде вошедшего улыбка исчезла с лица молодой женщины. С видом поистине королевской скуки она позволила канцлеру прикоснуться губами к своей вышитой перчатке. Потом она отвернулась, пока Меттерних говорил что-то принцу, словно это ее не интересовало.

Кто-то из окружавших Вильгельмину проговорил:

— Отвращение эрцгерцогини к Меттерниху становится все более очевидным. В один прекрасный момент она просто повернется к нему спиной.

— Она так его презирает? Но почему? — спросила Фелисия, спокойно вступая в разговор.

Говоривший, молодой фат, носящий одно из тех имен Центральной Европы, которое невозможно выговорить и еще труднее написать, засмеялся:

— Она недовольна его политикой. Какая смелость для маленькой эрцгерцогини! У нее на этот счет свои соображения. А уж амбиции…

— Оправданные, быть может? Ведь однажды она наденет императорскую корону.

— В этом не будет ничего удивительного. Фердинанд, наследник престола, слабоумный. Его брат Франц-Карл может довольно быстро ему наследовать. Но я думаю, что больше всего София недовольна тем, как Меттерних сторожит молодого Наполеона…

Вдруг Гортензия, внимательно следившая за разговором, перестала слушать. Ее взгляд, блуждая по залу, наткнулся на ложу французского посланника Мэзона, чьи бакенбарды и тучный живот маячили рядом с женщиной в пышных кружевах и пурпурном бархате, должно быть, его женой. За их спиной беседовали три человека. Один из них был маршал Мармон, второй — маленький человечек с седыми волосами. Рыжая шевелюра третьего заставила сердце Гортензии забиться быстрее.

Эти волосы… Эта фигура… Ей казалось, что она узнала скрытый темнотой профиль. Неужели это был Патрик Батлер?

В течение всего путешествия она ждала его появления. В Вене она решила, что он потерял ее след, отказался от преследования. Быть может, ему стало стыдно за то, как он обошелся с женщиной? Или, в общем-то довольный, он вернулся к своим туманам Бретани и своему делу? И вдруг он появляется так неожиданно в венском театре! Но он ли это? Может, это кто-то просто похожий на него?

Гортензия решила убедиться. Движимая чувством, близким к панике, она вскочила, толкнув Фелисию, и бросилась из ложи без всяких объяснений. Подобрав юбки из бледно-розовой тафты, она почти побежала по полукруглой галерее, огибавшей ложи. Она ничего не видела и не слышала, даже зова Фелисии, бросившейся за ней следом.

Гортензия не знала, что она сделает, что скажет, если этот человек окажется действительно Батлером.

Ей необходимо было увидеть его вблизи.

Неожиданное столкновение остановило ее порыв: ее нос уткнулся в камзол из голубого бархата.

— Мой бог, мадам, куда вы так бежите? — спросил чей-то приятный голос, меж тем как крепкие руки удержали ее от падения. Гортензия отстранилась, хотела извиниться и не смогла произнести ни слова. Человек, на которого она налетела, был не кто иной, как сам герцог Рейхштадтский, выходивший из королевской ложи.

Ноги у нее подкосились, она опустилась на пол в подобии реверанса.

— Ваше Высочество, — только и смогла она пробормотать почти беззвучно, — я… прошу… прощения…

Принц улыбнулся.

— Держу пари, что вы француженка, — сказал он, смеясь. — Вы знаете, что ваш немецкий ужасен?

— Охотно верю, монсеньор, — сказала она на этот раз по-французски. — Я знаю всего несколько фраз.

— И вы правы! Если уж повезло вам родиться французом, не следует никогда говорить на другом языке.

Мое почтение, сударыня…

К нему присоединились два офицера, и принц проследовал в другую ложу. Гортензия осталась стоять взволнованная и растерянная.

— Ну, моя дорогая, у вас довольно странная метода знакомиться с людьми, которые вас интересуют, — заметила Фелисия, догнав ее. — Но скажите мне, куда вы так бежали?

Гортензия провела по лбу дрожащей рукой.

— В ложе маршала Мэзона я заметила человека, говорившего с герцогом Рагузским…

— И что же?

— Я почти уверена, что это был Патрик Батлер. Во всяком случае, он был так на него похож… Цвет волос… Осанка…

Фелисия твердо взяла ее под руку и заставила повернуть назад.

— Если вы будете так реагировать на всех мужчин с рыжими волосами, у вас будет масса неприятностей.

Мне кажется, если бы этот человек нас преследовал, мы бы уже об этом узнали. Допустим даже, что это он.

Что бы вы ему сказали?

— Понятия не имею. Мне хотелось только убедиться. Вы и представить себе не можете, как я его боюсь.

— Со мной вам нечего бояться. Вернемся в ложу.

Когда начнется спектакль, мы сможем хорошенько разглядеть людей в ложе французского посланника.

Но там остались лишь маршал Мармон и маленький человек с седыми волосами. Рассматривая зал в бинокль, молодым женщинам нигде не удалось обнаружить Батлера. Фелисия указала подруге на рыжеволосого человека в зеленом сюртуке, сидевшего в оркестре и с упоением слушавшего музыку.

— Вот человек, которого вы видели…

Но Гортензию это не убедило. Чувство, испытанное ею, было еще так свежо, что она хотела в следующем антракте продолжить свои поиски. Вдруг в середине арии Вильгельмина встала, потянулась, зевнула и сказала, что пора возвращаться домой. Она ходила в театр только из-за антрактов, когда можно было показать себя и поболтать. Никогда не считалось хорошим тоном приезжать к началу спектакля, но, по мнению Вильгельмины, не лучше было и оставаться до конца.

Так как ее приход и уход всегда сопровождался некоторым шумом, то певцы и актеры предпочитали, чтобы ложа герцогини пустовала. Публика была с ними согласна и не постеснялась протестовать. Но приглашенным пришлось последовать за ней.

Гортензия плохо спала в эту ночь, ее мучили кошмары. Мысль о том, что Патрик Батлер в Вене, не оставляла ее, мешая ощутить радость от встречи с тем, кого Вильгельмина упорно называла маленьким Наполеоном… За завтраком она так плохо выглядела, что Фелисия забеспокоилась.

— Уж не собираетесь ли вы заболеть? Я отправила записку маршалу Мармону с приглашением зайти к нам. Раз вы видели, как он говорил с этим человеком, он должен знать, кто это. Если этого недостаточно, то мы можем попросить Дюшана разузнать, в Вене ли Батлер. Он знает все гостиницы.

Гортензия не испытала радости от предстоящей встречи с Мармоном. Она не симпатизировала этому человеку, для нее он был предателем. Кроме того, ее волновало, что он так упорно ухаживает за Фелисией, а та чересчур к нему благосклонна.

Попытавшись поговорить на эту тему с подругой, Гортензия была удивлена ее смехом.

— Конечно, этот человек мне не нравится. Необязательно вместе с уксусом употреблять в пищу и мух.

Он нам еще пригодится.

— Не думаю. Дюшан говорит, что он провалил все, за что брался. И он слишком легко меняет свое мнение. Посмотрите: последовал за Карлом Десятым в изгнание, а теперь не отходит от французского посольства. Держу пари, что он готов служить Луи-Филиппу…

— У него нет шансов. У парижан слишком хорошая память, они забросают его камнями, если только он появится рядом с Луи-Филиппом. Напротив, если он предстанет перед ними преданным слугой Наполеона Второго, у него будет возможность кончить свои дни на земле Франции. Я пытаюсь потихоньку ему это внушить. Так что будьте с ним полюбезнее, дорогая.

Помогите мне…

Но в этот раз Гортензию не нужно было уговаривать улыбнуться герцогу Рагузскому, когда он появился во дворце Пальм. Хотя он и не слишком помог решить проблему, которая мучила молодую женщину.

— Да, кажется, я действительно говорил вчера в ложе с рыжеволосым человеком. Но, черт меня побери, если я помню его имя. Вам представляют такое количество людей в антракте, что пытаться запомнить все имена просто бесполезно. Да и память у меня не та.

— Сделайте усилие! — настаивала Фелисия. — Может быть, его звали Патрик? Патрик Батлер?

Мармон посмотрел на нее с искренним огорчением.

— Честно говоря, не знаю. Может быть, и так, но утверждать не могу. Вы будете считать меня старой калошей, принцесса. Вы призываете меня к оружию, а когда просите вспомнить имя, я ничем не могу вам помочь. Я постараюсь узнать. Я повидаю Мэзона. Этот человек был у него, он должен знать, кого он приглашает. Хотя в успехе я не уверен.

— Это будет трудно? — спросила Гортензия.

— Нет ничего невозможного, красавица. Мэзон не слишком умен, и, так как он здесь недавно, он все путает и забывает иностранные имена. Но я вам сказал, я постараюсь. А теперь поговорим о другом. Даже если бы вы меня не позвали, я бы все равно пришел. Завтра состоится первый бал на масленичной неделе. Там будет вся Вена, город и двор. Это будет в Редуте. Вы позволите мне сопровождать вас? Для меня будет большой радостью сопровождать таких красивых дам. Вы сможете потанцевать под музыку оркестра Йозефа Ланнера. Это один из королей вальса, которых так любят венцы.

Глава VIII. БАЛ В РЕДУТЕ

Сказать, что Иоганн Штраус и Йозеф Ланнер делили между собой любовь венской публики, было бы приятным эвфемизмом. На самом деле австрийскую столицу раздирала настоящая «война вальсов», когда сторонники одного из дирижеров наотрез отказывались признавать, что другой наделен хоть каплей таланта. Полем сражений были огромные танцевальные залы, выстроенные еще во времена Иосифа II в разных кварталах города и не уступавшие по красоте и элегантности лучшим особнякам знати. Приверженцы великих дирижеров собирались там, объединенные общей страстью к вальсу.

В этой странной войне чаще побеждал черноволосый Штраус, называемый «Наполеоном вальса». Дьявольская магия его дирижерской палочки зачаровывала завсегдатаев танцевального зала Шперль. Играл он и при дворе. Но в этот вечер карнавала симпатии были на стороне нежного белокурого Йозефа Ланнера, и вся Вена весело направлялась к танцевальному залу Редут, что возле городских укреплений. Балы в этом зале были всегда роскошными и веселыми.

Когда незадолго до полуночи Гортензия и Фелисия появились в зале в сопровождении Мармона, многоцветная толпа уже кружилась в свете огромных хрустальных люстр, отраженных высокими зеркалами до бесконечности. Целый мир сказочных персонажей скользил под звуки вальса по навощенному до зеркального блеска полу. Атласные и бархатные маски скрывали лица коломбин, пьеро, арлекинов и других персонажей комедии дель арте, сказочных королев и королей, пастушек, султанов, волшебников, опереточных дикарей и крестьян. На улице было холодно, а душная жара зала уже заставила поникнуть цветочные гирлянды, украшавшие зеркала, и обостряла почти до головной боли запах духов.

Гортензия и Фелисия были в одинаковых лиловых домино, с букетиками фиалок, их лица скрывали венецианские маски с кружевом в тон платью. Они остановились на пороге: от обилия звуков и цветов у них закружилась голова.

— Сколько народа! — выдохнула Гортензия. — И все в масках! Разве тут кого-нибудь узнаешь?

Мария Липона, собиравшаяся на бал с друзьями, назначила им свидание. Но Фелисия, давно привыкшая к суматохе итальянских карнавалов, была не так взволнована.

— Это не так уж трудно, как вы думаете. Мария знает, как мы одеты. А на ней должно быть лимонно-желтое атласное домино, украшенное веточками мимозы, и белая маска.

— Это не по правилам! — со смехом запротестовал маршал. — Нельзя ничего знать о друзьях, а они не должны ничего знать о вас. Очень интересно их разыскивать, а как найдешь, изменив голос, задавать им глупейшие вопросы.

— Видно, вы хорошо знаете обычаи моей страны, — сказала Фелисия. — У нас в Риме так все и происходит, но здесь мы еще новички и плохо знаем людей, чтобы веселиться по-настоящему. Графиня Липона это знает…

— Я думаю, что мы легко найдем ее, как только вальс кончится. Ну вот наконец-то!

Пары остановились и начали расходиться по ложам, расположенным по периметру зала. Освободившийся паркет стал похож на темное озеро, в котором звездами отражались огоньки люстр. Появилась возможность разглядеть присутствующих.

— Смотрите, вот желтое домино, которое мы ищем! — воскликнула Фелисия.

Было легко узнать Марию Липона, так как от жары она сняла маску и, обмахиваясь веером, разговаривала с группой голубых арлекинов и черных домино. Она, как всегда, приветливо встретила подруг и отправила своих спутников потанцевать.

— Мне хочется поболтать немного, а это сугубо женский разговор.

Те молча поклонились и отошли. В этот миг Ланнер — Моцарт вальса, если Штраус был его Наполеоном, — поднял смычок, подавая знак скрипкам. Полились чудесные звуки музыки.

— Простите, но я вас оставлю поговорить, — сказал Мармон. — Эта музыка заставит танцевать даже паралитика. Это напоминает мои лучшие времена…

Он отошел и пригласил на танец высокую белокурую женщину в платье из бархата цвета рубина и средневековом головном уборе, украшенном кружевом.

— В Великой Армии умели танцевать, — заметила Мария Липона. — Дорогие мои, я ждала вас с нетерпением. Я даже сняла маску, чтобы вы быстрее нашли меня. Мне не терпелось сообщить вам, что принц здесь.

— Вы уверены в этом? — спросила Фелисия.

— Абсолютно. Вы видите китайскую принцессу в бирюзовом платье и золотой маске? Это Нандина Кароли. Костюм с намеком, так как за немного монголоидный тип лица Рейхштадт и его друг Эстергази называют ее «китаец». Непонятно, правда, почему в мужском роде. Она чертовски женственна. А рядом с ней видите фиолетовое домино и черное, в белой маске в форме птичьего клюва? Первый — это Морис Эстергази, а второй — наш принц. Впрочем, смотрите сами: белая прядь выбилась из-под капюшона и падает на маску…

— Я вижу, — сказала Фелисия. — Но у вас ведь есть какая-то идея, Мария, не так ли?

— Надо, чтобы одна из вас с ним заговорила. Лучшего случая не придумать.

— На балу? Это безумие! — прошептала Гортензия. — Что мы скажем?

— Что вы здесь и вам хотелось бы поговорить без свидетелей. Графиня Камерата дорого дала бы за такую возможность.

— Вы совершенно правы, — сказала Фелисия. — Но мы пойдем вдвоем. Так нам будет легче уединиться, насколько это возможно. Пойдемте, Гортензия!

— Но, Фелисия, я никогда не осмелюсь…

— Я осмелюсь. Вы только сделайте вид, что потеряли вашу маску. Он вас уже встречал и должен узнать…

Словно боевой корабль, ведущий за собой маленький фрегат, Фелисия разрезала толпу, за ней шла Гортензия, сердце которой сильно билось. Они подошли к принцу и, отгораживая его от друзей юбками из лиловой тафты, словно играя, оттеснили к одному из высоких окон. Он было запротестовал против такого любезного насилия.

— Дамы, дамы, что вам угодно?

— Нам понравился твой костюм, прекрасная маска, и мы хотим узнать тебя получше, — сказала Фелисия довольно устрашающим голосом, заставив Гортензию улыбнуться.

— Кто сказал тебе, что я этого заслуживаю? Видно, что вы обе молоды и красивы. А я не представляю никакого интереса: я одинок и люблю свое одиночество.

— Согласна с тобой. Орел всегда одинок.

— Орел?

— Или орленок? — тихо спросила Гортензия, решив вступить в разговор. — Монсеньор, не думайте, что мы решили докучать вам, — добавила она по-французски. — Мы просто пользуемся удобным случаем, чтобы просить вас принять нас, когда вам будет удобно.

— Почему вы называете меня монсеньор? Кто вы?

В один миг лиловая маска оказалась в руке Гортензии, чьи золотистые глаза встретились с глазами улыбнувшегося принца.

— Смотрите-ка! Молодая француженка из театра.

Вы мне скажете, кто вы.

— Гортензия, графиня де Лозарг. Я родилась в один день с вами. Император был моим крестным отцом, а королева Голландии — моей крестной матерью.

— А я, — сказала Фелисия своим обычным теплым голосом, — Мария-Фелисия, княгиня Орсини, графиня Морозини. Мы в Вене ради вас, монсеньор. Прошу вас, назначьте нам аудиенцию. Мы живем во дворце Пальм.

— Прошу вас, наденьте маски, будем делать вид, что шутим. За мной все время следят…

В его глазах появилась тревога, хотя губы продолжали улыбаться. Фелисия развернула веер и, как будто заигрывая, хлопнула его по руке.

— Итак, монсеньор?

— Расстанемся! Я обещаю, что дам вам о себе знать.

Обе женщины залились смехом, словно их шутка отлично удалась. Потом взяли принца за руки, заставили несколько раз повернуться кругом и скрылись в толпе. Подруги присоединились к Марии Липона, следившей за ними издалека.

— Ну как? — спросила она со светской улыбкой.

— Мне кажется, что мы увидимся с ним, только что из этого выйдет? — сказала Фелисия.

— Все будет зависеть от того, насколько вы умеете убеждать. А теперь послушайтесь моего совета: потанцуйте! Мои верные рыцари возвращаются. Дорогой Фридрих, — обратилась графиня к одному из голубых арлекинов, — я только что говорила этой прелестной даме, что вы лучший в Вене танцор. Убедите ее в этом.

Спустя мгновение Фелисия и ее партнер исчезли в водовороте многоцветной толпы.

— Теперь ваша очередь! — повернулась Мария Липона к Гортензии. Но та только покачала головой:

— Мне не хочется танцевать…

Ей не удалось закончить фразу. Раздался голос, прозвучавший для нее как гром среди ясного неба. Интонация была повелительной, несмотря на приглашение:

— Разрешите вас пригласить, сударыня?

Перед ней возвышался человек в зеленом домино.

Через прорези маски желтые глаза, так хорошо ей знакомые, вызывающе разглядывали ее.

— Я только что сказала, сударь, что мне не хочется танцевать.

— Неизвестно с кем, конечно! Но я думаю, что вам будет интересно потанцевать со мной, хотя, может быть, вам это и не доставит удовольствия. Не стоит привлекать к себе внимание…

— Но, сударь, — вмешалась графиня Липона, — ведь вам сказали…

— Оставьте, Мария! Я пойду танцевать. Надо с этим покончить.

И сильные руки Патрика Батлера закружили ее в вальсе. Минуту они танцевали молча, потом молодая женщина спросила:

— Вчера в театре это вы были в ложе маршала Мэзона?

— Это был я. Меня пригласил маршал, которого я встречал в других местах. Сомнительная привилегия! Я вами любовался издали. Вы были очень красивы!

— Я не нуждаюсь в ваших комплиментах! И ради этой сомнительной привилегии вы проделали весь этот путь в Вену?

— Вы прекрасно знаете, почему я здесь. — Он быстрее закружился в вальсе, крепче прижимая к себе Гортензию. — Я же сказал, что мы еще увидимся! И я держу слово, — прошептал Патрик ей на ухо.

— Будьте любезны отпустить меня! Вы меня задушите! Не уверяйте меня, что вы следовали за мной. Вы слишком заметны.

— За вами следовал мой слуга. Он сообщал мне о вашем маршруте. Я знал, что если вы заметите меня, то постараетесь сбить со следа.

— Очень ловко! Итак, вы нашли меня. Более того: вы со мной танцуете. Я надеюсь, вы довольны и перестанете мне докучать.

— Могу ли я довольствоваться столь немногим?

Дорогая, я и не думаю от вас отказываться. Видеть вас приятно, танцевать с вами наслаждение, но я хочу заняться с вами любовью. Более того, я хочу на вас жениться.

— Вы сошли с ума. Я вас уже просила не прижимать меня так крепко.

— Я вас люблю.

— Тем хуже для вас. Я вас не люблю и никогда не полюблю.

— Не надо будущего времени. Все в свое время.

Я умею быть терпеливым. Но сейчас вам придется меня выслушать, Гортензия!

— Я вам запрещаю называть меня Гортензией. Это имя не для вас!

— Не надо лишних слов. Выслушайте меня серьезно. Вы собираетесь сделать глупость, и я хочу вам помешать.

— Глупость? Неужели?

— И вы прекрасно знаете, какую. Когда я приехал сюда, я спросил себя, что вы собираетесь здесь делать, вы и ваша итальянская амазонка. Я думал, что в этом городе, где все только танцуют, вы собираетесь весело провести время. Но сегодня, когда я увидел вас с герцогом Рейхштадтским, я все понял. Видно, идея устроить ему побег все еще владеет вами.

— Ваши слова лишены всякого смысла! — Гортензия пожала плечами.

— Не надо делать вид, что вы меня не поняли. Прошу вас, Гортензия, не вмешивайтесь в эту историю. Вы рискуете свободой, может быть, жизнью. Я этого не допущу!

Гортензия резко вырвалась из его объятий. Ей действовал на нервы его тон хозяина.

— Во что вы вмешиваетесь? Кто позволил вам указывать мне? После того, что вы сделали Фелисии и мне, вам должно быть стыдно смотреть мне в глаза. А вы осмелились появиться и говорить со мной таким тоном.

Послушайте теперь меня: я не хочу вас больше видеть, не хочу даже слышать о вас. Возвращайтесь домой к своим делам и забудьте обо мне! Наши пути пересеклись однажды. Теперь они должны разойтись.

— Отказаться от вас? Никогда!

— Вам придется это сделать. Один раз вы поймали меня в ловушку, но другого случая у вас не будет. Поймите: вы наводите на меня ужас!

Гримаса исказила лицо Батлера:

— Берегитесь! Маршал Мэзон мой друг. А если я вас выдам?

— А если я вас убью?

Лицо полковника Дюшана появилось из-под черной маски. Он побледнел от гнева, его серые глаза сверкали как лезвие клинка на солнце. Батлер презрительно смерил его взглядом.

— А этот откуда взялся? И кто вы, собственно, такой?

— На карнавале имена ни к чему. Вам достаточно знать, что я друг этой молодой женщины. Скрестим наши шпаги, и вы меня узнаете.

— Я не дерусь неизвестно с кем.

— А я дерусь, если обижают женщину. Лучше уладить все сейчас. Вы идете?

— Как, прямо сейчас?

— Мне кажется, что вам надо ответить за некоторые ваши делишки во Франции. Мы легко найдем секундантов.

Действительно, Мария Липона, понявшая, что происходит, уже подходила к ним вместе с Фелисией, ее кавалером и мужчиной в черном домино, которого она немедленно представила, как и кавалера Фелисии:

— Граф фон Траутхейм… барон Дегерфельд будут рады помочь вам.

— А этот человек? — прорычал Батлер, указывая на своего соперника. — Кто мне скажет его имя?

— Его зовут Грюнфельд. Он учитель фехтования, его знает вся Вена, — спокойно сказала Фелисия.

— Грюнфельд? Учитель фехтования? — с издевкой засмеялся Батлер. — За версту видно, что он бывший гусар Наполеона.

— Ну, хватит! Вы будете драться или нет? — вышел из себя Дюшан. — Предупреждаю, если вы откажетесь, то я дам вам пощечину…

— Хорошо, будем драться, и пошли вы к черту!

Я постараюсь вас к нему отправить.

В шуме карнавала никто не заметил происшедшей сцены, и вся группа покинула зал, не привлекая ничьего внимания.

Вечером выпал снег, и было не так холодно. В молчании все поднялись на крепостную стену, где потерявшие листву деревья стояли на карауле вместо прежних часовых. Было странно видеть трех женщин и четверых мужчин, отправлявшихся навстречу смерти под звуки нежного вальса, раздававшегося в ночи, словно радость жизни старалась удержать тех, кто старался о ней забыть.

— Немного похоже на убийство. У нас даже нет врача, — заметил Батлер.

— Успокойтесь, — ответил барон Дегерфельд, — я занимался немного медициной. Достаточно, чтобы оказать первую помощь. Не стоит идти дальше, господа. Это место вам подойдет…

Они подошли к одной из башен крепостной стены, чья полукруглая площадка давала достаточно места.

— Мне это подходит, — сказал Дюшан и снял домино и фрак. Батлер последовал его примеру.

— Значит, подойдет и мне. Моя дорогая, — обратился он к Гортензии, — этот человек, возможно, избавит вас от моего присутствия, если только я его не убью. Вы бы хоть улыбнулись мне.

— Я не хочу этой дуэли, — ответила она. — Я пришла сюда с единственной надеждой, что вы прислушаетесь к голосу разума. Я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь.

— Не вмешивайтесь, Гортензия! — прервала ее Фелисия. — Батлера пора проучить. Вы лишь предлог!

— Давайте отойдем! — предложила Мария Липона. — Мы будем только мешать. Мужчины все решат сами.

Женщины отошли к парапету, где можно было сесть.

Секунданты определили условия поединка. Измерили длину клинков (шпаги принес от своего друга, жившего неподалеку, граф фон Траутхейм), противники заняли свои места и сделали несколько приседаний, пытаясь размять ноги и согреться.

— И все-таки странно! — рассмеялся Батлер. — Я люблю эту прекрасную женщину, рискую жизнью из-за нее и не знаю, кто мой противник.

— Я тоже ее люблю! — отрезал Дюшан.

— Да будет вам! Ну что ж, приступим!

Поединок начался. Батлер набросился на противника с неожиданной яростью, угрожая ему каким-то необычным крученым ударом. Он был бы нормален для сабли, но в технике фехтования на шпагах не применялся. Но Дюшан слишком хорошо владел всеми видами оружия и спокойно парировал удар.

— Я же говорил, что вы бывший гусар, — сказал Батлер, возвращаясь на исходную позицию.

— Интересно, где это вы научились орудовать шпагой, как саблей? — поинтересовался Дюшан, спокойный, как на параде.

— Беря суда на абордаж! Я моряк, а не салонная погремушка.

— Вы несете чушь. К бою, не тратьте ваше дыхание!

— Благодарю вас, мэтр!

И он снова бросился в атаку с такой яростью, что сердце Гортензии сжалось. Было ясно, что это не обычная светская дуэль. Батлер был одержим желанием убить. То же можно было сказать и про Дюшана. Но если кто-нибудь умрет из-за нее, она будет терзаться всю оставшуюся жизнь.

Секунданты тоже поняли это. Сквозь бряцание клинков послышался суровый голос Дегерфельда:

— Напоминаю вам, господа, что дуэль будет прекращена при первой же крови! Речь не шла о поединке до конца!

— Этот господин, очевидно, хочет меня убить, — бросил Дюшан. — А я этого не позволю, мы не на уроке. Это дуэль.

В свою очередь он бросился в атаку. Нападая на Батлера, он дюжину раз рисковал своей жизнью, прежде чем противник отступил. Пытаясь увернуться от удара, судовладелец наступил на какой-то камешек или мерзлый комок земли и чуть не упал. Хотя ему и удалось удержаться на ногах, это несколько нарушило его игру.

Он вдруг стал чуть менее ловким, сам заметил это, но только еще больше разозлился. Дюшан тоже понял это: чем больше нервничал Батлер, тем спокойнее он становился. И случилось то, что должно было случиться.

После нескольких быстрых выпадов клинок Дюшана вонзился в грудь противника. Тот упал. Дюшан отступил, опустив шпагу. Несколько капель крови обагрили снег. Дегерфельд подбежал к упавшему и опустился на одно колено, осматривая рану. Женщины присоединились к нему.

— Он мертв? — спросила Фелисия.

— Нет, но рана, по-видимому, серьезная. Его надо перенести…

— Надо отнести его ко мне в дом, — сказала Мария Липона. — Мой дорогой Траутхейм, будьте добры, найдите мою карету и моих людей. Пошлите одного из них за врачом.

Батлера приподняли, накинули ему на плечи плащ.

Дегерфельд наложил первую повязку: материалом для нее послужил наспех оторванный кусок юбки Гортензии. Она была готова расплакаться.

— Если он умрет, то по моей вине…

— Нет, — поправила ее Фелисия. — Это целиком его вина. Он сам этого добивался. Одному богу известно, что он еще замышлял! — Она вдруг замолчала, потом воскликнула:

— О господи! Мы совсем забыли о Мармоне! Он вряд ли заметил, что произошло, и сейчас, наверное, спрашивает себя, куда мы подевались.

Ведь это он привез нас на бал!

— Я предупрежу его, — ответил Дюшан. — Он может быть нам полезен, у него есть связи в посольстве Франции. Сказать ему, чтобы он присоединился к вам у графини Липона?

— Говорите, что хотите! — весело ответила та. — Сегодня я готова принять самого дьявола, не только этого ужасного герцога Рагузского!

Спустя полчаса Патрика Батлера уложили в постель в одной из комнат дворца графини. Доктор осматривал его рану, с ним был Дегерфельд. Остальные свидетели дуэли ждали в библиотеке, к ним присоединились Мармон и Дюшан. Они пытались согреться кофе и грогом, ожидая, что скажет врач.

Вердикт был кратким:

— Если ничего не случится, этот человек не умрет.

У него отличное здоровье. Но его не следует переносить несколько дней. Легкое задето, он должен лежать.

Вы можете оставить его здесь, госпожа графиня? — спросил врач у Марии Липона.

— Столько, сколько нужно. Места достаточно. За ним будут ухаживать, доктор, будьте спокойны. За ним присмотрят, — добавила она, многозначительно глядя на Фелисию. — Может быть, стоит сообщить маршалу Мэзону? Они общаются. Возможно, он пришлет слугу Батлера?

— Я этим займусь, — сказал Мармон. — Я расскажу посланнику, что произошло, делая упор на то, что он докучал даме, чтобы избежать лишних расспросов.

Вы ведь этого хотите? Мне лично этот… Батлер кажется не очень симпатичным. Вы со мной согласны?

— Мы согласны! — подтвердила Фелисия и отважно добавила:

— Нам вовсе ни к чему, чтобы посланник Луи-Филиппа вмешивался в наши дела.

— Понимаю… — Маршал повернулся к Дюшану.

Его лицо озарила улыбка, он как будто помолодел:

— Маршалу Мэзону придется, возможно, несколько напрячь воображение, чтобы представить, что простой учитель фехтования Грюнфельд стал вдруг рыцарем молодой и прелестной француженки!

— Мы в… Эльзасе все такие! — буркнул лже-Грюнфельд.

— Мы все были такими в Великой Армии, но не бойтесь, мои впечатления я оставлю при себе.

— И почему вы это сделаете? — дерзко спросила Фелисия.

— Может, чтобы ваш взгляд смягчился, княгиня, когда вы вспомните обо мне. Может быть, я сгораю от желания служить вам…

Он взял ее руку с чуть заметной настойчивостью, поцеловал, поклонился хозяйке дома, сказал всем: «До свидания!»— и вышел из библиотеки.

Врач, потягивающий кофе, вдруг сказал:

— Я совсем забыл, раненый зовет женщину по имени Гортензия…

— Он что, воображает, что она бросится к его изголовью? Скажите ему, что она уже ушла! — воскликнула Фелисия.

— Нет! — отрезала Гортензия. — Лучше я пойду туда. Может быть, он все понял?

— Когда вы перестанете верить в сказки?

— Мне кажется, для этого маловато удара шпагой, это же обыкновенный упрямый бретонец, — добавил Дюшан.

— Вы правы, но все-таки я пойду. Благодарю вас, друг мой, за то, что вы для меня сделали. — Гортензия встала на цыпочки и легко поцеловала полковника в щеку. Тот вдруг густо покраснел.

— Всегда к вашим услугам, и если надо его убить…

— Может быть, этим займется Тимур, у него свои счеты с Батлером? — со смехом спросила Фелисия.

Раненый, похоже, чувствовал себя неважно. Несмотря на загар, лицо посерело, а глаза, которые он открыл при приближении Гортензии, странным образом выцвели.

— Я услышал запах ваших духов, — с трудом выговорил он. — Я ненадолго выбыл из строя, но только ненадолго. Я… никогда не… откажусь от вас. Я вас… слишком люблю.

— Плохо же вы меня любите, если от вас у меня одни неприятности! Если бы вы могли изменить ваше поведение, у меня не возникло бы желания никогда вас не видеть. Почему вы не хотите быть мне другом, а не врагом?

У Батлера вырвался смешок, сменившийся болезненной гримасой, он приложил руку к груди.

— Другом? Что такое друг? Я хочу быть вашим любовником, мужем, и никем другим.

— Друг мне тот, кто вас ранил. Он тоже меня любит, но хочет только защитить меня, оградить от невзгод. Я обязана ему жизнью. А вам я обязана лишь слезами и… постыдными воспоминаниями.

— Я заставлю вас забыть об этом, клянусь вам!

— Не думайте об этом, постарайтесь заснуть. Завтра я пришлю узнать, как ваши дела.

И, делая вид, что не замечает руки, протянутой им, чтобы удержать ее, Гортензия вышла из комнаты.

Столкнувшись в дверях с бароном Дегерфельдом и врачом, молодая женщина вернулась в библиотеку.

— Мне кажется, мы можем отправляться домой, Фелисия. Мария, дорогая, я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что вы приютили этого человека.

— Оставьте, пожалуйста! — весело прервала ее графиня. — Вы не знаете, как я люблю гостей. А этот к тому же не лишен оригинальности. Он может быть интересен…

— Если он влюбится в вас, вы нам окажете неоценимую услугу, — заметила Фелисия.

— Я всегда могу попытаться. А вы постарайтесь думать только о том, что вас ждет. Сегодня вы одержали большую победу, ведь вам обещана встреча. Это наилучшая новость… Будем надеяться на божью помощь!

Надежды этого вечера несколько потускнели за неделю, прошедшую после карнавала, так как от принца не было никаких вестей. Фелисия и Гортензия решили, что он снова болен, но Мармон, частенько приходивший теперь к чаю, сказал, что в Хофбурге все в порядке и сын Наполеона продолжает свои занятия историей с маршалом. Так почему же он молчит? Не доверяет им?

Или просто пообещал встречу, считая женщин ненормальными и пытаясь от них отделаться? В это было тяжело поверить, подруги отгоняли подобные мысли прочь. Фелисия сражалась с неопределенностью, фехтуя особенно ожесточенно. Она посещала Дюшана ежедневно, практиковалась с ним по целому часу под наблюдением Гортензии, которая сопровождала ее, чтобы меньше скучать. Чая у Вильгельмины де Саган и визитов к Марии Липона, где Батлер очень медленно поправлялся, было недостаточно, чтобы как-то занять время.

Дюшану также не терпелось заняться делом, как и Фелисии с Гортензией. Он вел обширную переписку с бывшими соратниками по оружию, оставшимися во Франции, и был в курсе всего, что там происходило.

— В наших интересах сделать все как можно быстрее, — говорил он. — Дела во Франции идут не очень хорошо. В Париже все еще волнения. Были выступления против церкви, призывы к установлению республики, к революции. Луи-Филипп думал успокоить всех, убрав королевские лилии с королевского штандарта и с государственной печати, но никого этим особо не обрадовал. А народу нужен энтузиазм. Если ему привезти молодого императора, красивого, окруженного ореолом отцовской славы, то народ забудет о республике…

Но что остается нам, кроме ожидания?

Несмотря на холод, Фелисия и Гортензия каждый день гуляли в Пратере в надежде увидеть принца: им подтвердили, что у него есть привычка бывать там ежедневно. Но, очевидно, он бывал там в разные часы, так как они видели его только один раз из-за тусклого окна кареты и не были уверены, что он ответил на их приветствие и узнал их. Пылкая Фелисия хотела было отправиться вслед за дворцовой каретой, но Гортензия ее отговорила:

— Это ни к чему не приведет. Продолжим лучше нашу прогулку. Погода почти хорошая.

В этот день небо чуть голубело сквозь Серую дымку, в воздухе носился запах лошадей и сырой земли.

Гортензия любила Пратер, один из прекраснейших парков Европы. Часть его была занята лавочками, кафе, театрами на открытом воздухе, но стоило отойти от центральной аллеи, как вас окружали столетние деревья, укрывавшие ветвями широкие дорожки, по которым, должно быть, очень приятно пройтись летом.

Иногда можно было заметить белок и ланей, и тогда казалось, что находишься в настоящем лесу. Среди деревьев было много елей. Глядя на них, Гортензия с грустью и любовью вспоминала свой небольшой замок в Комбере. Мысли несли ее дальше, в Овернь, где маленький Этьен, наверное, частенько зовет маму. Она вспоминала о Жане, и это воспоминание становилось с каждым днем все тяжелее.

Получил ли он ее последнее письмо? Что он подумал? Понял ли и простил ли он ту, которая солгала, потому что слишком сильно его любила? Из Франции не было новостей, хотя она и сообщила свой адрес. Это молчание угнетало молодую женщину, так как бездействие и волнение она переносила тяжело. Она несла в Пратер свою меланхолию, чтобы полюбоваться природой, напоминавшей ей родные места.

Прошла неделя, потом еще одна, и лишь в начале третьей приглашение наконец было получено. Правда, приглашение совершенно неожиданное. Его принес дворцовый лакей: эрцгерцогиня София приглашала княгиню Орсини и графиню де Лозарг сегодня к трем часам.

— Что ей от нас нужно? — такова была первая реакция Гортензии.

Но Фелисия оказалась более дальновидной:

— Я думаю, что это именно то свидание, которого мы ждем. Нас не может пригласить сам принц. Женщине легче принять женщин…

И она отправилась к Дюшану предупредить его и еще раз обсудить подготовленный ими план. Это был, кстати, час ее обычного урока фехтования.

Их план был прост. Фелисия и Гортензия должны были устроить большой прием во дворце Пальм, пригласить Вильгельмину с сестрами, Мармона, маршала Мэзона, нескольких явных противников французов, каких-нибудь иностранцев, чтобы ни у кого не вызвать подозрения. Герцог Рейхштадтский мог появиться у них «неожиданно», как он уже появлялся в нескольких салонах. Но во дворец он не вернется. Фон Траутхейм в одежде принца отправится в Хофбург, чтобы дать беглецам несколько часов времени. Принц в одежде и с паспортом Гортензии отправится в карете с Фелисией. Сама же Гортензия, переодетая юношей, присоединится к Дюшану и вместе с ним спустя час отправится вслед за Фелисией и принцем. Сменные лошади будут подготовлены Дюшаном и его друзьями. Они все соберутся вместе, как только пересекут границу.

Чтобы не вызвать подозрений, багаж будет уложен накануне под предлогом визита в один из замков семейства Липона в Богемии. Как только они покинут Австрию, Гортензия вновь вернет себе женский облик, а принц в одежде буржуа будет следовать за каретой со своими сторонниками, которые только и ждут сигнала.

Дюшан заблаговременно обзавелся необходимыми паспортами. Надо было подумать, что делать дальше. Дюшан считал, что надо укрыться в одном из фортов, чей гарнизон можно будет легко склонить на сторону принца, а Фелисия предлагала отправиться прямо в Париж и собрать на улице Бабилон всех тех, кто мечтает об установлении новой империи.

— Остается только узнать, — вздохнула в заключение Гортензия, — согласится ли наш принц довериться нам в этой авантюре.

— У него нет весомых причин для отказа, — утверждала Фелисия. — Я знаю из докладов, которые Дюшан получает из Хофбурга, что Франсуа все время строит планы бегства со своим другом Прокешем. Самое трудное будет убедить этого самого Прокеша, без него принц точно откажется ехать. Но то, что мы предлагаем, просто и должно сработать.

На словах план казался необычайно простым. Но легко ли будет осуществить его? Фелисия вернулась от Дюшана озабоченная. Надо было не только реализовать план, но и сделать это быстро, так как ситуация во Франции изменилась. На смену правительству Лаффита пришло правительство Казимира Перье. А Лаффит, хранивший в сердце воспоминание об императоре, мог бы им очень помочь. Теперь у него не было возможностей это сделать, во всяком случае, прежних возможностей.

— Вы видите, как этот сын цареубийцы выплачивает свои долги? — возмущался Дюшан. — Лаффит почти разорился, помогая ему получить трон, а теперь этот король-гражданин боится, как бы он не получил слишком много, и сажает на его место его худшего врага. К счастью, у Лаффита много друзей. А со всеми бывшими солдатами Наполеона, за которыми теперь не наблюдают, мы сможем смести человека с зонтиком.

Эти слова немного подбодрили женщин. Они вспомнили их, входя в маленькую калитку Хофбурга, ведущую прямо в Амалиенхоф, где располагались покои Софии.

Все в этих покоях свидетельствовало о том, что их обитательница станет императрицей: великолепие отделки, тяжелая золоченая мебель, множество портретов детей Марии-Терезии, прекрасные гобелены малинового цвета, огромные букеты цветов, наполняющие комнаты своим ароматом. Посетительниц провели через салоны до маленькой комнатки; на пороге их встретила фрейлина, улыбнувшаяся им, но не пригласившая сесть.

Всей Вене была известна приверженность Софии придворному этикету. А сейчас она неслыханно нарушала его, пригласив к себе знатных, но не представленных ей дам.

— Будьте добры подождать здесь, — сказала фрейлина. — Ее королевское Высочество сейчас выйдет.

Она хочет принять вас одна.

Проговорив это, женщина скрылась, оставив подруг стоять посреди комнаты. Тишину нарушали тиканье больших позолоченных часов и тихое урчание печки, выложенной синими с золотом изразцами, наполнявшей комнату уютным теплом.

— У меня ноги дрожат, — прошептала Гортензия.

— У меня тоже, — ответила Фелисия, — но постарайтесь не испортить ваш реверанс, это будет ужасно.

Открылась бело-золотая дверь, украшенная медальоном в стиле Буше, и обе женщины присели в реверансе, но вместо шелкового платья перед ними предстала пара сияющих сапог, за ней другая.

— Встаньте, сударыни, — сказал герцог Рейхштадтский. — Позвольте мне представить вам шевалье Прокеш-Остена, моего друга. Без него я не принимаю решений. Он мой учитель и лучший советчик, которого только может желать принц.

— Что не так-то легко, как может показаться на первый взгляд, — сказал тот с улыбкой.

Это был человек лет тридцати пяти, стройный, элегантный, с нервным лицом и глубоко посаженными глазами. Взгляд был одновременно мягким и проницательным. Небольшие усы подчеркивали линию рта.

Фелисия и Гортензия поверили ему сразу, этот человек им нравился.

— Я знаю, что вы должны сообщить мне важные вещи, не бойтесь, говорите при Прокеше. Садитесь, пожалуйста, — добавил он, указывая на кресла, занимавшие центр комнаты.

Фелисия минуту помолчала. Ее темные глаза с жадностью разглядывали принца. В них было столько нежности. Гортензия никогда не видела подругу такой.

— То, что я хочу сказать, не займет много времени, монсеньор. Франция в руках лавочника, человека, пошедшего на многие компромиссы, чтобы унаследовать трон после своего кузена. Ему придется согласиться еще очень со многим, если он хочет удержать его. Не такой повелитель нужен народу, который жил при отце Вашего Высочества. О, как бы мы хотели сказать: Вашего Величества! Франции нужен император, принц, умеющий лучше управляться со скипетром, нежели с зонтиком.

Прокеш засмеялся:

— Прекрасное начало, княгиня. Готов поспорить, что вы не любите орлеанцев!

— Я ничего не имею против орлеанцев, когда они занимают то место, которое заслуживают. Но готова признать, Луи-Филиппа я презираю. Не ради него мы сражались в июле.

— Так вы сражались? — спросил принц с удивленной улыбкой.

— На баррикаде бульвара Ган, монсеньор. А госпожа де Лозарг перевязывала раненых у Ратуши вместе с художником Делакруа.

— Во Франции есть художник с именем Делакруа?

Какое прелестное имя…

— И прекрасный художник. Он побочный сын Талейрана. Я думаю, только он сможет написать вашу коронацию. Он вложит в полотно огонь и страсть, неподвластные Давиду. Вернитесь во Францию, монсеньор.

Время пришло!

— Вы так думаете? Маршал Мэзон, которого во что бы то ни стало пытаются мне подсунуть, каждый раз воспевает счастье народа, прекрасно живущего при таком добром и мудром короле.

— Он его посланник, это его работа. Ему за это платят. Разве маршал Мармон говорит вам то же самое?

— Что может говорить человек, предавший моего отца и при Карле Десятом стрелявший из пушек в народ? Он ничего не говорит. Боится допустить ошибку, как я думаю. Но скоро с ним будет кончено.

— Что вы хотите сказать?

— Как только он кончит свой рассказ, а это случится довольно скоро, у меня не будет причин принимать его. Признаю, мне он не очень нравится, но он мне полезен…

— Он может еще пригодиться. Понимаете ли вы, монсеньор, что он может вернуться во Францию только вместе с вами? Это занимает его мысли. Он может быть вам очень предан.

Герцог Рейхштадтский улыбнулся.

— Посмотрим… Но прежде чем вернуть герцога Рагузского, неплохо было бы мне самому вернуться..

— Мы над этим работаем. Могу ли я спросить Ваше Высочество, каковы планы вашего деда на ваш счет?

На этот вопрос им ответил Прокеш:

— Император Австрии очень любит своего внука.

Я думаю, что он был бы счастлив увидеть его на французском престоле. В некотором смысле это стало бы гарантией вечного союза между Францией и Австрией.

Он бы гордился, если бы знал, что Наполеон Второй всем обязан ему. Но существует Меттерних…

— Здесь ничего нельзя сделать?

— Это бы меня удивило, так как к политическому выбору в этом случае примешивается давняя ненависть к Наполеону.

— Наполеон мертв.

— Есть ненависть, которая не умирает. Меттерних так боялся, пока продолжался полет Орла…

— ..что он отказывается выпустить Орленка? Мы здесь, чтобы открыть клетку.

— Ну что же! Поговорим об этом, — нетерпеливо сказал принц. Щеки его порозовели, глаза вспыхнули. — Что вы предлагаете?

Фелисия быстро изложила план бегства. Принц засмеялся.

— Бежать в женском платье? Ехать всю дорогу в облике женщины? Конечно, у нас был карнавал…

— Идея не так уж плоха, — перебил его Прокеш. — Лично мне она кажется соблазнительной, но вы уверены, что за вами не следит полиция?

— За нами следили первое время, но с тех пор как герцогиня Саган взяла нас в подруги, слежка прекратилась.

— Да, Вильгельмина действительно наилучшее прикрытие, которое вы могли бы найти. Меттерних все еще влюблен в нее…

Принц заметил:

— Мне не нравится только одно. То, что мне придется занять место госпожи де Лозарг. Я не хочу подвергать ее ни малейшему риску. Это не слишком уж безопасно — возвращаться в мужском костюме вместе с Дюшаном.

— Пожалуйста, не говорите о нем с презрением, монсеньор! — заговорила молчавшая до сих пор Гортензия. — Он был одним из лучших и вернейших солдат вашего отца. С ним я буду в полной безопасности.

— Может быть, вам будет безопаснее со мной? — спросил Прокеш. — У меня в Богемии есть сестра, она приблизительно ваших лет и похожа на вас. Вы можете ехать под ее именем вместе со мной, так как, если монсеньор уедет, я последую за ним…

— Я ждал этого! — воскликнул принц. — Вы же знаете, что без вас я не поеду, ведь я так нуждаюсь в ваших советах. — Он снова обратился к Фелисии:

— Ваш план мне кажется заманчивым. Но что я буду делать в Париже?

— Если ваша светлость соблаговолит оказать мне честь и остановиться на несколько дней в моем доме, пока соберутся ваши сторонники, я буду самой счастливой женщиной на свете.

— Где расположен ваш дом? — спросил принц с детским любопытством.

— На улице Бабилон.

— Улица Бабилон! В Париже! Как, должно быть, приятно жить на улице Бабилон в Париже! А сад у вас есть?

— Есть, правда, небольшой, но он полон цветов, а скоро весна. Вы увидите, как красив Париж весной!

— Я знаю. Я еще не забыл каштаны Тюильри и сад, спускающийся к реке… Вновь увидеть Париж!

— Это случится скоро, если Ваше Высочество доверится нам, — негромко проговорила Гортензия.

Некоторое время они еще поговорили о деталях плана, была определена дата побега: 11 марта, день рождения принца и Гортензии.

— Я не забыл, что мы почти близнецы, — сказал сын Наполеона Гортензии. — Если все будет благополучно, вы станете моей сестрой. Я вам дам…

— Только вашу дружбу, и ничего больше. Я привыкла к жизни в провинции, мой дом в Оверни. Но, близко или далеко, я всегда буду верной подданной Вашего Высочества, — ответила Гортензия, приседая в реверансе. Принц протянул ей руку.

— Тогда я приеду в Овернь! — весело сказал он. — Мы оккупируем ваш дом вместе с моим двором. Пусть все знают, как я вас люблю! И что…

Он замолчал на полуслове. Дверь открылась, и на пороге появилась эрцгерцогиня София. Она была прекрасна в платье из голубой тафты под цвет глаз, но казалась очень взволнованной.

— Франц, — сказала она, ответив улыбкой на приветствия и реверансы, — мне кажется, что ваш разговор несколько затянулся. Это уже не похоже на правду…

— ..и вы не представляете, о чем бы мы могли говорить столько времени с этими дамами? — закончил за нее фразу принц, целуя ей руку. — Вы, как всегда, правы, но мы уже закончили. Позвольте все-таки представить вам княгиню Фелисию Орсини и графиню Гортензию де Лозарг, крестную дочь моего отца и моей тетки Гортензии.

— Я рада вас видеть, — с улыбкой сказала эрцгерцогиня, протягивая обе руки для поцелуя. — Мне радостно видеть верные сердца вокруг герцога Рейхштадтского. Но, умоляю вас, будьте осторожны! Не подвергайте его опасности!

— Я буду следить за этим! — воскликнул Прокеш. — Ваше Высочество знает, что может мне доверять.

— Вам — да, потому что я вас знаю, вы мудрый человек. Без вас я не стала бы помогать Францу бежать. Я его тоже люблю и желаю ему счастья.

— Ваше Высочество может доверять нам, — сказала Фелисия. — Мы обе готовы пожертвовать всем ради нашего… императора!

— Да услышит вас бог! Пусть он поможет вам! А теперь прощайте!

Фелисия и Гортензия готовы были петь от радости, возвращаясь во дворец Пальм. У герцогини де Саган был приемный день, и Шенкенштрассе была запружена каретами. Картина была прелестная и красочная.

Вильгельмина приглашала и своих соседок, но те отказались под предлогом болезни Гортензии. Им трудно было бы разделить свою радость с кем-либо в этом салоне, где Меттерних был желанным гостем, и подруги решили наслаждаться своей радостью в одиночестве.

Впереди у них было две недели. Завтра они предупредят Марию Липона. Дюшана Фелисия предупредит, когда пойдет на урок фехтования. Было условлено, что не следует менять привычки, чтобы у полиции Седлинского не возникло подозрений.

Фелисия предложила выпить шампанского, чтобы отпраздновать событие.

— Сейчас пост, — возразила ей Гортензия, — мы совершим грех.

Это было правдой. После окончания карнавальной недели начался пост. Опустели бальные залы, а церкви заполнились молящимися. Прием у Вильгельмины был всего лишь встречей друзей, но их у нее было столько, что он принял огромные размеры.

— Мы выпьем за веру и надежду. Даже во время покаяния священники добавляют белое вино в чашу…

И они выпили за возвращение во Францию, за воцарение Наполеона II, за исполнение мечты, казавшейся еще недавно несбыточной, за счастье Франции и Италии. А про себя Гортензия добавила: «За мое возвращение в Комбер к тем, кого я люблю».

Следующие несколько дней прошли внешне спокойно, но с глубоким внутренним волнением. Фелисия продолжала свои уроки фехтования и вместе с Гортензией посещала церковь. Дни проходили за днями, слишком медленно, по мнению заговорщиц, но они несли надежду. Много волнений доставило письмо Прокеша с просьбой перенести дату побега на 30 марта. Но эта задержка была связана лишь с тем, что надо было подождать окончания поста, чтобы организовать праздник.

— Мы должны были об этом подумать, — заметила Фелисия. — Если говорить правду, то мы представляем занятную пару заговорщиц.

Но она не говорила, насколько тяжела стала для нее мысль расстаться с Гортензией, даже зная, что она находится в надежных руках Дюшана и Прокеша. Они договорились, что Прокеш приедет вместе с принцем во дворец Пальм, потом вернется в Хофбург с тем, кто будет играть его роль, и приедет обратно за Гортензией, которая временно станет его сестрой.

Все казалось продуманным, но Фелисия все-таки беспокоилась. Говоря откровенно, этот план был единственно приемлемым, он один имел шансы на успех.

Может быть, потому, что он был слегка сумасшедшим…

— Вы подвергаете себя риску, — в свою очередь беспокоилась Гортензия, — а я не рискую ничем. Ведь если вас схватят вместе с принцем, вас посадят в тюрьму. Вас могут обоих убить.

— Это было бы для меня большой радостью и большой честью, но не бойтесь за принца. Он слишком ценная фигура. Меттерних его ненавидит, но ему нравится роль человека, от которого зависит судьба Наполеона.

Все это выдавало взаимную привязанность двух женщин и их заботу друг о друге. Но обеим не терпелось действовать… Незаметно подошло 28 марта, понедельник. Это был канун отъезда.

В это утро Гортензия сопровождала Фелисию к Дюшану, чтобы как-то справиться со своим нетерпением. Как только они вошли, у них появилось ощущение, что что-то не ладится. Дюшан давал урок сабельного боя длинному, худому и апатичному молодому человеку, для которого это было явным наказанием.

Полковник был явно вне себя, осыпая ученика таким градом ударов и такими проклятиями, что Фелисия забеспокоилась:

— Осторожнее, Грюнфельд, вы отрежете ему уши!

— Не бойтесь, госпожа княгиня! Урок окончен. Но видели ли вы когда-нибудь такого увальня? Я уже несколько месяцев вожусь с ним. Исчезните, сударь!

Молодому человеку не нужно было повторять дважды, он исчез мгновенно. Дюшан вытирал лицо полотенцем с таким мрачным видом, что женщины заволновались.

— Что-нибудь не так?

— Все не так! Наш план провалился. Если бы вы не пришли сегодня утром, я обязательно пришел бы сам.

— Что произошло?

— Шевалье де Прокеш-Остин назначен посланником в Болонье и должен покинуть Вену сегодня или завтра.

— О боже!

Повисло такое тяжелое молчание, что был слышен даже шум дыхания. Резким жестом Дюшан сломал маску и швырнул ее в дальний угол, свалив при этом военный трофей, упавший с громким стуком. Наконец Гортензия решила, что он немного успокоился, и осмелилась спросить:

— Может быть, это всего лишь помеха? Ведь наш план не предусматривал участия шевалье. Я должна была присоединиться к вам и ехать с вами.

Дюшан посмотрел на нее с бесконечной нежностью и нашел в себе силы улыбнуться:

— Я был бы счастлив! Путешествие вместе с вами было моей самой заветной мечтой. Но вы ведь знаете, что принц отказывается ехать без своего заветного друга.

— Какая глупость! — возмутилась Фелисия. — Прокеш присоединится к нам потом. Когда мы победим, он без труда получит пост посланника во Франции.

Надо вернуться к нашему первоначальному плану и попытаться поговорить с принцем как можно быстрее.

Дюшан лишь покачал головой и помрачнел еще больше:

— Ходят слухи, что, обеспокоенный волнениями в Модене, император Франц собирается послать туда своего внука, которого, как говорят, соблазняет мысль стать королем в Италии.

— Я могу его понять, — с горечью сказала Фелисия. — Все, что угодно, лишь бы не задыхаться здесь! И все-таки! Трон во Франции или в Модене…

— Один ненадежен. Если другой более вероятен, понятно, почему принц соглашается. Это приблизит его к матери, через нее он сможет править Пармой, а дальше кто его знает? — высказала свои соображения Гортензия.

— Наполеон тоже начал с Италии! — с горящими глазами воскликнула Фелисия. — Может, новости не так уж и плохи, как мы думаем? С полуострова перебраться во Францию…

— Я согласен с вами, — вздохнул Дюшан. — Но должен признаться, что мне с трудом верится в эту историю с Моденой именно потому, что император начал оттуда. Мне трудно представить Меттерниха посылающим своего пленника в этот пороховой погреб.

— Не надо быть таким пессимистом! Вы нам сообщаете новость, а потом сами же ее опровергаете. Давайте лучше приступим к нашему уроку, это вас успокоит.

Несколько минут спустя Гортензия устроилась в кресле у огня и под звон клинков погрузилась в свои думы. Она вдруг почувствовала смутное чувство облегчения, которого тут же устыдилась.

«Видно, никакая я не героиня и тем более не амазонка», — думала она, наблюдая за гибкими движениями Фелисии, напоминавшей черную пантеру.

К чувству облегчения примешивалось и чувство сожаления: ей так хотелось вернуться во Францию!

Однако судьбе было угодно, чтобы это был день плохих известий. Когда женщины вернулись на Шенкенштрассе, они обнаружили, кроме записки с выражением сожаления от Прокеша, который все-таки не терял надежды, и весточку от Марии Липона: «Патрик Батлер воспользовался отсутствием хозяйки дома и бежал. Письма с извинениями или благодарностью за заботу, которой его окружили, он не оставил».

— И это француз! — вздохнула Фелисия. — Хорошо же мы выглядим!

Глава IX. ПОКУШЕНИЕ

Воздух, напоенный ароматами духов и изысканными запахами шоколада, ванили, кофе, сдобных булочек и взбитых сливок, слегка трепетал под взмахами вееров, создавая впечатление, что находишься в кондитерской знаменитого Демеля на Кольмаркте, а не в особняке владетельной герцогини. Но Вильгельмина и ее сестры были известными сладкоежками, поэтому за чаепитием в правом крыле дворца Пальм всегда собиралось множество друзей, предпочитающих коротать зимнее ненастье в компании очаровательных женщин, умеющих к тому же устраивать великолепные приемы.

Фелисия и Гортензия с удовольствием принимали участие в чаепитиях, и в этот час их частенько можно было застать в роскошной гостиной, где Вильгельмина принимала гостей.

В этот вечер в особняке у Трех Граций Курляндии было многолюдно, как бывало всякий раз, когда князь Меттерних покидал свою резиденцию в Балхаусплатц и отправлялся с визитом к сестрам. Тогда некий таинственный слушок перебегал из дворца во дворец Вены, извещая их обитателей, что принц-канцлер отправился к герцогине де Саган. Меттерних, одетый в элегантный, строгий костюм, выгодно выделялся среди цветника, который представляло собравшееся общество:

Кински, Пальфи, Эстергази, Цихи и прочие, разодетые в бархат, шелк, тафту, тончайшее английское сукно самых разнообразных расцветок, ценнейшие меха, перья и тюрбаны. Гости с интересом прислушивались к теплому глубокому голосу Меттерниха, нанизывающему в разговоре фразу за фразой. С возрастом ему все больше нравилось покорять своим красноречием тех, кого в молодости очаровывал лишь своей красотой, ибо его лицо и тело казались когда-то точной копией статуи Антиноя.

Сидя в кресле с высокой спинкой с чашкой шоколада в руке и скрестив длинные ноги, он вел своеобразный диалог с человеком, представлявшим другой полюс притяжения в салоне. Им был шевалье фон Генц, его давний и надежный советник, о котором говорили, что ему знакомы все европейские секреты. Но боже, какой же незавидной внешностью обладал этот влиятельнейший столп европейской политики! Немощное, постоянно трясущееся тело, согбенные плечи, помятое лицо человека без возраста под рыжим париком. Генц носил темные очки, которые придавали ему уверенность в себе, а также скрывали робкий, редко на ком-нибудь останавливающийся взгляд. Костюм сидел на нем хорошо, хотя и давным-давно вышел из моды. И последнее: фон Генц чрезмерно сильно душился.

Бывший журналист и ярый полемист, редактор Венского конгресса, ему, без сомнения, принадлежало самое беспощадное и ядовитое перо в мире. Французы вообще и Наполеон в частности немало настрадались от Фредерика фон Генца, толкнувшего Пруссию на войну с Францией. Он был человеком странным, любившим деньги и роскошь, молва приписывала ему страсть к юношам, и это в высшей степени странно сочеталось с чувством, которое он питал к танцовщице Фанни Элслер. Девица была на сорок шесть лет моложе, но он, как говорили, творил ради нее настоящие безумства.

Гортензии не понравились тонкая улыбка и взгляд закрытых темными очками глаз.

— Француженка? Француженки редкие гости в Вене, за исключением тех, что привозят сюда последнюю парижскую моду. Что завело юную прелестную барышню так далеко от берегов Сены?

— Музыка, месье. В Вене собираются все меломаны, а я не знаю, что люблю больше — церковные службы или ваши замечательные вальсы…

— Музыка и чревоугодие, — добавила Фелисия, отыскав на подносе, поданном ей слугой, великолепное пралине. — Нигде больше не отведаешь таких вкусных пирожных!

— И чтобы есть их вволю и при этом не испортить талию, вы каждое утро фехтуете, принцесса?

— Вернее верного. Вынуждена констатировать, шевалье, что вы полностью оправдываете репутацию самого осведомленного человека в Европе. Вам надо быть шефом полиции.

— Ну что ж, в этом нет ничего невозможного. Но в данном случае все очень просто: мне недавно рассказал о вас Прокеш. Он бесконечно восхищен вами…

— Он так и сказал? — спросила Фелисия добродушно. — Восхищение такого человека, как он, всегда приятно…

Появление Меттерниха положило конец их беседе Вместе с остальными гостями Генц подошел к канцлеру и, дождавшись, пока тот поест, завязал с ним непринужденный диалог, к которому с любопытством прислушивались окружающие. Сначала говорили о Франции. Меттерних только что узнал, что Луи-Филипп издал указ, согласно которому Бурбоны старшей ветви подлежали высылке. Слушатели сочли своим долгом возмутиться.

— Эти господа из Орлеана неисправимы, — сказала Вилыельмина. — Если они не голосуют за смерть своих кузенов, то ссылают их. Это вполне в духе их семейства.

— Но Бурбоны старшей ветви уже несколько десятков лет воздерживаются от нападок на своих кузенов, — вмешалась Полин де Гогенцоллерн-Элхинген, ничего так не любившая, как противоречить старшей сестре. — Я познакомилась с этим Луи-Филиппом, когда он сбежал от революции. Очаровашка…

— О! — перебила ее герцогиня де Саган. — Ты и Робеспьера сочла бы очаровательным.

Кто-то повернул разговор на события в Италии, несомненно, волновавшие многих, так как вслед за Моденой и Болоньей Феррара, Равенна и Форли восстали против австрийского господства и в один голос требовали для Италии «короля, восставшего из крови бессмертного Наполеона». В течение нескольких дней в Италии продолжалась резня, текла кровь, и собравшиеся, почти все антифранцузски настроенные, волновались по поводу решения, которое император Франциск собирался принять относительно своего внука.

Что касается Генца, то он лишь усмехнулся.

— Не вижу причин для беспокойства. Или я слишком плохо знаю нашего дорогого князя, — он с улыбкой посмотрел на Меттерниха, — или добрые люди в Италии напрасно вопят и убивают друг друга: к ним никогда не пошлют герцога Рейхштадтского.

— А что, разве это плохая идея? — сказала Вильгельмина. — Обрести мир такой ценой. Ребенок воспитывался в Австрии, на австрийский манер, он мыслит и живет как австриец и, говорят, буквально боготворит свою мать. И там, возможно, у него не будет иной заботы, кроме как помогать ей и защищать ее.

— Будьте уверены, — возразил Генц, — если он боготворит мать, то еще больше боготворит своего отца.

Мятежные города могут стать для него великолепной опорой, и я не уверен, что он установит там австрийский порядок. Я склонен думать, что он попытается превратить их в плацдарм для новых авантюр в стиле Наполеона, в чем мы нисколько не заинтересованы.

— Но император тем не менее очень любит своего внука, — перебила его графиня Мелани Цихи, которая презирала юного принца так же, как ненавидела его отца. — Даже слишком, как мне кажется. Он испытывает к нему настоящую слабость. Он наверняка пообещал ему трон в ближайшем будущем.

Голубые глаза Меттерниха смотрели на знатную даму холодно и пренебрежительно. Воцарилась тишина, каждый ждал, что скажет канцлер. Тот, казалось, смаковал наступившую тишину, затем вдруг тоном, не терпящим возражений, бросил:

— Герцог Рейхштадтский раз и навсегда лишен какого бы то ни было трона!

Гости удовлетворенно зашумели. Среди оживления раздался спокойный голос Фелисии:

— Никакого трона? Никогда? А как же Парма? Ведь это вотчина его матери. Было бы логично…

— Пармского трона он также не получит. Ничего!

Никогда! Во всяком случае, пока я жив… А я собираюсь жить еще долгие годы.

— Мы все на это надеемся, — сказала Вильгельмина и наивно добавила:

— Ну… а дальше? Ведь Наполеону только двадцать…

— А мне шестьдесят восемь! Но я, моя дорогая Вильгельмина, обладаю превосходным здоровьем, чего не скажешь о герцоге Рейхштадтском. Он станет полковником, даже генералом нашей армии, если будет вести себя соответствующим образом. Но, будьте уверены, за ним будет надлежащий присмотр. Он сможет показать, обладает ли на этом поприще хоть каким-нибудь талантом, в чем я лично сильно сомневаюсь, — добавил Меттерних презрительно. Гортензия буквально кипела от негодования.

Но уйти, хлопнув дверью, чего ей до смерти хотелось, было невозможно. Взглянув на Фелисию, она увидела, что та побледнела и так вцепилась в черепаховый веер, что хрупкий предмет был готов разлететься на части.

Но тема разговора уже сменилась, и Полин де Гогенцоллерн спрашивала Генца о танцевальном фестивале в Берлине, куда была приглашена Фанни Элслер.

Престарелый влюбленный разразился настоящим панегириком танцу вообще и танцовщице в частности, что позволило двум юным женщинам прийти в себя.

Но до конца приема гости больше не слышали голоса принцессы Орсини, за исключением обычных изъявлений вежливости.

— Я боялась, что вы сломаете веер, — сказала Гортензия, когда чуть позже они вдвоем сидели в блаженной тиши своей малой гостиной. — Это произвело бы неблагоприятное впечатление.

— Но это нормальная реакция итальянки! Эти люди упивались мыслью о крови, которая льется у меня на родине, чтобы Австрия продолжала господствовать там. Не всегда легко играть роль гостьи, ничего не смыслящей в политике и абсолютно легкомысленной. Гортензия, я приняла решение, лучше которого, несомненно, не придумать. Оно поможет нашему делу.

— Какое же?

— Нужно убить Меттерниха.

Гортензия от изумления не нашла что сказать. Она с тревогой смотрела на подругу, боясь заметить на ее лице печать безумия. Но красивое лицо римской княжны оставалось таким же спокойным и холодным, как будто она решала вопрос о выборе нового экипажа, а не о смерти человека.

— Фелисия! — мягко сказала наконец Гортензия. — Вы думаете, о чем говорите?

— Я думаю только об этом, Гортензия. Поверьте мне, это единственное разумное решение. Этот несчастный Меттерних — злой гений принца, к тому же он в ответе за смерть моего Анджело. Вы слышали, как он только что прикидывал, а не умрет ли двадцатилетний юноша. Ему мало его унижать, держать взаперти, лишить всего, что тот любит. Теперь он собирается его убить. Именно это, будьте уверены, у него в голове.

Только смерть Римского короля излечит Меттерниха от ненависти к императору. А я утверждаю, что только смерть Меттерниха предотвратит это чудовищное злодеяние. Завтра же поговорю об этом с Дюшаном. Думаю, он согласится со мной.

Гортензия склонила голову. Ее смутила безжалостная логика Фелисии. Хотя удивительно, что при ее ненависти к австрийскому правительству такая идея не пришла ей в голову раньше.

— Я согласна с вами, Фелисия! Но я боюсь за вас.

— Не стоит. Господь поможет нам. Понимаете, тогда у нас появится шанс. Избавившись от Меттерниха, старый император смягчится. Вы слышали, что говорила эта женщина? Он любит внука. И потом, есть ведь еще эрцгерцогиня София. Она тоже не выносит Меттерниха. Но поскольку она любит принца, то сделает все, что в ее силах, чтобы ему помочь. О, смерть этого негодяя будет великим днем! Этот день я должна прожить, даже если он будет для меня последним!

Гортензия вдруг разрыдалась.

— Не смейте говорить так, друг мой! Я не хочу, чтобы вы жертвовали собой. Я так вас люблю!

— Я тоже люблю вас, Гортензия, — нежно произнесла Фелисия, обняв подругу за плечи. — Достаточно, чтобы не желать вам ничего, кроме счастья. Моя жизнь не имеет большого значения, ваша же — напротив.

У вас есть сын, любимый, давайте не будем забывать об этом. Мы расстанемся. Это лучший выход. Вы возвратитесь во Францию…

— Но как? — гневно воскликнула Гортензия. — И вы забыли о Патрике Батлере! Если он исчез из дома Марии Липона, это не значит, что его вовсе не существует. Вы считаете, что он отказался от своей затеи? Я уверена, что он прячется где-то неподалеку, следит за нами. Я поеду одна, а он свалится мне на голову невесть откуда… и я никогда не вернусь домой…

— Да, необходимо выяснить, что с ним стало, — вздохнула Фелисия. — Дюшан и Паскини искали его во всех гостиницах. Нет его и во французском посольстве. Однако от него надо отделаться. Вы никогда не сможете жить спокойно, пока он будет ходить за вами по пятам. К тому же в данный момент он представляет опасность для всех нас.

— Счастлива это слышать! Поверьте мне, Фелисия, не стоит строить планов, особенно тех, о которых вы упомянули, пока мы не найдем Батлера. Или же вернемся к нашему первоначальному плану: постараемся убедить принца следовать за нами…

— Батлер опасен и в этом случае. Вы вовремя напомнили мне о нем.

В этот вечер Тимур получил приказ тщательно обследовать окрестности дворца Пальм, а также походить по венским кафе в поисках сведений о бретанском судовладельце.

— Я позволил себе заняться его поисками, не дожидаясь твоего приказа, госпожа принцесса, — заявил турок. — Но пока безрезультатно. Но мы быстро его найдем, с его-то огненной шевелюрой.

— Ищи лучше! И подумай: а вдруг он прячет волосы под париком?

В эту ночь сон их был недолог. Ненависть заставила сердце Фелисии биться сильнее обычного. Что касается Гортензии, будущее виделось ей в таком мрачном свете, что она с тревогой думала о нем. Однако у нее теплилась надежда, что Дюшан не одобрит убийственный проект Фелисии и так или иначе воспрепятствует ему.

Но Дюшан не только не воспротивился, но, напротив, заявил, что это грандиозная идея.

— Я сам должен был об этом подумать! Принцесса, вам бы быть мужчиной, а среди мужчин — королем. У вас есть и надлежащий ум, и отвага…

— Зачем вы толкаете ее на это безумство? — простонала Гортензия. — Вы что, не понимаете, ведь она рискует жизнью.

На лице полковника отразилось глубочайшее удивление, смешанное с разочарованием. Он грустно посмотрел на Гортензию.

— Вы так плохо меня знаете? — В его голосе послышалась горечь. — Я сказал, что идея великолепна, но что касается ее реализации… я был бы последним негодяем, если бы заставил женщину пойти на этот шаг, когда я здесь.

— Вы хотите сказать…

— Если кто-то и должен убить Меттерниха, им буду я, и никто другой! И я сделаю это с величайшим удовольствием, черт побери! Вы не имеете права лишить меня подобной радости, — добавил он, повернувшись к Фелисии Она пожала плечами.

— Я подозревала, что вы отреагируете именно так.

Не следовало делиться с вами моей идеей.

— Я бы никогда вам этого не позволила, — мягко возразила Гортензия. — Если бы вы не предупредили полковника, это сделала бы я. Он был моей единственной надеждой.

Дюшан молча взял руку Гортензии и поцеловал ее; лицо же Фелисии было мрачнее тучи: ей явно не понравилось, что ее дьявольская затея будет реализована другим.

— Я должна отомстить за своего мужа, — прошептала она.

— А я, — ответил Дюшан высокомерно, — мщу за императора и весь французский народ!

К этому добавить было нечего. Фелисия сдалась, но при условии, что она тоже примет участие в покушении, хотя бы помогая Дюшану скрыться. И не откладывая дела в долгий ящик, они принялись разрабатывать план покушения на эглонского тюремщика.

— Здесь, как и в любом деле, нужна основательная подготовка, — сказал полковник. — Хорошо бы, по возможности, выйти сухим из воды.

На следующий день в Вене одним нищим стало больше. Он слонялся возле церкви миноритов, затем несколько дней околачивался возле Балхаусплатц — императорского министерства юстиции. И этим нищим был, естественно, Дюшан, который наблюдал за перемещениями Меттерниха.

Каждый вечер он покидал свой фехтовальный зал и отправлялся к Пальмире, у которой и раньше нередко бывал, но несколько минут спустя выходил оттуда через черный ход в нищенских лохмотьях и занимал свой наблюдательный пост За пост этот пришлось заплатить очень влиятельному в Вене братству нищих. Но Дюшану удалось завязать в братстве полезные знакомства, и его приняли за сравнительно небольшую мзду.

Балхаусплатц находился неподалеку от дворца Пальм, и Фелисия предложила, чтобы Тимур оберегал Дюшана, но тот отказался — даже переодетый, турок был слишком заметной фигурой. К тому же Дюшану не хотелось, чтобы женщины привлекали к себе внимание полиции. Да и занятие это оказалось вполне безопасным. Нужно было разузнать, в какое время вечером канцлер покидает министерство и один или с сопровождающими направляется в поместье Реннвег — туда Меттерних перебирался с наступлением весны.

Умелый стрелок, полковник решил воспользоваться для убийства пистолетом.

— Я убью его в момент, который сочту наиболее благоприятным, — ответил он как-то утром на вопрос Фелисии о дате покушения. — Его расписание несколько меняется каждый день.

— Должна ли я напоминать, что вы обещали не препятствовать мне помочь вам? Я могла бы обеспечить вам побег.

— Именно этим вы и займетесь, потому что скрываться я намереваюсь у вас, если у меня, конечно, будет время убежать. Но при этом вы не должны быть скомпрометированы.

— Я так и думала! Вы намерены держать меня в стороне. Но я буду защищать вас, невзирая ни на что.

И Тимур получил приказ каждый вечер здоровья ради совершать пешие прогулки под липами на Миноритенплатц, держась поближе к министерству юстиции и при этом не привлекая к себе внимания.

В Вену пришла настоящая весна, голые ветки деревьев покрылись нежной зеленью. Холмы вокруг города благоухали ароматами цветущих яблонь, слив и груш, а хозяева придорожных кабачков чистили столы и стулья, готовясь выставить их в сады под открытое небо.

После Пасхи вальсы опять царствовали над городом, отовсюду слышались звуки скрипок.

Венцы с радостью простились с тяготами зимы и Великого поста и с удовольствием совершали пешие прогулки. На женских шляпках перья уступили место цветам. Никто не обращал внимания на прогуливающегося по Миноритенплатц Тимура, за исключением нескольких женщин, которые, привлеченные статью турка, исподтишка улыбались ему за спинами мужей.

Не зная точного дня покушения, Фелисия и Гортензия начинали тревожиться каждый вечер с наступлением темноты. Они не выходили вечером из дома ни на концерт, ни в театр из опасения, что их не будет на месте как раз тогда, когда потребуется их помощь. Они просто оставляли двери открытыми и тихо сидели возле камина. Гортензия с грустью вспоминала свой сад в Комбере, свой уютный дом, не такой роскошный, как их венские апартаменты, но зато удобный и родной. Ей казалось, что она покинула его много лет назад и никогда не вернется туда вновь. Незаметно для нее самой настроение у Гортензии испортилось, даже тревожное воспоминание о Батлере стерлось. Судовладелец предпочел исчезнуть, оставалось надеяться, что навсегда. Полученный суровый урок, возможно, заставил его вернуться домой… Фелисия утверждала, что было бы наивностью так рассуждать, но Гортензия устала от этой истории и предпочитала жить так, как будто человек из Морле никогда не существовал. И вообще, будь что будет…

Больше всего ее беспокоило отсутствие новостей о Жане. На следующий день после неудачной попытки похищения она решилась написать Франсуа Деве и попытаться узнать какие-нибудь новости. Она от всего сердца надеялась, что Франсуа покажет письмо своему другу и Жан нарушит наконец свое тягостное молчание. Но Франсуа прислал лишь коротенькое почтительное письмо, в котором сообщал о здоровье маленького Этьена и обитателей Комбера, о состоянии дел в доме и видах на урожай. И лишь несколько слов о Жане: он жив-здоров, но не был в Комбере после отъезда Гортензии.

Слишком короткое, слегка тревожащее и полное недомолвок, которые Гортензия никак не могла истолковать, письмо. Может, Франсуа и Жан поссорились?

И Гортензии все сильнее хотелось вернуться во Францию и снова зажить по-прежнему. Даже благородная цель, которой она посвятила себя вместе с Фелисией и Дюшаном, сделалась невыносимой, поскольку ей не было видно конца.

Принц Франсуа, казалось, забыл об обитательницах дворца Пальм, и с отъездом Вильгельмины в ее поместье де Саган во дворце воцарился покой. Городские сплетники в мельчайших деталях обсуждали жизнь молодого человека. С наступлением весны его здоровье улучшилось, каждый день он совершал прогулки за город на одной из своих лошадей — Мустафе или Рулере, с удовольствием посещал оперу или бургтеатр, присутствовал на приемах, устраиваемых эрцгерцогами, или обедал у них, заказал себе новую карету, тщательно следил за тем, чтобы выглядеть элегантно, и вообще делал тысячу самых разнообразных дел. Но знали также, что принц не посещал больше частные дома, после отъезда Прокеша наблюдение за ним усилилось, и его всюду сопровождала охрана. Даже Мармон не наведывался больше в Хофбург.

— Я все рассказал, — грустно поведал он Фелисии поздним апрельским вечером, заглянув во дворец Пальм проведать своих друзей и выпить с ними чашечку кофе. — Во мне, как видно, отныне не нуждаются. Я ему очень сочувствую. К нему легко привязаться, так же, как к его отцу…

— В таком случае, — прошептала Гортензия, — почему бы не помочь принцу устроить свою судьбу вопреки намерениям Меттерниха?

Он задумчиво посмотрел на молодую женщину.

— Вы полагаете, я никогда об этом не думал? Но что я могу? Один…

— Вы в этом уверены? — спросила Фелисия. — А может, стоит оглянуться вокруг? Вдруг разглядите помощников?

В этот вечер ей не сиделось на месте. Повинуясь некоему предчувствию, она на всю ночь отпустила слуг, и они направились на сельский праздник в Гринцинг. И теперь, скрестив руки на груди, принцесса Орсини вышагивала взад-вперед по гостиной. Великолепное платье из красного шелкового муара и черные волосы, уложенные в золотистую сеточку для волос, придавали ей сходство с принцессой эпохи Возрождения. Мармон глядел на Фелисию с нескрываемым восхищением.

— Возможно, ваша помощь понадобится… — начала она.

И в эту самую минуту звук выстрела, затем другой разорвали ночную тишину; стреляли так близко, что обе женщины тотчас поняли, что произошло. Фелисия резко остановилась и посмотрела на Гортензию.

— Ax! — только и вымолвила она.

Мармон бросился к одному из окон и распахнул его.

— Стреляли будто бы на Миноритенплатц?

Обе женщины вышли на балкон, пристально вглядываясь в темноту, более густую в этот вечер из-за разбитого фонаря. Слышались крики, кто-то бежал, кто-то кого-то звал. Фелисию била нервная дрожь.

— Надо пойти посмотреть! — заявила она. И, подхватив подол платья обеими руками, бросилась бегом через гостиную, оставив Гортензию и Мармона одних на балконе.

— На что это она побежала смотреть? — проворчал маршал. — Там явно какая-то потасовка. Ее могут задавить. Пойду-ка я с ней…

— Не стоит! — Гортензия улыбнулась, пытаясь скрыть тревогу. — Она любопытна, как все римские кошки, и обожает бродить в толпе. Будьте уверены, она скоро вернется. Давайте пройдем в гостиную, на улице прохладно.

Но маршал ее не слушал. Перегнувшись через перила, как будто хотел спрыгнуть вниз, он окликнул бегущего по улице человека.

— Эй, месье! Не скажете ли, что там происходит?

Человек остановился на мгновение, только для того, чтобы выпалить задыхающимся голосом:

— Стреляли в князя де Меттерниха. Я бегу за подмогой, чтобы попытаться задержать стрелявшего — нищего, которому удалось скрыться с помощью какого-то громилы.

— А князь? Он…

Но человек был уже далеко, он бежал в сторону Хофбурга с криками: «На помощь! Лови убийцу!» На улице царила неразбериха, жители выскакивали из домов, желая узнать, что случилось, и смешивались с теми, кто уже был на улице. Гортензия с балкона убеждала Фелисию вернуться, красное платье принцессы резко выделялось на темной улице. Но ее усилия были тщетны. Принцесса чего-то ждала, и Мармону лучше было этого не видеть.

— Уверяю вас, — опять повторила Гортензия маршалу, — нам лучше вернуться.

— Скажите-ка это вашей подруге. Я иду за ней. Ее затолкают, если люди, спешащие к Балхаусплатц, ринутся туда…

Остановить его было невозможно. Но едва маршал выбежал с балкона, Гортензия увидела, как из темноты появился Тимур, не столько поддерживая, сколько почти неся на себе Дюшана. Они нырнули под свод дворцовых ворот, и Фелисия быстро закрыла за ними дверь. Не видя ничего больше, Гортензия вернулась в гостиную. Она успела только подойти к камину, как появилась Фелисия, а за ней Дюшан и поддерживающий его Тимур. Гортензия поспешила им навстречу.

— Боже мой! Вы ранены?

— Нет! — ответил Тимур. — Получил сильный удар тростью по голове, немного оглушен. Скоро ему станет лучше.

С материнской заботливостью он положил лженищего на кушетку, покрытую желтой парчой, и подложил ему под голову подушку. Фелисия отправилась за бутылкой коньяка, а Гортензия с тревогой склонилась над находившимся в полузабытьи человеком. Стоя посреди гостиной, Мармон, встретивший их на лестнице, с хмурым видом наблюдал за происходящим, но никто не обращал на него внимания. Наконец Гортензия решилась спросить:

— А Меттерних? Что с ним?

— Увы, он жив! — хмуро ответил Тимур. — Он выронил из рук трость и нагнулся за ней, как раз когда раздался первый выстрел. Тут на полковника набросился лакей, и второй выстрел пришелся по фасаду министерства. К счастью, я оказался рядом, иначе полковник не добрался бы сюда… Нам удалось раствориться в ночи…

— Не объясните ли вы мне, что здесь происходит? — четко выговорил Мармон. Почувствовав в его голосе ледяные нотки, Фелисия передала бутылку с коньяком Гортензии и подошла к маршалу.

— Вам нужны объяснения? Я думаю, вы и так все поняли. Я, Фелисия Орсини, графиня Морозини, предприняла этим вечером попытку убить австрийского канцлера, виновного, помимо прочих злодеяний, в смерти моего мужа Анджело Морозини, расстрелянного в Венеции. Имеете ли вы что-либо возразить на это?

— Абсолютно ничего; замечу лишь, что это очень на вас похоже. Еще осмелюсь заметить, что в этом доме вскоре будет полно полицейских, вас арестуют, а может быть, и еще хуже… если этого человека обнаружат здесь.

Он подошел к кушетке, на которой Дюшан медленно приходил в себя, подкрепившись изрядной дозой коньяка, и, скрестив руки на груди, пристально посмотрел на лежащего.

— Месье Грюнфельд? Да? Простой учитель фехтования из Эльзаса, влюбленный в терции и кварты? Из какого вы полка, месье? Драгун, гусар, егерь?

Воспламенившись больше от гордости, чем от вина, Дюшан резко вскочил и встал навытяжку.

— Полковник Дюшан, двенадцатый гусарский полк, господин маршал! К вашим услугам!

При этих простых словах целая волна чувств отразилась на лице герцога де Рагуза, а Фелисия, которая смотрела на него во все глаза, даже поклялась бы, что заметила в уголке его глаз слезу. Внезапно Мармон протянул Дюшану руку, тот без колебаний пожал ее.

Маршал улыбнулся.

— Жаль, что вы промахнулись! — со вздохом сказал он. — Как было бы хорошо… для Римского короля.

— То, что не получилось сегодня, может удаться завтра, — ответил Дюшан. — Я попытаюсь еще раз.

— Прекрасная цитата из Цезаря Борджиа, — возразила Фелисия, — но, боюсь, на этот раз все будет гораздо сложнее.

— Особенно если вас арестуют и заключат в тюрьму, — добавил Мармон. — Вам нельзя здесь оставаться.

— А я и не останусь. Я собираюсь вернуться к себе.

Тимур меня буквально вытащил оттуда благодаря проезжавшей мимо карете. Но все же надо быть осторожным.

— Вас могли узнать. Возвращаться к себе так же неосторожно.

— Я могу отправиться к Пальмире, я там оставил свою обычную одежду. Она меня ждет.

Мармон рассмеялся.

— И она тоже? А я-то еще совсем недавно думал, что я один. Но все равно идти к ней тоже неосторожно.

Слишком много женщин в этом деле!

— Вы полагаете, нам не сравниться с мужчинами в мужестве и решительности?

Внимательно посмотрев на молодую женщину, маршал взял ее руку и поцеловал.

— Клянусь честью, я ни минуты не сомневался ни в вашей храбрости, ни в храбрости ваших подруг. Но вам втроем не под силу спасти полковника. Разрешите мне увести его.

— Вы хотите его увести? — воскликнула Фелисия. — Но куда?

— К себе, конечно. У меня квартира на Иоганнесгассе и старый слуга, тоже бывший солдат. Никто и не подумает искать его у меня. Но надо достать другую одежду вместо этих лохмотьев. Ищут ведь нищего…

Это оказалось настоящей проблемой. Единственным мужчиной, который мог предоставить свою одежду, был Тимур, но из-за огромной разницы в размерах лекарство, как говорится, могло стать опасней болезни. Дюшан предложил кому-нибудь сходить к Пальмире за его одеждой, и Тимур тотчас отправился туда.

Гортензия спустилась в кухню приготовить что-нибудь поесть. Дюшан буквально умирал с голоду, да и остальные не прочь были перекусить. Вскоре все с аппетитом уплетали легкий ужин, состоявший из ветчины, пирога с мясом и нескольких пирожных. В квартале постепенно восстановилась тишина. Толпа медленно разошлась, и полиция приступила к работе. С балкона было хорошо видно, как полицейские входили и выходили из домов на Миноритенплатц, собирали сведения, задавали вопросы, возможно, даже обыскивали. Кажется, благодаря ночной тьме никто не заметил, в каком направлении скрылся бродяга-убийца. Это, конечно, успокаивало, и все же Дюшану необходимо было быстрее покинуть дворец.

Вернулся Тимур, и полковник быстро переоделся в туалетной комнате Фелисии, а принцесса сожгла лохмотья нищего в единственной еще горевшей печи.

Мармон и Дюшан собрались уходить.

— Он останется у меня столько, сколько нужно, — сказал маршал. — Но, может быть, ему лучше покинуть Австрию?

— Я не считаю, что это необходимо, — ответила Фелисия. — Почему в нищем должны признать учителя фехтования Грюнфельда? Пусть он проведет эту ночь у вас, а завтра утром мы попросим Пальмиру, его соседку, узнать, как обстоят дела на Кольмаркте. Если все тихо, он спокойно вернется к себе. Теперь поспешите! А вы, Дюшан, забудьте о желании вновь попытать счастья. Вы подвергнете опасности всех нас, я вообще ужасно сожалею, что поделилась с вами этой безумной идеей.

— Не такой уж безумной! — упрямо возразил Дюшан. — Мы еще поговорим об этом.

Было около одиннадцати часов. На улице стояла тишина, нарушаемая только цоканьем запоздалых экипажей да стуком закрывающихся дверей. Фелисия взяла с камина подсвечник и пошла проводить мужчин, а Гортензия вновь открыла окно. Ей не хватало свежего воздуха, лицо ее пылало. Ночь стояла тихая, было влажно из-за выпавшего в конце дня дождя, в воздухе пахло мокрой землей, свежей травой, весенние запахи заглушали смрад от горящих фонарей. Она услышала скрип парадной двери, и вскоре внизу показались силуэты двух мужчин. Они вышли из дворца и медленным прогулочным шагом пошли по улице — так возвращаются домой после приятного вечера, проведенного в кругу друзей Полицейских больше не было видно, они так и не зашли во дворец Пальм. Капризный характер герцогини де Саган был хорошо известен, поэтому никому и в голову не пришло явиться к ней во дворец с расспросами, на что Фелисия в общем-то и рассчитывала. Благодаря ей резиденция пользовалась как бы правом неприкосновенности в ведомстве Седлинского Идя по улице, Мармон и Дюшан буквально излучали мир и спокойствие, и успокоенная Гортензия улыбнулась. Безумная авантюра, к счастью, окончилась благополучно В гостиной раздался голос Фелисии:

— Гортензия, идите в дом, вы простудитесь!

Бросив последний взгляд на удаляющихся мужчин, она уже было хотела послушаться подругу, как вдруг на улице разыгралась драма. Из приоткрытой двери дома, мимо которого они проходили, выскочил какой-то человек и бросился на Дюшана. Сверкнуло лезвие кинжала, раздался глухой крик, затем шум упавшего тела.

Гортензия застонала почти одновременно с раненым.

— Дюшан! Его убили!