/ / Language: Русский / Genre:foreign_adventure, adv_history

Талисман Карла Смелого

Жюльетта Бенцони

В 1476 году Карл Смелый, спасаясь бегством от швейцарских войск, оставляет свои драгоценности. Среди них и талисман Карла – брошь, украшенная тремя рубинами, именуемыми «Три Брата», и бриллиантом «Великий Алмаз Бургундии». С тех пор никто не видел потерянных драгоценностей. Лишь пять веков спустя камни Карла попадут в руки к князю Альдо Морозини и перевернут всю его жизнь с ног на голову… Окажется, что он не единственный обладатель знаменитых драгоценностей. В коллекции зятя Морозини – Морица Кледермана – уже есть камни Карла Смелого. Альдо Морозини предстоит выяснить, чьи же настоящие, а чьи лишь искусная подделка….

Литагент «1 редакция»0058d61b-69a7-11e4-a35a-002590591ed2 Бенцони, Жюльетта. Талисман Карла Смелого Эксмо Москва 2015 978-5-699-81375-9

Жюльетта Бенцони

Талисман Карла Смелого

Juliette Benzoni

LE TALISMAN DU TEMERAIRE T1

Copyright © Plon, 2013

© Кожевникова М., Кожевникова Е., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Грансон. Суббота, 2 марта 1476…

Серое небо. Туман. День обещает быть холодным. Горы Обер Габельхорн и Шассераль по левую руку от военного лагеря покрыты снегом. Вода Невшательского озера поблескивает, словно ртуть. Господин Панигарола, посол герцога миланского, вышел из своего шатра и провожает взглядом сеньора, к которому был послан и который сумел расположить его к почтительной дружбе, – Великого герцога Запада, Карла. Своими подвигами Карл снискал себе прозвище Смелого. Герцог Бургундский по-прежнему верен своей мечте, а мечтает он восстановить древнее Бургундское королевство, объединив под своей короной богатые земли Фландрии, герцогство Бургундское, Франш-Конте, и ниже – долину Роны, которая ведет к Провансу. Не посягает он лишь на герцогство Лотарингское и швейцарские кантоны, потому что герцогиня Иоланда Савойская его союзница.

Союзница, несмотря на то, что она родная сестра жесточайшего врага Карла, французского короля Людовика XI. Гений дипломатии и политической интриги, Людовик XI получил прозвище Всемирный паук за то, что тихо и незаметно плетет свои опасные сети, предпочитая расплачиваться золотом, а не проливать кровь своих людей, потому что дорожит ими. На первый взгляд король незначителен, особенно если не облачен в мантию и корону с золотыми лилиями, зато как внушительно выглядят его телохранители-шотландцы[1], лучшие воины на свете!

Панигарола привязался к Карлу и сожалел, что в Великом герцоге Запада нет и малой толики пусть опасного, но полезного коварства, что герцог только и умеет, что гордиться своей властью и своим богатством, будучи, наверное, самым состоятельным князем Европы. Из детей у Карла только одна дочь, Мария, подаренная ему первой женой Изабеллой Бурбонской, единственной женщиной, которую он любил в своей жизни. Марию герцог предназначил в жены сыну императора и желал, чтобы и сама она стала дочерью короля, когда та вложит свою хорошенькую ручку в руку жениха-принца. Осуществления этой мечты Карл и добивался с таким фанатичным упорством, что благоразумному Панигароле оно стало казаться опасным безумием.

У миланского посла вдруг возникло ощущение, что это сырое холодное утро не изгладится из его памяти до смертного часа. Это подсказало ему щемящее сердце, когда он провожал взглядом удалявшуюся фигуру рыцаря, закованного в железо, с золотым львом на нашлемнике, сидящем на блистающем металлом и золотом сказочном чудище, в которое превратили доспехи Мавра, любимого боевого коня принца. Как же великолепен был этот рыцарь-воин под струящимся пламенем герцогского стяга в руках знаменосца!

Вокруг принца гарцевали рыцари его ордена, ордена Золотого руна, который он основал, и узнать их можно было лишь по гербам – пестрому миру грифонов, леопардов, орлов, быков, химер и сирен. Цветок золотой лилии с лепестками из аметиста покачивался над головой Мавра – символ-издевка, потому что Карла и всех его потомков навечно наградили лилией французские короли, его предки, а теперь он воевал с королем французов и ненавидел его[2].

Панигарола отвел глаза от сиявшего великолепием герцога и взглянул на его войско. И с немалым удивлением отметил, как странно оно перемещается: часть воинов петляет по склону среди виноградников по старинной римской дороге Виа Детра, другая огибает Грансон, направляясь вниз, к берегу озера, собираясь, очевидно, двинуться в сторону Невшателя. Именно там намерен герцог наказать «швейцарских мужланов»; он так уверен в победе, что не счел даже нужным построить своих солдат, разделить их на отряды. Солдаты двигались беспорядочной толпой с несвойственной им беспечностью. Наверное, потому, что не ожидали впереди сражения, надеясь застать крестьян врасплох. В полдень, когда те сядут обедать.

Отважному Карлу и в голову не приходило, что кантоны соберут на битву с ним лучших воинов, а воинов в этом краю ровно столько, сколько есть в нем взрослых мужчин. Карл не подозревал, что встретится с лучшей в Европе пехотой. Он об этом не знал и не думал. Ехал себе на коне и вел приятную беседу со сводным братом Бодуэном, с принцем Оранским, Жаном де Лаленом и Оливье де Ла Бомом…

Внезапно внимание Панигаролы привлек странный звук. Он был похож на донесшийся издалека рев и казался ужасным.

– Что это? – спросил посол пажа.

Паж ответил:

– Я слышал, сеньор, что швейцарцы, собираясь в бой, берут с собой рога, до того огромные, что рог упирается в землю перед тем, кто в него дует. Рев их страшен, он похож на бурю. Они еще далеко, но это значит…

Договаривать не было необходимости, Панигарола все понял. Герцог двигался прямиком в расставленную ловушку. Он встретит швейцарцев очень скоро, не доходя до Невшателя, а если решит повернуть обратно к лагерю, горцы отрежут ему дорогу к Грансону, где на стенах замка все еще висят тела горожан-нотаблей, которых Карл приказал вздернуть, прежде чем встал лагерем на холме. Как же предупредить его? Как избежать катастрофы?

Последствия драмы обнаружились к полудню. В лагере внезапно увидели войско бургундцев. Оно близилось, походя на могучий вал, смешавший людей, лошадей, повозки. Вал набухал, катил, сметая все на своем пути, а грозный рев рогов раздавался все ближе, сея панику. В рев вклинился пронзительный крик:

– Спасайся, кто может!

И вал, набравший отчаянную силу, уже ничто не могло остановить. Панигарола еще стоял в растерянности, когда всадник, покрытый кровью и пылью, крикнул ему:

– Уходите и уводите людей! Герцог отходит к Нозеруа!

– А что будет с лагерем? С герцогским шатром?

Лагерь был огромным. В великолепном герцогском шатре находилось личное имущество герцога, все его сокровища.

– К черту лагерь! К черту сокровища! Речь идет о жизни и смерти!

Миланский посланник, его свита и все другие чужеземные послы мигом вскочили в седла и помчались, бросив огромный лагерь, богатые шатры и теперь уже совершенно бесполезные пушки.

Луч солнца внезапно пробился сквозь серую пелену облаков, и на пурпурном шатре Карла вспыхнуло искрами золотое шитье. Смелый бежал. Сражаться было бессмысленно. Но победителям не было дела до Карла. Швейцарцы наводнили лагерь и с победными криками принялись растаскивать доставшиеся им богатства.

Кроме шатров, затянутых изнутри удивительными тканями, кроме лошадей и пушек, победителям достались золотые статуэтки святых, реликварии и драгоценная церковная утварь из герцогской часовни, а также серебряная посуда, большая государственная печать герцога, такая же печать Великого бастарда Антуана, множество расшитой золотом одежды, ковры, гобелены, золоченый трон герцога и его неповторимые драгоценности. Парадный головной убор герцога тоже достался врагам. В нем герцог въезжал в завоеванные города. Он один стоил целое состояние: небольшая шапочка, сделанная из золотистого бархата, была вся унизана жемчугом. Впереди блестел бриллиантовый аграф для султана из страусовых перьев, а ниже, над самым лбом, на ободе, который обвивали жемчужные нити, образуя подобие короны, сиял удивительный цветок из драгоценных камней: в центре треугольный бриллиант голубоватого цвета, известный под названием «Великий бриллиант Бургундии», а по его краям три крупных удлиненных темно-красных рубина, их прозвали «Три брата».

«Великий бриллиант Бургундии» не был единственным бриллиантом в сокровищнице Карла, у него были и другие, и даже более крупные, но с этим было связано поверье, которое гласило, что со Смелым ничего дурного не приключится до тех пор, пока волшебный камень будет ему принадлежать. Камень был его талисманом. Карл с гордостью надевал его во время «радостных въездов» в побежденные города, торжествуя победу.

Он всегда возил его с собой. Точно так же, как всегда возил небольшой алтарь и драгоценную утварь часовни, отделив ее от казны. Но, как видно, он почитал за полное ничтожество своих противников, «деревенских мужланов», и рассчитывал смять их в один миг, если оставил свои сокровища в лагере. Его головной убор был главной его драгоценностью, он был символом и эмблемой его огромного герцогства, которому не хватало всего нескольких феодов, чтобы оно превратилось в королевство.

И вот теперь драгоценный убор лежал в запертом ларце на престоле рядом с троном в почетном зале дворца. Ларец, покрытый парчой, покоился на позолоченных деревянных столбиках, и два воина бились за обладание этим сокровищем. Один – верный Антуан де Боленкур, глава рыцарей ордена Золотого Руна, вернувшийся, чтобы спасти драгоценность. Второй – предатель Кампобассо, самый подлый из предателей, потому что герцог Карл удостоил его своей дружбой, а он продался королю Франции.

И до того ожесточенным был этот поединок, что швейцарцы с охапками награбленного в руках застыли, забыв о дальнейшем грабеже, смотрели и ждали, чем закончится эта схватка. Кое-кто между тем хладнокровно продвигался к ларцу все ближе, в то время как толпа подбадривала бойцов криками и била в ладоши при удачных ударах, наслаждаясь неожиданным спектаклем. Подобравшись к ларцу, этот кое-кто схватил его, приподнял бархатные складки шатра и был таков. Ночь скрыла его следы. И этот человек был самым заурядным воришкой.

Часть первая

Гроза в парке Монсо

Глава 1

Исповедальня

Мари-Анжелин дю План-Крепен сердилась в это утро на весь белый свет, торопясь по улице Мессин под проливным дождем, одной рукой она придерживала шляпу, а другой – свою совсем не маленькую дамскую сумочку. У нее не было третьей руки, чтобы держать зонт, который, впрочем, она позабыла. А точнее, не взяла, считая, что путь ей предстоит недалекий, но тут вдруг небо обрушило на нее ливень, можно даже сказать, целый водопад. А возвращаться было уже некогда, она и так опаздывала в церковь Святого Августина на утреннюю мессу. А все из-за чего? Да из-за перепалки с Сиприеном, старичком мажордомом маркизы де Соммьер, ее родственницы и благодетельницы. А из-за чего они, спрашивается, ссорились? Новая неприятность сбила Мари-Анжелин с мысли. Ноги промокли насквозь: на переходе через улицу Тегеран ее обдала потоком воды машина. Ничего не поделаешь. Для февраля это обычное дело. И, ко всему прочему, все никак не рассветет.

Еще несколько шагов, и Мари-Анжелин наконец оказалась под аркой бокового придела величественного византийско-готического собора. Старик-нищий, как всегда, на своем месте и смотрит на нее с укоризной.

– Страх, как вы припоздали, мадмуазель! – вздыхает он. – Месса-то уж, почитай, закончилась.

– Знаю, знаю, дядюшка Бужю, да что поделать? Не всегда получается так, как хочется! Придется мне теперь прийти на вечернюю мессу.

– Что за незадача! – снова вздохнул он, да так глубоко, что Мари-Анжелин тут же сообразила, почему ее опоздание так огорчительно для старика.

Дело в том, что каждое утро после мессы она давала нищему франк, и он, мечтая об утреннем завтраке, очень на него рассчитывал. Мари-Анжелин тут же достала из кошелька монетку и протянула старичку. Теперь, вместе с остальным сбором после утренней мессы, ему хватит на дневное пропитание и газету. А вечером будет еще три мессы – в семь, восемь и девять часов, а кроме них случаются венчания, крестины и похороны, и все эти подаяния в совокупности составляют капитал стоящего у двери папаши Бужю. По другую сторону двери не менее доходное место, но всюду не поспеешь, так что оно принадлежит Машару. Эта церковь, расположенная в одном из самых богатых кварталов Парижа, приносит обоим старичкам неплохой доход.

Внутри церкви царила полутьма. Мари-Анжелин опустила кончики пальцев в чашу со святой водой, перекрестилась и медленно направилась к часовне Божьей Матери. Только она одна и была освещена позади главного алтаря. Взгляд Мари-Анжелин случайно упал на исповедальню, где какая-то женщина – судя по туфлям, которые были видны из-под занавески, – признавалась в грехах невидимому священнику. Опоздавшая тут же подумала, что, раз уж ей не посчастливилось с утренней мессой, то неплохо бы хорошенько приготовиться к вечерней.

Мало того, что она вот уже две недели не представала перед «судом Господа», она сегодня с утра успела поссориться с Сиприеном, и эта размолвка не выходила у нее из головы.

С тех пор как незамужняя девица, а точнее будет сказать, старая дева, Мари-Анжелин дю План-Крепен поселилась в качестве чтицы и компаньонки у своей родственницы и благодетельницы маркизы де Соммьер в особняке на улице Альфреда де Виньи, она вела нескончаемую войну с мажордомом. По какой же причине? А вот по какой. Достоинства и таланты мадемуазель дю План-Крепен были неисчислимы, а недостаток только один: она была любопытна, как кошка, и обожала первой встречать визитеров и провожать их в зимний сад, где обычно проводила время ее госпожа, сидя в большом белом кресле, похожем на трон. И даже в час чаепития – но будем честными: в любой час дня – маркиза приказывала принести себе и гостям шампанского, предпочитая его «безвкусной английской траве».

Однако мажордом Сиприен считал встречу гостей своей святой обязанностью. Это и служило поводом для беспрестанных столкновений. С годами страсти утихли, но с недавнего времени, когда в просторном вестибюле появился телефон, стычки возобновились. До поры до времени телефона в доме не было, потому что маркиза не могла смириться с мыслью, что ей будут звонить, будто горничной. И телефонный аппарат стоял в привратницкой, у шофера-привратника Люсьена, и чтобы до него добраться, приходилось бегать через весь двор. Однако после недавних и весьма волнительных событий телефон был установлен в доме и теперь стоял в тени большой лестницы на одноногом столике рядом со стопкой бумаги, карандашом и телефонным справочником. Зимний сад можно было соединить с любым абонентом одним нажатием кнопки, но о существовании этой кнопки знал только тесный семейный круг. Соревнование между План-Крепен и Сиприеном возобновилось. Кто ответит на телефонный звонок первым? Сегодня ссора разгорелась всерьез, и Сиприену даже почудилось, что его назвали «старым упрямым ослом».

Оскорбление попахивало назреванием серьезного конфликта.

Вспыльчивая Мари-Анжелин была вынуждена извиниться. Она сделала это, едва цедя слова, снисходя исключительно к седой голове противника, а теперь искренне сожалела, что обидела старого верного слугу маркизы, и открытая исповедальня – она не ждала, что исповедальня будет открыта в такой ранний час – показалась ей даром небесным. Зайдя в исповедальню с другой стороны, Мари-Анжелин преклонила колени за другой занавеской, перекрестилась, сложила молитвенно руки и постаралась припомнить все, чем согрешила в последнее время, чтобы ничего не упустить.

Она устраивалась в исповедальне достаточно шумно, так что вряд ли ее появление осталось незамеченным. Но теперь она молча стояла на коленях и невольно стала различать голоса, говорившие шепотом по очереди, что напоминало весьма оживленную беседу. Беседа, надо сказать, очень ее удивила. С детства она привыкла, что обряд исповеди и покаяния всегда один и тот же и никогда не меняется. После одного-двух вопросов священника, например, о дате последней исповеди, кающийся добросовестно перечислял свои прегрешения, потом почтительно выслушивал назидание, которое кюре изливал на его склоненную голову, принимал епитимью, – она никогда не бывала чрезмерной, – читал покаянную молитву и получал отпущение грехов. Священник говорил: «иди с миром», окошечко закрывалось, и ты становился возле алтаря или возле какой-нибудь часовни и читал наложенные на тебя в знак покаяния молитвы: например, три раза «Отче наш» и три раза «Богородице Дево, радуйся…».

Но здесь ничего похожего! Быстрый обмен репликами шепотом, очень странный запах, потом приглушенный звук, похожий то ли на стенание, то ли на всхлип. И вместо отпущения грехов пастырем, – а это должен был быть аббат Фромантен[3] – топот, словно кюре припустил со всех ног и побежал. Немыслимая странность, учитывая застарелый ревматизм пожилого священника!

Мари-Анжелин тут же тоже выбежала из исповедальни, бросила беглый взгляд на ноги, которые теперь торчали из-под занавески, и побежала вслед за священником.

– В какую сторону он побежал? – спросила она у папаши Бужю, который подошел к ней, желая узнать, что случилось.

– В ту! Вверх по бульвару Мальзерб, но…

Мари-Анжелин не стала больше ничего слушать. Не то чтобы в голове у нее сложился определенный план, нет, она просто хотела непременно поймать злоумышленника, притворившегося священником, не сомневаясь, что по дороге встретит полицейских, которые ей помогут. Злодей бежал быстро, она тоже. И расстояние между ними уже стало сокращаться. Но тут он свернул на улицу Бьенфезанс, Мари-Анжелин последовала за ним. Но никого там не увидела…

Четверть часа спустя в церковь Святого Августина приехала полиция. Весь квартал уже был в волнении и тревоге. В исповедальне, где решетка на маленьком окошечке осталась приподнятой, лежало тело немолодой женщины со светлыми с проседью волосами – точнее будет сказать, дамы, так как, вне всякого сомнения, она принадлежала к людям весьма состоятельным, составляющим большинство в этом приходе. Она лежала, глядя широко открытыми глазами в вечность, которая, похоже, очень ее изумила. Кровь, вытекшая из перерезанного горла, пропитала ворот каракулевого манто и черную кружевную мантилью, наброшенную на голову.

– Кто-нибудь что-нибудь слышал? – осведомился инспектор Соважоль и поднялся с корточек, уступая место полицейскому врачу.

– От одежды до сих пор пахнет хлороформом, – заметил врач. – Убийца дал ей немалую дозу, прежде чем убил ее. Видно, для того, чтобы не закричала.

– Кто-нибудь знает, кто она? – задал новый вопрос полицейский, обводя взглядом лица столпившихся вокруг людей.

– Нет, – ответил аббат Грегуар. – Лично я никогда ее не видел.

В этот день он служил утреннюю мессу и сейчас, помолившись за покойницу, осенил ее знаком креста. Никто из стоящих вокруг тоже не знал даму. У погибшей нашли только вышитый батистовый носовой платок, но должна была быть и сумочка, которая, однако, исчезла.

Молодой полицейский и вовсе никого здесь пока не знал. Он работал в судебной полиции и в комиссариат на улице Пепиньер был переведен совсем недавно на место своего друга и коллеги, который выздоравливал после хирургической операции. И вдруг ему пришла в голову мысль, внушенная воспоминанием о деле Кледермана, в котором он принимал участие и которое очень его впечатлило.

– Знает ли кто-нибудь из вас мадемуазель дю План-Крепен? Она, кажется, всегда бывает на утренней мессе.

– Мы все ее знаем, – отозвался аббат. – Но этим утром я ее не видел. Вполне возможно, ее нет сейчас в Париже. Госпожа маркиза де Соммьер, чьей родственницей и компаньонкой она является, часто путешествует.

– Зимой никогда! – раздался из толпы чей-то голос. – Зимой они всегда дома. А вообще-то нужно спросить Евгению Генон, кухарку госпожи принцессы Дамиани. Они всегда сидят рядышком. Если дамы собрались путешествовать, она непременно знает об этом. Вот только, похоже, Евгения тоже уже ушла. А живет мадемуазель дю…

– Не беспокойтесь, – прервал говорящего Соважоль. – Я знаю, где найти мадемуазель дю План-Крепен, и тотчас отправлюсь к ней, как только закончу дела здесь.

Спустя несколько минут он уже ехал к особняку Соммьер на улице Альфреда де Виньи, где его встретил весьма обеспокоенный Сиприен.

– Господин инспектор Соважоль? Вас послал сам Господь Бог! Надеюсь, с мадемуазель Мари-Анжелин ничего не случилось?

– Я тоже на это надеюсь, но, судя по вашим словам, она еще не вернулась после утренней мессы?

– Не вернулась, а ведь уже почти девять! Даже если сегодня она вышла немного позже…

– А почему она вышла позже?

– Ну… Как вам сказать? Мы с ней немного повздорили, и я опасался, что она не успеет к шести часам. Такое иной раз случается, когда она заболтается, но она всегда возвращается к восьми, и они завтракают вместе с госпожой маркизой.

Голос, доносившийся словно с небес, прервал дворецкого.

– Кто там, Сиприен?

– Господин инспектор Соважоль, госпожа маркиза. Он ищет мадемуазель Мари-Анжелин.

– Попросите его подождать меня одну минутку и… проводите в маленькую библиотеку. Там сейчас уютнее, чем в зимнем саду. И принесите… все, что нужно!

Пять минут спустя, в халате из пармского бархата и домашних туфельках того же цвета, с кружевной косынкой на голове, вмиг призвавшей к порядку ее пышные с проседью рыжие волосы, маркиза вошла в библиотеку, опираясь на трость, в которой и до сих пор еще не слишком нуждалась. Соважоль отметил, что после их нескольких встреч по делу Кледермана маркиза ничуть не изменилась.

– Доброе утро, инспектор, – поздоровалась маркиза, усевшись в кресло и взяв в руки чашку с кофе, приготовленным Сиприеном. – Расскажите мне, что случилось. Но сначала выпейте кофе, пока он не остыл. На улице собачий холод!

После двух чашек кофе госпоже де Соммьер легче не стало. Свою План-Крепен она изучила до тонкости. Если уж Мари-Анжелин, хоть в какой-то мере, оказалась причастной к тому, что произошло, то наверняка не устояла перед желанием докопаться до истины. И сразу же встала на тропу войны, нисколько не помышляя о том, что предприятие может оказаться опасным. Кому, как не маркизе, было знать, до чего безоглядно может действовать ее компаньонка… А что, если жертва была ее знакомой?.. Или…

Или что? Стоило только вообразить себе, что произошло с План-Крепен час тому назад, и можно было ожидать любых сюрпризов. Речь как-никак шла об убийстве. А доблестная правнучка отважных крестоносцев ничего так не любила, как вмешиваться в дела полиции.

Молоденький Соважоль не знал, чем успокоить маркизу, и ерзал на стуле, боясь оставить ее одну. Наконец, госпожа де Соммьер нашла в себе силы ему улыбнуться.

– Вам пора бежать, голубчик! У вас миллион дел, и я не имею права пользоваться вашим вниманием. Как только Мари-Анжелин появится, я позвоню вам в комиссариат.

– Нет. Звоните на набережную[4]! Нужно предупредить шефа! Вообразите сами: убита неизвестная, явно из высшего общества, а затем исчезает мадемуазель дю План-Крепен. Если немедленно не сообщить ему обо всем, мы рискуем навлечь на свои головы грозу, какую только он умеет устраивать.

Не было сомнений, что молодой человек хорошо знает, о чем говорит, и маркиза улыбнулась.

– Я плохо себе представляю главного инспектора, извергающего гром и молнии, от которых сотрясается все вокруг. Он всегда так спокоен и уравновешен.

– Вы совершенно правы! Какие там громы и молнии? Разве что едва повысит голос. Но он становится стальным, и от него начинает веять ледяным холодом. И никаких оскорблений. Так, самые ерундовые. «Скопище кретинов», если нас много. Или «трижды идиот», если ты один. Спросите господ журналистов, как было дело, когда он мылил им шею прошлой осенью по поводу дела Борджа! Он не сказал им, что они ведут себя, как подлые убийцы, но уничтожил ледяным презрением. Это было… Одним словом, высший класс! – закончил инспектор с меланхолическим оттенком ностальгии. – Но если уж дело доходит до взрыва, что случается в редчайших случаях, то дрожит все вокруг.

– Но пока этого не случилось, передайте ему от меня привет.

Прошло не больше часа, и главный комиссар Ланглуа позвонил в двери особняка маркизы де Соммьер. Как всегда, в безупречном костюме, как всегда, безупречно владеющий собой… Его беспокойство выдал лишь вопрос, который он поспешил задать Сиприену.

– Есть новости? – осведомился он, едва только мажордом отворил дверь.

– Никаких, господин главный комиссар.

– Видаль-Пеликорн, полагаю, уже здесь?

– Госпожа маркиза не захотела его беспокоить. Он работает над очень сложной книгой…

– Я очень удивлюсь, если он поблагодарит ее за такую деликатность. Сообщите обо мне госпоже маркизе, Сиприен!

И комиссар направился к анфиладе гостиных, что вела к зимнему саду, где обычно сидела маркиза, но Сиприен удержал его.

– Госпожа маркиза в маленькой библиотеке и приказала развести там огонь в камине. Мне кажется, там ей не так одиноко. Но если хотите знать мое мнение, то я думаю, что маркиза рано начала беспокоиться. От мадемуазель Мари-Анжелин можно ждать чего угодно, если она на чем-то зациклилась.

– Вполне возможно, вы и правы, но мадемуазель прекрасно знает, что «наша маркиза» тревожится, когда ее нет слишком долго. В ее годы это естественно, не так ли?

– Господин главный инспектор ошибается. Госпожа маркиза сбросила груз своих лет, с тех пор как в ее жизни появились князь Альдо и господин Видаль-Пеликорн.

– Так почему бы их все-таки не предупредить?

– Я собирался, но мне строго-настрого запретили. И я не скажу, что это было неправильно. Если уж бить тревогу, то по серьезной причине…

– Возможно. Я тоже думаю, что не стоит сразу звонить в Венецию, но наш друг-археолог живет в трех шагах, и его помощь была бы очень кстати. Боюсь, что «ваша План-Крепен» ввязалась в небезопасную историю.

Продолжать инспектору не пришлось. Их голоса, хоть и негромкие, все-таки уловило чуткое ухо госпожи де Соммьер, и она появилась в дверном проеме. Увидев гостя, она слегка побледнела, но улыбка ее не стала менее доброжелательной, и она протянула гостю руку, к которой тот поспешно склонился.

– Пойдемте в библиотеку, там теплее, чем в зимнем саду.

Инспектор не усомнился, что в библиотеке им будет лучше, но вовсе не из-за того, что там теплее. В зимнем саду было так же тепло, как в любых других комнатах особняка. Но вообразить себе чудесный зимний сад без План-Крепен было просто невозможно. Она должна была сидеть там в низком кресле, читать книгу или раскладывать пасьянс на одном из плетеных ротанговых столиков. План-Крепен нужно было отыскать, и немедленно! Как ни велики были мужество и гордость старой маркизы, как ни умела она владеть собой, продлевать далее ее испытания было нельзя. Инспектор не хотел бы увидеть, как ей станет по-настоящему плохо.

Усевшись напротив маркизы в кресло возле ярко горящего огна, он сначала выпил кофе, который принес ему Сиприен, а потом уже задал вопрос:

– Знакомы ли вы с госпожой де Гранльё?

– Которой? Графиней Элеонорой или ее невесткой?

Инспектор знал, что маркиза терпеть не может разговоров о возрасте, но в работе полицейских бывают моменты, когда нужно рубить сплеча.

– Думаю, речь идет о графине.

– Из-за того, что мы с ней близки по возрасту, не так ли? – осведомилась маркиза, и насмешливый огонек зажегся в ее зеленых, как молодые листочки, глазах. – Чтобы вы не теряли драгоценное время, скажу сразу: я с ней знакома. Точнее, была знакома, потому что вот уже много лет она больше не живет на улице Веласкеса, переехав после смерти сына в родовой замок в Франш-Конте. Она никогда не ладила со своей невесткой, англичанкой по имени Изолайн. Изолайн может жить только в Париже, Лондоне, Довиле, Ле-Туке, Биаррице или на Лазурном Берегу. После того как пять лет тому назад Клемана не стало, дамы разъехались окончательно. Но План-Крепен расскажет вам о них гораздо…

Голос маркизы внезапно охрип, и она замолчала. Как продолжать разговор о какой бы то ни было истории – великой истории всех народов или истории любого жителя их квартала – и обойтись при этом без План-Крепен, этой живой энциклопедии? Невозможно!

– В ожидании, пока мадемуазель вернется, мы попробуем вспомнить все, что вспомнила бы она, – улыбнулся инспектор и успокаивающе коснулся рукой руки маркизы. В его жесте промелькнуло даже что-то вроде нежности. – После того как не стало… Клемана, вы так сказали?

– Да, сына Элеоноры. Жить этим дамам вместе стало невозможно. Изолайн носила только придворный траур – две недели в черном с головы до ног, а потом сразу переоделась в светлое. И после похорон, а они проходили в Гранльё, она дала понять свекрови, не прибегая к сложным иносказаниям, что будет естественно, если та, потеряв дорогого сына, будет молить Господа снизойти к ее горю и забрать ее как можно скорее на Небеса, воссоединив их обоих и положив конец скорби, какая совсем неуместна при том образе жизни, какой ведут в особняке на улице Веласкеса. Повторю, что после всех этих событий прошло пять лет. Могу еще добавить, что Изолайн продолжает вести светский образ жизни, что внучка часто гостит у бабушки. Теперь вы знаете о них столько же, сколько и я.

– Для начала просто прекрасно. А могу я спросить, какое впечатление вы сохранили о графине?

– Об Элеоноре? Чудесная женщина, разве что немного застенчивая. Смерть Клемана тяжело подействовала на нее, и, конечно, она не смогла противостоять более сильной воле своей невестки. Она всегда была очень доброжелательна, очень расположена к людям. План-Крепен тогда просто кипела! О Господи! Нет, все-таки ничего у нас не получится! – вздохнула маркиза, и в голосе ее послышалось искреннее огорчение. – План-Крепен знает гораздо больше, чем я!

– Полагаю, что мадемуазель уступила своему природному любопытству. Да и нюх у нее, как у настоящей ищейки. И немалое мужество, которое помогает справляться с неблагоприятными ситуациями. Кухарка принцессы Дамиани, снабжающая, по всей вероятности, Мари-Анжелин всевозможными сплет… всевозможной информацией во время утренней мессы, сообщила инспектору Соважолю, что в это утро они не виделись. Госпожа Генон, так зовут кухарку, решила, что План-Крепен заболела, и собиралась зайти и навестить ее, но, когда служба шла к концу, вдруг услышала возле исповедальни шум, обернулась и увидела священника, который бежал бегом, а за ним со всех ног мчалась ваша План-Крепен. Повинуясь лишь своей отваге и любопытству, подруга вашей компаньонки тоже последовала за ними. Но, к сожалению, она была слишком тепло одета и не смогла соревноваться с длинноногими и хорошо натренированными бегунами. Однако ей удалось заметить, что сначала мнимый священник, а потом и Мари-Анжелин свернули на улицу Бьенфезанс, но, когда до нее добежала и сама госпожа Генон, она увидела там только мусорщиков и проходящий автобус. Госпожа Генон предположила, что ее подруга опоздала из-за экстраординарных…

– Да, она, в самом деле, опоздала. Я слышала, как они препирались с Сиприеном, но ничего экстраординарного в этом не было, они ссорятся раз двадцать в месяц, так что я не придала их перепалке никакого значения.

– Опоздание и стало экстраординарным моментом. Войдя в церковь, мадемуазель Мари-Анжелин, очевидно, заметила, что в исповедальне кто-то есть – для такого раннего часа случай редкий, – и решила тоже исповедаться. Ну а что случилось дальше, можно только догадываться…

– Не мог же убийца госпожи де Гранльё действовать совершенно бесшумно? Как она была убита?

– Соважоль, осматривая исповедальню, установил, что решетка бокового окошечка была поднята, одежда убитой сохраняла запах хлороформа… Хлороформ позволил убийце… перерезать горло своей жертве, а потом убежать…

Госпожа де Соммьер невольно вздрогнула при этих словах и поплотнее закуталась в большую кашемировую шаль.

– Какой ужас! Бедная женщина! Так План-Крепен побежала ловить это чудовище? Что за безумная идея!

– Не могу с вами не согласиться. Ваша компаньонка обожает встревать в рискованные ситуации, не задумываясь о последствиях. Она мгновенно начинает действовать, вместо того чтобы хоть секунду подумать.

Ланглуа поднялся, собираясь откланяться. Но перед уходом все-таки задал еще один вопрос.

– Вы, конечно, сообщили обо всем Видаль-Пеликорну?

– Почему «конечно»? У него и без нас забот хватает, к чему беспокоить его по пустякам? Ничего необычного не произошло, через час Мари-Анжелин будет дома.

– А убийство? Нет, все-таки произошло очень много необычного! И я бы сильно удивился, если…

– Я тоже, – раздался голос Адальбера Видаль-Пеликорна из вестибюля.

В следующую минуту он появился в библиотеке, заполнив своей долговязой фигурой все пространство и излучая покой и умиротворение. Он без лишних слов обнял старую даму, которая тут же с укором поинтересовалась:

– Каким образом вы оказались здесь?

– Я? Проходил мимо. Надеюсь, тетушка Амели, вы не забыли, что Альдо поручил мне присматривать за вашим домом?

– Надеюсь, Альдо вы еще не звонили?

– Пока еще не звонил, но…

– Никаких «но»! Сначала посмотрим, как будут развиваться события.

– В любом случае я пробуду у вас до тех пор, пока господину главному комиссару не станет хоть что-то известно. Мне почему-то не хочется оставлять вас одну.

Комиссар поцеловал руку госпоже де Соммьер и направился к двери, но с порога обернулся.

– У вас есть выбор, дорогая маркиза! – сказал он. – Если вам кажется, что ваш гость занимает в библиотеке слишком много места, я могу прислать вам двух своих людей, как делал раньше, стараясь обеспечить вашему племяннику Альдо Морозини спокойное выздоравление. У меня найдется множество желающих услужить вам. Слух о стряпне вашей кухарки распространился по управлению со скоростью света. Просто отбоя не будет от охотников.

– Поблагодарите от меня всех… Но, умоляю, ради всего святого, не звоните в Венецию! Кажется, семейная жизнь Альдо наконец наладилась, но драма, которая могла ее разрушить, была так недавно! Лиза еще не пришла в себя. Она не успокоилась! Пообещайте мне, комиссар! И вы тоже, Адальбер!

– Хорошо, обещаю, – отозвался Адальбер. – Но только до вечера. Если Альдо узнает о наших новостях не от меня, не от комиссара и не от вас, он мне голову оторвет.

Тетя Амели натянуто улыбнулась и вздохнула.

– Одной ссорой больше, одной меньше – ничего страшного. Раз в год вы непременно клянетесь никогда больше не подавать руки друг другу, а потом падаете друг другу в объятия. И, заметьте, ссоритесь всегда из-за женщины!

– На этот раз случай гораздо серьезнее. Речь идет о нашей План-Крепен. Второй такой нет на всем белом свете!

Адальбер отправился проводить начальника уголовной полиции и по дороге внезапно совершенно серьезно произнес:

– Странно, до чего не хватает нашей чудачки! Дом будто души лишился!

Инспектор Соважоль, хоть и не был знаком с графиней де Гранльё, которую убили в исповедальне церкви Святого Августина, но, оказавшись лицом к лицу с ее невесткой, мог поклясться, что между этими двумя женщинами общего было очень мало. Тонкое лицо той, что лежала в эту минуту на холодных плитах морга, дышало благородством. Смерть обрушилась на нее без предупреждения, но не оставила разрушительных следов. Ей было далеко за пятьдесят, но она все еще сохраняла красоту, несмотря на печаль, с которой словно бы сроднилась. Глаза у нее были темно-синими, волосы, как часто бывает у блондинок, почти не поседели, зубы сияли белизной. Выражение лица говорило о добром и отзывчивом характере.

Ее невестка, графиня Изолайн де Гранльё, ни в чем не походила на свекровь.

Для начала Соважоль прождал ее минут двадцать в гостиной, больше похожей на будуар – во всяком случае, инспектор именно так представлял себе будуары, – это была небесно-голубая комната, где вся обстановка была небесно-голубой, кроме нескольких старинных стульев с бронзовыми накладками. Наконец появилась хозяйка, похожая на примадонну из-за причудливого наряда светло-зеленого цвета – несомненно, это было творение великого кутюрье. Наманикюренными пальчиками она держала муслиновый шарф более темного цвета и обмахивалась им, словно веером, распространяя вокруг устойчивый запах духов, которыми пользовалась без меры. Стройная, гибкая, безусловно, привлекательная блондинка.

– У меня в гостях полиция? Как забавно! Садитесь, инспектор… А вас в самом деле положено так называть?

– В самом деле, мадам.

– Я заставила вас ждать? Извините. Но я никак не могла решить, какой цвет мне сегодня к лицу… Так вы хотели меня видеть? Полагаю, речь о каком-то мелком штрафе? Я постоянно забываю их платить! Очень глупо, не правда ли? Но я надеюсь, вы не отправите меня в тюрьму? – добавила она с кокетливой улыбкой.

Соважоль поспешил воспользоваться паузой в ее болтовне.

– К несчастью, мадам, не…

– Что значит, к несчастью, не?.. Я не думаю, что вам позволено шутить с серьезными вещами! Я не…

– Не в штрафе дело. Речь идет о госпоже графине де Гранльё, вашей свекрови, и…

– Господи! Что могла натворить эта святая женщина? Вообразите себе, всего два месяца тому назад…

– Она мертва, мадам! – в полный голос объявил потерявший терпение Соважоль. – Смерть настигла ее сегодня утром! И если вы не знали, какого цвета платье вам сегодня надеть, то, думаю, траурное будет самым подходящим!

Ему удалось остановить словесный поток. Графиня Изолайн была потрясена, она села на свой муслиновый шарф, а потом стала его потихоньку из-под себя вытягивать.

– Умерла? Наверное, несчастный случай, раз вы из полиции? Но я понятия не имела, что она в Париже…

– Нет, не несчастный случай! Убийство! В исповедальне церкви Святого Августина, совсем неподалеку от вас!

На этот раз инспектор добился полной тишины. Потрясенная графиня смотрела на него, не сводя глаз. И наконец заговорила.

– Убийство? В исповедальне? Неподалеку? Этого не может быть. Что ей могло понадобиться в исповедальне этим утром?

– Примерно около шести часов утра.

– Она же постоянно живет у себя, в родовом замке, в горах, в снегах, неподалеку от границы со Швейцарией! Но там тоже есть церкви! Зачем ей понадобилось ехать в Париж, чтобы тут исповедываться?

– Этого я не смогу вам сказать, мадам, и признаюсь честно, что рассчитывал узнать это от вас.

Соважоль вооружился своей самой ослепительной улыбкой. Красивому молодому человеку южного типа было немногим за тридцать, и он за свои недолгие годы работы в полиции успел убедиться, что на некоторых женщин она оказывает положительное воздействие. Оказала и на графиню: дама уселась рядом с ним на канапе, поиграла немного своим зеленым шарфом и жалобно простонала:

– Как я могу вам что-то сказать, если даже не знала, что свекровь в Париже! Вы первый сообщили мне об этом. История для меня крайне волнительная, ведь моя дочь так часто гостит у нее… Разумеется, с ней всегда гувернантка, и все-таки… Знаете, этот их замок, он продувается всеми ветрами!..

– Сколько лет девочке?

– Гвендолен? Восемь… Да, кажется, так. В общем, она совсем еще маленькая, но она обожает свою бабулю, и у нее проблема с бронхами, так что я была вынуждена смириться и отправить ее подышать чистым горным воздухом. Там очень много сосен и питание гораздо здоровее, чем у нас здесь.

– Кажется, «чрево Парижа» снабжает нас всем самым лучшим, что есть во Франции, и не только во Франции, – возразил Соважоль несколько растерянно.

– Вы хоть и работаете в полиции, но не во всем разбираетесь. Тем более в тонкостях кухни. Во Франции она слишком сложная. Вот у нас, в Англии…

И затем последовала хвалебная речь, которая должна была утвердить превосходство содержимого британских кастрюль над содержимым кастрюль всей Европы. Соважоль, изумившись про себя, как они могли договориться до поварских изысков, поднялся, собираясь уходить. Но перед уходом достал из бумажника визитную карточку.

– Настоятельно прошу вас, перед тем как вы поедете за мадемуазель де Гранльё во Франш-Конте, предупредить нас, поскольку, как я понимаю, вы отправитесь туда в самое ближайшее время.

Графиня посмотрела на него большими удивленными глазами.

– Я? В эту богом забытую дыру? Но у меня такое слабое горло! Доктор сказал, что я не должна обманываться свежим цветом лица… Нет, я не поеду ни в коем случае! Да у меня в этом нет никакой необходимости. Мисс Фелпс совсем недавно увезла Гвендолен из Франш-Конте в Англию. Попросила разрешения, и я разрешила. У нее там какие-то дела. По родственной линии, кажется… Мой butler[5] вас проводит, – прибавила Изолайн и позвонила.

Еще несколько взмахов зеленого муслина, и Соважоль уже спустился в вестибюль в сопровождении вызванного butler, в котором не было ничего британского, кроме прямой спины. Но чтобы держаться так прямо, тренировался он, похоже, не один месяц… Еще butler уснащал свою речь особыми ударениями, размещая их весьма произвольно. Но он тут же забыл о них, когда шепнул уголком рта.

– На тот случай, если вы не заметили, хозяйка у нас совсем чокнутая.

– Не могли бы мы поговорить поподробнее?

– Не здесь.

Помогая полицейскому надеть плащ, слуга шепнул ему на ухо:

– Записка… У вас в правом кармане.

Соважоль опустил веки, давая знать, что понял, надел фуражку и направился к оставленному неподалеку мотоциклу. Прежде чем устроится на сиденье, он прочитал записку. Всего одна строчка.

«Сегодня вечером в восемь в кафе «Виктор Гюго» на площади его же имени».

Соважоль вернулся на набережную Орфевр и нашел своего начальника весьма озабоченным.

Пьер Ланглуа, столкнувшись с проблемой, которая его всерьез занимала, не имел привычки советоваться или обсуждать ее со своими коллегами. Он ограничивался конкретными заданиями, не объясняя их. Выполнив задание, подчиненный возвращался к исполнению своих обязанностей, а комиссар усаживался у себя в кабинете в удобное кресло «Честерфилд», обитое черной кожей, и предавался размышлениям. Кресло было собственностью комиссара точно так же, как большой и очень красивый персидский ковер на полу и небольшая хрустальная ваза с гравировкой «Лалик», где обычно стояли три кремовых розы в соседстве с васильком, гарденией или веточкой вереска, смотря по времени года и обстоятельствам. Цветы, соседствующие с розами, предназначались для бутоньерки безупречно скроенного пиджака комиссара.

На этот раз, отправляясь к госпоже де Соммьер, комиссар позабыл о бутоньерке, слишком уж непростыми были обстоятельства, и василек по-прежнему красовался в вазе. Комиссар рассеянно взял его, поднес к носу и тут же чихнул. Сердито сунул невинный цветочек обратно в вазу к кремовым розам и вытащил трубку и кисет с табаком. Он хорошенько набил ее, раскурил и выпустил два или три клуба дыма, что обычно очень его успокаивало.

Но сейчас он знал, что успокоиться ему будет нелегко. Он давно предчувствовал, что рано или поздно кто-нибудь из членов странного семейства, которое за долгие годы знакомства стало отчасти и его семьей, пропадет, и ему придется его разыскивать. Он ждал этого и опасался. И вот вам, пожалуйста!

Беспокойство комиссара только возросло, когда на следующее утро к нему явился Жильбер Соважоль и рассказал, что дожидался мажордома Изолайн де Гранльё, сидя в кафе «Виктор Гюго» до закрытия, после чего в первом часу ночи нанес визит на улицу Веласкеса. В доме графини люди были обеспокоены: Доменик Мареска вышел из дома вечером около половины десятого и не вернулся. Никто не мог сказать, где он и что с ним случилось. О Мари-Анжелин дю План-Крепен тоже не было никаких новостей.

Их отсутствие плохо сказывалось на атмосфере дома госпожи де Соммьер. Адальбер переночевал у маркизы и теперь завтракал за столом в одиночестве. Завтрак подавал Сиприен. Судя по красным глазам, ночью он не спал и сейчас тоже с трудом сдерживал слезы. Гость заметил старику, что слезами горю не поможешь и вряд ли стоит так изводить себя. Образец безупречных манер, Сиприен сдержанно ответил:

– Сразу видно, что господину Адальберу не в чем себя упрекнуть.

– Я бы охотно сделал вам удовольствие и упрекнул бы себя, но пока действительно не в чем. Но я полагаю…

– Я вам завидую, господин Адальбер! Если бы не глупая ссора с мадемуазель Мари-Анжелин, она бы не опоздала на утреннюю мессу и знала бы о преступлении в исповедальне ничуть не больше других!

– Так вот, что мешает вам спать! Ну так я немедленно отпускаю вам грех. Мы все прекрасно знаем мадемуазель, и, поверьте, она сразу же заметила бы, что в церкви происходит что-то странное, и непременно сунула бы свой нос в исповедальню!

– Напрасно вы так говорите, господин Адальбер! Как можно заподозрить мадемуазель Мари-Анжелин в подобной суетности! Она верует всей душой и приходит в церковь, чтобы молиться.

– А полная кошелка сплетен, которую она приносит после мессы? Где она их берет, а?

– Ну уж не во время самой мессы, это точно!

– Ох уж эта ангельская Анжелин! – вздохнул Адальбер, возводя глаза к потолку и одновременно поднимая чашку, чтобы отхлебнуть второй глоток душистого кофе. – Лично у меня куда более земные причины для беспокойства. Предупреждать Морозини или нет? Вот вопрос, который меня волнует. Предупреждать его мне запретили строго-настрого, но если он узнает, что у нас творится, от кого-то постороннего, то мы поссоримся. Конечно, вы мне скажете, что поссоримся мы не в первый раз и, конечно, не в последний, и все это пустяки…

– А господин Адальбер пообещал не тревожить только князя? Или княгиню Лизу тоже? А как насчет управляющего господина Альдо? Симпатичного господина Бюто?

Адальбер Видаль-Пеликорн вскочил из-за стола.

– Вы совершенно правы, Сиприен! А я, видно, сильно постарел, если сам не догадался. В общем, я на минуточку сбегаю к себе. Если госпожа маркиза обо мне спросит, то я пошел за газетами.

Адальбер направился к двери, но Сиприен его удержал.

– Что еще? – недовольно обернулся Адальбер.

– Чтобы дозвониться до Венеции, вам понадобится три или четыре часа. Долговато для прогулки за газетами, вы не находите?

Раздражение Адальбера мигом улетучилось, и он рассмеялся.

– Вы снова правы! Но постарайтесь не быть правым всегда, а то я вас возненавижу! А пока спасибо за верное замечание.

Адальбер вернулся спустя час с пачкой газет под мышкой, куда более сумрачный, чем раньше. Сиприен помогал ему снять плащ, они были одни в вестибюле, и Адальбер тихонько ему прошептал.

– Морозини нет дома.

– А госпожа княгиня?

– Она дома и приедет. Сегодня вечером сядет на Симплон-экспресс. Решила сразу, ни секунды не колеблясь.

– Так когда мне посылать Люсьена ее встречать?

– Никогда. Она хочет устроить сюрприз. Надеется, что ее приезд улучшит настроение маркизы.

– Вне всякого сомнения. А князь Альдо?

Судя по вопросу, старый слуга все же предпочел бы, чтобы приехал Альдо. Он не мог забыть дела Кледермана, когда бедняжка Лиза попала под действие опасного наркотика. До сих пор он опасался дурных последствий от этой отравы…

– Нам не повезло. Сегодня утром он уехал в Швейцарию.

– Опять в Швейцарию?!

– Почему бы нет? Напоминаю, что Швейцария – родина княгини Морозини, и, насколько я знаю, ничуть не напоминает адское пекло! В общем, Альдо собирался позвонить и сказать, на сколько дней он там задержится. Уезжая, он точно этого не знал. Господин Бюто введет его в курс событий. А скажите, кто это в гостях у госпожи маркизы? – спросил внезапно Адальбер, услышав отдаленный звук голосов.

– Господин главный комиссар. Думаю, он навестил ее, желая узнать, как она переносит все эти пертурбации. Никогда бы не подумал, что эта вздорная девица может взбудоражить столько народа! – добавил он сердито.

– Не стоит огорчаться. Случись что-то с вами, было бы то же самое. Огорчительно, конечно, что она еще в силах ввязываться в самые невероятные истории. Однако будем надеяться, что скоро она отыщется. А встречать госпожу Морозини на Лионском вокзале завтра поеду я сам.

Адальбер двинулся к комнатам, но тут же вернулся и забрал со столика газеты.

– Прежде чем показывать их маркизе, лучше просмотреть самому, пока у нее сидит комиссар Ланглуа.

С этими словами Адальбер уселся в кресло у окна и принялся читать новости, как всегда, сенсационные и пугающие. Сиприен, не желая мешать его занятию, тихонько удалился на цыпочках.

Старый дворецкий не слишком жаловал господина Адальбера, когда тот становился все деятельнее и все нервознее. Он бы, конечно, предпочел, чтобы у них в доме поселился не он, а его «брат» Альдо. Но присутствие в доме милой женщины тоже имело свои положительные стороны, особенно если «наша княгиня» вновь стала такой, какой была прежде, до того, как попала в руки мнимого невролога, который едва не убил ее.

Журналисты, вполне возможно, призванные к порядку комиссаром Ланглуа, а он прекрасно умел это делать, ничего интересного Адальберу не сообщили. Никто ничего нового не знал о несчастной жертве, «пожилой даме из хорошего общества». Как будто в своем возрасте она могла принадлежать к дурному? Следствие предполагалось продолжать во Франш-Конте, где дама жила постоянно, но первые шаги показали, что вести его нужно деликатно и оно будет долгим.

Египтолог продолжал пробегать глазами одну статью за другой, когда в вестибюль спустился комиссар Ланглуа, оставив маркизу на старенькую горничную Луизу.

– Вы отдаете предпочтение сведениям прессы, а не моим? Вы меня удивляете, Видаль-Пеликорн, – пробурчал комиссар с кисло-сладкой улыбкой.

– Не вижу причины для удивления. И мне иной раз случается проявлять деликатность: я предположил, что вы желаете погворить с маркизой с глазу на глаз.

– Как это на вас не похоже! Стало быть, вы заслужили поощрение. Вот оно. Один из дворников на улице Бьенфезанс видел утром мадемуазель дю План-Крепен, ее увез автомобиль, но дворник запомнил номер.

– Дворник, похоже, из ваших служащих. Не так ли?

– Нет, совсем нет. Мадемуазель похитили, и так грубо, что это привлекло его внимание. Тем более что он знал, кого похищают.

– Дворник знаком с Мари-Анжелин?!

– Неужели вам не известно, что прихожане церкви Святого Августина, особенно те, что встречаются на утренней службе, – это особый мирок, и при необходимости этот мирок может оказаться весьма полезным. Его представители могут незаметно прийти на помощь к тем, кто в ней нуждается. Вот, например, дворник, сам пришел в полицейский участок.

Адальбер про себя растрогался, но вслух насмешливо спросил:

– Вы хотели, чтобы я заплакал?

– Нет, не хотел. Я просто вас проинформировал. А Морозини? Все еще путешествует?

– Завтра приедет Лиза, и мы все узнаем. Она прекрасно понимает, что телефонные разговоры могут быть опасными.

– Ну так дождемся завтрашнего дня. А пока не оставляйте госпожу де Соммьер в одиночестве. Хуже нет, когда безудержно разыгрывается воображение, а госпоже маркизе воображения не занимать.

Относительно воображения тети Амели комиссар выразился даже слишком мягко. Вообразить она себе могла все, что угодно, и провела ужаснейшую ночь. Дрема, с которой дружит преклонный возраст и которая время от времени убаюкивает старушек, в эту ночь не появилась даже близко. Хотя нельзя сказать, что ее не приманивали симпатичными домашними средствами, на какие обычно она откликается: например, пожевать яблочко, выпить чашку теплого молока, прочитать несколько страниц какого-нибудь романа Марселя Пруста, пересчитать слонов… А может быть, лучше не слонов, а овец, коров или кенгуру? Но не помогли и эти животные. Тогда снотворные? В аптечке в ванной можно было найти аспирин, сироп от кашля, спиртовой раствор йода, мазь от ревматических болей в суставах и «чудодейственные капли доктора Ленормана». Правда, вычурная этикетка не сообщала, какие чудеса совершает эта микстура. Разочаровавшись в домашних средствах, маркиза часа в два ночи решила испробовать любимое средство Альдо: выкурить английскую сигарету и выпить рюмку коньяка с водой. Вернее, просто рюмку коньяка. Но проверить это средство не удалось. Неизвестно, по какой причине Сиприен запер спасительный коньяк на ключ, а спуститься в погреб маркиза не решилась. Конечно, оставалось любимое шампанское. Стоило открыть дверцы буфета, и пожалуйста! Бутылки стоят рядком. Беда только в том, что шампанское не усыпляло маркизу, напротив, божественный напиток ее бодрил, оживлял, наполнял ощущением праздника, что было совсем не к месту при теперешних печальных обстоятельствах. И маркиза снова поднялась в спальню, смирившись, что эту ночь проведет без сна, и пообещав себе в утешение, что непременно позовет старого друга, доктора Дьелафуа, чтобы он прописал ей хорошее снотворное. Конечно, ей помогла бы трубочка опиума, но к кому за ней обратиться? Разве что Ланглуа знает, где курят опиум… Или План-Крепен! «Наша маркиза» не сомневалась, что в записной книжке компаньонки непременно нашелся бы адрес опиумной курильни.

Вернувшись мыслями к Мари-Анжелин, маркиза заплакала, потом возмутилась, и, как только гнев высушил на ее глазах слезы, она съела второе яблоко. А когда в восемь часов утра ей принесли поднос с завтраком, она вновь была исполнена присущего ей спокойного достоинства, словно только что вышла из объятий Морфея. Никто из ее людей не должен был заподозрить, что она может переживать минуты слабости и отчаяния, для нее это казалось оскорбительным.

Но маркиза напрасно боялась показать свою слабость слугам, весь дом переживал точно так же, как и она. До трагического исчезновения никто и не подозревал, какое важное место занимала несносная План-Крепен в обширном особняке, глядящим передними окнами на тихую улицу Альфреда де Виньи, а задними на зеленый парк Монсо. Кто бы мог предположить, что даже Евлалия, лучшая на свете кухарка, испортит обожаемое Адальбером суфле с трюфелями? Мятежное суфле не пожелало подняться в духовке и оказалось за это в мусорном ведре. Заменила его жалкая яичница-болтушка с крутонами, вызвав насмешливые искры в синих глазах Адальбера.

На следующий день главному комиссару полиции нечего было сообщить во время своего недолгого посещения особняка маркизы де Соммьер. Никто лучше него не знал об отсутствии новостей, но комиссар счел своим долгом появиться в особняке лично, хоть следствию нечем было пока похвастаться. Личное посещение было знаком дружеского расположения, а к дружбе обитатели особняка были чувствительны. Ланглуа еще не ушел, когда Адальбер привез Лизу Морозини. Никому не объявляя, он встретил ее на вокзале.

После драмы прошлого лета она еще ни разу не приезжала к госпоже де Соммьер, но если и испытывала какие-то опасения относительно того, как ее здесь примут, то Видаль-Пеликорн мигом их все рассеял.

– Будьте такой, какой вы были… и есть, – добавил он поспешно. – Лучше вести себя так, словно не было всех этих ужасов, от которых пострадали мы все, но в разной степени. Достаточно и того, что исчезла План-Крепен, так что, прошу вас, не возвращайтесь на цыпочках!

И вот после звонка, которым был вызван Сиприен, по паркету гостиной, что вела в библиотеку, застучали каблучки молодой женщины.

– Я предваряю приезд Альдо, тетушка Амели! – воскликнула Лиза, обнимая маркизу де Соммьер. – Как только он узнает, что здесь происходит, он тут же приедет. А я готова помочь вам всем, чем только смогу!

– Неужели вы оставили даже своих малышей, чтобы меня утешить? Вы не можете себе представить, как я рада вашему приезду!

Женщины поцеловались, почувствовав, что привязаны друг к другу еще нежнее, чем прежде.

Не было сомнений, что Лиза вновь была той же самой чудесной обаятельной женщиной, которую злонамеренный псевдоэскулап превратил сначала в мегеру, а потом надеялся довести до сумасшествия. У Лизы снова розовели щеки, взгляд темно-синих глаз обрел присущую им ласковость, на лице сияла улыбка, она вновь была милой и элегантной. Спеша увидеть маркизу, она не уделила Сиприену ни минутки, и он не успел помочь ей снять зимнее пальто из серой шерстяной ткани с серебристой норкой. Когда она от него избавилась, то осталась в костюме из точно такой же ткани, сшитом, безусловно, самым лучшим портным Венеции и не имеющим ничего общего с юбками, похожими на фунтик с картошкой, которые она когда-то носила. Адальбер забрал у Лизы пальто и подвел ее к Пьеру Ланглуа. Комиссар от души улыбнулся молодой женщине, довольный, что ее неожиданное появление разрядило напряженную и безрадостную атмосферу дома.

– Ах, и вы здесь, господин главный комиссар! Простите, что я вас сразу не заметила!

– Не стоит извиняться, княгиня. Я очень рад увидеться с вами снова, – добавил он, целуя ей руку.

– Я тоже очень рада, хотя не сомневаюсь, что вы больше бы обрадовались моему мужу, но надеюсь, что он очень скоро здесь появится.

– Могу я спросить, где он сейчас? Только не подумайте, что я вас подвергаю допросу!

– А я надеюсь, что вы не сочтете меня лгуньей, которая уклоняется от ответа, если отвечу, что не знаю. Адальбер может подтвердить, что для нашей семейной жизни загадки – самое обычное дело. К Альдо приходит незнакомец, и после разговора с ним он отправляется в Мадрид, Рим, Лондон, Париж или всего-навсего в Милан или Равенну. Иной раз даже в обычную табачную лавочку на набережной, а потом оказывается на другом краю света, хорошо еще, что не среди арктических льдов, где не часто находят бриллианты, рубины, изумруды и прочие драгоценности. А потом в один прекрасный день он возвращается, сияя победной улыбкой.

– Так куда же он отправился в последний раз?

– К мэтру Массариа, нашему нотариусу…

Глава 2

Смерть старого рыцаря

Да, в тот день курьер принес Альдо Морозини коротенькую записку от мэтра Массариа, который просил его зайти в любое удобное время, сообщив, что сам он никуда выходить не собирается. За безупречными формулами вежливости, какими старинный друг дома, как всегда, украсил свое письмецо, читалась настоятельная просьба навестить его как можно скорее. А если возможно, тотчас же!

Альдо тут же закрыл папку с бумагами, которые просматривал, скорым шагом вышел из кабинета и побежал вниз по лестнице в библиотеку, где имел обыкновение находиться Ги Бюто, его управляющий и главное доверенное лицо. Но… растянулся на площадке во весь рост! Он невольно испустил проклятие и позвал:

– Лиза!

Она тут же появилась наверху и удивленно подняла брови, увидев мужа сидящим на площадке и прижимающим к носу платок.

– Что ты там делаешь? – осведомилась она.

– А ты как думаешь? – сердито отозвался Альдо в ответ и помахал в воздухе батистом, запятнанным кровью. – Скажи негодникам-близнецам: если они еще раз забудут мяч на лестнице, я отколочу одного, взяв за ноги другого!

Сдержав смех, который явно был сейчас неуместен, Лиза сбежала к несчастной жертве, забрала платок, осмотрела раны и взяла мужа под руку, помогая преодолеть последние ступеньки.

– Кровь больше не идет, – утешила она его. – Сейчас я замажу тоном твою царапину, и римский профиль вновь будет безупречен. Интересно, а куда это ты так мчался?

– Спускался, чтобы предупредить Ги, что зайду к Массариа. Он прислал мне записку. А твой тон какого цвета?

– Зеленого! Ты будешь неотразим! – Лиза осторожно коснулась губами больного места. – Да нет, такого, как нужно! И продержится ровно сутки, несмотря на отвратительную погоду, в которую без кашне не обойдешься. Вот увидишь, у тебя не будет даже синяка.

Провозившись не меньше четверти часа с царапиной, Альдо, хоть и собирался поначалу идти пешком, как любил это делать обычно, теперь решил ехать. Он спрыгнул в «Риву», свой катер, и сказал Зиану, который начищал мелом медные фрагменты корпуса, куда его везти.

Войдя в дом нотариуса, Альдо испытал чувство, которое испытывал всякий раз, переступая порог собственного дворца: он сделал шаг в давнее прошлое Венеции. Сейчас это чувство возникло, возможно, потому, что в особняке нотариуса царила особая атмосфера сурового священнодействия. Из бюро доносился отдаленный рокот пишущих машинок. Строг и элегантен был сам хозяин – круглое лицо, усы, изящная бородка с проседью, лорнет. Но главное – искренняя сердечность, неподкупная честность и великолепное знание законов, благодаря чему мэтр Массариа был для своих клиентов неоценимым советчиком, а для семьи Морозини – близким и дорогим другом. Нотариус встретил гостя с нескрываемой радостью.

– По вашей записке я понял, что дело не терпит отлагательства.

– Именно так. И я счастлив, что мы так великолепно понимаем друг друга. Дело действительно весьма спешное. Могли бы вы расстаться с Венецией на два или три дня без ущерба для ваших дел?

– У меня сейчас ни серьезного клиента, ни важной продажи. Огорчает разве что непогода и повышение уровня воды, которого нам не миновать в ближайшие дни. А куда предполагается поездка?

– В Швейцарию.

– Опять! Я изъездил ее вдоль и поперек несколько месяцев тому назад, и вы снова хотите меня туда отправить? Лучше обратитесь к Лизе, она там родилась! Нет, нет, я пошутил, – тут же спохватился Альдо, увидев, как вытянулось лицо нотариуса. – Так куда именно вы намерены послать меня?

– В Грансон. Маленький городок, расположенный…

– Зная, чем я занимаюсь, вы собираетесь объяснять мне, что такое Грансон? Знаменитейшая битва![6] А после нее – безоглядное бегство армии Карла Смелого в феврале 1476 года и разграбление его богатейшего лагеря, откуда пропали и исчезли в неизвестности легендарные драгоценности Великого герцога Запада. Грансон! Я и сам мечтал о нем. А что за повод?

– Один дворянин старинной фамилии находится на смертном одре и очень хотел бы, чтобы вы выслушали то, что он вам доверит в свой последний час. Смерть от него в двух шагах.

– Так вот почему вы так торопитесь! Не волнуйтесь, я тронусь в путь ранним утром. Но, будьте добры, расскажите мне подробнее о том, что меня ждет.

– Во-первых, вы должны знать, что дворянин – мой очень близкий друг. Мы подружились с ним еще до войны. Тогда он был австрийцем, а впоследствии стал швейцарцем. Вполне возможно, его имя вам знакомо, зовут его барон Хагенталь…

– Вы хотите сказать, что он…

– Да, он внук того самого барона фон Хагенталя, который приказал расстрелять вашего двоюродного дедушку Анжело Морозини у стены Арсенала на глазах множества людей, когда Австрия завладела Венецией и его поймали в ловушку.

– Так он внук? И он хочет поговорить со мной? Но о чем?

– Этого я не знаю. Но хочу вас уверить, что барон – человек достойный всяческого уважения. Будь он другим, я никогда бы не стал отягощать вас этим путешествием. И повторяю, он при смерти…

– Понятно, я потороплюсь…

– Да, поспешите, прошу вас, – очень серьезно повторил нотариус. – И меня очень удивит, если вы меня потом упрекнете за это.

Альдо взглянул на квадратик бристольского картона – визитную карточку, протянутую ему нотариусом.

– Де Хагенталь? А почему же не фон Хагенталь?

– Я же сказал вам, теперь он по национальности швейцарец, отсюда и дворянская частица «де». Вас это шокирует?

– Нисколько, но признаюсь, что история меня заинтриговала. И, главное, как добраться в Грансон как можно быстрее? Проще всего было бы на машине, но сейчас зима, перевалы закрыты, а дорожные туннели полны самых неожиданных сюрпризов, – вздохнул Альдо, внимательно рассматривая старую и очень подробную карту Европы, занимавшую немалую часть стены. – Значит… Значит… Значит… Самым надежным будет ехать до Лозанны на поезде, а там взять у Малера на несколько дней автомобиль. Стало быть, всего хорошего, дорогой мой нотариус. Как только представится возможность, поделюсь новостями!

Нотариус и Альдо пожали на прощание друг другу руки, но мэтр Массариа не сразу отпустил руку Альдо. С волнением, которое он даже не скрывал, он проговорил:

– Спасибо, что согласились принести мир этой отлетающей душе, дорогой Альдо. Благослови вас Господь! Да! Чуть не забыл! Конечно, сообщите домашним, что едете в Швейцарию, но в подробности не вдавайтесь. Не исключено, что за домом Хагенталя наблюдают. И возьмите с собой пистолет. Сами знаете, никогда не угадаешь, что тебя ждет впереди. Вполне возможно, я ошибаюсь и был бы очень этому рад, но хочу, чтобы вы были во всеоружии.

– Положитесь на меня. Вы знаете, мне не привыкать.

– Еще раз большое вам спасибо.

Вернувшись домой, Альдо отправил юного Пизани, своего секретаря, на вокзал, и тот взял билет на вечерний поезд. Лизе было поручено собрать багаж, а сам Альдо отправился в лакированную гостиную, любимую комнату всей семьи, где они обычно обедали. С двух противоположных стен гостиной смотрели друг на друга два женских портрета, подписанные весьма знаменитыми фамилиями. Обе женщины на портретах были одеты в черное. Княгиня Изабелла, мать Альдо, которую писал Саржент[7], была в черном бархатном вечернем платье, оставлявшем открытыми плечи и руки. Ни одна драгоценность не украшала их белизну, и только на пальце сиял изумруд, который был подарен ей в день помолвки. Зато ее визави, Фелиcия Морозини, представляла по отношению к ней контраст, и очень яркий по своей оригинальности. Винтерхальтер[8] изобразил ее в черной амазонке, отдав должное ее красоте римской императрицы, увенчав эбеновой черноты волосы небольшим цилиндром, обвитым белой вуалью. Красоту эта дама сохранила до самого преклонного возраста.

Урожденная княгиня Орсини, Фелисия принадлежала к одному из самых знатных родов Рима. Умерла она в этом дворце в 1896 году, когда ей было восемьдесят четыре, а Альдо – двенадцать. Вполне подходящий возраст, чтобы отдавать должное величественной даме, твердой, как кремень, с неуступчивым характером, которую даже глубокая старость не лишила жизненных сил. В семье она слыла героиней.

В семнадцать лет она вышла замуж за графа Анжело Морозини, ни разу его не видев и зная жениха только понаслышке, и прожила с ним всего полгода во взаимной страстной любви, которую разрушили австрийцы, бывшие тогда полновластными хозяевами Венеции. Они расстреляли ее обожаемого мужа и превратили юную женщину в жаждущую мести фурию.

Фелисия стала яростной бонапартисткой, укрылась во Франции, наладила связи с карбонариями, пытаясь устроить побег брата из грозной крепости Торо, глядящей на залив Морле. Она сражалась с оружием на баррикадах во время «Трех славных дней»[9], к безграничному восхищению художника Эжена Делакруа, который был в нее тайно влюблен. Уехала, избежав заключения в тюрьму при Луи-Филиппе, которого ненавидела. Она пыталась освободить из золоченой клетки австрийцев сына Наполеона, а потом преданно служила Наполеону III, будучи одновременно и его деятельным агентом, и украшением двора, когда изредка удостаивала его своим появлением в Тюильри или в Компьене.

Оставшись верной себе и своей любви к Франции, Фелисия пережила в Париже страшную осаду, так драматически завершившую царствование Наполеона III, получила рану и была на волосок от смерти. Ей было пятьдесят семь, ее спас врач одной знакомой семьи, который с истинной любовью выходил ее. И он же после того, как опасность миновала, привез ее в Венецию, где дедушка и бабушка Альдо встретили ее, как королеву. С этого дня, если не считать двух или трех поездок во Францию к своей подруге Гортензии де Лозарг, Фелисия не покидала дворца Морозини. Для Альдо она стала бабушкой, заменив родную, которая вскоре умерла. Мальчик обожал эту великолепную даму, сохранившую, несмотря на возраст, свою красоту, и перенял от нее вкус к опасным приключениям, которые так часто заставляли горько вздыхать жену Альдо – Лизу. Теперь Фелисия Орсини покоилась возле своего супруга на Сан-Микеле, острове мертвых, в часовне семьи Морозини, всегда полной цветов.

Когда Лиза заглянула в гостиную, чтобы сказать Альдо, что все готово к отъезду, он все еще стоял перед портретом Фелисии. Лиза тихонько подошла к нему и взяла под руку.

– Я так и не решила, кто из них красивее, – сказала она, взглянув на Изабеллу. – Нет сомнения, что в лице твоей мамы больше нежности, и на ее долю выпало больше счастья. Их жизни были такими разными!

– Характеры тоже. Фелисия была острой шпагой, готовой в любую минуту покинуть ножны, а мама – воплощением любви и ласки… И, как всегда, парадокс судьбы! Фелисия мирно закрыла глаза в окружении нашей любящей семьи, а мама не только умерла одна, но ее убили, и убийцей стал тоже член нашей семьи…

– К этой семье теперь принадлежу и я и горжусь этим, – проговорила Лиза. – А тебе пора выходить, если ты не хочешь опоздать на поезд. Альдо! Ты же едешь в Швейцарию, значит, наверняка навестишь папу?

Альдо рассмеялся, взглянул на Лизу и поцеловал ее.

– Ох уж эти женщины! Но тебе, моя дорогая, не узнать больше, чем ты знаешь, потому что не знаю и я, заеду в Цюрих или нет. – Если заеду, то ты приедешь ко мне, и мы благополучно вернемся вместе.

– Как это было бы чудесно! Просто идеально! Но на самом деле…

– Не продолжай! – И прибавил нараспев: – Если я заеду к Морицу, то позвоню, и ты приедешь. Если нет, приеду я! А теперь я убегаю, и не вздумай меня задерживать!

Больше всего Альдо не хотел сейчас разговоров с женой. Дело – если эту поездку можно было назвать делом – до крайности интриговало его. Разумеется, если бы его просил не Массариа, он бы никуда не поехал…

Но! Но демон авантюр если и дремал в Альдо, то всегда вполглаза! Он и вмешался.

«Ты прекрасно знаешь, что поехал бы. Не поехал, а помчался! – осуждающе проговорил суровый голос, который время от времени раздавался в душе Альдо. – Ты по-прежнему обожаешь тайны! И единственное, что тебе сейчас не по нраву, это отсутствие Адальбера!..»

– Не угодно ли помолчать! – тут же возмутился про себя Морозини. – Я, кажется, ничего у тебя не спрашивал!

Обиженный ангел-хранитель, приготовившийся было сопровождать Морозини, печально сложил крылья и вернулся дремать в теплый уголок возле камина. И дремать ему было тем уютнее, что он знал: он прав, как никогда!

Несмотря на снег, который засыпал все вокруг, Морозини добрался до Грансона всего за несколько часов без малейших затруднений. В Лозанне напротив вокзала он арендовал отличный автомобиль марки «Рено», почти такой же, даже по цвету, какой купил Адальбер для их перемещений между Парижем, Шиноном, Цюрихом и Лугано. Альдо часто водил его, так что и тут уверенно сел за руль и без помех проехал семьдесят километров, отделявших озеро Леман от Невшательского озера, в конце которого расположился Грансон.

Маленький средневековый городок, где домишки плотно окружили стены и башни замка, словно послушные цыплята гордую собой наседку. Замок смотрел на большое голубоватое озеро, и его городок вместе с ним, и, надо сказать, выглядели они вместе просто очаровательно – старинные дома, башенки, коричневые, словно бархатные, крыши. Все здесь дышало миром и безмятежностью, какие жители мудрой Швейцарии сумели возвысить до высокого искусства.

Благодаря карте, полученной от Массариа, Альдо не составило труда отыскать «Сеньорию», своеобразное подобие замка, но куда меньшего размера и совсем не сурового, стоящего в окружении парка, спускавшегося террасами к озеру. С первого взгляда было ясно, что садовник «Сеньории» знает свое дело и по нраву своему романтик. Этот прелестный уголок хорошо было бы навестить весной. Как бы он порадовал глаз! Однако, со слов нотариуса Альдо знал, что у него никогда больше не будет повода приехать сюда, и пожалел об этом. Когда много странствуешь, то иной раз случается вдруг увидеть место, куда хотелось бы вернуться. Но чаще всего вернуться туда нельзя. Потерянный рай, у ворот которого стоит грозный ангел-дворник, опираясь на метлу… В пылающий меч ангела Альдо не верил: слишком опасное оружие, одно неверное движение, и наши несчастные прародители исчезли бы с лица земли.

А прародители получили свыше приказ: «Плодитесь и размножайтесь!» Тоже, прямо скажем, немалая проблема. Как его выполнишь, не нарушая правил морали, если вас всего двое? Ну, ладно бы, если б послали с небес на помощь какую-нибудь команду штрафников, земля бы тогда заселилась существами небесной красоты, так нет ведь, нашими предками стали кроманьонец и Венера Брассемпуйская, ну и другие, конечно… Прошедшие века подтвердили, что говорливый змий не задержался навсегда в раю и что…

«Перестань валять дурака, – одернул себя Альдо. – Тебе предстоит встреча с умирающим!»

Но ему нужно было как-то себя подбодрить после утомительного путешествия… И, конечно, он нервничал перед предстоящей встречей… К тому же Адальбера не было рядом, и ему предстояло действовать в одиночестве…

Между тем его приезд не остался незамеченным. Решетки ворот под балконом, соединившим две небольшие башни, растворились. Седовласый лакей, исполненный впечатляющего достоинства, одетый в форменный пиджак с золотыми пуговицами и белоснежную рубашку с воротником-стойкой, приблизился к машине. Альдо не дал ему времени задать вопрос.

– Князь Морозини, – представился он, протягивая свою визитную карточку. – Мэтр Массариа должен был сообщить о моем приезде. Я приехал из Венеции и… Надеюсь, не опоздал.

– Нет, состояние барона сейчас вполне удовлетворительное. Полагаю, – добавил слуга с улыбкой, – что господин барон никогда бы не позволил себе умереть, не повидавшись с князем Морозини. Меня зовут Георг, моя жена – Марта, она ведает кухней. Если Ваше Высочество[10] желает дойти до замка пешком, мой сын Матиас займется вашей машиной.

Замок внутри был так же по-средневековому суров, как и снаружи: в гостиной – глубокие стрельчатые окна и каменные скамьи, чтобы сесть, если залюбуешься красивым видом. Огромный камин с полыхающим костром поленьев. На карнизе камина – битва оленей, а над ним – целая коллекция старинного оружия. На одной стене несколько портретов, на другой – красивый гобелен с травами и цветами и… Здесь же была размещена кровать с колонками и пологом с таким же растительным рисунком. Очевидно, для облегчения ухода за больным гостиная стала спальней.

Однако Гуго де Хагенталь ожидал своего гостя не под покровом полога. Он сидел в одном из кресел возле камина, и вид его почему-то растрогал Альдо.

Высокого роста, ссутулившийся вопреки усилиям держаться прямо, с как будто рубленным топором лицом и голубыми, глубоко запавшими глазами, барон скрывал худобу широким одеянием из черного бархата. Круглая черная шапочка, несомненно, согревала уже облысевшую голову. Ему трудно было даже дышать, и все-таки он постарался улыбнуться и протянул гостю полупрозрачную исхудалую руку, для которой уже тяжело было массивное кольцо с гербом. Альдо с поклоном пожал ее.

После нескольких любезных слов, отчетливо произнесенных слабым голосом, который странно было слышать от этого костистого человека, наверняка когда-то без труда могущего носить доспехи средневековых рыцарей, хозяин указал на стоящее рядом с ним кресло.

– Не знаю, как и благодарить вас, князь, что проделали столь долгий путь из Венеции, куда когда-то наведывался и я. Я молил Господа, чтобы Он дал мне сил вас дождаться. Долгие годы меня тяготит груз тяжкого стыда, и, поверьте, мне было бы легче, если бы это был мой личный стыд. С ним, оставаясь наедине с собственной совестью, можно было бы бороться, найти средство его победить или усмирить. Но что поделаешь с чужим? Этот стыд принадлежит человеку, который не испытывал ни малейших угрызений совести, нарушая древние законы рыцарства. Он не понимал, что, нарушая их, пятнает герб наших предков кровавой грязью.

Ужас, который читался в этом угасающем взгляде и от которого дрожали руки, уже лишившиеся своей силы, растрогал Альдо. Он видел, что этот старый человек претерпевает накануне смерти крестные муки, не понимал их причины и рад был ему помочь всем, чем мог.

– Я знаю эту историю, – заговорил он в ответ. – Она жестока. Но ведь и все, что происходит, когда народы воюют, когда один из них становится победителем, а другой побежденным, ужасно. Австрийцы стали хозяевами Венеции. Жестокость была правом сильного.

– Нет. Сильный не имеет права на безнаказанные поступки и в первую очередь не имеет права себя бесчестить. Что вы знаете о смерти Анжело Морозини, вашего родственника?

– Что в качестве достойного потомка трех дожей и нескольких героев он желал продолжать борьбу с оккупантами, принял участие в заговоре… На что имел полное право, – добавил, слегка усмехнувшись, Альдо.

– Так, так, продолжайте.

– Что еще сказать? – вздохнул он и пожал плечами. – Заговор был раскрыт, а он расстрелян у стены Арсенала, к отчаянию своей молодой жены Фелисии, урожденной княгини Орсини. Они были женаты всего полгода и страстно любили друг друга. Всю свою остальную жизнь она посвятила борьбе с Австрией. Если описать ее жизнь, она будет похожа на роман.

– А она никогда не пыталась отомстить виновному? Виновным был только один, остальные были исполнителями его воли.

– Думаю, она понятия не имела, кто именно был виновным. Иначе, полагаю, приложила бы все силы, чтобы расправиться с ним. Еще будучи ребенком, я запомнил ее решительной и непреклонной, она мстила бы безжалостно, не пожалев и собственной головы.

– Вы приносите мне утешение. Ее горе, по крайней мере, не было отравлено отвращением!.. Теперь я открою вам, что было на самом деле. Фридерик, мой предок, видел княгиню Фелисию всего один раз, когда она со служанкой пришла в церковь, и безумно в нее влюбился, но ему хватило ума не открывать ей своих чувств. План его был прост: уничтожить сначала мужа, а там будет видно. Он завлек Морозини в ловушку. Тогда всюду вспыхивали стычки, князь ненавидел завоевателей, вовлечь его в ссору не составило труда… Удары были направлены в основном на него, он был серьезно ранен, но не убит. Фридерик признался князю, что он охвачен страстью к его жене, и если князь отнесется к его признанию с пониманием, то раны его будут вылечены…

– Что?! Неужели он мог подумать, что на князя подействует этот шантаж? Мог хотя бы узнать, с кем ему придется иметь дело, если он не догадывался об этом! Но я думаю, что он просто сумасшедший. И что же дальше?

– Морозини плюнул ему в лицо. В следующую секунду, несмотря на раны, а они были очень серьезными, его отправили на расстрел.

Альдо замер, недоверчиво глядя на хозяина замка.

– Неужели нашлось двенадцать солдат, готовых выстрелить в умирающего? – наконец спросил он, не в силах этому поверить.

– В Австрии среди военных царила железная дисциплина, не хуже, чем в Германии. Анжело Морозини ценой сверхчеловеческого усилия поднялся на ноги и сумел посмотреть смерти в глаза. Свое преступление Фридерик совершил напрасно: на следующий день графиня Морозини исчезла.

Приступ жестокого кашля оборвал речь старика. Альдо пытался сообразить, чем ему помочь, но Георг уже спешил на помощь хозяину, держа в руках бокал с темной жидкостью и чашку с водой. Проследив, чтобы хозяин отпил глоток микстуры и запил ее водой, он обратился к Альдо.

– Ваше сиятельство очень бледны. Могу я предложить вам…

– Только не микстуру, спасибо, – отозвался Альдо, – а вот капелька шнапса мне бы не повредила.

Хагенталь опоминался после приступа и с видимым удовольствием наблюдал, как Альдо, не моргнув глазом, опрокинул ликерный стаканчик крепчайшей водки, подействовавшей на него, словно удар. И хотя ему было интересно, все-таки он не спросил, с помощью какого фрукта был произведен этот огненный напиток.

– Вы согласились выпить вина под крышей моего дома, благодарю вас, – прошептал старый хозяин.

– Почему бы нет? Вы же всеми силами стараетесь стереть следы преступления, в котором абсолютно никак не замешаны. Но почему именно вы, а не ваш отец? Или дядя?

– Я единственный сын и был уже немолод, когда незадолго перед смертью моего отца узнал эту историю. Она давила на него тяжким грузом, но он скрывал ее, отгородившись молчанием. Узнав о случившемся, я начал думать, как нам получить прощение, необходимость которого ощущал все настоятельнее. Как раз в то время я принял швейцарское гражданство. Теперь я настоящий единственный Хагенталь.

– Позвольте задать вам вопрос: а почему вы поселились именно здесь?

– В Грансоне? Это другая история, но, как мне кажется, она тесно связана с той трагедией, о которой я только что вам поведал. Здесь жил наш дальний родственник. Он купил этот дом и провел в нем долгие годы. Его увлекала история Средневековья, и он питал настоящую страсть к тем, кого называли когда-то Великими герцогами Запада, в особенности к последнему из них, который назывался Смелым или просто Смельчаком. Карл был человеком необычным. Он был баснословно богат, смелость его граничила с безумием, но при этом в нем словно бы таился злобный гений саморазрушения. И этот гений, соединившись с гордыней, которая граничила у герцога с болезнью, день за днем, шаг за шагом толкал его к страшной смерти: Карла нашли на берегу замерзшего озера неподалеку от Нанси, города, который он собирался сделать ключом Бургундии, с черепом, раскроенным топором, и телом, растерзанным волками. А он был господином Фландрии, Брабанта, Эно, Голландии, Зеландии, Фрисландии, Гелдерна, Малина, Маастрихта, Анвера, Намюра, Лимбурга, Люксембурга, Австрии, Артуа, Бургундии, желал стать королем, а затем, вполне возможно, и императором, если была бы на то Божья воля…

– Но на своем пути он столкнулся, – подхватил негромко Альдо, – с опаснейшим политиком своего времени, своим родственником, королем Франции Людовиком XI. Этот Вселенский Паук, лишь изредка покидая свой замок Плесси-ле-Тур, двигал шахматные фигурки из золота и хрусталя, держа руку на голове Милого Дружка, белой борзой, которую очень любил, и управлял многими другими фигурами. Видите, я тоже знаю историю, – с улыбкой добавил Морозини. – Эта страница завораживает и меня, и я испытал странное волнение, очутившись в Грансоне.

Хагенталь вновь закашлялся, и Альдо тут же протянул ему ложку тягучего сиропа.

– Спасибо, – поблагодарил больной, переведя дыхание. – Неужели, зная о битве Карла, вы ни разу не побывали здесь? И в Мора тоже? А ведь там случилось второе поражение, после которого произошла трагедия в Нанси!

– Нет, не довелось. Езжу я очень много, но в этих местах впервые.

– Подумать только! А ведь вы не просто специалист по старинным драгоценностям, но и знаток самых известных из них. Исторических! Вы меня удивили. Подойдите-ка к окну, которое выходит на заднюю часть дома, и скажите, что вы там видите.

– Живописный холм с деревьями на фоне далеких заснеженных Альп.

– На этом холме располагался роскошный лагерь Карла Смелого. Он весь был уставлен шатрами. Если вы подниметесь на этот холм, то внизу противоположного склона увидите большой камень. Он остался, а обширный пруд, который выкопали бургундцы, чтобы поить своих лошадей, исчез. Камень до сих пор называют «Камнем дурного совета», потому что, именно сидя на нем, герцог решил повесить на стенах замка и ближайших деревьях защитников города. Повесить, а когда места оказалось недостаточно, то и утопить. Вы… Я думаю, вы знаете, что за этим воспоследовало?

Голос барона совсем ослабел. Альдо поспешно наклонился к нему.

– Наша беседа вас утомила, простите и позвольте мне откланяться.

Старик поднял к нему изможденное лицо.

– Задержитесь еще немного… Я… не сказал главного.

– Но я могу вернуться.

– Нет. Мои минуты сочтены.

Рука его исчезла в кармане бархатного одеяния и вновь появилась, держа замшевый футляр с раздвижной крышкой. Отодвинув ее, барон достал нечто особенное, что мгновенно приковало к себе взгляд гостя. Для любого другого предмет смутно напомнил бы цветок из золота, но опытный взгляд Морозини сразу увидел, что перед ним оправа особого украшения, которое укрепляли на мужском головном уборе, закрытой короне или парадном шлеме. Украшение это иногда называли «колосом», иногда «гребнем», что, по существу, было неправильно, потому что «гребни» делались на шлемах, и к ним прикреплялись перья.

Барон высказал относительно него свои соображения.

– Это застежка, но название не кажется мне разумным, ведь она ничего не застегивает. Однако это все, что осталось от головного убора, который Смелый считал своим талисманом. И не без оснований! С той минуты, как он потерял его здесь, в Грансоне, военная удача от него отвернулась. После Грансона его ждал Муртен[11], а затем смерть в Нанси[12].

Альдо уже ничего не слышал, ласково касаясь длинными тонкими пальцами чудесного призрака, вынырнувшего из тьмы веков. В его памяти, словно на засветившимся экране, всплыли страницы из книги его венецианской библиотеки, рассказывающие о фантастических сокровищах, которые оставил на берегу этого озера герцог, желавший стать самым могущественным государем Европы. Искусство художника воскресило это украшение таким, каким оно было, когда украшало гордого победителя, въезжавшего в покоренный город. Никогда – за редчайшим исключением – герцог не въезжал в города в шлеме. Он всегда надевал расшитую жемчугом шапочку, символ сопутствующей ему удачи. Появляясь в ней, он словно бы объявлял своим новым подданным, что их господин не нуждается в их жалком добре.

Альдо так бережно держал драгоценную оправу, будто она была хрустальной, и сам не заметил, как задал вслух совершенно детский вопрос:

– Неужели вы пригласили меня к себе, чтобы подарить мне эту драгоценность?

Новый приступ кашля помешал барону ответить сразу.

– Мне бы очень хотелось подарить вам эту штуку со всеми камнями… Но к ней у меня есть еще кое-что…

Он достал из футляра маленький мешочек и выложил его содержимое на ладонь.

– Один из «Трех братьев», он достался мне по наследству. Я знаю, вы антиквар, и мне показалось правильным перед тем, как я предстану перед Господом, отдать в ваши руки это чудо. Жалкое возмещение за те несчастья, которые один из ваших предков претерпел от одного из моих.

Затаив дыхание, Альдо смотрел на великолепный рубин, играющий пурпурными огнями в красноватом свете камина.

– Но это невозможно… – проговорил он наконец и замолчал, не в силах продолжать.

Рука его дрогнула, когда на ее ладонь опустился камень. Другой он судорожно шарил в кармане, разыскивая лупу. Наконец вставил ее в глаз и принялся рассматривать чудо, мерцающее перед ним.

– Сомневаетесь в его подлинности? – печально прошептал Хагенталь.

– Нет, нисколько! – живо отозвался Альдо, продолжая изучать камень.

Ошибиться трудно, все было на месте: огранка того времени, вес, цвет, небольшие царапинки, которые можно рассмотреть только в лупу, – следы веков. Не будь Альдо опытнейшим экспертом по старинным драгоценностям, он счел бы этот камень даром небес, так он был великолепен. Но речь шла о «Трех братьях». Неужели рубин был, в самом деле, одним из них? Но ведь вся троица, и он это знал с полной достоверностью, покоится в одном из ларчиков Морица Кледермана, банкира-миллиардера, его тестя… Между тем подлинность этого рубина была очевидной!

Именно это и произнес Альдо вслух, но не дал своему хозяину вставить ни слова, потому что тут же засыпал его вопросами:

– Как случилось, что камень оказался у вас? Вы сказали, что получили его по наследству? От вашего отца, конечно, не так ли?

– Нет, от моей покойной супруги, умершей два года тому назад. Она была старшей дочерью голландца барона Кирса.

– Известное имя в мире коллекционеров! И известно давно.

– Да, у него была значительная коллекция, но после его смерти собранные им драгоценности были распроданы его женой, англичанкой.

Обстановка не располагала к шуткам, но Морозини не мог сдержаться.

– Ваша семья имеет немало сходства с Лигой Наций, – с улыбкой прознес он.

– Да, совершенно верно, – очень серьезно отозвался барон. – Вы даже представить себе не можете, до какой степени. Мой тесть прекрасно понимал, что произойдет после его смерти. И чтобы спасти то, что он справедливо считал самым драгоценным своим достоянием, раздал три рубина Карла Смелого своим трем дочерям: моей жене Хильде, ее сестре Элеоноре, вышедшей замуж во Франции и ставшей француженкой, баронессой де Гранльё, и младшей, Луизе, которая спустя недолгое время вышла замуж за шоколадного магната Тиммерманса. Он запретил продавать эти драгоценности. Всю свою жизнь тесть мечтал собрать все камни знаменитого талисмана, и, раздав дочерям эти великолепные рубины, надеялся таким образом сохранить хотя бы их.

Изумленный фамилией, которую стала носить третья дочь барона Кирса, Альдо не сразу заметил, что его хозяин внезапно стал сползать с кресла, хватая ртом воздух. Услышав хрип, он склонился к умирающему и поспешил к двери, чтобы позвать Георга, который тут же явился.

– Марта! Пошли за доктором, – сразу же распорядился старый слуга. – Но сначала нам нужно положить его в постель.

– Я помогу вам, – тут же предложил Альдо.

По правде говоря, Альдо мог бы справиться и один, без всякой помощи: несмотря на высокий рост, барон стал легче легкого. Бледное лицо барона побелело еще больше. Он уже не дышал, а хрипел, и старый слуга поднял на Морозини взгляд, в котором блестели слезы, а тревогу сменила боль.

– Боюсь, Ваше Высочество, что конец близок. Только силой воли он отодвигал свой смертный час, но теперь…

– Смерть вступила в свои права… Если вам нужна моя помощь, я могу задержаться.

– Мы были бы вам благодарны за помощь. Я попросил бы вас известить о происходящем барона Карла-Августа фон Хагенталя, дальнего родственника нашего барона… И его наследника, как я думаю! – неожиданно сердито объявил старый слуга, и Альдо понял, что Георг не жалует этого родственника.

– Он живет где-то неподалеку?

– Нет, в Австрии. В…

– Ты слишком много говоришь, Георг! – одернула его жена, входя в комнату с подносом, на котором стояла чашка с горячим питьем.

– Вам нечего меня опасаться, сударыня, – успокоил ее Альдо. – А для подобного рода извещений вам лучше всего обратиться к мэтру Массариа, нотариусу. Вам не понадобится даже адрес, его знает вся Венеция, а главное, он всегда на месте, чего не скажешь обо мне. И позвольте мне вручить вам вот это, – добавил он, доставая из бумажника купюру в двести франков. – Если деньги не пригодятся вам на другие нужды, украсьте могилу цветами, а я помолюсь за усопшего.

После того, как барона перенесли на постель, у Альдо не было никакой необходимости оставаться возле больного. Но ему не хотелось расставаться так скоро с этим незаурядным человеком, истинным рыцарем, который не считал себя вправе умереть до тех пор, пока не исполнит своего долга: хоть как-то возместить невинно пролитую кровь. И хотя она была пролита не им, эта кровь всю жизнь не давала ему покоя.

Однако Альдо понял, что его присутствие смущает Марту. Взгляд у нее был встревоженный. Еще он понял, что она боится встречи с наследником. Но почему? Нелепый и неуместный вопрос. Что ему за дело? Альдо в последний раз поклонился старику в черном бархатном одеянии, распростертому на кровати, и удалился.

Он уехал из замка по дороге, которая прямиком вела на холм Герцога Бургундского, как без затей окрестили его местные жители. Альдо остановил автомобиль и пешком направился к купе деревьев на вершине. Его охватило невольное волнение: он шел по той самой дороге, сейчас едва заметной, по которой когда-то следовал Карл. Альдо вообразил себе яркие шатры – плотный шелк поверх полотна, который делал их непроницаемыми для дождя – и развевающиеся флажки над ними. Сказочный город, внезапно возникший в этих местах, таил в себе множество сокровищ, и среди них самую удивительную драгоценность того времени… А сколько еще великолепных вещей, принадлежавших самому Карлу Бургундскому, – его трон, парадный меч, походная часовня с золотой, украшенной драгоценными камнями, священной утварью, реликвариями, шитыми золотом и серебром пеленами, несметное количество одежды, белья, дорожных сундуков, ларцов, полных драгоценностей… Любая обыденная вещь была украшена драгоценностями и могла считаться предметом искусства. Морозини не без улыбки представил себе одетых в кожу горцев с голыми руками, их молчаливое изумление, когда они проникли в этот сказочный город… А когда разграбили его, то и понятия не имели о ценности захваченных сокровищ. В этих краях не забыли истории, что передается из поколения в поколение, о горце, который нашел великолепный бриллиант с жемчужной подвеской, положил его обратно в ларчик и пошел за тачкой, собираясь увезти вместе с остальным добром. А потом раздумал и продал безделушку за флорин пастору, а тот за три франка своим сеньорам…

Вся Швейцария обогатилась, получив эту манну небесную, но в первую очередь те, кто знал ей цену – банкиры, менялы, золотых дел мастера и ювелиры. Крестьяне продавали за гроши серебряную посуду, кромсали на куски великолепную парчу, продавая ее локтями суконщикам. Самые прекрасные драгоценности сосредоточились в конце концов в руках Фуггеров, богатейших купцов и банкиров Аугсбурга. С течением лет эти драгоценности перешли к Максимилиану, сыну императора Фридриха III, который женился на Марии Бургундской, единственной дочери Карла Смелого, что и поспособствовало необыкновенному могуществу рода Габсбургов. Затем сокровища перешли к Генриху VIII Английскому и исчезли, когда Кромвель поднял восстание против Карла I и отрубил ему голову…

Альдо бродил по холму довольно долго, погрузившись в размышления о прошлом, но грубая проза все-таки отвлекла его от грез: он проголодался. Морозини вернулся к машине и проехал еще несколько километров, но не в сторону Лозанны, а в противоположную, в глубь Швейцарии, и остановился возле живописной харчевни, где миловидная служанка подала ему не только сытный обед, но и бутылку «Кло-де-Мюрай», вина, которое Альдо не ожидал увидеть в этой глухомани. Две чашки кофе, две сигареты на десерт, и Альдо решил ехать не в Лозанну, а в Цюрих. После событий сегодняшнего дня он посчитал, что ему просто необходимо повидаться с тестем.

«Три брата» обнаружили тенденцию к размножению. В голове у Альдо вспыхнуло множество вопросов. И ему показалось, что никто лучше тестя не ответит на них.

Из Цюриха он, как и обещал – правда в шутку, вовсе не собираясь из Грансона отправляться в роскошную резиденцию Кледермана, – позвонит Лизе. Да, тогда он не собирался навещать тестя, но теперь не мог вернуться домой с одним из «Трех братьев» в кармане, прекрасно зная, что вся троица мирно покоится в сейфе дворца Морица Кледермана.

Несмотря на скверную погоду – снег пошел, как только Альдо выехал из Грансона, – он еще три часа ехал мимо полей, лесов, озер и холмов, увенчанных феодальными замками. Сильно подморозило, но гололеда, по счастью, не было, и Альдо с улыбкой повторял про себя, что очутился в стране Пер Ноэля.

Бурное движение на улицах Цюриха в час пик, когда все спешат с работы домой, вернуло его из сказки на грешную землю. Альдо знал, что тесть подолгу засиживается у себя в банке, и, поднимаясь по широкой мраморной лестнице, снова улыбался, представляя себе, как будет удивлен Мориц Кледерман его визитом. Лестница из мрамора и бронзы привела его к личному кабинету банкира, в приемной которого сидел секретарь, человек средних лет, скорее молодой, чем старый, казавшийся неотъемлемой частью роскошной обстановки.

– Добрый день, господин Бирхауэр, – весело поздоровался гость. – Если мой дорогой тесть сейчас не занят с каким-нибудь посетителем, я хотел бы увидеть его немедленно.

Присущая Бирхауэру невозмутимость не позволила ему удивиться вторжению экспансивного гостя.

– Нет, он сейчас один. Добрый вечер, ваше сия…

– Чудесно! Это все, что я хотел знать!

Альдо уже толкнул дверь, ведущую в кабинет, и громко провозгласил:

– Добрый вечер, Мориц! Простите за неожиданное появление, но мне необходимо поговорить с вами! Случилась невероятная вещь…

Кледерман, словно во время правительственного приема, только едва приподнял брови, выразив удивление.

– Альдо? Что-то случилось? Лиза?

– Нет, она не больна! Ни Лиза, ни ваши внуки! Иначе я просто позвонил бы вам, а не мчался по всей Швейцарии.

– Вы мчались по всей Швейцарии? И откуда же вы приехали?

– Из Грансона. Я навещал там умирающего барона.

– Вот как.

Кледерман протянул руку и снял трубку с внутреннего телефона.

– Меня нет ни для кого, Бирхауэр, – спокойно произнес он и положил трубку на рычаг.

Затем перевел глаза на зятя и секунду смотрел на него. Альдо весело улыбался.

– И что же, Альдо? Мне кажется, вы весьма возбуждены. Неужели вы так спешили поделиться со мной вашей новостью?

– Вернее будет сказать, находкой или открытием.

– Даже так?

И снова оба замолчали, потом Альдо, улыбаясь, задал новый вопрос:

– Ваш кабинет снабжен звукоизоляцией?

Снова повисло молчание, глаза банкира сузились.

– Может быть, нам лучше отправиться домой и поговорить там? Вы похожи на кота, который облизывается при виде мыши, собираясь съесть ее на обед. Я терпеть не могу играть роль мыши.

– Нет, я вовсе не злой кот, но, конечно, не отказался бы от стряпни вашего суперповара.

Кледерман больше не раздумывал. Он, обычно ходивший размеренно и неспешно, быстро направился к двери и на ходу распорядился:

– Бирхауэр, вызовите мою машину.

– Не стоит, – остановил его Альдо. – Я нанял машину в Лозанне.

– И сдадите ее здесь. Агентства этой фирмы повсюду одинаковы. Мою машину, Бирхауэр, закрывайте бюро и можете отправляться домой.

– Так рано?! Но сейчас еще нет и…

– Вот именно! Отдохните немного. Я еду домой и не хочу слышать о банковских делах до завтрашнего утра!

– Как скажете, господин Кледерман. Признаюсь, что позабыть о цифрах, слушая музыку Моцарта…

Блаженная улыбка на лице секретаря вызвала ответную улыбку банкира.

– Согласен, время от времени можно себя побаловать. Я тоже люблю Моцарта.

Десять минут спустя роскошный серебристо-серый автомобиль уже скользил вдоль озера. В нем царило молчание. Морозини, улыбаясь про себя, краешком глаза наблюдал несомненные признаки нетерпения у человека, чье бесстрастие вошло чуть ли не в поговорку. Один-единственный раз банкир вышел из себя, и при этом воспоминании у Альдо до сих пор пробегал мороз по коже…

Внезапно он услышал вкрадчивый вежливый голосок, который совсем не был похож на обычный полнозвучный баритон Кледермана:

– Вы в самом деле не хотите мне ничего сказать раньше, чем мы окажемся дома? Даже в моей машине, где не слышно урчания мотора?

Немного поколебавшись, Альдо полез во внутренний карман и достал футляр с оправой. Чудо-рубин давно уже спрятался в его правом носке согласно давней привычке к предосторожности.

– Почему же? Позабавьтесь этой игрушкой, только при одном условии, не зажигайте плафон.

– Можно подумать, что вы меня не знаете. Могли бы не предупреждать. Но…

Что это такое?

Привыкшие к хрупким и тонким вещам пальцы банкира вертели и ощупывали странную вещицу, которая пока еще оставалась загадкой, сообщив о себе только одно: она была изготовлена из золота. Не ожидая разгадки от своего спутника, Кледерман внезапно наклонился к окошку в кабину шофера.

– Вы ползете, Жозеф! Быстрее, черт побери!

Автомобиль рванул артиллерийским снарядом, обдав ветром влюбленную парочку, что миловалась, переходя улицу. Молодые люди замерли в испуге, но их тут же взбодрила очередь бранных слов, собранных по всем портам мира, которую не без восхищения выслушал отчасти шокированный Альдо.

– Мои поздравления, дорогой тесть, – наконец выговорил он, доставая платок и вытирая им лоб. – Я знал, что вы полиглот… Но впечатлен виртуозностью!

– Не отвлекайте меня, Альдо. Мы приехали.

Серебристый «Роллс-Ройс» остановился внизу у лестницы, и Кледерман уже мчался наверх со скоростью ветра, нисколько не заботясь о зяте, который, умирая со смеху, не отставал ни на шаг. Один за другим мужчины влетели в вестибюль, благо мажордом вовремя отворил массивную дверь, и с той же скоростью поспешили к главной лестнице.

– Все в порядке, Грубер? – успел бросить на ходу смеющийся Альдо.

– Я… О, господин князь! Надеюсь, ваше сиятельство здоровы. И ваша супруга…

– Все здоровы, все в порядке! Скоро увидимся!

Минуту спустя за ними закрылась дверь кабинета, и Альдо заметил, что Кледерман дважды повернул в двери ключ, что открывало доступ в комнату-сейф, где он совсем недавно пережил худшие минуты в своей жизни. В этой комнате находилось с десяток ячеек, но Альдо не последовал туда за тестем, ограничившись наблюдением за ним из удобного кресла, куда немедленно плюхнулся. Он примерно знал, что содержится в каждом из металлических ящиков, и немало удивился, что тесть занялся вторым сейфом. Альдо даже немного расстроился: неужели старый волк в одно мгновенье разгадал загадку, которую он ему загадал?

Да, так оно и было, он не ошибся. Мориц вернулся в кабинет с ларцом, украшенным бронзовыми накладками с гербом Бургундии, поставил его на письменный стол и открыл. На черном бархате засияли три великолепных густо-фиолетовых рубина. Кледерман положил оправу рядом.

– Она? – уточнил он с торжеством в голосе. – Оправа «Трех братьев»? И еще жемчужин и «Великого бриллианта Бургундии»?

Альдо сложил оружие. Ничего, у него в запасе еще один сюрприз.

– Да, она, – признал он, – и я вас от души поздравляю, что вы так быстро разгадали мою головоломку. Подсказок тут не было. А теперь, что вы скажете об этом?

Взгляд тестя выразил некоторое удивление, когда Альдо засучил правую брючину, запустил пальцы в носок и извлек оттуда маленький замшевый мешочек. Он держал его в руке до тех пор, пока не привел себя в порядок, и только потом вытряхнул его содержимое по другую сторону от оправы, не отрывая глаз от лица Кледермана. Альдо хотел насладиться изумлением тестя.

Он увидел даже нечто большее. С изумленным «ох!» Мориц с видом хищной птицы буквально вцепился в камень. Он взвесил его на ладони, рассмотрел каждую грань, положил рядом с другими, снова взял и почти уткнулся в него носом.

– Невероятно, – промурлыкал он наконец. – Совершенно невероятно! Никогда в жизни я не видел столь совершенной копии!

– Это не копия, – ответил Альдо и протянул ему свою ювелирную лупу. – Этот рубин был огранен в то же самое время и той же самой рукой, что и остальные. Он точно такой же подлинный.

Коллекционер получил удар в свое самое больное место. Он сердито нахмурился.

– Надеюсь, вы не хотите сказать, что мои «Три брата» подделка?

– Я бы не решился утверждать это… Я хорошо их знаю… И вместе с тем…

– Что значит «вместе с тем»?

Морозини взял лупу и рассмотрел по очереди всех трех обожаемых «детишек» его тестя.

– Полагаю, вы подтвердили их подлинность, когда они к вам вернулись после путешествия по Франции? – осведомился он.

– Разумеется, да! Хотя нет! – совершенно неожиданно заявил банкир. – Я был так счастлив, что они вернулись…

– Дайте их мне! Мы должны убедиться.

На протяжении нескольких нескончаемых минут Альдо, преобразившись в придирчивого эксперта, осматривал один за другим рубины и наконец со вздохом положил их на стол.

– Сомнений быть не может. Это ваши камни.

Про себя Альдо молил Бога, чтобы голос его не выдал. В первый раз в жизни он выносил суждение, нет, конечно, не ложное, но приправленное сомнением, и это сомнение вызывали у него теперь рубины Кледермана. Он сам себе не верил. Сколько раз он имел счастливую возможность любоваться коллекцией тестя и всегда приходил в восхищение. Даже в кабинете Ланглуа на набережной Орфевр в Париже, когда раскрыли сумки, найденные на вилле Сен-Мор. И неудивительно! Коллекция была потрясающей! Так, может быть, тогда глаза Альдо, завороженные игрой и блеском драгоценных камней, утратили присущую им остроту? Сомнения теперь близились к уверенности, но он предпочел таить ее про себя: рубины Кледермана вполне могли быть не настоящими «братьями», несмотря на разительное сходство с ними. Вполне!

Альдо забрал «свой» рубин, опустил в мешочек и вновь отправил в носок. Тесть следил за путешествием рубина с горестным удивлением.

– Неужели вы его заберете? – спросил банкир разочарованно.

– Конечно, заберу. В ячейке вашего сейфа он не принесет нам никакой пользы. Не забывайте, что кроме этого должны быть еще два точно таких же, не говоря о жемчужинах и знаменитом бриллианте. Но зато я вам подарю золотую оправу. Она слишком хрупка и вряд ли без потерь вынесет тяготы путешествия. Я, конечно, могу завернуть ее, но вряд ли мне удастся запихнуть ее во второй носок.

Кледерман признал его правоту и принял подарок с детской радостью, которая роднила его со всеми коллекционерами на земле.

– Сейчас мы это отпразднуем! – радостно объявил он. – Какое шампанское вам по душе?

– Любое! У вас в доме не бывает ничего посредственного! Но если вы позволите, я сначала позвоню Лизе.

– Вы хотите узнать ее мнение о шампанском?

– Нет. Когда я уезжал, она хотела узнать, куда я отправляюсь, а я объяснил, что не имею права говорить. Тогда она сказала: «Если ты случайно заедешь в Цюрих, позвони, и я тоже приеду».

Альдо взял трубку и попросил соединить его с Венецией. Ему пообещали сделать это через четверть часа. Альдо изумился: так быстро?! Да еще зимой!

Швейцарская телефонная компания работала на диво точно: через одиннадцать минут Морозини соединили с Венецией. Но не с Лизой. Однако он слушал собеседника с таким вниманием, что банкир уже приготовился всерьез расспросить его, но тут его зять воскликнул:

– Немедленно еду!

И положил трубку с таким озабоченным видом, что тесть по-настоящему обеспокоился.

– Что случилось, Альдо? Что-нибудь с Лизой?

– Слава Богу, с Лизой все в порядке, но ее нет дома, потому что она только что уехала в Париж.

– В Париж? Но тогда что-то случилось с госпожой де Соммьер. Только в этом случае она могла уехать, не дожидаясь вас.

– Да, что-то в этом роде. Тетя Амели старше нас лет на сорок, и Лиза полетела ей на помощь, похоже, сильно разгневанная на меня за то, что меня никогда нет на месте, когда я нужен.

Кледерман рассмеялся.

– Вы не первый год женаты, Альдо, и должны были бы хорошо изучить характер своей жены!

Но у Альдо не было никакого желания смеяться.

– Так оно и есть, но дело совсем не в Лизе. Вчера утром исчезла Мари-Анжелин дю План-Крепен, она исчезла после утренней шестичасовой службы из церкви Святого Августина, где стала свидетельницей убийства, совершенного в исповедальне!.. Как вы думаете, если я выеду тотчас же на машине, это будет быстрее, чем на поезде?

– Я думаю, если сводка погоды приличная, вы сможете быть в Париже еще до полуночи, – ответил Кледерман, берясь за телефонную трубку.

– Не понимаю, каким образом.

– После наших последних приключений я обзавелся личным самолетом. Он доставит вас в Бурже, где вас будет ждать машина. У меня великолепные пилоты. Но я бы дал вам один совет: переночуйте у меня.

– Но…

– Послушайте меня, черт возьми! Сейчас уже ночь, у вас был трудный день. Вы будете в Париже совсем поздно и окажетесь без сил. Я уж не говорю о том, что перебудите весь дом. А я думаю, что госпожа де Соммьер больше всего нуждается в отдыхе, поскольку засыпает с большим трудом. Сейчас я отдам необходимые распоряжения, и вы будете в Париже к полудню завтрашнего дня. Как раз, когда туда приедет на поезде ваша жена.

– Думаю, что вы правы, – не мог не согласиться Альдо. – Но почему тогда Лиза не прибегла к вашей помощи, а решила трястись в нашем старом добром Симплоне?

– Только потому, что самолет – мое недавнее приобретение, и она о нем ничего не знает. Теперь я гораздо чаще буду видеться с внуками!

«Господи Боже мой! – невольно подумал Альдо, тут же представив себе своих предприимчивых близнецов. Стоит им узнать о самолете, удержу им не будет. Летающий дед! Только этого нам не хватало!»

Он предвидел также, что не один день – и не одну ночь тоже! – в его дворце все будут обсуждать невероятную новость, что слух о ней облетит всю Венецию по обе стороны лагуны, утвердив невероятные преимущества семейства Морозини по отношению ко всем прочим смертным, не так уж щедро в прямом и переносном смысле облагодетельствованным судьбой.

Кледерман потянулся к телефону.

– Одна минута, и все в порядке!

Альдо положил руку на рукав Морица, удерживая его.

– Спасибо. Не стоит беспокоиться.

– Почему? Вы боитесь самолета?

– Нет, но мне не хочется лишить Лизу возможности сделать сюрприз из своего приезда, ведь она так любит тетушку Амели! Все знают, что Лиза – мама-наседка и обожает свой дом. И вот она бросает его и мчится, не теряя ни секунды, ей на помощь. Тетя Амели будет очень растрогана, и я не хочу лишить мою жену прекрасного порыва, сыграв с ней злую шутку и приехав раньше нее. Если вы согласны потерпеть меня еще несколько часов, я охотно высплюсь, а завтра сяду на парижский поезд. К тому же у меня появится время зайти к «Шпрюнгли» и купить для моей бедной тетушки Амели ее любимые шоколадные конфеты. Вы скажете, мелочь? Но только из тысячи мелочей складываются великие дела. Однако, черт побери, в какую ловушку сунула нос наша неугомонная План-Крепен? Тетя Амели, я думаю, от расстройства заболела! Нет, только представьте себе, погнаться за убийцей, имея в качестве оружия зонтик и молитвенник!

Громко произнеся последнюю фразу, Альдо отправился спать.

Но прежде чем лечь, еще раз полюбовался рубином. Великолепным, вне всякого сомнения! Принадлежал он не знающему удержу герцогу Бургундскому или нет, неизвестно, но его красота наверняка влекла к себе многих, и он явно принадлежал к тем роковым камням, за которыми тянется кровавый след…

Глава 3

Военный совет

Появление Альдо на улице Альфреда де Виньи рассеяло то оцепенение, которое охватило всех после необъяснимого исчезновения Мари-Анжелин.

Первое, что увидел Альдо, это красные глаза Сиприена, свидетельство его бессонных ночей. Он постарался ободрить старика, но тот горестно покачал головой.

– Господин Альдо очень добр! И все тут у нас очень добрые… Но беда случилась по моей вине!

– По какой еще вине?

– Если бы мы с ней с утра не поссорились, мадемуазель не опоздала бы на мессу, и наш дом не погрузился бы в такое отчаяние. Как я виноват! Ох, как я виноват!

– Смешно это слышать, – возразил Адальбер, прибежавший на звуки громкого разговора. – Мадемуазель была в церкви, там произошло убийство, и никакая сила не помешала бы ей вмешаться в это дело! Рад тебя видеть, старина, – приветствовал он Альдо, обняв его и только потом крепко хлопнув по плечу.

– С каких это пор ты встречаешь меня объятиями?

– Случай исключительный, не жди, что войдет в привычку. Как ты здесь очутился? Кто тебя предупредил?

– Ги Бюто, вчера вечером. Я был в Цюрихе и…

– Почему ты мне сразу не сказал, что едешь к папе? – жалобно воскликнула Лиза, торопливо сбегая по лестнице.

– Потому что сам не знал, что поеду к нему. Я навестил по просьбе Массариа одного умирающего и, только побывав у него, нацелился на «дворец Кледермана». В этом случае я обещал тебе позвонить и позвонил. Так я узнал, что ты уехала и почему. И был очень растроган, поверь, – добавил он, погружая лицо в пышные волосы жены.

– Но это же так естественно. К тому же я так виновата перед твоей тетушкой.

– Ничуть. Ты же знаешь, она сама доброта.

В вестибюль спустилась и госпожа де Соммьер собственной персоной и тут же очутилась в объятиях Альдо. Нежно прижимая тетушку к себе, он почувствовал, что она слегка дрожит, и эта дрожь красноречивее любых слов сказала ему об отчаянии, в которое погрузило его тетю исчезновение верного «Санчо Пансы». Однако ни выражение лица, ни манера держать себя никогда бы не открыли этого. Зная тетю Амели с детства, Альдо не удивился: она была настоящей маркизой, она умела владеть собой.

Альдо и себе не позволил расчувствоваться и собрался уже заговорить, но Адальбер начал первым.

– А можно мы не будем стоять в прихожей? – громко осведомился он. – Ты хотя бы завтракал, Альдо?

– В поезде. Но чашку хорошего кофе выпил бы с удовольствием.

С не меньшим удовольствием Альдо про себя отметил, что его ведут в зимний сад, а не в библиотеку, как он опасался. Возвращение в зеленую светлицу, неотъемлемой частью которой была План-Крепен, говорило, что тетя Амели поверила в будущее. И он подвел ее к любимому креслу, похожему на трон со спинкой в виде веера. Новостью было только то, что госпожа де Соммьер тоже попросила для себя кофе, а не своего любимого шампанского. Как и Альдо, она выпила целых три чашки, в то время как Адальбер рассказывал во всех подробностях, что произошло.

– Не слишком ли много кофе? – ласково упрекнул Альдо маркизу. – Вы опять не будете спать!

– Часом больше, часом меньше, не имеет значения, – отозвалась она. – С очками я прекрасно читаю. Продолжайте, Адальбер.

– Я почти уже закончил. Остается назвать только имя жертвы, погибшей в церкви Святого Августина, которое люди Ланглуа сумели узнать. Это оказалась графиня де Гранльё, которая долгое время жила на улице Веласкеса и которая…

– Как, ты сказал, ее фамилия?

– Гранльё. Она тебе знакома?

– Да… С недавнего времени. Или это очень распространенная фамилия?

– Есть только две графини де Гранльё, как утверждает наша маркиза: полусумасшедшая снобка, которая занимает теперь особняк на улице Веласкеса, выселив из него свою свекровь. И старая графиня, удалившаяся после смерти сына в родовой замок, где вечным сном мирно спят все члены ее семьи и где она чувствовала себя гораздо лучше, чем в Париже, потому что там ее родина и потому что с ней жила ее внучка.

– А где находится этот замок?

– Где-то в районе Ду. Со стороны Понтарлье.

– В бога…

– Альдо! – воскликнула госпожа де Соммьер. – Ты прекрасно знаешь, что меня приводит в ужас, когда упоминают имя Господа нашего всуе. Даже План-Крепен…

Тут она остановилась – запретное и такое родное имя слетело с ее губ! Но Альдо поспешил заполнить возникшую паузу.

– Вы знаете, откуда я приехал?

– Мы знаем, что из Швейцарии, – ответил Адальбер. – Но Швейцария велика. Будь добр, уточни, пожалуйста.

– Я был в кантоне Юра, а еще точнее, в Грансоне, куда меня пригласил один старый дворянин, родом австриец, принявший швейцарское подданство. Его мучили угрызения совести. Я бы даже сказал, он испытывал отвращение к бесчестному поступку, совершенному его дедушкой.

– Раскаиваться в чужом поступке, пусть даже собственного предка? Такое не часто встречается, – заметила Лиза и не без иронии добавила: – И что же он такое совершил, этот австриец, непочтенный предок?

– Отвлекись на секунду от Австрии и Швейцарии и вспомни, кто ты теперь! – живо отозвался Альдо. – Ты – Морозини, как та прекрасная дама в черной амазонке, чей портрет вместе с портретом моей мамы украшает нашу лаковую гостиную в твоем дворце!

– Тетю Фелисию?! Так австрийский дедушка был…

– Тем, кто уничтожил ее мужа при обстоятельствах, о которых Фелисия и не подозревала, поскольку сразу же покинула Венецию и не попала в когти Хагенталя, который ее добивался.

– И за это твой барон хотел попросить прощения? – осведомился Адальбер.

– И еще передать мне очень скромное сокровище, которое досталось ему по наследству от жены. А теперь, может быть, вы не будете меня больше прерывать?

– Я, как самый болтливый, клянусь за всех остальных, – важно пообещал Адальбер, протянул руку и сделал вид, что плюнул на пол.

И заслужил сердитый взгляд друга, но уже в следующую секунду в самом деле слушал Альдо, не прерывая его. Он не произнес ни звука до тех пор, пока Альдо не вытащил из кармана мешочек с рубином.

– Черт побери! Какой подарок!

Лиза возмутилась.

– Но «Три брата» у моего отца! Разве нет?

– Мы с ним вместе совсем недавно внимательно их рассмотрели. Да, они у Морица. Но ведь и этот подлинный. Нужно постараться разгадать эту загадку. А сейчас для нас самое главное то, что такие же точно рубины находятся у двух невесток Хагенталя, и одна из них графиня де Гранльё, убитая в исповедальне церкви Святого Августина чуть ли не на глазах Мари-Анжелин. Я думаю, что в этот миг рубин обрел другого хозяина.

Повисло тягостное молчание: все присутствующие обдумывали предположение Альдо. Прервала его Лиза.

– А я думаю, – сказала она, – что все это нужно рассказать комиссару Ланглуа. И немедленно! Только у него есть возможности…

– Разумеется, мы все ему расскажем, – тут же прервал ее Альдо, но гораздо суше, чем следовало.

Лиза нахмурилась и открыла рот, чтобы все-таки высказать до конца все, что она по этому поводу думает. Но тут маркиза де Соммьер положила руку на Лизину и сказала с улыбкой, в которой нельзя было не заметить насмешки.

– Милое дитя мое, вам придется научиться обуздывать свои порывы и тем более желание дать совет, когда эти двое вышли на тропу войны.

– А они вышли? – огорченно переспросила Лиза.

– Побежали! Понеслись! И даже если бы не было Мари-Анжелин, которая сейчас для них стоит на первом месте, нельзя было бы им помешать ввязаться в историю, которая завертелась вокруг драгоценности, чья цена стала бы баснословной, если бы удалось найти все камни.

– Но эти камни у моего отца, – жалобно проговорила Лиза.

– Не все, и это видно по оправе, которую Альдо передал вашему отцу. Однако никто понятия не имеет, куда подевался легендарный «Великий бриллиант Бургундии»! Ну и бог с ним! Мы сейчас здесь не для того, чтобы искать исчезнувшие камни Карла Смелого, а для того, чтобы помочь План-Крепен вернуться к нам в добром здравии.

– Кто-нибудь знает, как проходит следствие? – поинтересовался Альдо. – И кто его ведет? Неужели сам Ланглуа? Я бы очень этому удивился.

– Молодой Соважоль, его любимец, – ответил Адальбер. – И это доказывает, что среди всех прочих дел именно этим они занимаются в первую очередь. Мы сейчас им позвоним, сообщим о твоем приезде и обо всем, что ты нам рассказал.

Он направился к телефону, подтверждая, что слово у него не расходится с делом, собираясь набрать номер полицейского управления, но внезапно остановился.

– Если речь идет о «Трех братьях», настоящих или поддельных, то у кого же третий? – спросил он. – Эй, Альдо, отвечай! Что ты так на меня смотришь? У красавицы потекла тушь?

– Оставь твои дурацкие шутки! При чем тут тушь? Я вот, например, не знаю, как ты воспримешь то, что я собираюсь тебе сказать.

– Занято! Все время занято! – занервничал Адальбер, нажимая на рычаг. – Да говори же ты скорей! Не томи!

– Потом скажу. Время терпит. Сначала дозвонись, поговори с Ланглуа. Ты же не булочки у кондитера заказываешь!

– До чего же ты иногда невыносим, Альдо! Алло! Алло! Я хотел бы поговорить с главным комиссаром Ланглуа, соедините меня, пожалуйста! Ах, он вышел. Пожалуйста, передайте ему…

В трубке послышались короткие гудки. Одной рукой Альдо нажал на рычаг, а другой показал Адальберу на высокую фигуру комиссара, появившуюся в проеме двери. Ланглуа поцеловал руку госпоже де Соммьер, потом Лизе и только потом повернулся к мужчинам.

– Похоже, я правильно сделал, что пришел, – сказал он, слегка улыбаясь, что случалось с ним нечасто и придавало особый шарм его слишком правильному и поэтому суровому лицу. – Когда вы появились в наших краях, Морозини?

– Только что приехал, и Адалбер как раз звонил вам, чтобы сообщить о моем прибытии.

Госпожа де Соммьер поднялась, и вслед за ней сразу же встала Лиза.

– Мы предоставляем вам возможность поговорить по душам, господа! Только одно слово, комиссар! Есть ли новости относительно… Мари-Анжелин?

– Нового пока ничего. Но мы ищем, ищем…

– Меня удивит, если вам не помогут новости, привезенные Морозини. Он приехал к нам прямо из Швейцарии.

– Да неужели! И откуда же?

– Из Грансона, но с заездом в Цюрих к тестю.

Женщины не спеша направились к двери, а Морозини тем временем в нескольких словах рассказал о своем путешествии.

Когда он закончил свою историю, одна из складок на лбу комиссара, свидетельство его озабоченности, разгладилась. Он взял рубин и повертел его в руках, заставив вспыхнуть огнями. Но он по-прежнему молчал. Мужчины не рашались нарушить тишину.

– Невероятно, – вздохнул наконец Ланглуа, говоря скорее с самим собой, чем с собеседниками. – Стоит совершиться где-нибудь преступлению, которое каким-то образом связано с вашим домом, как выясняется, что ключом к нему служит какая-то драгоценность!

– Вы называете «какой-то драгоценностью» талисман Карла Смелого?! Тут вы ошибаетесь, господин комиссар, – запротестовал Альдо.

– Ну да, вы считаете это особенным делом, потому что вам подарили великолепный рубин. Но загадок тут не меньше, потому что коллекция Кледермана вне подозрений, и тем не менее вы клянетесь, что и этот рубин тоже подлинный.

– Готов дать голову на отсечение!

– Может быть, удастся найти и второй, когда мы пустим в ход полученные нами сведения. Машина, похитившая мадемуазель дю Палан-Крепен, судя по номеру, зарегистрирована в Швейцарии, в кантоне Невшатель. Это недалеко от Грансона, если говорить о Швейцарии, и недалеко от замка госпожи де Гранльё, если говорить о Франции. В замке сейчас нет никого, кроме слуг. Гвендолен, внучка графини, и мисс Фелпс, ее гувернантка, уехали в Англию, как сообщила Соважолю молодая графиня де Гранльё. Разумеется, мы проверили сведения. Позвонили в Англию, подняли на ноги Уоррена, сведения оказались верными: девочка и гувернантка вот уже больше недели находятся в Англии. Соважоль сейчас во Франш-Конте. Получить какие-то интересные сведения от слуг – надежды мало. Их хозяйка совершенно неожиданно уехала в Париж накануне того дня, когда была убита. Причиной был телефонный звонок, который ее очень взволновал, но она никому ничего не рассказала. В Париж она отправилась на поезде, машина довезла ее только до вокзала в Понтарлье. С тех пор никаких известий.

– А План-Крепен? – спросил Адальбер. – О ней есть какие-нибудь известия?

Ланглуа смущенно отвел глаза в сторону, в то время как Адальбер и Альдо жадно смотрели на него.

– Вряд ли вы сомневаетесь, что я стал бы утаивать известия о Мари-Анжелин. Нам только известно, что ее похитили на улице Бьенфезанс, и больше никаких сведений у нас нет. Что касается самой машины, то из Берна на наш запрос ответили, что этот номер принадлежит члену Большого совета, который пользовался своим автомобилем на протяжении всех этих дней без малейших проблем.

– Снова поддельный номер, – горестно воскликнул Адальбер. – Похоже, мода на них среди мошенников не устаревает! Но я рад, что наши дамы удалились. С такими новостями их надежда увидеть Мари-Анжелин живой и здоровой сошла бы на нет. Негодяй, который перерезал горло пожилой женщине, не постесняется обойтись точно так же и с другой, а потом бросит ее в придорожную канаву на глухой дороге.

К удивлению Альдо, впрочем, не чрезмерному, на глазах Видаль-Пеликорна и в его голосе, который он старался сделать нарочито хриплым, были заметны слезы.

– Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я свое дело знаю? – запротестовал комиссар. – Мы предприняли все меры, всех предупредили, но, судя по тому, что нам рассказал Морозини, смерть вряд ли грозит мадемуазель. Скорее ее держат как заложницу.

– Но для чего?

– Вижу, что путешествие вас утомило. Кто, как не вы, придали совершенно иной смысл свершившемуся преступлению? Разве не у вас находится теперь рубин, который, как я понял, принадлежал покойной госпоже Хагенталь, сестре жертвы? Шантажом, вполне возможно, пугая судьбой внучки, госпожу де Гранльё принудили отдать принадлежащий ей камень. Нет сомнения, что будут искать и другие, так как речь, судя по всему, идет о сокровище Карла Смелого. А есть возможность узнать, кто третья сестра и, стало быть, где находится третий камень?

Альдо на секунду заколебался. Назвать третье имя значило открыть плотину, чтобы на них с Адальбером хлынул поток проблем. Но если это как-то поможет спасти План-Крепен…

– Мне известна фамилия третьей сестры, – решительно заявил он.

– И это…

– Госпожа Тиммерманс, вдова бельгийского шоколадного короля!

– Черт и дьявол!

Восклицание вырвалось у Адальбера. И он поспешно добавил:

– Ты уверен?

– Совершенно уверен. Но, согласись, женщин такого сорта трудно забыть!

– Ты это мне говоришь?!

– Простите меня, господа, – вмешался в разговор Ланглуа, – но я еще не ушел, и мне хотелось бы принять участие в ваших заботах.

– Так оно скоро и будет, – вздохнул Альдо, смирившись. – Но если бы было возможно, мы бы предпочли держаться подальше от этого дела, и в особенности от этой дамы.

– По какой причине?

Адальбер прокашлялся, прежде чем ответить.

– Вы помните изумруды Монтесумы?

Во взгляде Пьера Ланглуа замерцал иронический огонек.

– Мне трудно было бы их позабыть, равно как и все остальные дела, в которых вы принимали участие. – Комиссар повернулся к Альдо. – Я знаю, что вы тогда потеряли дорогого друга, а Видаль-Пеликорн принял на себя выстрел, посланный в отмщение, чтобы не подвергать опасности карьеру молодого человека, метившего в прокуроры Республики. Однако молодой человек после этого дела не захотел идти в прокуроры.

– Вы знаете даже это?!

– Будем считать, что я догадался.

– Вы представить себе не можете, как вы облегчили мне задачу! Хотя я вас за это не благодарю.

– Главное, чтобы правосудие было на высоте. А теперь объясните, по какой причине вы хотите избежать встречи с госпожой Тиммерманс?

– И с бывшей баронессой Вальдхаус, дочерью госпожи Тиммерманс, тоже. Хотя в истории с ней больше пострадал Морозини, – сообщил Адальбер, более тихо, потому что в соседней комнате послышался голос Лизы. – Она сыграла с ним прескверную шутку…

– Прошу прощения за вторжение. – В дверь заглянула золотоволосая головка Лизы. – Тетя Амели спрашивает, не порадуете ли вы нас, пообедав с нами, господин комиссар?

Приглашенный вежливейшим образом отказался: к сожалению, у него этот вечер занят. Но, возможно, в какой-нибудь другой?

– В любой, какой пожелаете! Только назовите дату вашим собеседникам. Оставляю вас…

Лиза исчезла, дверь за ней закрылась.

– Ты думаешь, твоя жена подслушивает под дверью? – с комическим ужасом шепотом спросил Адальбер.

– Непременно подслушивает. Она не посрамит семьи Морозини. Однако вернемся к нашим баранам…

– Может быть, вы мне все расскажете у меня в кабинете на набережной? Мне почему-то кажется, что там вы почувствуете себя свободнее.

– Будем вам благодарны, – с явным облегчением ответил Альдо.

– Тогда до встречи. У меня в одиннадцать часов утра. Не напоминаю о точности, зная вашу пунктуальность. Думаю, сегодня вечером вам лучше побыть со своей семьей. Госпожа де Соммьер очень нуждается в вашей поддержке. Я не позволяю себе даже думать, что с ней будет, если вдруг…

Ланглуа остановился, не закончив фразы. Но ее подхватил и закончил Альдо:

– Если Мари-Анжелин не вернется живой? Думаю, тетя Амели постоянно думает об этом и не может справиться с наваждением. Уверен, она ни одной ночи не спала после исчезновения нашей План-Крепен.

К несчастью, так оно и было. И на следующее утро, когда Альдо и Адальбер поехали на набережную Орфевр, Лиза потихоньку отправила Сиприена к профессору Дьелафуа, старинному другу и врачу их семьи, с тем чтобы он прописал тете Амели легкое снотворное, которое ей можно было бы давать без ее ведома.

Профессор рассмеялся прямо в лицо верному мажордому.

– Скажите княгине, что ее предприятие обречено на провал. У нашей дорогой подруги нюх ищейки, она мигом распознает, что ей что-то подмешивают. А вы, Сиприен, никогда ко мне не приезжали. В квартале сразу начнут болтать об этом, а я на сей счет необыкновенно чувствителен. В общем, сегодня я к вам заеду сам, в обычный час, когда у вас пьют шампанское.

– Самое печальное, профессор, что маркиза больше не пьет шампанского. Не хочет.

– Неужели? Дело гораздо серьезнее, чем я предполагал. Заеду непременно.

Собираясь к Ланглуа, Альдо и Адальбер стали настраивать скрипки в унисон, договариваясь, о чем будут рассказывать комиссару, а о чем промолчат, повествуя о своих взаимоотношениях с госпожой Тиммерманс и госпожой Вальдхаус. Но в конце концов решили, что говорить надо с полной откровенностью.

– Расскажем ему все! – предложил Адальбер. – Ей-богу, это будет лучше для наших дальнейших отношений. Тем более что мы понятия не имеем, что он знает сам и о чем успел догадаться. Я уверен, он оценит нашу прямоту и не станет вставлять нам палки в колеса, если мы осуществим небольшое путешествие, о котором, я думаю, ты мечтаешь так же горячо, как и я.

– Ты имеешь в виду путешествие во Франш-Конте? В самом скорейшем времени?

– Приятно, когда тебя понимают с полуслова.

– Согласен, но с одним условием: говорить будешь ты. Во-первых, всем известен твой ораторский талант, а во-вторых, ты врешь гораздо натуральнее меня.

Положив руки на подлокотники кресла, не выпуская из пальцев карандаш, Ланглуа с бесстрастным видом слушал Адальбера, ни разу не прервав его. И ни разу не шевельнувшись. Хотя Альдо, наблюдая за комиссаром, был уверен, что тот временами едва удерживается от смеха. Когда оратор завершил свою речь, комиссар оставался так же серьезен и даже закурил сигарету, прежде чем начать говорить.

– Благодарю за вашу искренность, господа. Итак, если я вас правильно понял, то вы оба опасаетесь встречи с этими дамами. Вы, Адальбер, с самой госпожой Тиммерманс, а вы, Морозини, с ее дочерью? Думаю, что смогу вас успокоить. Пока никакие слухи о деле графини де Гранльё не дошли до Брюсселя, и вполне возможно, никогда не дойдут…

– Никогда? В это я не поверю, – тут же откликнулся Альдо. – Судите сами: госпожу де Гранльё убили вдали от ее дома, и ничего при ней не нашли. Ни портмоне, ни сумочки. Опознала ее старушка-прихожанка, которая всегда ходит на утреннюю мессу и знает графиню, потому что та многие годы тоже жила в этом квартале. Я предполагаю, что графиня принесла на роковую встречу тот самый рубин, который у нее хранился. И почти в то же самое время ее шурин, барон Хагенталь, приглашает меня к себе и отдает мне второй рубин из трех, оставленных голландским коллекционером Кирсом своим дочерям. Безусловно, теперь мне ясно, что я должен был действовать, приняв хоть какие-то меры предосторожности… Скажу больше, злоумышленники, взяв План-Крепен в заложницы, начали охоту на второй камень. Они не оставят в покое и третий. Он может быть у шоколадной королевы, может быть у ее дочери, но наверняка ни та, ни другая не делают из этого тайны. Не сомневаюсь, что нужно их предупредить. Им грозит опасность.

– И при этом вы не хотите оказаться в поле зрении этих двух дам, когда они вынуждены будут принять участие в происходящем. Я вас правильно понял? – усмехаясь, уточнил полицейский. – А можете вы мне объяснить, Морозини, вы ведь как-никак специалист в этой области, как могло случиться, что три исторических драгоценных камня, о которых всем коллекционерам известно как о славе коллекции банкира Кледермана, вдруг оказываются в руках трех дочерей – и весьма уже немолодых – совершенно другого коллекционера, умершего не один десяток лет тому назад? Почему это было неизвестно до сих пор? Мне это кажется совершенно невероятным.

– Напрасно. Все коллекционеры ревниво хранят свои секреты. Что касается рубинов банкира, то я их видел вчера, и они совершенно того же возраста, точно такой же огранки, как этот. Они взаимозаменяемы. Я отдал оправу тестю, они идеально подошли к ней и великолепно смотрелись. Он не понимает, что происходит. Я тоже!

– Но вы не оставили свой рубин у него.

– Он хотел, чтобы я его оставил, но я предпочел взять его с собой.

– А вам не кажется, что при существующих обстоятельствах это опасно?

– Вполне возможно. Но он может послужить спасению человеческой жизни, и я счел за лучшее с ним не расставаться.

– Он при вас?

– Да, у меня в носке.

– Но ведь это неудобно? Китайская поговорка гласит, что камешек в обуви мешает смотреть на звезды.

– Повторяю, он в носке, так что все в порядке. И потом этот камешек все же не «Берег Бретани»[13]!

Комиссар поднялся со своего кресла.

– Ну что ж, господа, в таком случае до следующей встречи, – произнес он. – Примите мои искренние поздравления по поводу истории с сокровищами Монтесумы. Ваши методы, может быть, не всегда легитимны, но уж точно действенны. Наша полиция строга, и я не могу предложить вам поступить к нам на работу, но Второе бюро[14] вы могли бы прославить.

– Не хотим вас огорчать, но нам хватает других занятий, – проскрипел Видаль-Пеликорн.

– У нас есть намерение продолжить поиски План-Крепен и продвинуться в них как можно дальше, – прибавил Альдо.

– И как далеко вы намереваетесь зайти? – осведомился комиссар.

– До победного конца. Надеюсь, вы в нас не сомневаетесь?

– Нисколько. Но прошу, обойдитесь, пожалуйста, без средств, которые вынудили бы меня вас арестовать.

Возвращаясь на улицу Альфреда де Виньи в красном с черными кожаными сиденьями «Амилькаре» Адальберта, который дежурный полицейский проводил добродушным взглядом, потому что он был знаком почти всей парижской полиции, Адальбер спросил:

– Как думаешь, он на это способен?

– Арестовать нас? Думаю, что да, если долг этого потребует. Но что-то мне подсказывает, что в случае, если невиновность наша будет доказана, нам без труда удастся избежать этого. Потому что арест и в самом деле был бы всего лишь досадной ошибкой.

Во второй половине дня, когда Альдо вернулся, купив сигареты, Сиприен сообщил ему, что у маркизы в гостях госпожа де Гранльё, она приехала и попросила принять ее.

– Графиня в трауре, – уточнил старый мажордом, – и это меня очень удивляет: она не носила траур даже по мужу.

– Можно подумать, что вы с ней знакомы?

– Близким знакомством это трудно назвать, но улица Веласкеса в двух шагах от нас, а госпожа де Гранльё вполне хороша собой, так что заметить ее нетрудно.

– Попробуем рассмотреть этот феномен поближе. Я впервые слышу о вдове, которая бы оплакивала свекровь больше, чем мужа.

– Осмелюсь напомнить, что свекровь была убита.

– Вы правы, Сиприен, это обстоятельство налагает особые обязательства.

Молодой говорливый голосок доносился из зимнего сада, и Альдо направился туда, радуясь про себя, что тетушка Амели опять сидит там в своем царственном кресле, а это говорит о том, что она немного пришла в себя и вновь готова бороться. Однако на столике, возле которого находилась Лиза, вопреки обыкновению не стояли бокалы и ведерко с шампанским. Да и Лизе плохо удавалась роль дю План-Крепен, она за этим столиком не раскладывала пасьянсов и не одерживала победу за победой.

Альдо вошел, и гостья тут же повернула к нему голову. Определение Сиприена, что гостья довольно хороша собой, было откровенным преуменьшением.

Глухое черное платье подчеркивало сияющую белизну кожи, какой славятся настоящие англичанки, большие голубые глаза – может быть, слишком бледные, – очаровательный рот и маленький безупречный носик. Увидев Альдо, она засверкала кокетливой улыбкой, которая плохо сочеталась с траурным платьем, и даже сделала движение, как бы устремившись ему навстречу.

– Мой племянник, князь Морозини, – представила Альдо несгибаемая госпожа де Соммьер. – Графиня де Гранльё, невестка погибшей в церкви Святого Августина.

Альдо слегка наклонил голову, но не поцеловал протянутой ему руки в кольцах.

– Примите мои искренние соболезнования, мадам.

После чего Альдо сел рядом с Лизой у столика.

– О, мы не были так уж близки, и я огорчаюсь прежде всего за вас. Как мне рассказали, ваша служанка, желая прийти на помощь моей свекрови, бросилась…

– Мадемуазель дю План-Крепен принадлежит к знатному роду, ее предки принимали участие в Крестовых походах. Она не заслуживает того, чтобы в доме родственников ее называли служанкой, – сухо отозвался Альдо.

На миг ему показалось, что гостья вот-вот расплачется, такой у нее стал горестный вид.

– Простите меня великодушно, князь. Я повторила только то, что слышала. Я живу на улице Веласкеса, но, может быть, оттого что я англичанка и много путешествую…

– Кто же вам сказал такую нелепость? – поинтересовалась Лиза с сочувствующей улыбкой. – В квартале все знают мадемуазель дю План-Крепен и считают ее скорее экзотической птицей…

– Даже не знаю кто… Скорее всего тот полицейский инспектор, который пришел ко мне и сообщил ужасную новость.

– Инспектор Соважоль? – уточнил Альдо.

– Да, наверное. У этих людей нет доступа к высшим слоям общества. Им ничего не стоит спутать салфетку с тряпкой. Но как бы там ни было, я выражаю свое глубочайшее сочувствие госпоже де Соммьер и очень хотела бы теперь поддерживать с вашим домом дружеские отношения, раз уж жизнь нас сделала, так сказать, друзьями по несчастью…

– Ничего не может быть нам приятнее, – неожиданно сменил гнев на милость Альдо. – И ваша любезность, думаю, позволит мне задать вам вопрос: как случилось, что вы даже не подозревали, что госпожа де Гранльё в Париже? Для того, чтобы прийти так рано в церковь, она должна была где-то переночевать. Не с вокзала же она пришла. Так почему же не у вас?

– Из боязни побеспокоить. Вы представить себе не можете, до какой степени она была щепетильна. И очень застенчива. Поэтому, приезжая в Париж, всегда останавливалась в гостинице.

– Какой? «Рояль Монсо»?

– Нет, в гостинице для пассажиров возле Восточного вокзала. «Терминюс», так она, кажется, называется. Богатые отели ее смущали.

– Хотела бы я знать чем, – поинтересовалась Лиза, которой, судя по всему, не терпелось внести свою лепту в любопытный разговор. – В хороших гостиницах, как правило, опытный персонал, умеющий оценить клиента по достоинству и помочь ему в любой ситуации. Застенчивой знатной даме находиться в таком месте гораздо комфортнее, чем в сутолоке привокзальной гостинички.

– Откровенно говоря, даже не знаю, что вам ответить. Но случилось то, что случилось, вот и все.

Гостья встала.

– Позвольте мне поблагодарить вас за прием, и я искренне надеюсь, что мое короткое посещение положит начало долгой дружбе. Я, со своей стороны, побывав в вашем приятном обществе, очень бы этого хотела…

– Ваше пожелание нас радует, и мы его разделяем. Кстати, вы обмолвились, что много путешествуете.

– Да, все зависит от настроения. Но из-за этого неприятного дела я какое-то время поживу у себя. А потом поеду в Англию за дочерью.

– Мне говорили, что ваша дочь часто ездила к бабушке, – заметила маркиза.

– Да, часто. Горный воздух полезен для ее легких. И потом она полюбила те края, безусловно, красивые… Но суровые. И невероятно холодные зимой. По счастью, она не присутствовала при драме. Гувернантка моей дочери, мисс Фелпс, должна была поехать в… Карлайл по семейным делам и попросила у меня разрешения увезти с собой Гвендолен. Девочка не любит с ней расставаться. А в горах как раз было так много снега, и он грозил завалить замок…

Появление на сцене Адальбера прервало разговор, который стал казаться Альдо несколько бессвязным. Вновь последовала церемония представления, и, увидев перед собой столь прелестную особу, археолог сразу расцвел. Особа сразу же это заметила и послала археологу сокрушающую улыбку. Альдо поспешил положить конец опасному сближению. Он прекрасно помнил, чем чреваты вспышки сердечной активности его обожаемого друга, и демонстративно взглянул на часы.

– Чудо из чудес! Впервые вовремя! С вашего разрешения, милые дамы, мы вас покидаем!

– А ку… – начал было Адальбер, но толчок ногой под столом помешал ему продолжать.

Хотя он так и не смог припомнить, на какую встречу его так торопит Альдо, но тем не менее любезно распрощался с дамами, искренне уверив свою новую знакомую, что крайне огорчен, расставаясь с ней, едва успев ее увидеть. И буквально через пять минут Адальбер уже сидел в машине, так и не поняв, как это произошло.

– Что-то я никак не припомню: какая же это встреча у нас назначена? – пробурчал он. – Куда мы едем?

– Куда пожелаешь, – миролюбиво отозвался Альдо, закуривая сигарету. – Можем выпить по стаканчику в кафе «Де ла Пэ», в «Серкль» на улице Рояль или в «Хэррис-баре».

– А тогда зачем, спрашивается, было меня похищать? Потому что иначе, чем похищением, это не назовешь.

– Чтобы ты не влюбился в прелестную дурочку, которая глупа до такой степени, что ее глупость кажется наигрышем.

– Мне кажется, что глупости сейчас говорит умный Альдо. Я видел всего-навсего очаровательную женщину, которая говорит с акцентом… Надо сказать, прелестным…

– Акцент акцентом, но логика хромает! Представь себе замок в горах Юра, выстроенный и обустроенный специально, чтобы служить прибежищем от зимних ветров, метелей и снега. Придет тебе в голову уезжать из него, боясь зимы, на север Англии, почти на границу с Шотландией, в Карлайл?

– Лично я поехал бы на Лазурный Берег.

– И я вместе с тобой. Но не наша очаровательная графиня де Гранльё. Правда, она не поехала туда сама, а отправила свою восьмилетнюю дочь. Сама прекрасная Изолайн предпочитает жить в Париже.

– Изолайн? Какое выразительное имя! Сразу предстает перед глазами Средневековье! Прекрасные дамы! Высокие башни!

– Воссозданные Виолле-ле-Дюком[15]. Никогда не любил трубадурского стиля! Для красоты картины добавь следующую историю – гувернантка девочки, некая мисс Фелпс, которой пришло в голову повезти свою воспитанницу знакомиться с этими благодатными краями в чудесное время года, просто-напросто отправилась туда по каким-то семейным делам. А мамаша девочки благословила их на это прелестное путешествие, но не прошло и нескольких дней, как бабушку из юрских гор находят на рассвете в Париже с перерезанным горлом, после того как она неведомо где ночевала.

– Может быть, и не ночевала, а сошла с поезда за час до этого.

– Экспресс Понтарлье – Париж прибывает в столицу между четырьмя и пятью часами утра. Трудно предположить, что она приехала на нем и гуляла два часа по Парижу. Нет, ты только представь себе: бедная женщина была настолько застенчива, что не только не останавливалась на улице Веласкеса, чтобы не беспокоить свою невестку, но и избегала дорогих гостиниц, вроде «Рояль Монсо», очевидно, робея перед персоналом. И поэтому предпочитала караван-сараи типа «Терминюса», где могла, по крайней мере, затеряться в толпе. Теперь, мне кажется, я достаточно четко обрисовал ситуацию. Твой ход!

– Что я могу сказать? Безусловно, все это очень странно, но…

– Я понял, что Изолайн не оставила тебя равнодушным!

– Ты вечно все преувеличиваешь. Относительно Изолайн скажу самую тривиальную вещь: она очаровательна. Относительно себя добавлю: ты страдаешь избытком воображения. Относительно всего остального вздохну: множество семей живут совершенно ненормальной жизнью, но со стороны она кажется нормальной. Что ты на это скажешь?

– Я пытаюсь тебе объяснить: у красавицы Изолайн, очевидно, такой девиз: «Живу, как хочу, но шито-крыто». И у меня нет ощущения, что ее дочь что-то для нее значит. Зато я очень хотел бы посмотреть на шотландку мисс Фелпс, которая явно вертит своей хозяйкой, как хочет, особенно в отношении дочери.

Альдо остановился и закурил новую сигарету.

– Продолжай! – нетерпеливо попросил Адальбер.

– Продолжаю! А что, если мы предположим, что пресловутая Фелпс тоже состоит в банде злоумышленников, что она похитила Гвендолен, чтобы дать возможность шантажировать бабушку. Бабушке заявили: если она желает увидеть внучку, пусть приезжает в Париж, в церковь Святого Августина к утренней мессе, войдет в исповедальню, ну и так далее… А в этой исповедальне она нашла свою смерть, а ее убийца сбежал с выкупом, который потребовал…

– А потребовал он рубин, одного «брата» из трех, которые снятся нынче в кошмарных снах Морицу Кледерману. Так?

– Благословен Господь! Его глаза прозрели, – с удовлетворением воскликнул Альдо.

– Не вижу, чему радоваться, – хмуро отозвался Адальбер. – Даже если мы в чем-то разобрались, ситуация остается мрачной. Мы будем бродить в потемках до тех пор, пока не узнаем, где находится План-Крепен. Но, может, наконец, появится свет в конце туннеля? Может, охотники за рубинами узнают, что еще один находится у тебя? Я думаю, ты спокойно с ним расстанешься, чтобы вернуть нам Мари-Анжелин.

– Само собой разумеется, – отвечал Альдо, пожимая плечами. – Именно это я и сказал Ланглуа. Но не скрою, что очень хотел бы узнать, откуда взялись эти три рубина, которые тоже именуются «Тремя братьями». Профессиональное любопытство, ничего больше. Для моего тестя главное – рубины, для меня – План-Крепен, и, если мы вернем ее без выкупа, тесть получит то, что так страстно желает.

Адальбер остановил машину на улице Камбон и повернулся к другу, чтобы лучше его видеть.

– Тем более что ты и в этом случае ничего не теряешь… Коллекция Кледермана рано или поздно достанется тебе.

Последние слова прозвучали менее уверенно, потому что синие глаза Альдо приобрели опасный зеленоватый оттенок, предвещающий грозу, и Адальбер поспешно добавил:

– Ладно, ладно, нечего сердиться! Я же знаю, что ради нашей дорогой маркизы и ее верной оруженосицы ты отдашь последнюю рубашку.

– Газуй! Мы едем обратно!

– Погоди, мы же решили выпить по стаканчику в «Хэррис-баре», потому мы и остановились на улице Камбон.

– Я раздумал. Мы с таким же успехом выпьем дома, зато ты понесешь заслуженное наказание!

Адальбер с показным смирением повиновался, добавив только:

– Пафоса у тебя не отнять!

Их скорое возвращение повергло обеих дам в недоумение.

– Уже? – удивилась Лиза. – И что же это за срочная и кратковременная встреча?

– Порыв ветра, – пробурчал Адальбер. – Меня пожелали спасти от чар сирены! Пообещали, что выпьем по рюмочке в приятном месте, но оказалось, что я не имею права даже на рюмочку. Едва мы остановились, Альдо решил, что пора домой.

– И вы его послушались? – возмутилась Лиза. – Ваша доброта вас погубит! На вашем месте я вышла бы из машины и забрала с собой ключи, выпила бы в баре рюмочку старого виски, а Его Высочество ждал бы меня… Или вернулся домой на такси!

– Сейчас не до ссор. Альдо рассказал мне о разговоре, который шел здесь в мое отсутствие, и, признаюсь, будь я на месте Альдо, поступил бы точно так же. Графиня очаровательная женщина, но она или полная идиотка, или с большим искусством таковую разыгрывает. А что вы думаете на этот счет?

– Склоняюсь к мысли, что она все-таки дурочка, – вздохнула тетя Амели. – Мне кажется, трудно достичь такого совершенства, если нет природной предрасположенности. Мы имеем дело с хорошенькой куколкой, которой манипулируют ловкие руки, а она им целиком и полностью доверилась.

– До такой степени, что подвергает опасности – а путешествие в такую погоду в Англию, безусловно, опасно! – восьмилетнюю девочку, свою собственную дочь?! Нет, такого я не могу себе представить! – заявила Лиза с невольной дрожью в голосе, которая растрогала Альдо.

Он взял ее руку, поцеловал в ладонь и не выпустил.

– Ты так думаешь, сердечко мое, потому что всей душой привязана к своим детям и даже в мыслях не допускаешь, что на свете существуют недостойные матери.

– И при этом, не колеблясь ни секунды, оставили своих малышей в Венеции и примчались ко мне на помощь! – подхватила растроганная госпожа де Соммьер. – Прошу вас, Лиза, не задерживайтесь в Париже надолго, иначе вы будете чувствовать себя очень несчастной.

– Я не хочу оставлять вас! Пока Мари-Анжелин…

– Ни слова на эту тему! Ее может не быть очень долго… Если она вообще вернется… А вам нужно быть с детьми.

– Но и вы, вполне возможно, тоже в опасности?

– Милые мои дамы, – вмешался Адальбер, – вас обеих переполняют самые добрые чувства! А вот что касается опасностей, то не будем забывать: будущее покрыто тайной, так что всем нам что-то грозит, только мы не знаем, что именно. Мы с Альдо снова вступаем на тропу войны, потому что ни он, ни я не можем спать спокойно, пока не узнаем, что случилось с План-Крепен!..

– Со мной тот же случай, – раздался голос Ланглуа, который вошел незамеченным и уже торопливо, широким шагом пересекал гостиную, а за ним по пятам семенил, словно такса, Сиприен.

Комиссар поклонился обеим женщинам, извиняясь за вторжение.

– Полагаю, господа, что намерения ваши не переменились? – обратился он к мужчинам.

– Можете не сомневаться, – тут же откликнулся Адальбер. – Но разрешите задать встречный вопрос: неужели мы вам понадобились?

– Признаюсь откровенно, да. Инспектор Соважоль, которого я отправил в горные края, обследовать имение госпожи де Гранльё, которое располагается неподалеку от Понтарлье, не подает о себе никаких вестей.

– Он поехал туда один?

– Нет, конечно. С ним еще главный инспектор Дюрталь, которого вы тоже хорошо знаете. Он в Понтарлье, но лишен возможности официально проводить расследования в Швейцарии. Во время нашей последней встречи вы не стали скрывать от меня своих намерений подключиться к этому делу, которое нас всех так волнует. Так что вы намерены предпринять?

Мужчины сообщили о своих планах. А заодно рассказали о визите графини де Гранльё-младшей и о своих сомнениях на ее счет: так ли она глупа на самом деле, или гениально притворяется?

– Постараюсь составить собственное мнение на этот счет и непременно поделюсь с вами, – пообещал комиссар. – Именно к ней я и направлюсь, покинув вас. У меня для нее плохое известие: этим утром в кустах Булонского леса, ближе к Порт Дофин, был найден труп ее мажордома Доминика Мареска. Ему тоже перерезали горло…

– И ему? Но с какой стати? Извините за глупый вопрос! Не стоило его задавать, вы ведь ничего об этом не знаете.

– Нет, вопрос совсем не глупый. Мажордом назначил встречу Соважолю, сунув ему в карман записку в день убийства госпожи де Гранльё. Они должны были встретиться в восемь часов вечера в кафе «Виктор Гюго» на площади Виктора Гюго, но он не пришел.

– Как, вы сказали, он был убит? – переспросил Адальбер.

– Ему перерезали горло бритвой, очевидно, после порции хлороформа.

– Тот же самый убийца, я думаю, – предположил Адальбер. – А на рассвете он сел в автомобиль со швейцарским номером и уехал. Я бы не отказался пойти вместе с вами, чтобы расспросить прекрасную Изолайн и посмотреть, какое у нее будет при этом лицо.

– Для изучения ее лица хватит и меня. Я пришел, чтобы поговорить совсем о другом. Речь об обитателях этого дома. Госпожа де Соммьер не должна оставаться здесь одна, княгиня Лиза не может надолго оставить детей. Тем более если мужчины уедут…

– Я тоже думаю именно об этом, – живо отозвался Альдо, но Лиза не дала ему договорить.

– Почему бы тете Амели не поехать со мной в Венецию? Скоро начнется карнавал…

– И множество весьма подозрительных и совсем не подозрительных людей под прикрытием масок и всевозможных костюмов заполонят весь город? А поскольку карнавал в этом году начнется раньше обычного, то он грозит совпасть еще и с «высокой водой»! Так почему бы тебе, Лиза, не отправиться, как обычно, в Вену или в «Рудольфскроне»? Я уверен, что твоя бабушка очень обрадуется приезду тетушки Амели.

– И я была бы рада повидать ее, – откликнулась маркиза, – но у меня нет ни малейшего желания покидать свой дом, оставив старичков-слуг на волю сумасшедшего убийцы! И потом, если Мари-Анжелин удастся сбежать, то куда ей пойти, как не сюда?

– Словом, ни одна, ни другая не желают трогаться с места, – вздохнул Ланглуа. – Что ж, в Париже обеспечить охрану не трудно. Вернемся к практике, какую использовали в деле «Шинон». Только вы, маркиза, должны дать обещание, что попросите свою кухарку не считать моих людей гусями на откорме.

Хохот Адальбера помешал ему договорить.

– Нашли время упоминать об этом! – не удержался египтолог от замечания комиссару.

Но тот только искоса посмотрел на него и просто-напросто повернулся спиной, обратившись к Лизе.

– А вы, княгиня? Каково ваше решение? Я знаю, что вы думаете: какая наглость использовать таланты моего мужа, отрывая его от дома и детей… Но, лишившись Соважоля, я всерьез нуждаюсь в помощи Альдо… И в помощи его друга. Мне нужно знать, что на самом деле происходит в тех краях.

– Не стоит извиняться, все совершенно естественно. Его профессия связана с неизбежным риском. И если у вас возникнут трудности с работой в Швейцарии, то в лице моего отца вы всегда найдете надежную поддержку. Я даже думаю, не разместить ли у него наш «цирк Морозини»? Как вы знаете, его дом в Цюрихе – настоящий сейф.

– Замечательная идея, – одобрил Альдо. – А не могла бы ты взять с собой и Ги Бюто? Из-за приключения в Лугано он был в двух шагах от смерти, его здоровье так ухудшилось. Хотя…

– Что означает повисшее в воздухе «хотя»?

– Ты знаешь Бюто не хуже меня, Лиза! Он счастлив и спокоен только в Венеции, в нашем магазине.

– Так закрой магазин, Альдо! Карнавал для этого великолепный повод: ты опасаешься воров. Так удобно красть драгоценности в платьях с кринолинами и в тогах прокураторов! Каждый год этот печальный опыт повторяется. А с почтой справится и малыш Пизани.

– Опомнись, Лиза! «Малышу Пизани» уже тридцать два! Не называй его так!

– Но он не женат! Поэтому…

– Стоп! – прервал супругов Адальбер, становясь между ними. – Не стоит увлекаться малышом Пизани. Не поддаемся панике. Возвращаемся к сути. Осмысляем, с чем имеем дело. Первое: госпожа де Гранльё была убита, безусловно, из-за рубина, который достался ей по наследству. Второе: если бы План-Крепен не оказалась на месте убийства и не побежала за убийцей, в этом доме все бы шло своим чередом. Согласны?

– Согласны, – кивнул головой Альдо, но не смог удержаться и добавил: – Но она бросилась его преследовать.

– Господи! Какой же ты зануда! Переходим к тебе. Твой нотариус отправил тебя в Грансон утешать старичка на смертном одре, пожелавшего искупить преступление своего предка драгоценным подарком. И ты получил второй рубин. Однако для тебя он стал большой загадкой. До этого ты считал обладателем «Трех братьев» своего тестя. Ты сравнил рубины, убедился еще раз, что все камни подлинные, и задумался: а что, если их было не три, а шесть? И невозможно поручиться, что убийца из церкви Святого Августина не узнал этот исторический факт раньше тебя. Хотя пока никто не посягал на твой рубин.

– Подожди секундочку! Встречался с Хагенталем я и могу сказать: да, он очень спешил отдать мне камень, а слуги в его доме чего-то или кого-то боялись.

– Мир его душе! Он мог бы позаботиться о ее покое чуть раньше. Остается третий рубин. Он находится у милейшей госпожи Тиммерманс, которую ни ты, ни я не хотим больше видеть. Мы не собираемся заниматься этим камнем. Если он выплывет на поверхность, комиссар не станет привлекать нас к этому делу.

– Да! Проблему, если она возникнет, я буду решать с бельгийской полицией, – отрезал Ланглуа. – У нас с ней великолепные отношения. Так к какому же выводу вы пришли, Видаль-Пеликорн? Жаль, что я не могу уделить вам больше времени, но должен сказать, что слушал вас с любопытством.

– Спасибо. Я сделал следующий вывод: Лиза со своей ребятней отправляется к отцу, взяв или не взяв с собой Ги Бюто. А мы с Альдо отправляемся на поиски Мари-Анжелин и по возможности помогаем инспектору…

– Дюрталю.

– В розысках Соважоля, после чего все разъезжаются по домам.

– Мудрое решение, – одобрила Лиза. – Ты согласен, Альдо?

– Конечно, кто бы спорил, – согласился он как-то уж слишком быстро и закурил сигарету.

– Другое дело, что мне кажется, все еще сложнее, – продолжала она бесстрашно, – внутренний голос мне подсказывает, что ни ты, ни папа ни за что не оставите хитрую арифметическую задачу: каким образом исчезнувшие во тьме веков «Три брата» умножились вдвое, появившись спустя столько веков на свет божий?

Адальбер улыбнулся Лизе самой чарующей улыбкой.

– С детства обожал хитрые арифметические задачи! Из одного крана вода течет быстрее, чем из другого… Два поезда выехали навстречу друг другу, когда они встретятся, если… Что может быть увлекательней?

– А я всегда терпеть не мог математику, – вздохнул Альдо. – Кстати, Лиза, ты знаешь, что у твоего отца есть теперь самолет?

– Что? Что? – переспросила ошеломленная Лиза.

– Самолет. Такая штуковина с крыльями, которая мотается по небу и производит оглушительный шум.

– Но зачем ему самолет?

– Об этом ты сама его спросишь, моя радость. Но думаю, что купил он его не без причин.

Часть вторая

Тайна дю План-Крепен

Глава 4

Взгляд в прошлое…

Альдо, усевшемуся поутру в скромненький «Рено» Адальбера, который тот купил после серьезного ранения Альдо в замке Круа-От, показалось, что они вернулись в прошлое. Давно ли они точно так же покидали улицу Альфреда де Виньи, отправляясь в Шинон? И тогда у них тоже были удостоверения журналистов. Но тогда Адальбер был Люсьеном Ломбаром из «Энтрансижан», Альдо – Мишелем Морльером из «Эксельсиора», и удостоверения журналистов неведомо откуда достал египтолог. На этот раз им выдал их Ланглуа, не сказав ни слова, и кроме них еще удостоверения личности и водительские права. А друзья позаботились о своем внешнем виде.

Альдо, как всегда, предпочел английский стиль – твидовый костюм, габардиновое пальто, каскетка. Адальбер нарядился в черный баскский берет, высокие ботинки на толстой подошве и просторное пальто «Берберри» с теплой подстежкой.

– Испугался, что нас будут принимать за близнецов? – поинтересовался Альдо, критически обозрев головной убор друга.

– Нет, не захотел красоваться в тирольской шляпе с кисточкой, – не остался в долгу Адальбер.

Альдо чувствовал себя неуютно, оставив привычные для него мелочи в сейфе неумолимого Ланглуа: золотой портсигар с монограммой и гербом, бумажник из крокодиловой кожи с княжеской короной, перстень с печаткой из сардоникса и тоже с гербом. Он с ними никогда не расставался. Оставлено ему было только обручальное кольцо.

– У меня такое ощущение, что меня раздели, – пожаловался он Адальберу.

– Ничего, тебе не повредит пожить немного, как простой человек. Ланглуа знает, что делает. Мы должны на коленях благодарить его за помощь. Похоже, он доверяет нам безгранично. Исчезновение План-Крепен и Соважоля, который не подает признаков жизни, беспокоит его тем больше, что атмосфера на франко-швейцарской границе, судя по его сведениям, какая-то странная.

– Остается узнать, в чем состоит эта «странность». Мне кажется, Ланглуа и сам этого не знает.

– Попробуем подлить масла в его лампу.

Друзья пообедали в Дижоне и добрались до Понтарлье уже в сумерках. Им не составило труда отыскать гостиницу «Почтовая», самую старую и самую лучшую в городе, чья репутация была вполне заслуженной. Им порекомендовал ее Ланглуа, но и без его рекомендации мужчины выбрали бы это прибежище и не пожелали для себя ничего лучшего. Погода – снег с дождем, грозящими туманом и чуть ли не зимним холодом, никого не могла порадовать. А тут еще целый день за рулем. Неудивительно, что в гостиницу они вошли полумертвые от усталости.

Начало марта мало отличалось от морозного декабря, и с тем большим удовольствием они получили по удобной комнате с центральным отоплением и душем. Была там и ванная, но общая для всего этажа, так что даже Альдо, обожавший наслаждаться теплой водой с лавандой, куря сигарету за сигаретой, предпочел душ, сначала горячий, потом ледяной, который неимоверно взбодрил его. В просторную столовую они вошли энергичным шагом, обрадовались старинному камину, в котором горели дрова, и выбрали себе столик неподалеку от огня.

Добрую славу заведения подтверждали занятые столики, свободных почти что не было, сидели за ними мужчины в ожидании вкусного ужина. Все были заняты разговорами, поэтому вновь прибывшие могли спокойно рассмотреть посетителей. К своему удивлению, они заметили в зале инспектора Дюрталя, который тоже, неведомо, по какой причине, не подавал признаков жизни и ничего не сообщал Ланглуа. Впрочем, сам инспектор не обратил на вошедших никакого внимания. Ну что ж, тем лучше!

– Займемся местными деликатесами, – радостно заявил Адальбер, потирая руки. У него всегда улучшалось настроение перед накрытым столом.

Однако официанта они поначалу весьма огорчили. Он предложил им в качестве аперитива «Перно». Этот край славился абсентом, в Юра-Франш-Конте полыни было несметное количество. Но друзья отказались от напитка, он был им не по вкусу, но утешили юношу, сообщив, что будут пить только местные вина, и пусть он подберет напитки к их заказу. А заказали они суп-пюре из тыквы с каштанами, крутоны с грибами[16] и аппетитную курицу в знаменитом желтом вине[17]. Ужин, после которого не должно было остаться и следа усталости.

За Дюрталем лучше всего наблюдалось Адальберу. Но и он за весь ужин не продвинулся ни на шаг, потому что полицейский за ужином, не отрываясь, читал газету, прислонив ее к бутылке вина. Он, казалось, забыл обо всех вокруг. Однако он не мог не почувствовать на себе настойчивого взгляда, который то и дело обращался к нему. В какой-то миг он поднял голову, и его взгляд встретился с глазами египтолога. Брови полицейского удивленно поползли вверх, что-то вроде улыбки обозначилось на лице, но он тут же вновь погрузился в чтение, в то время как официант менял ему тарелки для следующего блюда.

– Порядок, – удовлетворенно сообщил Адальбер, складывая салфетку. – Он нас заметил. В любом случае, если кто-то не спит из-за Соважоля, то не он. Спокоен, как слон, лапуля!

Не успел он договорить, как сам хозяин подошел к Дюрталю, прошептал ему что-то на ухо, и тот, оставив газету и яблочный пирог, поднялся и последовал за ним. Альдо тут же привстал, собираясь пойти за ними.

– Сиди спокойно, – остановил его Адальбер. – Если появились новости, нам сообщат о них в самом скором времени. Ты же не хочешь свалиться инспектору, как снег на голову. Хотя, я думаю, у него тут в горах мало развлечений. Тем более зимой. Но ужин у нас такой вкусный. Сиди и ешь!

Они закончили ужин, а Дюрталь так и не вернулся. Друзья хотели было заказать по второй чашке кофе, но раздумали. Будет лучше, если встреча с инспектором произойдет не в таком людном месте. И действительно, как только они вышли из ресторана, сразу же столкнулись с полицейским.

– Есть новости! Таможенники только что передали местной полиции Соважоля.

– Он жив? – тревожно спросил Альдо.

– Дышит, это все, что могу пока сказать. Его сразу отправили в больницу.

– Далеко до больницы?

– Все близко в этих маленьких городках-крепостях, что выстроились вдоль границы. Кружок внутри крепостных стен и главная улица, которая пересекает его от ворот до ворот, – вот и весь город. Мы в самом центре, больница ближе к берегу Ду, возле юго-восточных ворот. Я думаю…

– Вы думаете совершенно правильно, и мы вам за это благодарны, – подхватил Альдо. – Мы немедленно идем в больницу.

– Где нас могут не принять, – окоротил друга Адальбер. – Думаю, здесь не очень любят журналистов.

– На этот счет не беспокойтесь.

– Где его нашли?

– В лесной чащобе, на склоне ущелья Фург. Обнаружила собака. Может, и она не нашла бы, но Соважоль играл с ней, когда приходил на таможню. Она его хорошо знала.

– Я всегда говорил, что дружеские связи нужно завязывать во всех слоях общества. И в первую очередь с собаками, они для меня на первом месте. Я их обожаю, – заявил Адальбер.

– Первый раз слышу, – заметил Альдо. – А почему тогда не завел?

– С моей-то работой? Чтобы подхватила какую-нибудь гадость в Египте или сдохла там от жары? Я заведу себе собаку, когда выйду на пенсию.

– Значит, жениться ты раздумал.

– С чего ты взял?

– Да с того, что жена может не любить собак, а любить, например, кошек.

– Не хватайся за ложь, чтобы узнать правду. Ты знаешь лучше всех, что я никогда в жизни не собирался жениться.

Больница – просторное, солидное здание – возвышалась на берегу реки. Здание это восстановили в 1736 году после чудовищного пожара, который уничтожил чуть ли не весь Понтарлье. Теперь она была оснащена всем необходимым, чтобы, во-первых, достойно выдерживать холода, потому что наравне с Безансоном Понтарлье считается самым холодным городом во Франции, а во-вторых, чтобы справляться со всеми проблемами самостоятельно, если она вдруг будет отрезана от всех французских и швейцарских соседей, что бывает, когда горный кряж Клюз заваливают снега. При больнице в таком же старинном здании работала аптека.

Дюрталь ввел «журналистов» в приемный покой, где их встретили без особого энтузиазма. Никто не любит представителей прессы, но парижский полицейский шепнул пару слов на ухо капитану Вердо, и атмосфера стала более душевной. Тем более что тревога гостей была искренней. Соважоль получил пулю, которая пока еще не выбила его из ряда живых, но, вполне возможно, дала ему лишь недолгую отсрочку.

В рентгеновском кабинете продолжалось обследование. Морозини сидел, не пытаясь скрыть подавленность. Тяжело передавать Ланглуа недобрые вести о его любимом ученике.

– Он скажет, что ни мы, ни Швейцария не приносим ему удачи! В прошлом году по дороге в Цюрих он сломал себе ногу, а в этом…

– Исходя из моего немалого опыта, у паренька есть шанс выпутаться из передряги, если он сразу не отдал Богу душу, – попытался ободрить их Дюрталь.

– Желательно знать, сколько он потерял крови. Организм как-никак молодой, – подхватил Адальбер, надеясь всех успокоить, и самого себя в том числе. – А вы не знаете, инспектор, что ему понадобилось в этой лесной чаще?

– Он уехал три дня тому назад в Швейцарию, с какими намерениями, не знаю. Но нашли его на том склоне, где тянется дорога, ведущая к замку Гранльё, который называют в здешних местах «Замок у озер».

– Почему во множественном числе? Там много озер?

– Да уж немало! Когда смотришь сверху, они идут каскадом и все окружены огромнейшими елями. Сказочные края! А по другую сторону виднеется Невшательское озеро с Грансоном и Ивердоном. А сам замок как хорош! Не современный, конечно, но очень красивый.

– Какой эпохи? Ну, хотя бы приблизительно?

Дюрталь неопределенно помахал рукой.

– Все понял, – сказал Адальбер. – Наполовину Карл Великий, наполовину Наполеон III.

– Не стоит так шутить, – оборвал его полицейский, окинув ледяным взглядом. – Треть – Крестовые походы, треть – Возрождение и треть – загородный дом XIX века.

– Не обижайтесь, инспектор. Когда вы познакомитесь поближе с моим… коллегой по работе, вы привыкнете, что он большой шутник, – примирительно произнес Альдо.

– Даю дружеский совет: не шутите с местными жителями, они крайне обидчивы.

– А вы позволите задать еще один вопрос? Кто живет в этом замке?

– После смерти графини там проживает всего несколько человек: сторож и его жена, два конюха в конюшне и ниже, на ферме, арендаторы.

– В самом деле, пустовато. А что бывало, когда приезжала графиня с дочерью?

– Графиня приезжала всего два раза. Путешествие графини Изолайн – настоящее цирковое представление. Зато в замке постоянно жила девочка с гувернанткой. Все там обожают малышку, у нее, видно, чудесный характер. На англичанку никто как-то не обратил внимания. Она любила прогулки верхом со своей воспитанницей.

– Надеюсь, она учила девочку не только ездить на лошади, – не без удивления заметил Альдо. – Верховая езда – это прекрасно, но есть более существенные познания, без которых не обойтись.

– Пока не забыл, – вмешался Адальбер. – Где машина Соважоля? Он ведь приехал на автомобиле, не так ли?

– Да, вы правы. На своем, хотя это было совсем не обязательно, – вступил в разговор капитан Вердо. – В наших краях часто случаются аварии, и он мог бы воспользоваться здешней машиной – я ведь служу в жандармерии, – но он настоял на своем. Скромный автомобиль скромного француза. Идеальный, чтобы проскочить незамеченным, но что касается скорости, если вдруг требуется поднажать, сами понимаете…

– Вы пробовали на нем ездить?

– Мы его даже не нашли.

– Значит, займемся поисками. Если вы найдете его первым, будьте с ним крайне осторожным.

– Почему? Он рычит?

– Не громче других, но ошеломляет по части скорости. Если не знать…

– Эта маленькая серая машинка?

– Именно, именно. Чего в ней только нет – два карбюратора, множество приспособлений, и все, что можно, включая сиденья, облегчено. Она снаряд, болид. Впрочем, бог с ней. Мы прекрасно ее знаем и займемся ею, – заключил Альдо.

Осмотр, наконец, закончился, и вышел хирург. Он сообщил, что опасности для жизни нет, пуля, по счастью, не задела аорты. Есть, конечно, неприятные моменты, но завтра утром – операция, она все расставит по местам. И как только раненый будет в силах перенести путешествие, его отправят на поезде домой.

– Когда с ним можно будет поговорить?

– Завтра вечером, если все будет благополучно. Он потерял очень много крови. Кстати, какая у вас группа? – обратился хирург к Морозини.

– Первая, всем подходит.

– Великолепно! Будьте завтра утром к десяти часам. Боюсь, мне придется взять у вас… да, не меньше половины пинты.

– Не тревожьтесь на этот счет, доктор. У меня тоже первая, – вмешался Адальбер. – Вам не придется обескровливать его до предела, ведь у него жена и дети.

– Вот что значит «побратим», – растрогался Альдо. – Лиза будет так рада…

– А ты нет? Ты прекрасно знаешь, что мой предок принимал участие в Крестовых походах? Его звали Пел… Ой-ой-ой!

Башмак Альдо надавил на ногу болтуна, который и думать позабыл, что носит теперь фамилию Ламбер. Адальбер тут же поправился.

– Да, его звали Пелеас, и он служил солдатом у графа де Монферрана.

Честно говоря, откровения Адальбера никого не интересовали, кроме Альдо, и он не мог удержаться от смеха, хотя смех его, учитывая обстоятельства, прозвучал неуместно.

Дела в больнице были закончены, и они поехали в жандармерию. Час был уже поздний, но Дюрталь непременно хотел как можно скорее сообщить новости Ланглуа и попросил об этом капитана.

– Да сейчас чуть ли не полночь, – возразил один из жандармов, зевая. – Он уже спит давным-давно!

– Сразу видно, что вы его не знаете, – возразил Альдо. – Большой шеф проводит ночь обычно у себя в кабинете, а не в постели.

И действительно, Ланглуа был на месте. Он молча выслушал капитана жандармов Вердо, поблагодарил и попросил подключить к расследованию журналистов, которых он отправил в помощь Дюрталю и Соважолю.

– Они давно сотрудничают с нами, – пояснил он. – У них есть «нюх», и они никогда не порят чушь в своих статьях. Можете доверять им полностью.

– Хорошо, но при условии, что они будут аккуратно обращаться с полученной информацией.

– Вот этого не бойтесь. Они мастера своего дела.

Лестные характеристики только усугубили неловкость Альдо. Ему было не по себе в шкуре репортера. И когда они вернулись в гостиницу, он не скрыл своих ощущений от друга.

– Не вижу причины расстраиваться, – весело откликнулся тот. – Мы не в первый раз путешествуем под чужими именами. Вспомни Шинон!

– А ты вспомни, сколько времени длилось наше пребывание в шкуре журналистов! Полдня – не больше. Если Вердо придет в голову фантазия позвонить в одну из наших с тобой «сплетниц»…

– Ровным счетом ничего не произойдет. Ему ответят, что такой-то и такой-то в служебной командировке на другом конце света. Не сомневайся, Ланглуа знает, что делает. Уверен, что и в «Энтрасижан», и в «Эксельсиоре» все предупреждены. А сейчас лучшее, что мы с тобой можем сделать, это лечь спать. Завтра малыш Соважоль унаследует благородную кровь Морозини и…

– И не менее благородную Видаль-Пеликорнов. Кстати, история насчет Крестовых походов – правда?

– До чего же ты недоверчив, друг мой! Если я говорю, то, разумеется, правда. Предка моего звали просто Пеликорн, и он был тамплиером.

– Браво! Браво! Но в таком случае он никак не мог произвести на свет потомков. Или он…

– Пойдем лучше спать, а то мы с тобой опять поссоримся.

– Полностью поддерживаю твое предложение. Но, надеюсь, тебя не заденет, если я загляну в бар и выпью на сон грядущий стаканчик? Сегодня как-то особенно зябко!

– Кто бы возражал? Я составлю тебе компанию!

Стены из темно-коричневого дерева с медными накладками, кожаные, немного потертые кресла – уютный, солидный бар гостиницы «Почтовая» стал со временем местом сборищ городской мужской элиты и поэтому работал до позднего вечера. В углу четверо мужчин играли в бридж. Двое других что-то очень серьезно обсуждали. Горящий камин разбрасывал веселые блики. Друзья оценили царящие в баре тепло и спокойствие, уселись на высокие табуреты у стойки и сделали заказ. Бармен едва успел налить новым гостям по рюмке «Наполеона», как в дверях бара появился человек в плаще, накинутом поверх белого халата, вытащил из кармана бумагу, сверился с ней и громко спросил:

– Извините меня, господа! Может быть, кто-нибудь из вас носит фамилию Морозини?

У Альдо не было сомнений, что это посыльный из госпиталя, и он тут же помахал рукой.

– Да, это я. А что случилось?

– Желательно вам немедленно приехать, сударь. Случай оказался куда более серьезным, чем предполагалось.

Машина стояла у входа, мотор был не выключен, и, как только они сели, она тут же тронулась с места.

– Что там произошло? – попытался добиться толку у провожатого Адальбер.

– Если раненый ваш друг, мне больно говорить об этом: у него приступы удушья, и вряд ли, когда настанет рассвет…

– Черт побери! – только и нашел что сказать Адальбер, а провожатый тем временем повернулся к Альдо.

– А это правда, что вы князь?

Тревога и гнев, что вспыхнули в душе Морозини, как только он узнал о грозящей Соважолю опасности, тут же выплеснулись наружу.

– При чем тут это?! Сейчас главное – Жильбер Соважоль! Прекрасный молодой человек, великолепный полицейский, перед ним вся жизнь! Потрясающая карьера! Ему нет и тридцати!

Через несколько минут они подъехали к больнице. Вошли. В здании стояла мертвая тишина. Они торопливо прошли по коридору и вошли в палату. Свет горел возле одной-единственной постели, и оттуда неслось затрудненное хриплое дыхание, почти что хрип. Умирающий пытался глотнуть воздуха, из его глаз текли слезы, которые вытирала молоденькая сестра.

Альдо склонился к раненому. В глазах Соважоля вспыхнула искорка радости, и он, собрав последние силы, дотронулся до руки Альдо.

– Я здесь, Соважоль, – тихо произнес Морозини, взволнованный куда больше, чем казалось.

– Мммзль… План… машен! Она… она… Здесь…

Альдо чуть не подпрыгнул от неожиданности. И крепко сжал руку Соважоля.

– План-Крепен? Вы ее видели? Она жива?

– Жива. Она…

Это было последнее слово Соважоля. За ним последовал последний вздох. Он закрыл глаза и не открыл их больше никогда. Альдо продолжал крепко сжимать его руку, словно надеялся удержать в жизни. Но… Со вздохом он отпустил руку Соважоля, и она упала на простыню. Альдо и не думал скрывать слезы, которые выступили у него на глазах, он отошел в сторону, чтобы не мешать сестрам делать свое дело, чувствуя одновременно и боль, и радость. Мари-Анжелин жива, это было счастьем, но он стыдился своей радости, потому что за нее заплатил жизнью чудесный молодой человек.

Адальбер подошел к Альдо, взял под руку, давая знать, что им пора отправляться в гостиницу. Но тут вдруг к ним подошел капитан Вердо. Ни Альдо, ни Адальбер не заметили, как он вошел в палату. Усы у него воинственно топорщились.

– Мне кажется, что вы должны мне дать кое-какие разъяснения. Оба! Кто вы такие?!

Тон был крайне недоброжелательным. Альдо ограничился пожатием плеч. Адальбер взял на себя труд объясняться с капитаном.

– Меня зовут Адальбер Видаль-Пеликорн, работаю в Институте Востока, По профессии египтолог. Мой друг – князь Альдо Морозини из Венеции, эксперт по историческим драгоценностям, известный по всему миру и…

– Доказательства? Я имею в виду, ваши документы!

– За нашими документами, господин капитан, обратитесь к главному комиссару полиции, Пьеру Ланглуа, Париж, набережная Орфевр, дом 36. Они у него, и он же дал нам наши фальшивые удостоверения личности. Пока будете связываться с Парижем, можете обсудить этот вопрос с инспектором Дюрталем. Что касается Жильбера Соважоля, который только что на наших глазах расстался с жизнью, то относительно его я позволю себе дать вам совет: обращайтесь с ним с тем уважением, какого он заслуживает, если не хотите…

– А я не нуждаюсь в ваших советах! Я прекрасно знаю свои обязанности. Извольте оставаться на месте до…

– Совершенно излишнее распоряжение. Мы твердо решили никуда отсюда не уезжать, пока не узнаем все, что нам нужно.

Завершив свою небольшую речь, Адальбер поспешил вслед за Альдо, который хоть и не торопился, но успел дойти до выхода. Адальбер догнал его, когда он остановился, чтобы закурить сигарету. Заметно потеплело. Даже снег начал подтаивать, и это было хорошим знаком: они останутся здесь надолго, до тех пор, пока не разыщут Мари-Анжелин…

Несколько шагов они прошли молча. Альдо докурил сигарету и выбросил окурок.

– После того, что случилось, мне стыдно чувствовать себя счастливым, представляя, как через пять минут позвоню тете Амели и Лизе!

– Я тоже думаю об этом. И еще о том, что мы понятия не имеем, где она может быть и где Соважоль мог ее видеть. Может, имеет смысл расспросить Дюрталя?

– Меня бы очень удивило, если он знает больше нас. Хотя они привыкли работать вместе, как мы в этом убедились в Лугано, все же каждый из них старался тянуть одеяло на себя. Дюрталь уже из «старичков», его знают, ценят, в общем, сам понимаешь. Ему нечего добиваться, разве только подтверждать, что он всегда лучше всех. А Соважоль… Он был будущим розыска, – на ходу поправился Адальбер и закашлялся, стараясь избавиться от кома в горле. – У него был нюх, такой же, как у главного, и главный ему предсказывал большую карьеру… Может быть, даже свое кресло.

– Скорее всего ты прав. Тем более что они работали в разных местах, и неизвестно, часто ли виделись, а тут на беднягу напали. Его нашли на склоне ущелья Фург, да? Я не ошибся?

– Кажется, так. Завтра съездим, посмотрим.

– Завтра? А ты знаешь, который сейчас час?

– Понятия не имею, – отозвался Адальбер и взглянул на часы.

– Почти пять часов утра. В Париж звонить слишком рано. Думаю, что имеет смысл поспать хотя бы пару часов. С условием, что ты меня разбудишь. У меня нет твоего замечательного механизма.

Адальбер обладал чудесным свойством засыпать, едва коснувшись головой подушки, и просыпаться в назначенный час. А приближение опасности он слышал, как слышат звук рожка в соседнем дворе.

Как бы там ни было, в половине восьмого друзья появились в гостиничном ресторане, намереваясь спокойно позавтракать, и увидели там Дюрталя, который пил уже вторую чашку кофе. Лицо у него было мрачнее мрачного.

– Я только что позвонил на набережную, – начал он, намереваясь объяснить причину своей мрачности.

Друзья его прекрасно поняли, продолжения не требовалось. Но инспектор добавил глухим полузадушенным голосом:

– Ланглуа приезжает!

– На машине или на поезде? – уточнил Адальбер.

– На самолете. Здесь есть небольшой аэродром. Супрефект предупрежден. Он будет здесь…

– Все ясно, – подхватил Альдо. – Гроза надвигается слишком быстро, зонтик не успеем раскрыть. Зато выпить супердозу кофе можно только сейчас или никогда. Сейчас он нам особенно необходим. И попробуем беспристрастно оценить обстановку. Инспектор! Вам ведь не в чем себя упрекнуть, вы работали одинаково добросовестно и вместе с Соважолем, и самостоятельно, так ведь?

– Разумеется. Но к Соважолю Ланглуа испытывал не просто симпатию, он был его лучшим учеником, он… Нет, я опасаюсь вовсе не разноса, кричать он не будет… И это гораздо труднее вынести.

– Нас трое, мы постараемся, – попытался утешить Дюртеля Адальбер, устроив что-то вроде гаданья с помощью корзинки круассанов. – И потом у нас есть хорошая новость, которую мы можем ему сообщить.

Спустя два часа, стоя в мокрой траве, пока еще не густой, но уже зеленой, трое мужчин под предводительством капитана Вердо с бригадой его жандармов вглядывались в небо. Ветер раздул все облака, и сияющая точка на нем с головокружительной скоростью приобретала очертания самолета. Здесь же были еще два полицейских, в форме, но без чинов. Что же касается супрефекта, который должен был освятить своим присутствием встречу – хотя зачем? – то он блистал, как говорится, отсутствием, так как отправился что-то открывать в Нозеруа и должен был появиться сразу после полудня.

– Как же, как же, жди его, – ворчал Вердо. – Когда любая шишка открывает черт знает какую памятную доску на стене, она имеет право на торжественный обед, и жители Нозеруа дорожат этой традицией, а супрефект тем паче! Так что сегодня мы его не дождемся!

– Вы хотите сказать, что он прибудет слишком поздно, чтобы принять главного полицейского Парижа? Но если шеф садится в самолет, то не для того, чтобы терять время на пустые ожидания, – подлил масла в огонь Адальбер и чихнул, закрывшись платком, на самом деле скрывая приступ смеха.

– Вы все правильно понимаете, – одобрил его капитан жандармов.

Но никому больше не хотелось смеяться, потому что самолет приземлился. Ланглуа соскочил на землю и широким шагом направился к группе встречающих, а встречающие, в свою очередь, заторопились ему навстречу… Никто и никогда еще не видел Ланглуа таким бледным, суровым и замкнутым.

– Господи Боже мой! – прошептал Альдо. – Да все еще хуже, чем я думал!

Он будто сына потерял. И, кто знает, может быть, этот мальчик и был для него сыном!

Альдо давно был знаком с комиссаром. Он знал, что тот никогда не был женат, потеряв невесту накануне свадьбы. Ее сбил пьяный шофер, и ни одна женщина не смогла заменить ее.

Подойдя к встречающим, Ланглуа сначала, не говоря ни слова, пожал руки четверым мужчинам, а потом обратился к Вердо с той особой мягкой любезностью, с какой обращался к людям незнакомым.

– Капитан Вердо, я полагаю?

– Точно так, господин комиссар. Крайне сожалею об обстоятельствах, при которых мы вас встречаем.

– Это ваши люди нашли его и отвезли в больницу, где было сделано все, чтобы его спасти?

– А как иначе? У нас тут большой опыт по части пулевых ранений. Швейцарская граница в двух шагах, и есть немало мест, где достаточно перейти дорогу и не заметишь, что уже на чужой территории. Мы проводим вас в больницу.

– Спасибо. – Комиссар повернулся к двум друзьям. – Недолго вы продержались под чужими именами! Что? Непросто отказаться от собственного величия? – добавил он с легким оттенком пренебрежения, и на этот его упрек поспешил ответить Дюрталь. Оба друга не успели и рта раскрыть.

– Они тут ни при чем. Соважоль, когда понял, что умирает, попросил, чтобы пришел Морозини. Санитар поехал в гостиницу, чтобы его найти. А я как раз отлучился за сигаретами…

– Не ищите для меня извинений, господин Дюрталь, – тут же заговорил Морозини. – Объяснения должен давать я. Мы заглянули в бар выпить перед сном по стаканчику, и тут вошел санитар, спрашивая, нет ли здесь человека с моим именем. То, что Соважоль мог еще говорить в таком состоянии, было чудом.

– Что он успел сообщить вам?

– Немногое. Мари-Анжелин дю План-Крепен жива, и она где-то здесь.

– Здесь? Это что-то странное… Как-то туманно. Соважоль никогда не говорил туманно.

– Он был на пороге смерти, разве этой причины недостаточно? – возразил Альдо, которого задел обвиняющий тон комиссара, в котором он привык видеть друга.

– Вы можете точно повторить то, что он сказал?

– Мль План… Машен, она… здесь. Жива. Она была… Это были его последние слова. Больше добавить нечего…

– Вы уверены, что ничего не забыли?

– Я пока не глух, не страдаю маразмом, так что передаю информацию точно. К тому же я был там не один.

– Хорошо, мы еще поговорим об этом. А теперь – в больницу.

– Без меня, – вскинулся Морозини. – Вы мне не верите, и мне вовсе не хочется, чтобы это недоверие было мне оказано при более широкой публике. К тому же сейчас у меня есть другие дела.

– Какие?

– Мы поговорим об этом позже, – Альдо направился к машине, а за ним последовал обеспокоенный Адальбер.

– Тебе не кажется, что ты слишком резок? У него же горе! Ты что, не понимаешь?

– Нисколько не сомневаюсь, но горе – не основание делать из меня виноватого. Не я убил Соважоля. И не ты тоже!

– Согласен. И что ты собираешься делать?

– Осуществить идею, которая пришла мне в голову. У тебя случайно нет фотографии План-Крепен?

Адальбер невольно фыркнул.

– Я люблю План-Крепен, но носить ее фото на сердце, как ты носишь фотографию Лизы с детишками, прости! Впрочем, нет, погоди! Я забыл!

Адальбер достал из внутреннего кармана бумажник, конечно, менее элегантный, чем у Морозини, но зато более пухлый, потому что в нем лежало множество всякой всячины. Порывшись, он торжественно достал фотографию: перед отелем «Олд Катаркат Ассуан» улыбается довольная троица (и четвертый – счастливый ослик) – госпожа де Соммьер, Мари-Анжелин и юный Ибрагим, который очень привязался к старой деве и открыл ей неведомый Египет, что ютится на окраинах пустыни. Адальбер протянул фотографию Альдо.

– Держи! Ты видишь, моя мания возить с собой всякий хлам, как ты его называешь, имеет положительные стороны. Мари-Анжелин тут вполне узнаваема, так что мы сможем реализовать твою идею.

– Мне кажется, я тебе еще не сказал, в чем именно состоит моя идея. Она же только мелькнула у меня в голове и…

– Ты хочешь предложить вознаграждение тому, кто найдет План-Крепен. Так?

– Совершенно справедливо. А теперь возвращаемся в жандармерию и ждем Вердо, – заключил Альдо и уселся в машину.

Но Адальбер не спешил занять место за рулем. Он явно колебался.

– Вердо ничего не будет делать без разрешения супрефекта. И потом, я думаю, ты ведь не собираешься объявлять войну Ланглуа? После стольких лет… скажем так, сотрудничества, которое переросло в дружбу, ты же не собираешься повернуться к нему спиной?

– Можешь не волноваться! Я готов принять его в свои объятья, похлопывать по плечу и всячески утешать, но и наше дело нужно сделать.

– Ладно. Поехали в жандармерию. Ланглуа, конечно, будет обедать в супрефектуре, но в жандармерию зайдет непременно. А мы тем временем переговорим с Вердо.

Жандарм, регулирующий движение, остановил их машину.

– Куда это вы так мчитесь?

– К вашему начальству. Хотим повидать капитана. Мы с ним вместе работаем.

– Хорошо, проезжайте.

Жандарм дал свисток, открыв их автомобилю зеленую улицу, так что они вмиг домчались до центра. Вердо тоже принял их сразу. К немалому удивлению друзей, суровый капитан, который, топорща усы, добавлял себе суровости, на этот раз был преисполнен благожелательности и едва ли не улыбался:

– Рад видеть. Огорчен, если заставил ждать. С чем пришли?

– Если вы одобрите мое предложение, то я хотел бы назначить вознаграждение тому, кто доставит нам сведения или саму мадемуазель дю План-Крепен.

– Дю План… что?

– Крепен. Она вовсе не иностранка. Святой Крепен – покровитель сапожников. А сама мадемуазель моя родственница.

– И сколько вы думаете предложить?

– Десять тысяч, если она жива, и тысячу в противоположном случае.

– Черт побери! А вы щедрый человек!

– Она стоит много больше. Мы очень ее любим.

– Охотно верю. А это правда, что вы князь?

– Не стоит об этом! Никогда не поверю, что вас интересуют подобные глупости. Я им родился и ничего не могу с этим поделать.

Вердо неожиданно улыбнулся широкой улыбкой.

– Но это должно привлекать к вам… скажем так, симпатию?

– Или крайнюю антипатию, – счел нужным добавить Адальбер.

– Должен вам сказать, что жена супрефекта крайне огорчена, что вы не были у нее на обеде. Она с удовольствием обменяла бы все Министерство внутренних дел, президента республики и даже папского легата – а она женщина очень набожная – на вас одного! А вы кто такой? – спросил капитан, скосив глаза на Адальбера. – Герцог или маркиз?

– Всего-навсего археолог, – проворчал Адальбер, впрочем, очень довольный, что не увенчан не столь значительным титулом барона.

– Ладно, ладно, – прочувствованно произнес Вердо. – Я и так все понимаю. Проходите ко мне в кабинет, – и он распахнул перед своими гостями дверь. – Мы провернем это дельце без волокиты. Фотография у вас есть?

Адальбер достал драгоценный кусочек картона. Капитан внимательно рассмотрел фотографию.

– А кто эта пожилая дама?

Необходимые сведедения дал Адальбер:

– Маркиза де Соммьер, тетя Морозини и… В какой-то степени моя. Как раз у нее и живет мадемуазель дю План-Крепен…

– Они что, живут в Африке?

– Нет, в Париже. Их сфотографировали, когда они путешествовали по Египту, и я нахожу фотографию очень удачной. Особенно хорошо получилась мадемуазель, которую мы ищем.

– Отлично! Сейчас вызову нашего городского фотографа. У малого тоже талант, поверьте!

Чего-чего, а властности у капитана хватало, но он умело умерял ее, когда имел дело не со своими непосредственными подчиненными. Фотограф пришел очень быстро и пообещал, что объявления будут готовы сразу после полудня. После чего бывших журналистов попросили вымыть руки и сесть за стол. Капитан Вердо имел честь пригласить их разделить свою трапезу.

– Сами убедитесь, – пообещал он, – хоть «Почтовая» и отличнейшая гостиница, но по части стряпни никто в нашем городе не сравнится с мадам Югетт Вердо!

И он оказался прав!

Гостей ублажили копченой ветчиной из О-Ду, нарезанной тончайшими ломтиками, огузком телятины, нежным, как масло, с крутонами и сморчками в сметане – сушеными, конечно, но приготовленными великолепно, – а затем жидким сыром «Морбье», окруженным хрусткими листиками салата. На десерт был меренговый торт с черникой, а затем кофе, который взыскательный Морозини нашел безупречным. Они как раз принялись за вторую чашку, когда в кабинет пожаловали Ланглуа, Дюрталь, супрефект и… фотограф с объявлениями. В первый момент Ланглуа с недоумением взглянул на листки с портретом Мари-Анжелин, но сумма вознаграждения все ему разъяснила.

– Не трудно догадаться, кто их заказал, – пробурчал он. – Но вы, по крайней мере, могли бы поставить меня в известность о своем намерении.

– Вы не были расположены выслушивать что бы то ни было, исходящее от меня, – проскрипел в ответ Альдо. – Капитан Вердо нашел предложение разумным и не стал дожидаться завершения вашего визита в супрефектуру. – И уже не сдерживая гнева, Альдо продолжал: – Не знаю, по какой причине вы возложили на меня ответственность за трагическую судьбу Соважоля! Я и для него сделал бы все, что могу, но План-Крепен – это моя семья!

– Ты смело мог сказать «наша», – добавил Адальбер.

– Господин комиссар прекрасно это знает, как и то, что мы оба отдали бы в десять раз больше, только бы увидеть ее… живой! С ее длинным носом, язвительными насмешками, энциклопедическими познаниями и золотым сердцем! Потому что мы все ее любим, потому что тетушка Амели может умереть от горя, и нравится вам это или не нравится, но…

– На самом деле вы не представляете, в каком мы оба состоянии! И мы не вернемся в Париж без нее! – присоединился к другу Адальбер.

В кабинете воцарилось молчание. Понимая, что между тремя приезжими назревает серьезное объяснение, вмешиваться в которое посторонним не стоит, Вердо покинул свой кабинет, забрав с собой всех, кому нечего было там делать, и плотно закрыл за собой дверь.

Ланглуа сидел, положив сжатые кулаки на стол. Он резко поднялся и посмотрел сначала на Морозини, потом на Адальбера.

– Вы думаете, я не ценю мадемуазель дю План-Крепен? Напрасно! Чувствую необходимость принести вам свои извинения, господа. Искренние извинения. Смерть Соважоля, самого любимого моего ученика после Лекока, который сейчас проходит военную службу, вывела меня из равновесия. Я готов был разнести всю землю на кусочки. Все обрушилось на вас, Морозини. Я прошу у вас прощения.

Ланглуа без малейшего колебания протянул свою крепкую надежную руку, и Альдо горячо пожал ее. Потом комиссар обменялся рукопожатием с Адальбером.

– Ну что ж, с этим делом покончено, – удовлетворенно произнес египтолог. – Теперь возьмемся за работу? Как прошел обед в супрефектуре? Удачно? Или титул его светлости снова встал вам поперек дороги?

Полицейский не мог удержаться от смеха.

– Вы представить себе не можете, до какой степени! Жена супрефекта чуть не рыдала от огорчения. Я бы сказал, что это был не обед, а обучение смирению.

– А мы вам советуем непременно принять приглашение и пообедать у госпожи Вердо. Ни один шеф-повар Франш-Конте не сравнится с ней по части кулинарного искусства!

– А теперь займемся нашими делами. Поиск с вознаграждением меня смущает одним: нас завалят сообщениями, как истинными, так и фальшивыми. Как бы нам не потонуть в этом потоке? Имейте в виду, что сведения могут поступать из Швейцарии тоже. Граница рядом.

– Значит, сразу же нужно предупредить таможню, – заявил капитан Вердо, который успел вернуться в кабинет. – А что касается города, то весть о вознаграждении распространится там со скоростью света.

Так и случилось. Час спустя Ланглуа и Дюрталь отправились в Париж, сопровождая тело Жильбера Соважоля, а городок Понтарлье охватила лихорадка возбуждения. Каждый поспешно ворошил воспоминания, не сомневаясь, что видел это, признаемся честно, весьма неординарное лицо. Вот только где? Там? Или там? Или в каком-то другом месте?

– Хорошо еще, что сейчас будни, – ворчал Вердо. – В воскресенье у нас в участке будет не протолкнуться. Вот увидите, так и случится, если не найдем ее раньше.

Соблюдая правила игры, ни Альдо, ни Адальбер ни во что не вмешивались. Они не решились даже навестить замок Гранльё, как собирались еще совсем недавно. Но зато надумали пересечь границу и съездить в Грансон. Альдо хотелось еще раз побывать в «Сеньории», маленьком замке, где ему вручили рубин. Может быть, он хотел узнать, кто теперь стал его хозяином? Вполне возможно… Тем более что путешествовать они могли теперь под своими именами: Ланглуа привез им документы.

Погода, до сих пор весьма мрачная, стала улыбчивее. Выглянуло робкое солнышко, и горы и долины, сбросив туманную пелену, выступили во всей красе. Золотистой дымкой оделся и старинный темный Понтарлье. Так меняется облик больного, который начинает выздоравливать. Пограничный городок был своего рода заставой, помещенной перед ущельем в горах О-Ду, по которому змеилась дорога до форта Жу, мощной феодальной крепости, расположенной на высоте чуть ли не тысяча метров. Ее отвесные белые стены с бойницами охраняли такие же старинные пушки. Не раз осаждаемая, ни разу не побежденная, она стояла здесь примерно с X века.

А потом знаменитый Вобан перестроил ее заново, и она видела множество самых разных армий, проходивших мимо нее. Миновала ее и армия Карла Смелого, который, покинув Франш-Конте, считал, что вступил на путь побед и теперь будет подчинять себе один кантон за другим, однако был разбит и менее чем через год погиб под стенами Нанси. Многие славные воины проходили через это ущелье, но трагический образ легендарного, отважного до безумия принца ярче других запечатлелся в народной памяти.

Впоследствии форт Жу служил тюрьмой. В нем умерла чуть ли не замурованная графиня Берт, тосковал Мирабо, преследуемый ненавистью отца, медленно и мучительно умирал герой Сан-Доминго Туссен-Лувертюр, подтачиваемый климатом, самым холодным зимой и самым жарким летом во всей Франции.

– Этот климат убил и многих других тоже, – продолжал свой рассказ Адальбер, знаток не только египетских, но и французских древностей, взявший на себя любимую роль чичероне. – Внутри крепости есть удивительный колодец, метров где-то сто пятьдесят пять глубиной, его выдолбили заключенные и добрались-таки до горной речки…

– Ты не мог рассказать что-нибудь повеселее? – поинтересовался Альдо. – Настроение и так висельное!

– А солнца тебе мало? Посмотри, как красиво отсюда смотрится голубое озеро Невшатель. И если приглядеться, уже отсюда можно различить замок в Грансоне…

– На зубцах которого Карл Смелый повесил четыреста его защитников, желая отпраздновать свой приход в город?! Нет, ты просто невыносим!

– А ты… Предпочитаю не озвучивать эпитет и умолкаю.

Адальбер закурил сигарету, но Альдо тут же забрал ее и затянулся.

– Мечтать лучше всего, куря. Ты можешь закурить другую.

Ну вот, наконец, они в Грансоне. Теперь и «Сеньория» видна в ветровое стекло, до нее всего какая-то сотня метров. Альдо остановил автомобиль.

– Хорошенько подумав, я считаю, что ты должен идти один, – заявил он Адальберу. – Меня там знают. А я тебя подожду вон у того контрфорса позади нас. – И он указал рукой, где именно будет ждать.

– Ничего глупее ты не мог придумать?

– Что значит глупее? – вскинулся Альдо.

– Не заставляй меня повторять. В общем, так. Первое: мы едем дальше в центр города. Второе: находим цветочный магазин и покупаем там букет. Третье: возвращаемся и идем вместе. Ты хочешь положить цветы на могилу того, кого проводил в последний путь, я, которому ты рассказал эту историю, хочу тоже почтить усопшего. Есть возражения?

– Никаких возражений. Идея великолепная.

– Ну так вперед!

Полчаса спустя они вновь остановились у ворот «Сеньории», держа в руках охапку разноцветных тюльпанов и нарциссов. Георг, старый слуга покойного, узнал Альдо и принял друзей с нескрываемой радостью, понимая, что они хотят почтить память его хозяина.

– Вам не придется далеко идти, – покачивая головой, проговорил он. – Теперь он спит в глубине парка, рядом с холмом, где в древние времена располагался лагерь. Я провожу вас, как только Марта принесет вазу для цветов.

– Надеюсь, наш визит не кажется вам нескромным вторжением? – оседомился Альдо. – Вашему новому хозяину он может быть неприятен.

– Если он огорчится, то только потому, что не смог познакомиться с вами. Гуго де Хагенталь, новый владелец «Сеньории», питает искреннее восхищение к герцогу, потерпевшему поражение при Грансоне, Муртене и Нанси. Он бесконечно благодарен нашему покойному хозяину, который был его крестным, что он завещал «Сеньорию» ему, а не его отцу, барону Карлу-Августу, и относится с почтительнейшей заботой к каждому клочку здешней земли.

– Он живет здесь? – поинтересовался Адальбер.

– Пока еще нет, но часто приезжает. Окончательный переезд состоится, наверное, через месяц, не раньше. Мы с Мартой… Мы очень опасались, что нам придется перейти на службу к барону Карлу-Августу. Он очень тяжелый человек.

– А ваш покойный хозяин не был тяжелым человеком?

– Нет, совсем нет. Он был молчаливым, серьезным, но тяжелым он не был. Он очень любил этот дом, где был счастлив, пока жил с госпожой баронессой. Потому-то и оставил его своему крестнику, а не брату, как было бы положено по закону.

– А сколько лет его крестнику?

– Господину Хуго? Около тридцати, я полагаю.

– Он не женат? Простите, что я задаю столько вопросов, – извинился Альдо, – но я очень хотел бы с ним познакомиться.

– Думаю, за этим дело не станет, когда он поселится у нас, – улыбнулся старый слуга. – Да, он в самом деле не женат. Пока у него две страсти: история герцогов Бургундских и лошади.

Гости надолго не задержались. Они поставили цветы возле надгробной плиты, сделанной из местного камня, постояли немного, вздохнув о том, кто покоился под плитой, поблагодарили Георга и пустились в обратный путь.

Некоторое время они ехали молча. Затем Адальбер со вздохом произнес:

– Тебе повезло, что ты познакомился с бароном. И как же он выглядел?

Альдо в нескольких словах описал барона, тоже вздохнул и добавил:

– Понимаешь, впечатляли в нем вовсе не черты, а выражение лица, оно было совершенно особенным. Словно человек этот попал к нам из других времен. Рядом с ним я чувствовал себя в Средневековье, передо мной находился достойный рыцарь из таинственного ордена Золотого руна. Повторю, дело было не в цепочке с эмблемой, о какой может мечтать любой дворянин и какую носил он, дело было в благородстве его облика, величие, с каким он лежал на кровати под балдахином, на старинном узорном ковре. Красивые белые руки, скрещенные на бархате одеяния, бархатная шапочка, седые волосы. Прошедших веков словно бы не существовало, передо мной лежал истинный сеньор. Если хочешь знать, я до сих пор под впечатлением. Больше ничего не могу тебе сказать.

– А меня, знаешь, что удивляет? Прочность памяти, какую хранят здесь о том, кого называли Великим герцогом Запада. Думаю, что причиной этому сказочные богатства, какие он оставил на берегу прекрасного озера. А ты что на это скажешь?

– Соглашусь, что богатство, но еще и обилие пролитой крови, и слепое упорство, с каким Карл стремился навстречу роковой судьбе. Будь у него немного больше мудрости и немного меньше гордости, он бы избежал ужасного конца.

– От своей матери, Изабеллы Португальской, он унаследовал saudade[18], что гнездится в душах принцев из дома Браганца.

Адальбер задумался, а потом спросил:

– А куда бежал Карл после разгрома под Грансоном?

– В Нозеруа, в замок-крепость верного Жана де Шалона, предка принцев Оранских, который был убит швейцарцами. Карл был его сюзереном, и Франш-Конте принадлежал тогда Бургундии. В Нозеруа он зализывал свои раны, находясь во власти тяжелой нервной депрессии. Утешала его только музыка. Однако гнев взял верх над депрессией. И он стал готовиться ко второй кампании, горя жаждой мести. Приказал снять все колокола в Бургундии, чтобы отлить новые пушки, бросил клич и собрал войска. Ненависть к швейцарцам была так велика и придала ему столько сил, что через три недели – представляешь, через три недели после разгрома под Грансоном! – он встал лагерем неподалеку от Лозанны, готовясь принять Иоланду Савойскую, которую считал своим другом и на помощь которой надеялся.

– Она была ему другом или любовницей?

– У него никогда не было любовниц. Три жены и одна-единственная любовь, его первая жена, обворожительная, но хрупкая и слабая Изабелла де Бурбон. Она умерла, подарив ему дочь Марию. Карл оплакивал ее всю свою жизнь. Вторую жену можно не считать, брак продлился всего несколько месяцев, и я уже забыл, как ее звали. А третья, Маргарита Йоркская, красивая, холодная и набожная, стала великолепной герцогиней Бургундской и достойной матерью для маленькой Марии.

– Единственная любовь? У сына Филиппа Доброго, который не пропускал ни одной юбки? Трудно поверить!

– Думаю, беспорядочная жизнь отца и сделала сына таким добродетельным. В общем, Иоланда Савойская была только другом. Вполне возможно, она любила Карла, однако не настолько, чтобы доверить ему свою армию. Может быть, и доверила бы, если бы он согласился отдать свою дочь Марию за ее сына. Но она видела собственными глазами, как в Лозанну приехали имперский протонотарий Гесслер и монсеньор Нанни, папский легат, и заключили договор о будущем браке между наследницей Бургундского герцогства и сыном императора, Максимилианом Австрийским. И тогда Иоланда отказала Карлу в военной помощи. Несколько недель спустя ее по дороге в Женеву похитили по приказу Карла и привезли в Франш-Конте. Карл собирался использовать ее как главный аргумент в переговорах…

– С кем?

– Со своим братом.

– Подожди, кого ты имеешь в виду?

– Людовика XI! Смертельного врага Карла, который на протяжении многих лет трудился, приближая его погибель, и, не трогаясь из своего замка в Турени, медленно, но верно подводил его к ледяному пруду возле Нанси, где его поджидала смерть. Слушай, а я-то и не думал, что на французской истории ты собаку съел!

– Я вполне прилично знаю французскую историю, не сомневайся! – обиженно вскинулся Адальбер. – Другое дело, что Карл Смелый никогда не вызывал у меня симпатии: агрессивный смутьян, богач, каких мало, и вдобавок хитрец, себе на уме.

– Он шекспировский персонаж, мечтал об империи…

– И владел несметным количеством драгоценностей, украшений и великолепных камней. Я понимаю, почему он тебе так нравится.

– Признаюсь, да, нравится. Но не обижусь, если ты мне скажешь, кто тебе дороже: Рамзес II или Тутанхамон?

– Нашел, с кем сравнивать! У них все основательно, солидно – чистое золото килограммами, а не сверкающие облачка, унесенные ветром истории. Но ты можешь успокоиться, вирус попал по назначению, ты меня заразил. Как только вернусь в Париж, займусь Карлом. Пойду в библиотеку и…

– Тебе не понадобятся никакие книги! Как только мы разыщем План-Крепен, она ответит на все твои вопросы. Уверен, что о последнем Великом герцоге Запада ей известно больше всех. Хочешь пари?

– Это ты хочешь пари. А План-Крепен… Она расскажет, если только… Напоминаю тебе, что нам пока еще ничего не известно, и все может пойти совсем не так, как нам хочется.

Альдо ничего не ответил. На едва слышную трещинку в голосе друга он откликнулся такой же болью. Боль и тревога были общими. И для тех, кто жил в Венеции, и для тех, кто обитал возле парка Монсо, жизнь станет скуднее, если из нее исчезнет Мари-Анжелин.

Под влиянием вспыхнувшего беспокойства Альдо нажал на акселератор. Автомобиль подпрыгнул, Адальбер стукнулся о ветровое стекло.

– Черт побери! Какая муха тебя укусила? Ты, похоже, забыл, что это моя машина!

– Ты еще не так меня тряс на своем «Амилькаре». Я сообразил, что нам нужно как можно скорее вернуться обратно. Видишь, вот-вот стемнеет.

Таможенный кордон, где никого не было, они миновали в один миг и четверть часа спустя затормозили возле жандармерии. Бригадир Мери, главный помощник Вердо, стоял в дверях, широко расставив ноги и заложив большие пальцы рук за ремень. Вид у него был необыкновенно воинственный.

– Куда вы исчезли? Патрон вас повсюду ищет!

– Mea culpa![19] – признал Адальбер. – Я забыл ему сказать, что мы собираемся посетить Грансон. Есть новости?

– Да вроде бы.

Оба сразу же выскочили из машины и, бросив ее на произвол судьбы, ринулись к дверям, а потом по коридору в кабинет капитана. Капитан сидел за письменным столом по-королевски и величественно произнес:

– Ну, вот и вы, наконец! Где были?

– Проехались в Швейцарию. Скажите скорее, что известно? Где она?

– В монастыре.

– А у вас тут только один монастырь? – удивился Альдо.

– С какой стати она вдруг в монастыре? – удивился Адальбер.

– Отвечу сразу обоим, но по очереди. Да, у нас один монастырь, и очень красивый. Монастырь Благовещения. Вы вчера проходили мимо него и любовались часовней. Мадемуазель дю План-Крепен находится там совсем недавно. Не более часа.

– Как она туда попала?

– И где была до этого?

– Давайте по очереди, – взмолился Вердо. – Выслушайте, и все станет ясно: как только стемнело, человек, пожелавший остаться неизвестным, передал ее с рук на руки сестре-привратнице, сказав, что вы приедете за ней. Он назвал ваши имена – настоящие – и настоятельно просил, чтобы мадемуазель передали только вам, так как иначе она может оказаться в опасности. И уехал. Из монастыря позвонили нам. С тех пор мы вас ждем.

– Этот человек не пожелал назвать свое имя, чтобы получить вознаграждение?

– Он просил передать вознаграждение монастырю, сказав, что монахини лучше им распорядятся. Теперь, если позволите, я дам вам совет: уезжайте сразу же, как только ее заберете. Если задержитесь хотя бы до следующего утра, вам не будет прохода. Объявления сделали свое дело, город бурлит уже целый день.

– Где Ланглуа?

– Он уже уехал, забрав с собой тело несчастного паренька. Но он ждет от вас новостей, в этом вы не сомневайтесь. Он пока еще не знает, что мадемуазель нашлась. Ну, так как?

– Мы сейчас же поедем за ней, но…

Альдо, казалось, находился в некотором затруднении.

– Вас что-то смущает? – удивился капитан.

Адальбер поспешил с ответом.

– Природная порядочность не позволяет нам уехать, не расплатившись за номер в гостинице. Вряд ли хозяин будет доволен, получив в виде платы наши зубные щетки и пару рубашек в чемодане.

– Честное слово, я об этом не подумал, – рассмеялся Вердо. – Если хотите, я займусь этим вместо вас. В гостиницу пройду через гараж. Надеюсь, чемоданы не самые большие?

– Маленькие, но их два. Я подпишу чек, вы его заполните и попрощаетесь с хозяином. Передайте ему самые теплые слова. Гостиница превосходная, хочется в нее вернуться.

– Приезжайте, будем рады. Развлечений у нас тут немного, но госпожа Вердо с удовольствием потрудится, чтобы угостить вас на славу.

Через полчаса Адальбер остановил машину на узкой улочке, что тянулась вдоль стены монастыря. Фар он не зажигал. Поначалу он намеревался объехать город и выяснить, как обстоит дело с движением. Но успокоился, увидев, что машин на улицах стало гораздо меньше. Видно, их возвращение совпало с концом рабочего дня, и все из-за холодной погоды торопились как можно скорее оказаться в домашнем тепле.

Монастырская часовня, построенная в XVIII веке вдохновенным любителем Ренессанса, служила главным украшением улицы Репюблик, и Альдо очень сожалел, что они не могут войти в монастырь через ее величественный портал. Они проскользнули туда через узкую боковую дверь, и ему показалось, что в Божью обитель он пробирается, как воришка. А что, если Мари-Анжелин, иной раз чрезмерно набожная, не захочет уехать с ними и предпочтет остаться в монастыре?

Альдо ощутил искренний трепет, когда вошел в приемную с большим распятием на одной стене и портретом основательницы монастыря на другой, а основала его святая Жанна Французская, дочь Людовика XI.

Альдо с Адальбером низко поклонились монахине, когда она вышла им навстречу. При виде ее друзьям показалось, что стрелка часов остановилась в XV веке: монашеская одежда не изменилась ни на нитку – серая ряса, белый апостольник и белое нижнее покрывало, поверх которого накинуто еще и черное. Длинные рукава прячут руки, но на правой должно быть кольцо, потому что на наперсном кресте завязан голубой бант, свидетельствующий, что перед ними мать настоятельница. Мужчины, не сговариваясь, наклонили головы еще ниже, словно и в самом деле оказались в XV веке. Альдо даже невольно заговорил иначе, услышав вопрос, кто из них князь Морозини.

– Я ношу это имя, досточтимая матушка, а мой спутник зовется Адальбером Видаль-Пеликорном, он археолог. И оба мы находимся в родстве с дамой, нашедшей у вас приют.

– Я не приглашаю вас сесть, полагая, что вы ограничены во времени и весьма торопитесь.

– Именно так, досточтимая матушка. Мы спешим вернуться в Париж в дом маркизы де Соммьер, где живет и мадемуазель Мари-Анжелин дю План-Крепен, о которой маркиза очень печалится. Или мадемуазель в первую очередь нуждается в услугах врача?

– Нет, не думаю. Ее состояние удовлетворительно настолько, насколько это может быть после перенесенных ею испытаний. Она утомлена, что естественно, но от природы, мне кажется, наделена большой энергией, – добавила настоятельница с улыбкой. – Сейчас ее приведут.

Она повернулась и негромко хлопнула в ладоши. Дверь позади нее отворилась, и Альдо с Адальбером увидели Мари-Анжелин, которую и не надеялись уже повстречать.

Мадемуазель держалась с присущим ей достоинством, несмотря на несвежее, с пятнами, платье. Она куталась в большую серую шерстяную шаль. Шляпка была безвозвратно потеряна, висок с левой стороны украшала большая гематома, частично заклеенная пластырем. Мари-Анжелин подошла к Альдо и Адальберу и без малейшей улыбки спросила:

– Добрый вечер, господа. Кто из вас князь Морозини?

Тишина в приемной после заданного вопроса была тяжелее свинцовой монастырской крыши.

Адальбер открыл было рот, но не смог произнести ни слова. Альдо, нахмурив брови, с усилием произнес:

– Это я, Анжелина. А рядом – Адальбер Видаль-Пеликорн, которого моя жена Лиза зовет моим братом. Вы нас не узнаете?

– Нет. И поверьте, меня это крайне огорчает.

– Хотите, я покажу вам наши паспорта?

– Нет. Не вижу в этом смысла. Куда вы меня повезете?

– В Париж. На улицу Альфреда де Виньи. К тетушке Амели, чьей любимой подругой и помощницей вы были уже столько лет! Словом, к вам домой. Или вы предпочитаете остаться здесь?

– Нет. Хотя здесь меня приняли с необыкновенной добротой. Но я должна ехать, должна вспомнить свое прошлое, понять, кто я.

– Вы забыли, кто вы? – переспросил Адальбер, холодея от ужаса.

– Я… Да.

– Не помните даже имени: Мари-Анжелин дю План-Крепен, родовитая дворянка… чьи предки участвовали в Крестовых походах?

– Неужели в Крестовых походах? Как это интересно!

– Значит, что такое Крестовые походы, вы помните? – удивился Альдо, жадно всматриваясь в нее.

– Да. Вполне возможно. Это были походы на…

– У нас сейчас нет времени заниматься историей. Но не может быть, чтобы вы знали о Крестовых походах и не помнили своего имени.

– Нет, не помню. Ничего не могу вам сказать по этому поводу. Так вы забираете меня или нет? – нетерпеливо спросила Мари-Анжелин, и тон ее живо напомнил им прежнюю План-Крепен.

– Да, конечно! И я вижу, что мы должны всерьез заняться вашей раной, – добавил Альдо, указывая на пластырь.

Торопясь скорее покончить с этой сценой, одновременно нелепой и душераздирающей, Альдо поблагодарил настоятельницу за ее доброту, но не сразу убедил ее взять чек с обещанным вознаграждением.

– Не говорите мне, досточтимая матушка, что у сестер святой Жанны Французской нет бедняков, которые нуждались бы в помощи. Полагаю, что и в ее святом доме найдется, что починить.

– Вы знаете, кто основал наш орден? Но вы ведь, кажется, не француз?

– Нет, я венецианец, но моя мать француженка.

– Идите с миром, и да пребудет с вами Господь! Мы все в монастыре будем молиться за вас и за ту, которая потеряла память. Причиной, конечно, стал удар, который она получила по голове. Но Господь милостив…

Альдо и Адальбер никогда не забудут свое ночное путешествие. Радость, смешанная с кошмаром. Как встретит маркиза несчастную Мари-Анжелин, лишившуюся памяти?

– Мы хорошо знаем тетушку Амели, – успокаивал себя, а заодно и Альдо, Адальбер, – она женщина здравомыслящая, сразу же призовет своего любимого профессора Дьелафуа, чтобы он осмотрел мадемуазель и прописал соответствующее лечение. Амнезия частичная, так что, я думаю, есть возможность восстановить память.

Они беседовали между собой шепотом, чтобы не потревожить Мари-Анжелин, крепко спавшую на заднем сиденье. Госпожа Вердо по доброте душевной снабдила их в дорогу бутербродами, чтобы «было чем подкрепиться» – слова «перекусить» не было в ее лексиконе, – и Мари-Анжелин, с аппетитом съев два бутерброда, теперь спала, удобно устроившись и укутавшись пледом. Она не проснулась даже тогда, когда на автозаправке им заливали в баки бензин, а мужчины потом пили кофе.

В Париж они приехали на рассвете. Адальбер – была его очередь вести машину – остановил ее перед воротами, и Альдо поспешил в особняк, чтобы предупредить тетю Амели и всех старых слуг о случившемся.

Его рассказ прерывался горестными восклицаниями: «Ах, Господи!», «Бедная наша мадемуазель!». Но госпожа де Соммьер быстро положила конец жалобным всхлипам, объявив, что «для каждой болезни есть свое лекарство» и за лечение они возьмутся как можно быстрее. Потом она распорядилась, чтобы Альдо привел больную.

– Приведешь, и отправляйтесь оба спать, и ты, и Адальбер, – добавила она. – Вы едва держитесь на ногах. Главное, что Мари-Анжелин дома. Обсудим все позже. Нашу беглянку нужно отвести наверх и уложить. Хоть вы и говорите, что она спала всю дорогу, она все равно устала. А вас, Адальбер, я попрошу, если вас это не затруднит, заберите Альдо к себе и хорошенько там выспитесь. Жду вас обоих к ужину. За дело!

Мужчины, тревожно переглянувшись, повиновались распоряжениям маркизы. Они опасались горя тетушки Амели, но, похоже, она поддерживала силы гневом или весьма дурным настроением.

Мари-Анжелин, кажется, вполне приспособилась к своему новому состоянию. Но если маркиза постоянно будет пребывать в раздражении, один Бог знает, чем дело кончится.

Добравшись до улицы Жуфруа, друзья обнаружили, что спать им расхотелось, хотя это была уже не первая бессонная ночь за весьма недолгое время. Они решили позавтракать, и Теобальд, преданный слуга, по-прежнему служивший у археолога, мигом подал им завтрак.

После третьей чашки кофе, без которой Альдо не справился бы с двумя намазанными маслом бриошами и четырьмя круассанами с абрикосовым вареньем, он закурил сигарету и посмотрел на Адальбера, продолжавшего механически жевать, витая мыслями где-то очень далеко.

– Постарайся расслабиться, – подал Альдо совет своему другу. – Если подумать, случай не безнадежный. Конечно, неприятно видеть План-Крепен, превратившуюся в зомби, но что поделаешь, если, как говорится, у нее в прямом смысле «отшибло память». Мы же знаем случаи, когда частичная амнезия со временем проходила без следа. Если великолепный Дьелафуа не сможет ничего предложить сам, он хотя бы посоветует компетентного коллегу.

– Надеюсь, он и сам справится. Напомню, что ты тоже был в состоянии беспамятства, но все прошло без следа, теперь ты в полном порядке. Правда, у тебя была высокая температура, а у Мари-Анжелин все проходит иначе, но я охотно верю, что со временем все наладится. Меня занимает другой вопрос…

– Ланглуа? Я тоже о нем не забываю. И скажу честно, с самого Понтарлье все думаю: сразу бежать к нему или повременить?

– Как только к Мари-Анжелин вернется память, от Ланглуа никуда не денешься.

Да и, собственно, почему нужно куда-то деваться? Она единственный свидетель одиозного убийства, и он не оставит этого дела, пока не посадит убийцу или убийц за решетку.

– Да, конечно, это его долг. Но, знаешь, давай отложим визит к нему до завтра. Вечером мы пойдем обедать на Альфреда де Виньи, придет Дьелафуа, мы будем знать, на каком мы свете. А сейчас мы имеем полное право выспаться, разве не так?

– Так. Ты совершенно прав. Позвоним Ланглуа завтра утром.

В это время на другом конце парка Монсо госпожа де Соммьер деловито занималась «водворением на место верного оруженосца», повергая слуг в изумление своим невозмутимым спокойствием. Занималась она этим делом добросовестно и заботливо. На второй этаж Мари-Анжелин подняли на лифте, которым пользовалась только маркиза, так как «оруженосец» обычно мчался и вверх, и вниз через три ступеньки. Выйдя из лифта, госпожа де Соммьер взяла компаньонку за руку и повела в спальню, время от времени ласково и ободряюще поглаживая ее по плечу. А в спальне довела до кровати и усадила на нее.

– Не желает ли госпожа маркиза моей помощи? – осведомилась Луиза, горничная госпожи же Соммьер. – Мадемуазель Мари-Анжелин слишком тяжелая, госпожа не сможет уложить ее одна. – Луиза огляделась вокруг и недоуменно добавила: – Вообще-то я не понимаю, почему…

– Тише, Луиза, тише. Все объяснения отложим на потом. Сейчас главное – спокойствие и сдержанность. Мадемуазель нужен покой, и только покой. Так что пока оставьте нас.

– Нужно ли мне сказать Сиприену, чтобы он позвонил профессору Дье…

– Мне кажется, не стоит торопиться, Луиза. Всему свое время. Сначала дадим мадемуазель освоиться дома. А доктору я позвоню непременно, не сомневайтесь. Но не смейте подслушивать у двери.

– Что вы такое говорите, госпожа маркиза!..

Дверь за Луизой закрылась. Госпожа де Соммьер подвинула низкое мягкое кресло к кровати и уселась напротив несчастной больной, что по-прежнему неподвижно сидела на постели. Маркиза устремила на нее взгляд своих зеленых глаз и сказала ex abrupto[20]:

– Только не со мной, План-Крепен! Вы недурно справляетесь со своей ролью, но больше играть не стоит. Давайте лучше поговорим.

– Но я ничего…

– Напротив. Вы все прекрасно помните и знаете, например, что это не ваша комната. Не случайно вы чуть-чуть, совсем чуточку подались назад на пороге и только потом вошли. И потом, хоть мы почти не говорили, вы дважды употребили первое лицо множественного числа, которое мы обе так любим. Так что же вы мне расскажете?

Пострадавшая открыла рот и закрыла его, не издав ни звука. Маркиза поудобнее устроилась в кресле, скрестила на груди руки и ободряюще улыбнулась:

– Вперед, дорогая! Немного мужества, черт возьми! Вспомним Крестовые походы!

Мари-Анжелин разрыдалась.

Госпожа де Соммьер, понимая, что Мари-Анжелин нужно выплакаться, не мешала ей и только вложила в руку носовой платок.

Глава 5

Рисунок пером…

Наступил вечер, и «братья» отправились в особняк на улице Альфреда де Виньи, куда их пригласили на ужин, чувствуя себя, прямо скажем, неважно. Они, хоть и пытались поспать днем, но спали мало, урывками, и бессонная ночь за рулем давала о себе знать. Заснуть им мешало ожидание телефонного звонка, который поставил бы их в курс событий. Они хотели знать, приходил ли Дьелафуа и какой поставил диагноз. Не сговариваясь, они решили, что после осмотра врач непременно отправит План-Крепен в клинику, где поначалу за ней как следует понаблюдают, а потом назначат лечение. Они были уверены, что тетя Амели не станет устраивать никакого ужина, и ждали, что она отпустит их на покой.

Уж кто-кто, а они знали свою тетушку, которая всегда была исполнена логики.

Однако они в один голос задали один и тот же вопрос Сиприену, который с присущей ему сердечной важностью встретил их в вестибюле.

– Настроение поднялось хоть на градус, Сиприен? – шепотом осведомился Альдо.

– А почему ты говоришь шепотом? – тут же вмешался Адальбер. – Разыграйся тут трагедия, Сиприен встретил бы нас в слезах. Я правильно говорю, Сиприен?

– На много градусов вверх, господин Адальбер. Вверх на много градусов. Госпожа маркиза ждет своих гостей в зимнем саду.

– Возвращение к старым привычкам всегда утешительно. А шампанским нас угостят?

– Идем. Сами все увидим, – сказал Альдо, беря друга под руку.

И они увидели. Зрелище было настолько привычным, что друзья лишились дара речи. Госпожа де Соммьер, уютно расположившись в любимом кресле со спинкой в виде веера, пила шампанское, а Мари-Анжелин, одетая с иголочки и в белоснежной повязке на голове, сидела за круглым столиком и раскладывала пасьянс. Она первой их и поприветствовала:

– Входите же, господа! Мы вас ждем!

Господа застыли на пороге под веткой гигантской фуксии и смотрели на нее круглыми глазами.

Наконец Адальбер проговорил:

– Так вы нас узнали? Неужели лечение профессора оказало…

– Я узнала вас сразу, еще в монастыре. Другое дело, что… В общем, мне нужно было подумать…

– Да неужели? – подал голос Альдо, мгновенно вспыхнув, как спичка. – Целые сутки вы морочили нам голову, считая нас пустым местом?! Посмеивались, пока мы портили себе кровь! А вас, тетушка Амели, сколько времени водили за нос?

– Ни единой минуты. Я знаю ее, как свои пять пальцев. Разумеется, сначала я подыграла Мари-Анжелин, но как только вы ушли, расставила пару ловушек, и она в них, милочка, сразу же угодила. Альдо, смени, пожалуйста, гнев на милость. А вы, Адальбер, помогите мне и не смотрите на Мари-Анжелин так, словно она спустилась с небес.

– Уж точно не с небес, – вздохнул Адальбер. – Я ведь целиком и полностью согласен с Альдо! Мне кажется, мы как минимум заслуживаем доверия. Значит, всю ночь в машине, пока мы мучились, строили предположения, вы нас слушали и… Вас это совершенно не трогало? Мы не слишком много глупостей наговорили?

– Нет… Я сто раз хотела открыться, но умоляю, поверьте, мне в самом деле нужно было подумать… Я поклялась… То есть себе поклялась, хочу я сказать…

– Что?! – прорычал Альдо, и глаза у него позеленели от злости, в то время как глаза Мари-Анжелин наполнились слезами.

Госпожа де Соммьер поспешила взять обоих мужчин за руки.

– Давайте-ка успокоимся, – сказала она ласково, но твердо. – Если я говорю, что меня Мари-Анжелин провести не удалось, вы мне верите?

– Вам верим, – ответили они в унисон.

– А я передаю слово Мари-Анжелин и поступаю совершенно правильно, потому что это ее история, и она нам ее расскажет. Рассказывайте, План-Крепен. Выпейте глоточек для храбрости и вперед! В конце концов, не такая уж большая неприятность, – заключила маркиза и пригубила из своего бокала.

– Если ей не в чем себя упрекнуть, не вижу, какие могут быть неприятности, – пробурчал Альдо, закуривая сигарету Но маркиза тут же отобрала ее.

– Если ты собрался быть судьей, то должен знать, что в суде не курят, – сурово заявила она. – И мне не нравится твоя, так сказать, «изысканная небрежность», она здесь неуместна, потому что речь пойдет о жизни и смерти.

Неуместен был и смех, но Адальбер все-таки рассмеялся.

– Смотрите на меня, Мари-Анжелин! На меня гораздо приятнее смотреть, чем на его светлость, когда он гневается.

Адальбера удостоили тенью улыбки, после чего мадемуазель рассказала сначала о том, что происходило в исповедальне. Несмотря на чуткий слух, она не разобрала ни единого слова, потом до нее донесся слабый, но отвратительный запах хлороформа, от которого она инстинктивно закрыла нос платком, затем послышался жалобный всхлип жертвы, треск ломающегося дерева, и она увидела спину убийцы, торопливо шагающего к выходу, а за порогом – пустившегося бежать со всех ног.

– Я не могла не побежать за ним. Дядюшка Бужю, церковный нищий, показал мне, в какую сторону он направился. И хотя бежал он очень быстро, я, благодаря фонарям, все же различала его, несмотря на черную сутану. Он свернул на улицу Бьенфезанс, и к нему сразу же подъехал автомобиль и подхватил его чуть ли не на бегу, едва притормозив. Я сунула руку в сумку за записной книжкой, хотела записать номер, но автомобиль внезапно остановился, подался назад, и меня схватили. Я, конечно, сопротивлялась, как вы можете себе представить, но не знаю уж, что они мне подсунули, но я отправилась в страну снов.

– И долго вы в ней пребывали?

– Откуда мне знать? Когда я очнулась, я лежала на заднем сиденье автомобиля со связанными за спиной руками и не видела ничего, хотя было уже светло, потому что глаза у меня были завязаны. Зато я услышала, что водитель ругает соседа, потому что тот хотел меня придушить и выкинуть в каком-нибудь лесочке. Второй расхохотался и согласился, что это была бы непростительная ошибка. Он, мол, изучил мою сумочку и понял, кто я такая, а главное, узнал, где я живу, и это открыло перед ними широкие горизонты. «Она родня… госпоже маркизе де Соммьер, и ты можешь быть уверен, что маркиза не откажется заплатить кругленькую сумму, чтобы ее выкупить…»

– Секундочку, План-Крепен! – вмешалась тетушка Амели. – Мне кажется, ваша удивительная память на этот раз вас подводит. Что-то мне подсказывает, что этот проходимец, говоря обо мне, не выражался так почтительно. Полагаю, он назвал меня старой ведьмой. Торжественный титул госпожи маркизы плохо вписывается в его речь.

Бедная План-Крепен покраснела до ушей, и Альдо сразу стало ее жалко.

– Оставьте ее в покое, тетушка. На ее долю выпало тяжелое испытание, и она вполне могла…

– Ты забыл, что у нашей План-Крепен феноменальная память, а я очень люблю красочные подробности. Они придают рассказу колорит, разве нет?

– Еще какой! – фыркнула Мари-Анжелин. – Разумеется, он сказал «старая ведьма», она даст им хорошие башли, а меня они кокнут, потому что в жизни не видали болтливых жмуриков.

– Да они профессионалы, эти ваши похитители! – воскликнул Адальбер. – И Ланглуа вам подтвердит, что от ушедшего в небытие никаких сведений не получишь.

После этих слов пролетел тихий ангел в строгом темном костюме. Пролетел быстро, но успел напомнить, что вскоре им предстоит откровенный разговор с начальником полиции. Все об этом вспомнили, и госпожа де Соммьер извинилась перед рассказчицей за то, что ее прервали.

– Выкладывай, что помнишь, Мари-Анжелин, – добавила она. – Отбор произведем позже.

Мари-Анжелин кивнула и продолжила рассказ. Собственно, коротко говоря, он сводился к следующему. Ехали они долго, останавливались только один раз, чтобы заправиться бензином. Похитители собрались перед автозаправкой запихнуть ее в багажник, но она пообещала устроить оглушительный скандал, если ее немедленно не напоят и не накормят.

– Я пропустила мессу, но ведь я готовилась к причастию и ничего не ела, так что просто умирала от голода и жажды. Они тут же дали мне бутерброд и кофе. Ничего не скажешь, люди предусмотрительные, у них все было с собой, даже кофе в термосе. И я пообещала, что буду вести себя тихо… Мы поехали дальше. Возможности как-то сорентироваться не было никакой, разве что становилось все холоднее, значит, мы ехали на север или на восток. Господи Боже! До чего же мне было холодно! Наконец, добрались. И заехали, судя по запаху бензина, в гараж. Тот, что был посильнее, взвалил меня себе на спину, как мешок картошки. От подобного способа передвижения меня затошнило, но, к счастью, путь был недолог. Меня свалили на пол в помещении, где было гораздо теплее и приятно пахло фруктами. Повязку с глаз сняли, и я увидела, что я нахожусь в кладовой или в погребе, вокруг громоздились решетчатые ящики с яблоками, грушами, виноградом, на полках стояли банки с соленьями. Смерть от истощения мне, стало быть, не грозила. Вошла очень толстая женщина, она явно была недовольна моим появлением, но говорила на незнакомом мне диалекте, так что я не поняла ни слова.

– Это вы-то не поняли ни слова, План-Крепен?! Вы, которая говорит уж не знаю на скольких языках? – удивилась маркиза.

– На семи. Но она говорила на местном диалекте, а я их не знаю. Продолжая выражать недовольство, толстуха принесла матрас, подушку и одеяло. Потом отвела меня в туалет, самый что ни на есть деревенский, а потом в какую-то клетушку в глубине большого темного помещения. Там стояли жестяная раковина и кран с холодной водой, но я нашла эти удобства божественными. Когда я вернулась, веревку, которой я была связана, заменили на цепь с наручниками. Другой конец цепи прикрепили к кольцу в стене над постелью. Теперь у меня хотя бы освободились руки. В качестве пожелания «доброй ночи» я получила миску горячего супа и краюшку хлеба. Потом свечу унесли, и я осталась в полной тьме, но я так устала, что мигом заснула и спала, как сурок.

Проснувшись, я чувствовала себя разбитой, словно меня хорошенько отколотили, но в помещении стало гораздо светлее. Свет проникал через фрамугу в крыше, и я поняла, что нахожусь скорее всего в старой риге, где есть еще и чердак, куда ведет источенная жучком лестница. Мне очень захотелось туда забраться, и я подумала, что так и сделаю, как только мне представится случай. Сколько прошло времени с тех пор, как меня похитили, я не знала. То ли одни сутки, то ли больше. Но главным для меня было освободиться. И в конце концов мне это удалось…

– Удалось избавиться от наручников? – переспросил Альдо, налив ей в бокал еще шампанского.

Мари-Анжелин отпила глоток и поблагодарила:

– Спасибо. Наши теперешние модницы с короткими стрижками понятия не имеют, как полезны длинные волосы…

– Надеюсь, вам не пришлось сплести из них веревку? Слава Богу, нет! Они у вас прежней длины, – успокоенно заметил Адальбер.

– Нет, мне пригодились не сами волосы, а шпильки, которыми я их закалываю. С их помощью можно совершать чудеса.

– В том числе открывать наручники?

– Именно. С этой минуты я могла освободиться в любую минуту, когда захочу.

И освободилась, как только услышала выстрелы. В доме не слышалось ни звука, и я поднялась по лестнице на чердак, чтобы посмотреть, что творится вокруг. Там было гораздо интереснее, чем в риге, где меня держали взаперти. Бог знает почему оконные петли были прекрасно смазаны. Я без труда открыла окно и вылезла на крышу. Вокруг царила полнейшая тишина, вечерело, через дорогу темнел лес, на опушке я увидела инспектора Соважоля, он двигался вперед, держа в руке пистолет. А в следующую минуту я увидела, как он упал. Наверное, от ужаса я потеряла равновесие, упала, ударилась головой и… Вот и все.

Мари-Анжелин замолчала и спокойно допила шампанское под удивленными взглядами Альдо и Адальбера.

– Неужели все? – недоверчиво осведомился Адальбер.

– Да! Вам этого мало? Сразу видно, что вы не жили в заточении под страхом смерти! Столько времени я провела в кошмаре, и в ту самую минуту, когда увидела своего спасителя, его застрелили у меня на глазах. Удар был так силен, что я лишилась сознания и в самом деле ничего не помню. Очнулась я только в монастыре Благовещения. И вы должны быть этому рады. Или вы хотели, чтобы я упала с крыши и сломала себе шею?

– Не говорите глупостей, – проворчал Адальбер, сидевший, уперев локти в колени и держа сигарету между указательным и средним пальцами. Он всеми силами старался вникнуть, что же на самом деле произошло. – Не удивляйтесь, что мы задаем себе и вам вопросы. Между вашим нахождением на крыше и вашим появлением у монахинь, которое произвело на нас незабываемое впечатление…

– Интересно, что вы пытаетесь выискать? – сердито повысила голос План-Крепен. – Хотите сказать, что монахини ряженые? Что их специально наняли, чтобы запутать следы?

– Погодите, не возмущайтесь, План-Крепен! Я хоть и не такой страстный христианин, как вы, но и мне известно, что до сих пор сохраняются монашеские ордена, где носят именно такую одежду, какую носили при основании. Например, «Милосердные дамы из Бона» носят геннин[21] и темно-синее платье со шлейфом, в каком ходила основательница Гигона Салинская. Правда, теперь они чаще всего работают сестрами милосердия и прикрепляют свой знаменитый шлейф булавкой к поясу. Вот и сестры обители Благовещения тоже носят…

– Ту же самую одежду, какую носила Жанна Французская, – подхватила госпожа де Соммьер, – дочь, нелюбимая не только судьбой, но и своим отцом, Людовиком XI, который сделал ее орудием своей политики и выдал замуж за двоюродного брата, мятежного Людовика Орлеанского, сказав при этом: «Детей, которые у них родятся, кормить не придется». Король цинично намекал на физические недостатки бедняжки. А когда Орлеанский стал королем Людовиком XII, он пожелал развестись с Жанной, чтобы жениться на Анне Бретонской, вдове своего шурина Карла VIII, и несчастная Жанна вынуждена была вытерпеть унизительный судебный процесс! Бедная женщина!

– Я не знал, что вы у нас специалист по религиозной истории, тетушка Амели, – заметил Альдо, поглядев на пожилую женщину с легкой улыбкой.

– Я не такой знаток истории, как План-Крепен, но судьбы отдельных исторических лиц мне известны, среди них и история жизни Жанны.

– Меня в этой истории удивляет вот что: свой монастырь Жанна основала во Франш-Конте, принадлежавшем Карлу Смелому, а его перед смертью оставили абсолютно все. Неужели Жанна хотела его хоть как-то утешить?

– Безусловно, – веско подтвердила План-Крепен, вернувшись на родную ей почву. – В Франш-Конте целых шесть монастырей Благовещения. Чудесно, не правда ли? Жанна, как я думаю, жалела побежденного от всего сердца и молилась больше всего за то…

– Вы собираетесь познакомить нас с еще одной из впечатляющих страниц религиозной истории Франции? Вскоре у вас будет великолепная возможность изучить ее вместе с Ланглуа, – не без иронии ввернул Альдо. – Предсказываю вам оживленнейшую дискуссию. Особенно по поводу вашего обморока на чердаке и того, как вы неожиданно пришли в себя в монастыре.

– Мне нечего ему сказать. Что скажешь, если в голове дыра, причем черная? Я же не могу рассказывать о том, чего не знаю.

– Да, конечно. Кто с этим поспорит? И так… так… так надо было?

– Что это с тобой? – осведомился Адальбер, сделав круглые глаза. – С каких пор ты заделался колоколом?

– Я?

– Ты! Бум! Бум! Бум!

– Нет, именно, так… так… так… Я услышал такой разговор у «Флориана», когда как-то зашел туда выпить стаканчик, и меня это позабавило. На первый взгляд пустяк, а дает лишнюю секунду на размышление.

– Надо и мне попробовать.

– Попробуй, увидишь. Очень помогает.

Несколько громких и властных ударов тростью о паркет объявили о конце переменки. Тетушка Амели пожелала, чтобы выслушали ее мнение.

– Насколько я поняла, вы нуждаетесь в отдыхе, – объявила она. – Но напоминаю, Ланглуа будет здесь с минуты на минуту, и настроение у него все эти дни хуже некуда. Он тяжело переживает смерть молодого Соважоля.

– Я знаю, тетя Амели, – грустно вздохнул Альдо. – К несчастью, это неизбежная…

– Особенность профессии, хочешь ты сказать? Я правильно тебя поняла? Да, но План-Крепен, судя по ее рассказу, стала очевидицей его гибели. Поэтому никакой расплывчивости. Очень прошу вас, План-Крепен, сделайте над собой усилие. Восстановите все самые мельчайшие подробности. Самая незначительная мелочь может помочь пробить брешь в стене…

Маркиза замолчала и прислушалась: торопливые шаги раздавались в гостиной, что вела в зимний сад. Ланглуа теперь числился среди друзей дома, Сиприен даже не дал себе труда известить о нем…

Лицо комиссара выражало такую скорбь, что, когда он наклонился, чтобы поцеловать маркизе руку, она взяла его за плечи и поцеловала в щеку. А он не только не выказал недовольства, но слегка посветлел.

– Спасибо за теплый прием, – пробормотал он, а маркиза указала ему место подле себя.

Она чувствовала, что нужно как-то разрядить атмосферу, и улыбнулась:

– Давайте-ка, мальчики! Поздоровайтесь с главным комиссаром и поднесите ему укрепляющего! Он в нем нуждается.

– От вас я этого скрывать не буду, – тихо сказал комиссар, покачав головой.

«Мальчики» сразу засуетились. Альдо взял бутылку «Наполеона», Адальбер подвинул рюмку, Мари-Анжелин со своим стулом переместилась поближе.

– Думаю, вы хотите меня расспросить. К сожалению, я не так много могу вам рассказать. У меня провалы в памяти.

– Мне сказали, что вы ее полностью потеряли.

– Нет, не полностью. И, наверное, на какие-то вопросы смогу ответить довольно четко.

– Ну, так рассказывайте. Я знаю, что вам лучше дать возможность высказаться. Вопросами можно только сбить вас с толку…

Мари-Анжелин почти слово в слово повторила все, что уже рассказала.

Ланглуа слушал ее внимательно и бесстрастно. Вопрос он задал ровно в том самом месте, где она оборвала свой рассказ и в первый раз.

– Так, значит, после вашего падения вы ничего не помните и не можете сказать, как оказались в монастыре Благовещения?

– И вы бы на моем месте тоже ничего не помнили бы! Получи вы такой удар по голове, посмотрела бы я, что бы стало с вашей памятью. Взгляните! Хорошо еще, что череп не пробит насквозь!

Мари-Анжелин торопливо сняла повязку, потом пластырь и показала черно-синюю гематому на виске. На ней еще виднелись запекшиеся следы крови. Зрелище впечатляло. Ланглуа осторожно провел по синяку пальцем и извинился.

– Поверьте, я очень огорчен, – вздохнул он. – Но мы так привыкли к вашему острому уму, если не сказать, ясновидению, что как-то позабыли, что и вы существо из плоти и костей, как и все смертные, и что вы можете пострадать и ничего не помнить.

– Я совсем не сержусь. Поверьте, мне очень горько разочаровывать вас. Горько знать, что я не помню такие важные вещи. И не менее горько осознавать, что на протяжении часов и дней мною манипулировали преступники, и в их руках я была совсем беззащитна.

Мари-Анжелин сказала это с такой безнадежностью, что Альдо сразу же захотелось ей хоть как-то помочь.

– В таких случаях лучше всего отвлекать себя и стараться думать о чем-то другом. Тогда память неожиданно может вернуться. Или полностью, или отдельные фрагменты.

– Может, и так. Однако, я думаю, понадобится очень много попыток, прежде чем наконец получится пробиться сквозь этот туман. Но если не получится, почему бы не попробовать гипноз, – отважно предложил Адальбер с самым невинным видом.

А поскольку все его внимание сосредоточилось на кончиках собственных пальцев, которые он внимательно рассматривал, он не заметил яростного взгляда Мари-Анжелин. Зато его заметил Альдо.

– Правда, почему бы не попробовать? – подхватил он. – Но прежде чем прибегнуть к столь решительной мере, наверное, стоит применить метод множественных попыток. Я опасаюсь гипноза, этот вид терапии может дать великолепные результаты, но может закончиться катастрофой. Согласитесь, во втором случае мы все бы очень огорчились.

– Соглашаюсь, – признала маркиза с улыбкой. – Возьмемся за дело потихоньку. Я совсем не хочу, чтобы в моей План-Крепен что-нибудь пострадало, и, думаю, сейчас все согласны, что Мари-Анжелин нужен отдых и полная тишина. Таково, во всяком случае, мнение профессора Дьелафуа.

Альдо физически ощутил возникшее противостояние. Желание тетушки Амели оградить Мари-Анжелин от любых посягательств не подлежало сомнению, Ланглуа понимал это. Но, понимая, хотел как можно скорее разделаться с теми, кто отнял у него самого любимого помощника. Лицо его потемнело, как только он услышал защитительную речь старой дамы.

– Я никогда и ни к кому не применял насилия, это не в моих правилах, – глухо проговорил он. – Тем более это было бы невероятно по отношению к человеку, который множество раз приходил мне на помощь, и помощь была действенной и умелой, но… – тут Ланглуа сделал паузу, чтобы придать особый вес словам, которые намеревался произнести. – Но я должен заставить расплатиться негодяев за гибель Жильбера Соважоля, не говоря уж о смерти госпожи де Гранльё и мажордома ее невестки. До тех пор, пока они не окажутся у меня в руках, я буду искать их и преследовать, используя все средства, какие предоставляет в мое распоряжение закон. Ничто и никто меня не остановит. И если я ищу помощи, то только потому, что нуждаюсь в ней. Не могли бы вы передать это профессору Дьелафуа?

Ланглуа резко поднялся со своего места, поклонился обеим женщинам, попрощался с мужчинами коротким кивком и скорым шагом покинул зимний сад. Оставшиеся застыли в молчании, и, когда тишина стала невыносимой, Альдо нарушил ее, сказав:

– Если мы потеряем дружбу комиссара, нас ждут нелегкие деньки. Не сердитесь, тетушка Амели, но вы с чрезмерным пылом последовали за мной по той дороге, какую я имел неосторожность открыть. Комиссар понял, что мы не имеем ни малейшего желания, чтобы Мари-Анжелин подвергали допросу.

– И действительно, нельзя подвергать допросу человека, который перенес столько, сколько она! И нас, кстати, тоже!

– Со всем уважением, какое я к вам испытываю, скажу, что мы в данном случае не главное. Мы сейчас, и это вполне естественно, наслаждаемся радостью, но на другой чаше весов трое убитых: застенчивая старая дама, слуга, желавший нам помочь, неважно, по каким мотивам – из мести или по другим соображениям, – и отважный молодой человек, перед которым открывалось блестящее будущее… А убийца, надо думать, все еще прекрасно себя чувствует. А теперь, Мари-Анжелин, мы слушаем вас! Если у вас есть возможность помочь следствию хоть какой-то уликой, то сейчас самое время. А потом мы подумаем, какой тактики придерживаться по отношению к Ланглуа.

– Сколько раз я могу повторять, что ничего не помню! – упрямо возразила План-Крепен. – И с вашего позволения я покину вас, пойду и лягу, потому что, как бы это ни было странно, но у меня совершенно нет сил.

Вместо того чтобы выразить сочувствие, Альдо рассмеялся.

– Благородная наследница рода дю План-Крепен, похоже, утратила присущую ему легендарную стойкость. Правда, путь был долгим… от первых Крестовых походов и до сегодняшнего дня. Ничего не поделаешь, такова человеческая природа, все стареет, изнашивается, ветшает…

Альдо не завершил своего философского размышления, получив отвешенные мощной рукой – что было весьма неожиданно для страдающей бессилием девы – две пощечины, и застыл в кресле. Дверь зимнего сада громко хлопнула. Мари-Анжелин с видом оскорбленной добродетели, подобрав свой пластырь, удалилась, выбрав, правда, неожиданный путь к своей комнате: по черной лестнице через кухню.

– Думаю, она решила попросить Евлалию дать ей что-нибудь подкрепиться, – задумчиво предположила маркиза. – Наверное, проголодалась. Сейчас уже время ужина и…

Только что упомянутая Евлалия ворвалась в комнату, и, судя по всему, была в ярости.

– Что это еще за история? – возмущенно вопросила она. – Я упарилась у плиты, стряпая волованы с трюфелями в честь возвращения мадемуазель Мари-Анжелин, а она даже не желает их пробовать?! Она, видите ли, просит у меня бутерброд! Такого оскорбления я ни от кого еще не получала!

– Возвращайтесь к вашим волованам, Евлалия, и я пойду вместе с вами, – заявил Альдо.

В кухне План-Крепен в полном одиночестве щедро намазывала кусок хлеба маслом. Все остальные слуги и служанки, предчувствуя бурю, заблаговременно покинули помещение. Альдо вошел скорым шагом и хладнокровно забрал из рук Мари-Анжелин хлеб и нож для масла. Взял на столе ложку, зачерпнул что-то из кастрюльки и поводил ложкой перед носом бунтовщицы.

– Только понюхайте, как соблазнительно пахнет! Вы всерьез решили нанести Евлалии оскорбление, отдав предпочтение английской выдумке, против которой я, впрочем, ничего не имею! Но Евлалия трудилась целый день, чтобы угостить вас этим чудом, которое вдобавок ваше любимое блюдо! Попробуйте же, черт вас возьми!

– Я не голодна.

– Совсем не голодна, вот только съем небольшую краюшку хлеба с фунтом масла и ломтем ветчины! Говорю, пробуйте немедленно, если не хотите, чтобы я угостил вас насильно!

– Вы не посмеете! Не стоит бахвалиться!

– Спорим!

Резким движением Альдо схватил План-Крепен за обе руки, зажал их одной своей, а другой поднес к ее рту ложку. Она отвернула голову в сторону и отказалась:

– Оставьте меня в покое!

– А я говорю: попробуйте! И тогда я оставлю вас в покое!

Какая-то особая сила была в руках у Альдо, и Мари-Анжелин смирилась и подчинилась ему, проглотила соус и закрыла глаза.

– Ммммммм!

– Вкусно?

– Не то слово! Не знаю, что Евлалия туда положила, но это просто божественно!

– А добавьте к соусу слоеное тесто! Ну, так сделайте одолжение, откройте клювик, проглотите ложечку, а потом, как положено хорошей девочке, помойте ручки и с благословения Евлалии приходите к нам, и мы все вместе сядем за стол.

– Все будет готово через одну секундочку, господин Альдо! – поторопилась сказать повариха. – Мне осталось только добавить…

– Молчите, Евлалия! Тайны кухни равны государственным тайнам, их не следует открывать.

Не прошло и десяти минут, как вокруг стола, украшенного цветами, расселось все «семейство» и прилежно занялось дегустацией шедевра, орошаемого шампанским «Миллезиме».

Во все время ужина царила тишина, все благоговейно священнодействовали. Но нет на свете наслаждения, которое бы не кончалось, и в конце концов всем пришлось вернуться на грешную землю. Принесли кофе, и госпожа де Соммьер решила пить его в столовой, не желая нарушать атмосферу, Мари-Анжелин взглянула на часы, кашлянула и сказала:

– Все необыкновенно вкусно, но я попрошу у вас разрешения удалиться. Мне просто необходимо выспаться. Всем известно, что я поднимаюсь очень рано.

Адальбер, получивший разрешение выкурить сигару, чуть не подпрыгнул от неожиданности, обжегся и едва не выругался.

– Черт бы побрал, извините, пожалуйста… Не означает ли это, что вы собираетесь завтра в шесть часов утра отправиться на мессу в церковь Святого Августина?

– Как обычно, а почему нет? Все знают, как я люблю ходить в церковь Святого Августина, и месса в шесть часов утра моя самая любимая.

– После того, что с вами произошло? Вы уверены, что у вас все в порядке с головой? Напоминаю, в Понтарлье мы буквально выкрали вас из-под носа ваших похитителей, и теперь они прекрасно знают, где вы находитесь…

– Не будем преувеличивать! Вряд ли каждое утро у Святого Августина будут убивать по прихожанке!

– Предположим, вы правы, – вмешался Альдо. – Но, может быть, вы хотя бы какое-то время будете посещать церковь в светлое время суток?

– Он прав, План-Крепен, – поддержала племянника маркиза. – Думаю, месса в девять часов утра ничуть не хуже мессы в шесть. Не так ли?

– Но мы же знаем, что это совсем не одно и то же, – возразила План-Крепен чуть ли не со слезами в голосе. – Если ходить в церковь к девяти, то завтракать придется в десять… И потом, что я буду там делать?

– Молиться, я так полагаю, – отважился вставить свое слово Адальбер.

– Безусловно. Но в это время не бывает моих знакомых и…

– Информационное агентство План-Крепен перестанет существовать. Вас это тревожит?

– Конечно, тревожит! Сейчас мне особенно важно знать, что произошло во время моего отсутствия, что случилось на улице Веласкеса, у чересчур любезной графини де Гранльё? Конечно, я хожу к мессе молиться и причащаться, но и вы, господа, не можете не признать, что агентство План-Крепен оказывало вам немалые услуги.

– Отрицать – это значит грешить черной неблагодарностью, – признал Адальбер. – Но на некоторое время из вполне объяснимого благоразумия вы могли бы передать ваши обязанности по сбору информации, например, поварихе княгини Дамиани.

– Хорошая мысль, – одобрил Альдо. – Евгения Генон показалась мне очень славной женщиной, и она с честью справится со своей задачей, имея такой наблюдательный пункт, как особняк на улице Мессин. Мы вас не просим расстаться со своим маршальским жезлом, а только ненадолго отложить его в сторону.

– Даже не просите, Альдо! Я должна пойти туда и… пойти сама!

– Если бы все секретные службы исчезали вместе с исчезновением шефа, на поверхности земли давным-давно уже не было бы ни одного шпиона, – вздохнул Альдо. – Ладно! Пока я нахожусь здесь, буду вас провожать.

Глядя на План-Крепен, можно было подумать, что она сейчас взорвется.

– Да как вам могло такое прийти в голову?! Ходить со мной на мессу для слуг? Да вы только взгляните на себя! Ко мне и близко никто не подойдет!

– Прими это как комплимент, Альдо, – улыбнулась тетушка Амели. – План-Крепен совершенно права. И то же самое относится к вам, Адальбер. А тебе, Альдо, разве не нужно спешить домой?

– Совсем не обязательно. Лиза с детьми в Цюрихе, в магазине все отлажено, как в идеальном часовом механизме, а у вас я и не думаю терять время даром! Игра закрутилась вокруг редчайших драгоценностей, которым внезапно вздумалось размножаться. А как известно, исторические драгоценности – моя профессия. Очень жаль, если я вас стесняю, тетушка, но все же я останусь вашим гостем еще на некоторое время. А пока мы снова вернемся к исходной точке: утренней мессе Мари-Анжелин.

– Даже не надейтесь, – тут же отозвалась она. – Я ни за что на свете не откажусь от мессы в шесть часов утра. Вы не можете себе представить, как я страдала, когда не могла ее посещать.

– Наверное, на этой мессе вас и научили бегать бегом неведомо за кем, – сухо заметил Адальбер. – Но как бы там ни было, если подумать, то подождать осталось всего несколько дней. Сейчас пятнадцатое марта, солнце встает в шесть часов пять минут, и значит, в шесть еще темно, но уже двадцать второго…

– Я выхожу раньше, а не в шесть, потому что не хочу пропускать большую часть службы. А светло становится только 1 апреля.

– Так и быть, идите спать и поступайте, как привыкли… Но при одном условии: не подходите к исповедальне ближе, чем на десять метров, – посоветовал Адальбер.

– А вы что собираетесь делать?

– Со всем моим уважением к вам, детка, скажу, что это мое личное дело. Пожелайте всем спокойной ночи, идите спать и пусть вам снятся хорошие сны. А поутру со спокойной душой возобновляйте работу вашего «бюро новостей».

После того как Мари-Анжелин вышла из комнаты, Адальбер подождал немного, а потом выглянул за дверь: не подслушивает ли кто-нибудь? Затем снова вернулся за стол.

– Ну так что? – поторопил его Альдо.

– Я нашел решение: я отправлю в церковь Ромуальда[22].

– На ревущем мотоцикле? Прекрасная мысль!

– Скажешь тоже! Я знаю, на него можно положиться. Он прекрасно умеет оставаться незаметным, даже если приехал на автомобиле. Надо еще позаботиться, чтобы он был вооружен. Так что понадобится какое-то время, чтобы экипировать его должным образом. А завтра караул буду нести я сам и даю слово, Мари-Анжелин меня не узнает.

На том и порешили, распрощались и разошлись, посетовав, что засиделись допоздна.

Адальбер отправился к себе.

Альдо поднялся в спальню, однако почувствовал, что уснуть не сможет. Он даже было подумал, не пойти ли ему к тетушке Амели, чтобы почитать ей вместо План-Крепен… Но не пошел, не желая спугнуть Мари-Анжелин, если она вдруг надумает прийти к маркизе. К кому бы она пошла, как не к ней, если бы вдруг решилась открыться, экая, право, упрямица!

Ночь Альдо проходила в самых разнообразных занятиях. Он кругами ходил по комнате, выкурил несколько сигарет, открыл окно, чтобы освежить воздух, и невольно вдохнул его полной грудью. К утру потеплело, и влажные запахи из парка Монсо тревожили близкой весной. Но что бы ни делал Альдо, расходившиеся нервы не желали успокаиваться. Он решил было принять ванну, но вспомнил, что стоит пустить воду, как трубы начинают страшно гудеть, а слесарь обещал прийти только через день. Можно было бы принять душ, почему-то при душе гудение было тише, но все-таки и оно среди ночи показалось бы оглушительным. Пришлось удовольствоваться любимой английской лавандой, освежив ею лицо, руки, шею… Наконец, вспомнив рецепт Лизы – еще несколько часов, и он услышит ее голос по телефону, – Альдо запахнул поплотнее халат и, постаравшись не скрипнуть дверью, вышел в коридор и отправился на кухню, собираясь согреть себе молока или съесть, не чистя кожицу – что самое важное! – яблоко. Как известно, эти два средства очень помогают в случае бессонницы, если только не найдется что-нибудь покрепче, к чему в подобных случаях советовал прибегать Адальбер, испробовав подобные средства на своем опыте.

Альдо начал спускаться по лестнице и вдруг на середине ее увидел другую фигуру в халате, освещавшую себе путь маленьким фонариком. Это могла быть только План-Крепен. Тетушка Амели была гораздо выше ростом, и потом ей никогда бы не пришла в голову мысль странствовать по собственному дому с фонариком, она сразу же зажгла бы повсюду свет.

Собственно, и у План-Крепен не было необходимости в фонарике, потому что дом она знала как свои пять пальцев… Альдо снял кожаные шлепанцы и бесшумно последовал за притворщицей, которая настаивала на потере памяти, теперь хотя бы частичной. Но его уже не заставишь поверить в эту выдумку. Может быть, у Мари-Анжелин и случались провалы, когда ее только что похитили, но он был совершенно уверен: все, что она пережила на границе со Швейцарией, она помнит отлично.

Спустившись с лестницы, Мари-Анжелин вошла в первую гостиную, потом свернула налево и направилась в библиотеку… К счастью, не закрыв за собой дверь. Альдо замер чуть в стороне от приоткрытой двери. Он не мог понять, ради чего План-Крепен понадобилось навещать библиотеку темной ночью и с такими предосторожностями, когда она могла сидеть там хоть целый день? Разве она не читает маркизе книги? А если чтица скрывает, что ходит в библиотеку, то… Это уж совсем! Это уж извините! В том-то и беда, что после похищения План-Крепен лишилась логики и вытворяет все время бог знает что!

Мари-Анжелин долго в библиотеке не задержалась. Однако было заметно, что уходить ей совсем не хочется. Желая остаться незамеченным, Альдо спрятался позади большого кресла. Очень большого, в стиле Второй империи, и, когда План-Крепен проскользнула мимо, Альдо тихонько в него уселся, выжидая примерно столько времени, сколько старой деве понадобилось, чтобы добраться до спальни. Тогда он встал, потянулся и тоже отправился в библиотеку, но в отличие от План-Крепен зажег там свет.

Альдо внимательно осмотрел книжный шкаф, который только что изучала Мари-Анжелин. Все книги стояли на местах, она не унесла с собой ни одной. Но не трудно было заметить, что интересовали ее книги по истории. А именно – история зарубежных стран, общая история Франции, история отдельных провинций: Прованс, Артуа, Бретань, Нормандия… В этом не было ничего удивительного. План-Крепен искала в первую очередь историю провинции Франш-Конте, но ничего не нашла. И о Бургундии тоже. В этом не было ничего странного! Особняк достался тете Амели по наследству, а сначала принадлежал куртизанке, которая блистала своими талантами при Наполеоне III и соблазнила ими дядюшку Амели де Соммьер. Дядюшка женился на куртизанке, и семья так и не смогла простить ему этот позор. На старости лет дядюшка проникся симпатией к молоденькой племяннице Амели и сделал ее своей наследницей. Еще один скандал в благородном семействе. Амели была тогда замужем, и ее мужа очень позабавил подобный оборот событий. Он посоветовал жене отдать деньги сиротскому дому, но сохранить особняк на улице Альфреда де Виньи. «Для преклонных лет», как он выразился, когда дом в Сен-Жерменском предместье заполонят потомки де Соммьеров. Особняк понравился Амели, и она последовала совету мужа. А когда переехала, то ограничилась только тем, что переменила излишне помпезную обивку стен и избавилась от обилия подушечек, помпончиков, кистей и позумента. Предметом ее забот стал зимний сад, она превратила его в настоящее чудо, и он стал местом ее постоянного пребывания. Библиотеке маркиза не уделила должного внимания, предпочитая пополнять свою собственную, подобранную в соответствии с ее вкусом и вкусом План-Крепен. А Мари-Анжелин, если нуждалась в каких-либо книгах для своих изысканий, предпочитала обращаться к Адальберу, у которого была весьма обширная библиотека под стать библиотеке Альдо в его венецианском дворце.

Альдо побрел к лестнице, собираясь подняться в свою комнату, и вдруг заметил на полу листок бумаги, оброненный скорее всего ночной посетительницей библиотеки. Он поднял его… А вот, кстати, и снова она! Альдо вовремя услышал быстрые шаги Мари-Анжелин и успел спрятаться в гардеробной комнате вестибюля, благополучно избежав встречи.

Сочувствуя ее поискам, от которых она при ее упорном характере не откажется, Альдо собрался отделаться от найденного листка, но, разумеется, сначала взглянув на него хотя бы одним глазком. Он потихоньку закрыл дверь гардеробной, зажег свет над зеркалом, при котором проверяли наклон шляпы, и посмотрел на листок. Это был портрет пером, и Альдо еще раз оценил удивительный талант План-Крепен: два-три штриха – и перед вами живое лицо.

На этот раз на листке бумаги изображен был молодой человек. Альдо мог поклясться, что уже встречал его где-то. Но где?.. Теперь не могло быть и речи, чтобы просто так расстаться с рисунком. По крайней мере до тех пор, пока он не поймет, кто это. А Мари-Анжелин придется взять перо и нарисовать другой портрет. Альдо поспешил погасить лампочку, подождал немного и отворил дверь гардеробной.

Постоял. Прислушался. Мари-Анжелин, как он и предполагал, продолжала поиски. Лишнее доказательство, что листок для нее очень важен. Прошло полчаса, не меньше, а План-Крепен все никак не могла успокоиться. Альдо уже стало душновато в его убежище среди шуб и пальто. Наконец, старая дева сдалась и вернулась в свои пенаты. Альдо посидел в гардеробной еще немного и потом с величайшими предосторожностями тоже вернулся к себе, прекрасно понимая, что потребуй он от Мари-Анжелин разъяснений немедленно, ничего, кроме неприятностей, не получил бы.

Вернувшись в спальню, Альдо, не снимая халата, уселся на постель, зажег настольную лампочку и принялся рассматривать находку. Он был прекрасно знаком с необычным даром причудливой особы, носящей имя Мари-Анжелин: два-три взмаха пера, и сходство схвачено, причем безошибочно. Он знал: встреть он этого человека на улице, узнал бы в то же мгновение.

Мужчине лет, наверное, тридцать. Красивое округлое лицо с правильными чертами, крепкая шея, черные серьезные глаза под прямыми ресницами. Твердый рот. На подбородке ямочка. Темные волосы подстрижены в кружок, как стригли в давние времена, когда носили шлемы. Но лицо все-таки современное, возможно, как раз из-за линии волос, надо лбом они вились, а потом спускались вниз, прикрывая половину уха. И одет он был в водолазку…

В голове Альдо вырос преогромный вопросительный знак: кто же это такой? Кто на этот раз послужил моделью? Проще всего, конечно, было бы задать вопрос художнице, но… Но в случае, если она «питает чувства» к своей модели – а почему бы, собственно, и нет? – один только Бог может знать, какие подземные толчки можно спровоцировать. Так что же? Пойти посоветоваться с тетушкой Амели в надежде на ее прозорливость? Но, во-первых, шел третий час ночи, и как бы ни был короток сон старой дамы, в этот час она все же спала. Во-вторых, ее спальня соседствовала со спальней ее компаньонки. Трудно было бы вести ночную беседу, не пробудив любопытство Мари-Анжелин, избытком которого она страдала. Каков же вывод? Вывод следующий: заглянуть с утра пораньше к Адальберу и ввести его в курс дела. Еще одна загадка, над которой они будут ломать голову вдвоем. А еще хорошо бы разобраться, по какой такой причине План-Крепен навещала посреди ночи небогатую библиотеку маркизы…

Догадки, предположения… Альдо закурил четвертую сигарету, мечтая погрузиться вместе со всеми своими вопросами в сон, чувствуя уже его настоятельную необходимость, но тут внезапно в дверь к нему поскреблись, словно жили они в XVIII веке в Версале. Но времени отозваться не дали: План-Крепен собственной персоной материализовалась на пороге. Извиниться она не сочла нужным.

– Так я и думала, – сказала она. – Вы не спите.

– Да, при свете я не сплю, – согласился он, не вставая с кровати. – И вы, похоже, тоже не спите.

– Да, кажется, меня сейчас трудно заподозрить в обратном.

– Как мило, что вы следите за мной! Но вот нужно ли было приходить в три часа ночи, чтобы сообщить об этом? Я не предлагаю вам сесть, предполагая, что время для визитов не совсем подходящее.

– Я и не собираюсь садиться. Я пришла за тем, что принадлежит мне.

– Что же это такое?

Мари-Анжелин вздохнула. Этот вздох мог бы повалить стены.

– Альдо! Вы и я вышли из возраста глупых игр. К тому же мы хорошо знаем друг друга. Я прошу вас отдать мне то, что вы сейчас нашли.

– Охотно, но поставлю два условия.

– Какие?

– Во-первых, скажете, что вы хотели найти в библиотеке. И не нашли, как мне показалось.

– Я ничего не нашла и скажу со всем моим к вам уважением, что вас это совершенно не касается.

– Она еще и невежлива, – вздохнул Альдо, поднимая глаза к небу. – Посмотрим, что вы ответите на мой второй вопрос. Кто это такой? – спросил он, доставая из кармана листок с рисунком. – У меня такое впечатление, что я этого человека где-то видел.

– Не исключено. Но вам придется рыться в собственных воспоминаниях. Лично я не скажу вам ни слова.

Альдо перестал насмешничать и спросил очень серьезно:

– Почему?

Мари-Анжелин выхватила у него из рук листок с портретом.

– Потому что я понятия не имею, кто это!

– Как же вам удалось сделать портрет незнакомца?

– Особый случай… Захотелось запомнить. Я… Это лицо привлекло мое внимание, поразило меня, но кто этот человек, я не знаю!

– И вы решили, что библиотека может вам в этом помочь?

– Почему бы нет? Мне казалось, у нас есть какая-то книга о Франш-Конте. Но я, к сожалению, ошиблась.

– Надеюсь, вы не думали найти в этой книге портреты всех обитателей области?

– Попытка не пытка. Вы достаточно хорошо изучили меня, Альдо, чтобы знать: я не люблю оставлять вопросы без ответов. А теперь я удаляюсь, как говорят на сцене. А вы, я думаю, смертельно хотите спать.

– Я? Ничуть!

– А я вам говорю, вы просто с ног валитесь! Спокойной ночи, Альдо. Вернее, того ее кусочка, который вам остался для сна. И непременно откройте окно! У вас страшно несет табаком.

Глава 6

Когда просыпаются древние демоны…

Оглушительный треск, поскрипывание, шуршанье – телефон работал отвратительно. И вдруг сквозь этот космический шум прорывался глухой, словно из подземелья, голос Лизы.

– Ты где? – надрывался Альдо. – Где-где? Кричи громче! А-а, ты в Ишле? Но что ты там делаешь? Ты уже уехала из Цюриха?

Буря, что сотрясала телефонную сеть, внезапно стихла, и Альдо совершенно отчетливо услышал, что aqua alta[23] в Венеции до сих пор не спала, Мориц Кледерман решил отправиться в Париж, но первым делом позаботился о маленьком семействе и отправил его в «Рудольфскроне» к бабушке, а потом полетел навстречу необычайным приключениям. И…

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Лиза.

– Превосходно, сердце мое! Но я правильно услышал? Ты сказала «полетел»?

– Да. Ты же знаешь, что у отца теперь есть самолет. Он посадил в него всех нас и… «плыви галера», осмелюсь я сказать. Пилот аккуратнейшим образом высадил нас на лужайке перед замком, твой тесть поцеловал руку бабушке, отказался от чашки кофе и, к величайшему огорчению близнецов, вновь поднялся в воздух.

– Но… Сколько человек помещается в этом аппарате? Я думал, он двухместный: пилот и пассажир.

– Нет, что ты! В самолете помещается не меньше десятка человек, не считая пилота и стюарда, который подает апельсиновый сок. Ты же знаешь, папа ничего не делает наполовину. Он хочет жить полной жизнью и после Лугано только укрепился в своем желании, а раз средства ему позволяют… Кстати, хочу предупредить тебя заранее, твои наследники страстно полюбили самолет, и тебе нужно быть готовым к тому, что и ты тоже ку…

Оглушительный треск прервал слова Лизы.

– Иисус Сладчайший, – вздохнул Альдо, кладя трубку. – Мне кажется, что Мориц немного повредился в уме, после того как имел дело с сумасшедшими. Думаю, не худо будет поговорить с профессором Зендером.

– И какая же у твоего тестя воздушная «лошадка»? Лайнер?

– Почти. Представляешь, в него можно загрузить десять человек. Думаю, в следующий раз он купит себе трансатлантический пакетбот.

– Вряд ли. На что швейцарцу трансатлантический пакетбот? У них нет ни дюйма морского побережья.

– Что не мешало им быть превосходными моряками. Ты забыл, что у них множество озер, на которых они могут тренироваться. А на Женевском озере случаются весьма опасные бури. Впрочем, Лиза звонила не затем, чтобы поговорить о погоде. Она хотела предупредить нас, что прилетает ее отец. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Где он обычно останавливается в Париже? Или ему нужно приготовить комнату? – забеспокоилась госпожа де Соммьер. – Мориц Кледерман путешествует не так уж часто.

– Похоже, теперь это не так. Но насколько я его знаю, он не захочет никого стеснять. Думаю, он остановится в «Рице», как раньше делал и я. И это естественно, потому что Сезар Риц[24] родился под небом Гельвеции, так что нам остается только ждать, когда он прилетит, – заключил Альдо.

Больше о прилете банкира сказать было нечего, и они спокойно уселись завтракать.

Не прошло четырех часов, как раздался новый телефонный звонок. Мориц Кледерман сообщил, что действительно расположился в отеле на Вандомской площади, и пригласил к обеду тандем Альдо-Адальбер. Разобиженная маркиза тут же оседлала любимого конька:

– Вечная дискриминация! Как только предстоит что-то интересное, мужчины объединяются и отстраняют женщин!

– Неужели так интересно обедать в «Рице»? – поддел ее Альдо – Мне казалось, обеды не входят в сферу ваших интересов!

– Разумеется. Но я предпочла бы увидеть этого невежу сегодня на обеде у себя. Мы по уши завязли в истории, в которой нам ничего не ясно. А я убеждена, что неожиданное путешествие банкира связано именно с ней. И мне непереносима мысль о том, что меня отставляют в сторону! И План-Крепен тоже! И нечего так на меня смотреть! Я прекрасно сознаю, до какой степени неприлично мое возмущение, но бывают минуты, когда чаша терпения переполняется!

Адальбер тут же поспешил на помощь другу.

– Не вижу причины для обид, – заявил он. – Господин Кледерман сама учтивость, он никогда бы не позволил себе пригласить вас на обед телефонным звонком. Графиню Валери, свою тещу, он никогда и никуда не приглашает по телефону. И когда речь идет о вас, о такой знатной даме…

– Конечно! Добавьте еще: когда речь идет о вас, таком древнем, историческом монументе!.. Что же мне, сгореть от любопытства, что ли? И ей тоже? – произнесла маркиза, взглянув на неожиданно оживившуюся План-Крепен.

– Адальбер совершенно прав, – подхватил Альдо. – Мориц человек по натуре застенчивый, а с вами он едва знаком. При этом он человек страстей. Я за ним знаю две: он страстно любил свою жену, и ее трагическая гибель осталась для него незаживающей раной. Вторая страсть – его коллекция. Я убежден, что мы будем говорить о делах. Поэтому, с вашего разрешения, – продолжал, он, отвесив театральный поклон и улыбнувшись, – мы отправимся в отель и разделим хлеб-соль с банкиром, после чего, не сомневаюсь, он пригласит вас на завтрак или ужин. А мы во всех подробностях расскажем вам о нашей трапезе.

На этот раз Альдо получил ответную улыбку.

– Подойди и поцелуй меня! Иной раз я всерьез думаю, что ты меня знаешь лучше, чем я сама себя знаю. Намного лучше. И, быть может, мне надо быть с тобой осторожнее!..

Войдя в отель «Риц», Альдо невольно спросил себя, уж не заболел ли его тесть манией величия, это он-то, который после трагической гибели жены жил всегда сдержанно и скромно? Мориц Кледерман ждал своих гостей не в одном из двух баров «Рица», а в салоне «Психея», освещенном великолепной хрустальной люстрой. В этом салоне спокойно разместились бы двенадцать человек, банкир распорядился здесь накрыть стол для троих. В огромном камине потрескивал огонь, с каминной полки надменно взирала мраморная Мария-Антуанетта. Еще более неожиданной была искренняя радость, с какой встретил своих гостей обычно сдержанный и застегнутый на все пуговицы банкир.

– Вы решили выбрать самый большой зал? – иронически поинтересовался Альдо, не спеша обходя гостиную, которая была хорошо ему знакома. – Здесь можно было бы найти помещение и поменьше.

– Я знаю это не хуже вас. Но то, что я хочу сообщить вам, требует особых условий. Расстояние, которое будет отделять нас от стен и от дверей, должно оградить нас от стороннего любопытства.

– Но вы знаете не хуже нас, что персонал этой гостиницы вне подозрений, – с невольной улыбкой произнес Адальбер.

– И почему в таком случае вы не дали мне лишней минуты, чтобы я пригласил вас к тетушке Амели? Она сочла за обиду, что вы не приехали прямо к ней, – подхватил Альдо.

– Я с удовольствием навещу ее завтра, если она будет так добра и примет меня. Но сейчас я предпочитаю, чтобы мы остались наедине. При дамах не говорят о делах. Но сначала выпьем по стаканчику и согласуем меню.

Впрочем, меню уже было согласовано. Великолепное и необсуждаемое. Оливье Дабеска, король всех метрдотелей, всегда предлагал своим избранным клиентам особые блюда. На этот раз он собирался угостить их суфле «Ампир» из камбалы, тарталетками с шейками креветок вместе с вином «Мерсо Гут д’Ор» 1915 года, а затем бекасами с картофелем и «Шамбертеном Гран Крю» 1906 года. С десертом он собирался определиться позже, в соответствии со вкусами и аппетитом гостей. С этими словами Оливье склонил тонкий элегантный стан, предупредил с любезной улыбкой на лице римского императора, что будет стучаться в дверь перед каждым появлением, и исчез.

– Вот оно – истинное совершенство, – с удовлетворением вздохнул Кледерман, поднимая рюмку «Шерри Карта Оро Вьехо», поданного в качестве аперитива. – А потом поговорим.

– Скажите же нам, что случилось, Мориц? – заговорил Альдо, молчавший на протяжении всей церемонии ознакомления с меню и обменявшийся лишь несколькими словами с Оливье, которого хорошо знал. Надо сказать, что портвейн Альдо не любил. – Вы принимаете нас, словно шейхов с берегов Персидского залива или ваших коллег-коллекционеров, которых нужно хорошенько умаслить, прежде чем предложить им обмен или сделку!

– А разве вы не коллекционер, Альдо? И даже двойной, поскольку вы мой наследник.

– Помилосердствуйте, Мориц! Что за разговоры! Вы в прекрасной форме, и радоваться больше меня вашей молодости может только Лиза. Скажите нам скорее, по какому поводу мы так роскошно пируем?

– Сейчас скажу! Начну с того, что после вашего неожиданного приезда из Грансона я, не переставая, думал о «Трех братьях». Эта странная история меня буквально преследовала. По вашему собственному свидетельству выходило, что семейка гораздо обширнее, и во времена Карла Смелого рубинов было не трое, а шестеро. А может, больше? Кто знает? Я смотрел и пересматривал всевозможные документы и свидетельства, касающиеся сокровищ Карла и их дальнейших судеб, но нигде не нашел даже намека на существование других рубинов!

– К сожалению, ничем не могу вам помочь. Я тоже рылся и тоже ничего не нашел. В списке сокровищ, доставшихся швейцарцам, они не упоминаются.

– В списке не упоминаются, но в реальности существуют. Один из них у вас, другой похищен у старой дамы, убитой в церкви, третий, как вы сами сказали, прячется за шоколадными бастионами. Дорогой мой Альдо, я принял решение достать для своей коллекции все эти три рубина! И подумал: а почему они обязательно должны были быть вместе с Карлом в Грансоне? В конце концов, никем не доказано, что Карл возил по опасным дорогам войны все свои сокровища. Интересно, каков же был его маршрут после несчастной битвы, которая все-таки не была в его жизни последней?

– Неужели не знаете? Право, я удивлен, – сказал Альдо, которому совсем не понравилось, что тесть уже счел камень, полученный в Грансоне, частью своей коллекции.

Пусть даже тесть сделал его в завещании наследником своего сказочного собрания драгоценностей, но сколько еще событий могло произойти до той фатальной неизбежности, о которой Альдо не мог без ужаса и подумать.

– Пробелы в образовании, признаюсь, – отозвался Мориц, – но, честно говоря, я рассчитывал на вас, зная, что вы не упустите ни единой мелочи, когда речь идет о драгоценности такого масштаба. Я не ошибся?

– Конечно, нет. – Альдо достал из бумажника два сложенных листочка бумаги и развернул их. – Сегодня утром, желая освежить память, я заглянул в Национальную библиотеку и перелистал одну книжицу, как раз о последних месяцах жизни Карла. Сейчас переведу то, что записал. Почерк, к сожалению, у меня ужасный.

– Мы сыты-пресыты предисловиями, – пробурчал Адальбер. – Читай, что ты там нацарапал.

– Итак, перевожу: 2 марта 1476 года, после того как армия Карла ударилась в бегство по окончании битвы со швейцарцами под Грансоном, Карл укрылся в Нозеруа. Там с ним случилась нервная болезнь, которая очень обеспокоила его окружение. Но он с ней быстро справился. И уже 14 марта снова стоял лагерем, но под Лозанной, собирая войска, которыми мог бы располагать. В последние дни марта в этот лагерь к нему приехала Иоланда Савойская, его союзница и друг. Она откликнулась на его просьбу и привела с собой свежие войска, за которые в качестве залога он дал ей «немало драгоценных камней». Стало быть, он вовсе не все потерял. Карл принял также протонотария Гесслера и папского легата монсеньора Нанни, с которыми договорился выдать свою единственную дочь девятнадцати лет, очаровательную Марию, замуж за Максимилиана Австрийского, сына императора. И одновременно с этим Карл срочно готовился к военным действиям…

– С кем он хотел воевать? – спросил Адальбер.

– Со швейцарскими кантонами, с кем же еще? И в первую очередь с Берном, который уже в то время стал чем-то вроде столицы федерации. Карл по-прежнему испытывал чувства горечи и униженности, потерпев поражение под Грансоном. Его великолепная армия дрогнула перед грубыми вилланами, вынудив бежать и его, Карла Смелого! Он был вне себя и жаждал мести…

– Когда он покинул Лозанну? – спросил Кледерман. Он тоже взял ручку и делал для себя кое-какие записи. – Думаю, что он дожидался не только солдат, но и хорошей погоды.

– Совершенно верно. Войска собирались в Моренсе, к северу от Лозанны. Карл приехал туда 2 мая. 4 июня он встал во главе собранного войска, а герцогиня Иоланда обосновалась в Жексе и приготовилась ждать развития событий…

– И все-таки? – вмешался Кледерман. – В каких они были отношениях? Она была его любовницей?

– Никогда! Я уже как-то говорил Адальберу, что у Карла Смелого не было ни одной любовницы. В своей жизни он любил только одну женщину, мать Марии. А вот что касается Иоланды Савойской, то я думаю, что она его любила… Хотя и была сестрой Людовика XI, который, сидя у себя в замке Плесси-ле-Тур, подготовил ту самую драму, которая разыгралась впоследствии. Через пять дней армия остановилась возле Муртена, красивого, хорошо укрепленного города на берегу небольшого озера. Карл мог бы сделать здесь просто привал и двинуться дальше к Берну, но, очевидно, боялся, как бы его не застигли врасплох, и 11 июня осадил город. Кантоны в это время только начинали собирать солдат во Фрибуре и Берне. Занявшись осадой Муртена, Карл дал швейцарцам время, и они не только собрали войско, но еще и создали коалицию, заключив союз с Эльзасом и юным герцогом Рене Лотарингским, который собрал войско в Страсбурге. И то, что должно было случиться, случилось: 22 июня на бургундцев, стоявших под Муртеном и не сумевших его взять, напали швейцарцы. Бургундцы вновь потерпели поражение и снова вернулись в Франш-Конте.

– Опять в Нозеруа? – уточнил Адальбер, невольно увлекшись рассказом Альдо.

– Нет, в Сален. Это городок примерно на полдороге между Понтарлье и Доле в сторону Дижона. В Салене Карл надеялся подлечить расстроенные нервы солевыми ваннами, прославившимися целебной силой еще во времена Рима. И тогда же он похитил герцогиню Иоланду и увез ее с собой. Но совсем не для того, чтобы наслаждаться с ней втайне любовью. Он сделал ее не любовницей, а заложницей. И отобрал все драгоценности, которые передал незадолго до этого.

– Фу! – возмутился банкир. – Какой неэлегантный поступок.

– Совершенно с вами согласен, но Карлу было не до элегантности. В Салене Карл ждал сводного брата, Антуана, Великого бастарда Бургундского, истинного героя и своего верного соратника. Антуан в это время собирал под свои знамена всех, кто только имел оружие и умел им владеть. Он привел с собой не только солдат, он привез пушки. Колокольни Бургундии смолкли, лишившись колоколов.

Находясь в Салене, Карл созвал Генеральные штаты Бургундии, но Гент, самый могучий город среди его владений на севере, не только не прислал депутатов, но и отказал в помощи своему сюзерену. По какой причине? По той, что на их попечении находилась супруга Карла, Маргарита Йоркская, и его дочь Мария. Герцогиня, впрочем, относилась к горожанам с презрением. Она затворилась вместе с падчерицей Марией у себя в замке, мгновенно превратив его в неприступную крепость. Особенно для буржуа.

– С буржуа прошу поосторожнее, – иронично заметил Кледерман.

– А вы-то тут при чем? – удивился Адальбер и поднял стакан. – В ваших жилах течет царская кровь… Не говоря уж о том, что дочь у вас княгиня.

– Низкий льстец! И долго Карл оставался в Салене?

– Почти весь июль. Пока собирал новую армию, и воины стекались к небольшому замку Ривьер неподалеку от Салена. Карл туда приедет 22 июля, если не ошибаюсь. На этот раз он не собирается атаковать швейцарцев. Он выступает против герцога Рене Лотарингского, который вознамерился вернуть себе свое герцогство вместе с Нанси. А Карл задумал сделать Нанси столицей своего королевства. На этот раз Карл не спешит. Он обрел былое мужество. К нему на помощь должны подойти новые войска, например, войско неаполитанского кондотьера Кампобассо, который уже служил ему. Кампобассо действительно придет и предаст его при первой же возможности. Более надежные войска собираются в Голландии под предводительством Энгельберта Нассау и Филиппа де Круа. Только в конце сентября Карл Смелый покидает Ривьер и идет на помощь Жану де Рюбампре, который пока осаждает отвоеванный лотарингцами Нанси. 7 октября он прибывает в Нёфшато в пятнадцати лье от Нанси и узнает, что Рене движется туда же с войском. Осажденные приободрились. Исход битвы с Рене вы знаете, – заключил Альдо, складывая листки и убирая их в карман.

– Одну минуточку, – остановил его банкир, продолжая что-то записывать. – Сколько времени Карл провел под Нанси?

– Вы владеете «Тремя братьями» и не знаете об этом? Он раскинул там свой лагерь 22 октября. Последняя битва состоится 5 января – в День волхвов, а 7 января на льду озера Сен-Жан найдут останки последнего из Великих герцогов Запада, наполовину съеденного волками, и с черепом, разрубленным топором. Рене II Лотарингский похоронил останки Карла в монастыре Святого Георгия с подобающей пышностью.

– Они там покоятся до сих пор?

– Нет. Теперь они в Брюгге, куда перевезла их дочь Мария, и теперь она тоже покоится рядом с отцом. Но лично я об этом сожалею. Карл должен лежать в монастыре Шанмоль, неподалеку от Дижона. Этот монастырь был специально построен как усыпальница герцогов Бургундских. Я все сказал. И теперь хотел бы получить десерт.

– Если я вас правильно понял, разграбление лагеря под Грансоном не разорило Карла Смелого дотла? Когда он осаждал Муртен, у него оставалось еще немало сокровищ. А скажите, не заказал ли он себе новую триаду из драгоценных камней?

– У него были другие заботы, поверьте. В хрониках написано, что в лагере он жил в деревянном павильоне, и убранство его вызывало зависть. Даже сражаясь под Нанси, Карл совсем не был нищим. Чего стоит его оружие и золотой лев на шлеме!

– Значит, у него в сокровищнице вполне могли быть еще три рубина, которые теперь так нас заботят. А купил он их потому, что они были очень похожи на те, что у него уже были. Может, он хотел присоединить их к первым трем… Или сделать для них отдельную оправу… В качестве примера могу привести себя. Я, например, нахожу совершенно естественным желание приобрести еще три рубина, если у меня уже есть «Три брата». Не стоит делить семью.

– Вы забыли одну маленькую подробность – в оправе вместе с жемчугом и рубинами сиял бриллиант, необыкновенный как формой, так и цветом. Бриллиант и был подлинным талисманом, так считали герцог и все его окружение. Бриллиант исчез, и его так и не нашли. Так что вы можете собирать сколько угодно рубинов, они не заменят бриллиант. Свой талисман и свою удачу Карл потерял в Грансоне. И никто до сих пор не знает, куда исчез бриллиант!

– Бриллиантом мы займемся позже!

– Похоже, вас не остановить!

– Конечно, нет, если речь зашла о королевских драгоценностях. Неужели вы меня так плохо знаете?

– Кстати! Кто вам продал «Трех братьев»? Я вас никогда об этом не спрашивал.

– Мой отец купил их в Англии. Они принадлежали Генриху VIII и сияли на груди у Анны Болейн.

– А потом на этой груди вместо камней заблестели капли крови!

– Рубины перешли к ее родне. Сознаюсь, что точно не знаю, кто именно их продал. Но я хочу иметь все шесть рубинов! И поскольку моя коллекция после смерти все равно перейдет к вам, думаю, вы не увидите ничего предосудительного в моем желании купить у вас сейчас ваш камень.

Адальбер, закуривая сигару, искоса наблюдал за другом. Чуть слышное сопение Альдо вызвало на его лице улыбку. Альдо промямлил без особого восторга:

– У нас будет время поговорить об этом. И не забывайте, что кроме него есть еще два. А чтобы убедить убийцу госпожи де Гранльё продать вам рубин, негодяя нужно арестовать или хотя бы найти. Кстати, хочу вам заметить: каким бы ни было странствие по векам этого камня, кровь несчастной жертвы сделала его «красным камнем», и он уже не может служить в качестве талисмана.

Кледерман, созерцавший сверкание хрустальной люстры, взглянул на Альдо и улыбнулся.

– Разумеется, время будет. Но не мне вам рассказывать, что чем древнее драгоценность, тем больше на ней кровавых пятен. Я дорого заплатил, чтобы убедиться в этом самому. Однажды проклятый камень заворожил Дианору[25] не меньше, чем меня.

– И помня все, что было, вы собираетесь снова охотиться за рубинами? Но, прошу вас, не забывайте вот о чем: рубин мне подарили как возмещение – конечно, условное, – за гибель моего предка. Его, тяжело раненного, австрийцы все-таки поставили к стенке у здания Арсенала и прикончили выстрелами из ружей. И вы хотите получить этот камень?

– Да, потому что я не суеверен и…

– А кто совсем недавно умолял меня не прикасаться к химере Цезаря Борджа?

– Сознаюсь, что поддался панике и до сих пор не могу понять, что на меня нашло.

– Признаемся, дорогой тесть, что все мы немного суеверны, в особенности когда речь идет о наших коллекциях! Но оставим пока в покое и мой рубин, и рубин убийцы. Поговорим о третьем камне.

Суровое лицо банкира вновь засветилось улыбкой.

– Вы имеете в виду рубин госпожи Тиммерманс? Конечно, я не забыл о нем. Я даже договорился с госпожой Тиммерманс о встрече. Мы встречаемся послезавтра. И вы тоже.

– Я?! А что мне там делать?

Кледерман начал раскуривать сигару. Зажигал он ее от свечи, которые во множестве украшали стол. Наконец зажег, выпустил дым и ответил с любезной улыбкой.

– Сейчас я вам все расскажу. У меня не было другого выхода. Госпожа Тиммерманс согласилась с ним расстаться… Но только в вашем присутствии…

– В моем присутствии? Ничего не понимаю!

– Я тоже, но позвольте, я закончу…

Однако банкир позволил себе паузу, наслаждаясь долгой затяжкой любимой сигары «Пуро», а потом снова улыбнулся и добавил:

– Она хочет, чтобы вас сопровождал Адальбер.

Адальбер, витающий в облаках, поперхнулся глотком шампанского, покраснел, посинел и закашлялся так, что чуть не вывернулся наизнанку. Альдо похлопал друга по спине, заставил выпить водички и поглаживал по плечу до тех пор, пока кожа его друга не приобрела обычную окраску. Из глаз Адальбера текли слезы, и Альдо вытер их с материнской заботливостью.

– Вот уж не думал, что спровоцирую такой приступ, – удивленно вздохнул Кледерман. – У вас какие-то счеты с этой дамой? Или она вправе вас в чем-то упрекнуть? Впрочем, в последнее я не верю!

– И вы совершенно правы, – подтвердил Альдо, вновь усевшись на свое место. – Эта дама прониклась к Адальберу… я бы сказал, всепожирающей симпатией. А он? Он несколько поспешно покинул Биарриц, где у этой дамы есть собственная вилла, и с тех пор не подавал никаких признаков жизни. Зато дама стремилась во что бы то ни стало присоединиться к нему в Египте, когда он отправится туда на раскопки.

– Я давно уже не ездил в Египет, я пишу книгу.

Адальбер прокашлялся, прочистил горло и уточнил:

– Я не сбежал, как жалкий воришка, я передал ей письмо, которое должен был принести курьер с букетом, а к письму я приложил официальный вызов Лувра.

– Должен вас успокоить, она получила и письмо, и букет и сразу же обратилась в Лувр. Там ей сообщили, что вы в Египте. В общем, у нее в голове все смешалось, и она просто-напросто хочет разъяснений. Не так уж это страшно, правда? К тому же мы будем рядом с вами.

– Я еще не сказал, что готов к вам присоединиться, – холодно заметил Альдо. – Для начала хочу уточнить, будет ли при разговоре присутствовать ее дочь?

Тон Кледермана внезапно тоже стал ледяным.

– Почему это важно для вас? У вас и с ней была интрижка?

Ох, напрасно Мориц сказал «и с ней», даром ему это не пройдет! Глаза Альдо приобрели опасный зеленый цвет, и Адальбер затаил дыхание.

– Уж не думаете ли вы, – сухо произнес Альдо, – что я коллекционирую любовниц? Я, конечно, венецианец, но не числю Казанову среди своих предков!

– Простите, Альдо! Сболтнул, не подумав!

– Эту пренеприятную женщину я встретил в поезде Вена – Брюссель, и она попыталась заманить меня в западню, когда мы искали изумруд Монтесумы. Потом я расскажу вам эту историю более подробно, а пока скажу одно: я ничего не имею против матери этой дамы, потому что она помогла мне выбраться из этой ловушки, но саму эту даму я не желаю больше видеть никогда! Что касается Адальбера, то его лучше вычеркнуть из списка. Он же может, например, заболеть?

– И тогда госпожа Тиммерманс усядется у моего изголовья, – пробурчал несчастный Адальбер. – Даже если изголовье будет на дне долины Нила. Она нахлобучит колониальный шлем, возьмет в руки боевую трость, свистнет Клеопатре…

– Клеопатре?

– Своей кокер-спаниельке, и прыгнет в самолет. Он может оказаться и вашим, Мориц, если вы совершите неосторожность и расскажете ей о нем. Умоляю вас, забудьте о моем существовании.

Услышав мольбу Адальбера, Кледерман нахмурился:

– Вы хотите сказать, что со мной не поедет ни тот, ни другой? Ну, спасибо, друзья! И что мне теперь делать?

– Да ничего особенного! Поезжайте на встречу один. Мы оказались заняты. А госпожа Тиммерманс, как только вас увидит, сразу о нас забудет. Не в моих привычках делать комплименты мужчинам, но говорю совершенно искренне: увидев вас, королева бельгийского шоколада позабудет и меня, и Адальбера. Вы обладаете всеми необходимыми для этого качествами!

– Вы уверены?

Мориц Кледерман готов был вспылить, но он слишком хорошо знал обоих друзей, чтобы не понять: за шутливым тоном скрывается категорический отказ.

– Хорошо, – со вздохом поставил он точку. – Попытаюсь добиться успеха в одиночестве, и посмотрим, что из этого выйдет!

– Спасибо, – отозвался Альдо. – А вы всерьез уверены, что вам нужны эти три рубина? Ведь вы уже владеете подлинными «Тремя братьями»?

– Вполне возможно, со временем моя уверенность растает… Но сейчас это сильнее меня! Я не могу устоять перед чарами темно-красных камней. Мне… мне даже кажется, что они… на чуть-чуть побольше моих!

– Мне вы верите или нет, черт побери?! Я же сравнивал у вас на глазах ваши и тот, который принес, и категорически заявляю: они совершенно одинаковы!

Воцарилось молчание, но не взаимопонимание. Наконец Кледерман осторожно осведомился:

– Ну а цвет? Едва заметная разница в цвете? Что вы на это скажете?

В ответ Альдо чуть было не расхохотался.

– Что ни говорите, а коллекционеры несносные люди!

– Кому, как не вам, это знать? Вы сами коллекционер! Итак, долой лицемерие! Говорю откровенно: я хочу, я мечтаю заполучить эти рубины тоже. И убежден, с ними связана удивительная история.

– Остается узнать, какая именно, – невесело согласился Морозини, сдавшись перед напором тестя.

– Надеюсь, нам удастся ее разгадать, – оптимистически подхватил Адальбер. – Не в первый раз, согласитесь. А сейчас, я думаю, пора отправляться по домам! Что-то мы засиделись.

– А главное, слишком много выпили, – признал Альдо. – Когда вы собираетесь отправиться в Брюссель, Мориц?

– Как когда? Завтра! Нужно ковать железо, пока горячо!

Уже стоя на пороге, Альдо обвел рукой гостиную и роскошно сервированный стол.

– А все-таки? – спросил он. – С какой стати такая пышность? Вы никогда не пренебрегали комфортом, но при этом всегда оставались аскетом. А теперь не только пиры, но и самолет…

– Чем больше лет, тем больше желания жить полной жизнью. Не случайно я с новой страстью занялся своей коллекцией…

Банкир замолчал, закуривая новую сигару, потом продолжил:

– А как я хочу увидеть своих внуков взрослыми! И все, возможно, потому, что мне опять прислали письмо, в котором грозят смертью.

– Опять?! После того, что вы выдержали?!

– Думаю, именно потому, что выдержал. На меня направлены прожекторы журналистов, я постоянно в центре событий и, естественно, возбуждаю зависть и жадность. Я принимаю меры, остерегаюсь. Но, как вы знаете, прятаться лучше всего на ярком свете. Вот и пилота я взял себе из полиции.

– Думаю, вы все делаете правильно, – одобрительно кивнул Адальбер. – А… вы не догадываетесь, кто именно вам грозит?

– Понятия не имею! Угрозы могут исходить от кого угодно. Кстати, насчет опасности! Вы, Альдо, не бойтесь ни за Лизу, ни за детей. Они всегда под наблюдением. Ненавязчивым, незаметным. Вы же понимаете, я не хочу отравлять им жизнь. И вам тоже. Спите спокойно. Когда вернусь из Брюсселя, загляну к вам на Альфреда де Виньи и расскажу, как идут дела.

Поначалу друзья ехали молча по ночным, но оживленным парижским улицам. Люди расходились после театральных спектаклей, прощались возле ночных кафе после ужина с шампанским. Однако машин стало гораздо меньше. Прошел дождь. Мокрый асфальт поблескивал в свете фонарей. Альдо и Адальбер погрузились каждый в свои мысли. Наконец, Адальбер со вздохом заговорил:

– Как думаешь? Может, нам лучше было бы поехать с Морицем завтра?

– Честно говоря, не знаю. Ни ты, ни я ехать не хотим, это точно, а как нам поступать в дальнейшем, узнаем, когда Кледерман вернется. Больше всего меня тревожат угрозы, которые он получает. Конечно, он принимает меры предосторожности, но действенными они могут быть только в Швейцарии, я так предполагаю. Поэтому мне кажется, что он должен рассказать об этих угрозах Ланглуа.

– Представь себе, я тоже об этом подумал. Мне даже показалось, что эти угрозы – часть той же паутины, которая оплетает сейчас всех нас.

– Кстати, как мы поступим, если госпожа Тиммерманс будет настаивать на своих требованиях?

– И думать нечего, поедем к ней в гости, а там будь что будет.

– А что может быть, как по-твоему?

– Думаю, ничего особенного. Она постарается взять надо мной верх в словесном поединке, ничего более. В конце концов, ничего дурного я ей не сделал. А что до сладкой Агаты, то, по-моему, не она, а ты можешь предъявить ей счет. И довольно об этом! Чему быть, того не миновать!

Как друзья и предполагали, в доме до их прихода никто не ложился. Или, напротив, госпожа де Соммьер и Мари-Анжелин специально встали к их приходу.

– Ну что? – сразу задала вопрос маркиза. – Он придет к нам завтра?

– Нет, завтра он летит в Брюссель, – поспешно ответил Альдо, спохватившись, что совершенно забыл о приглашении. – Но по возвращении непременно… Он даже добавил, что будет счастлив. В общем, придет обязательно, потому что привезет нам новости из Брюсселя.

– Вот и хорошо, – кивнула План-Крепен, собирая карты. По своему обыкновению, она целый вечер раскладывала пасьянсы. – Значит, нам остается только лечь в постель… Если мы, конечно, согласны, – добавила она, обращаясь к маркизе.

– Задержитесь еще на секундочку! – воскликнул Альдо с лицемернейшим простодушием. – Если вы не слишком устали, Мари-Анжелин, очень прошу вас, покажите нам тот небольшой портрет пером, который вы показывали мне вчера вечером.

План-Крепен мгновенно подобралась и удостоила Альдо недобрым взглядом.

– Зачем?

– Вполне возможно, я смогу вам кое-что сообщить о персоне, которую он напоминает.

– Боюсь, что не вспомню, куда я его положила.

– Что за портрет? – заинтересовалась тетушка Амели, глядя на Мари-Анжелин с подозрением.

– Пустяк, ничего более. Мы же знаем, как я рисую. Все, что угодно – лицо, предмет может неожиданно привлечь мое внимание, и, пожалуйста, набросок…

– А если вы его потеряли, то можете нарисовать снова! У вас такая феноменальная память, План-Крепен!

Отступать было некуда. План-Крепен поняла это, попав под прицельный огонь трех взглядов, направленных на нее. Она медленно направилась к лестнице, но Альдо тут же ее догнал.

– Возвращайтесь как можно скорее, – шепнул он. – Я говорю это на тот случай, если вам вздумается нарисовать кого-то другого!

– Я бы даже пытаться не стала, зная, какая у вас чудовищная память. Неужели вы в самом деле можете сказать мне, кто это?

– А что же, вы сами этого не знаете?

Услышав коварный вопрос, Мари-Анжелин взглянула Альдо прямо в глаза и ответила:

– Нет. Клянусь честью. Он напоминает мне кого-то, но кого – никак не могу понять…

Через несколько минут она вернулась с небольшим портретом, который был уже оправлен в рамку со стеклом.

– Возьмите, – протянула она портрет Альдо.

Он снова вгляделся в черты лица незнакомца, потом улыбнулся, достал бумажник и вытащил из него открытку.

– Сегодня утром я пришел в Национальную библиотеку к открытию. Хотел посмотреть кое-какие книги, и в том числе «Мемуары» Оливье де Ла Марша[26], который до самого конца оставался со своим господином. И я даже договорился, чтобы мне сняли с мемуаров копию.

– Которая обойдется вам в целое состояние, – заметила План-Крепен.

– Цена теряет значение, когда главное – интерес, он ее оправдывает. Копии придется ждать довольно долго, но я принес открытку, на которой изображен один из портретов, которые я там нашел…

– И? – нетерпеливо воскликнула эксцентрическая особа по имени Мари-Анжелин, вперив взгляд в открытку, которой Альдо обмахивался, словно веером.

– Взгляните сами, – сказал он и отдал ей открытку.

Адальбер поспешил взглянуть на портрет и открытку через ее плечо.

Альдо не сводил глаз с Мари-Анжелин. Ее щеки медленно заливались румянцем, но лицо оставалось непроницаемым.

– Кто же это? – наконец, спросила она, и ее вопрос вывел Альдо из себя.

– Не говорите, что вы его не узнали!

– А я должна была узнать?

– Отметьте хотя бы феноменальное сходство с вашим рисунком!

– Безусловно, но…

– Вы никогда не заставите меня поверить, что не знаете этого портрета! Вы! С вашими энциклопедическими познаниями, которых хватило бы на весь Коллеж де Франс!

– А вот у меня нет таких познаний, – признала госпожа де Соммьер, беря в руки открытку и внимательно рассматривая ее через золотой лорнет, украшенный мелкими изумрудами. – Но за свою жизнь я посетила немало музеев и могу утверждать, что оригинал этого портрета находится в Берлине, что написал его великий фламандский художник Рогир ван дер Вейден, которого называли во Франции Роже де ля Пастюр. Его кисти мы обязаны замечательным заалтарным образом «Мистического агнца» в знаменитой Богадельне Бона, самым главным ее сокровищем. На портрете изображен не кто иной, как Карл Смелый, и знак ордена Золотого руна у него на шее это подтверждает. Кое-кто утверждает, что это Великий бастард Антуан, но у мужчины, изображенного на этом портрете, слишком большое сходство с портретом Карла в юности, сделанным тем же художником.

Мужчины бурно зааплодировали, и маркиза с улыбкой раскланялась, словно находилась на сцене. План-Крепен бесстрастно взирала на них. Альдо забрал портрет.

– Довольно уверток, Мари-Анжелин! Они вам совершенно не к лицу, ведь вы прямой и искренний человек, мы все это прерасно знаем! Чтобы нарисовать этот портрет, нужно было встретить модель живьем!

– А почему не в воображении?

Мари-Анжелин скрестила на груди руки и смотрела перед собой глазами, полными слез. Она походила сейчас на затравленного зверька. Альдо сразу проникся к ней сочувствием и поспешил на помощь.

– Не стоит отчаиваться, Мари-Анжелин! Если вы сомневаетесь в нашей любви, вы не правы!

– А вам не приходит в голову, что вы оскорбляете меня своим недоверием?

– А вам не кажется, что слово «оскорбляете» звучит слишком громко? Хорошо, я допускаю, что Карл Смелый не пришел вам в голову. Бывает. Даже у самых знающих людей может отсутствовать наитие. Оставим Карла в покое и вернемся к вашему рисунку. Он необыкновенно удачен, и для того, чтобы так уверенно и твердо изобразить это необычное лицо, нужно было, чтобы вы видели его перед собой. И вы его увидели. На вашем портрете этот человек носит водолазку, а не орден Золотого руна, и это, конечно, существенная разница…

– А может, мы все-таки отправимся спать? – предложила госпожа де Соммьер. – Говорят, утро вечера мудренее. Пойдемте, План-Крепен, вы прочитаете мне на ночь страничку чего-нибудь усыпляющего, чтобы я поскорее заснула. Например, Марселя Пруста, который «в поисках утраченного времени» крадет его у читателей.

Чтица мгновенно встала на дыбы.

– Что мы такое говорим?! Стиль Марселя Пруста – сама безупречность!

– И скука смертная! Но если вы предпочитаете «Замогильные записки»…

– «Чаровника» Шатобриана?! Какая гадость!

– Написано великолепно, но любование и восхищение собственной персоной в конце концов приедается читателю. Ну что ж, дорогие мальчики, доброй ночи!

Адальбер отправился к себе, Альдо спустился в сад, отделенный от парка Монсо низкой оградой. Ему не захотелось сидеть на скамейке, он закурил сигарету и, не торопясь, стал прохаживаться по дорожке, приводя свои мысли в порядок. Новый и непривычный образ План-Крепен сбивал его с толку. Он не мог отделаться от неприятного ощущения, что она покинула их лагерь и перешла на сторону врага, неведомого и пока неуловимого…

Но вместе с тем План-Крепен была пострадавшей, ее похитили, держали в заточении, скверно обращались. На ее глазах убили человека… Но она упорно отгораживалась «провалами в памяти», хотя и он, и Адальбер верили в них все меньше. А что, если?..

Альдо решил больше не напрягать извилины проблемами с План-Крепен и задумался о тесте. Но и с тестем было не легче. Мориц Кледерман изменился не меньше Мари-Анжелин.

Конечно, его можно понять. Он тоже пережил похищение, с ним ужасно обращались. Чего стоит пребывание в клинике, обещавшее в перспективе только смерть? Он вменил себе неусыпный контроль над собой, он все вынес, но подобное напряжение подточило бы даже самый железный характер. На пережитые испытания наложился еще и возраст. Только этим можно объяснить желание заявлять о себе, привлекая внимание роскошью. Отсюда и самолет, которым тесть к тому же учится управлять, и излишества в «Рице». Подумать только! Гостиная «Психея» для ужина на троих. И снова вспыхнувшая страсть к коллекции исторических драгоценностей, которая, безусловно, у него самая богатая в мире. Все это вместе дает почву для размышлений, и Альдо очень бы хотелось обсудить эти перемены с Лизой. И он тут же пообещал себе, что поедет за ней сразу же, как только минует опасность.

Но какая, собственно, опасность? Морозини поймал себя на мысли, что он понятия не имеет, что имеет в виду и откуда грозит им эта опасность… Но при этом чувствовал, что опасность действительно существует, скрытая, но неумолимая. Настроенный на ту же волну, Адальбер тоже должен ощущать ее присутствие, так что завтра утром им стоит обсудить свои ощущения.

Несокрушимый здравый смысл Адальбера все расставит по местам, если вдруг Альдо потерял чувство реальности.

Закуривая еще одну – последнюю! – сигарету, Альдо подумал, что курит слишком много и Лиза непременно объявит ему войну. Он поднял голову, и его взгляд упал на немой фасад соседнего дома, возвышавшийся над живой изгородью. Это был старинный особняк Ферра, который сыграл такую важную роль в его жизни несколько лет тому назад. Судьба ему тогда словно подарила Адальбера, который буквально свалился ему на голову весенним вечером, выскочив из окна второго этажа этого особняка. Какой удивительный подарок послали ему небеса той ночью! Их дружба выдерживает все, даже ссоры, когда сердце археолога начинает биться слишком жарко из-за какой-нибудь красотки. Благодаря их дружбе, у них на счету немало охотничьих трофеев, каких им никогда бы не добыть в одиночку.

Но теперь соседнему дому нечего сказать Альдо. Декорации остались, но актеры сошли со сцены. Торговца английскими пушками заменил японский миллиардер, к большому огорчению План-Крепен. Прислуга у миллиардера тоже японская, и ей не приходит в голову ходить на мессу в шесть часов утра в церковь Святого Августина, лишая Мари-Анжелин и ее «частное агентство» весьма интересных сведений. Что поделать? Такова жизнь…

Сочтя, что отдал необходимую дань прошлому, Альдо направился к дому, разглядывая окна своего особняка. В спальне тетушки Амели еще горел свет. Видно, Пруст и Шатобриан потерпели постыдное поражение, уступив место Шерлоку Холмсу или Агате Кристи. Тетя Амели обожала делить с ними свои бессонные ночи, впрочем, так же, как и ее компаньонка.

Вернувшись в дом, Альдо тщательно запер за собой застекленную дверь и закрыл внутренние ставни. Направляясь к лестнице, он встретил Сиприена. Старик, дожидаясь его, дремал в кресле, но тут же вскочил и приложил палец к губам, прося тишины. В другой руке он держал вчетверо сложенный листок бумаги, который и вручил Альдо, после чего с поклоном удалился.

Записка была короткой. Маркиза располагала всего несколькими мгновеньями, чтобы написать ее, зато информации было немало. «Этот незнакомец спас ее и взял клятву никогда не упоминать о нем. Хорошо, что мне удалось вырвать хоть это признание ночью, когда вы ее привезли. Поступай как знаешь…»

Альдо поспешил спрятать записку в карман и поднялся к себе в комнату, где, как он и ожидал, в камине еще потрескивал огонь. Он снова перечитал записку, хотел сжечь ее, но передумал, сложил и спрятал в записную книжку.

Записка подтвердила его собственные догадки. И хотя он пока не решался их высказать вслух, не сомневался, что и Адальбер думает точно так же. А догадки сводились к следующему: План-Крепен влюблена в незнакомца, который очень даже недурен собой, если рассматривать оба так странно схожих портрета. Загадочная игра природы вновь извлекла из глубины веков лицо Карла Смелого, но ее прихоть, похоже, не пошла ему на пользу, потому что страдание отметило своей печатью и этого человека тоже.

Спал Альдо, разумеется, крайне беспокойно, поднялся спозаранку и, бреясь, отметил, что погода не сулит ничего хорошего. Дождя не было, но похолодало. После того как он услышал, что Мари-Анжелин ушла в церковь, он спустился в кухню, собираясь выпить чашечку кофе, но подумал, что у господина Видаль-Пеликорна можно будет позавтракать посолиднее. Альдо взял зонтик. На всякий случай. И прогулочным шагом побрел через парк Монсо, где садовники уже принялись за работу. Альдо не спешил, зная, что его друг не из «жаворонков». Он даже присел на скамейку и послушал щебетанье птиц. А потом потрепал за уши грифона, который гулял в сопровождении монументальной горничной и подошел к нему поздороваться. И только спустя некоторое время направился на улицу Жуфруа.

Друга он нашел в утреннем неглиже – клетчатом халате и таких же домашних тапочках. Адальбер уютно расположился перед корзинкой с венскими сдобами, горшочками масла, меда, апельсинового варенья и шоколада, что и предложил другу разделить с ним.

– Раз ты пришел так рано, то, видимо, потому, что тебе есть что рассказать.

– Но я не хотел, чтобы План-Крепен заметила, что я тоже ушел из дома с утра пораньше. Вот о ней я и хотел с тобой поговорить. Но сначала прочитай вот это, – Альдо достал записку маркизы.

Адальбер пробежал ее глазами, положил на стол и налил себе солидную порцию горячего шоколада, на который Альдо взглянул без большого восторга.

– Если позволишь, я пойду и попрошу у Теобальда чашечку кофе. Я очень люблю шоколад, и этот сорт в особенности, но не ранним утром.

Альдо еще не успел договорить, как дверь распахнулась, и в комнате появился Теобальд с чашкой кофе, которую поставил перед ним на стол.

– Странно было бы думать, что я забыл вкусы господина князя, – с достоинством сообщил тот и удалился на кухню.

– И что? Что ты об этом думаешь? – осведомился Альдо, когда Теобальд ушел.

– Яснее горного источника, хотя чертовски глупо: План-Крепен влюблена в этого типа. Что совсем не облегчит нам жизнь.

– В каком смысле?

– В прямом. Я предложил бы тебе вернуться во Франш-Конте, если мы выйдем живыми из наманикюренных ноготков дамочек Тиммерманс. Я плохо знаю те места, и мне кажется, мы откроем там много интересного.

– Я тоже подумывал об этом, но не хотел бы наступать на пятки главному комиссару. Или я плохо знаю Ланглуа, или он не успокоится до тех пор, пока не разыщет убийц Соважоля. Я не сомневаюсь, что это те же самые люди, что убили госпожу де Гранльё и метрдотеля ее невестки.

– Ты прав, конечно. Но если взяться за дело с умом, мы сможем с ним сотрудничать. Главное препятствие, как я тебе только что сказал, это План-Крепен. Если она всерьез влюблена, то будет ставить нам палки в колеса, вместо того чтобы помогать.

– Но я ни за что не поверю, что она будет действовать против нас. Тебе не кажется, что в этом большая разница!

И, желая избавиться от неприятного осадка после собственных слов, Альдо выпил еще глоток кофе и закурил сигарету.

Глава 7

Встречаются старинные знакомые…

Телефонный звонок из Брюсселя раздался около семи вечера. К телефону подошел Сиприен. План-Крепен не сумела обогнать его. Альдо и Адальбер поспешили в вестибюль.

– Дамы Тиммерманс не желают ничего слышать, – объявил банкир. – Вам необходимо приехать – и тому, и другому.

– Можно узнать, по какой причине?

– Они не хотят ничего объяснять. В общем, самолет будет вас ждать в Бурже в десять часов утра, а в полдень мы перекусим в «Метрополе».

Альдо не имел права возражать, но Адальбер… Он выхватил у Альдо трубку.

– Крайне огорчен, дорогой друг, но я категорически отказываюсь добираться до вас воздушным путем. Не настаивайте. Этот вид транспорта опасен для моего здоровья. Я заболеваю.

– Вы? Заболеваете? Но в моем «Потезе» с вами ничего не случится. Он – сама надежность.

– Не сомневаюсь. Но любая воздушная яма, и у меня внутри все переворачивается. Не говоря уже о посадке. Я приземляюсь зеленым…

Избавляя друга от перечисления болезненных ощущений, Альдо забрал у него трубку.

– На который час назначена встреча?

– На четыре, но…

– Есть прекрасный поезд, он отходит в восемь часов. В половине первого мы встретимся с вами в «Метрополе». Даже речи быть не может о встрече этих двух гарпий с зеленым Видаль-Пеликорном. Другого выхода нет.

– Поступайте, как считаете нужным, но только не опаздывайте. Я буду ждать вас в гостинице.

Кледерман повесил трубку.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Альдо. – Ты правда не выносишь самолет?

– Если честно, то не знаю. Никогда еще не пользовался этим видом транспорта. Но я его опасаюсь. Инстинктивно.

– Ты? Ретроград? Не верю!

– Я бы сказал, что я убежденный землянин. Только Бог знает, как я люблю путешествия. Впрочем, и ты это тоже знаешь, но мой идеал – это удобный спальный вагон или комфортабельная каюта на пакетботе. А на этих летательных аппаратах и время приятно не проведешь, и ничего не увидишь. Но если ты предпочитаешь самолет…

– Нет, нет, – засмеялся Альдо. – Я совершенно с тобой согласен. Меня тоже не соблазняют воздушные пути. К тому же я не понимаю неожиданной страсти к ним Морица. Может быть, его последнее путешествие в Лугано на машине «Скорой помощи» по скверным дорогам оставило у него слишком дурные воспоминания? Вполне допускаю. И, конечно, у человека с таким огромным состоянием много врагов. Я думаю, что сбить самолет труднее, чем заставить поезд сойти с рельсов или продырявить пакетбот. Но я так же, как и ты, обожаю покачивание и постукивание спального вагона, оно убаюкивает меня, и я засыпаю, как дитя.

Но дело было скорее не в поезде и не в самолете, а в том, что Альдо и Адальбер совсем не торопились снова увидеться с королевой бельгийского шоколада и ее несносной дочерью. Луизе Тиммерманс не в чем было упрекнуть Адельбера. Кроме того, что он уехал из Биаррица, попрощавшись с ней лишь с помощью записки в корзине цветов. А вот Альдо при одной только мысли об Агате Вальдхаус покрывался крапивницей, считая ее опаснее яда Борджа. Поэтому их утреннее путешествие проходило в молчании, каждый сидел, погрузившись в собственные мысли. Однако, оказавшись в «Метрополе», они почувствовали, что день, который был им так не по душе, имеет свои приятные стороны.

Они оба любили эту гостиницу, приветливую и уютную. Адальбер останавливался в ней, когда приезжал в Брюссель читать лекции, Альдо – когда приезжал по делам. В последний раз он жил здесь во время поисков изумрудов Монтесумы и приехал, чтобы в замке Бушу задать вопросы неуловимой тени покойной Шарлотты Бельгийской, императрицы Мексики.

В гостинице их ожидала «добрая весть» в виде записки от Кледермана, он извинялся, что не может с ними пообедать, так как его «задерживают» в другом месте, и ждал встречи в четыре часа у госпожи Тиммерманс.

– Ну, что ж, будем иметь возможность оценить ее домашнюю кухню, – вздохнул Альдо, пряча записку в карман.

Тон, каким была произнесена эта фраза, вызвал у Адальбера подозрение.

– Ну-ка, давай начистоту! Мне показалось, ты не слишком расположен к своему тестю?

– В целом расположен, но сейчас он меня раздражает, и потом он так изменился…

– Но его поведение вполне объяснимо! Он был на волосок от смерти, провел столько времени в ужасных условиях. Естественно, что теперь он хочет насладиться жизнью сполна!

– Я не имею ничего против, но пусть он так активно не вмешивается в мою жизнь и в жизнь моей семьи! Он снова сходит с ума из-за своей коллекции, точь-в-точь как «Ле Труадек, предавшийся распутству»[27].

– А мне кажется, пускаясь в длинные разглагольствования, ты стараешься обмануть сам себя. Посмотри правде в глаза, мой милый! Кто, как не ты, сыграл роль ученика дьявола, примчавшись к нему на всех парах в Цюрих, побывав в Грансоне. Сам подумай, до твоего визита он жил вполне спокойно…

– Очень спокойно! Особенно когда купил себе безделушку под названием «самолет»!

– Что ты хочешь! Прихоть миллиардера, который протер слишком много штанов, сидя в цюрихском суперофисе. Возвращаюсь к своей мысли: жил он себе спокойно, играя в любимую игрушку «Три брата». И тут к нему, как снег на голову, сваливаешься ты и сеешь в этой голове сомнение – для коллекционера непереносимое, ты сам это знаешь: а подлинные ли у него камни?

– А что бы ты делал на моем месте? Мне обязательно нужно было сравнить с его рубинами тот, который был мне подарен.

– И ты убедился, что он такой же подлинный, как и три остальных. Хорошенькая головоломка для профессионального эксперта! Так что не жалуйся, Альдо, что невеста слишком хороша собой! Пойдем лучше перекусим. Я проголодался, как волк.

Перекусили они очень «скромно»: лангустами с базиликом, окунем гриль под икорным соусом и говяжьим филе с мозгами, запивая все это чудным «Мерсо», незаменимым для поднятия настроения. Зато они отказались от десерта, предполагая, что могут рассчитывать на него в гостях, и заменили его несколькими чашечками кофе с великолепным арманьяком. Позавтракав, поднялись в номер, чтобы переодеться. Друзья решили переночевать в гостинице и принять в конце концов ситуацию такой, какова она есть.

– Не знаю, почему, но я не жду ничего хорошего от этой встречи, – заметил Альдо в такси, направляясь к госпоже Тиммерманс.

– Что за настроение! Никогда нельзя сдаваться до боя. И потом, встреча может оказаться очень забавной.

«Дворец» шоколадной королевы величественно возвышался в Икле, аристократическом предместье Брюсселя. Он напоминал замок и стоял в глубине ухоженного парка с обширной оранжереей и газоном. Архитектор отважно повенчал в своем творении ренессанс с модерном, и – что делает ему честь – преуспел: особняк радовал глаз гармонией. Картину оживляли лакеи в темно-зеленых ливреях, не посрамившие бы элегантностью и королевскую резиденцию.

– Только представь себе, что ты мог бы царствовать в этом дворце! – заметил Альдо другу. К нему, как по мановению волшебной палочки, вдруг вернулось прекрасное расположение духа. – Он чуть меньше, чем дворец в Лакене[28], и ты мог бы разместить в нем без малейшего стеснения музей египетских древностей.

Вместо ответа Адальбер молча пожал плечами. Так же молча они поднялись следом за метрдотелем по внушительной лестнице и вошли в голубую гостиную, обставленную подлинной мебелью времен Людовика XVI. Погода стояла прохладная, и в камине потрескивал огонь, помогая центральному отоплению. Радовали глаз охапки сиреневых ирисов в высоких китайских вазах, расставленные в голубой гостиной.

Когда объявили о приходе наших друзей, в гостиной сидели четверо: Луиза Тиммерманс, ее дочь Агата, точно такая же, какой сохранилась в памяти Альдо, Мориц Кледерман и незнакомец, который скорее всего был будущим мужем резвушки Агаты. При их последней встрече она разводилась с бароном из Вены Вальдхаусом.

И вот уже хозяйка дома принимает наших друзей, она даже встала со своего места и с улыбкой направилась им навстречу.

– Как приятно видеть вас здесь, господа! После того как мы расстались в Биаррице, правда, несколько поспешно, надо признать, я долго надеялась, что вы меня навестите. Особенно это касается вас, Адальбер. Расстояние от Парижа до Брюсселя не так велико.

– От Венеции гораздо дальше, – подхватил Альдо, склоняясь к ее руке, на которой сиял один только великолепный, окруженный бриллиантами сапфир той же синевы, что и ее скромное, но обворожительное платье из креп-ромена.

Два таких же сапфира сияли у нее в ушах, подчеркивая серебристую пышность волос. На запятье красовались скромные часики из голубой эмали, тоже украшенные сапфирами.

– Думаю, что мой тесть не скрыл от вас, что я, к сожалению, не обладаю досугом для светской жизни. Здравствуйте, Мориц, – поздоровался он и слегка затруднился, глядя на второго мужчину, который тоже встал, чтобы поздороваться. Госпожа Тиммерманс поспешила его представить.

– Барон Карл-Август фон Хагенталь…

– Мой жених, – произнесла Агата так, словно объявляла войну.

Альдо, пожав руку барону, был вынужден повернуться к ней и не мог не выразить своего удивления.

– Так с бароном Вальдхаусом покончено? Вам удалось от него избавиться?

– Не без труда, но мы расстались. А вот вы исчезли, даже не попрощавшись.

– Вы всерьез полагаете, что это непременно следовало сделать? Я счастлив видеть вас сегодня такой же, какой сохранила вас моя память…

– Почему бы нам не вспомнить о прошлом вместе? – предложил жених, обращаясь к молодой женщине, что позволило Альдо внимательнее к нему приглядеться.

Барону было лет под пятьдесят, а может, и немного больше, судя по седым, почти что белым волосам, зачесанным назад. Он был высок, строен, гладко выбрит. Лицо с неправильными чертами было не лишено обаяния, особенно когда он смотрел на свою будущую жену и улыбался ей.

Альдо тоже улыбнулся, пожав плечами.

– Удовольствие рассказать эту историю я предоставляю вашей невесте, – произнес он. – В Биаррице она сыграла со мной шутку дурного свойства, но ее матушка исправила положение, так что будем считать, что матч закончился вничью.

Адальбер в это время расставлял необходимые акценты, разговаривая с хозяйкой дома.

– Вы стали жертвой плохого самочувствия, дорогая. Директор казино «Де Флёр» и врач могут это засвидетельствовать. Вас отвезла домой девушка из Армии спасения, которую вызвали в ресторан, и она передала вас с рук на руки вашему метрдотелю Рамону. Доктор посоветовал не тревожить вас, дав возможность выспаться как следует.

– Но разве вы не могли зайти на следующий день и узнать, как я себя чувствую? Разве вы не беспокоились обо мне?

– Нет, у меня не было оснований для волнений. Врач меня успокоил. И я полагал, что записка и цветы подействуют на вас умиротворяюще.

– Да, конечно, конечно… Но ваше последующее молчание…

– Молчание? Я думал, вы мне напишете. Но не получил от вас ни слова и уехал в Египет.

– Я тоже поехала в Египет!

– Куда же именно?

– В Асуан, о котором вы мне рассказывали. Но вас там не было. К тому же я не могла получить апартаменты в «Олд Катаракт»…

– Обычно они бронируются за много месяцев вперед. Я вам об этом говорил. Но я был не в Асуане, я остановился в Александрии, совсем в другой стороне. Подбирал документы для книги, которую сейчас пишу.

Альдо восхищался другом без меры. Милый Адальбер врал, не краснея, и взгляд его голубых глаз сиял простодушием. И не напрасно! Луиза Тиммерманс вновь начала таять в их сиянии. Она таяла, а барон фон Хагенталь – нет, и позволил себе вмешаться в их разговор.

– Любезный друг, – начал он, – прошу прощения за вмешательство, но мы собрались здесь ради важного дела и…

– Разумеется, разумеется… Как только мы выпьем чаю, а его подадут с минуты на минуту, мы приступим.

В самом деле, почти тотчас же в гостиную вошел метрдотель с двумя лакеями, один из которых катил столик на колесиках, нагруженный маленькими бутербродами, поджаренными тостами и самыми разнообразными пирожными, а второй нес на серебряном подносе, словно Святые Дары, чайник, сахарницу и чашки.

Альдо невольно поморщился. Он терпеть не мог британской традиции, отдававшей предпочтение чаю вместо кофе. Ему очень захотелось, чтобы церемония чаепития была как можно короче, но тут снова вмешался фон Хагенталь.

– Чай никогда не служил помехой разговору, – с широкой улыбкой заявил он. – И наверняка мы с нашими гостями стали бы вести праздные беседы о последнем представлении оперы в Ла Монне[29], о ближайшем концерте, которому покровительствует королева Елизавета, или всевозможных придворных новостях. Но я напоминаю вам, что мы собрались здесь, чтобы поговорить о серьезных вещах с серьезными людьми, у которых, я полагаю, не так много свободного времени.

Кледерман удивленно взглянул на него.

– Как бы мы ни были заняты, мы всегда можем найти время и поговорить о прекрасных драгоценностях. Но не раньше, чем мой зять и господин Видаль-Пеликорн возобновят свои дружеские связи с хозяйками дома и перестанут чувствовать себя незнакомцами в этой гостиной.

Бывшая баронесса Вальдхаус мгновенно перешла в лагерь жениха.

– Нас, женщин, можно увлечь и другими разговорами, не только светскими сплетнями. Что может быть обольстительнее драгоценностей? Хотя я вообще не могу понять, мама, зачем вам продавать этот рубин? Вы ведь получили его в наследство от вашего отца, моего дедушки, и он непременно должен перейти ко мне.

– Не говорите глупостей, Агата. Вы никогда не любили рубинов! Бриллианты, как можно больше, всегда и везде!

– И еще топазы, – насмешливо напомнил Альдо. – У баронессы есть просто обворожительные, с россыпью мелких жемчужин. Они как раз украшали ее, когда мы вместе обедали в поезде Вена – Брюссель.

– Еще я люблю изумруды, – капризно заявила Агата.

Мать мягко похлопала дочь по руке, словно успокаивала маленькую девочку.

– Разумеется, милая, разумеется. Но этот рубин не может вас заинтересовать. Я думаю, вы знаете, что ваш дедушка, барон Кирс, разделил «Трех братьев», которые принадлежали Карлу Смелому, между своими тремя дочерьми. Он оговорил, что рубины нельзя использовать для украшений и передать их в одни руки можно только при одном условии: этот человек должен быть обладателем знаменитого голубого бриллианта, который вместе с рубинами украшал когда-то головной убор Карла и считался мощным талисманом. Думаю, не случайно, потому что после поражения при Грансоне звезда Карла закатилась. Что касается меня, то, признаюсь, я стала бояться этого рубина после того, как была убита моя старшая сестра, госпожа де Гранльё. Поэтому я готова выслушать предложение господина Кледермана, обладателя одной из самой больших коллекций драгоценностей на свете. На эти деньги я смогу заказать себе украшение, которое по крайней мере буду носить, не боясь оказаться на том свете.

– История этого рубина, мне кажется, не смущает господина Кледермана, – ядовито заметила Агата. – Кто знает, он, возможно, уже владеет другими рубинами и даже знаменитым голубым бриллиантом?

– К сожалению, нет, мадам. Но не сомневайтесь, что с давних пор ищу их и, надеюсь, уже расплатился с судьбой всевозможными бедами. Меня ничто не остановит! В один прекрасный день я восстановлю талисман Карла! А пока, дорогая госпожа Тиммерманс, не покажете ли вы нам ваш рубин? И назовите, пожалуйста, цену.

Тревога, которую тесть с некоторых пор внушал Альдо, возросла после этих слов. Он сразу заговорил о цене? Такого он никогда не слышал из уст знаменитого коллекционера. А уж банкира – тем более!

Почему Мориц так страстно желает приобрести этот камень?

Он взглянул на Адальбера и понял, что друг думает о том же. Поведение Кледермана было чистым безумием, и улыбка, которая расцвела на губах хозяйки дома, подтвердила их опасения. Она поймала мяч на лету.

– А что, если я посягну на целостность вашей коллекции?

Альдо облегченно вздохнул, увидев, что Кледерман мгновенно перестал улыбаться и вновь превратился в делового человека.

– Прошу вас, не стоит так шутить! Где вы видели коллекционера, который разбазаривает свои сокровища? К тому же ради одного-единственного камешка. К тому же неизвестно откуда появившегося!

Австрийский барон тут же вмешался.

– Как это неизвестно откуда? Из сокровищницы Карла Смелого, откуда же еще? Этот рубин – один из знаменитых «Трех братьев». Иначе с чего бы вы стали…

– У меня уже есть три рубина, которые мой отец купил более полувека назад у Фуггеров в Аугсбурге[30]. И если я хочу приобрести рубин госпожи Тиммерманс, то только потому, что он представляет собой историческую загадку.

– Что вы хотите этим сказать? – уронил фон Хагенталь, вложив в свой вопрос изрядную долю пренебрежения.

– Только то, что я уже видел один из рубинов из коллекции де Кирса. И он, по всем своим данным, совершенно одинаков с рубинами, купленными у Фуггера.

– Вы что-то путаете! Фуггеры обменяли камни на звонкую и полновесную монету, и это случилось очень давно! Они продали камни королю Англии Генриху VIII! – заявил барон.

– Но потомки Генриха расстались с ними после гибели Карла I на эшафоте, и они вновь вернулись в руки Фуггеров! К тому же перед вами князь Морозини, мой зять, который, как вы знаете, эксперт с мировым именем по историческим драгоценностям! Он может дать вам необходимую справку.

Морозини не стал сдерживать праведный гнев, который уже давно клокотал в нем.

– Нет, благодарю! Я отказываюсь быть замешанным в этой истории безумцев! – Он повернулся к дамам и добавил: – Прошу прощения, мадам, но я пришел сюда не для выяснения отношений, а для того, чтобы произвести экспертизу вашего камня ввиду предстоящей его продажи, раз уж госпожа Тиммерманс настаивала на моем присутствии и присутствии господина Видаль-Пеликорна. Может быть, мы все-таки вернемся на землю и взглянем на рубин, предмет столь противоречивых мнений.

– Разумеется! Агата, милая, возьми на себя труд, сходи за рубином! Я достала его из сейфа и положила на туалетный столик.

– С удовольствием, мама, – отозвалась Агата и, обратив в адрес Морозини ослепительную улыбку, предложила: – Может быть, вы составите мне компанию?

– Ни в коем случае, прошу прощения, баронесса!

Она остановилась у двери и снова улыбнулась.

– Не называйте меня баронессой. Я уже перестала быть ею, но еще не получила права носить этот титул вновь, – жеманно произнесла она, послав на этот раз улыбку Хагенталю. – Но в самом скором времени…

Агата удалилась.

Не прошло и нескольких минут, как она вернулась, держа в руках пустой ларчик. Лица гостей и хозяйки вытянулись.

– Вот и все, что я нашла, мама! Рубин исчез.

Никто не произнес ни слова. Тишина, воцарившаяся в гостиной, была из тех, что нависает, обещая яростную бурю, и служит сигналом, который можно перевести, как «Спасайся, кто может!».

Бурю возвестила бывшая баронесса Вальдхаус, бросившись к Альдо с жалобным стоном:

– Почему каждая наша встреча оборачивается трагедией, хотя поначалу обещает «прекрасного строгую власть»?

Услышав в воздухе свист ядра и не пожелав вновь разыгрывать трагикомедию Биаррица, Альдо мгновенно передал страждущую в руки ее нового жениха.

– «Безумство, и роскошь, и страсть», – закончил он цитату из Бодлера[31]. – Но вы ошиблись адресом. Все обещания – для господина, который будет иметь честь жениться на вас. Я уже женат и давно почтенный отец семейства.

Отповедь не произвела никакого впечатления на страждущую.

– Вы в этом уверены? – проскрипела она.

Альдо рассмеялся ей в лицо.

– Совершенно уверен. Если хотите, можете полюбоваться фотографиями.

Он повернулся к Агате спиной и обнаружил, что в гостиной они остались одни. Кледерман и Адальбер поспешили вслед за госпожой Тиммерманс, которая побежала чуть ли не бегом, желая удостовериться в потере своими глазами. Буквально через несколько секунд все трое вновь появились в гостиной.

– Я вызвала полицию, – объявила госпожа Тиммерманс. – До ее приезда нельзя ничего трогать в моей комнате. Боюсь, господа, что и вам придется дождаться, пока они приедут.

Прошло всего каких-то четверть часа, а как все изменилось! Агата заливалась слезами в кресле, куда ее усадил жених. Но он больше не обращал на нее внимания, присоединившись к остальным, которые тихонько разговаривали с хозяйкой дома. Альдо, наклонившись к Адальберту, спросил шепотом:

– Ты имел когда-нибудь дело с бельгийской полицией?

– Насколько я помню, нет. Разве что на дороге. А ты?

– Я тоже нет. Но ты же знаешь, как обычно реагируют на меня полицейские. Девяносто из ста, что я подействую на них, как красная тряпка на быка. С первого взгляда.

– Будет тебе! Не преувеличивай. У тебя уже пунктик на этой почве.

Хотя, если задуматься, это была правда. Исключая Ланглуа и старшего суперинтенданта Гордона Уоррена из Скотленд-Ярда все полицейские, которых встречал в своей жизни Альдо, с первого взгляда относились к нему с подозрением. Да и во Франции, и в Англии его знакомство с полицией начиналось точно так же. Вот только Фила Андерсона, начальника полиции города Нью-Йорка, не коснулась подобная подозрительность. Но скорее всего потому, что ему шепнул доброе слово об Альдо Уоррен. А в Испании, Турции, Египте и американском Ньюпорте, не говоря уж о Версале, где у него были серьезнейшие стычки с отвратительным Лемерсье, полиция непременно подозревала его в каких-нибудь грехах. Лемерсье упорно считал его опасным нарушителем порядка и собирался отдать под суд за то, что он проник ночью в пустовавший дом! Не вмешайся Ланглуа, Альдо отправили бы на гильотину. Но кто знает, может быть, подданные короля Альберта I, люди положительные, разумные и доброжелательные, не найдут оснований для излишней подозрительности?

Оснований-то не было. Но как только в комнату вошел комиссар Зуитер, фламандец с настороженным взглядом, Альдо вздохнул. Наложенное на него проклятие продолжало действовать: ему и на этот раз не избежать неприятностей. Стальные глаза, редкие волосы, которые их владелец укладывал каждое утро с необыкновенной тщательностью, стараясь сделать незаметной лысину, – таков был комиссар Зуитер. Он взял паспорт Альдо и стал изучать его с пристальным вниманием энтомолога, которому удалось раздобыть редкое насекомое.

– Мо-ро-зи-ни, – прочитал он по слогам с оттенком презрения. – Князь? Что еще за князь?

– Из Венеции. Титул относится к временам основания города.

– Так. Но титул должен относиться к каким-то землям. У нас тоже есть князья, но они владельцы земель, например, князь де Линь или князь де Мерод.

Луиза Тиммерманс поспешила на помощь.

– Князь Морозини один из моих друзей, комиссар Зуитер! Он всемирно известный эксперт по историческим драгоценностям.

– Так у вас украли историческую драгоценность? Странно, странно! Чувствую, что у нас состоится долгая и плодотворная беседа с Его Высочеством и…

– Не Высочеством, а только Сиятельством, – поправил комиссара Альдо.

Но если он хотел разрядить обстановку, то ничего не вышло.

– Сиятельство? Скажите пожалуйста! Надо будет проверить. А пока следуйте за мной!

Тут вмешался банкир.

– Если все служители правопорядка Его Величества таковы, то интересно узнать, каким образом король формирует свою полицию. Меня зовут Мориц Кледерман, я банкир из Цюриха, князь Морозини – мой зять. А это господин Видаль-Пеликорн, известный французский египтолог, член Института Востока, ну и так далее. Мы приехали в Бельгию по приглашению госпожи Тиммерманс с целью экспертизы и покупки пресловутой исторической драгоценности…

– И если вы хотите знать о деле с историческими рубинами больше, – подхватил Адальбер, – то наберите номер начальника парижской полиции главного комиссара Ланглуа. Он знает нас много лет. И даст вам все необходимые разъяснения!

В Брюсселе происходило одно бестолковое выяснение, в Париже другое. Главный комиссар парижской полиции Ланглуа снова приехал к госпоже де Соммьер с тем, чтобы поговорить с мадемуазель дю План-Крепен наедине, за что он тут же принес свои извинения.

– Не подумайте, что я хочу подвергнуть мадемуазель каким-то мучениям, но вы, маркиза, всегда защищаете ее, а она сразу же прячется за вашей спиной. Обещаю, Мари-Анжелин вернется к вам в целости и сохранности, ничуть не измученная нашей беседой.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Думаю, вы знаете дорогу, дорогой друг, в маленькую библиотеку, которая стала у нас с некоторых пор официальной исповедальней? Я пришлю вам План-Крепен. Нужно что-нибудь еще? Шампанское, шоколад или…

– Чашечку вашего великолепного кофе! Буду вам очень признателен.

Маркиза позвонила в колокольчик, призывая Сиприена, и не могла не вздохнуть с облегчением. Она знала правила – если бы Ланглуа находился при исполнении служебных обязанностей, он бы не стал пить кофе!

Еще она попросила предупредить о разговоре План-Крепен, которая поднялась к себе в комнату, уточнив, что комиссар ждет ее в библиотеке. Место само по себе говорило о характере будущей беседы. Ее хотели допросить, и Мари-Анжелин не ряз тяжело вздохнула, прежде чем спустилась вниз.

Когда она вошла в библиотеку, комиссар уже допивал свой кофе. Он поднялся ей навстречу, и его любезность вызвала у Мари-Анжелин невольную улыбку.

– Нет необходимости торопиться, комиссар. Я целиком и полностью в вашем распоряжении, – ответила План-Крепен любезностью на любезность.

– Приятно слышать, но у меня всего несколько вопросов.

– Я вас слушаю, – произнесла мадемуазель и непринужденно расположилась в кресле.

Комиссар тоже сел, и лицо его посуровело.

– Поверьте, мне тяжело возвращаться к вашему пребыванию в Понтарлье… Или в его окрестностях. Не сомневаюсь, что и вам не легче, но мне нужно знать все, вплоть до самой незначительной мелочи, детали последних минут жизни инспектора Соважоля.

Лицо комиссара внезапно болезненно напряглось, и Мари-Анжелин почувствовала, как трудно переживает Ланглуа трагическую потерю. Молодой полицейский заменил ему сына, и теперь он прилагает все свои силы, желая докапаться до истины.

Она тоже скорбно поджала губы.

– Если я могу вам помочь…

– Думаю, что можете. И если говорить откровенно, надеюсь только на вас, потому что последние слова Соважоля относились именно к вам. Он попросил найти Морозини, зная, что он должен приехать, и, когда князь пришел, собрав последние силы, сказал ему, что вы живы и что он вас видел.

– Он больше ничего не сказал?

– Ничего! Медсестры мне рассказали, что он держался изо всех сил, стараясь дождаться вашего родственника, чтобы рассказать ему о вас. Дождался, а потом умер. Вы сами сказали, что видели, как он упал. Где именно это случилось?

– Я ни разу не бывала во Франш-Конте и не знаю тех мест… Когда я выбралась на крышу риги, в которой меня держали, настали сумерки, но я поняла, что ферма находится на холме, а вокруг горы. Инспектора я заметила по другую сторону дороги. В руке он держал пистолет, из которого только что выстрелил. В эту минуту он тоже меня увидел и помахал мне рукой. Мне очень больно вам это говорить, но думаю, это его и погубило. В эту минуту раздался выстрел, откуда, я не знаю. Инспектор отпрянул, а я потеряла равновесие, упала, ударилась головой и соскользнула по скату крыши…

– Вы, наверное, ударились о ставень слухового окна, из которого вылезли. В любом случае кто-то помог вам, и вы все-таки не упали с крыши. Иначе мы бы с вами здесь не разговаривали… Или вы были бы в гипсе. Неужели вы в самом деле ничего не помните из того, что произошло потом?

Мари-Анжелин не слишком уверенно повела плечом и кивнула, подтверждая, что действительно ничего не помнит. Однако Ланглуа, с его-то опытом, было очень трудно в это поверить. И он снова задал тот же самый вопрос:

– Неужели у вас не сохранилось никаких воспоминаний о том, что было после вашего падения и до того, как вы оказались в монастыре Благовещения?

Не глядя в лицо комиссара, который пытливо и просяще вглядывался в нее, Мари-Анжелин, понимая, что ее история с провалами памяти и забвением не выдерживает критики, немного ослабила оборону.

– Не сохранилось ничего определенного. Очень болела голова, мне было трудно разобраться, что мелькает в потемках, когда я приоткрывала глаза. Сколько времени прошло между смертью инспектора и моим отъездом из монастыря вместе с мальчиками?

– Какими мальчиками?

– Альдо и Адальбером. Наша маркиза их иногда так называет. Так сколько прошло времени?

– Судя по заключению судебно-медицинского эксперта и словам «мальчиков», немногим более суток. Слишком долгий срок для бессознательного состояния, если это не кома. Когда вы пришли в себя?

– Когда меня принесли в монастырь. Духовные песнопения…

– Вы сочли, что попали в рай? – насмешливо осведомился комиссар, растянув губы в улыбке, в то время как глаза продолжали сверлить Мари-Анжелин.

План-Крепен чувствовала, что комиссар ей не верит, но продолжала тем же тоном.

– Скорее мне показалось, что я очнулась несколько веков назад и попала в Средневековье. Одежда, белые и черные покрывала… Все было таким необычным!

– А когда Морозини и Видаль-Пеликорн пришли, чтобы забрать вас, вы их узнали?

Мари-Анжелин смущенно отвела глаза.

– Да… Но сделала вид, что не узнала. Вы меня понимаете, ведь правда? Мне действительно нужно было время, чтобы подумать, расставить все по местам. И потом, я чувствовала такую усталость, что предпочла… прежде всего поспать, потому что, наконец, находилась под защитой!

– И до какого времени вы спали?

– Всю дорогу, пока не приехали сюда. И хотела бы спать дальше, потому что во сне забываются все горести. Мальчики ушли, а наша маркиза собственноручно повела меня в мою комнату… Которая на самом деле оказалась вовсе не моей. Она не поверила в мою амнезию и приготовила мне парочку ловушек. В них-то я и угодила! Никому не советую чувствовать себя сильнее всех. Все равно я проиграла маркизе!

– Хорошо, оставим пока эту тему. Я хотел бы вернуться к вашему похищению. Вам удалось рассмотреть лица ваших похитителей?

– Нет. Сначала меня оглушили, чтобы затащить в машину. А потом завязали глаза. Мне удалось чуть-чуть сдвинуть повязку, но попытка ни к чему не привела. Повязку же водрузили на место и вдобавок надели на меня черные очки.

– Иными словами, единственный человек, которого вы могли рассмотреть как следует, была хозяйка того дома, где вас держали и откуда вы попытались сбежать через слуховое окно?

– Выходит, что так.

– Опишите мне ее! Или – нет! Воспользуйтесь еще раз вашим чудесным даром художницы. Думаю, она осталась у вас в памяти, так что сделать рисунок не составит для вас проблемы.

– Дело в том…

– И еще нарисуйте, пусть в самом приблизительном виде, ригу, овин или хранилище фруктов, где вас поместили. Если мы отыщем постройку, которая находится напротив того места, где был убит Соважоль, мы уже сделаем огромный шаг вперед, и я вам буду бесконечно благодарен.

Мари-Анжелин прикрыла глаза, словно пыталась сосредоточиться. На самом деле она не хотела, чтобы инспектор заметил ее смятение. Конечно, ей не составило бы труда нарисовать эту ригу или овин, но таким образом она навела бы на след людей Ланглуа или самого Ланглуа. А вот этого Мари-Анжелин ни за что не хотела. Можно было бы, конечно, нарисовать что-то непохожее, но природная порядочность Мари-Анжелин не позволяла ей воспользоваться таким негодным средством. К тому же ложь рано или поздно обернулась бы против нее, навсегда лишив ее доверия и дружбы человека, которого она уважала и ценила.

Мари-Анжелин размышляла и вдруг буквально почувствовала, как напрягся и потяжелел взгляд полицейского, направленный прямо на нее. Он словно бы читал ее мысли. Осторожно! Опасность! Она поспешно открыла глаза и улыбнулась Ланглуа.

– Да, я попробую нарисовать то, что вы просите.

– Рисунок будет похож?

Ланглуа следовал за ней по пятам, он не оставлял без внимания каждый поворот, каждый изгиб ее мысли. Рассмеявшись, она позволила себе секунду отдыха.

– Неужели вы думаете, что я способна направить вас по ложному следу? Нет, такого не может быть. У меня нет никаких оснований щадить эту женщину. То немногое, что мне доставалось из ее стряпни, не заслуживает никакого снисхождения. А теперь, я думаю, вы немного подождете, посидев с нашей маркизой. Она вас обожает.

– Она – да, а вы – нет?

– Я – смотря по обстоятельствам. Но долго ждать я вас не заставлю.

Мари-Анжелин вернулась минут двадцать спустя. Комиссар сидел подле госпожи де Соммьер, и она уговаривала его выпить еще одну чашку кофе. Мари-Анжелин впервые обратила внимание, что Ланглуа трет себе глаза, словно не спит уже неведомо какую ночь. Она протянула ему рисунок.

– Возьмите, – сказала она. – Надеюсь, что похоже. Она носит серое платье, синий передник и большую черную шаль.

Рисунок отличался удивительной живостью. Точно так же, как на прошлогоднем портрете Полины Белмон, Мари-Анжелин изобразила лицо и несколькими штрихами силуэт фигуры.

– Вы собираетесь снова отправиться в Понтарлье? – спросила она.

– Сначала я хочу размножить ваш рисунок. А потом отправлю его инспектору Дюрталю вместе с Лекоком, очень дельным парнишкой, которого мне соизволила выделить армия. И как только появятся хоть какие-нибудь новости…

– А что, если вам попробовать немного отдохнуть? Для начала хотя бы выспаться? – прервала комиссара маркиза, по-матерински взяв его за руку. – Начиная с этой ночи. В таком состоянии вам долго не протянуть!

– Вполне возможно… А где наши «братья»?

– В Брюсселе вместе с Кледерманом, который хочет купить за любую цену рубин, принадлежащий госпоже Тиммерманс.

Телефонный звонок прервал маркизу, рассердив ее.

– Один только Бог знает, как я ненавижу этот аппарат. Возьмите трубку, План-Крепен!

Мари-Анжелин подняла трубку.

– Да, да, это я.

Секунду она послушала и передала трубку Ланглуа.

– Представьте себе, это Альдо. Рубин госпожи Тиммерманс только что украден в ее собственном доме. Можно сказать, под носом хозяйки и гостей. А поскольку манеры и титул его сиятельства всегда обостряют подозрительность местной полиции, то, похоже, посадить под замок собираются бедных Альдо и Адальбера!

С этими словами Мари-Анжелин, истерически хохоча, опустилась на канапе. Маркиза сухим тоном положила конец ее веселью.

– Успокойтесь, План-Крепен! Меня эта история ничуть не веселит. Мне не нравится, что Альдо в очередной раз стал мишенью злопыхательства полицейского. Я не вижу в этом ничего смешного!

Достаточно было взглянуть на озабоченное лицо Ланглуа, чтобы согласиться с маркизой. Он слушал с минуту голос в трубке, потом объявил:

– Укажу самый простой способ переубедить служаку. Через полчаса я буду у себя в кабинете в полицейском управлении. У вас наверняка есть мой телефон. Пусть он мне позвонит. (Очевидно, Альдо передал трубку бельгийцу.) Договорились. Я с полной ответственностью заявляю, что перед вами честные люди, не имеющие ничего общего с преступным миром. Если понадобится, я обращусь к Его Величеству королю Альберту!

Ланглуа повесил трубку и взглянул на встревоженных женщин, он даже слегка улыбнулся им.

– Не тревожьтесь! Я знаю этот род служак, они больше лают, чем кусают. Но, конечно, ваши мальчики не вернутся домой сегодня вечером, и завтра, возможно, тоже. При этом никакая опасность им не грозит.

– От полиции, полагаю, что нет, – согласилась госпожа де Соммьер. – А что, если им удастся схватить за руку вора?

– Или воровку? – вмешалась План-Крепен. – Что за странная мания во всех преступлениях обвинять мужчин. Мы тоже прекрасно справляемся…

– В вас я не усомнился бы ни на секунду, милая моя голубушка, – серьезно отозвался комиссар, но губы его тронула улыбка. – А теперь, извините, вынужден вас покинуть. Мне незамедлительно нужно быть на набережной Орфевр, – и он подбородком указал на телефон, напоминая о только что состоявшемся разговоре. – Желаю вам доброй ночи!

– Вот это другое дело, – пробурчала в ответ Мари-Анжелин.

Между тем в Брюсселе, в особняке Тиммерманс, вновь воцарилось полнейшее спокойствие. Агата и ее нареченный отправились ужинать в ресторан, известный не только изысканной кухней, но и особой атмосферой безмятежной роскоши. Мориц Кледерман, крайне раздосадованный, если не сказать, разгневанный оборотом, который приняло дело, вылил раздражение на своих «компаньонов», заявив им, что собирается провести вечер в обществе «старого друга».

– Очень любопытно, – шепнул Альдо Адальберу, пока тесть обменивался прощальными любезностями с хозяйкой дома. – Будь мы даже в Монголии, у нас тоже появятся «старые друзья», если мы захотим от кого-то избавиться. Они появятся даже у медведя, который не вылезал из своей берлоги всю зиму.

– Ну и что? Это лично меня совсем не задевает. Другое дело, что с тех пор, как ты показал господину Кледерману проклятый рубин, он словно с цепи сорвался.

– Это мы с тобой еще обсудим. А теперь настала и наша очередь прощаться с хозяйкой.

Госпожа Тиммерманс, проводив банкира, вернулась в гостиную. Альдо и Адальбер поднялись, но она их остановила.

– Очень прошу вас, останьтесь! Мне нужно с вами поговорить.

Дежурная улыбка любезной хозяйки не сияла больше на лице Луизы Тиммерманс. Альдо встревожился.

– Всегда к вашим услугам, Луиза! Я понимаю, как вас встревожило дерзкое похищение!

– Ничуть. Если бы обстоятельства не помогли мне сегодня задержать вас у себя, мне пришлось бы навещать вас вечером в гостинице. С величайшими предосторожностями. Прошу вас, садитесь. И надеюсь, что могу попросить вас поужинать вместе со мной?

– Мы бы с радостью, но, к сожалению… – поспешно ответил Альдо. – Да и вам после шока, который вы испытали…

– Нет, я не была потрясена. А вас не удивила настойчивость, с какой я просила господина Кледермана приехать ко мне вместе с вами, Адальбер?

– Да, немного, – вынужден был признать Видаль-Пеликорн.

– Причина в искренней дружбе, какую я питаю к вам, мой друг… Князю Морозини придется извинить меня за то, что я воспользовалась его репутацией и попросила лично участвовать в нашей встрече, полагаясь на него, как на арбитра, при совершении предполагавшейся коммерческой сделки.

– Какие могут быть извинения! Если бы не ваше любезное приглашение, я сам сделал бы все возможное и невозможное, чтобы присутствовать при этой встрече. Благодарю вас от всего сердца. Но, возможно, вы хотите поговорить наедине? Я готов немедленно удалиться.

– Нет, что вы! Я очень рада, что вы здесеь, особенно после того, как произошло то, чего я ожидала…

– Вы ожидали этой кражи?

– И да, и нет. Кража подтвердила, что злые силы оказали свое пагубное воздействие. Что вы думаете о бароне фон Хагентале?

Альдо улыбнулся.

– Старинная фамилия, старинная австрийская аристократия, прекрасное воспитание в соединении со статью и обаянием. Не могу сказать, в чем оно состоит, но вижу, что покоряет. А ты что скажешь, Адальбер?

– Скажу, что мне нечего тебе возразить, но почему-то у меня сразу же зачесались кулаки. Барон преисполнен сознанием собственных достоинств, и, по мне, он осознает их даже слишком. А теперь я хотел бы узнать ваше мнение, Луиза. Что-то мне подсказывает, что вы не поддались пресловутому обаянию этого человека.

– Нет, не поддалась. Скорее, напротив. Зато Агата, с тех пор как познакомилась с ним в Спа, просто покорена им.

– Они познакомились до развода или после? Надеюсь, что барон Вальдхаус, с которым имел честь познакомиться и я, окончательно исчез с вашего и ее горизонта?

– Не совсем.

– Что это значит?

– Агата официально развелась с бароном, но он никак не смирится с этим. Вы ведь помните, как он ревнив, князь?

– Об этом трудно забыть, – улыбнулся Альдо. – Но я полагаю, что господин фон Хагенталь способен встать на защиту невесты. Думаю, что разумнее всего как можно скорее отпраздновать свадьбу. В конце концов Вальдхаус образумится, а когда женится опять…

– До новой женитьбы он способен сделать мою дочь вдовой. Но я попросила вас остаться вовсе не для того, чтобы занимать вас семейными историями. Хотя признаюсь, что была бы не слишком огорчена, если бы Вальдхаусу удалось вычеркнуть Хагенталя из списка живых.

– А я признаюсь, Луиза, что ваши слова для меня загадка.

– Сейчас все поймете. Вальдхаус холерик, он груб, неистов, но он искренне любит Агату.

– Странная любовь. Я хорошо помню, как он обращался с ней в Биаррице.

– Он не устает в этом раскаиваться. В день развода он молил ее о прощении на коленях, но она только посмеялась над ним. Она уже стала любовницей Карла-Августа и буквально на него молится.

– Одну минуточку, – прервал ее Адальбер. – Когда Агата рассталась с мужем, разве не был ее нежным другом бельгийский банкир, который ради возможности видеть ее хотя бы время от времени купил себе прелестный особняк на Хоэ-Варте в Вене?

– Да, так оно и было, но Агата поехала завершать лечение в Спа и там встретила этого австрийца. С тех пор только им и дышит. Я знаю, выглядит это странно, но такова моя дочь. Должна сказать, что Хагенталь оказал вам немалую услугу, появившись на нашей сцене.

– Услугу мне?

– Да, князь. Великолепный титул княгини казался Агате очень привлекательным. То, что вы женаты, что у вас есть дети, ее нисколько не смущало. Но с тех пор, как появился Хагенталь, все изменилось. Не знаю уж, каким любовным напитком он опоил ее, хотя и я признаю, что он не без обаяния, но теперь она принадлежит ему душой и телом, – закончила госпожа Тиммерманс со всхлипом, который постаралась скрыть кашлем.

– Откуда вы можете это знать, Луиза? – ласково спросил Адальбер, и она ответила ему с грустной улыбкой.

– Женщины, а в особенности матери, это чувствуют, а я к тому же хорошо знаю свою дочь. Поэтому я предоставлю полиции продолжать поиски, а сама постараюсь в них не вмешиваться.

– Вы не дорожите своим необыкновенным рубином? – удивился Морозини. – Впрочем, я знаю, что вы не имеете права его носить. Мысль одарить красивую женщину уникальным камнем и запретить украшаться им мне кажется нелепостью.

– И это говорите вы, коллекционер?! Неужели ваша жена носит украшения из вашей коллекции?

Альдо от души расхохотался.

– Ну уж нет, она носит только свои собственные. А меня и своего отца считает слегка помешанными, хотя и сама увлекается историей.

– Я тоже люблю историю. А если не собираюсь помогать полиции, то у меня есть на это серьезные основания. Я попросила Агату принести рубин из моей комнаты, она вернулась с пустым ларчиком, и я бы сказала, что совсем неплохо сыграла свою роль… А ведь рубин находился за декольте ее платья…

– Рубин украла Агата?! – воскликнули Альдо и Адальбер в один голос.

– Разумеется. Больше некому. Чтобы отдать любовнику, который, должна вам сказать, возражал против продажи этого камня. Он знал, что господин Кледерман швейцарец, что рубин отправится в Цюрих, и раздобыть его оттуда будет очень и очень трудно. Вот она и забрала его. Я же говорила, что Агата без ума от своего жениха. А вас, господа, я благодарю, что вы терпеливо выслушали меня и сохраните мою печальную тайну. Особенно благодарю за сохранение тайны. Вы знаете, Адальбер, я заметила, что с течением времени ваша дружба стала для меня еще дороже. Я даже представить себе не могла, до какой степени… Одним словом, мне ее очень не хватало. И когда господин Кледерман написал мне и предложил купить мой рубин за баснословную цену, я согласилась, чтобы иметь возможность пригласить к себе вас благодаря естественному присутствию при сделке князя Морозини. Я же знаю, что вы неразлучны.

– Вы правы, – согласился Адальбер, старательно заглушая невольный укол совести. – Не стесняйтесь, всегда звоните, если вам нужна помощь… Или совет.

– Я тоже всегда к вашим услугам, – внезапно уверил Луизу Тиммерманс Альдо.

Он ощутил, какую боль испытывает эта женщина, изящно маскируя легкомыслием свое нежелание сдавать дочь полиции…

У одной из дверей в гостиную послышалось царапанье, и через секунду в комнату ворвался светло-бежевый кокер и со всей скоростью коротких лап кинулся к Адальберу. Остановился и радостно засопел. Тот ласково погладил шелковистую голову.

– Вот и ты, Клеопатра! Похоже, ты меня не забыла!

– Она никогда не забывает моих настоящих друзей. А вот от Хагенталя она разумно держится подальше. Впрочем, может быть, потому, что он ею не интересуется. Он не любит животных.

– Даже лошадей? – поинтересовался Альдо, у которого внезапно мелькнула неожиданная мысль.

– И лошадей тоже! Несколько лет тому назад барон был приглашен на псовую охоту, не помню уж куда, так лошадь сбросила его, даже не дав времени сесть в седло! Неужели вы в самом деле не хотите со мной поужинать?

– Поверьте, отказываемся с большим сожалением. Но вы сами слышали, что мы пообещали милейшему инспектору быть в «Метрополе», так что, думается, лучше сдержать слово.

В такси по дороге в гостиницу Адальбер внезапно спросил своего друга:

– Почему ты спросил, любит ли Хагенталь лошадей? Это имеет какое-то значение?

– Очень может быть. Помнишь, когда мы были в Грансоне, старый Георг сказал, что его новый хозяин любит только свой дом и лошадей.

– И что же? Еще он сказал, что молодой человек – сын родственника, который сам считался наследником до тех пор, пока не открыли завещание.

– Разумеется, одинаковая фамилия Хагенталь не обязывает иметь одинаковые вкусы. Но кто знает? Я хотел проверить. Теперь мне интересно узнать, похожи они между собой или нет? А как мы можем это узнать? Слушай, а может, ты будешь меня слушать, а не считать ворон?

– Я тебя слушаю, причем так внимательно, что мне даже захотелось снова съездить в Швейцарию и посмотреть, что там происходит.

Глава 8

Обед у маркизы

Восседая по-королевски в белом кресле со спинкой в виде веера, госпожа де Соммьер смиренно выслушивала филиппики Евлалии, своей искусницы-поварихи. Евлалия обличала расхлябанность и безответственность, какие царили в особняке на улице Альфреда де Виньи. Сама повариха собралась отправиться за покупками и стояла в шляпке, черных перчатках из шелка-сырца, а вместительную корзину поставила у ног.

– На рынке появилась первая зелень, до того свежая, до того нежная! Уж я-то знаю, как госпожа маркиза и мадемуазель Мари-Анжелин ее любят! Но как закупишь зелени вдоволь, если не знаешь, сколько человек будет столоваться с сегодняшнего дня и до пятницы, когда снова будет рынок? Скажите мне, когда должны вернуться из Бельгии молодые господа? Сегодня? Завтра? Вечером или утром? А с ними еще и господин Кледерман! Или он не приедет? И что мне прикажете делать?

– Я так вас понимаю, Евлалия, – вздохнула госпожа де Соммьер.

Она всегда выказывала своей кухарке величайшее уважение, почитая ее несравненные таланты.

– Но, к сожалению, ничем не могу помочь, – со вздохом добавила она. – Мы не знаем, когда приезжают наши мальчики. Что касается господина Кледермана, то в последнее время он тоже стал непредсказуемым. Думаю, самое лучшее – просто забыть о зелени до их приезда. Я уверена, что в запасе у вас множество шедевров, которые обойдутся без первой зелени.

– А если вам она вдруг понадобится, когда они приедут, – подала голос План-Крепен, – вы отправите Люсьена с подробным списком к Эдиару. Он сядет на автомобиль и привезет все необходимое. Эдиар весь год продает самую разнообразную зелень со всего света.

– Золотые ваши слова, мадемуазель Мари-Анжелин! Вы совершенно правы! Значит, на обед у нас сегодня ничего особенного. А раз у нас сейчас сизигийный прилив…

Маркиза и компаньонка переглянулись в недоумении.

– Откуда вы выкопали такое слово, Евлалия? – с интересом осведомилась маркиза. – Вы знаете, что это такое, План-Крепен?

– Сказать по правде, не знаю, – не слишком охотно призналась та.

– Меня ему научил один рыбак в Динаре, когда я еще там жила, – сообщила Евлалия не без гордости. Настроение у нее сразу улучшилось. – Это самый большой прилив, когда и луна, и солнце тянут воду в одну сторону. Так вот я сейчас найду преотличнейшего тюрбо[32] и приготовлю его с соусом «белое масло».

– А я думала, «белое масло» готовят только к щуке и луарской алозе…[33]

– К тюрбо этот соус подходит как нельзя лучше, и вам к тому же не придется сражаться с косточками, хотя маркиза справляется с ними отлично!

– Замечательно! Приготовьте нам тюрбо!

Евлалия, довольная эффектом, произведенным ее эрудицией, подхватила корзину и легким шагом покинула зимний сад. Прошло полчаса, и веселые «побратимы» высадились из такси…

Грохот кастрюль, доносившийся из кухни, сообщал всему дому, что настроение в доме близко к уксусному. Да и погода не обещала ровным счетом ничего хорошего.

– Твой тесть тоже собирается прилететь? – осведомилась тетя Амели.

– Нет. Он задерживается в Бельгии. Возможно, прилетит завтра или через пару дней.

– Тогда вези нас обедать в «Риц». Я попрошу План-Крепен предупредить Евлалию.

– Охотно отвезу, но объясните, что случилось? Евлалия плохо себя чувствует?

– Нет, виноват сизигийный прилив, – небрежно взмахнув рукой, ответила маркиза. – Я недавно узнала это слово, оно очень украшает беседу.

Завтрак в «Рице» был приятен не только тем, что столик стоял в глубине зала у самого сада, но и тем, что рассказ о поездке обошелся без Кледермана и ушей старых верных слуг.

– Я надеюсь, вы не поссорились, – обеспокоилась госпожа де Соммьер, после того как Адальбер, записной рапсод их компании, завершил рассказ о приключении в роскошных апартаментах королевы бельгийского шоколада.

– Нет, конечно. Но только хорошее воспитание помогло банкиру уйти, не хлопнув оглушительно дверью, когда он узнал, что рубин уплыл у него из-под носа.

– Какое ребячество, – пожала плечами маркиза. – Разве не у него в коллекции три рубина?

– Разумеется, – подтвердил Альдо. – Но с тех пор, как он увидел камень, который подарил мне старый барон, он хочет любой ценой заполучить два остальных на тот случай…

– Если те, что у него, не подлинные? Но это же смешно!

Альдо приподнял бокал и внимательно вгляделся в него, словно истину могли поведать пузырьки игристого вина.

– Не так уж и смешно. Признаюсь вам честно, что я и себе задаю тот же самый вопрос с тех пор, как сравнил те рубины и свой. Они настолько похожи, что голова идет кругом. А если вспомнить, что умирающий подарил мне еще и оправу, то вспыхнувшие знаки вопроса никак не могут погаснуть. Драгоценность, прежде чем перешла к Карлу Смелому, должна была принадлежать его отцу, герцогу Филиппу Доброму. Не забудем, что Филипп был щедрым меценатом, и, вполне возможно, разгадку нужно искать в его полной приключений жизни.

– И ты тоже собираешься окунуться с головой в приключения? – покачав головой, осведомилась старая дама.

Альдо нервно закурил и глубоко затянулся, прежде чем ответить.

– Не вижу другого выхода, – наконец произнес он. – Мориц не собирается оставлять меня в покое. Да и как иначе? Сам того не желая, я предоставил ему возможность вновь начать азартные поиски, продираясь на ощупь сквозь туман истории. А он считал, что в будущем его уже больше не ждет никаких загадок.

– Вы собираетесь продать ему ваш рубин? – спросила Мари-Анжелин.

– Подарки не продают. К тому же этим камнем совестливый человек хотел хоть в какой-то мере искупить преступление другого. Вполне возможно, я отдам ему этот камень, когда у него будут оба других. Но я совсем не хочу навлекать на него преследование убийцы.

Звон вилки, скорее брошенной, чем положенной на стол, привлек все взгляды к госпоже де Соммьер. Щеки ее пылали.

– А ты, женатый человек, отец троих детей, решил служить ему щитом? Прекрасная мысль! Поздравляю!

Альдо собрался ответить, но маркиза остановила его властным жестом.

– Не спорю, ты и никто другой разбудил дремавшего волка! Потому что у вас обоих одинаковая страсть! Потому что такова твоя профессия! Но я не допущу, чтобы ты бежал впереди, получая предназначенные ему удары! Лиза согласится со мной! Адальбер, налейте мне немного шампанского. Иначе я сейчас задохнусь!

– Впервые в жизни от гнева, а не от волнения, – пробормотал Альдо.

Адальбер поспешил исполнить желание маркизы и воспользовался этим, чтобы заговорить самому, прежде чем Альдо выскажет еще какое-нибудь наблюдение.

– Если ваше спокойствие, дорогая маркиза, можно купить такой ценой, Альдо, безусловно, вам покорится, но скрепя сердце. Искать драгоценности, ставшие легендой, для него не только профессия, но и смысл жизни. Не так уж он любит сидеть сиднем в кабинете и предлагать почтенным клиентам всяческие чудеса!

– Объясните, за что почитать клиента, если он всего-навсего открывает бумажник и приобретает выбранную вещь? – подала голос План-Крепен. – Но я скажу о другом, где бы ни находился этот рубин – в сейфе Кледермана, в сейфе Альдо или у него в носке, он один, без двух других «братцев», фальшивых или настоящих! Но зато уже убиты три человека и пережито мной лично полное опасностей похищение.

– Не лукавьте, План-Крепен, – вмешалась маркиза. – Думаю, что похищение кажется вам самыми яркими днями в вашей жизни или чем-то вроде этого. И все-таки скажите, что нас всех ждет дальше?

Ответил Альдо.

– Для начала нам нужно повидаться с Ланглуа и рассказать о том, что произошло в Брюсселе, попросив сохранить тайну, доверенную нам госпожой Тиммерманс. Неожиданное вмешательство господина фон Хагенталя в судьбу безумной Агаты может на многое открыть ему глаза. Близость швейцарской границы ощущается невероятно. Ты возьмешь это на себя, Адальбер?

– А почему бы и не ты? Или не мы вместе?

– Я хотел бы съездить в Венецию и потолковать с Массариа. Он не может не знать старика, к которому меня отправил, и думаю, хоть что-то расскажет о его родне. Жалею, что не спросил у госпожи Тиммерманс, сколько времени Карл-Август ухаживает за ее дочерью с тем головокружительным успехом, о котором она нам сообщила.

– Сегодня среда, ты возьмешь билет на завтра?

– Признаюсь, что гораздо больше меня бы устроил «аэроплан» моего тестя, если бы он вдруг появился здесь. К тому же, в связи с его новым умонастроением, ему тоже было бы полезно повидаться с нашим славным нотариусом.

Но банкир не прилетел. Позвонив по телефону Луизе Тиммерманс, они узнали, что господин Кледерман все еще в Брюсселе. Альдо взял билеты на поезд.

Альдо уехал в Венецию вечерним поездом, Мари-Анжелин сидела, как обычно, с маркизой и раскладывала пасьянсы. Надо сказать, что пасьянсы у нее в этот вечер не получались. Может быть, потому, что она была рассеянна. Наконец она собрала карты, сложила их и продолжала сидеть за столиком для бриджа с колодой в руках.

– Я еще раз перебрала все фамильные замки, где мы гостили по несколько дней до лечения в Виши и после, и лишний раз убедилась, что ни один из них не был расположен в Юра или во Франш-Конте!

Госпожа де Соммьер, тренировавшая память с помощью кроссворда из «Фигаро», рассмеялась.

– Да, очень жаль, что семейство Приске де Сент-Адур не распространяется по карте Франции в любую сторону, какая нам понадобилась бы. Ближе всех к тем местам Корсели располагается их поместье в Бургундии. Прекрасные родственники и приняли бы нас чудесно, но нам от этого никакого толку. Все равно слишком далеко. Я ведь вас правильно поняла? Но вот о чем я думаю. Не будет ли неосторожностью снова появляться в тех местах, где ваш портрет был развешан на всех городских стенах. Висел он недолго, конечно…

– Но мы считаем, что узнать… мой нос не составит труда? – спросила Мари-Анжелин не без горечи, заслужив сочувственную улыбку.

Видно, что бедняжка была задета всерьез, если вдруг заговорила вслух об этой и впрямь выдающейся части своего лица, которая до этого всегда была предметом табу.

– Впрочем… Усы вам, конечно, не наклеишь, но существует множество способов изменить свою внешность, не прибегая к услугам профессора Зендера, вашего обожателя. А пока, мне кажется, стоит поставить свечку святому Христофору, покровителю путешественников. На всякий случай. Он может навести нас на хорошую мысль, – добавила маркиза.

Лицо План-Крепен не выразило ни малейшего энтузиазма по поводу свечки, и маркиза, сделав умильное лицо, повторила:

– Почему бы и нет? От свечки никакого вреда, только польза!

– Мы, как всегда, правы! Пойду, схожу и поставлю большую свечу!

Услышав, как хлопнула входная дверь, госпожа де Соммьер с облегчением вздохнула, позвонила Сиприену, чтобы он принес ей, как обычно, шампанского, отпила глоток и вновь принялась за кроссворд. Она очень удивилась, когда услышала звонок. Удивилась и посмотрела на часы. Без четверти семь. Для визитов второй половины дня поздновато. Для гостей к ужину рановато. Да они и не звали никого. Кто же это мог быть?

Маркиза поставила бокал с шампанским на столик, поднялась со своего кресла и принялась перебирать рукой цепочки на шее, ища ожерелье из мелкого жемчуга с лорнетом в изумрудиках, который делал ее импозантную внешность еще привлекательнее.

Между тем паркет уже поскрипывал под твердым, уверенным мужским шагом, а за ним слышался мелкий и дробный шажок Сиприена.

– Амели! – раздался бас профессора де Комбо-Рокелора. – Я приехал попросить у вас пристанища на эту ночь! Хотел остановиться в «Рояль Монсо», но гостиница наводнена участниками какого-то американского конгресса, которые, черт их знает почему, ходят в леопардовых шарфах и в египетских горшках для цветов из красного фетра с черными кисточками, они размахивают ими во все стороны и орут как ненормальные.

– С тех пор как вы закопали топор войны, вы всегда желанный гость в моем доме, – ответила Амели, в то время как профессор целовал ей руку, склонив долговязую тощую фигуру, задрапированную километром серого твида. Широкое серое одеяние и маленькая седая головка делали его похожим на черепаху.

– Но с чего вдруг «Рояль Монсо», когда вы могли приехать прямо к нам?

– Из деликатности! Я приехал в Париж на пленарное заседание в Коллеж де Франс, мечтал воспользоваться случаем навестить вас и даже напроситься на небольшой перекус. Потому и выбрал эту гостиницу, она ближе расположена к вашему дому, а значит, самая удобная. И вот что из этого вышло!

– Ну так поблагодарим людей-леопардов из «Рояль Монсо»! Я очень рада вас видеть! Ваш багаж сейчас внесут. Вы приехали один? Куда вы дели нашего дорогого Уишбоуна?

– Я оставил его в Техасе, откуда и сам недавно приехал. У него там серьезные неприятности с одной из нефтяных скважин. Там случился пожар. Я ему только мешал, к тому же…

– Вам очень не хватало милой долины Луары, – подсказала маркиза.

– Не хватало милой долины Луары… Почему вы так решили?

– Потому что это чистая правда. Я не была в Техасе, но, думаю, и там тоже очень красиво.

– Очень. Но, пожалуй, слишком ровно, слишком жарко и немного однообразно: бычки, лошади. Но бычки и лошади – это лучшее, что там есть. А что касается нефтяных вышек, то уж они-то однообразны до крайности. Считайте, если видели одну, то видели все. Хотя дом нашего друга просто великолепен, и сады, которые его окружают, ничуть не хуже. В общем, я приехал, а Уишбоун присоединится ко мне, когда с пожаром будет покончено. Зимой я снова поеду к нему в Техас. Пока не забыл, передам вам его приветы. Он просил поприветствовать вас и мадемуазель дю План-Крепен. Что-то я ее не вижу. Она в отъезде?

– Нет, пошла в церковь, поставить свечку и помолиться покровителю путешественников.

– У вас неприятности?

– Можно сказать и так. Однако идите наверх и располагайтесь у себя в комнате. Мы ужинаем в восемь. Расскажем вам о своих бедах, пока будем делить хлеб и соль.

Оставшись в одиночестве, госпожа де Соммьер налила себе еще шампанского и принялась пить его маленькими глоточками. Неожиданный гость несказанно ее обрадовал, и она даже подумала, уж не ответ ли это свыше на молитву План-Крепен?

Но Бог не мог не знать, что долгое время она буквально ненавидела этого своего родственника с весьма необузданным нравом. На похоронах его жены она перед всей парижской интеллектуальной элитой обвинила его в том, что он свел бедняжку в могилу. С тех пор, а это случилось лет двадцать тому назад, он отвечал ей такой же ненавистью, и если доводилось упоминать о ней, то называл маркизу не иначе, как «старой верблюдицей». Но упомнал о ней не часто, так как жил далеко от Парижа, в Шиноне, в красивом старинном особнячке и, кроме научных изысканий, занимался еще оккультизмом, возглавляя тайное общество, впрочем, совершенно безобидное, возрождавшее обычаи и обряды друидов. Друидами профессор заинтересовался благодаря своей научной деятельности, поскольку в Коллеж де Франс занимался Средневековьем, начиная от кельтов и кончая Высоким Средневековьем с пламенеющей готикой. Конечно, от кельтов до времен Людовика XI и Карла Смелого прошло чуть ли не десять веков, но познания профессора были столь обширны, что он вполне мог оказаться сейчас полезным.

Альдо и Адальбер, занимаясь в прошлом году очередным расследованием, которое вели в Шиноне, повстречали профессора. Адальбер когда-то у него учился и даже готовил работу для бакалавриата в лицее Жансон-де-Сайи. Альдо выяснил, что они находятся в родстве. Встреча для всех троих была теплой и трогательной. С тех пор они помирились.

Мари-Анжелин, когда вернулась из церкви Святого Августина, встретила известие о приезде профессора не просто благожелательно, но с восторгом, чем немало удивила маркизу.

– Ваша симпатия к господину Комбо-Рокелору – это что-то новенькое! Давно ли вы называли его «старым безумцем»?

– Давно! Очень давно! Я научилась его ценить с тех пор, как он нам помог в Лугано. А господин Уишбоун тоже приехал с ним, не так ли?

– Господин Уишбоун тушит у себя Техасе нефтяной пожар, что, как вы понимаете, нелегкое дело. А Юбер приехал принять участие, уж не знаю, в каком заседании в Коллеж де Франс, ну и, конечно, по своим личным делам тоже.

– Они с Уишбоуном не поссорились, надеюсь?

– Нет, насколько я знаю. Как только милый и славный Уишбоун покончит с пожаром на нефтяной вышке, он сразу же займется поиском грибов в тенистых лесах Шинона, так мне сказал Юбер. А я хочу вам напомнить, что Юбер – специалист по Высокому Средневековью, что совсем не то же самое, что Проторенессанс!

– О, профессор – воистину кладезь знаний! Мы же помним, какую необыкновенную лекцию он прочитал нам о «галльских императорах», а мы об их существовании и не подозревали. А уж сколько сведений он сообщил нам о семействе Борджа! Так что, думаю, о такой яркой и значительной личности, как Карл Смелый, профессор знает больше, чем все мы, вместе взятые. И, между прочим, я недалека от мысли, что профессора нам прислал святой Христофор после того, как я ему помолилась!

Вот и маркиза подумала то же самое.

За ужином между омлетом с трюфелями и артишоками Мари-Анжелин завела разговор о несчастной судьбе герцога Карла и получила следующий ответ.

– Карл Смелый? Невозможно им не заняться, если интересуешься объединением Франции, над которым трудился гениальный политик Людовик XI, один из самых великих наших королей. Если не сказать, величайший…

– Людовик XI – величайший из королей? Этот крот, знаменитый своими ловушками, этот паук…

– Освежите свои познания в зоологии, милочка. Но вы не исключение, дорогая! Как только речь заходит об этой эпохе, женщин интересует один только позолоченный колокол, олицетворявший герцога Бургундии. Охваченный жаждой заполучить королевскую корону, он предал огню и мечу половину Европы, а потом погиб на замерзшем болоте неподалеку от Нанси. Ничего не скажешь, эффектный персонаж! Сказки «Тысячи и одной ночи» в одном лице!

– Мне все-таки кажется, что вы преувеличиваете, профессор! Принц был…

– …Гордецом, во всем гордецом, всегда гордецом! Но если есть люди, которые должны на него молиться, то это швейцарцы. Он помог им разбогатеть, отдав на разграбление баснословные сокровища, которые возил с собой. Судите сами, был ли здравый смысл в том, чтобы таскать с собой все свои богатства по дорогам Германии, Швейцарии, Франции? Если был, то такого здравого смысла я не понимаю. Зато его сокровища, несомненно, поражали воображение местных жителей.

– Ну, знаете, – обиженно начала План-Крепен, набирая в грудь воздуха, чтобы вступить в битву.

Паузой воспользовалась госпожа де Соммьер. Правую руку она положила на рукав своего родственника, левой взяла за руку компаньонку и очень мягко произнесла:

– Не спешите, мои дорогие. Мы собрались здесь не для того, чтобы вновь переписывать историю, раздавая кому-то похвалы, а кого-то осуждая. Мы собрались, чтобы постараться что-то понять в темном и кровавом деле, принесшем уже три смерти. Поэтому я прошу тишины.

Бойцы, готовые вступить в битву, невольно замолчали, хотя и не без неудовольствия, а маркиза точно и коротко описала все, что произошло, и завершила рассказ следующими словами:

– Я прекрасно знаю, Юбер, что вы в своих исследованиях никогда не забредали во вторую половину XV века, знаю, что Шинон находится не в одной сотне километров от Франш-Конте, и все-таки мы осмеливаемся надеяться…

– Почему вы мне сразу не сказали? Вы совершенно справедливо заметили, что я не специалист по этой эпохе. Хотя и не полный невежда, надо сказать, – заметил он не без удовлетворения. – Однако у меня есть человек, который вам нужен. Во-первых, он родом из Франш-Конте.

– Чудесно! – обрадовалась Мари-Анжелин. – И где мы сможем его найти?

– В Париже. Завтра я увижусь с ним на заседании в Коллеж де Франс, но обычно он почти безвыездно живет у себя, около… вот забыл, то ли Безансона, то ли Понтарлье, то ли Нозеруа. Но это не значит, что он отшельник или большой домосед. Напротив. Покончив с работой за письменным столом, он отправляется куда-нибудь с удочкой или бродит по горам с ружьем в сопровождении любимой собаки.

– Разумеется, он старый холостяк? Такой же закоренелый холостяк, как вы…

– Не стоит давать волю фантазиям, План-Крепен, – одернула компаньонку маркиза. – Вы прекрасно знаете, что профессор вовсе не закоренелый холостяк, он может обидеться и вновь выйти на тропу войны.

– Да, конечно, извините… Я хотела сказать о себе, но…

– Оставьте, девочка, а то мы не выпутаемся из словесных хитросплетений до скончания века! Вернемся к моему другу Лотарю.

– Прекрасное имя, – одобрила маркиза. – И такое редкое теперь…

– И человек тоже редкий, кузина. Лотарь Водре-Шомар воистину чудо природы, сила у него недюжинная, противоречить ему опасно. А его талант историка так же могуч, как его природная стать. Я не боюсь утверждать, что ни один человек в мире не знает столько о Великих герцогах Запада, и в частности о самом последнем их них, сколько знает он. Он примерно такой же знаток в своей области, как я – в своей, – добавил профессор без ложной скромности.

– Замечательно! – захлопала в ладоши госпожа де Соммьер. – Вы, конечно, очень дружите.

– Вот уж нет! Скорее терпеть друг друга не можем. Он считает меня сумасшедшим, а я никогда не скрывал, что не одобряю его неуживчивости.

Профессор замолчал, наслаждаясь видом внезапно вытянувшихся лиц милых дам. Потом продолжил.

– Но когда речь заходит об исследовательской работе, мы становимся братьями и готовы сложить головы, защищая друг друга. То есть что я хочу сказать? – заключил он с широчайшей улыбкой. – А то, что, если вы потерпите меня еще три или четыре дня, я приглашу его к вам на обед. Как вы на это посмотрите?

Госпожа де Соммьер, несколько растерявшись, промолвила:

– Ну… конечно! Разумеется. Когда пожелаете. В любой день, какой ему подойдет.

– Расставлю сразу все по местам. Вполне возможно, ваше имя произведет на него впечатление, поскольку ему хорошо известны наши аристократические фамилии, но больше всего его впечатлят таланты Евлалии. Он не способен устоять перед гастрономическими изысками. Ваша кухарка и Карл Смелый будут вашими главными козырями. Однако мне нужно от вас письменное приглашение.

– За приглашением дело не станет. Я тотчас же его напишу.

После ужина маркиза написала приглашение и призвала к себе Евлалию, с тем чтобы сообщить о предстоящем обеде. И, конечно же, поблагодарить за ужин, которым они только что насладились. Евлалия не выразила ни малейшего недовольства, напротив, готова была послужить своими умениями общему делу.

– Как вы думаете, что вы могли бы предложить нашему гостю? – поинтересовалась хозяйка.

Вместо Евлалии ответила План-Крепен.

– Лично я предложила бы волованы со «сладким мясом»[34] теленка и трюфелями. В жизни не ела ничего вкуснее!

В ответ она получила весьма сухое замечание.

– Мадемуазель Мари-Анжелин должна знать, что меню особо изысканного обеда я могу определить только после того, как побываю на главном парижском рынке. Один из секретов успеха праздничных блюд состоит в исключительной свежести продуктов, из которых они готовятся и…

– Делайте все, что сочтете нужным, – поспешила успокоить кухарку госпожа де Соммьер, которой вовсе не хотелось выслушивать лекцию о кулинарном искусстве. – Вы знаете, что мы доверяем вам целиком и полностью.

– Благодарю госпожу маркизу. Скажите только, сколько персон будет за столом?

– Нас трое и наш гость. Посчитать не трудно.

– Так-то оно так, но у госпожи маркизы самые простые вещи становятся очень сложными. И из этих сложностей приходится выпутываться мне.

С этими словами Евлалия удалилась, гордо подняв голову.

– Я не понял, что она имела в виду, – удивленно произнес профессор.

– Что она приготовит обед на семь или восемь персон, – спокойно сообщила маркиза. – Как раз в тот день, на который мы назначили обед, утром на Лионский вокзал прибывает Симплон-экспресс.

– А это означает, что кузен Альдо и мой любимый ученик приедут на нем, не так ли?

– Они редко предупреждают о приезде заранее, так что такое вполне может быть. С тех пор как они уехали, они не подавали о себе никаких вестей.

– Досадно, досадно, – пробурчал профессор, недовольно засопев. – Водре-Шомар терпеть не может, когда вокруг много народу, а еще больше ненавидит читать лекции, которые все так хотят от него услышать. Насколько мне известно, мой родственник занимается продажей драгоценностей, которые так или иначе связаны с историей и…

– Не беспокойтесь, господин профессор, – откликнулась План-Крепен. – Мы отправим их вечером к Адальберу. Они нас поймут.

– Ну, если так, то все в порядке.

Утро знаменательного дня 15 апреля не сулило ничего приятного. На Париж сеял мелкий частый дождичек, было довольно прохладно. Полулежа в кровати, госпожа де Соммьер ждала завтрака и План-Крепен. Мари-Анжелин завтракала обычно за маленьким столиком возле ее постели и делилась с маркизой новостями, которые приносила домой после шестичасовой утренней мессы. Часы уже показывали почти восемь, а План-Крепен все не было.

Огорченная маркиза распорядилась, чтобы ей принесли завтрак. Но тут ее внимание привлекли звонки внизу, хлопанье дверей, она встала, вышла на галерею и выглянула в окно, смотревшее во двор. Так и есть, интуиция ее не обманула: Альдо и Адальбер вернулись из Венеции. Как же она им обрадовалась! Хотя своим приездом они не порадуют их вечернего гостя… Но это все пустяки!

Маркиза вновь улеглась в кровать, и через несколько минут в комнату вошла ее горничная Луиза с подносом.

– Молодые господа приехали, – сообщила она с радостной улыбкой.

– Я видела. Распорядитесь, чтобы чемоданы отнесли наверх. Мне не терпится повидаться с мальчиками. А где Мари-Анжелин?

– Все еще не вернулась. Осмелюсь признаться госпоже маркизе, что я уже начала беспокоиться. Все вспоминаю то ужасное утро и…

– Постарайтесь забыть о нем, дорогая Луиза, и позовите ко мне мальчиков!

– Зачем их звать? Вон они уже поднимаются по лестнице!

Старая дама почувствовала себя сразу гораздо бодрее. Она твердо верила: когда мальчики дома, ничего дурного случиться не может. Она хотела поделиться с ними своим беспокойством, но не успела. Только Альдо и Адальбер поздоровались с ней, как на пороге появилась Мари-Анжелин и выпалила:

– Госпожа де Гранльё умерла этой ночью!

– Вы говорите о хозяйке особняка на улице Веласкеса? – уточнил Адальбер.

– Кроме той, что убили у меня на глазах, другой госпожи де Гранльё не было.

– От чего она умерла?

– Пока неизвестно. Я не стала дожидаться, когда выйдет врач, но похоже…

– Как это дожидаться, когда выйдет врач? – рассердилась госпожа де Соммьер. – Не хотите ли вы сказать, что отправились на улицу Веласкеса, вместо того чтобы идти домой?

– М-м-м… честно говоря, да, отправилась! И вы должны это понять. Когда, выходя из церкви, мы с Евгенией заметили молоденькую горничную госпожи де Гранльё, прибежавшую всю в слезах, мы постарались ее успокоить, но она хотела видеть только священника, больше никто ей не был нужен. Тогда мы проводили ее к аббату Оброну. Он согласился пойти вместе с ней, и мы отправились…

– На улицу Веласкеса, – тихонько подсказал Альдо.

Мари-Анжелин сердито взглянула на него.

– Конечно! А вы? Вы поступили бы иначе? Я бы крайне этому удивилась, зная, до чего вы любопытны!

– Может, и так, но я не отвечаю за утренние завтраки княгини Дамиани и… не играю на нервах тетушки Амели!

– Довольно! – оборвал их пререкания Адальбер. – Что вы там увидели, Мари-Анжелин?

– Ничего особенного! Перепуганных слуг, которые сбились у дверей в спальню, ожидая, когда оттуда выйдет врач, который приказал им вызвать полицию.

– Вы дождались полиции?

– Д-да. Я надеялась, что приедет сам главный комиссар, господин Ланглуа.