/ / Language: Русский / Genre:foreign_adventure, adv_history / Series: Талисман Карла Смелого

Талисман отчаянных

Жюльетта Бенцони

В Париже, на улице Альфреда де Виньи, случилась беда: исчезла Мари-Анжелин. В это же время Альдо Морозини обнаруживает, что лишился величайшей исторической драгоценности – рубина Карла Смелого! Очевидно, что именно Мари-Анжелин позаимствовала его у Морозини, чтобы спасти жизнь своего возлюбленного, так похожего на легендарного Карла. Смогут ли Альдо Морозини и его друзья разыскать пропавшую девушку и вернуть рубин Карла Смелого?

Литагент «1 редакция»0058d61b-69a7-11e4-a35a-002590591ed2 Бенцони, Жюльетта. Талисман отчаянных Издательство «Э» Москва 2015 978-5-699-82899-9

Жюльетта Бенцони

Талисман отчаянных

Juliette Benzoni

Le talisman du Temeraire T2. LE DIAMANT DE BOURGOGNE

Copyright © Plon 2014

© Кожевникова М., Кожевникова Е., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Часть первая

Где искать?

Глава 1

Все сначала

Обнаружив, что в бумажнике нет рубина, потрясенный Альдо, побелев как полотно, снова опустился на стул в столовой, хотя завтрак уже давно закончился. Сиприен с тревогой смотрел на него. Впрочем, у старичка-дворецкого госпожи де Соммьер за плечами был немалый опыт, поэтому он поспешил за бутылкой старого арманьяка и прихватил не обычную рюмку, а стаканчик. Наполнив его чуть ли не до половины, Сиприен протянул «лекарство» жертве ограбления, и несчастная жертва не только выпила его одним глотком, но и попросила еще. Вторую порцию арманьяка Альдо пил с гораздо большим чувством, продолжая внимательно разглядывать потолок.

– Маркизе уже известно? – осведомился он.

– Князь изволит шутить?

– Если честно, мне не до шуток. Происшествие, признаюсь, не из веселых.

– Госпожа маркиза всегда завтракает вместе с мадемуазель Мари-Анжелин, после того, как мадемуазель возвращается из церкви. Обычно около восьми, самое позднее, в половине девятого.

– Значит, нам надо поторопиться! Сиприен, пожалуйста, пойдите и позвоните господину Видаль-Пеликорну! Пусть бросает все и приезжает немедленно! Даже в пижаме! Я не отважусь сообщить маркизе новость без него!

Несмотря на преклонный возраст, Сиприен резво затрусил к телефону. Альдо тем временем допил арманьяк, по-прежнему не отрывая глаз от потолка, словно надеялся, что нимфы, слетевшиеся к хрустальной люстре во времена Второй империи[1], помогут ему разрешить возникшие трудности.

Плечо к плечу с Адальбером Альдо справлялся и с более серьезными неприятностями, другое дело, что сам Адальбер порой становился неодолимым препятствием. Сейчас Альдо молил про себя всех богов, чтобы тетушка Амели не позвонила раньше, чем приедет Адальбер.

Адальбер превзошел сам себя: не прошло и десяти минут, как знакомый рев красного малыша «Амилькара» потревожил тишину квартала Монсо. Альдо ринулся навстречу другу и не мог не улыбнуться, увидев его: нет, конечно, не в пижаме, но почти – в клетчатых домашних тапочках, старых вельветовых штанах и домашней куртке с бранденбурами. Густых светлых волос Адальбера, уже кое-где пронизанных серебряными нитями, явно не успела коснуться ни щетка, ни расческа, а лишь пятерня хозяина.

Адальбер выпрыгнул из автомобиля и вбежал в распахнутую перед ним дверь.

– Неужели правда? – с порога спросил он. – Она не могла этого сделать!

– Еще как могла!

– Прихватив твой рубин?!

– Рубин – не самое печальное в этой истории, но представь себе: да, она взяла его с собой.

Адальбер сразу же взглянул туда, куда незадолго до этого смотрел его друг: на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Ты считаешь, что нам лучше вдвоем сообщить эту новость тете Амели?

– Представь себе, да. Глупо, правда? Мне даже немного стыдно за свое малодушие.

– Успокойся, на твоем месте я поступил бы точно так же. Ну что, идем?

В ту же самую секунду грянул гром, которого они так опасались, – маркиза де Соммьер позвонила. Шагая в ногу, друзья поспешно преодолели лестницу и подошли к дверям спальни маркизы в тот самый миг, когда Луиза, ее горничная, забирала поднос с завтраком из подъемника. Старушка, похоже, очень обрадовалась, увидев перед собой обоих друзей.

– Господа желают войти первыми? Или они позволят мне принести завтрак горячим?

– Не беспокойтесь, Луиза, я сам отнесу завтрак, – успокоил старушку Альдо и забрал у нее тяжелый поднос, на котором рядом с чашкой лежал утренний номер «Фигаро».

Держа поднос одной рукой, он легонько постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Адальбер последовал за ним.

Госпожа де Соммьер в нежно-голубой ночной кофточке с валансьенскими кружевами и бантиками, соперничающими изяществом с чепцом «шарлотт» и ее пышными седыми волосами, с прямой спиной, высоко подняв голову, сидела на кровати. Несмотря на свои восемьдесят лет, она не утратила красоты, а главное, величественности. При виде Альдо с подносом и Адальбера в клетчатых домашних тапочках и старой куртке, зеленые глаза маркизы удивленно раскрылись, а брови приподнялись. Ее рука нащупала любимый лорнет с изумрудами. Внимательно оглядев друзей, она похлопала рукой по постели.

– Поставь поднос сюда, Альдо, – распорядилась она с улыбкой, которая тронула только губы, не коснувшись глаз. – И распорядитесь, чтобы вам принесли кофе или, бог знает, что еще, что поможет вам примириться с этими ужасами.

– Ужасами? – в унисон переспросили друзья. – Так вы уже все знаете?

– Знаю – что? Что План-Крепен отправилась к человеку, которого сочла главным героем своей жизни? Знаю. Во-первых, если бы она была на мессе, то давным-давно уже вернулась бы домой. Во-вторых, этой ночью я слышала очень странные звуки: как будто упало что-то тяжелое. Это падение сопровождалось приглушенным проклятием. Но если у меня и оставались сомнения, то появление рычащего «Амилькара», а потом Адальбера в шлепанцах избавили меня от них. Мари-Анжелин уехала, я не ошиблась?

– Вы предполагали, что она может уехать, но не сделали и шагу, чтобы ей помешать? – воскликнул Альдо с нарастающим возмущением.

– А что я, по-твоему, могла сделать? Умолять ее не совершать безумства? Валяться у нее в ногах? Запереть в погребе? Вы сами прекрасно знаете, что преграды только укрепляют ее упорство.

– Но не ум, – меланхолично заметил Адальбер. Он уселся на край кровати и намазывал маслом еще теплую бриошь. – Я думаю, что она получила от кого-то письмо.

– Я в этом уверена. У меня в доме никто и никогда не следил за ее почтой. И я сама никогда бы не стала следить за перепиской моей дочери или племянницы.

– А вам не кажется, что вы чересчур снисходительны?

– Нет, – решительно отрезала старая дама. – Если бы Мари-Анжелин было лет пятнадцать или шестнадцать, другое дело. Присматривать за ней было бы моим долгом. Но в ее-то годы!

У Альдо было иное мнение на сей счет, но он предпочел держать его при себе и не противоречить маркизе. Дрожь в голосе тети Амели, ее повлажневшие глаза говорили, что она взволнована куда больше, чем хотела бы показать. Адальбер был совершенно такого же мнения, но решил подвергнуть чувства тети Амели дальнейшему испытанию.

– А знаете, что самое неприятное? – начал он. – То, что Мари-Анжелин прежде, чем покинуть ваш дом, а покинула она его, без всякого сомнения, этой ночью, обчистила карманы Альдо и забрала с собой рубин.

Маркиза окаменела, не находя слов. Потом подняла глаза на племянника и умоляюще прошептала:

– Этого не может быть! Только не Мари-Анжелин! Это кто-то еще…

Альдо не стал говорить, что всю ночь проспал сном праведника, а у его вечернего кофе был какой-то странный привкус. Госпожа де Соммьер, сраженная ужасной новостью, по-прежнему беспомощно повторяла:

– Нет, это невозможно! Только не План-Крепен! Она не могла!

Альдо присел рядом с ней и обнял внезапно ссутулившиеся плечи.

– Тетя Амели! Вы сами знаете, что, полюбив, человек готов на все, что угодно!.. Или когда ему кажется, что он полюбил. У нас с Адальбером тоже есть на счету такие подвиги. Хвастаться ими не приходится, но факт остается фактом.

– Конечно, я сама это прекрасно знаю, и, если бы речь шла о ком-то другом, не увидела бы в этом ничего невероятного. Но обокрасть тебя?! Своего, можно сказать, брата?!

– Как раз брата и можно, – засмеялся Адальбер. – Чего только в семьях не случается! Скажите лучше, что будем делать дальше?

– Для начала хорошенько изучим все факты, – ответил Альдо и развернул письмо Мари-Анжелин, в котором она признавалась в совершенном преступлении. Он хорошенько его разгладил и положил на кровать возле маркизы. – На мой взгляд, тут есть неувязки. Она пишет, что ее призывает на помощь любимый, то есть, как мы понимаем, Гуго фон Хагенталь. Но мы знаем, что он сделал все возможное и невозможное, чтобы убедить ее вернуться домой и больше не вмешиваться в его дела. И вдруг ни с того ни с сего он умоляет поспешить к нему на помощь и вдобавок забрать с собой рубин, который, не будучи фальшивым, все-таки никогда не имел никакого отношения к «Трем братьям» Карла Смелого[2]. Ну? Что вы об этом скажете?

– Что писал ей вовсе не Гуго, а его драгоценный папочка, который, очевидно, прекрасно умеет подделывать почерк сына. Иными словами, нашу План-Крепен заманили в ловушку!

– Но она же, черт побери, не полная идиотка! Если ее попросили взять с собой рубин, она даже не удосужилась поразмыслить над этой странной просьбой?!

– Не удосужилась, если почерк Гуго, который она прекрасно знает, был идеально подделан, – высказала свое мнение маркиза. – Мы повстречали этого молодого человека по дороге, когда ездили с Клотильдой на прогулку. Он остановился побеседовать с аббатом Турпеном, и я имела возможность хорошо рассмотреть его. Мне, конечно, трудно себе представить, что юный Карл Смелый позовет себе на помощь слабую женщину, надеясь на нее опереться, и отвергнет при этом помощь полиции. Его сходство с Карлом Смелым поразительно. Молодой человек обладает шармом, но это шарм человека сурового, воина не нашего века. Его легче представить себе в железном шлеме, чем в фетровой шляпе. Судите сами, каким ореолом окружен его образ в глазах Мари-Анжелин. Ореол легенды и ореол трагической судьбы. Я не удивляюсь, что она позабыла все доводы рассудка и устремилась к нему, чтобы вновь оказаться рядом. И если понадобится, вместе с ним умереть!

Все сидели молча. Тишину нарушил вопрос Альдо:

– Тетя Амели, а если бы вы знали о намерениях Мари-Анжелин, вы бы позволили ей уехать?

– Да, – твердо ответила старая женщина, глядя в самую глубину глаз племянника. – Потому что Мари-Анжелин тоже как будто не принадлежит к нашему вялому веку.

– Вялого? Неужели? – возмутился Альдо. – А миллион погибших добровольцев на войне, которую мы с вами пережили? Правда, мы видели больше грязи, чем белых плюмажей, но напомню, что и Карл Смелый умер на грязном снегу замерзшего озера.

– Вам не о чем спорить, вы оба правы, – вмешался Адальбер. – И вы прекрасно знаете, что План-Крепен всегда мечтала о рыцарях и Крестовых походах. Но я спускаю вас на грешную землю и спрашиваю еще раз: что мы будем делать?

– Я считаю, что вопреки ее просьбе мы должны позвонить комиссару Ланглуа, – сказала маркиза. – Полагаю, что сама она прямиком отправилась в Понтарлье. А поскольку инспекторы Дюваль и Лекок находятся там неотлучно, думаю, им удастся перехватить ее, как только она приедет. Если она села на поезд, то ехать ей еще порядочно. А я не вижу, каким другим транспортом она могла туда отправиться.

– А почему не на автомобиле, как в первый раз?

– Нет, она побоится. Она же влюблена, а не окончательно сошла с ума. А вот куда она поехала: в Понтарлье или в другое какое место, нам доподлинно неизвестно. Ее герой часто живет в «Сеньории», в Грансоне, так что она вполне могла сесть на поезд и поехать в Ивердон, он рядом с Грансоном.

Альдо внезапно вскочил и чуть ли не бегом побежал к телефону – аппараты теперь были расставлены в доме повсюду, кроме спальни маркизы. Адальбер последовал за ним.

– Кому ты собираешься звонить? Ланглуа?

– Нет, жене. Хочу узнать, где сейчас находится тесть, пристрастившийся к перемещениям по воздуху.

– В самом деле, его конек подошел бы нам сейчас как нельзя лучше. Другое дело, что в этот час не так-то просто дозвониться до «Рудольфскрона».

Но на этот раз фея телефонной линии была к ним благосклонна, что бывало отнюдь не всегда, и буквально через десять минут Альдо услышал голос Лизы.

– Альдо! Какой чудесный сюрприз! Ты в Австрии, дорогой?

– Нет, я у тети Амели. У вас там все в порядке?

– Лучше не бывает. Стоит прекрасная погода и…

– О погоде поговорим потом, мое сердечко. Я ищу твоего отца и…

– Его здесь нет. Он улетел.

– Сто чертей, одна ведьма и все громы небесные на этого летуна! Как только он нужен…

– Успокойся, – приглушенным голосом проговорила Лиза на другом конце провода. – С чего это ты разбушевался? Он тебе так нужен?

– Не так он сам, как его любимая игрушка. Куда он полетел?

– В Брюссель. Дочери Луизы становится все хуже. Единственный человек, которому она сообщила, где ее найти, позвонил ей и сказал, что вряд ли она застанет свою дочь в живых. Ты сам понимаешь, что папа не колебался ни секунды. Они вылетели немедленно.

Над Альпами, наверное, бушевали ветра, несмотря на «прекрасную погоду». Голос Лизы звучал все тише, потом расслышать, что она говорит, стало совсем невозможно, и связь окончательно прервалась. Альдо со вздохом положил трубку.

– Конец связи, – проговорил Адальбер, который без малейшего стеснения взял вторую трубку и прослушал весь разговор. – Но, по крайней мере, мы узнали две важные вещи: во-первых, твой тесть в Брюсселе, а во-вторых, несчастная Агата умрет с минуты на минуту и будет четвертой жертвой этого убийцы.

– Из тех, о которых мы знаем. И, заметь, он опять за сотню километров от своей умирающей жертвы.

– Тебе это ничего не напоминает?

– Конечно напоминает! Ты имеешь в виду Синюю бороду из Ньюпорта? Но он…

– Когда вы закончите вспоминать свои подвиги, то, надеюсь, займетесь моей бедняжкой План-Крепен, – вмешалась в разговор госпожа де Соммьер, появившись на пороге гостиной. – Мне мало дела до остальных, но я дорожу Мари-Анжелин. Звоните же скорее Ланглуа, черт побери! Может, он придумает что-то толковое!

Однако судьба распорядилась, чтобы в это утро они обходились своими собственными силами: главный полицейский Парижа в эту минуту оказался «недосягаемым». Альдо окончательно рассвирепел.

– Нет, вы только подумайте! Прошло пять месяцев, и мы снова на том же самом месте с той только разницей, что кроме План-Крепен исчез еще и мой рубин! Впрочем, дело не в рубине. Но мы вынуждены снова начинать все с нуля!

– И каким образом ты собираешься все начинать? – тревожно спросила тетя Амели.

– А вот увидите!

Альдо снова взялся за телефонную трубку, вызвал Бурже и осведомился, когда вылетает ближайший самолет в Берн. Оказалось, что через два часа. Он заказал билет в компании «Свисс Эйр».

– Два! Два! – завопил Адальбер. – И еще нужен автомобиль, который будет нас ждать в аэропорту.

Но Альдо уже положил трубку.

– Обо мне ты забыл? – раскипятился египтолог. – Или вообще решил отстранить от расследования?

– Ни то ни другое, – уже с полным спокойствием возразил Альдо. – Ты побудешь здесь, пока не свяжешься с Ланглуа. Во-первых, потому что мы без него не обойдемся, во-вторых, потому что он как никто обеспечит безопасность тети Амели. А потом сразу присоединишься ко мне.

– Где? В Понтарлье?

– Нет, конечно, в Ивердоне. Этот знаменитый курорт с теплыми источниками находится в двух шагах от Грансона.

– А что там лечат?

– Ревматизм.

– Значит, ехать туда нужно мне, – заметила маркиза. – Мой ревматизм год от года все свирепеет.

– Чуть позже мы подумаем о нашей совместной поездке, – пообещал Альдо. – А пока я отправляюсь туда один, и пусть каждый из нас делает что может. Узнай, какая там самая лучшая гостиница, – обратился он к Адальберу. – И, если повезет, мы увидимся там сегодня вечером. Жди от меня вестей, я тебе позвоню.

– Постарайся не попасть в пасть злобному волку, который захочет тобой закусить.

– Я несъедобный. Честно говоря, оставляя тебя здесь для переговоров с Ланглуа, я делаю тебе тот еще подарок. Этого волка ты знаешь не хуже меня.

– Знаю, – согласился Адальбер.

– А что, если он потребует, чтобы ты немедленно вернулся? – спросила тетя Амели.

– Я вернусь, – совершенно серьезно ответил Альдо. – Даю честное слово! Я совсем не хочу, чтобы неуместное вмешательство превратило приключение в драму. Ведь никогда неизвестно, чего можно ждать от План-Крепен.

– Относительно вас я ничего не могу сказать, зато знаю точно, что действия План-Крепен комиссар всегда одобрял!

– Если вы думаете, что открыли нам что-то новое, то ошибаетесь, – отозвался Альдо и наклонился, чтобы поцеловать тетю Амели на прощание.

Он поднялся к себе, собрал чемодан и полчаса спустя уже мчался на такси к парижскому аэропорту[3].

А еще через два часа он летел над полями и лесами Франции и вдруг вспомнил, что собирался сегодня отправиться в Друо на важный аукцион старинных драгоценностей. Внезапное воспоминание не улучшило настроения Альдо: он впервые в жизни забыл об аукционе. Не понравилось ему и ощущение возврата в прошлое, когда он сел за руль ожидавшего его автомобиля. Полгода назад все происходило точно так же с одной только разницей: тогда он приехал в Лозанну и оттуда отправлялся в Грансон к умирающему рыцарю, которого уже ничего не привязывало к нашему веку.

Хотя нет: и время года тоже было другим. Тогда было холодно, падал снег, а теперь веяло теплом, природа просыпалась и радовала глаз зеленой дымкой. Другой была и дорога. Эта погрузила Альдо скорее, чем хотелось бы, в драматические перипетии истории, с которыми судьба связала и его собственную жизнь: он проезжал через Муртен!

Муртен! Чудесный городок, хранивший и по сию пору память о своей былой славе! Муртен, уютно устроившийся на берегу озера, не такого большого, как Невшательское, но с такой же синей водой, в которой отражается и Грансон! Муртен – второе поражение Карла Смелого, еще более жестокое, чем первое, потому что его, совсем уже небольшое, войско сражалось отчаянно и одержало бы победу, если бы не роковая тактическая ошибка: оно оказалось зажатым между городом и озером, в воды которого его и сбросили. В Муртене в руки швейцарцев попали остатки баснословных сокровищ окончательно обедневшего принца, за которым уже ходила по пятам смерть, но который не пожелал, чтобы сражение под Муртеном стало его последним сражением. После Грансона Карл нашел для себя убежище в Нозеруа во Франш-Конте, под кровом своего погибшего друга Жана де Шалона. На этот раз он укрылся в Салене и вновь стал собирать войско, но оно было еще более малочисленным, потому что богатые фламандцы отказали ему в помощи, а в Бургундии приходилось снимать с церквей колокола, чтобы лить из них пушки. Свое пошатнувшееся здоровье Карл восстанавливал в горячих источниках, известных своей целебной силой еще со времен римлян. Но душой его владела черная меланхолия, наследие матери-португалки[4], уступая порой место лихорадочной деятельности и преувеличенной веселости, производившей впечатление более горькое, чем даже слезы. И еще Карлом владела яростная жажда победить, которая со временем стала для него тяжким бременем…

Альдо миновал Ивердон и уже приближался к «Сеньории», небольшому замку, принадлежавшему теперь Гуго де Хагенталю. Он ехал вдоль ограды парка «Сеньории», полого спускавшегося к озеру.

Альдо остановился у ограды, приглушил мотор и окинул взглядом благородное владение барона де Хагенталя, которое он оставил в наследство своему крестнику, сочтя его более достойным владельцем, чем его отец, барон Карл-Август. Теперь хозяином здесь стал Гуго, живой портрет несчастливого герцога Бургундского, в которого до безумия влюбилась Мари-Анжелин и на помощь которому полетела, забрав с собой рубин Альдо. Этот рубин вручил ему в этом самом замке старый рыцарь де Хагенталь, надеясь таким образом возместить давным-давно пролитую кровь…

И вот сейчас, припомнив все – а в последние сутки Альдо только и делал, что вспоминал и размышлял, – он подумал, что, возможно, идея отправиться прямо в Грансон была не так уж и хороша, хотя она показалась ему единственной, которая может помочь развязать узел драматической истории. Припомнил он и предостережение, высказанное в письме План-Крепен. Но он не был полицейским и приехал в дом человека, чью память чтил и уважал. Минуя Ивердон, он, как и в прошлый раз, когда они приезжали сюда с Адальбером, купил букет роз, чтобы положить на могилу барона.

Альдо взглянул на часы. Пока все складывалось необыкновенно удачно. В ту самую минуту, когда он собирался войти в жилище Гуго фон Хагенталя, План-Крепен, по предположению Альдо, сев на Лионском вокзале в поезд на Понтарлье, отправлявшийся в 8.30, была еще в пути. Часы показывали половину третьего, и даже если поезд следовал без опозданий, которые случались довольно часто, Мари-Анжелин оставалось проехать еще добрую сотню километров. А потом ее ждала пересадка в Дижоне: поезд до Понтарлье следовал из Швейцарии через Безансона. Так что у Лекока и Дюрталя была реальная возможность перехватить Мари-Анжелин у выхода с вокзала. А Морозини тем временем узнает, что делается в Грансоне, и даже, возможно, успеет съездить в приграничную деревушку, где у Гуго есть небольшое хозяйство, которое так и называется – «Ферма».

Но если письмо написал не Гуго… То можно опасаться самого худшего!..

Сигарета, которую курил Альдо, чтобы лучше думалось, еще дымилась, и он раздавил окурок в пепельнице. Снова завел мотор, выехал на дорогу и остановился на этот раз прямо перед воротами «Сеньории». Вышел из автомобиля, позвонил и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Старичок Георг, как видно, был неподалеку, потому что появился почти тотчас же. Суровое лицо старого слуги, как только он узнал гостя, сразу осветилось улыбкой.

– Ваша светлость! Князь! Вот неожиданная радость! Вижу, вы храните верность нашему бедному барону, – добавил он, увидев на заднем сиденье букет роз.

– Его трудно забыть, вы сами знаете, – отозвался Альдо. – Я в Швейцарии по делам и не мог не заехать к вам.

– Извольте въехать на территорию и идите прямо к террасе, а я сейчас запру за вами ворота и немедленно приду.

Альдо удивился неожиданным предосторожностям. В прошлый раз ворота стояли открытыми все время, пока они тут гостили. Он снова сел в автомобиль и въехал в ворота. Еще он заметил, что у старика что-то с ногой: он ходит, опираясь на палку.

– Что с ногой? – спросил он Георга, когда тот доковылял до него. – Несчастный случай?

– Пустяки! Обычный вывих. И уже почти не болит.

– Почти – это не слишком хорошо. Не рано ли вы нагружаете свою ногу?

– Жена мне говорит то же самое, но ведь я хожу с палкой, и мне совсем не больно. И потом, вы только представьте: как тоскливо сидеть прикованным к креслу, когда вокруг тебя кипит жизнь. Но вы, может быть, заглянете в дом прежде, чем идти на могилу? Могу я предложить вам чашечку кофе?

– Выпью с удовольствием, – улыбнулся Альдо. – И должен вам признаться, что у меня есть и другая причина для визита: я хотел бы повидать господина Гуго де Хагенталя, нового владельца этого старинного дома.

– Он в отъезде, но вы все равно проходите, Ваша светлость, садитесь вот здесь, а я вам сейчас принесу кофе, – пообещал Георг, вводя гостя в столь памятный для него зал.

Альдо вновь с удовольствием полюбовался огромным камином с карнизом, декорированным сценой, изображающей битву оленей, и целой коллекцией старинного оружия над ним. Конечно, огонь сейчас в нем не горел. Полюбовался гость и каменными скамьями в глубоких нишах средневековых окон, гобеленами, украшенными орнаментом с растениями и травами, согревающими холодные белые стены. А вот старинной кровати с колонками и пологом, последнего прибежища старого барона, здесь уже не было. Зал вновь приобрел торжественный вид и вполне подходил для приемов, но назвать его гостиной было трудно, он больше соответствовал рыцарям, а не дамам, собравшимся поболтать за чашкой чая с пирожными. Удовольствие от встречи со стариной окрасилось для Альдо и печалью. Этот зал все еще не покинул высокий костлявый старик, который отгонял от себя смерть, дожидаясь, когда сможет наконец выполнить долг чести – он должен был отомстить за кровь, пролитую его предком.

Георг вернулся вместе со своей женой Мартой, поднос с чашкой кофе и печеньем несла она. Сделав маленький реверанс, она поставила кофе и печенье на стол.

– Нога еще подводит моего Георга, и я побоялась, что он устроит князю ножную ванну, – улыбнулась она.

– Спасибо, Марта, очень тронут вашей заботой, но я не хотел вас беспокоить.

– Какое тут беспокойство! Розы, которые вы привезли, очень дороги для нас. Они такие красивые. Господин барон так любил красивые розы!

– Мы отнесем их на могилу вместе, – предложил Альдо. – Но я приехал не только почтить память господина барона. Я хотел бы еще повидать господина Гуго де Хагенталя, я уже сказал об этом вашему мужу. Мне во что бы то ни стало нужно с ним поговорить.

Муж и жена, явно смущенные, переглянулись.

– Но его сейчас здесь нет, – повторила Марта слова Георга.

– Мы даже не знаем, когда он здесь появится, – эхом подхватил Георг.

– Если он на «Ферме», по другую сторону границы, то ничего страшного, я как раз туда собираюсь.

Лицо Марты стало страдальческим.

– К сожалению, ничего не можем вам сказать! Сейчас попробую вам все объяснить. До того, как господину Гуго достался этот дом, он жил в Берне и изредка ездил в Юра на «Ферму», которая досталась ему от матери. И когда он туда направлялся, то непременно заезжал к нам, проводил денек-другой с господином бароном. Хоть господин барон в последнее время не хотел, чтобы мы его так называли, но мы-то привыкли, нам переучиваться трудно.

– А мать молодого барона родом из Франш-Конте?

– Она из Бургундии. У нее был маленький замок по ту сторону границы, и он должен был перейти от нее к сыну, но она умерла, когда господин Гуго был еще совсем маленьким. Отец поспешил продать его под тем предлогом, что у них нет денег на его содержание…

– Марта! – с упреком обратился к ней муж. – Ты что-то разговорилась, дорогая. Его светлости все это совсем неинтересно!

– Напротив! – торопливо возразил Альдо. – Господин Гуго мне очень симпатичен. И я приехал сюда в первую очередь для того, чтобы увидеться с ним.

– Если уж наш добрый хозяин хотел повидать Его светлость перед смертью, а Его светлость чтит его память, то значит, он нам друг, – подхватила Марта. – Друг Гуго, а не его отца!

– В этом нет никаких сомнений, – подтвердил Альдо. – Скажу вам больше, я разыскиваю вашего хозяина потому, что, как мне кажется, ему грозит опасность.

– Опасность? И что же ему грозит?

В голосе Георга зазвучала неподдельная тревога, которую он и не старался скрыть. Альдо вздохнул:

– Я могу вам показаться сумасшедшим, но боюсь, что опасность исходит от его отца. Этот человек готов на все, лишь бы вернуть себе рубин, который ваш покойный хозяин подарил мне и который я теперь ищу, потому что у меня его только что украли. Сделала это, к несчастью, родственница, которую я люблю и которой очень доверяю.

– Она вас обокрала, а вы ей доверяете? – не поверила Марта.

– Доверяю. Она сделала это из любви.

– Из любви к господину барону?

– Нет, к его сыну. Она оставила письмо и написала, что он в опасности и зовет ее…

– Быть такого не может! – твердо возразил Георг. – Я поверю, что ему грозит опасность, она ему грозит постоянно, но чтобы он позвал молодую девушку на помощь…

– Она уже не так уж молода…

– Не важно! Господин Гуго никогда бы не попросил помощи у женщины, какого бы она ни была возраста. Как наш дорогой барон – да я знаю, он не хотел быть бароном! – господин Гуго человек не нашего времени. Он, знаете ли, в некотором роде рыцарь.

– С лицом легендарного героя – герцога Карла Бургундского, которого госпожа История нарекла Смелым.

– Вам и это известно? – удивился Георг. – Он гордится своим сходством, хотя иной раз и сожалеет о нем. Герцог был человеком опасным, мог обречь на смерть не одну сотню человек, именно так он поступил с гарнизоном замка. В иные годовщины господин Гуго запирается и молится, а порой седлает лошадь и часами носится по полям, и только боязнь загнать лошадь до изнеможения возвращает его домой. Лошади – единственная его страсть. Во всяком случае, так мне кажется. Он так их любит, словно они ему родные дети.

– Сколько же у него лошадей?

– Две. Пират и Красавица… Красавица сейчас ждет благополучного разрешения. Ими занимается наш сын Матиас на «Ферме», там такие просторы, лошадям это по нраву. Хотя конюшня и у нас в «Сеньории» оборудована не хуже, чем у них в горах.

Георг раскрепостился и рассказывал обо всем сам, не дожидаясь вопросов. Они с женой любили Гуго и могли часами говорить о своем молодом хозяине, которого почитали не меньше старого.

– Сразу видно, что вы очень привязаны к господину Гуго. И тем удивительнее, что вы не знаете, где он сейчас находится, – не без вздоха сожаления заметил Альдо.

– Ничего удивительного тут нет, – возразила Марта. – Если он не в «Сеньории», то на «Ферме», но иногда случается, что уезжает, ни слова не сказав куда направляется. Говорит просто, вот как на этот раз, что, мол, уезжает – и все! И даже не прибавит, надолго ли. На «Ферме» знают не больше нашего, можете быть уверены. В таких случаях мы его просто ждем и следим, чтобы дом был всегда готов к его приезду.

– И когда он уехал?

– Вот уже три дня, как его нет.

– И на чем же он уезжает? На лошади? Я знаю, что на ферме у него есть грузовичок.

– У него есть и автомобиль. Он уезжает всегда среди ночи и возвращается тоже ночью.

Альдо не знал, что и думать. История становилась с каждым часом все запутаннее, и он с большим удовольствием бы ее распутывал, если бы жизнь План-Крепен не была в опасности. Он уже ничуть не сомневался, что ее заманили в ловушку. Мари-Анжелин верила, что спешит на помощь любимому и спасет его, привезя рубин. Но ее обманули. Карл-Август, скорее всего, подделал почерк сына, который План-Крепен хорошо знала. И она, обычно такая осторожная, такая предусмотрительная, забыла обо всем. Вот что делает с людьми любовь! Но где же ее теперь искать?

Альдо, находясь в растерянности и смятении, не заметил, что размышляет вслух. И совсем не удивился, получив ответ от Георга.

– А почему бы вам не повидать Матиаса? Если я ему напишу несколько слов, он ответит на все ваши вопросы. Тем более что господин Гуго на этот раз уехал с «Фермы».

– Буду вам очень благодарен и непременно его повидаю. А пока мы вместе с Мартой, раз она предложила меня сопровождать, отнесем розы на могилу барона.

Альдо взглянул на часы. Час дня! Остался всего лишь час до прибытия в Понтарлье парижского поезда, на котором, по его разумению, должна была прибыть Мари-Анжелин. Еще теплилась надежда, что Ланглуа отправит на вокзал кого-то из своих помощников, которые пока еще оставались в Понтарлье.

Положив на могильную плиту розы и постояв возле нее несколько минут в молчании, Альдо спросил у Марты, не может ли она порекомендовать ему тихую гостиницу, расположенную как можно ближе к границе, но на швейцарской стороне.

– Думаю, лучше гостиницы «Франс» в Сент-Круа вы не найдете, – ответила ему Марта. – Виды из окон просто чудесные, комнаты простые, но очень удобные, стряпня славится по всей округе, и граница всего в двух шагах. Поднимешься на холм Дезетруа, и вот она. А по другую сторону Фург и дорога прямо на Понтарлье. Думаю, за полчаса туда можно добраться. И вот что еще вам скажу – Сент-Круа и соседнюю деревню Расс называют «балконы Юра», уж больно хороша панорама, куда ни посмотри! Есть еще одна гостиница, она, конечно, пошикарнее, но в маленькой вам будет уютнее.

– Вот и чудесно! Я отправлюсь в путь немедленно, и если у меня будут для вас интересные новости, вернусь и сообщу.

Через несколько минут Альдо уже получил комнату в гостинице, где оставил чемодан, а потом поспешил в Понтарлье, моля Бога, чтобы на таможне не было много народу. К счастью, он был там один, а таможенник, страдая сильнейшей зубной болью, мечтал лишь об одном: чтобы его оставили в покое!

– Срочно обратитесь к дантисту, – сочувственно посоветовал ему Морозини. – А пока пожуйте сухую гвоздику, она успокаивает боль.

Тут он спохватился, что забыл письмо Георга для Матиаса, обругал себя последним дураком и решил, что непременно вернется в «Сеньорию» завтра утром.

Двадцать минут спустя Альдо Морозини в темных очках, надвинув каскетку до бровей и подняв воротник пальто, вошел в здание вокзала как раз в ту самую минуту, когда парижский поезд, выпустив пар, остановился у платформы. Народу было не так уж и мало. Альдо замешался в толпу и вскоре заметил стоящего в сторонке инспектора Дюрталя. Как всегда монументальный, он стоял, покуривая трубочку и засунув руки в карманы – обычный горожанин, который пришел встречать родню.

Увидев Дюрталя, Альдо улыбнулся. Значит, Адальбер дозвонился до Ланглуа! Ему сразу стало легче. Оставалось узнать, какие инструкции получил инспектор и как он поведет себя при появлении План-Крепен. Разумнее всего было бы осторожно следовать за ней на расстоянии. Во всяком случае, именно так собирался поступить сам Морозини. Время, однако, шло, пассажиры выходили из поезда, кого-то из них встречали, кого-то – нет, но План-Крепен так и не появлялась.

Толпа мало-помалу рассеялась. Кое-кто из пассажиров перешел на другую платформу, где таможенники Верьера досматривали поезд, который повезет пассажиров дальше, в Невшатель и Берн. Остальные со встречающими или в одиночку направились к выходу. Дюрталь, который в отдалении прошелся вдоль всего поезда, вернулся к первому вагону. Он сжимал в зубах погасшую трубку, и вид у него был недовольный: инспектор не любил, чтобы ему морочили голову. Он шел прямо на Морозини, но тот, секунду поколебавшись, отступил и спрятался за металлическую колонну, пропустив мимо себя инспектора и решив не следовать за ним. Морозини остался на платформе, понадеявшись, что Мари-Анжелин задержалась в вагоне, сделав вид, что спит, дожидаясь, когда на перроне никого не останется, чтобы спокойно отправиться на назначенное свидание и быть уверенной, что за ней никто не следит. Или? Но об этом даже думать не хотелось! Или Мари-Анжелин не ехала в этом поезде! И где, спрашивается, ее тогда искать?

Если подумать, то никто не был уверен, что свидание назначено именно в Понтарлье. Другое место было бы даже предпочтительнее, потому что и она сама, и человек, находящийся в опасности, не могли не понимать, что искать их будут именно здесь. Значит, свидание могло состояться в Безансоне или в Берне… Или в любом другом городке или деревеньке, швейцарской или французской… Да в любом уголке земли! Почему бы нет?!

Однако внутренний голос подсказывал Альдо, что, направившись прямо к Гуго, он поступил правильно. Теперь ему снова казалось очень странным, что хозяин «Сеньории» исчез, а преданные ему слуги ничуть о нем не беспокоятся… И при этом они показались ему совершенно искренними…

Альдо вернулся к автомобилю, сел за руль, но с места не тронулся. На исходе этого долгого хлопотного дня на него навалилась усталость. Куда же теперь? Отправиться на «Ферму» и попытаться все же узнать, где Гуго? Если за эти часы он не появился, Матиас ответит ему точно так же, как его отец: Гуго нет на «Ферме», от него никаких известий, он понятия не имеет, где находится хозяин… Жалкий результат!

Усевшись поудобнее, Альдо закурил сигарету, сделал несколько затяжек и почувствовал себя чуточку бодрее. Тут он сообразил, что проголодался. Ему даже почудилось, что он слышит назидательный голос Адальбера:

– Если теряешь почву под ногами, съешь что-нибудь, выпей чашечку кофе, а еще лучше стакан хорошего вина!

Альдо решил последовать совету друга. Время шло к вечеру, и разумнее всего было вернуться в гостиницу и там заказать телефонные разговоры. Во-первых, с Георгом, чтобы узнать, нет ли новостей от Матиаса, во-вторых, с Адальбером, который должен был по-прежнему находиться на улице Альфреда де Виньи. А чтобы скрасить ожидание, которое наверняка будет долгим, можно и пообедать. Единственное, в чем Альдо был уверен, так это в том, что усталость не свалит его с ног. В отличие от Адальбера, который мог засыпать хоть стоя и даже сидя, Альдо нередко страдал бессонницей. Впереди предстоял долгий вечер. Чем его занять, боже правый?..

Альдо вернулся в гостиницу и сразу же заказал телефонный разговор с особняком на улице Альфреда де Виньи, уверенный, что Адальбер не ждет от него известий именно там. Ему сказали, что ждать придется часа два, и за это время он вкусно пообедал. Марта справедливо расхвалила кухню этой деревенской гостиницы. Альдо от души насладился филе окуня с миндалем, говяжьей вырезкой со сморчками, великолепным сливочным сыром мондор со свежим хрустящим салатом, а закончил он сытный обед кусочком пирога с черникой и чашкой душистого кофе. Альдо попросил и вторую чашечку, а еще и бутылку бургундского хорошей марки и как раз согревал в руках стакан, когда его попросили подойти к телефону.

– Как идут дела? – осведомился Адальбер.

– Почти так же, как вчера, – сообщил Альдо. – К приходу поезда на вокзал пришел инспектор Дюрталь – я постарался, чтобы он меня не заметил, – но План-Крепен мы не встретили.

– Согласись, если бы встретили, все было бы слишком просто. Тем более что она просила ни в коем случае не следовать за ней. А скажи-ка мне, почему это ты такой веселый после такого неудачного дня?

– А потому, мой дорогой, что я только что превосходно отобедал, и еда мне очень помогла. А до обеда я был несчастный и голодный.

– Отлично! Как видишь, природа всегда берет свое!

– Думаю, и тебе жаловаться не на что! С твоим Теобальдом и Евлалией тетушки Амели ты, я думаю, обедаешь не хуже меня. Кстати, как она себя чувствует?

– Евлалия?

– Тетя Амели, дурачок! Она не слишком переживает?

– Честно говоря, не знаю, – признался Адальбер. – Ты же знаешь, она всегда старается держать себя в руках и внешне хранит полное спокойствие. Думаю, что места себе не находит от беспокойства, но черта с два ты это заподозришь. Маркиза вполне в своем духе.

– Не сомневаюсь. Но если ты вздумаешь упрекнуть меня, что я здесь зря время терял, то будешь не прав. Я побывал в «Сеньории», поговорил с Мартой и Георгом. Они, к сожалению, понятия не имеют, где находится Гуго де Хагенталь, но нимало об этом не беспокоятся, поскольку привыкли к этому так же, как их сын Матиас, который работает теперь на «Ферме». Гуго нет ни по ту, ни по эту сторону границы, и мне это не нравится.

– Мне тоже. Может, его и правда похитили, и тревога План-Крепен совершенно справедлива? Вполне возможно, они оба попали в одну и ту же ловушку… Хотя мне трудно себе представить, чтобы человек вроде Гуго пытался себя спасти с помощью женщины. Мы прекрасно знаем, как уязвима План-Крепен, несмотря на свою самоуверенность. К тому же она в него влюблена, и он об этом знает. Мне не кажется, что он из тех людей, которые стали бы злоупотреблять своей властью над чувствами других.

– Что ты предлагаешь?

– Пока ничего, будем соображать на месте, завтра я собираюсь к тебе приехать. Я не стал заказывать, как ты мне советовал, номер в лучшей гостинице Ивердона. Откровенно говоря, я побаиваюсь роскошных курортных гостиниц.

– Ты прав. Я остановился в Сен-Круа, этот небольшой городок расположен практически на границе. Он находится примерно на середине дороги от Грансона до Понтарлье. Гостиница называется «Франс», и в ней лучше, чем в любом роскошном отеле. Знаешь, дело в атмосфере…

– И еще в кухне, как я понял.

– Ты все понимаешь правильно. На чем приедешь?

– Не было времени обдумывать этот вопрос основательно, но что-нибудь придумаю. В любом случае завтра вечером ужинаем вместе. И не волнуйся за маркизу. Ланглуа сделает для нее все, что сможет.

– Поцелуй ее за меня. Я все-таки о ней волнуюсь.

– Не стоит. Она прекрасно держится.

– Не сомневаюсь. Но любая выдержка имеет предел. Она привыкла, что План-Крепен всегда с ней рядом, что она о ней заботится, и остаться в полном одиночестве очень нелегко.

– Ты забываешь о Сиприене, Луизе, ее горничной, нашем добром гении Евлалии, не говоря уж о верных помощниках Ланглуа… Да и сам Ланглуа всегда готов помочь. Или ты предпочитаешь, чтобы я остался в Париже?

– Ты прекрасно знаешь, что нет. Хотя с моей стороны это чистый эгоизм… Или, может быть, возраст?

В голосе Альдо прозвучала трагическая нотка, и в ответ послышался веселый успокаивающий смех Адальбера.

– Я всегда к твоим услугам, старина! А на прощание последний совет: чтобы спать покрепче, не откажи себе в хорошем вине, выпей пару бокалов. Проснешься, а я уже буду рядом.

– Нет, пить я не буду. Завтра утром мне нужна свежая голова. Поцелуй от меня тетю Амели и счастливого тебе пути!

Хорошенько подумав, Адальбер решил ехать на своем автомобиле. Может быть, путешествие будет более долгим и утомительным, зато будешь чувствовать себя как дома: спокойно и уверенно.

Адальбер выехал на заре ясного солнечного дня, сожалея лишь о том, что оставляет в гараже любимого малыша «Амилькара». Красный «Амилькар» слишком уж громко рычал, а это не годилось для поисков, которые они собирались предпринять и которые не должны были привлекать к себе внимания.

Адальбер проделал долгий путь быстро и без приключений, благополучно прошел таможню и затормозил автомобиль перед гостиницей «Франс». Вдохнув живительный чистый воздух, полюбовавшись изумительными снежными вершинами, Адальбер почувствовал себя как в отпуске. Однако счастливое ощущение развеялось как сон в ближайшие пять минут, когда к нему подошел симпатичный невысокий крепыш и осведомился, не он ли господин Видаль-Пеликорн. Крепыш запнулся, произнося сложную фамилию, и даже сверился с визитной карточкой. Адальбер уверил его, что он действительно Видаль-Пеликорн, и тот несколько смущенно сообщил, что «его светлость князь был арестован сегодня утром полицией Ивердона».

Адальбер не поверил своим ушам.

– Морозини? Арестован? Что за чушь? За что, спрашивается, его арестовали?

– За убийство. Вчера в семь часов вечера он убил двух слуг господина де Хагенталя в имении «Сеньория» в Грансоне.

Адальбер обычно не торопился с выводами, но сейчас он не сомневался, что имеет дело с сумасшедшим.

– За что, за что? Повторите, пожалуйста!

– Он зарезал ножом Георга и Марту Ольже, слуг господина…

– Да, это вы уже говорили, но это полная бессмыслица! Убийство, к тому же холодным оружием, славных знакомых, к которым он так тепло относился? Я однажды ездил к Георгу и Марте вместе с ним. Откуда появилось такое нелепое предположение?

– Соседи видели, как ваш друг приехал в «Сеньорию». Старики ожидали сына Матиаса, который тоже служил у господина Гуго, только по другую сторону границы, но сын не приехал, а приехал вот он – убийца.

– И как же соседи сразу распознали, что приехал убийца? По каким таким признакам? Он что, размахивал ножом? Грозил их убить тоже?

– Не знаю. Меня там не было. Соседи видели, как он приехал, а потом умчался на автомобиле, взятом напрокат в Швейцарии.

– Так. Значит, они распознали убийцу, но так и не скрутили его, охваченные священным негодованием?

– Они еще ничего не знали, поскольку убийца…

– Полегче, милейший, – возмущенно оборвал собеседника Адальбер. – До тех пор, пока вина не доказана, мой друг остается Его светлостью князем Морозини. Прошу так его и называть.

– Да, конечно, прошу прощения. Как я мог допустить такую оплошность?

– Сначала скажите, кто вы такой?

– Хозяин этой гостиницы. И я, и мои домашние глазам своим не могли поверить, когда полицейские пришли за Его светлостью сегодня утром. Мы-то с первого взгляда поняли, что наш постоялец не шаромыжник какой-то, а человек светский, воспитанный, а главное, при деньгах. Вчера мы потолковали с ним немного, пока он кофе пил. И он очень хвалил нашу кухню, она ему пришлась по вкусу.

– Очень рад. Скажите, где он сейчас?

– Думаю, в полицейском участке в Ивердоне, если его уже не отправили в Лозанну, где ему придется сидеть в тюрьме до суда.

– Не спешите, пожалуйста! До Лозанны еще далеко! Скажите лучше, где у вас телефон, потом приготовьте комнату и ужин, столик накройте в тихом углу. Я намерен у вас остановиться.

– Рад, очень рад! Сейчас пришлю мальчика за багажом. О телефоне не беспокойтесь, я сейчас же закажу нужный вам номер. Но хочу предупредить: ждать, возможно, придется долго.

– Вы необыкновенно добры, – насмешливо произнес Адальбер, а потом достал блокнот и ручку, чтобы записать номер Ланглуа. Протягивая листок хозяину, он не мог отказать себе в удовольствии едко добавить: – Я звоню главному комиссару французской уголовной полиции, так что, думаю, ждать придется не так уж долго.

И действительно, уже через двадцать минут, едва Адальбер успел выпить рюмку коньяку, его соединили с набережной Орфевр. Но узнал он только то, что Ланглуа сейчас нет в кабинете, но он непременно ему перезвонит, как только вернется. Теперь Видаль-Пеликорн никуда не мог отлучиться, хотя горел желанием помчаться в Ивердон и хоть как-то успокоить своего друга.

Однако час был поздний, за спиной Адальбера осталась не одна сотня километров, да и Альдо был не из тех, кого может сломить ночь, проведенная в тюрьме. Не в первый раз, так сказать. Ох, далеко не в первый! Адальбер и сам не понаслышке знал, что такое тюрьма, и порой сидел прямо-таки в средневековых условиях.

Подойдя к хозяину, чей взгляд по-прежнему выражал сомнение и неуверенность, Адальбер попросил:

– Расскажите, пожалуйста, какие у вас тут тюрьмы.

– Извините, ни разу там не бывал, так что мне трудно вам ответить на этот вопрос, но, думаю, не обману вас, если скажу, что там очень чисто. Один мой родственник провел в полицейском участке Ивердона два или три дня, но особенно дурных воспоминаний у него не осталось.

– Тем лучше! Я и не ждал ничего другого от такой образцовой страны, как Швейцария.

Адальбер через Сиприена передал тетушке Амели, что благополучно добрался до места, но умирает от усталости и немедленно ложится спать. Он обещал, что непременно позвонит ей завтра.

«Довлеет дневи злоба его» – Адальбер никогда не забывал этого евангельского изречения.

А в это время Альдо, прямо скажем, не по своей воле продолжал копить материал для исследования, которое задумал написать: «Сравнительный анализ тюрем разных стран и обращение в них с узниками». По непонятной причине стражи порядка, отправлявшие его в тюрьму в этих самых разных странах, испытывали к нему инстинктивную ненависть. Не подвластны проклятию, тяготевшему над судьбой Альдо, оказались только трое: главный комиссар Пьер Ланглуа, который поначалу еще не был главным полицейским Франции, суперинтендант Гордон Уоррен из Скотленд-Ярда и шеф полиции города Нью-Йорка. С годами Ланглуа и Уоррен даже стали надежными друзьями Морозини.

Зато опыт общения с полицией Мадрида, Турции или Версаля забыть было трудно. С Альдо обращались как с заведомым преступником, и его княжеский титул не только ему не помогал, но даже приносил вред. Можно было подумать, что неприятности, которые адресовались потомку старинного рода, были особым редкостным наслаждением для полицейских служак. Если бы они могли, как американские индейцы, привязать его к столбу и пуститься с дикими криками в пляску перед тем, как снять с жертвы скальп, они были бы еще счастливее.

К счастью, «комиссар» Шульцис – Альдо, не зная швейцарских чинов, так называл его про себя, – который принял его в полицейском участке Ивердона, похоже, не отличался кровожадностью. От него веяло ледяной холодностью. Он проинформировал необычного «клиента», в каком преступлении его обвиняют, не обратил внимания на энергичные возражения и осведомился, выбрал ли он себе адвоката.

– Во-первых, я никого здесь не знаю, во-вторых, никогда и в мыслях не имел кого бы то ни было убивать, поэтому я не вижу никакой необходимости прибегать к услугам адвоката. Тем более что я венецианец и в Швейцарии нахожусь проездом.

– Может быть, и так, но наличие адвоката в судебной процедуре обязательно. Вот вам список, можете выбрать себе любого, – и полицейский протянул Альдо листок бумаги.

– Доверить свою жизнь первому встречному? Спасибо, удружили! Если вам нужно обеспечить меня адвокатом, извольте позвонить в Цюрих, в офис моего тестя, и он пришлет мне адвоката!

– Ваш тесть живет в Цюрихе?

– Да, именно так.

– И как его фамилия?

– Мориц Кледерман, банкир. Если его не окажется на месте, секретарь скажет, где его найти.

Фамилия цюрихского миллиардера пробила брешь в ледяной уверенности полицейского.

– Господин Кледерман ваш тесть? – спросил он, не скрывая удивления. – И как же это случилось?

– Очень просто, – язвительно сообщил Альдо. – Несколько лет тому назад я женился на его дочери Лизе, и она подарила мне троих детей.

– В таком случае мы можем позвонить в Венецию и поговорить с вашей женой.

– Нет, не можете. Она сейчас гостит у своей бабушки в Австрии.

– Вот оно что!

Полицейский явно подумал про себя, что с таким «клиентом» ему в самом скором времени придется обращаться в Лигу Наций. Альдо между тем попросил оказать ему любезность и сообщить подробности совершенного им преступления.

– Вчера вечером, примерно около семи часов, вы убили Георга и Марту Ольже в имении «Сеньория», которое они охраняли и где работали слугами.

– Господи, боже мой! Бедные они, бедные! – Альдо был потрясен, но все же спросил: – И как же я это сделал? Выстрелил из пистолета?

– Нет. Вы зарезали их ножом. Нож был найден возле убитых.

– Ножом? Тогда действительно это я. Нож – мое любимое оружие, – произнес Альдо, бледнея при мысли о пролитой крови и благодаря судьбу, которая помешала ему прихватить с собой любимый кинжал с острым тонким лезвием. Это оружие на случай непредвиденной опасности он обычно вешал на пояс под правую руку и мог воспользоваться им в случае необходимости в любую минуту. – И что же? На рукоятке нашли мои отпечатки пальцев?

– Нет, на нем вообще нет отпечатков, но я полагаю, что вы имеете привычку носить перчатки.

– Особенно в тех случаях, когда убиваю людей.

Морщина, обозначившаяся между бровей Шульциса, дала понять Альдо, что черный юмор, к которому он прибег, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, не одобряется начальством, в чьих руках он сейчас находился. И следующий вопрос он задал довольно безразличным тоном.

– Могу я узнать, кто меня обвиняет?

– Сосед, который видел, как поспешно вы уезжали, и который предупредил их сына. Вы же не будете отрицать, что приезжали в «Сеньорию»?

– Разумеется, не буду. Но уехал я оттуда около четырех и совершенно не торопился. Спокойно сел в автомобиль и…

– Куда поехали?

– Во Францию. Мне нужно было попасть в Понтарлье. И где-то в половине пятого я пересек границу. Вы можете получить подтверждение.

– Пограничники на все смотрят сквозь пальцы, тем более что номер вашего автомобиля указывает, что он из кантона Во. Что вы собирались делать во Франции?

– Ехал на вокзал в Понтарлье, хотел встретить знакомого.

– Из вас слова нужно клещами вытягивать? Кого именно?

– Не думаю, что вас это касается. В любом случае я никого не встретил и вернулся в Сент-Круа, где меня и арестовали, о чем вы знаете не хуже меня. А теперь я хочу знать, как будет проходить дальнейшее следствие?

– Если бы вы были местным, вы бы находились под нашим наблюдением по месту жительства. Но вы иностранец, а французская граница у нас буквально в двух шагах. И на то время, пока вы будете искать адвоката и находиться под следствием, вы…

– Если я вас правильно понял, вы не собираетесь больше искать убийцу. Вы убеждены, что взяли под стражу виновного, коим оказалась моя персона, и собираетесь настаивать на моей вине?

– Что бы вы там ни понимали, господин Морозини, мы как люди серьезные ничего не делаем наполовину. Если вас отпустят – предположим, что это случится, и я вам этого желаю, – то потому, что мы целиком и полностью будем убеждены в вашей невиновности. А пока вам придется остаться в нашем обществе. И учтите, что обвинение вам предъявлено по всей форме.

– Ясно, – вздохнул Альдо, – чем дальше, тем веселее. Могу я просить вас хотя бы о соблюдении предельной сдержанности? Я дорожу своей репутацией и не хочу, чтобы на нее ложилась тень, будучи уверен, что моя невиновность в этом деле будет доказана.

– Посмотрим.

Через несколько минут Альдо поместили в камеру, в самом деле, очень чистую, где стояли кровать, параша и лежала стопка бумажных платков. Знаменитая швейцарская чистоплотность распространялась и на тюрьмы. Альдо подумал, что каждое утро он будет видеть в камере уборщицу со щеткой, ведром и пыльной тряпкой.

По большому счету не слишком тревожась и зная, что Адальбер перевернет землю и небо, чтобы вытащить его из этой дыры, Альдо растянулся на жестком матрасе, собираясь хорошенько все обдумать. И совершенно неожиданно заснул.

Но сон не был для него благом, во сне его подстерегли мрачные образы подсознания. Альдо снились кошмары. Главной героиней в них была План-Крепен. Два человека в масках намеревались бросить ее в бездонный колодец форта Жу, а рядом с колодцем, заливаясь слезами, стояла на коленях тетя Амели…

Глава 2

Снова кровь

Адальбер в эту ночь спал мало. Сначала он ждал звонка Ланглуа.

Тот позвонил где-то около полуночи, сняв с души хозяина гостиницы камень, потому что все это время он оставался на посту, не решаясь оставить незнакомца-француза, пусть даже вполне симпатичного, одного в большом нижнем зале. Теперь он наконец-то мог пойти спать. Нельзя сказать, что его не впечатлил суровый голос, который объявил: «Префектура полиции города Парижа». Но выслушать дальнейшее ему не пришлось, Адальбер буквально вырвал у него из рук трубку[5].

С первых же слов Адальберу стало ясно, что шеф полиции пребывает в отвратительном настроении. Может быть, он не выспался?

– Ну, что там у вас? Вы нашли мадемуазель дю План-Крепен?

– Нет, пока не нашли. Но сегодня утром в гостинице арестовали Морозини…

– Что? Что?!

Ланглуа заорал так громко, что Адальбер инстинктивно отстранил трубку от уха и вновь приложил ее к уху как раз в тот момент, когда шеф задал новый вопрос.

– Какое предъявили обвинение?

– Убийство двух человек – Георга и Марты Ольже, работавших в имении «Сеньория» в Грансоне. Морозини по приезде отправился прямо туда, надеясь поговорить с их хозяином, но не нашел его. Гуго де Хагенталя не было ни в «Сеньории», ни на «Ферме».

– Он туда ездил?

– Куда?

– На «Ферму». Послушайте, старина, я понимаю, что вы устали, но и я тоже устал, поэтому постарайтесь говорить яснее. Почему Морозини не поехал на «Ферму»?

– Он хотел встретить Мари-Анжелин в Понтарлье и следовать за ней, когда она сойдет с поезда. Он предполагал, что она приедет.

– Ах, он предполагал? Предполагал, значит? Может, она написала в письме, когда прибывает ее поезд? Она вполне могла приехать другим поездом и на другой вокзал. Не исключаю и путешествия на автомобиле, хотя вряд ли оно пришлось бы ей по душе, но…

– Вы считаете, что мадемуазель дю План-Крепен поехала вовсе не в Понтарлье?

– Да именно так я и считаю!

– Очень любопытно, а вот инспектор Дюрталь не исключал такой возможности. Альдо видел его на вокзале, когда прибыл поезд.

– Естественно! Мы не упускаем ни одной возможности, даже если она невероятна! И где теперь находится наш дорогой князь?

– Его отвезли в полицейский участок в Ивердон, чтобы допросить.

– Процедура повсюду одинакова. Он назвал им своего адвоката?

– Но у него никогда не было адвоката! Зачем он ему? Во всяком случае, я ничего не знаю об адвокате Морозини, хотя вообще-то знаю о нем немало.

– Ему дадут кого-нибудь из местных, и бог знает, чем это может кончиться. Итальянец, пусть даже из Венеции, которого обвинили в убийстве двух швейцарских граждан. Можете поверить, что адвокат не станет себя сильно утруждать.

– Может быть, мне стать его адвокатом? Вы же знаете, что у меня есть диплом юриста!

– Да, можно было бы, но в вашем удостоверении личности ничего об этом не сказано, а от вас потребуют документа и, скорее всего, вы окажетесь в соседней камере. Ладно! Я посмотрю, что могу сделать, а вы, как я понимаю, с утра пораньше отправитесь в Ивердон?

– Конечно. Но не скрою, что сейчас просто валюсь с ног от усталости! Сначала долгая дорога на автомобиле, потом эти ужасы с Альдо! К тому же и о Мари-Анжелин ни слуху ни духу. Боюсь, ей грозят серьезные опасности…

– Какой бы транспорт она ни выбрала, она, безусловно, где-то в ваших краях, и Лекок будет носом землю рыть, чтобы отыскать ее следы, пусть даже уже остывшие. Если вам удастся поговорить с Морозини с глазу на глаз, скажите ему, что я сделаю все, чтобы его вытащить. Но дело будет сложное. Когда речь идет об убийстве, швейцарцы крайне суровы.

– Прискорбно! – пробурчал Адальбер. – Нам не нужно ничего сверхъестественного, нас спасла бы обычная справедливость. Но я и здесь слышу, как вы зеваете. Давайте поспим, до утра уже недолго…

На следующее утро – часы только-только пробили восемь – Адальбер остановил автомобиль неподалеку от полицейского участка, взял с заднего сиденья чемоданчик и, не обращая внимания на дежурного у входа, ринулся в мрачное здание. Его остановил дежурный, поинтересовавшись, куда это он так резво направляется.

– Вчера арестовали моего друга, и я принес ему зубную щетку. Надеюсь, это разрешено? Он не может обходиться без зубной щетки.

– Ну, это мы еще посмотрим! Откройте-ка чемоданчик, я посмотрю, нет ли у вас там оружия.

Адальбер повиновался, изо всех сил стараясь не расхохотаться. Его страшно смешил здешний акцент, и всякий раз, когда он его слышал, то как ни старался, никак не мог удержаться от смеха. Его веселость очень не понравилась дежурному.

– Зря вы так насмехаетесь, – заявил он. – Забирайте ваши вещички и отправляйтесь отсюда. Ваш друг прекрасно обойдется без всяких зубных щеток!

Адальбер тут же начал извиняться, пытаясь совладать с непроизвольным смехом, который буквально душил его – уж больно смешно этот парень говорил! Он поспешил открыть чемоданчик, показывая, что не принес ничего опасного. Пара сменного белья и всякие туалетные мелочи фирмы «Гермес». Однако Адальберу стало не до смеха, когда он услышал следующий вопрос дежурного.

– Вот это вещицы! Неужто так выгодно убивать людей?

– Если все ваши соотечественники думают так же, как вы, моему другу придется плохо. А он, между прочим, эксперт международного уровня по части исторических драгоценностей и к тому же известный во всем мире антиквар. Трудно себе представить, чтобы он пользовался дешевыми магазинами.

– Почему бы и нет? Товары подешевле служат не хуже дорогих. Но понятное дело, так называемый князь…

Кровь кинулась в лицо Видаль-Пеликорна. Разговор вполне мог закончиться потасовкой, но на шум в коридор вышел из своего кабинета начальник полиции.

– Что тут происходит? Почему такой шум? У нас тут не таможня!

Начальник тоже говорил с акцентом, но так значительно и властно, что у Адальбера не возникло ни малейшего желания посмеяться. Позади начальника Адальбер разглядел монументальную фигуру инспектора Дюрталя, и у него возникло ощущение, что его послали небеса.

Мужчины объяснили, что происходит. Адальбер извинился, и все было улажено. Даже чемоданчик Морозини не вызывал больше нареканий. Адальбера пригласили в кабинет, который выглядел так же сурово, как и его начальник. На стене за рабочим столом красовался предельно простой красный с белым герб кантона с единственным украшением – ленточкой наверху, на которой было написано три слова: «Свобода и Родина».

Начальник Альбер Шульцис обвел рукой стулья, приглашая присутствующих сесть, но сам остался стоять, и его гости последовали его примеру. Он обратился к Видаль-Пеликорну.

– Полагаю, вы знакомы с инспектором Дюрталем из парижской судебной полиции?

– Конечно знаком и был приятно удивлен, встретив его у вас в полицейском участке. Доброе утро, инспектор!

– Можете прибавить, что его появление у нас пошло вам на пользу. В самом скором времени я верну вам князя Морозини, который, похоже, был обвинен в преступлении ложно. В час, когда было совершено двойное зверское убийство, Морозини точно так же, как инспектор, находился на вокзале в Понтарлье, ожидая прибытия парижского поезда. Но они не заговорили друг с другом.

– Действительно, Морозини говорил мне, что видел вас, инспектор, но не знал, заметили ли вы его в толпе.

– Заметил.

Не прерывая беседы, начальник нажал на кнопку звонка, и почти тотчас же Альдо в сопровождении полицейского появился в кабинете. Вид у него был вполне будничный и заспанный.

– Хороший полицейский видит все и вся, – продолжал начальник. – И мы, стало быть, имеем дело с хорошим полицейским. Я возвращаю вам свободу, господин Морозини. Однако вы не имеете права покинуть Швейцарию до тех пор, пока не будет найден настоящий убийца. Вполне возможно, что вы нам еще понадобитесь, например, в качестве свидетеля, потому что были последним, кто видел мужа и жену Ольже живыми. И раз вы были арестованы в Сент-Круа, там и оставайтесь.

Альдо недовольно сморщился. Ему не нравилось подобие свободы, которое ему вернули, хотя очень радовала теплая ванна, которую он через полчаса примет в гостинице.

– Кого вы еще подозреваете в совершении убийства? – поинтересовался он.

– Никого. Мы никого и не искали. Сообщение было настолько точным и подробным, что в этом не было никакой необходимости. В нем была описана даже ваша одежда. Вот так-то. Можете отправляться, но, само собой разумеется, ваш паспорт останется у меня.

Монументальный инспектор Дюрталь подал голос:

– Вам недостаточно слова офицера судебной полиции Франции?

– Извините, но недостаточно. Особенно в данном случае, так как мне кажется, что вы связаны с князем Морозини дружескими узами.

– Не мое дело дружить с князем. С ним дружит патрон, и если вы знаете главного комиссара Ланглуа, то понимаете, что долг для него всегда на первом месте. К вам меня отправил он. Стало быть, вы не доверяете главному комиссару Ланглуа. Вряд ли он будет доволен таким положением вещей.

– Не будем преувеличивать. Я освобождаю князя, но не хочу, чтобы он куда-то уезжал до нового распоряжения.

– Если мне нельзя съездить даже в Понтарлье, я не вижу, как смогу доказать свою невиновность. Деревенька, где я остановился, очаровательна, ничего не могу сказать, но там я умру от скуки. Скажите, по крайней мере, кто написал на меня донос?

– Вы слишком импульсивны, чтобы я сообщал вам какие-то сведения. К тому же я не имею права. Если с этим человеком что-то случится, вы автоматически возвратитесь в нашу тюрьму.

– Стало быть, в ваших глазах я по-прежнему остаюсь подлым убийцей, способным поднять руку на стариков?!

– Я ничего такого не говорил, но не забывайте, что вы находитесь под наблюдением.

На том и распрощались. Адальбер, как и Альдо, кипел от возмущения.

– Меня мало интересуют эти ничтожества! – сердито заявил Альдо. – Я бы предпочел, чтобы они занялись поисками нашей План-Крепен! Только она меня и волнует. Мне нет дела, кто кого здесь убивает и как они обращаются друг с другом!

– До меня тоже нет дела? – спросил Адальбер.

– С чего ты взял? Ты – часть меня, до тебя мне всегда есть дело.

– Подумать только!

– А ты не знал? Едем быстрее в гостиницу, мне нужно принять ванну. В таком ужасном виде я ни на что не способен!

– Скажу тебе по секрету, что за ночь ты не стал таким уж грязным. Потерпи еще немного, потому как нам стоит сказать пару слов инспектору Дюрталю, и одно из них должно быть «спасибо». Тебе так не кажется?

– Конечно! Я ему очень благодарен! Чтобы прийти мне на помощь, ему пришлось нарушить свое инкогнито. Но, между нами говоря, я не уверен, что Ланглуа понравится, как со мной в конечном счете поступили.

– Вполне возможно, стекла будут дрожать… Но почему-то мне кажется, что Ланглуа отнесется с уважением к решению своего швейцарского коллеги. Хотя при первой же возможности постарается расплатиться с ним той же монетой. Как бы там ни было, мы не у него в подчинении. А вот и Дюрталь!

Дюрталь как раз спускался по лестнице и, увидев, что друзья его ждут, подошел к ним.

– Я вам страшно благодарен! – воскликнул Альдо, пожимая инспектору руку. – Если бы не вы, я сидел бы целую вечность в швейцарской тюрьме, считаясь двойным убийцей.

Дюрталь приподнял одну бровь, вытащил из кармана плаща трубку и принялся ее набивать.

– Двойное убийство? А кто вам это сказал?

– Но… Все так говорят…

– Да, конечно, и можно понять, почему. Но на самом деле, хоть нападали на двоих, убит только один: старый Георг.

– Вы хотите сказать, что Марта…

– Ей нанесли серьезное ранение, но тем не менее у нее есть шанс выйти живой из этой передряги. Но надеяться на скорую победу не стоит. Она в тяжелом состоянии, но жива. И если ей удастся выкарабкаться, мы, возможно, узнаем, что там на самом деле произошло.

– Будем надеяться, – вздохнул немного успокоенный Альдо. – Марта – добрая чуткая женщина, я думаю, что она в отчаянии, потеряв мужа. И мы по-прежнему не знаем, где находится их хозяин. Если у нас возникнет необходимость, где мы сможем найти вас, инспектор Дюрталь?

– Я всегда останавливаюсь в одной и той же гостинице. Никогда не размещаюсь где ни попадя, всегда в «Почтовой», – отозвался Дюрталь, и что-то вроде улыбки тронуло его губы. – Мне она подходит еще и по той причине, что туда стекаются все городские слухи…

– Да и кухня там недурна, – заметил Альдо.

– Как я понял, кухня для вас имеет первостатейное значение. Иначе, почему вы остановились в гостинице в Сент-Круа, а не в большом отеле неподалеку?

– Мне порекомендовали эту гостиницу. Как раз супруги Ольже и посоветовали. И вот теперь я там заперт и лишен возможности перемещаться. Неужели тупице было мало вашей гарантии, инспектор?

– Лично меня это не удивило. Во-первых, он из кантона Во, а во-вторых – пограничник, то есть человек крайне недоверчивый. В случае, если Марта Ольже умрет…

– Он сразу снова меня посадит. Нечего сказать, весело!

– Даже не думайте об этом! Вот если бы она вас обвинила напрямую, и то все бы уладилось, потому что патрон немедленно вмешался бы! Скажу вам прямо, граница тут, словно сыр с большими дырками. Для любого, кто мало-мальски ее знает, в ней полно проходов. Разумеется, если идти пешком. И напомню еще, что господин Видаль-Пеликорн совершенно свободен. Так что потерпите денька два-три и устройте себе каникулы. А и с Мартой что-то прояснится.

– Но ситуация все же неоднозначная. А что, если ей по неведомой причине придет в голову обвинить меня?

– Ну, тогда…

Инспектор больше не добавил ни слова, но ничего хорошего подобный расклад не сулил. Минутку подумав, он все-таки произнес:

– Тогда придется действовать патрону. Раз вы его друзья, он не остановится и дойдет до самого президента, чтобы тот пригрозил Швейцарии дипломатическим конфликтом. В общем, в любом случае вам не стоит беспокоиться.

После этой утешительной реплики они расстались, и Альдо, вернувшись в гостиницу, предался радостям гидротерапии, которая обладала чудесным свойством приводить его мысли в порядок. Безупречность была физической потребностью Альдо Морозини. Если бы обстоятельства вынудили его стать бездомным, Альдо и думать бы стал как бродяга. Во всяком случае, ему так казалось. После ванны он присоединился к Адальберу, чтобы вместе с ним пообедать, и был по-настоящему счастлив, любуясь грандиозной панорамой горных Альп, Юра и озера Нефшатель. К тому же и погода была великолепная. Гостиница уютная, еда вкусная, и друзья немного расслабились. Расслабились настолько, насколько позволяла им неунимающаяся тревога о План-Крепен. Они даже представить себе не могли, где ее искать.

– Раз она помчалась спасать Гуго де Хагенталя, то наверняка находится где-то здесь, – вздыхал Адальбер. – Но где? Территория-то огромная! Кстати, а куда ты собирался отправиться после визита в «Сеньорию»?

– Естественно, я намеревался посетить «Ферму». Когда я был в Грансоне, Ольже не слишком волновались из-за отсутствия Гуго. Но если господину де Хагенталю действительно грозила опасность и Мари-Анжелин на самом деле заплатила выкуп моим рубином, он мог уже вернуться домой.

– Я уже говорил, что в эту историю не верю.

– А в какую веришь?

– Призыв о помощи, который получила План-Крепен, исходил вовсе не от Гуго. Несчастное семейство Ольже держалось на этот счет твердого мнения: Гуго никогда бы не стал звать себе на помощь слабую женщину. К тому же он не мог не знать об интересе, если не сказать больше, который она к нему испытывала. Значит, кто-то подделал его почерк. А бедняжка План-Крепен пустилась в путь, помахав нам ручкой и забрав рубин. Доведись ей все-таки встретиться с Гуго, боюсь, это не была бы встреча в…

– Только не произноси этого слова! Не хочу его слышать!

– Что за ребячество! Мне кажется, разумнее смотреть правде в лицо. Мари-Анжелин хоть и без ума от Гуго, но, думаю, понимает, что он не платит ей взаимностью. Думаю, он испытывает к ней дружеские чувства, вполне возможно, даже теплые, о чем свидетельствует его желание удалить ее от грозящих ему опасностей. Так на что она может рассчитывать? Умереть вместе с ним – вот самое большое ее желание.

– И соединиться навеки в вечности? – тихо и даже как-то мечтательно проговорил Альдо. – Что ж, вполне возможно, ты прав.

– Именно поэтому в своем последнем письме она заклинала нас не искать ее и не удерживать.

– И что? Ты считаешь, ее не нужно искать?

– Если бы она жила вне семьи, не стал бы. Каждый волен распоряжаться собой, как он считает нужным. Но есть семья, мы с тобой, тетя Амели. Главное, тетя Амели. Конечно, она не будет демонстрировать свое горе, но, уверен, для нее погаснет вся радость жизни. Я знаю, что ты мне возразишь: «В прошлом году тетушка Амели думала, что Зендер заберет у нас Мари-Анжелин, и не сказала ни единого слова против».

– Нет, со мной она об этом говорила, но шутливым тоном, хотя я знаю, что она боялась ее замужества. Но все же в таком случае они могли хотя бы видеться, а как быть со смертью? Разве что молить Господа, чтобы он и ее забрал побыстрее – так она могла бы вновь увидеться с утраченными близкими…

– Послушай, мы только время теряем, философствуя так и этак. Вопрос конкретный: что будем делать? Ты, например, мог бы съездить на «Ферму» и узнать, не появился ли там Гуго…

– Съезжу, конечно. А ты чем займешься в мое отсутствие?

– Постараюсь вновь хорошенько все продумать. Хорошая прогулка пойдет мне на пользу. Что ты скажешь о прогулке вдоль границы в поисках дырок, о которых говорил Дюрталь?

– Хорошая мысль, только будь как можно осторожнее.

– Не беспокойся. Погода стоит хорошая, прогулка будет просто великолепной!

Тем не менее Альдо глубоко вздохнул, глядя вслед автомобилю Адальбера, который исчез за поворотом. Машинально он сделал несколько шагов в ту же сторону, но тут же резко повернул назад и направился к гостинице. И все же он то и дело оборачивался и смотрел на дорогу, словно она притягивала его к себе как магнит. Когда Альдо осознал, что без конца оборачивается, то назвал себя идиотом.

«Ты деградируешь, мой милый!» – упрекнул он себя, постаравшись сосредоточить внимание на том, что происходит впереди. По счастью, у водителя, который мчался ему навстречу, оказалась хорошая реакция, он резко повернул руль и не задел Альдо. Проехав еще немного, автомобиль остановился, и оттуда послышался рассерженный женский голос:

– Смотрите себе под ноги и не ходите по шоссе зигзагами! Вы что, выпили лишнего? Или что с вами такое?

В «Фиате» последней модели с открытым верхом Альдо увидел сердитую даму – это была молодая привлекательная женщина лет тридцати: ослепительный цвет лица, пышные каштановые волосы, выбившиеся из-под шелкового шарфа, завязанного под подбородком, и большие голубовато-серые глаза. Она сердилась, но почему-то Альдо показалось, что она намеренно преувеличивает свой гнев. Ему не хотелось вступать в перепалку, и он вежливо улыбнулся даме.

– Примите мои извинения, мадам. Я восхищаюсь вашим хладнокровием. Я был бы в отчаянии, если каким бы то ни было образом доставил вам неприятность. Но дорога мне казалась достаточно широкой для нас двоих…

Он был уверен, что дама продолжит свой путь дальше, но нет, она пристроила машину на обочине и выключила мотор.

– Вы здесь живете?

– В данное время – да. У вас есть какие-то возражения против этой гостиницы?

Молодая женщина рассмеялась:

– Никаких. Я тоже здесь живу, и надеюсь, вам не покажется это странным.

– Ничуть. Ведь и я тоже выбрал именно эту гостиницу.

– И поселились здесь совсем недавно. Потому что я вас еще не видела.

– Да, только что, – признал Альдо.

Ему почему-то не захотелось сообщать этой очаровательной женщине, что предыдущую ночь он провел в тюрьме. Вопрос самолюбия. Да и настроение у него было сейчас хуже некуда, а нечаянная встреча приободрила его и оживила. Похоже, и молодой женщине встреча была приятна, потому что она смотрела на него, сияя улыбкой.

– Раз мы оба возвращаемся под кров гостиницы, почему бы нам не выпить по чашке кофе? Я обедала с друзьями, но они, как оказалось, не знают, что кофе не готовят с жареным арахисом. А вот здесь кофе дивный. И возвращаясь в гостиницу, я мечтала, что выпью чашечку или даже две.

– Охотно составлю вам компанию.

Альдо хотел было помочь даме выйти из автомобиля, но она уже выпрыгнула из него, показав хорошенькие ножки, обутые в туфли из темно-синей замши в тон всему остальному ансамблю – шелковому шарфу, который окутывал ее голову и шею, перчаткам и сумочке.

– Прежде чем пить кофе, давайте познакомимся. Меня зовут Элена Мареску, я румынка, говорю это сразу, чтобы вы не ломали себе голову. А вы? Как вас зовут?

– Морозини. Альдо Морозини, венецианец. Очень рад нашему…

Но собеседница его уже не слушала, глаза ее изумленно округлились, и она рассмеялась:

– Неужели эксперт в области сказочных драгоценностей? И к тому же… Князь?

– Можно сказать и так, но…

– Вот неожиданное везенье! Приехать в неведомый уголок, чтобы подышать живительным горным воздухом, отдохнуть от светской суеты и встретить волшебника Мерлина! Нет! Это что-то невероятное! Волшебная сказка, да и только!

Альдо ее восторг не порадовал. Еще минуту назад он полагал, что хоть от каких-то своих обязанностей он получит передышку, но, как говорится, слава всегда бежит впереди. Неужели ему никогда не встретить человека – а точнее, женщину, – которая увидит в нем такого же мужчину, как другие, будет с ним говорить о чем угодно, только не о драгоценностях?

По сути, он должен тотчас же сообщить своей новой знакомой, что находится под полицейским надзором – будем надеяться, временно! – и что пополнить сейчас список его друзей – дело отнюдь не безопасное. И что? Она убежит от него? Ему было бы жаль… Ее лучезарная улыбка придавала ему бодрости в достаточно мрачную минуту его жизни… И все же он не мог скрывать от нее жестокую правду. Но он еще и рта не успел раскрыть, как молодая женщина внезапно перестала смеяться и встревоженно посмотрела на него.

– Похоже, мой энтузиазм и вообще наша встреча не слишком уместны? Вы здесь инкогнито, я правильно поняла?

– Нет, ведь я вам представился. Вот только…

– Вот только порой вам тяжело носить бремя вашей известности? Я не ошиблась?

Замечательно! Похоже, Элена Мареску не чета другим.

– Вы не ошиблись. Я здесь со своим другом…

– Вашим вторым «я»? Египтологом? Да не огорчайтесь вы так! Пойдемте выпьем по чашечке крепкого кофе и поговорим… О чем вам будет угодно!

– Почему бы не о вас? – предложил Альдо, сумев наконец снова улыбнуться. – Молодая женщина, столь же красивая, сколь умная, поистине дар небес, и я должен быть благодарным.

– Господи! Как приятно это слышать! Пойдемте же!

И они вместе вошли в гостиницу.

Адальбер тем временем благополучно пересек границу и некоторое время колебался, какую дорогу выбрать. Все дороги походили друг на друга как близнецы. И стоящие поодаль фермы тоже. Наконец он сообразил, какая из них достойна называться просто «Фермой», словно она единственная в своем роде. Дом был больше, чем у других, и на коньке двускатной крыши красовался лев в короне, что говорило о многом. К этому-то дому и направился Адальбер, уверенный, что сделал правильный выбор. К тому же там было с кем словом перемолвиться – на просторном дворе молодой человек чистил скребницей великолепного вороного с лоснящейся шкурой.

Молодой человек прервал свою работу только, когда автомобиль подъехал совсем близко. Красавец был откровенно недоволен и сдвинул густые брови.

– Что вам здесь надо? – спросил он без тени любезности. – Пират-чистокровка не выносит никого, кроме своего хозяина и меня!

– Я ни в коем случае не хотел бы вам докучать, – отозвался Адальбер, приглушив мотор. – Но если вы Матиас Ольже, то мне нужно поговорить именно с вами.

– Со мной? С какой стати?

Адальбер вышел из автомобиля и не спеша направился к молодому человеку.

– Я ведь на ферме господина Гуго де Хагенталя, не так ли? – подчеркнуто вежливо осведомился он.

– Так оно и есть. Но хозяина сейчас нет дома. И если вы приехали ко мне, то я не понимаю, при чем тут хозяин?

– Своим присутствием он поддержал бы вас в том испытании, о котором я имею несчастье вам сообщить.

– Здесь он или не здесь – ничего не меняет. Говорите, что за новость вы мне привезли!

– На ваших родителей в «Сеньории» было совершено нападение. Ваш отец погиб, и я боюсь, как бы ваша матушка не последовала за ним… Она сейчас в больнице в Ивердоне.

Адальбер ожидал, что последует взрыв чувств, изъявление горя или еще что-то в этом роде, но реакция молодого человека была совсем иной. У Матиаса только недоуменно расширились глаза, и он позвал:

– Франц!

Из конюшни появился паренек лет семнадцати.

– Предупреди свою мать, что я еду в Ивердон с этим господином. На моих родителей напали, отец убит. Займись делами вместо меня.

– Да, господин Матиас, все будет сделано.

Взяв за повод красавца-коня, Франц отвел его в стойло и тут же вернулся с плащом и перчатками, добавив, что бумажник уже лежит в кармане. Матиас переоделся и сел в автомобиль. Все происходило так быстро, что Адальбер не успел даже слова сказать. Он опомнился, когда нежданный пассажир обратился к нему:

– Чего вы ждете? Едемте! Везите меня в Ивердон, я хочу ее видеть!

При других обстоятельствах Адальбер непременно бы воспротивился. Он терпеть не мог, чтобы им командовали, тем более какой-то незнакомый юнец, но сейчас возражать не стал. Его устраивало, что на протяжении всей дороги, а от приграничной «Фермы» до Ивердона было не так уж мало километров, молодой человек будет в полном его распоряжении, так что он сумеет его хорошенько обо всем расспросить.

Но, поглядев на мрачный, упрямый профиль Матиаса, Адальбер понял, что разговорить его будет нелегко. Он пока не знал, как приступить к разговору, но Матиас, продолжая смотреть прямо перед собой, неожиданно заговорил сам.

– Как их убивали? – спросил он.

– Ножом. Отца в горло, мать в спину, когда она кинулась бежать.

– Кто?

– Понятия не имею. Думаю, полицейские в Ивердоне вам что-то скажут, хотя, судя по всему, эти парни звезд с неба не хватают. Мой друг навестил «Сеньорию» сразу после полудня, так его ни за что ни про что обвинили в убийстве.

– А какие у вас доказательства, что это не он? Что ему понадобилось у моих стариков?

– Он хотел поговорить с господином Гуго де Хагенталем. А вам я не советую отравлять себя ложными подозрениями. Мой друг находился в «Сеньории» в первой половине дня, а вечером, когда произошло убийство, он был на вокзале в Понтарлье, встречал поезд из Парижа.

– Это он так говорит и, скорее всего, лжет! Кто этот человек?

– Потом узнаете, а что касается вокзала…

– Байку о вокзале сочинил тот же самый человек? Я не вижу причин ему верить! И вы мне скажете…

– Ничего не скажу, пока мы не приедем. Помолчите и вы. У меня нет ни малейшего желания попасть из-за ваших прозрений в автокатастрофу. Запомните одно: присутствие на вокзале моего друга подтвердил офицер французской уголовной полиции.

– И они ему поверили?! – злобно усмехнулся Матиас. – Они же оба французы, так что все у них шито-крыто, но только шито белыми нитками! Рыбак рыбака видит издалека.

– А знаете, молодой человек, что ваши умозаключения мне совсем не нравятся! И у меня возникло желание высадить вас прямо здесь. Несколько километров пешком пойдут вам на пользу. По дороге подумайте о том, что, во-первых, мой друг – венецианец, а во-вторых, инспектора Дюрталя не купишь ни за какие деньги. Когда вы его увидите, сами убедитесь.

– Это ваше мнение, а нужны доказательства, и если…

Адальбер резко затормозил, автомобиль вздрогнул и остановился. Он протянул руку и открыл дверцу.

– Выходите, – скомандовал он.

– Я?

– Вы! У меня нет проблем с дикцией. И я повторяю – выходите! Шагайте дальше пешком и немного остыньте. Я сыт по горло вашими безответственными глупостями!

– Глупостями?! Это смерть моих родителей – глупость?! Ну, понятное дело, это же мои родители, а не ваши!

Голос парня дрогнул из-за подступивших слез, и доброе сердце Адальбера смягчилось. Его пассажир уже почти вылез из автомобиля, но Адальбер успел ухватить полу его плаща.

– Конечно, я не должен был забывать о вашей родственной близости, – пробурчал он, – приношу вам свои извинения, – прибавил он и включил мотор. – Но до Ивердона извольте молчать. Все ваши истории расскажете капитану Шуль… Жульману!

– Шульцису? Это большой чин! И что, он сам занимается этим делом?

– Учитывая серьезность преступления, мне кажется, что это вполне естественно.

– Да, вы, конечно, правы. А ваша-то как фамилия?

– Адальбер Видаль-Пеликорн. Египтолог.

– А фамилию Шульцис не смогли произнести. Трудной показалась?

Матиас в самом деле пожелал сначала навестить полицейский участок, а не больницу.

И там, к их удивлению, стоило им назвать свои фамилии, как их тотчас же провели в кабинет, где офицер полиции встретил их чуть ли не с улыбкой.

– У меня хорошие новости для вас обоих, – объявил он, указывая вошедшим на стулья. – Главная: госпожа Ольже, ваша матушка, вне опасности.

Лицо Матиаса озарилось улыбкой.

– Неужели? И я могу с ней увидеться?

– Вас отвезут к ней через несколько минут.

– А отец?

– К несчастью, чудес не бывает. Если перерезано горло, человек умирает. Примите мои соболезнования.

– И мои тоже, – эхом присоединился Адальбер.

– Зато врачи говорят, что госпоже Ольже суждены еще долгие годы жизни. Нож скользнул, не задев жизненно важных органов. И она прекрасно помнит, как все произошло.

Повернувшись к Адальберу, полицейский с улыбкой произнес:

– Думаю, я могу вам доверить паспорт князя Морозини? И, прошу вас, передайте мои извинения инспектору Дюрталю. Впрочем, я сам извинюсь перед ним.

Полицейская машина повезла Матиаса в больницу, а майор Шульцис отдал Адальберу паспорт Альдо.

– Передайте ему наши сожаления, но поверьте, на том этапе расследования я не мог поступить иначе.

– Но кто дал показания против Морозини?

– Этого я вам не скажу. И поймите меня правильно. Судя по вашему душевному состоянию, получив требуемые сведения, вы можете натворить такое, что мне придется отправить в тюрьму вас.

– И вас это огорчит?

– Больше, чем вы можете себе представить!

– В таком случае найдите сами управу на лжесвидетеля! И в зависимости от понесенного им наказания, я решу, что мне делать дальше! Я с детства ненавижу доносчиков!

На прощание они пожали друг другу руки, и Шульцис уже открыл дверь, провожая гостя, как вдруг в кабинет, едва не столкнувшись с выходящим, ворвался кипящий от ярости мужчина.

– Чаша моего терпения переполнилась! – громко объявил он. – Теперь я понимаю, как швейцарцы поддерживают свою хваленую чистоту! Свой мусор они переваливают соседям, мало заботясь, что те думают на этот счет! Но случается, что соседям их мусор совсем не нравится! Ну, надо же! Видаль-Пеликорн! Что вы здесь делаете, старина?

Гневным посетителем оказался Лотарь Водре-Шомар, и он был настолько гневен, что, казалось, из его глаз сыплются искры. Комиссар не скрывал своего огорчения, и было заметно, насколько тягостен ему этот визит.

– Господин профессор! Опять вы к нам!

– Да, опять! И так просто это не кончится! Если еще раз я обнаружу мусор Сент-Круа на моих землях в Фурге, я погружу его на грузовик и вывалю у дверей вашего участка посреди прекрасного города Ивердона! Не думаю, что вам это понравится. – И без всякого перехода, повернувшись к Адальберу: – Как случилось, что вы здесь и не добрались до Понтарлье? Вы что, прилетели на самолете?

– Нет, приехал на автомобиле, и здесь у меня были срочные дела. Но я непременно собирался в ближайшее время засвидетельствовать свое почтение мадемуазель Клотильде и вам.

– Вы здесь один?

– Нет, Морозини тоже здесь, то есть не совсем здесь, то есть почти…

– И где же он?

– Он в Сент-Круа, в гостинице «Франс», я тоже сейчас туда еду.

– Я мигом все здесь улажу и поеду с вами. Уверен, вы меня поймете! Представьте себе…

– Господа! Господа! – вмешался в их беседу майор Шульцис, и тон его ясно свидетельствовал, что отпущенное ему терпение исчерпано. – Не сомневаюсь, что вы очень рады видеть друг друга, но вы в моем кабинете, а не в гостиной. И я буду рад, если вы продолжите вашу беседу в каком-нибудь более подходящем месте, например в приемной. Господин Видаль-Пеликорн мог бы подождать там несколько минут, пока мы закончим наш разговор с профессором.

– Охотно, охотно, – согласился Адальбер, которому вовсе не хотелось доставлять неудобства полицейскому. – До свидания, господин комиссар, и еще раз спасибо. Я дождусь вас, профессор, не спешите. Располагайте спокойно своим временем.

– Но не злоупотребляйте моим! – проворчал швейцарец.

Адальбер прождал четверть часа, не больше, и наконец увидел совершенно спокойного Водре-Шомара.

– Ну как? – спросил он. – Я вижу, вы получили сатисфакцию.

– Можно сказать и так. Шульцис обещал предупредить таможенников, чтобы они отвечали за линию границы. Посмотрим, что из этого получится. А теперь я отвезу вас в Сент-Круа, там мы заберем Морозини, ваш багаж и отправимся ко мне. Клотильда с ума сойдет от радости.

– Будем великодушны и дадим Морозини немного времени, чтобы прийти в себя. Хотя бы до завтра. Этот вечер нам с Альдо лучше провести в гостинице. Дело в том, что у нас, как всегда, весьма серьезная проблема, и мы должны ее хорошенько обдумать, прежде чем отправиться в Понтарлье. Мы вам все объясним, но…

– Ладно, ладно, не беспокойтесь. Мы друзья, а друзья все понимают. Надеюсь, вы на автомобиле?

– Конечно!

– Тогда поезжайте. А мне нужно сделать еще кое-какие покупки для сестры. Так значит, завтра в полдень?

– Хорошо, спасибо… Но только никому не говорите, что мы приедем и…

Адальбер замялся, не зная, продолжать или нет. Вдруг Лотарь с несвойственной ему мягкостью осведомился:

– Ваша проблема так серьезна?

– Честно говоря, очень.

– Обо всем поговорим завтра, а пока не забывайте, что мы ваши друзья, – подчеркнул Лотарь, нажимая на два последних слова. – И когда у наших друзей проблемы, мы, случается, вмешиваемся даже в то, что нас не касается.

Прежде чем уехать из Ивердона, Адальбер заехал в больницу. Хотел справиться о состоянии госпожи Ольже и узнать у Матиаса, не собирается ли он вечером в обратный путь. Молодой человек ответил, что проведет ночь рядом с матерью. К сожалению, ей внезапно стало хуже. Он предупредил по телефону Гертруду, так что порядок в доме будет обеспечен.

Вот теперь Адальбер с чувством выполненного долга мог возвращаться в Сент-Круа.

Войдя в гостиницу, Адальбер сразу же увидел Альдо, он сидел в баре за рюмкой коньяка с водой и внимательно просматривал газету.

Адальберу давно хотелось пить, он тут же осушил рюмку Альдо и потянул к себе газету.

– Что вы себе… А, это ты! Ты не мог заказать себе коньяк?

– Мог и немедленно закажу! Просто у меня в горле пересохло и язык, как промокашка.

Морозини повернулся к бармену и поднял два пальца.

– Какие новости?

Адальбер вытащил из кармана паспорт Морозини и положил его на стол.

– Первая новость! Тебя не бросят на сырую солому узилища!

– Они нашли убийцу?

– Нет. Но теперь они точно знают, что ты не убивал, и за это можешь поблагодарить небеса.

– И кто же он?

– Ты меня слушаешь или нет? Я только что сказал, что они теперь точно знают, что это не ты. Не надо требовать слишком многого за один раз. Обвинение с тебя снято, это главное.

– Но как это произошло? И почему так быстро?

– Георга убили, а его жена осталась жива, она серьезно ранена, но будем надеяться, скоро поправится. Голова у нее совершенно ясная. Она показала на незнакомого священника, ростом куда ниже тебя. Так что в отношении этого мы можем быть спокойны.

– А «Ферма»? Там что нового?

– Там радоваться особо нечему. Получилось так, что я сообщил Матиасу о нападении на его родителей и отвез его в Ивердон. Гуго де Хагенталь по-прежнему отсутствует. Его нет вот уже двое суток. Где он, Матиас не знает, и я, стало быть, тоже.

– Как это не знает? Хозяин исчезает, словом не обмолвившись куда едет. Ты считаешь это нормальным?

– Нормальным, ненормальным – не знаю, знаю, что мы имеем дело со слугами старой закалки, которые не позволяют себе задавать вопросы хозяину. Знаю, что Гуго приходилось и раньше отсутствовать двое и трое суток, не докладывая, где он находится. Но каждый раз он благополучно возвращался домой.

– Странно! А на чем он уехал? На автомобиле? На грузовичке? На лошади?

– Вот черт! Забыл спросить!

– Ничего страшного! Завтра поедем на «Ферму» и уточним.

– Матиаса там не будет. Он остался на ночь в больнице, хотел быть возле матери. Но я тебе сообщу еще одну новость, как раз относительно завтрашнего дня: мы с тобой переселяемся во Францию!

Адальбер рассказал о своей встрече с Водре-Шомаром. Приглашение профессора, похоже, не слишком обрадовало Альдо.

– Необходимость соблюдать всяческие приличия не пойдет на пользу нашим поискам. Или ты забыл, что План-Крепен по-прежнему неизвестно где, что время бежит, а мы еще даже не нащупали направления поисков. К тому же…

Альдо оборвал свою речь на полуслове и встал: к их столику подходила нарядно одетая Элена Мареску. Она улыбнулась Альдо.

– Добрый вечер, мадемуазель. Позвольте вам представить…

– Вы прекрасно понимаете, что в этом нет необходимости, я не сомневаюсь, что это господин Видаль-Пеликорн, один из ведущих египтологов. Я с большим интересом прочитала две ваших книги. Рада нашей встрече, месье.

Улыбка мадемуазель была так обаятельна, что Адальбер сразу же улыбнулся в ответ и поклонился, а Морозини, продолжая их знакомить, добавил:

– Мадемуазель Мареску, художник-пейзажист. Ее заинтересовал малоизвестный горный уголок, где она собирается поработать. Я пригласил ее поужинать с нами сегодня вечером, но у мадемуазель встреча с друзьями в «Резиденции».

– О чем я уже пожалела, – вежливо сообщила мадемуазель. – Мне было бы так интересно поговорить с вами о ваших книгах, месье. Но если мы не поужинали вместе сегодня, можем поужинать завтра, не так ли? А сейчас я позволю себе проститься, я уже опаздываю. Опоздания – увы! – не единственный мой недостаток.

Элена Мареску пожала им руки и исчезла, оставив за собой шлейф духов безупречного тона: аромат свежести с небольшим намеком на восточную пряность, что ей очень шло. Адальбер смотрел ей вслед, насмешливо улыбаясь.

– Тебя и на пять минут нельзя одного оставить! Однако прими мои поздравления! Молодая женщина – сплошное очарование. Где ты ее откопал? На нашей гостиничной лестнице?

– Нет, я шел по шоссе, и она чуть меня не раздавила.

– Ну надо же! Я понимаю, такие переживания сближают! Но ты меня зря упрекал за небрежение в поисках бедняжки Мари-Анжелин. Чем занимался ты? Флиртовал с хорошенькой незнакомкой?

– Не говори глупостей! Признаюсь, мне было приятно провести часок в ее обществе. О чем мы только не болтали, не сказав ни слова об украшениях и драгоценностях. О фараонах тоже, потому что она знала, что ты египтолог. В той дурацкой ситуации, в которой я оказался, она… Она сыграла роль освежителя. Именно так. Это самое подходящее слово.

– Согласен, целиком и полностью. А вот если мы переселимся в дом к профессору, освежаться будет гораздо труднее. Ты поэтому так напрягся?

– Что за глупости! Завтра посмотрим. Сейчас у нас одна цель – План-Крепен!

– В Понтарлье у нас будет гораздо больше шансов что-то выяснить о бедняжке.

Известие об отъезде друзей Элена приняла философски.

– Я здесь поселилась надолго. Кто знает, быть может, вы найдете время и приедете поболтать со мной.

– Мы непременно так и сделаем! – с жаром уверил ее Адальбер и чуть позже с тем же жаром сказал Альдо: – Ты был прав! Совершенно потрясающая девушка. Жаль, что приходится так скоро с ней расставаться. Ты заметил, какие у нее глаза?

– Мммм… Я думаю, серые, – ответил Альдо, чувствуя себя неуютно от лжи.

Конечно, он знал, какого они цвета. Разве он мог не заметить небесную синеву сродни той, что сияла в глазах Полины Белмон? Тоже художницы, единственной женщины, которая на миг подвергла опасности его любовь к жене Лизе. Альдо предпочел перевести разговор на другую тему.

– Я все думаю, правильно ли мы сделаем, если переселимся к Водре-Шомару? Боюсь, мы окажемся там у всех на виду, а Мари-Анжелин настойчиво просила, чтобы ее не искали.

– Мало ли что она просила! Простая вежливость с ее стороны, ничего больше. Она достаточно хорошо нас знает, чтобы думать всерьез, будто мы будем сидеть у камина в шлепанцах, в то время как она подвергается смертельной опасности. После того как она отдаст третий рубин, ее не ждет никакая награда. И ее рыцарь без страха и упрека, ради которого она готова пожертвовать всем, спасти ее не сумеет. Его самого нужно сначала отыскать. Так что если и есть у нас помощник в поисках, то только Водре-Шомар!

Что на это возразить?..

Прием, ожидавший гостей в усадьбе, был самый теплый. Клотильда расцеловалась с ними, словно они были близкой родней, и пожурила за то, что они не взяли с собой «нашу маркизу» – она инстинктивно стала называть Амели де Соммьер точно так же, как План-Крепен. Оставить ее одну в особняке возле парка Монсо казалось ей большой неосторожностью. Конечно, слуги ей преданы, но и они уже не молоденькие.

– Она там не одна, уверяю вас. Наш друг Ланглуа взял ее под свое особое покровительство, а везти ее с собой на поиски План-Крепен в ее-то возрасте, поверьте, было бы безумием.

– Вы же знали, куда отправляетесь, неужели вы не подумали, что можете поселить ее у нас? Конечно, мы не форт Жу с его могучими стенами, пушками и неприступной скалой, но, поверьте, наш дом тоже надежен и крепок. Очевидно, дело в другом: несмотря на искреннее тепло нашей дружбы, вы не чувствуете к нам достаточного доверия. Наша дружба кажется вам слишком скороспелой, чтобы на нее полагаться, – заключила Клотильда, и ее огорчение искренне тронуло друзей.

– Думайте все, что хотите, – отозвался Альдо, – но мы доверяем вам всем сердцем и полны к вам дружеского расположения. И мы, и «наша маркиза» тоже.

– Только из дружеского расположения, – подхватил Адальбер, – мы не позволили себе ввалиться к вам с чемоданами, пистолетами и криками: «Друзья, на помощь!» С нашей стороны это было бы неделикатно, а если быть точнее, – откровенным хамством.

– Даже в хорошие времена, когда люди соблюдали хрупкий, но благородный кодекс чести, я не похвалил бы вас за вашу скромность. Теперь мы живем в дурные времена, где деликатность неуместна, – вступил в разговор Лотарь. – И теперь пора рассказать вам, что творится в наших краях с тех пор, как здесь поселились Хагентали.

– А давно они здесь поселились? – спросил Адальбер.

– Честно говоря, мы не знаем, – ответила Клотильда. – Но с некоторых пор мы стали ощущать их присутствие, этим все сказано. Граница, вопреки общепринятому мнению, вовсе не непреодолимый барьер. Особенно в горах, где прячется куда больше беглецов, чем принято думать.

– В горах, которые перегружены историей и легендами. Вы не можете себе представить, до какой степени драма последних месяцев жизни Великого герцога Запада ощутима в наших местах! Она до сих пор влияет на нашу жизнь. И на меня в частности, – вздохнул Лотарь. – И началось это со школьной скамьи. В школе кое-какие глупцы делали из герцога «дедушку с плеткой». Мне это не нравилось. Я поступил в Коллеж де Франс, стал историком, специалистом по этому периоду. Однако вернемся к Хагенталям. Корни их в Тироле, но их предки сближаются с нашими, поскольку от союза Марии Бургундской с Максимилианом Австрийским произошли Габсбурги. Единственная наследница Карла Смелого отдала свою руку тому, кто в будущем стал императором, и принесла ему в приданое душераздирающую легенду о своем отце и его сокровищах. И если судить по…

– Лотарь, – окликнула его сестра, – или ты вводишь в курс дела наших гостей, или читаешь лекцию на свою любимую тему – одно из двух.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что если это лекция, то лучше начать ее после обеда, потому что неизвестно, когда ты ее закончишь.

– Одно другому не мешает, – проворчал Лотарь. – Но ты права, пойдемте пообедаем. Я могу продолжить и во время трапезы.

И поскольку сбить господина профессора, если он задумал рассказать какую-то историю, было невозможно, то, проглотив последний кусочек валована и запив его стаканом арбуа, профессор продолжил свою речь ровно с того места, на котором остановился.

– И если знать, что обе ветви этого семейства одновременно повернули в сторону наших гор, то нельзя не увидеть в этом знака судьбы. Первым был барон Гуго. В тридцать лет он влюбился в Хильду, старшую дочь голландского коллекционера Ван Кирса. Выйдя за него замуж, она принесла ему в приданое один из трех известных нам рубинов. Детей у Хагенталя не было, но он наслаждался мирным счастьем, частью которого был и этот великолепный камень, связанный с трагической судьбой герцога, под обаяние которого так или иначе попадали все. Теперь мы знаем, что рубин, скорее всего, принадлежал Великому бастарду Антуану, но Хагенталь и все его домашние были убеждены, что это один из трех рубинов прославленного талисмана. Они стали придавать ему еще больше значения, когда Гуго стал крестным отцом сына своего племянника Карла-Августа, женившегося на юной и очаровательной девушке из семьи Сен-Совер, сочетавшей черты бургиньонцев с франш-контийцами. Звали ее Сесиль. Она влюбилась в Карла-Августа, а он, интересуясь в первую очередь ее приданым, сыграл роль влюбленного. Ему удалось жениться на ней вопреки противостоянию отца. Сесиль была совершеннолетней и могла распоряжаться имуществом, доставшимся ей от матери, которая умерла, когда ей было лет двенадцать. Наследство было недурное, изрядная сумма денег и два владения: маленький замок в Бургундии и имение под названием «Ферма». Но… Ради бога, Клотильда, посидите, пожалуйста, спокойно еще минутку. Или вы хотите что-то сказать?

– Да, я хочу сказать, что девушка, которая имела все, чтобы прожить счастливую жизнь, обрекла себя на несчастье, вступив в брак с Хагенталем и…

– Вы думаете, я забыл бы об этом? Ну, так я рассказываю или нет? Я привык завершать свои истории.

– Я знаю, но…

– Что? Я имею привычку чувствовать себя на кафедре Коллеж де Франс и читать лекции?

– Нет, всем согрели тарелки, а перед вами поставили баранью ногу, которая может остыть. И сейчас настало самое время воспользоваться ножом, которым вы так яростно размахиваете.

– Нелегко делать два дела одновременно! – посетовал Лотарь.

– Об этом я и говорю, – с улыбкой согласилась Клотильда.

– Голосую за лекцию, профессор! – воскликнул Адальбер. – Передайте мне блюдо, пожалуйста, я обожаю резать баранину.

Блюдо поставили перед Адальбером, и Лотарь продолжил свое повествование.

– Так где я остановился? Да-да, конечно. Сесиль считала, что перед ней открываются ворота рая, но она ошиблась. Женившись, Карл-Август, как только она забеременела, оставил ее и стал жить, как ему нравится, то в Париже, то в Ницце. Маленький Гуго появился на свет, а поскольку его отец никогда не забывал о собственных интересах, он приложил все усилия, чтобы крестным отцом его сына стал барон Гуго, хотя между ними никогда не было ни малейшей симпатии. Дело, конечно же, не в симпатиях, барон был бездетен, и этот факт Карл-Август считал самым главным. Прекрасная возможность опустить рубин к себе в мешочек. А до тех пор он без зазрения совести расточал состояние жены, с которой, по слухам, обращался довольно плохо. Несчастная обожала его по-прежнему, и люди, щадя ее и уважая, предпочитали не касаться этой печальной темы. На «Ферме» супружеская пара бывала редко. Только в тех случаях, когда возникала необходимость навестить «Сеньорию». Маленький замок в Бургундии Карл продал, когда деньги начали иссякать. Жили они в Инсбруке. Сесиль умерла скоропостижно, Карл выказал глубокое горе, которого на самом деле не испытывал, и собрался продать «Ферму», но она принадлежала Гуго. Это было то неотчуждаемое имущество, распоряжаться которым могли только прямые наследники – женского или мужского рода – Сен-Соверов. Между тем Гуго подрастал. Сначала учился в интернате, потом стал студентом. Он почти никогда не приезжал в Инсбрук, зато на «Ферму» наведывался очень часто, где виделся со своим крестным, к которому искренне привязался. Зато его отец никогда не показывался в «Сеньории», хотя рассчитывал на нее как на наследство, будучи ближайшим родственником. Карл-Август был слишком занят, он вел весьма веселую жизнь по преимуществу во Франции, коллекционируя любовниц. Он знал, что Гуго-старший сменил национальность, но не подозревал об особенностях его завещания. Ваше появление на его горизонте, дорогой мой князь, изумило его до крайности. Вот что, в самых общих чертах, я хотел вам сказать. И надеюсь, говорил не слишком долго? – он насмешливо посмотрел на сестру.

– Сейчас я принесу горчицу, майонез и корнишоны. А баранина, наверное, остыла, – сказала в ответ сестра.

– Не сочтите мои слова нескромностью, профессор, но… – начал Адальбер.

– Если вы хотите что-то спросить, не стесняйтесь, мой друг! Главное мое желание – это заправить ваш фонарь маслом, чтобы он как можно лучше осветил странный ход событий, которые стали тревожить нашу мирную жизнь франш-контийцев после смерти старого барона Гуго. Я вас слушаю!

– Мне показалось, что у вас есть личные причины не любить Карла-Августа? Они как-то связаны с тем, что он находился в близких отношениях с госпожой Изолайн де Гранльё?

– Безусловно. Мы с Клотильдой очень дружили с госпожой Гранльё и питали к ней глубокое уважение. После смерти сына она фактически затворилась у себя в замке. Известие о ее смерти потрясло нас до глубины души.

– Считаете ли вы именно этого человека виновником ее смерти?

– Не имея никаких доказательств, я не имею права обвинять его, но голову отдам на отсечение, что именно он организовал это преступление, хотя, конечно, кинжала в руках не держал, он слишком хитер для этого. Добавлю, что и внезапная смерть бедной жалкой невестки Элеоноры тоже мне кажется подозрительной. Разрыв сердца от сильного страха. Говорят, что сердце у нее было слабым. Карл-Август в это время находился в Брюсселе. Я не могу понять, каким образом, но чувствую, что без него тут не обошлось. Однако не мои подозрения послужили причиной, по которой я прогнал его с нашего праздника. Вас интересует именно этот инцидент, не так ли?

– Признаюсь, что так. И как могло быть иначе? Вы так гостеприимны, так великодушны…

– Да наше трехсотлетие удалось! И я был так счастлив! Но появление Карла-Августа вывело меня из себя. Режий показал себя последним остолопом, когда привел этого типа к нам!

– Если позволите, продолжать буду я, – твердо заявила Клотильда. – Этот человек не так давно стал за мной ухаживать с настойчивостью, доходящей до назойливости. Он преследовал меня повсюду вопреки моему отказу его слушать. Видя это, мой брат не стал препятствовать своему гневу и выставил его за дверь в прямом смысле этого слова. Он просто дал ему пинок под зад!

– И у него хватило дерзости вернуться? – изумился Альдо.

– У таких людей на все хватает дерзости. Он счел, что, если придет со старым дураком Режием, которого мы знаем сто лет и который мухи не обидит, мы примем и его, чтобы уважить старика.

– Но не мог же Хагенталь думать, что вы примете его с распростертыми объятиями?

– Примут его или не примут – было для него не важно, он хотел воспользоваться присутствием у нас большого общества и заявить о себе как о новом владельце Гранльё. Женитьба на Мари, а она далеко не бедная невеста, позволит ему содержать замок и имение в самом блестящем виде. К тому же в таком случае мы становимся соседями. Исполнится его желание наблюдать за всем, что происходит у нас. Но я ни в коем случае этого не допущу.

– Думаю, вам не стоит так волноваться, – мягко проговорил Альдо. – Главный комиссар Ланглуа держит этого негодяя на мушке, и, думаю, Хагенталю придется с ним считаться. И с нами тоже!

После обеда все направились в гостиную пить кофе, где желающие могли заодно выпить по рюмочке и выкурить сигару. По дороге Альдо успел шепнуть Адальберу:

– Поухаживай немного за мадемуазель Клотильдой. Мне нужно поговорить с ее братом.

Адальбер слегка кивнул в знак согласия, и Альдо остановился возле Лотаря, который рассматривал бутылки, думая, какие выбрать.

– Как вы думаете, по какой причине, не говоря о том, что ваша сестра – очаровательная женщина, и вы люди не бедные, этот человек хотел войти в вашу семью? У него теперь есть три рубина, не так ли?

– Вы думаете, рубинов ему достаточно? Разве вы забыли, что в талисмане Карла Смелого был еще и бриллиант?

– Но я не думаю, что владелец бриллианта – вы.

Лотарь нашел наконец бутылку старого арманьяка и налил рюмочку.

– Кто вам это сказал? – спросил он, смеясь.

– Я сделал такой вывод, вспоминая вопросы, которые вы мне задавали, когда мы гостили у вас впервые.

– И которые показались вам дотошными и скучными?

– Не стану с вами спорить. И еще мне тогда показалось, что вы пригласили нас лишь для того, чтобы без помех выжать меня как лимон.

– Не могу сказать, что вы полностью ошибались. Добавлю, что вы в самом деле кладезь ценнейших сведений, и репутация ваша вполне заслуженна. Но я тоже вам не солгал, сказав, что, по моему мнению, важнейшая часть талисмана, пропавшего после Грансона[6] и Муртена[7], не утрачена. Это мнение подкреплено солидными основаниями.

– Вы напали на след бриллианта?

– Вполне возможно, но с вашего позволения, мы поговорим об этом позже и наедине. Я убедился, что вам можно доверять секреты.

– А Видаль-Пеликорну?

– Ему тоже, вы же побратимы, и он, можно сказать, ваше второе «я». Но я совсем не хочу, чтобы о моих тайнах узнала моя сестра. Я забочусь о ее душевном покое. В нашем скверном мире у меня нет человека дороже ее.

– Благодарю за доверие. Воспользуюсь им и позволю себе задать еще два вопроса. Первый: почему Гуго де Хагенталь и Карл Смелый так похожи?

– Над этим вопросом я размышляю не первый год и до сих пор не нашел подходящего ответа. Предположим, работает закон Менделя[8]… Но каким образом? И чтобы через столько веков… Грешить можно только на одну из любовниц герцога Филиппа. Мать Карла, герцогиня Изабелла Португальская, была женщиной беспорочной добродетели.

– Стало быть, игра природы?

– Не вижу другого объяснения. Природа способна на все, и никогда не знаешь…

– В любом случае это проблема второстепенная. Главное, я хотел бы узнать, где сейчас молодой Хагенталь. Если бы мы знали, где он сейчас находится, мы бы обрели возможность отыскать Мари-Анжелин. Не кто иной, как он вызвал ее…

– Нет! Вот в это я никогда не поверю! Играть чувствами бедной девушки, чтобы спасти свою шкуру? Нет! На такое он не способен!

– Но вы можете сказать, где он?

– Рад бы, да не могу. Повторю только то, что вам известно: время от времени Гуго де Хагенталь исчезает на несколько дней, не говоря никому, куда он отправляется.

– Даже своим верным слугам? Мне это кажется странным.

– А им нет. И ему тоже.

– Потому что он и впрямь из другого века, и отношения у них вполне… феодальные?

– Или потому что в его жизни есть кто-то, чье присутствие он хочет любой ценой скрыть.

– О чем вы? О женщине? Если бы это была женщина, он бы на ней женился!

– Даже на замужней?

Глава 3

Мужчина из другого века

Вот уже несколько дней погода радовала теплом, яркой синевой безоблачного неба, веселыми ласточками, которые сновали туда-сюда, строя себе гнезда. Но Альдо, глядя на мирную радостную картину, по-прежнему ощущал лишь тревогу и беспокойство. Прошло уже пять дней, как План-Крепен исчезла, а они до сих пор не нашли даже ее следов. Слабый сигнал поступил лишь с Лионского вокзала: в зале ожидания один носильщик обратил внимание на даму в тирольском наряде: длинное темно-зеленое пальто из лодена, фетровая шляпа того же цвета с кисточкой и завернутыми сзади полями по моде Людовика XI, собранные в узел светлые волосы. Поставив у ног чемоданчик, дама изучала расписание. Ее острый нос был несколько длинноват.

Но не только План-Крепен мешала Альдо Морозини наслаждаться весной в горах, были и другие причины. Только что Пьер Ланглуа, начальник парижской полиции и его друг, попросил его по телефону:

– Постарайтесь убедить госпожу де Соммьер съездить навестить какой-нибудь из фамильных замков. Почему бы не Страну Басков и мадемуазель де Сент-Адур?

– Она канонисса, к ней надо обращаться «мадам», – машинально поправил комиссара Альдо.

Голос полицейского, разумеется, сразу зазвучал гораздо жестче:

– Вы всерьез считаете это важным, когда я говорю, что обстановка в квартале Монсо внушает мне подозрения?! Вы ничего не поняли, позовите к телефону Видаль-Пеликорна!

– Простите, пожалуйста! У меня сейчас столько забот! Я не сразу включаюсь в новые проблемы.

– Повторяю! Садовники парка Монсо со стороны улицы Веласкеса нашли под рододендронами мертвую змею, не ядовитую, из семейства ужей, но такой величины, что она напугала бы кого угодно. Я уверен, что сердце госпожи де Гранльё-младшей остановилось при виде именно этой змеи. Не знаю, как вы, но я бы точно умер, увидев, как из-под моей кровати ночью выползает змея!

– Но не дьявол же притащил ее к ней в спальню! Почему потом никто не забрал эту змею?

– Вы меня спрашиваете? Мне нечего вам ответить. Зато могу сказать другое. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы маркиза дышала свежим воздухом где-нибудь подальше от парка Монсо.

– А разве вам трудно обеспечить ее безопасность?

– У меня миллион дел, и я не могу постоянно отряжать к ней в особняк двух своих сотрудников! Если не к кузине, то маркиза может поехать в «Рудольфскрон». Там ей будут только рады.

– Безусловно. Да я думаю, что и здесь…

– Ваша мысль мне тоже кажется удачной, тем более что пока мы так и не узнали, где находится Мари-Анжелин.

Адальбер, уже вооружившийся второй трубкой, чтобы уловить каждое слово из драгоценного разговора, не упустил возможности капнуть немножко яду. Он удивленно округлил глаза и шепнул:

– Он уже зовет ее по имени. Жди, что со дня на день попросит ее руки!

– Не валяй дурака! – прошипел Альдо, прикрывая рукой трубку. – Нашел время для шуток!

– Скажи, что мы немедленно поговорим с маркизой и будем держать его в курсе. Вешай трубку! Я срочно еду за ней, тем более что мадемуазель Клотильда огорчилась, что мы не привезли маркизу с собой. Пятьсот километров – не бог весть какой конец. Звони тетушке Амели и скажи ей, что я скоро приеду.

В самом деле решение было оптимальным. Альдо и в голову не пришло возражать, тем более что Клотильда, когда он спросил у нее согласия, в прямом смысле слова бросилась ему на шею.

– Я не решалась попросить вас об этом! Она! Она такая! Я! Я сейчас же скажу, чтобы маркизе приготовили комнату!

Альдо заказал телефонный разговор с Парижем, а когда через час в особняке на улице Альфреда де Виньи раздался звонок, к телефону подошел консьерж Жюль и сообщил: госпожа маркиза минут тридцать пять назад изволила уехать вместе с шофером Люсьеном. Да, она изволила уехать на машине.

– Уехала? И куда же она уехала?

– Она не пожелала известить меня об этом и не сказала, когда вернется. Вполне возможно, завтра. Если ее отсутствие затянется, она обязательтно известит нас об этом. Больше мне нечего сказать господину князю, и пусть он мне поверит, я глубоко этим огорчен. Но господин князь прекрасно знает, что бывают дни, когда с госпожой маркизой не поговоришь.

– Да, конечно, разумеется. А много она взяла с собой багажа?

– Чемодан и несессер.

– Позвоните мне, Жюль, сразу же, как только появятся новости. И постарайтесь не слишком тревожиться!

– Постараюсь, господин князь, постараюсь!

Альдо повесил трубку, сел и закурил сигарету. Сигарета всегда помогала ему сосредочиться. Теперь еще тетя Амели… Час от часу не легче! Куда она могла отправиться на своем «Панар&Левассоре»? Знаменитый автомобиль, вылизанный, ухоженный, был своего рода ископаемым, вызывающим восхищение в качестве коллекционного раритета. Не лучшая возможность проскользнуть незамеченной. «Левассор» был таким же величественным, как сама тетя Амели. А она, как искушенная путешественница, не могла не знать, что существуют куда более удобные, быстрые и не привлекающие внимания средства передвижения. Что из этого следовало?

Альдо отправился к Клотильде, намереваясь сообщить ей эту новость, и увидел, что она с двумя горничными уже готовит комнату для желанной гостьи.

– Похоже, вы зря стараетесь, мадемуазель Клотильда, – со вздохом начал он. – Тетя Амели отправилась в путешествие.

– И часто она путешествует?

– С тех пор, как Мари-Анжелин стала ее компаньонкой, – довольно часто, но они всегда пользовались более современными средствами, чем ее допотопный автомобиль. И багажа они обычно брали с собой гораздо больше… Маркиза любит путешествовать, ничего не могу сказать, но куда она могла отправиться в таком экипаже, ума не приложу! И не представляю себе, как об этом сказать Адальберу! Он же поехал ее забирать.

– Тут я ничем не могу вам помочь, но если хотите знать мое мнение, то я бы не стала волноваться на его счет. Господин Адальбер приедет и разберется со сложившейся ситуацией на месте.

– Тут вы, конечно, правы. Поездка не будет для него напрасной: заглянет к себе, навестит Ланглуа, может быть, привезет нам какую-то информацию…

– А комнату мы все-таки приготовим. Вполне возможно, что она понадобится, и госпожа маркиза сможет спокойно в ней отдыхать.

Альдо больше не докучал Клотильде, занятой обязанностями хозяйки дома. Он спустился к озеру и медленно пошел вдоль берега, закурив, по своему обыкновению, сигарету. Но очень скоро почувствовал, что даже сигарета ему не в радость. Его обуяло непривычное ощущение потерянности, ему казалось, что он один-одинешенек заброшен на край света и понятия не имеет, как ему оттуда выбираться.

А между тем как красиво, как хорошо было вокруг! В воде отражалась небесная синева, а в небесной синеве парил на мощных крыльях сокол-охотник. Все вокруг дышало красотой и величием. Величавы были вершины, покрытые снегом, леса на горных склонах, бегущие по склонам ручьи и неподвижная озерная вода, вдоль которой шел Альдо. Радовала глаз и зеленая долина с крышами ферм, изгородями и высокомерным изящным замком. Так откуда появилось странное ощущение враждебности? Пронизывающая щемящая тоска? Неужели так действует на него одиночество? Но он ведь в доме друзей, так что говорить об одиночестве просто смешно. Дело не в одиночестве, дело в какой-то аномалии, которая коснулась всех, кто был с ним рядом. Даже тетушку Амели. Она должна была оставаться в Париже, стать своего рода информационным центром, но она вдруг отправляется неведомо куда, постаравшись, чтобы все кому не лень судачили об ее отъезде. Не хватает разве что барабана и медных труб! Интересно, какая муха ее укусила?

Решив, что усталость мешает ему приструнить разбегающиеся мысли, Альдо уселся на каменную скамью и постарался расслабиться.

Прошло какое-то время, и рядом с ним появился Лотарь Водре-Шомар.

– Я вас ищу, – заявил он. – Вы давно здесь сидите?

– Честно сказать, сам не знаю, – отозвался Альдо. – У меня пренеприятнейшее ощущение: куда ни повернусь, всюду стена. Вы с новостями?

– Немного потолковал с Вердо, нашим милым капитаном жандармерии, и, конечно же, кое-что узнал. Например, что завтра утром в Грансоне будут похороны Георга Ольже. Думаю, вы непременно захотите там присутствовать.

Альдо почувствовал, что опутавшая его серая паутина начала потихоньку расползаться.

– Конечно захочу, можете не сомневаться! А что Гуго? Он там будет?

– Понятия не имею. Прежде чем вернуться домой, я заглянул и на «Ферму», но там никого и ставни закрыты. Матиас, наверное, в Грансоне, занят приготовлениями.

– А что Марта? Как она себя чувствует?

– Тут, слава богу, все в порядке. Она вне опасности, и голова у нее в полном порядке. Вам теперь не стоит опасаться нелепых обвинений в убийстве. Хотя мне бы очень хотелось узнать, кто затеял против вас эту интригу. Возможно, завтра что-то прояснится. Пойдемте-ка наверх и выпьем чего-нибудь согревающего. Надвигается туман, а с ним сырость и холод. Клотильда уже распорядилась, чтобы всюду затопили камины.

Грустному и подавленному Альдо предложение пришлось по душе, и они провели мирный приятный вечер у камина. Лотарь, покуривая трубку, рассуждал о своем обожаемом Карле. Альдо, покуривая сигару, его слушал, а Клотильда вязала чепчик для очередного подопечного аббата Тюрпена. От Адальбера по-прежнему не было ни слуху ни духу…

На следующий день Лотарь и Альдо ровно в половине одиннадцатого вошли в церковь Иоанна Крестителя в Грансоне, где собралось уже немало народу.

– У Георга Ольже было столько друзей? – удивленно шепнул Альдо, садясь на боковую скамейку в нефе.

– Если бы он просто умер, народу было бы куда меньше, но его убили… Люди есть люди, они везде одинаковы. Кровь всегда магически привлекает к себе.

Послышался удар алебарды о каменный пол. Все присутствующие поднялись со своих мест. Гроб с телом установили на катафалк перед алтарем. Возле катафалка рядом с Матиасом стоял Гуго де Хагенталь, тоже весь в черном, держа в руке шляпу. Лотарь и Альдо переглянулись.

Все время, пока длилась панихида, Альдо не сводил с Гуго глаз и чувствовал, как мало-помалу им овладевает раздражение. Он не знал этого человека, но прекрасно понимал, что в его жизнь и в жизнь его близких этот господин вносит всегда хаос и боль. Чем дольше смотрел на него Альдо, тем отчетливее убеждался, что Гуго кровно связан с бургундским герцогом. Разве Карла когда-нибудь печалили беды и несчастья, которыми он так щедро осыпал других? Он желал стать самым великим государем своего времени, стремительно распространял свою власть, увеличивал богатства, раздвигал пределы герцогства, надеясь вновь сделать его королевством Бургундским, не обращая внимания на подданных, которым, быть может, было вовсе не по нутру его бурное царствование. Трагический конец в духе Шекспира сделал из Карла легенду.

Умри герцог Бургундский в собственной постели, как его батюшка, он остался бы в народной памяти честолюбивым меланхоликом, одержимым навязчивой идеей короны, которой так и не добился. Богатые фламандские города, из которых он вытянул большую часть богатств, мечтали только об одном: как бы им избавиться от власти бургундцев, снова стать свободными и самим управлять своими делами. После смерти Карла на их долю выпала нелегкая жизнь. В качестве приданого наследницы герцогини Марии они отошли к ее нареченному, сыну императора, и уже навсегда были оторваны от своих французских корней.

Если бы гениальный Людовик XI не был так упорен, Франция лишилась бы части своих самых богатых земель. Но сколько пролилось слез и крови для того, чтобы вернуть их обратно…

Панихида подходила к концу, Альдо шепотом спросил у профессора:

– А вы знаете, где его будут хоронить?

– Рядом с любимым хозяином, в саду «Сеньории».

– Ну так идемте!

Отпевание завершилось. Катафалк вывезли из церкви, и люди беспорядочной толпой потянулись за ним. Альдо и профессор пристроились в конце, и Альдо с большим удивлением узнал в своей соседке Элену Мареску, художницу, с которой он познакомился в Сент-Круа.

– Вы дружили с Георгом Ольже? – с изумлением осведомился он.

– Я бы так не сказала. Но художник-пейзажист вроде меня сует нос повсюду, ища самое необыкновенное, самое замечательное. «Сеньория» – замок между озером и Историей, так бы я его назвала, не могла не привлечь моего внимания, и я не раз там бывала, встречая, естественно, и Ольже. Марта охотно болтала со мной в отличие от своих суровых мужчин.

– Кстати, как она себя чувствует?

– Я навещала ее в больнице, и думаю, за нее уже можно не волноваться. Врачи настроены оптимистично. Скорее всего она вскоре вернется в «Сеньорию».

– Без мужа? Думаю, женщине в ее годах не осилить работу, которую они выполняли вдвоем.

– Наверное, сначала она поедет на «Ферму» к Матиасу, своему сыну. Как бы то ни было, уверена, что господин де Хагенталь примет разумное решение.

Профессор, видя, что Альдо разговаривает с молодой женщиной, подошел к ним с явным намерением вступить в беседу.

– Не сомневаюсь, что вы знакомы, – улыбнулся Морозини.

– Мне приходилось видеть мадемуазель, но она не удостаивала меня своим вниманием, – ответил профессор. – А где познакомились вы?

– Мы встретились в последний день моего краткого пребывания в Сент-Круа, поскольку жили в одной гостинице.

– Вы живете в гостинице, мадемуазель? Думаю, для молодой дамы жить в гостинице немного грустно? – заговорил Лотарь, не скрывая, что знакомство ему приятно.

– Вы считаете, что в этих пустынных местах находиться в доме одной, пусть даже со слугами, было бы веселее? Гостиница – просто прелесть, мне там очень уютно, даже слишком. Я выбрала ее, потому что хочу спокойно поработать, не отягощая себя повседневными заботами. И очень довольна, говорю совершенно искренне.

– Наверное, у вас появились здесь друзья?

– Очень мало. Я совсем недавно открыла Сент-Круа. Но не думайте, что я бродяжка, у меня есть постоянное место жительства. Даже два адреса. Берн, там жили мои родители. И Париж, где я училась в Школе изящных искусств. Я живу на Монмартре, неподалеку от Сакре-Кёр. Берн немного скучноват, Монмартр немного богемен. Сент-Круа помогает обрести равновесие.

– Словом, вы настоящая художница, – заметил Альдо. – И к тому же у вас оригинальное имя…

– Оно досталось мне от предка-эмигранта, но мы уже давно швейцарцы, хотя признаюсь – швейцарцы далеки от художества.

– Глядя на вас, этого не скажешь, – заявил профессор с галантностью, удивившей Альдо. Даже на трехсотлетии усадьбы Водре-Шомар он не видел Лотаря таким любезным с дамами, разве что с тетушкой Амели, в которую, по его словам, он влюбился.

Но Элена была само очарование, и Альдо с опаской подумал об Адальбере с его внезапными сердечными привязанностями.

Продолжая беседу, они подошли к «Сеньории». Последняя молитва, последнее благословение, и тело Георга Ольже было опущено в могилу рядом с надгробным камнем барона Гуго. Присутствующие начали расходиться, прощаясь и выражая соболезнования Матиасу, от горя едва державшемуся на ногах, его трогательно поддерживал хозяин.

Альдо в это время прощался с Эленой Мареску.

– Позвольтемневасоставить, – скороговоркой пробормотал он с легким поклоном. – Я хотел бы сказать несколько слов хозяину усадьбы.

– Тогда я подойду к нему первой. Я тороплюсь в гостиницу. Но, думаю, мы с вами еще увидимся…

– Конечно, с удовольствием.

Элена обменялась несколькими словами с Матиасом и Гуго, они поблагодарили ее за внимание, и Элену тут же сменил Лотарь, проговоривший дежурные слова сочувствия. После секундной паузы он взял за рукав Альдо и представил его:

– Дорогой Гуго, это князь Морозини из Венеции, вы уже с ним знакомы. Он хотел бы минутку поговорить с вами.

– Вот оно что? И по какому же поводу?

– Он сам вам все скажет. Но, думаю, вам известно, что он провел ночь в тюрьме по обвинению в убийстве Георга Ольже и его жены Марты?

Высокомерный молодой человек повернулся к Альдо Морозини в то время, как профессор, взяв под руку Матиаса, отошел в сторону.

– Я уже слышал ваше имя, месье. О чем вы хотели со мной поговорить?

Обращение «месье» сказало Альдо больше длинной речи.

– О мадемуазель дю План-Крепен, моей родственнице, которая поспешно покинула Париж пять дней назад, чтобы приехать к вам.

– Ко мне?!

Изумление молодого человека не поддавалось описанию. Или он был величайшим актером своего времени?

– К вам. Она уехала ранним утром и оставила вот это письмо.

Альдо протянул Гуго письмо Мари-Анжелин и внимательно наблюдал за его реакцией. Гуго побагровел от гнева.

– Я никогда не писал ничего подобного вашей родственнице! – воскликнул он, отшвыривая от себя листок бумаги, который Альдо подхватил на лету. – Но мне хотелось, чтобы вы озвучили просьбу, на которую она намекает!

– Намекает? Скажите лучше, что она ей бездумно повинуется, ни на секунду не подумав об опасности, к которой спешит, без колебаний согласившись принести себя в жертву. Надеюсь, вы не станете отрицать, что знакомы с моей кузиной? Не скажете, что не спасли ее в тот день, когда был убит инспектор Соважоль?

– Я не имею привычки лгать. В последний раз я видел ее за три дня до празднования трехсотлетия усадьбы.

– Кстати, о трехсотлетии, как случилось, что вы не почтили праздник своим присутствием?

– Не понимаю, почему я должен перед вами отчитываться. Но если отбросить отчеты в сторону, то мне просто не хотелось встречаться с некоторыми персонами. К вам это не имеет отношения. К черту все вопросы!

Молодой человек повернулся на каблуках, собираясь уйти. Но Альдо крепко взял его за рукав.

– Так просто вы от меня не отделаетесь. Я вас не отпущу даже со скандалом! Вы ответите на все мои вопросы. Речь идет о жизни женщины, которую я люблю, как сестру. И я готов обыскать здесь дом за домом, перевернуть камень за камнем, только бы найти ее живой…

– Или мертвой. Потому что, вернувшись сюда, она рискует жизнью. И я ей раз и навсегда запретил сюда возвращаться.

– Запретили? Но по какому праву? Насколько мне известно, она не ваша родственница, а моя, а мы весьма щекотливы в отношении чести, прав и уважения. Так на каком основании вы могли ей что-то приказать? Или вы всерьез считаете себя возродившимся Карлом Смелым?

– Нет, но мне кажется, что я взял на себя проклятье того давнего века и скажу откровенно, что сам для себя я не выбрал бы такого лица. И, поверьте, я сделал все возможное, чтобы держать на расстоянии бедную девицу…

– Бедную девицу?! Да за одни эти ваши слова вы заслуживаете хорошей трепки! В бедной девице больше благородства и мужества, чем во всех рыцарях Круглого стола вместе взятых! Она жила мирно и счастливо до тех пор, пока несчастный случай не сделал ее свидетельницей подлого и низкого убийства, совершенного в парижской исповедальне. И она вместо того, чтобы кудахтать над жертвой, попыталась задержать убийцу. По дороге ее похитили, и она оказалась здесь, где ее ждала, как видно, судьба…

Гуго хотел что-то сказать, но Альдо взмахом руки остановил его:

– Дайте мне возможность закончить! Я знаю, тогда вы спасли ее и доставили в монастырь Благовещения.

– Где взял с нее клятву никогда не упоминать обо мне и никогда не возвращаться в Грансон.

– Она не нарушила бы своей клятвы, будь ее воля. Но она помнила об обязательствах. Например, она не могла не присутствовать на трехсотлетии в Понтарлье. А сейчас она приехала, потому что вы позвали ее на помощь. По крайней мере, она поверила, что зовете. И безоглядно ринулась в ловушку, скорее всего, смертельно опасную.

– Что я могу вам на это сказать? Я не писал ей, я никоим образом с ней не сближался, я не несу ни малейшей ответственности за случившееся… И мне не нравится, что меня сочли низким человеком, способным позвать на помощь женщину!

– Может быть, вы можете мне подсказать, кому пришло в голову расставить такую ловушку? Кто мог подражать вашему почерку? Мне нужно имя.

– Зачем?

– А как вы думаете? Или вы даже на понимание не способны? Ну так я вам скажу! Чтобы освободить ее, а если поздно, отомстить убийце!

– Отдав его в руки правосудия? – с издевкой усмехнулся Гуго.

– Мне кажется, правосудие имеет право на уважение. Или вы по-прежнему живете в Средневековье?

– Да, именно так, – заносчиво отозвался молодой человек.

– И мы не сдаем своих, даже если их ненавидим? Я вас правильно понял? Ну так послушайте, что скажу вам я, Альдо Морозини: если бы у меня была такая возможность, я бы, ни секунды не колеблясь, передал презренного убийцу слабых женщин в руки моего друга Пьера Ланглуа, главного комиссара уголовной полиции Франции! Или заколол бы его своей собственной рукой как омерзительное чудовище! И если я найду мадемуазель дю План-Крепен мертвой… А вы…

Альдо готов был бросить в лицо молодого человека оскорбление, но подоспевший Лотарь остановил его.

– Не стоит, Альдо. Мы же с вами на похоронах.

– Да, слуги, которому оказывают уважение, потому что он мертв, но никто не собирается преграждать путь убийце! – потемнев от гнева, произнес Альдо. – Может, стоит выйти за пределы клана?

Профессор крепко взял Альдо за плечо и постарался увлечь за собой, в то время как Гуго удалялся в противоположную сторону. Но Морозини еще не успокоился и тут же набросился на профессора:

– Вы не смеете оправдывать этого жалкого труса! Он… – тут губы его презрительно скривились.

– Ваш гнев более чем справедлив. Но мне хочется надеяться, что вы поймете и кое-что другое. Когда ты христианин, а Гуго настоящий христианин, то негоже доносить на собственного отца и тем более убивать его, даже если он последний негодяй, – добавил он, понижая голос до шепота.

– А равнодушно смотреть, как убивают слабую женщину, которая имела несчастье полюбить? Хоть бы сказал, где она находится! С остальным мы бы сами справились!

– Он не понимает нашей с вами логики мышления. Он не от мира сего.

– Это самое меньшее, что можно о нем сказать. Но в таком случае голубчику Гуго нечего делать в миру, как говорили когда-то. Пусть отправляется в монастырь.

– Я, знаете ли, думаю, что дело к этому и идет…

– То есть, что вы имеете в виду?

– Дни, когда он исчезает, не сказав никому ни слова о месте своего пребывания…

– И что же?

– Я вдруг подумал, что он проводит эти дни в монастыре. Я знаю, он человек фанатично верующий.

– И долго он обычно отсутствует?

– Насколько я знаю, случается по-разному. От трех дней до недели. Совсем недавно я думал, что это роман, замужняя женщина… Но сегодня, посмотрев на него, я в этом усомнился.

– Почему? Вы считаете, что он не любит женщин? Но про него известно, что он влюблен в мадемуазель де Режий, что на почве ревности он возненавидел своего отца.

Профессор неожиданно расхохотался.

– Боюсь, вы всерьез решите, что я заядлый спорщик, но, поверьте, это не так, хотя я и не верю в чувства Гуго к мадемуазель де Режий.

– Он не любит мадемуазель де Режий?

– Мне трудно судить о его чувствах, но я убежден, что ему просто-напросто хотелось уберечь Мари де Режий от посягательств Карла-Августа. Хотя, думаю, у него нет и неприязни к прекрасному полу, так что не будем увлекаться фантазиями. Похоже, он любил, любил страстно, но предмет его страсти ушел в мир иной. Больше мне вам нечего сказать.

– Но если ваше предположение справедливо и отлучки Гуго связаны с монастырем, то почему, спрашивается, он не принимает постриг?

– Очевидно, не считает себя готовым. Что-то ему еще дорого в этом мире.

– Лошади?

– Да, лошадей он любит, и шутить над этим не стоит. Я уверен в другом: он видит низкие интриги своего отца, но вера запрещает ему посягать на его жизнь, однако не запрещает противостоять им в той мере, в какой он может это сделать. У меня есть доказательство этому предположению, но я, к сожалению, не вправе им с вами поделиться. Не будьте на меня за это в претензии.

– Полагаюсь на вас и ничуть не сетую.

– Спасибо. И напоследок скажу вам вот что: даю голову на отсечение, кладу руку в огонь, что Гуго де Хагенталь сделает все возможное и невозможное, чтобы найти и спасти мадемуазель дю План-Крепен, раз она стала жертвой манипуляций Карла-Августа.

Альдо помолчал, размышляя над услышанным, потом со вздохом произнес:

– Мне жаль, что я говорил с ним так недоброжелательно и едва не дошел до обвинений. Передайте ему мои извинения. Пусть не стесняется обращаться ко мне и к Адальберу по любому поводу, касающемуся Мари-Анжелин. Чтобы найти ее, желательно живой, мы готовы следовать за ним, не задавая ни единого вопроса.

Профессор повеселел и заметил с улыбкой:

– Относительно Видаль-Пеликорна я бы не поручился. Он любопытен… как археолог!

– А я как искатель сокровищ. А теперь, с вашего позволения, я позвоню в Париж. Мне нужно понять, где находится моя тетушка Амели.

Альдо дозвонился, и снова услышал голос старичка Сиприена: госпожа маркиза поспешно уехала вчера во второй половине дня со своим шофером Люсьеном. Она еще не вернулась. Господин Адальбер здесь не появлялся. Старый мажордом явно был взволнован. Альдо попросил его сразу же ему позвонить, когда кто-то из этих двоих появится на улице Альфреда де Виньи. Потом он попросил у своих хозяев разрешения расположиться в библиотеке возле телефона, что ему охотно и разрешили. Лотарь составлял ему компанию почти до полуночи, но наконец внял уговорам и отправился спать, оставив Альдо небольшой бар с ликерами и коробку сигар.

На рассвете озабоченный Лотарь заглянул в библиотеку. Альдо по-прежнему бодрствовал, в просторной комнате плавали синие облака дыма, пузатая бутылка арманьяка была наполовину пуста, а в большом кофейнике, который постоянно держали горячим на кухне, не осталось ни капли кофе.

– Я сменю вас, – предложил профессор, – идите немного отдохните, мой друг. Я немедленно поднимусь за вами, как только это орудие пытки зазвонит. Обещаю, что буду сидеть как прикованный. И не изводите себя беспокойством до такой степени. Мы почти у границы, в горах, телефонная связь здесь часто капризничает.

Альдо с благодарностью принял предложение профессора. Нервы, натянутые до предела, требовали разрядки. Не раздеваясь, готовый помчаться вниз по первому требованию, Альдо повалился у себя в комнате на постель и тотчас заснул.

Проснулся он около полудня, сожалея, что не был разбужен телефонным звонком, и поспешно ринулся в ванную, где мигом принял душ, побрился, оделся и помчался вниз, чтобы сменить профессора, который, верный своему обещанию, ни на секунду не отлучался от телефона.

– Извините меня, пожалуйста, – начал с порога Альдо. – Не стоило позволять мне спать так долго!

– Спите на здоровье! А как иначе? Не сомневаюсь, что и вы при необходимости оказали бы мне точно такую же услугу. Что вы намерены сейчас предпринять?

– Звонить Ланглуа! Если произошло что-то серьезное, он в курсе.

– О чем это вы подумали?

– Стараюсь не думать ни о чем, скажу честно!

– А утром самое серьезное – это пустой желудок!

– За стол! – пригласила Клотильда, заглядывая в библиотеку с масленкой в руках. – Вот уже шестнадцать часов, как вы не ели ничего толкового!

– Один звонок на набережную Орфевр, и мы у вас в столовой, – пообещал ей брат.

Но и этот звонок, хотя телефонная линия сработала достаточно быстро, оказался таким же никчемным, как и в случае с улицей Альфреда де Виньи и улицей Жоффруа: начальника тоже не было в Париже, и никто не знал, когда он вернется.

День обернулся нескончаемым кошмаром. Телефон звонил то и дело, но ни разу не послышался голос, которого все так ждали. Стало еще хуже, когда сами набирали три заветных номера. Ответил только кабинет Пьера Ланглуа. Сообщение было коротким: господина главного комиссара нет. Дальше гудки. Альдо объявил, что, если вестей не будет до вечера, завтра с утра он отправится в Париж и сам выяснит, что там происходит.

– Если бы я только знал, где сейчас летает мой тесть, немедленно вызвал бы его на помощь, – сердито бурчал Альдо. – На самолете все получается раза в два или три быстрее, чем на автомобиле или на поезде! Но его никогда нет рядом, когда он нужен!

– Не огорчайтесь, – старался успокоить его Лотарь. – Кто знает, может, самолет только бы осложнил ситуацию. Нет сомнений, что мы имеем дело с исключительным случаем: два номера вот уже сутки не отвечают. Но если задуматься, в этом можно увидеть положительный фактор.

– Да что вы? И какой же?

– Намеренное молчание.

– Намеренное?! Распахнутую дверь для любых, самых отчаянных предположений?!

– Почему бы и нет? Нам не хотят отвечать, чтобы ответ не получили другие. Те, которым получать его вовсе не желательно.

– Об этом стоит подумать, – проворковала Клотильда.

Альдо постарался спокойно проанализировать мысль профессора. В ней было нечто успокаивающее, а значит, и привлекательное. Клотильда снова заговорила:

– Мы прекрасно понимаем, Альдо, что вы сейчас будто на раскаленных угольях, и значит, главное для вас – успокоиться. Мчаться завтра утром в Париж безрассудно. Во-первых, вы слишком нервничаете, чтобы вести автомобиль да еще на такое большое расстояние…

– На этот счет я мог бы вас успокоить, Клотильда: вместо Альдо поеду я, – предложил Лотарь.

– Меня это нисколько не успокоит, потому что Правила дорожного движения для вас не существуют вовсе. Равно как и любые препятствия в виде людей и животных, которых их несчастная судьба поставит у вас на пути. Оставайтесь дома оба! Моя интуиция подсказывает, что ваши мучения, милый друг Альдо, приближаются к концу.

– Ты теперь еще и ясновидящей стала! – насмешливо проворчал брат.

– Ничуть не бывало, просто вы оба страшно нетерпеливы, – отозвалась Клотильда. – А на все нужно время. Что же касается ясновидения, то я не обладаю такими способностями. Хотя иногда у меня бывают порой что-то вроде видений относительно самых разных людей, даже совсем незнакомых. Меня это смущает. Мне кажется, таким образом я проявляю бестактность.

– И что же вы видите относительно нас?

– Ничего конкретного. Но никаких опасностей и угроз нашей маркизе я не чувствую. Они в полном порядке.

Вопреки всем своим тревогам Альдо не мог не улыбнуться: План-Крепен ввела царственное множественное число вместо заурядного единственного, когда речь шла о маркизе, и все охотно его подхватили.

– Ну что ж, примем это пророчество, – заключил брат Клотильды.

Наступил вечер, и после ужина профессор взял пузатую бутылку с арманьяком и вложил ее в руки Альдо.

– Заберите с собой это целебное средство, милый друг, оно незаменимо во время нескончаемой ночи. Впрочем, и я последую вашему примеру. Пока не нашлось ничего лучшего, чтобы скрашивать бессонницу.

В самом деле арманьяк был одним из лучших успокоительных средств наряду с теплой ванной, тремя яблоками, которые сгрыз Альдо, и несколькими таблетками аспирина, которые он проглотил прежде, чем перейти на крепкий алкоголь. И что-то из этих чудодейственных средств подействовало в самый темный предрассветный час: Альдо погрузился в глубокий сон. Очнулся он от неприятнейшего ощущения: по его лицу водили холодной мокрой губкой. Однако понадобилось несколько минут, чтобы раскрыть глаза, и тогда из тумана выплыл… Адальбер.

– Это ты? – удивился Альдо, протирая глаза.

И фигура, которую он принял за сонное видение, объявила:

– Ясное дело, я! А кто еще мог себе позволить выжать на тебя мокрую губку?

– Так ты вернулся?

– Представь себе! Я не призрак и не привидение! А вот ты, похоже, заливал тревогу непомерным количеством алкоголя, – заявил Адальбер, беря в руки на три четверти опустевшую бутылку и наливая себе небольшую порцию арманьяка. – Хотя неудивительно, что ты доверил этому напитку свои горести.

– Он не сумел их растопить, но зато помог забыться сном, а я очень в этом нуждался. Я и сейчас еще не выспался, – прибавил Альдо, зевая так, что едва не вывихнул себе челюсть.

– Выспался, выспался, – твердо уверил друга Адальбер. – Тетя Амели…

Одного этого имени было достаточно, чтобы Альдо окончательно освободился от остатков сна, он схватил Адальбера за лацканы пиджака и притянул к себе.

– Она пропала! Дома ее нет! Ты хотя бы знаешь, где она?

– Отпусти меня сейчас же! Порвешь мой пиджак! Она здесь, разумеется. Я ее привез.

– Привез?! И не сказал мне ни слова!

– Не успел. Мне кажется, что ты не совсем в себе и…

Но Альдо уже ничего не слышал. Он выскочил на галерею и торопился по направлению к комнате, которая была отведена для тети Амели. Он ворвался в нее как буря, даже не постучав. Действительно, тетушка Амели была у себя в комнате, она сидела перед туалетным столиком и причесывалась. Бурное вторжение Альдо заставило ее обернуться.

– Боже! Как ты меня напугал! Что с тобой? Ты болен?

– Болен от беспокойства! От тревоги! – завопил он, сжимая ее в своих объятиях. – Когда я узнал, что вы уехали с Люсьеном, не сказав, куда направляетесь, и, значит, Адальбер совершенно напрасно поехал за вами, я места себе не находил, метался как зверь в клетке, и признаюсь, заснул, только выпив чуть ли не бутылку арманьяка. От меня, наверное, страшно несет спиртным…

– Однако как это мило! – рассмеялась маркиза де Соммьер в ответ. – Позавчера я последовала совету Ланглуа и… Пойди приведи себя в человеческий вид. У тебя не так много времени перед завтраком, а рассказ у меня совсем коротенький.

И тетушка Амели вытолкала племянника за дверь. У себя в комнате Альдо нашел Адальбера, тот сидел у него на кровати со стаканом в руке. Этот стакан он тотчас же протянул своему другу.

– Теперь, когда ты снова с нами, выпей-ка вот это!

– А что это такое?

– Простой народ называет этот напиток «свинячьим пойлом», но яда там нет, а есть белое вино, сельтерская и лимон. Через секунду будешь как новенький.

Альдо послушно выпил, позеленел еще больше и ринулся в ванную.

Спустя полчаса он спустился вниз с иголочки одетый, чисто выбритый, и даже руки у него ничуть не дрожали.

Нужно сказать, что у тетушки Амели оставались сомнения относительно ее приезда к Водре-Шомарам, она боялась причинить им неудобства, но они мгновенно рассеялись. Лотарь и Клотильда сияли от радости, и в неподдельности их чувств невозможно было усомниться.

Несгибаемая маркиза призналась без утаек, что на этот раз ей стало страшно оставаться дома одной, что случалось с ней довольно редко за ее долгую жизнь. Страшно, но не до такой степени, чтобы пускаться в бегство.

И тогда раздался телефонный звонок. К телефону подошел, как обычно, Сиприен, потому что маркизе не к лицу бегать к телефону и отвечать на звонки, и неизвестный Сиприену женский голос посоветовал «госпоже де Соммьер покинуть ее жилище в самое ближайшее время, если она хочет избавить своих близких от множества неприятностей». «И не скрывайте своего отъезда», – добавила незнакомка. Маркиза поспешила сама взять трубку, чтобы расспросить поподробнее таинственную доброжелательницу, но ответом были лишь короткие гудки. А Сиприен услышал на прощание совет: ни в коем случае не звонить на набережную Орфевр.

– И каким же был этот голос? – спросил Альдо.

– Приятным. Низкий, мелодичный, в нем звучало искреннее беспокойство, ему хотелось довериться.

– И что же вы сделали? – нетерпеливо встрепенулся Альдо. – Вы поехали… Но как тогда…

– Позволь мне договорить, я все расскажу по порядку. Для начала я села и хорошенько все обдумала. Я решила последовать совету незнакомки. Вернее, сделать вид, что последовала ему. Люсьен получил распоряжение приготовить автомобиль, а он у нас всегда в порядке, затем мне собрали чемодан и несессер, а потом я уговорила Луизу, мою горничную, которая уже столько лет живет со мной вместе, что мы стали, как две сестры, сесть в автомобиль вместо меня.

– Да, она почти такого же роста, как вы, но на этом сходство кончается, – заметил Адальбер.

– А вы думаете, Юбер, изображая мой образ на берегу озера Лугано, был больше похож на меня? Луиза одного со мной роста, в моей одежде, в моей шляпе с густой вуалью, походила на меня гораздо больше, чем Губерт. Тем более что она досконально изучила все мои телодвижения. Она была очень убедительна.

– И куда же она уехала?

Маркиза насмешливо улыбнулась.

– Туда, где никому бы не пришло в голову меня разыскивать, а тем более на меня напасть. Иначе злоумышленнику грозили бы большие неприятности. Я отправила Луизу в монастырь на улице Севр, где настоятельницей служит моя родственница. Мы с ней вместе выросли, были подругами с детства, я могу на нее положиться как на саму себя, пусть даже мы не виделись сто лет. Я передала ей с Луизой письмо…

Глаза Клотильды округлились от изумления.

– Вы попросили ее солгать, если кто-то будет о вас спрашивать?

– В этом не было никакой необходимости. Когда в этот монастырь приезжают пожить и помолиться, то оставляют свое имя за порогом. Там все сестры, все скорбные души, желающие обрести покой, Луиза почти так же набожна, как Мари-Анжелин, и была счастлива неожиданному паломничеству, которое к тому же дает ей возможность отдохнуть. А Люсьен собирался за это время съездить в Сюрен и навестить брата. А я… Я переехала в другую комнату. Необычное ощущение, должна вам сказать. Мне показалось, я вышла из себя…

– А когда вы увиделись с Адальбером?

– Как только он приехал. Ночь прошла спокойно, а утром я встретила его вместе с Сиприеном, мы провели несколько минут в прихожей.

– Нам пришлось нелегко, – вмешался Адальбер. – Как можно увезти маркизу, если она уже уехала? Я с озабоченным видом собрался ехать к себе, громко предупредив Сиприена, что на обратном пути непременно заеду, чтобы узнать, нет ли новостей.

– Почему ты мне не позвонил?

– Хочешь смейся, а хочешь – нет, но у меня сломался телефон! Но давайте вернемся к тете Амели. Я не мог увезти ее совсем без вещей, поэтому в сумерках послал к задней двери особняка, выходящей в парк, Теобальда с тачкой. Тачку нам одолжил сторож парка Монсо Курсель, мы с ним в прекрасных отношениях. На рассвете я снова приехал на улицу Альфреда де Виньи, которую, надо сказать, освещают кое-как. Остановился у ворот, простоял буквально несколько минут и уехал. Один? Нет, я увез с собой пассажирку. Одетая в черное с головы до ног, тетя Амели проскользнула в автомобиль незаметно и затаилась в салоне.

– И долго вы там таились? – осведомился Альдо, ошеломленный одновременно и отвагой тетушки, и неудобствами, свалившимися на ее голову.

– Километров тридцать, – гордо ответила тетя Амели, явно довольная собой. – Конечно, мне было довольно неудобно, и я набила себе пару синяков, но, в общем, все было совсем неплохо. Адальбер наконец затормозил среди чиста поля возле домика путевого обходчика, где нас никто не мог увидеть. Я не переодевалась, но села рядом с водителем и получила чашку горячего кофе из термоса. Потом мы еще два раза делали остановки, и тоже в пустынных местах, где не было ни души. Адальбер взял с собой все необходимое, и мы благополучно до вас добрались.

Альдо возмутился:

– Как он мог не разбудить меня?! У меня в голове такое не укладывается!

– Вы заснули с таким трудом и спали так сладко, что бесчеловечно было бы вас будить, – сочувственно объяснил профессор. – К тому же наши путешественники тоже выбились из сил и нуждались в отдыхе. Мы отложили встречу на утро. Единственное, в чем могу вам поклясться, так это в том, что я находился в полном неведении относительно их приезда. Мы никого не ждали ночью.

– Не сомневаюсь! И все же осталось немало загадок, которые хотелось бы разгадать…

Адальбер поднял руку, желая высказаться.

– Попробую тебе ответить. Кто предупредил маркизу, что ее могут похитить? Первая мысль, которая приходит на ум, что звонок – очередная ловушка. Маркизу хотят выманить из дома, считая, что она отправится куда-то далеко. Никому и в голову не могло прийти, что маркиза решит скрыться в городском монастыре, который, вдобавок ко всему, находится рядом с полицейским управлением. Уверен, подобное решение произвело настоящий шок. Кто бы заподозрил маркизу в склонности к монастырской жизни? Да еще в обители, куда не представляется ни малейшей возможности проникнуть! Но не будем отказываться и от другого предположения: звонок исходил от истинной доброжелательницы, которая опасалась ночного нежелательного визита. Но ведь к вам ночью никто не приходил?

– Никто, хотя мы приготовились к нежелательному вторжению. Но никого не увидели… И никого не услышали, потому что выключили телефон. Однако, признаюсь честно, ночью я не смыкала глаз!

– Теперь вы в надежном убежище, – с удовлетворением вздохнула Клотильда. – Проникнуть в нашу усадьбу практически невозможно. К тому же у нас есть все – припасы и оружие, – чтобы выдержать осаду. Не говорю уж о надежной жандармерии Понтарлье и наших добрых друзьях, которые умеют держать оружие в руках. Остается только отыскать Мари-Анжелин. Дело это нелегкое, но мы сделаем все, что в наших силах. А пока отпразднуем приезд госпожи де Соммьер! Мы счастливы видеть ее под нашим кровом!

– Мне большую бутылку минеральной воды, – попросил Альдо с насмешливой улыбкой. – По крайней мере, в усадьбе будет хоть одна ясная голова.

– Да не беспокойтесь вы! – живо откликнулся профессор. – Госпожа де Соммьер здесь в такой же безопасности, как в форте Жу!

– Ни секунды не сомневаюсь! – закивал Адальбер. – А вот что интересно: новый владелец замка Гранльё уже в нем поселился?

– Нет еще, – ответила Клотильда. – Но, судя по слухам, которые ходят в городе, вот-вот переедет. Рабочие уже не первую неделю работают там день и ночь. Что, впрочем, естественно: новый хозяин хочет обжить дом до свадьбы, которая состоится в сентябре.

– И все-таки я думаю, что Карл-Август уже живет там. Он же лично должен наблюдать за работами, разве нет? Особенно если хочет, чтобы их закончили в срок?

– Об этом мы ничего не знаем. Никто из местных в замке не работает.

– А откуда рабочие?

– Откуда-то издалека, судя по тому, что они живут в замке и не разъезжаются даже по субботам.

Альдо и Адальбер обменялись взглядами, в которых сквозило невольное беспокойство.

– Их присутствие исключает тайное ночное посещение этого любопытного для нас места, – высказал Адальбер пришедшую ему в голову мысль.

– Живут рабочие в Гранльё или не живут – это ничего не меняет, – тут же отозвался Лотарь, – наносить визиты в Гранльё бессмысленно. Я могу голову дать на отсечение, что мадемуазель дю План-Крепен там нет. Если она где-то в наших краях, то, скорее всего, в окрестностях Грансона, так как, судя по оставленному письму, направлялась к Гуго. Нужно было следовать сюжету, пусть даже сам Гуго не имел к этому никакого отношения. Так он сам сказал, и я думаю, ему можно верить. Как ты считаешь, Клотильда?

– Совершенно с тобой согласна. Гуго – человек чести, рыцарь, мужчина из других времен. Он не способен на такие просьбы, о каких сообщила Мари-Анжелин. Потребовать от женщины своровать драгоценность, да еще у родственника, почти что брата?! Нет! Тысячу раз – нет! Гуго мечтает о величии, а величие не совместимо с бесчестьем.

– Хорошо, пусть так, – вздохнул Альдо. – Но в таком случае подскажите, куда нам направить поиски, чтобы они увенчались успехом? Или нам уже не на что надеяться? В ваших горных краях, где множество рек, озер, водопадов, избавиться от мертвого тела не представляет большой трудности. Простите, тетя Амели, если причиняю вам боль, но нельзя не иметь в виду и такой исход.

– Я думала об этом, – тихо проговорила маркиза де Соммьер.

– Время идет, а мы никак не стронемся с места. Больше того, даже не знаем, в каком направлении двигаться, – продолжал Альдо.

Лотарь, заложив руки за спину, неторопливо расхаживал взад и вперед по просторной столовой. Проходя мимо сестры, он внезапно остановился.

– И все-таки у нас есть еще одна возможность. Что ты на это скажешь, Клотильда?

– Скажу, что очень бы удивилась, если тебе откажут в помощи.

Глава 4

Монастырь Солитюд

Три следующих дня прошли безоблачно. Приезд госпожи де Соммьер не изменил уклада жизни в усадьбе Водре-Шомар и не привлек к себе внимания соседей. Клотильда предусмотрительно обронила несколько фраз в двух-трех гостиных, сказав, что ее дорогая подруга, чувствуя себя неважно – и разве это удивительно, учитывая ее возраст? – согласилась поменять парижские миазмы на чистый живительный воздух Франш-Конте. Она собирается навестить и целебные горячие источники, пока ее родственница и компаньонка отправилась в Пиренеи по семейным делам. А князь Морозини работает с профессором над исследованием, касающимся исчезнувших драгоценностей. Не стоит быть волшебником, чтобы догадаться, каких именно!

Таким образом, Клотильда заранее оградила своих гостей от любопытства соседей, которые прекрасно знали, что профессор, вежливый и гостеприимный человек, превращался в свирепого льва, если кто-то, по его выражению, «лез к нему с кумушкиными сплетнями и досужими домыслами».

А на четвертый день случилось странное событие.

Хозяева и гости только сели завтракать, как вдруг вошел слуга и доложил, что у крыльца спешился капитан Вердо и он просит разрешения войти. Сумрачное лицо капитана и конь в качестве средства передвижения говорили о том, что привезенные им вести, может быть, не трагические, но весьма серьезные. Капитана провели «по-домашнему» в столовую и пригласили за стол, но он отговорился от завтрака отсутствием времени. Тогда ему предложили стаканчик «соломенного вина» с сырными сухариками.

– Что стряслось, Раймон? – осведомился Лотарь, обратившись с улыбкой к своему другу детства. – Догонял контрабандистов? Один? Без помощников?

– Хорошо, если бы так. Но, гоняясь за контрабандистами, я не стал бы тревожить вас с утра пораньше. Я приехал из-за этой вот штуки! Сегодня с утра она уже не первая мне попадается.

«Штука» оказалась портретом дю План-Крепен, воспроизведенным с того самого объявления, которое было когда-то отпечатано по заказу Альдо и Адальбера. Тогда, после убийства госпожи де Гранльё-старшей, они разыскивали похищенную Мари-Анжелин и сулили за помощь в поисках вознаграждение. Портрет был тот же, зато текст, его сопровождавший, оказался другим. Сразу бросалась в глаза надпись, набранная большими буквами: «Эта женщина опасна!» А ниже, чуть более мелкими, сообщалось: «Она убила двух человек в Грансоне! Ее заметили в наших землях, неподалеку от границы, в окрестностях Салена и Нозеруа! Вознаграждение тому, кто поймает преступницу живой или мертвой!»

Добрые четверть часа в столовой бушевала настоящая гроза. Клотильда, как молния, унеслась из столовой в кухню, вернулась со скалкой и принялась стучать ею по столу, призывая всех к порядку. «Довольно!» – кричала она. Капитан засвистел в свисток.

Оглушительный призыв к порядку возымел свое действие. Буря голосов стихла, и стали слышны слова хозяина дома:

– Что это за бредятина, Раймон? Только не говори, что ты в нее поверил!

– Неслыханно! – кричал Альдо.

– Надо немедленно положить этому конец! – возмущался Адальбер.

Молчала только госпожа де Соммьер. Но после всего, что она пережила, новость оказалась для нее последней каплей. Она закрыла лицо руками, стараясь не показать, как горько плачет. Клотильда обняла ее. Подошел и Альдо. Наконец стал слышен голос капитана Вердо.

– Если бы поверил, не приехал бы. Я торопился, чтобы вы узнали об этой подлости первыми. Прибавлю, объявления расклеены по всему городу, и я перво-наперво помчался в типографию, с которой вы, господа, – тут он повернулся к Альдо и Адальберу, – имели дело.

– И что же? – спросили они хором.

– Клянется и божится, что не его рук дело. Сказал: «Прежде, чем такое печатать, я пришел бы к вам, гоподин Вердо!»

– И вы ему поверили? – спросил Адальбер.

– Безоговорочно, – подтвердил капитан. – Я знаю его много лет, и профессор тоже. Он человек порядочный. Еще он сказал, что фотографию, с которой печатались объявления, у него украли. Вот и все мои новости. Сейчас поеду дальше. Хочу посмотреть, как далеко распространилась зараза.

– Думаешь, объявления развесили и в других местах? – обеспокоенно спросил Лотарь.

– Не сомневаюсь. Прежде чем отправиться к вам, я позвонил в Сален, который упомянут в этом объявлении, и попросил местную полицию позвонить в другие окрестные городки. Само собой, я хотел сорвать у нас объявления, но супрефект воспротивился. Напомнил, что я как страж закона не имею права препятствовать поимке преступников.

– Как он мог потворствовать этой низости? – изумилась Клотильда.

Адальбер ядовито ответил:

– Из ненависти к Морозини. Он до сих пор не простил ему английского вальса, в котором Альдо кружил его жену!

– Адальбер, ну что ты такое говоришь? – с упреком покачала головой маркиза.

– А ведь Адальбер может быть и прав, – задумчиво высказал свое мнение профессор. – Вы не знаете, но супрефект патологически ревнив.

– И всегда беспочвенно, – подтвердила его сестра. – В общем, только этого нам не хватало.

– Что бы ни было, первым делом нужно звонить Ланглуа, – заявил Адальбер. – Он не начальник над жандармерией, зато с министром внутренних дел в наилучших отношениях. Я буду очень удивлен, если ваш супрефект в самом скором времени не получит от него распоряжений. А Вердо получит указания из министерства обороны. Почему бы нет? Мы можем воспользоваться вашим телефоном, профессор?

– Разумеется. Я даже сам наберу нужный вам номер.

На этот раз удача была на стороне друзей, Ланглуа сразу взял трубку. Ему не понадобились долгие объяснения, он уверил Адальбера, что необходимые распоряжения поступят, куда нужно, через десять минут.

– Попроси разрешения перезвонить ему после того, как он покончит с этим делом, – торопливо подсказывал Альдо Адальберу. – У меня есть еще одна просьба. Или поговори о ней, не откладывая.

– О чем поговорить?

– О разрешении для капитана на обыск в замке Гранльё под любым предлогом. Мне кажется, что среди работяг прячется тот, кто отпечатал эти объявления.

– Отличная мысль! – одобрил профессор.

– Но под каким предлогом? – шепотом осведомилась его сестра.

– Предлог найдется! – успокоил ее Лотарь. – Не было такого, чтобы у ищейки недостало повода, чтобы сунуть нос в подозрительное место!

На этот раз подала голос маркиза де Соммьер, ее шокировал отзыв Лотаря, и она сочла своим долгом встать на защиту почтенного шефа уголовной полиции.

– Пьер Ланглуа – наш дорогой друг, – сухо сообщила она. – И к тому же глава полиции Франции. Мне неприятно, Лотарь, что вы говорите о нем в таком тоне.

– Простите! В свою очередь хочу вас спросить, стоит ли бить в большой колокол, чтобы одернуть какого-то супрефекта!

– Министр – непосредственный начальник Ланглуа, вот и все. Вы представить себе не можете, сколько подводных камней и взаимной неприязни таится в служебных водах. От вмешательства министра карьера нашего отважного капитана не пострадает.

Альдо взял в руки объявление, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

– Интересно, чем тебе нравятся эти гадости? – поинтересовался Адальбер.

– Это же весточка от План-Крепен! Она жива и, как видно, ей удалось убежать. Лично мне это очень нравится.

– Надо бросить все силы на то, чтобы разыскать ее в самое ближайшее время! Известный нам негодяй может убить ее без суда и следствия!

– Каков же вывод? – поинтересовался капитан.

– На твоем месте, – сказал Лотарь. – я навестил бы коллег из ближайших городков. Узнал бы, получили ли они эти афишки. Может быть, кто-то в их краях видел План-Крепен. Кстати, если этих объявлений у тебя много, дай мне штучек пять или шесть.

Капитан, прищурившись, посмотрел на друга детства.

– И что ты будешь делать? Бить общий сбор?

– Что-то вроде этого. Ты явился к нам вовремя. Я колебался, не зная, жива наша героиня или нет. Теперь мы точно знаем, что она жива, но не знаем, сколько ей осталось жить. Нужно спешить.

– Спешите. У меня в жандармерии свои дела, у вас здесь – свои. Пока на мне форма, я в ваших делах не участвую. Но душой и сердцем я с вами, – добавил капитан, понижая голос до шепота.

Альдо и Адальбер, чтобы не мешать дружескому разговору, удалились к окну и стали обсуждать план дальнейших действий. Маркиза занялась изучением объявления, которое внесло столько волнений в их мирное утро. Ей стало намного легче, когда она узнала, что Мари-Анжелин сегодня тоже увидела солнышко. Вот только много ли еще ей отпущено дней?

Лотарь пошел провожать капитана, Клотильда подошла к маркизе.

– Оставим мужчин вариться в собственном соку, – с улыбкой произнесла она. – Им предстоит решать слишком сложные для женских мозгов задачи.

– Так считает ваш брат? – осведомилась маркиза.

– В общем-то да, но ваши мозги он не считает женскими. Мои тоже. А сейчас он попросил меня последить, чтобы в ближайшие полчаса никто сюда не входил.

Маркиза поднялась со своего кресла и с усмешкой заметила:

– Ценю оригинальный способ, Клотильда, устранять из гостиной любопытных. Но вы правы, оставим мужчин заниматься делами, тем более что главная их задача – как можно скорее найти мою верную Санчо, как называет ее Альдо.

Профессор вернулся, успокоил сердцебиение рюмочкой коньяка и увлек обоих друзей к себе в кабинет. Усадил их в кресла, уселся сам.

– А теперь за работу, друзья мои! – воскликнул он. – Сейчас я сделаю несколько телефонных звонков, а вас попрошу сидеть тихо, не произнося ни единого слова.

– Нам это будет нетрудно, – успокоил Лотаря Адальбер. – Нам есть о чем подумать.

Минут двадцать Лотарь говорил по телефону, и друзья слышали только какие-то цифры и повторяющиеся два слова «Сен-Реми». Разговаривая, Лотарь вытащил из ящика письменного стола записную книжку в черной кожаной обложке, открыл страничку с каким-то списком. Положив трубку, профессор что-то помечал в ней. Или не помечал. Зоркие глаза Альдо заметили в списке шесть или семь фамилий, но прочитать он их не смог. Профессор отодвинул от себя телефон и отметил птичками пять фамилий. Потом обратился к друзьям.

– Сегодня вечером, – объявил он, – я поведу вас в самое тайное из всех тайных мест древнего Франш-Конте. И самое благородное. Но предупреждаю, и, надеюсь, вы поймете меня, что прежде чем повести вас туда, я возьму с вас слово чести, что вы никогда и нигде не расскажете о том, что там видели и слышали.

Пролог был настолько торжественным, что Адальбер не мог не улыбнуться.

– Преамбула говорит сама за себя. Думаю, не ошибусь, если скажу, что речь идет о тайном обществе.

– Именно так. Но мы не террористы и не мошенники. Наши цели благородны, наши действия не противоречат законам нашего края. Исключение составляют редкие и необычные обстоятельства.

– Что вы хотите этим сказать? Вернее, что под этим подразумеваете?

– Хочу сказать и подразумеваю, что, когда законная власть уклоняется или не спешит заняться восстановлением справедливости, мы берем ее функции на себя. И защищаем невиновного. Сейчас, как мне кажется, мы имеем дело именно с таким случаем. Противостоя решению нашего друга, начальника жандармерии, супрефект подвергает опасности бедную План-Крепен.

– Надеюсь, вы не собираетесь убивать супрефекта? – встревожился Адальбер.

– Мы исполним его долг вместо него, вот и все. Если только Париж вовремя не вмешается.

– Буду удивлен, если не вмешается, но все может быть. Но вы знаете, для нас самое главное – спасти Мари-Анжелин. Спасти от врагов и от самой себя, потому что любовь завлекла ее в ловушку. Если вы хотите взять с меня клятву, я готов ее принести. А ты? – обратился Адальбер к Альдо.

– Я тоже. Кому мы будем приносить свои клятвы?

– Ордену Золотого руна, господа.

На секунду друзья от изумления потеряли дар речи. Такого они не ожидали. Лотарь смотрел на них с улыбкой. Наконец Адальбер с трудом произнес:

– Кому? Кому?

– Вы не ослышались, – отвечал профессор, – но я не ожидал, что вызову у вас такое изумление. Сейчас мне придется вернуть вас на землю. Мы вовсе не именуем себя рыцарями, и мы, собственно, не орден. Мы – Общество Золотого руна. Нас совсем немного, в жилах каждого из нас течет хоть несколько капель крови от тех, кто на протяжении веков удостаивался чести носить у себя на шее знаменитое ожерелье из стилизованных золотых кресал, которые поддерживали перехваченного поясом золотого барашка. Рыцарский орден Золотого руна существовал и существует по-прежнему, оставаясь самым старинным и почтенным, но звание рыцаря не переходит по наследству. Умирает рыцарь, и его почетный знак возвращается в орден. Таково правило, и оно действует до сих пор.

– И даже теперь можно получить звание рыцаря? – удивился Адальбер.

– Да, но теперь это случается крайне редко. Два принца, потомки Марии Бургундской, имеют право награждать этим орденом: император Австрии – эрцгерцог Отто Габсбургский и король Испании Альфонс XIII[9].

– Если я правильно понял, вы сами потомок одного из почтенных рыцарей, носивших ожерелье Золотого руна.

– Именно так. Я происхожу от Маргариты де Муаран, а ее отец был удостоен достопочтенного ожерелья. И знаете, что я еще подумал, Альдо? Наверное, кто-то из ваших предков тоже был удостоен этой награды?

– Да, у меня есть такие предки, – отозвался Альдо с добродушной улыбкой. – И даже с двух сторон: с отцовской стороны венецианский дож, а с материнской – герцог де Рокелор.

– Браво! А у вас, Адальбер?

– Никогда не занимался подобным вопросом. Знаю только, что один Пеликорн был рыцарем-храмовником и служил Бодуэну Иерусалимскому, юному королю, болевшему проказой, а потом он стал одним из командоров этого ордена во Франции, но, по счастью, умер до разгрома ордена, учиненного Филиппом Красивым.

– Ты никогда не рассказывал мне этой истории, – с восхищением глядя на друга, произнес Альдо. – Тамплиер, подумать только! Это так же почетно, как и быть рыцарем Золотого руна. Вот только откуда у рыцаря-монаха потомки?

– Не поручусь за чистоту его нравов, святым он не был, а у его братьев точно были дети, так что…

– Ты рассказывал об этом План-Крепен? О господи!

Имя пропавшей так естественно соскользнуло с языка Альдо! Она составляла неотъемлемую часть их самих, и было немыслимо представить себе их жизнь без Мари-Анжелин. Альдо секунду боролся с подступившими слезами и комом гнева в горле, потом швырнул в камин недокуренную сигарету и обратился к Лотарю:

– Вы всерьез считаете, что ваше общество сможет что-то сделать для беглянки? Честно говоря, я не вижу, каким образом они могут отыскать ее следы, если мы сами не понимаем, с какой стороны за это браться. Во всяком случае, в Понтарлье…

– Они не живут в Понтарлье и поэтому могут быть весьма полезны. С их помощью мы сможем взять под контроль немалую территорию. Сегодня вечером на собрании будут присутствовать не все – шесть человек из одиннадцати, не считая меня, но остальные будут извещены их ближайшими соседями. Мы собираемся нечасто – в день создания ордена, в день смерти Карла Смелого и вот в таких экстраординарных случаях. Как вы могли заметить, нам не представляет большого труда собраться.

– Да, действительно, – признал Адальбер. – По сути дела, вы произносили всего два слова: Сен-Реми. А почему? Что они означают?

– Лефебр де Сен-Реми был первым «оруженосцем», а точнее, герольдом ордена. Назвать его имя – значит объявить о вечернем собрании. Разумеется, не все смогут прибыть на него, у каждого могут быть свои обстоятельства, но те, что присутствовали, известят обо всем отсутствующих.

– Вы их примете у себя?

– Нет, собрание состоится в обители ордена, это недалеко отсюда, но не здесь. Мы поужинаем сегодня пораньше, а потом отправимся туда пешком. Полезная прогулка для пищеварения.

– Мадемуазель Клотильда знает об этом?

– Конечно!

– И тетя Амели тоже?

– Не вижу ничего дурного, если Клотильда ей обо всем расскажет. Она впадает в необычайную чувствительность, говоря о нашем маленьком обществе, и очень сожалеет, что у нас нет темных плащей, масок и прочих необходимых, по ее мнению, атрибутов, необходимых для членов тайного общества. Но мы с вами будем изображать только самих себя, хотя и предпримем кое-какие предосторожности. Теперь вы знаете всё! Или почти все, потому что один сюрприз я все-таки вам приготовил.

– И зря о нем предупредили, – проворчал Адальбер. – Мы теперь сгорим от любопытства.

– А вы считайте, что я ничего не говорил, – улыбнулся профессор.

На часах было около девяти, когда трое мужчин вышли из дома. Небо затянули тучи, так что было куда сумрачнее, чем обычно бывает в этот час. Одетые в темную одежду, они шли быстрым шагом, не говоря ни слова, и вскоре оказались на плато, по которому проходила граница. Но к границе они не приблизились, а двинулись вдоль нее, а потом вышли из леса снова на плато. Неподалеку темнели развалины какого-то замка, и рядом с ними оказалось приземистое здание, словно бы раздавленное тяжелой крышей. Оно прижималось к небольшой часовне. Подойдя поближе, друзья убедились, что часовня эта весьма древняя, что рядом с ней колокольня, что барельеф на тимпане изображает Деву Марию и двух коленопреклоненных паломников.

– Часовня Божией Матери помощницы путников, так она называется, – объяснил Лотарь. – Когда-то здесь был приют для странников, которые переправлялись через Юра в Швейцарию.

– Я вижу, что в доме горит свет. Там до сих пор кто-то живет? – удивился Альдо.

– Да, несколько монахов, они славятся тем, что готовят изумительный сыр. За часовней у них огород – он примыкает к зданию с большой крышей – аптекарский, они выращивают там лечебные травы. А по другую сторону хлев и молочное хозяйство. А теперь идемте за мной.

– Как? Место встречи назначено здесь? – удивился Адальбер. – Вот уж не думал, что вы так набожны! – весьма легкомысленно добавил он.

– Скажем, что очень набожна моя сестра, хотя и себя я считаю добрым христианином. Отец Жерве тоже добрый христианин, и он нас понимает, – сказал Лотарь, направляясь к воротам.

– Понимает до такой степени, что позволяет вам собираться у себя по ночам?

– Он не видит в наших собраниях ничего дурного. Тем более что я… А вернее, мой отец был владельцем этого монастыря до преобразований, проведенных министерством Комба[10], и, когда все наконец устоялось, мы сделали монастырю, можно сказать, подарок… Сейчас вы тоже познакомитесь с отцом Жерве.

Профессор позвонил в колокольчик у ворот. Их явно ждали, потому что тяжелая дубовая дверь отворилась почти что тотчас же и на пороге появился бородатый монах с тонзурой и в черной рясе, словно на дворе стояло Средневековье.

– Добрый вечер, Лотарь, – поздоровался он с улыбкой, в которой уже не было ничего средневекового. – Я вижу, вы привели с собой новых братьев?

– Они люди не местные, но близки и дороги мне. Познакомьтесь, Альдо Морозини из Венеции и Адальбер Видаль-Пеликорн из… парижского Института Востока, – закончил профессор, сообразив, что не знает, откуда родом Адальбер.

Отец Жерве рассмеялся от души.

– Я не знал, что ученые мужи в области востоковедения проводят изыскания в наших краях. Полагаю, это новое направление в науке.

– Я родился в Пикардии, святой отец, а по профессии египтолог, – сообщил Адальбер с точно таким же поклоном, каким приветствовал монаха и Альдо. – Это не мешает мне быть вполне добропорядочным христианином, хотя, может быть, я не слишком часто посещаю церковь.

– Они уже пришли? – спросил Лотарь.

– Сколько человек вы ждете?

– Шестерых, и нас трое. Остальные заняты, но вы знаете наше правило: присутствующие сообщат о решениях отсутствующим.

– Не волнуйтесь, все уже здесь. Идите и проводите ваше собрание, сын мой. Как вы полагаете, оно будет долгим?

– Сомневаюсь. Я сделаю только одно важное сообщение, о котором скажу и вам, когда мы будем расходиться. А сейчас пора поторопиться к собравшимся.

– Значит, никаких долгих бдений?

– Нет. Это срочное непредусмотренное собрание. Думаю, мы уложимся в полчаса.

Настоятель проводил их к церкви через двор, где стояло несколько автомобилей, и друзья вошли в нее через боковую дверь. Церковь была пуста, только перед алтарем, грубо выложенным из местного камня, на котором стояли два скромных подсвечника с двумя горящими свечами, светилась еще и красная лампадка, напоминая о Вездесущем. Все четверо, проходя мимо алтаря, преклонили колени, потом встали и прошли в заалтарное пространство.

В глубине церкви, у стены, украшенной наивной каменной резьбой в виде листьев и фруктов, открылось несколько ступенек, ведущих к небольшой площадке. На площадке стало видно, что каменная лестница, изворачиваясь, ведет еще глубже вниз.

– Я вас оставлю, – шепотом сказал настоятель. – Собрание внеочередное, мы не успели приготовить для вас облачений. Если я вам понадоблюсь, ищите меня в ризнице, я буду там молиться. Мне почему-то кажется, что сегодня вы собираетесь пригласить и меня, – заметил он с легкой улыбкой. – Разве вы не принимаете сегодня новых членов?

– Сегодня – нет. Помолитесь, чтобы нам удалось спасти женщину, чей сердечный порыв обернулся для нее смертельной опасностью. Я вам расскажу больше после собрания, а сейчас мы не можем медлить.

Чем ниже они спускались, тем явственнее доносился шум голосов, и отчетливее мелькали блики света. Лотарь спускался первым, уверенно шагая по неровным крутым ступеням. Альдо и Адальбер спускались осторожнее. Им казалось, что они углубляются в саму Историю. Потемки были окутаны тайной.

Спустившись в крипту, они невольно затаили дыхание, оказавшись в настоящем Средневековье. Круглая часовня с каменным сводом, освещенная свечами в бронзовых канделябрах, поражала величием и значительностью.

Прямо напротив входа, в нише, затянутой алым бархатом с золотым шитьем, стоял алтарь, покрытый парчой, тоже алой с золотом. На алтаре сияло массивное золотое распятие высотой около полуметра. Тело Христа по контуру было усеяно рубинами, крест – жемчужинами, и на каждом конце креста сияло еще по три очень крупные жемчужины. По обеим сторонам ниши висели завесы, и не было никакого сомнения, что они перенесены сюда из старинной герцогской часовни. Сохранились они великолепно и были вытканы с необычайной изящностью золотой, пурпурной и лазоревой нитями. С одной стороны – архангел Гавриил, с другой – архангел Рафаил. В крипте сильно пахло перцем.

В центре ее располагался круглый стол, на столе лежали две красные подушки. На одной из них сияло ожерелье Золотого руна, на второй лежал меч, рукоятка которого и ножны, оправленные в золото с жемчугом и рубинами, были сделаны из зуба нарвала, когда-то считавшегося рогом единорога.

Стены украшала роспись, изображавшая старинное рыцарское оружие. Вокруг стола стояли раскладные сиденья, на некоторых из них сидели люди в темных и скромных современных костюмах, люди ХХ века. Разного возраста, не похожие друг на друга, только что сединой.

Вид этих людей успокоил Альдо. Попав в необыкновенную часовню, он словно бы очутился в глубокой древности и с трудом соотносил ее с буднями современности.

Когда они вошли, сидящие за столом встали. Лотарь с гостями, стоя посреди часовни, отвесил общий поклон и с улыбкой произнес:

– Добрый вечер, братья.

– Добрый вечер, брат Лотарь.

– Извольте сесть. Сначала я должен попросить у вас прощения за наше столь срочно созванное собрание. Но у нас возникло дело, не терпящее отлагательства. И я благодарю вас за готовность откликнуться на мой призыв. Прошу вас также известить о принятом нами решении тех наших друзей…

– …которые не смогли освободить себе этот вечер, – подхватил мужчина несколько нервно, но совсем незлобиво. – Можете положиться на нас, брат Лотарь, и расскажите нам о наших гостях, которых мы, как мне кажется, уже видели. Они что, наши новые братья?

– Не вижу в этом ничего невозможного, поскольку их жизненный путь схож с нашим. Но пока они – наши друзья, и вы с ними уже знакомы, так как мы все вместе праздновали трехсотлетие усадьбы Водре-Шомар.

– Мы это помним, так что оставь дежурные любезности и скажи, что от нас понадобилось.

– Ты, как всегда, нетерпелив, брат Адриен?

– Я приехал из Лона, а путь до него, как ты знаешь, неблизкий! Так что говори без проволочек! Для твоих друзей мы, может, и незнакомцы, но мы-то успели их запомнить на твоем празднике, так что знаем, кто они такие. И я говорю им: добро пожаловать!

Все присутствующие в знак приветствия поклонились. Лицо говорившего бородача – холодное, суровое, но с ясным прямым взглядом и чуть насмешливой улыбкой, было симпатично Альдо, и он без дальнейших околичностей представился:

– Меня зовут Альдо Морозини, а это мой друг – Адальбер Видаль-Пеликорн из Института Востока.

– А вы откуда?

– Всего-навсего из Венеции.

– Но вы князь, так что не всего-навсего. Но предоставим слово Лотарю. Похоже, что дело у нас спешное.

Профессор не заставил себя упрашивать. Он уже успел достать из одного из своих многочисленных карманов вчетверо сложенный листок бумаги.

– Думаю, никто из вас не забыл госпожу маркизу де Соммьер и мадемуазель дю План-Крепен, которая сопровождала ее в путешествии по нашим краям. Нам нужно отыскать мадемуазель дю План-Крепен и, если возможно, спасти от опасности, которой, судя по всему, она не придала никакого значения. Если кто-то не видел этого скверного объявления, то посмотрите. Сегодня с утра оно было развешано по стенам в наших городках и деревнях.

Лотарь развернул плакат, и, взглянув на него, все сошлись на том, что прекрасно помнят эту женщину, и также единодушно изумились тексту объявления.

– Чем она может быть опасна? – удивился один из братьев. – Трудно предположить, что мадемуазель авантюристка. Даже если бы в ней и была такая жилка, вряд ли бы маркиза поощряла авантюризм в своей компаньонке. Маркиза не потерпела бы ничего подобного. Госпожа маркиза де Соммьер произвела на меня неизгладимое впечатление, как мало кто из женщин. И в чем же дело?

– Сейчас попробую объяснить, – вновь заговорил Лотарь, и коротко, но точно и емко описал все события, начало которым положило убийство госпожи де Гранльё в церкви Святого Августина в Париже. Не забыл он упомянуть и путешествие Морозини в Швейцарию по приглашению умирающего старика-рыцаря, о существовании которого князь даже не подозревал.

– Добавлю в заключение, – продолжил профессор, получив одобрение от Альдо и Адальбера, – что мы с сестрой поддерживаем наших друзей в этой битве. Во-первых, потому что они нам дороги, а во-вторых, потому что странным образом мы ведем точно такую же борьбу с тех пор, как наши отцы, мой отец и отец Адриена, основали Сообщество друзей Золотого руна. С той поры мы в силу своих возможностей печемся о рыцарской чести, кодекс которой запечатлел герцог Филипп Добрый в 1430 году. И начинаем день с мессы, которую служит для нас кто-то из монахов этой обители.

– Аминь, – заключил речь Лотаря брат Бруно, приехавший из Салена. – Но я хотел бы знать, по какой причине супрефект позволил распространять эти вредоносные листки. Они подвергают опасности жизнь благородной и родовитой девушки, чье преступление состоит только в том, что она имела несчастье влюбиться, причем влюбиться в человека, чье лицо, благодаря таинственной игре природы, точь-в-точь напоминает того, кто является символом нашего сообщества. Мало этого, из-за той же таинственной игры природы отец этого человека воплощает в себе все то, что мы ненавидим и против чего боремся.

– Трудно понять, что делается в голове чиновника Республики, который не родился, как наш капитан Вердо, в нашем дорогом и любимом Франш-Конте, – вздохнул Лотарь.

– Но мне кажется, даже ирокез понял бы, что недостойно восстанавливать народ против женщины, которая никогда и никому не причинила зла. Мы должны восстановить справедливость, – возвысил голос брат Бруно.

Альдо позволил себе вмешаться.

– Мне хотелось бы знать, кто кроме владельца типографии в Понтарлье, который отрицает свою причастность к этим листкам, может печатать подобные мерзкие объявления.

Тот, кого Лотарь назвал Адриеном, рассмеялся:

– Неужели вы так простодушны, князь? Мы все, я думаю, будем согласны в своем ответе: новый владелец Гранльё и никто другой. Мы уверены, что его руки обагрены кровью, которая слишком часто в последнее время стала проливаться в здешних краях.

– Вы уверены в его виновности, но все же позволяете крови проливаться?

– Полиции нужны улики, а у нас есть только внутренняя убежденность.

– А вы не думаете, что осмотр замка Гранльё мог бы дать что-то интересное? Лично я убежден, что мы бы нашли там печатный станок.

– Вполне возможно, но для посещения замка нам нужен официальный документ, судебное поручение…

– Ожидая законных процедур, нам не положить предела беззаконию. Но представитель магистратуры не может мыслить иначе, не так ли? – осведомился Альдо.

– Именно так, ибо я и есть представитель магистратуры.

Лотарь вмешался:

– Дорогие братья! Мы отвлеклись. Всему свое время, не будем торопиться. Сегодняшняя наша задача – уничтожить злопыхательские объявления там, где мы можем их уничтожить. Занимаясь объявлениями, мы, возможно, поймем, в каком именно месте находится мадемуазель дю План-Крепен.

Брат Жером из Нозеруа подал голос:

– Можете не сомневаться, что мы немедленно займемся уничтожением этих бумажонок, но позвольте мне сделать еще одно замечание.

– Хоть десять, если пожелаете, – проговорил Лотарь. – Но не слишком длинных. У нас сегодня внеочередное заседание, и не хотелось бы, чтобы оно отняло у вас много времени.

– Я коротко. Объявление о розыске свидетельствует о двух очень существенных вещах. Во-первых, о том, что мадемуазель дю План-Крепен жива, и это самое главное, а во-вторых, о том, что она сумела убежать. И некто, весьма нервозно, желает ее поймать, лишив возможности позвать на помощь, когда она будет схвачена.

– Мы вас поняли! Естественно, если мы вдруг встретим ее, то немедленно доставим в ваше семейство, выразив свое почтение.

Предложение было единодушно одобрено. Лотарь раздал присутствующим привезенные объявления, и все разъехались. Автомобили выезжали со двора с разницей в несколько минут, и вокруг монастыря по-прежнему царила тишина, потому что моторы начинали работать только на шоссе под горой.

Лотарь со своими спутниками ушли последними, поблагодарив настоятеля. Довольно долго они шли молча, погрузившись в свои мысли, пока наконец профессор насмешливо не провозгласил:

– А знаете, мои дорогие, что вы меня очень удивляете?

– Чем же? – отозвались друзья чуть ли не в один голос.

– Неужели то, чему вы стали свидетелями, не вызвало у вас никаких вопросов?

– Еще сколько! – посопев, признался Адальбер. – Вот только мы не знаем, каким образом их вам задать.

– Наверное, – подхватил Альдо, – чем проще, тем лучше. Так что спрошу без околичностей: откуда вы взяли столько великолепных вещей, безусловно принадлежавших Карлу Смелому?

Тон Альдо был жестким, прямо-таки прокурорским. Водре-Шомар поднял воротник пальто, потому что с гор подул пронизывающий ветер.

– Я ждал вопроса и похуже. Скажу сразу, лично я их ниоткуда не брал. Скажу и другое, чтобы вы не приняли нас за банду воров – в часовне нет ни одной вещи, добытой недостойным образом. Дело в том, что я и мои друзья – уже не первое поколение, которое чтит чудесные святыни часовни, лицезреть которые сегодня удостоились чести и вы. Мой дед во время распродажи утвари замка купил пополам со своим другом Флёрнуа из Салена распятие. Тогда оно было в жалком состоянии, цена его была умеренной, но оба они понимали, как велика ценность покупки. Вы не удивитесь, если я скажу, что ни одна, ни другая семья не вправе были забрать себе распятие. Подумав, друзья решили доверить его хранение брату Флёрнуа, который в то время был настоятелем этой обители, называвшейся монастырем Одиноких. Аббат Флёрнуа и начал обустройство подземной часовни. Моего отца, так же, как его друзей, очень впечатляла драма, сопутствовавшая концу Дома бургундских герцогов. Они приложили немало усилий, разыскивая то, что осталось от тех времен, и передавали эти сокровища церкви.

– Могила герцога Карла находится в церкви Святой Маргариты в Брюгге, рядом с могилой его дочери Марии, – менторским тоном сообщил Альдо. – Почему сокровища не были отправлены туда?

Но стоило задать ему этот вопрос, как он тут же сообразил, что сморозил глупость. Возразил ему Адальбер, не дожидаясь ответа профессора:

– Скажешь тоже! С какой это стати делать такой подарок бельгийцам, чьи предки не пожелали спасти своего герцога?

– Не спорьте, господа! – вмешался в перепалку Лотарь. – Не мне вам объяснять, что такое пыл и горячность коллекционеров. Шло время, и страсть двух друзей все росла, наконец она стала всепоглощающей, и тогда они решили создать общество – разумеется, тайное, – которое объединило бы людей, одержимых рыцарскими идеалами. И вот теперь нас двенадцать человек, мы связаны общими мыслями и дружбой.

– И доверием?

– Абсолютным. Мы считаем себя своего рода наследниками сокровищ Карла Смелого и храним надежду, что будем и дальше понемногу украшать нашу часовню.

– Но это невозможно! – заявил Альдо. – Часовня герцога Карла Смелого находится в Вене, и я всегда считал, что там собрано все!

– Вы считали так потому, что знаете далеко не все, и это, мой друг, естественно. Вы знаток драгоценностей, но в сокровищнице герцогов бургундских хранились не только украшения. Подтверждение тому вы только что видели.

– Прошу извинить меня, но я примерно представляю себе, что именно находилось в часовне.

– В какой именно из часовен?

– Как бы ни был богат герцог, у него была одна часовня, разве нет?

– Две, это уж точно. Его собственная – часовня герцогов бургундских и часовня ордена Золотого руна, которой принадлежало то, что вы только что видели. У нас пока еще нет всего, что находилось в орденской часовне. Например, священных сосудов.

Адальбера страшно клонило в сон, и он пробормотал:

– Да, да, да, что-то я их не заметил. Но объясните мне в нескольких словах, что, собственно, подразумевалось под словом «часовня».

– В первую очередь облачения. Для часовни ордена Золотого руна – это четыре священнические мантии из алого бархата с темно-зеленым атласным подбоем, богато расшитых фигурами из Священного Писания: Божия Матерь, Иоанн Креститель и сам Спаситель. Две алтарные пелены, нижняя и верхняя, в центре одной – Дева Мария в короне, с одной стороны у нее святая Екатерина, с другой – Иоанн Креститель. Есть еще риза и два стихаря, тоже богато расшитые золотом. Распятие – самая драгоценная из наших находок, оно выполнено из золота, украшено рубинами и жемчугом и называется «распятие священных обетов». На нем приносили клятву вновь принятые в орден рыцари. Облачение из второй часовни, разграбленной под Грансоном, было из голубого бархата, расшитого золотом, но оно бесследно исчезло под Муртеном.

– А скажите мне, пожалуйста, – задал новый вопрос Адальбер. – Где находились эти святыни, когда герцог не воевал?

– Его часовня находилась у него в замке, а часовня Золотого руна в особой церкви, специально построенной для ордена. По крайней мере, так было сначала.

– Что значит сначала?

– Так было при герцоге Филиппе, основателе ордена. Карл Смелый воевал почти всю свою жизнь и почти не появлялся в Дижоне, поэтому он счел за лучшее возить обе часовни с собой.

– И вот результат: после Нанси, когда он умирал, у него ничего не осталось!

– Думаю, что-то осталось у его жены, герцогини Маргариты. Вы знаете, что обычно говорят о сокровищнице герцога Бургундского, но правильнее было бы говорить о сокровищницах. Когда Максимилиан Австрийский обвенчался с юной герцогиней Марией в Генте, то свадьба вовсе не была убогой. Состояние Марии и вдовы ее отца в драгоценностях и разных вещах было более чем значительным. Да и достояние Габсбургов маленьким не назовешь. Если бы Мария не умерла, она стала бы императрицей. Именно по этой причине Флёрнуа и мой отец решили, что их находки останутся здесь, в Франш-Конте, – в земле, принадлежавшей Бургундии до тех пор, пока Бургундия существовала. И мы, двенадцать братьев, которые теперь составляют общество, считаем, что эти сокровища по праву принадлежат Бургундии. Но если бы газеты прознали о сокровищах нашей подземной часовни, Вена тотчас бы накинулась на нас с угрозами и требованиями.

– А что будет, если кто-то из вас умрет?

– Мы решили следовать закону ордена. Когда рыцарь умирает, ожерелье не передается по наследству, оно возвращается в сокровищницу и лежит там до появления нового посвященного. Но у нас не может быть вновь посвященных, стало быть, сокровища и подземную часовню будет хранить монастырь.

– Даже в том случае, если последним останетесь вы?

– В этом случае в особенности. У меня нет сына, значит, нашу тайну будут хранить Божьи люди. Тайну скрывает дверь позади алтаря, для непосвященных она невидима.

– Немного грустно, не правда ли?

Слабого света юного месяца хватило, чтобы заметить, как смягчилось лицо Лотаря и словно бы осветилось внутренним светом.

– Мне случалось мечтать, – тихо проговорил он, – и в мечтах я видел одну и ту же картину: будто я, преклонив колено, протягиваю меч единорога единственному достойному его рыцарю.

– Единственному достойному? – переспросил Альдо, не решаясь взглянуть на Адальбера, который тоже замер, затаив дыхание.

– Единственному! И вы знаете, кому. Подобное сходство, возникшее через века, не может быть случайностью. И не говорите мне о законах Менделя!

Адальбер все же счел необходимым высказать свою точку зрения.

– Трудно обойтись без Менделя, если мы говорим о роде. А отец этого потомка мало похож на герцога Филиппа.

– На первый взгляд – да, не похож, – задумчиво проговорил Лотарь. – Но если присмотреться, все-таки что-то есть. Филипп Добрый не отличался красотой, но в нем было обаяние, которое часто привлекательнее холодной красоты. И, посмотрите, сколько побед над женскими сердцами одержал фон Хагенталь за несколько месяцев: Изолайн де Гранльё и, возможно, старая графиня тоже – кто знает? Агата Тиммерманс, обокравшая собственную мать, чтобы лишь угодить ему, Мари де Режий, которая вот-вот выйдет за него замуж…

– Вы находите, что это много?

– Да, нахожу. А если прибавить к ним мать Гуго и еще тех, кого мы не знаем… Я провел маленькое расследование в Инсбруке, где он часто живет. Там у него есть любовница, и вполне возможно, не одна.

– В общем, местный Дон Жуан, – насмешливо ухмыльнулся Адальбер. – А вы можете сказать, почему юная Режий его боится?

– С чего ты это взял? – удивился Альдо. – Мы их видели всего несколько минут на трехсотлетии.

– Вот тогда-то мне и показалось, что настроение у девушки вовсе не праздничное.

Лотарь приостановился, зажигая сигарету, и, закурив, рассмеялся:

– Учитывая прием, который я им оказал, думаю, Мари просто перепугалась.

– Возможно, но до того, как вы спустили на них собак, она вовсе не светилась от счастья, – продолжал настаивать на своем Адальбер.

– Может быть, ты и прав, – не стал спорить Альдо. – Но мне нет никакого дела, влюблена эта девушка или нет, меня интересует только План-Крепен. Она одна достойна наших хлопот и беспокойства, а мы по-прежнему ходим по кругу и никак не можем напасть на ее след.

– Она сбежала. Иначе не появились бы эти дурацкие объявления, предупреждающие, что она опасна. Но чего злоумышленники добиваются? Чтобы первый встречный убил ее? Но люди в здешних местах научились чтить закон, никому не захочется сесть в тюрьму за убийство.

– А мы пошли неправильным путем, – заволновался Альдо. – Вместо того чтобы уничтожать объявления, нужно было пойти к типографу и заказать такой же текст, как в первый раз: двадцать тысяч франков, если доставят План-Крепен живой, и ничего, если мертвой. И расклеить свой текст под портретами.

– Объехав весь департамент?

– Почему нет? Вообще-то еще не поздно, – поддержал Альдо профессор, посветив зажигалкой на часы. – В типографиях порой бывает очень долгий рабочий день. Мы вполне можем туда заехать. Но нам нужен автомобиль.

Они уже добрались до дома, так что сесть в машину не составило труда. Лотарь так мощно надавил на акселератор, что автомобиль рванул, словно скоростной поезд. Оба пассажира замерли на сиденье, не решаясь произнести ни слова, но уже через четверть часа они остановились перед типографией, окна которой светились огнем.

– Ну, что я вам говорил? – торжествовал профессор. – Они работают! Вперед, друзья!

Типограф встретил поздних гостей широкой улыбкой. Клиенты, у которых денег куры не клюют, всегда были ему по душе, он готов принимать их в любое время. Разумеется, он не одобрял появившиеся объявления. Скандал, да и только, он уже беседовал об этом с капитаном Вердо. Все, что хозяин типографии говорил капитану, он повторил нашим друзьям.

– Я сказал, что такого заказа наша типография не принимала, – говорил он. – Я понятия не имею, кто и где мог изготовить подобную гадость. Но с этим покончено, супрефект уже распорядился сорвать эти объявления, а их обрывки отправить в мусорную корзину.

– Тем лучше. Значит, мы напечатаем новые и как можно скорее, – начал Адальбер, улыбаясь самой обаятельной из своих улыбок.

Хозяина перспектива повергла в изумление.

– Новые объявления печатать? И о чем же?

– Объявление будет короткое, но большими жирными буквами. «Двадцать тысяч франков тому, кто доставит живой! Ничего – за мертвую!» И постарайтесь, чтобы портрет был более четким. Не хуже того, что сейчас валяется в мусорной корзине.

– С него и придется печатать, а оттиск с оттиска – сами понимаете! А супрефект? Что скажет он?

– Ничего особенного не скажет, – уверенно бросил Лотарь. – Мы едем к нему! А вы принимайтесь за работу! И немедленно!

– Погодите! Погодите! А кто будет платить? Вы же не думаете, что я…

– Я буду платить, – оборвал хозяина Альдо и достал чековую книжку. – Какой вас устроит аванс?

– Тысяча… Остальное, когда получите ваш заказ, то есть завтра утром. Мне придется не спать всю ночь.

– Ничего страшного, но предупреждаю, объявлений должно быть в шесть раз больше. Сделайте отдельные пачки. Мы развезем их по всем здешним городишкам.

Когда они садились в машину, Адальбер тронул друга за плечо.

– Речи быть не может, чтобы за все платил ты один. Я охотно заплачу свою часть.

– И я тоже, – эхом подхватил Водре-Шомар.

– Как пожелаете. Не будем делать из этого проблему.

Проблема оказалась в другом: что надо сделать, чтобы супрефект их принял? А господин супрефект пребывал в прескверном расположении духа, вся эта история сидела у него в печенках. Он получил телеграмму из министерства внутренних дел, и она его не порадовала. А в этот час он уже приготовился лечь спать и надел пижаму. Он сделал все, чтобы отложить встречу до завтрашнего утра, но ему пришлось принять нежданных гостей, и он встретил их в шелковом бирюзовом халате, расшитом розовыми фламинго.

– Что за бредятина? С какой радости вам снова понадобилось вывешивать проклятый портрет? У вас что, голова не в порядке?! – шипел он, глядя, как удав, на Лотаря и едва удостоив кивком двух других гостей.

– Можно сказать и так, – добродушно отвечал профессор, – мы, понимаете ли, находимся в непрестанном страхе. Боимся, что мадемуазель дю План-Крепен подвергается смертельной опасности. Полезное решение не сразу пришло нам в голову. Новые объявления обещают награду тому, кто доставит мадемуазель живой, и ничего не обещают в противоположном случае.

– И какова награда?

– Двадцать тысяч франков. Мы выплачиваем ее втроем, – поспешил прибавить профессор, увидев, с каким чувством покосился супрефект на Морозини. – К счастью, а может, и к несчастью, сходство на объявлениях из-за плохого качества печати оставляет желать лучшего. Вот и все, о чем мы хотели сообщить вам, господин супрефект.

– Сообщите ваши новости в министерство внутренних дел, господа! Своей безответственностью вы подводите меня под монастырь! Не думаю, что господина мэра порадует возможность лишиться места в муниципальном совете.

– Господина мэра еще меньше порадует катастрофа с фатальным исходом, – поспешил вставить замечание Адальбер, горевший желанием принять участие в беседе.

– В любом случае у мэра уже началась бессонница. Но скажите: если будут развешаны новые объявления, так ли необходимо убирать старые?

– Конечно, необходимо! Объявляя мадемуазель опасной, ее тюремщики извещают своих сообщников, что она жива и ухитрилась сбежать.

– Почему вы так решили?

– Прочитайте внимательно объявление, господин супрефект. Мадемуазель, которая находится под замком или, не дай бог, в могиле, не представляет никакой опасности.

– Да, согласен. Я все понял. Действуйте, но не забывайте держать меня в курсе дела, господа!

Небрежно кивнув, господин супрефект простился с нежданными посетителями и величественно направился в спальню, полагая, что начальство остается начальством даже в халате и тапочках.

– Слава богу, дело сделано, – удовлетворенно произнес Лотарь, садясь за руль. – Теперь – домой, и не скрою, что стакан грога или горячего вина меня очень порадует. А вас? – спросил он.

– Мне кажется, что разумнее разойтись по спальням, не поднимая лишнего шума, – сказал Альдо, уверенный, что Адальбер его поддержит.

Лотарь в ответ рассмеялся:

– Неужели вы думаете, что наши дамы спят?

– А вы знаете, сколько сейчас времени?

– И что из этого? Не знаю, как госпожа де Соммьер, но Клотильда сидит в библиотеке с кофейником, держит его на углях в камине и следит, чтобы не остыл.

– А наша маркиза составляет ей компанию, – подхватил Адальбер.

Оба оказались правы.

Глава 5

«Откровения» госпожи де Соммьер

На следующее утро мужчины отправились в город, чтобы получить заказ и проследить за расклейкой объявлений. Активно действовать решила и госпожа де Соммьер. Ей претила роль сторонней наблюдательницы. Все происходящее глубоко ее огорчало. После своего необычного и успешного бегства из Парижа она надеялась, что так же успешно будут продвигаться поиски Мари-Анжелин.

Но нет. Пока дело свелось к бесконечным разговорам, сбору сведений, построению гипотез, которые при тщательной проверке рушились одна за другой. В результате прошла неделя. План-Крепен была неизвестно где, и никто ничего о ней не знал. Или, по крайней мере, ей ничего не говорили. Разумеется, из самых лучших побуждений. Ее, так сказать, «щадили». Она терпеть не могла этого слова, оно действовало ей на нервы. План-Крепен, ее верный «оруженосец», никогда не подчеркивала ее возраста, не обозначала ее немощь. Один Бог знает, как ей не хватает Мари-Анжелин! Своим негласным девизом они выбрали следующее: «Выше голову! Мы всегда в первых рядах, никогда не сдаемся!» Своему девизу маркиза решила не изменять и теперь.

Быстро позавтракав, госпожа де Соммьер накинула просторный плащ с капюшоном – уже с ночи зарядил противный дождь, точная копия дождей Бретани, – надела на голову косынку из муслина, вооружилась зонтом и перчатками и приготовилась выйти из дома. И тут из кухни неожиданно появилась Клотильда, держа в руках листок бумаги.

– Боже мой! Куда вы? Да еще в такую погоду? – изумилась она.

– В церковь. Хочу поговорить с аббатом Турпеном. Надеюсь, у вас нет возражений?

– Возражений? Конечно нет! Какие могут быть возражения? Аббат Турпен – сама доброта. Погода – вот единственное, что меня смущает. Там такой дождь. Хотите, я пойду с вами? Нет. Я думаю, не хотите, – тут же добавила она. – В жизни бывают минуты, когда нам нужно одиночество.

Госпожа де Соммьер, не говоря ни слова, наклонилась и поцеловала Клотильду. Золотое сердце, ничего другого не скажешь!

Когда маркиза вышла из дома, небеса уже перестали плакать, так что она не стала раскрывать зонт, а пошла, опираясь на него, как на трость, что придало ее походке уверенности.

В церковь она вошла, когда утренняя месса уже подходила к концу, но маркиза успела преклонить колени перед алтарем и получить благословение. На других верующих, что молились вокруг, она не смотрела. Маркизой вдруг овладело странное ощущение, что на секунду она стала Мари-Анжелин. Удивительный покой снизошел на ее душу, такого она не испытывала уже давным-давно. Пожалуй, с той ночной мессы в соборе Cвятого Августина, когда, тревожась за Альдо, она опустилась на колени, а потом не могла подняться, и вдруг надежные руки Адальбера подняли ее.

Как же хорошо было в этой старинной деревенской церкви! До чего трогательно взирали на прихожан неуклюжие позолоченные фигуры святых за алтарем! Все они напоминали аббата Турпена, который сейчас повернулся к горстке верующих и благословлял мужественные души, пришедшие помолиться, несмотря на непогоду. Все прихожане дорожили утренней мессой, как дорожила ею План-Крепен, торопясь в шесть часов утра в собор Cвятого Августина и возвращаясь оттуда с ворохом новостей квартала Монсо. Но, похоже, здесь новостями не делились, а может, их и не было в горной деревушке.

Благословив паству, аббат Турпен хотел было вернуться в ризницу вместе с мальчиком-хористом, который помогал ему во время службы, и тут заметил маркизу. Он удивленно поднял брови, кивнул в ответ на ее молчаливую мольбу, дав понять, что сейчас подойдет к ней. Подошел, помог маркизе сесть, решив, что старушке трудно стоять на коленях, а сам сел рядом.

– Я понял, что вы хотите поговорить со мной… без свидетелей, что совсем нелегко в замке, да и тут тоже, потому что люди приходят и уходят, как на мельнице.

– Так оно и есть, хотя наша дорогая Клотильда – сама деликатность.

– И поэтому позволила вам прийти сюда одной. Ну так воспользуемся ее деликатностью. Чем я могу вам помочь, кроме своих молитв о скорейшем возвращении мадемуазель дю План-Крепен?

– Устройте мне встречу с Гуго де Хагенталем! Я видела, как вы с ним разговаривали, и поняла, что вы с ним в дружбе.

– Мы связаны больше, чем дружбой. Колючий молодой человек раним и несчастен…

– Охотно вам верю и прошу мне поверить, что я не желаю доставлять ему никаких неприятностей. Он пообещал моему племяннику помочь в поисках Мари-Анжелин, и мне хотелось бы услышать, удалось ли ему хоть что-то о ней узнать.

– Мне известно, что он виделся с отцом, но ничего не знаю об их разговоре. Боюсь, как бы ответ не пришел нам, благодаря бредовым объявлениям, которые развесили у нас по городу и в предместьях.

– Думаю, их уже сняли.

– Но свое черное дело они сделали, пробудили в людях дурные мысли, что таятся порой в голове, даже самых достойных.

– Сейчас уже развешиваются другие объявления. Они обещают награду в двадцать тысяч франков тому, кто доставит мадемуазель живой. И ничего, если она мертва.

Глаза монаха округлились.

– Значительная сумма. Она заставит людей задуматься или подтолкнет к действиям.

– Мы готовы заплатить сколько угодно, лишь бы План-Крепен вернулась к нам живой и невредимой! Время идет, а мы по-прежнему в неизвестности. Ничего не сдвинулось с места, и это меня пугает. Мне кажется, что покров молчания вскоре окончательно завуалирует драму. Ни мой племянник, ни его друг не могут здесь поселиться. У них своя жизнь, они очень заняты. Я – другое дело, я могу остаться жить и здесь, ожидая, когда присоединюсь к ней, если она ушла в мир иной. Моя жизнь позади, но даже я не могу сдаться без боя. Я хочу что-то сделать. Но что?

– Давайте подождем, может быть, новые объявления принесут нам какие-то новости. Оружие может оказаться обоюдоострым. Мы можем утонуть в потоке не слишком достоверной информации и начать гоняться за призраком по всему Франш-Конте. Но если я не ошибаюсь, среди ваших друзей числится главный комиссар уголовной полиции всей Франции. Что он думает о вашей истории?

– Сейчас ничего. Я знаю, что он нас не забывает, но в данную минуту он поглощен проблемами терроризма, о которых галдят газеты. Я даже не уверена, находятся ли по-прежнему в Понтарлье инспекторы Лекок и Дюрталь. Что-то их не видно.

Аббат Турпен не мог не улыбнуться.

– Надеюсь, госпожа маркиза, вам не обязательно видеть полицию в действии, чтобы быть уверенной, что она исполняет свои обязанности? Это… было бы слишком просто.

– Это было бы глупо! Не бойтесь слов. Но я все-таки возвращаюсь к своей просьбе. Я бы очень хотела поговорить с Гуго де Хагенталем!

– Я к вашим услугам, мадам!

Действительно, рядом с ними стоял Гуго де Хагенталь, но ни аббат, ни маркиза не заметили, как он подошел. Что было, впрочем, неудивительно, в церкви с толстыми стенами и узкими окнами из-за суровых здешних зим всегда царила полутьма, особенно в такие ненастные дни, как сегодняшний, так что человек в темном плаще был почти незаметен. Молодой человек слегка поклонился маркизе.

– Вы хотели поговорить со мной, и вот я перед вами, но не уверен, что могу вам хоть чем-то помочь. Я не знаю – и могу вам в этом поклясться, – где находится мадемуазель дю План-Крепен.

Госпожа де Соммьер внимательно смотрела в лицо молодого человека, скорее выразительное и величественное, чем красивое. Но никакое лицо, пусть даже королевское, не могло взять верх над «тетей Амели».

– И вы удовлетворены вашим незнанием?

– Я вынужден им удовлетвориться, так как нигде не смог напасть на ее след.

– Значит, надо прекратить поиски? Что означает, по-вашему, «нигде»?

– Во всех тех местах, где я мог надеяться хоть что-то узнать о ней. Начиная от монастыря Благовещения и кончая замком де Гранльё, принадлежащим барону фон Хагенталю.

– Разве барон не ваш отец?

– По крови, о чем я не перестаю сожалеть, но не по душе. И, хотя я не устаю просить прощения у Господа, я продолжаю ненавидеть своего отца и ничего не могу с этим поделать.

– Не смею вас спрашивать, по какой причине у вас такие отношения, поскольку меня это не касается.

– Причина проста: он убил мою мать.

– Веская причина. Но все это не имеет отношения к невинной, излишне романтичной женщине, которая слишком увлечена рыцарскими романами. Вы спасли ее. Она окружила вас ореолом, привязалась к вам. И вот вы, рыцарь без доспехов, живое повторение принца, чьим блеском освещена целая эпоха, вы пишете ей, обращаясь за помощью и прося привезти рубин, который ваш крестный перед смертью передал князю Морозини в качестве возмещения за совершенное в стародавние времена преступление. Этот рубин князь всегда носил с собой. И она крадет этот рубин. Ради вас! Она! Для которой честь всегда была дороже любых личных пристрастий!

С каждым словом маркизы гнев ее все более возрастал. Аббат Турпен счел необходимым вмешаться.

– Что, если мы будем говорить спокойнее и… в другом месте? Например, в ризнице?

Маркиза мгновенно успокоилась.

– Конечно, если вы считаете, что так будет лучше. Но мне больше нечего добавить. Теперь я хотела бы выслушать молодого человека.

Гуго утратил присущее ему высокомерие, он был угнетен, подавлен, буквально уничтожен грузом странного сходства, грузом чужой недосягаемой мечты.

– Я не писал этого письма! Сколько раз я могу повторять?!

Быстрым шагом Гуго подошел к алтарю и упал на колени, протянув к нему руки.

– Перед Господом, который меня слышит, клянусь спасением моей души, что никогда не писал ничего подобного!

Он встал с колен и продолжал:

– Да можно ли себе такое представить? Украсть драгоценный камень, исторический драгоценный камень из кармана своего родственника? За то короткое время, какое мы были знакомы, я успел оценить прямоту и несгибаемость мадемуазель. Вы знаете, мадам, что именно было в письме, в написании которого меня обвиняют?

– Нет, конечно! Иначе бедняжка никогда бы не покинула наш дом! И куда, спрашивается, она направилась? Похоже, никто не видел ее в здешних местах! Скажите мне, где, кроме замка Гранльё, который обновляется с такой помпезностью и который стал принадлежать вашему отцу совсем недавно, он чаще всего живет?

– Кажется, в Инсбруке, но я не уверен. Я не хочу ничего знать о его жизни.

– Почему?

– Не хочу слухов, сплетен. О нем говорят как о любителе женщин, и я предпочитаю знать об этом как можно меньше. Когда я вижу его, мне трудно сдержать свой гнев. Его успех у женщин! Моя мать умерла из-за его успехов, и теперь, кажется, по ее стопам идут другие!

– И вы живете со своим гневом? – возвысила голос госпожа де Соммьер, с трудом удерживая свой. – Женщины влюбляются в вашего отца и умирают, а вы только подсчитываете количество жертв? Неужели вам никогда не хотелось встать на защиту слабых? Оберечь? Спасти?

– Каким образом?

– Объявив себя защитником несчастных жертв.

– Иными словами, объявив войну родному отцу? Это невозможно. Хочу я того или нет, но он мне отец, а отца должно чтить. Посягать на отца – святотатство.

– Даже если он убил вашу мать?

– Я был ребенком… У меня нет доказательств. Нет их и в отношении всех остальных. Он всегда далеко, а женщина умирает…

– И преступление остается преступлением! Пусть даже оно совершено через подставных лиц. Подставное лицо – орудие, а не виновник преступления. И если вы знаете, кто преступник, вы обязаны, да, обязаны перед всеми теми, кому еще предстоит проливать слезы! – противостоять ему всеми возможными средствами!

– Какими? Напав на него с оружием в руках? Но это мой отец! Сообщив в полицию? Но донос гадок, а донос на отца – тем более! Почему вы думаете, что я не отомстил за мою мать? Потому что он мой отец! Я не могу, не погубив свою душу, пролить его кровь, способствовать его гибели! В свое время герцог Филипп Добрый менял любовниц одну за другой, и Карл, его сын, не восставал против отца!

– Так вот чем вы себя успокаиваете? Однако насколько я знаю, ни одна из любовниц герцога Филиппа не умерла насильственной смертью, и распутство отца внушало сыну лишь отвращение, не более того!

Гуго устало вздохнул и шагнул в сторону, собираясь подойти к аббату Турпену, который погрузился в молитву неподалеку от них.

– Закончим этот разговор, нам никогда не прийти к согласию. Отцеубийство – самое страшное преступление в глазах Господа.

– А позволять гибнуть невинным женщинам, зная, кто убил уже не одну из них, – это не преступление?! У вас гуттаперчевая совесть, Гуго де Хагенталь, вот что я вам скажу!

– Мадам! Вы не смеете! Тем более в церкви!

– В моем возрасте я смею все! Каждый день я готова предстать перед Господом. У меня остался еще один вопрос. Последний! В самом скором времени священная для вас персона сочетается законным браком с несчастной девушкой, откровенно недалекой и явно не подозревающей о будущем, которое ее ожидает. Церемония, семейная жизнь будет проходить на ваших глазах, поскольку «Ферма» находится неподалеку от Гранльё. И вы будете спокойно ждать того дня, когда для несчастной пропоют «De profundis»[11]? А ведь говорят, вы ее любите!

– Мало ли что говорят! Я никого не люблю!

– Понимаю, не любить гораздо удобнее. И понимаю, что нам больше нечего сказать друг другу. Но я все-таки скажу вам на прощание: если Мари-Анжелин дю План-Крепен будет найдена мертвой, ваш драгоценный родитель недолго будет наслаждаться радостями жизни. Он предстанет перед судом и даст отчет в своих злодеяниях. В нашей семье мужчины имеют обыкновение добиваться справедливости, а Мари-Анжелин им очень дорога.

Маркиза обошла молодого человека и преклонила колени на молитвенной скамеечке в первом ряду. Опустив голову, она перекрестилась, а потом закрыла лицо руками.

Закончив молиться, она обернулась и увидела рядом с собой аббата, с улыбкой смотревшего на нее.

– Вам не хочется получить отпущение грехов, дочь моя? Думаю, вы сейчас просили прощения у милосердного Господа за все те ужасы, что наговорили здесь, в Его доме.

– Что вам показалось ужасом, господин священник? Я напомнила несколько элементарных истин человеку, лишь обликом напоминающему мужчину!

– Вы ошибаетесь, уверяю вас, – с печалью отвечал священник. – Мужества молодому человеку не занимать. У меня есть тому прямые доказательства. Но не только его лицо, но и душа его тоже принадлежит тому давнему времени, когда гроза бушевала над Европой и люди с ужасом думали о Господнем гневе и вечном огне в аду. Гуго таков.

– Что же тогда он делает в миру?

– Вполне вероятно, настанет день, и он примет монашество. Но сейчас он еще не готов. Ну, так как же с вашими грехами?

– Вам кажется, они есть?

– А вам кажется, нет?

– Наверное, вы правы. И потом, бедняжка План-Крепен была бы так рада моей исповеди и причастию.

– Вы так ее зовете? По фамилии обычно зовут мужчин.

– Она совмещает в себе лучшие черты пылких юношей и вполне простительные женские слабости.

– Вы не забыли, что отпущение грехов начинается с покаяния?

– За кого вы меня принимаете, господин аббат? Я не слишком набожна, но основы знаю твердо.

– Ну, так приступим. In nomine Patris[12]

Священник поднял руку, а маркиза вновь преклонила колени на молитвенную скамеечку, склонила голову и стала читать молитву, такую привычную, что слова вылетали сами собой.

Исповедывалась маркиза нечасто. В последний раз это случилось перед Рождеством в церкви Святого Августина, которую она не слишком любила. Священник храма – щеголь, благоухавший духами «Несколько цветов» Убигана – не внушал ей доверия, и она преклонила колени в исповедальне только для того, чтобы порадовать План-Крепен.

Здесь, в старинной церковке в горах, все было по-другому: привычные слова вновь обрели смысл, гнев и смятение оставили душу маркизы. Она вернулась в усадьбу с облегченным сердцем, а там ее ожидал сюрприз. В малой гостиной маркиза увидела Клотильду, которая, обняв за плечи, утешала молодую девушку. Маркиза пригляделась и узнала Мари де Режий, причем та находилась в самом плачевном состоянии. Маркиза извинилась:

– Простите, – сказала она и хотела было закрыть дверь.

– Нет, нет, входите, дорогая! Думаю, даже нас двоих будет мало, чтобы утешить горе Мари.

– А что произошло?

– Я сама боялась за нее, но не хотела пугать: ее страшит будущий брак.

– Почему?

– Мари говорит, что ей просто страшно. Поверьте, Мари, госпожа де Соммьер желает вам только добра. Попробуем успокоиться, а потом здраво обо всем подумаем…

Призыв Клотильды не возымел никакого действия, он словно бы даже не коснулся слуха девушки, Мари продолжала цепляться за Клотильду, судорожно повторяя:

– Нет… нет… нет…

– У нее истерика, – вздохнула маркиза. – Без вмешательства со стороны не обойтись. Но я не решаюсь предложить ей целительных в таких случаях пощечин. Они ее напугают. Так что же? Может быть, рюмку бодрящего?

– Прошу вас, попросите принести! Я не могу сдвинуться с места. Сонетка слева от камина.

– Да, я заметила.

На звонок прибежал Гатьен, старый слуга, который не нуждался в лишних объяснениях.

– Я все понял, – сказал он с порога.

Он появился две минуты спустя с подносом, на котором стоял хрустальный графин с золотистой жидкостью и три рюмки.

– Помощь нужна мадемуазель де Режий, а не нам, – заметила Клотильда.

Гатьен с улыбкой ответил:

– Пусть мадемуазель извинит меня, но долговременный опыт мне подсказывает, что в подобных случаях страдающим персонам помогает сплоченность.

– Прекрасная мысль, – одобрила маркиза, взяла рюмку с золотистой жидкостью и поднесла к побелевшим губам Мари.

– Смелее, детка! Пейте!

– Что это? – пролепетала та.

– Столетний коньяк, – сообщила Клотильда. – Можете быть уверены, что он вас не убьет. Мы знакомы с ним столько лет!

– Если бы убил… Моим мучениям пришел бы конец…

– В столь юном возрасте? Вы что…

Маркиза де Соммьер хотела сказать «смеетесь», но вовремя удержалась.

Похоже, девушка крайне серьезно относилась к каждому своему слову. Маркиза помогла Мари выпить коньяк и только тогда заметила, что на ее щеке царапина, платье все в пыли, рукав фланелевой куртки разорван, рука тоже окровавлена.

– Еще разорван чулок и разбита коленка, – сообщила Клотильда.

– Что же с ней случилось?

– Упала с велосипеда. Поворачивая, врезалась в столб у наших ворот. Велосипед, похоже, пострадал еще сильнее, но мы займемся им позже. Когда я подняла ее, она обняла меня, прижалась и, плача, стала повторять, что ехала ко мне.

– Бедняжка так нервничала, что упала?

– Думаю, что так.

– Не повезло бедной девочке.

– Да, она хотела со мной поговорить. Долго не могла приехать, потом наконец решилась, и вот упала прямо перед нашими воротами. Конечно, я сразу прибежала, она бросилась мне на шею, стала умолять ее выслушать, а главное, оставить у себя, так как она всерьез расшиблась… Мы как раз говорили об этом, когда вы пришли. Признаюсь, я немного растеряна и не знаю, что делать.

– Думаю, для начала нужно заняться ее синяками и царапинами. Не думаю, что ее надо отправлять сейчас домой, пусть даже на машине. Видите, она сидит и стучит зубами? Настоящий нервный припадок. Давайте как можно скорее вызовем врача.

– Сейчас пошлю Гатьена за доктором Моруа. Он замечательный врач и надежный друг.

Дверь открылась, и вошел Лотарь.

– Что тут у вас происходит? Мари?

Сестра подтолкнула его обратно к двери.

– Мы все тебе объясним, но чуть попозже.

– А зачем посылать Гатьена к Моруа? Мари что, заболела?

– Можно сказать и так. Она упала, врезалась на велосипеде в столб.

– И поэтому ревет как корова?

– Выбирай, пожалуйста, выражения. Не поэтому. Она боится выходить замуж.

– Неужели? А ведь сияла как медный чайник! Еще бы! Заполучила в женихи мечту всех дамочек в округе, – проскрипел Лотарь.

– Одно дело мечты и сплетни, а другое дело – стать женой и покинуть родной дом, – заметила госпожа де Соммьер. – Мари сказала, что жених ей внушает страх, и она ничего не может с собой поделать.

– Можно было бы поверить, что ей не хочется замуж за Карла-Августа, потому что, говорят, они с Гуго были влюблены друг в друга. Но когда они явились к нам на праздник, то Мари была на седьмом небе от радости. Разве нет? Почему же все изменилось?

– Успокойся! Сейчас не время язвить. Сейчас ей нужен…

– Врач! Я понял. Ладно, иду за ним! Моруа живет рядом с де Режиями, так что зайду к старику и вразумлю его насчет замужества!

– Нет! Сейчас не до Режия! В первую очередь нужно поставить диагноз и, кто знает, может понадобиться больница.

– Хорошо! Я позвоню Моруа по телефону. Что скажет, то и будем делать. Но, наверное, стоит, не дожидаясь, уложить эту голубушку в постель!

– Сначала хорошенько вымыть! Ее словно достали из мусорного ящика!

Не прошло и четверти часа, как отмытая Мари со смазанными йодом царапинами лежала в удобной широкой постели в комнате для гостей, облаченная в ночную рубашку Клотильды с гирляндами незабудок, вышитыми крестиком. Только успели ее уложить, как пришел врач и поздоровался с обеими дамами, которые с нетерпением ждали его.

Доктор Моруа, человек лет пятидесяти, был сух как виноградная лоза и подвижен как белка. Он поставил на стул саквояж из черной кожи, взглянул на больную, которая, как только он вошел в комнату, крепко зажмурила глаза, и достал стетоскоп. Он подошел к постели, взял тоненькую ручку, молча измерил пульс и задал неожиданный вопрос:

– Ну что, Мари? Придумала себе новое развлечение?

Больная мгновенно раскрыла глаза, а обе дамы, Клотильда и маркиза, в один голос запротестовали. Но Клотильда замолчала, предоставив слово маркизе.

– Доктор! Девочка упала с велосипеда! Она вся в синяках! С ней случилась истерика.

– Она теряла сознание, доктор! Поэтому мы вас и вызвали, – подхватила Клотильда. – Мы за нее боимся!

– Да неужели?

– Поверьте, у нас есть основания!

– Хорошо. Для начала я ее осмотрю. Не поможете ли вы мне, мадемуазель Клотильда?

– С удовольствием, доктор!

Моруа с Клотильдой занялись больной, а госпожа де Соммьер в ожидании результатов осмотра села в кресло у окна, сочувствуя бедной девушке. Время от времени Мари испускала жалобный стон, а когда доктор засунул ей в рот ложку, чтобы посмотреть ей горло, отчаянно закашлялась.

– Вы же знаете, доктор! Я не выношу ложки! У меня сразу возникает позыв к рвоте. И у меня болит совсем не горло!

– Разумеется, не горло. А через пять минут возьмет и заболит горло. Никогда не знаешь, что у вас заболит, поэтому я осматриваю вас очень внимательно. И могу сказать с полной ответственностью, у вас именно то, что я и предполагал. Несколько царапин, синяков и больше никаких болезней. А теперь объясните мне, дорогая, с какой стати вы решили рискнуть своим велосипедом, направив его на столб, с которым, судя по следам на дороге, вам совершенно необязательно было встречаться. Не возражайте, милые дамы, я знаю, что говорю. Тут все свои. Я отлично знаю Мари, она спортивная девушка, хотя на вид этого не скажешь. С велосипедом своим она буквально срослась и могла бы участвовать в гонках «Тур де Франс». Поэтому, извольте признаться: вы ведь нарочно упали, чтобы заработать синяки и царапины?

Из алькова, где стояла кровать, донесся голос Мари:

– Да, я сделала это нарочно.

Все три головы повернулись к ней.

– Я в этом ни секунды не сомневался, – сказал доктор.

– Зачем же вы это сделали, Мари? – со вздохом спросила Клотильда.

– Мы и сами можем догадаться, – ответила маркиза де Соммьер, позволив себе роскошь улыбнуться. – В замке Гранльё готовятся к свадьбе, а Мари совсем не хочется выходить замуж.

– Почему? – поинтересовался доктор.

– Она утверждает, что боится своего жениха.

– Но большинство женщин нашего города находят его очаровательным.

– Получается, что она принадлежит к меньшинству. Мужчине трудно понять такие нюансы, – уронила маркиза.

– Но, маркиза, все мы здравомыслящие люди. Я вообще не вижу, в чем проблема. Если Мари не хочет выходить замуж, проще всего сообщить об этом ее родному отцу. Голова у него, конечно, затуманена парами, но две-три ясно изложенные мысли он усвоить вполне способен.

– Но не способен расстаться с одной-единственной, которая прочно засела в его голове! – горестно воскликнула Мари. – Карл-Август богат! Он купил Гранльё! Вот что для него главное!

– Погодите, при чем тут богатство Карла-Августа? – вмешалась Клотильда. – Я всегда считала, что вы далеко не бедны. Ваша покойная мать оставила вам солидное состояние.

– Отец хочет, чтобы у меня был богатый муж! А мне все равно, богатый он или бедный! Я не хочу за него замуж! Я… Я люблю другого! И не спрашивайте меня! Я все равно ничего больше не скажу! – «больная» разрыдалась и уткнулась лицом в подушки.

Она рыдала, а доктор и обе дамы смотрели на нее. Рыдания становились все громче, тело конвульсивно подергивалось. Моруа подошел к кровати, твердой рукой повернул Мари к себе и влепил ей пощечину, которая… мгновенно ее успокоила.

– Прискорбно, но это единственное средство мгновенно избавиться от истерики. И не вздумайте снова рыдать, Мари, иначе получите еще одну оплеуху. Время идет, меня ждут больные, нам нужно принять в отношении вас решение. Вы можете несколько дней подержать эту девицу у себя, мадемуазель Клотильда?

– Вы знаете, дом у нас большой…

– И знаю, что очень гостеприимный…

– И если брат не будет возражать, то…

– Но сначала нужно спросить мнение брата, – заключила маркиза.

Лотарь, вздохнув, дал согласие, ему не хотелось отказывать сестре. Про себя он решил, что непредвиденная оказия дает ему возможность изучить «феномен семейки Режий».

А тетя Амели, не собираясь ни с кем делиться своими намерениями, решила постараться завоевать доверие взбунтовавшейся невесты. Почему-то она надеялась, что признание Мари приблизит ее к решению загадки таинственного исчезновения План-Крепен. Ведь пока они не продвинулись в своих поисках ни на шаг! А ради того, чтобы отыскать дорогого своего «оруженосца», маркиза готова была продать душу дьяволу!

Когда гости и хозяева собрались в столовой за полуденным завтраком и Клотильда объявила, что у них в доме появилась еще одна гостья, маркиза словом не обмолвилась о своих планах и надеждах.

– Но вот что меня смущает, – внезапно заявил Лотарь, выходя из состояния задумчивости, – уже полдень, а папаша Мари до сих пор к нам не явился и не орет у нас под дверью.

– Вы бы стали орать? – поинтересовался Адальбер.

– Всенепременно! Кто бы мог перенести без возражений тот факт, что твое родное детя находится в доме, откуда тебя не так давно прилюдно выставили? А если ты молчишь, то можно предполагать, что у тебя имеются особые намерения.

– Какие же?

Маркиза взяла на себя труд объяснить, какие именно.

– Поместить в стане врага трогательного «шпиона» и с его помощью выведать, что в этом стане творится.

– Вы считаете, что Режий способен задумать столь сложную интригу? – усомнилась Клотильда. – Человек с головой, затуманенной парами, как отозвался о нем доктор Моруа?

– Но голова его будущего зятя ничем не затуманена, мы все это прекрасно знаем, – угрюмо пробурчал Лотарь.

– И все-таки нервный срыв, который мы с Клотильдой наблюдали, не показался мне комедией, – вновь заговорила маркиза. – Девочка боится всерьез, если только среди ее предков не было великих актеров. Напомню, что она сразу призналась, что упала с велосипеда намеренно. Для хорошенькой девушки такой поступок – своего рода героизм.

Лотарь передернул плечами:

– После визита Моруа нам нужно было вызвать «Скорую помощь» и отправить ее в больницу.

– Вряд ли для больницы подойдет диагноз: отказ выходить замуж за выбранного отцом жениха, потому что он внушает смертельный страх, – напомнила маркиза.

Альдо решил поддержать Лотаря. Все эта история ему почему-то очень не нравилась.

– Мне кажется, для сомнений есть все основания. А когда собираются тучи, лучше вооружиться зонтом. Таково мое мнение.

– И закрыть двери, которые сейчас перед ней распахнулись? – с упреком спросила племянника тетя Амели. – А ведь свадьба приближается!.. И мы понимаем, что страхи девушки возникли не на пустом месте!

Лотарь, не скрывая раздражения, спросил:

– Но мы-то как можем помешать этой свадьбе? Как только Мари придет в себя, мы должны будем отправить ее домой, разве нет? В противном случае Режий просто-напросто пришлет за ней жандармов!

– Жандармов? Весь город, и де Режий в том числе, знает, что капитан Вердо твой друг детства. Пары парами, но полным идиотом он пока еще не стал.

– Идиотом, вполне возможно, и нет, но орудием в чужих руках, безусловно, – негромко высказал свое мнение Адальбер. – Когда мы видели его в день трехсотлетия, у меня возникло впечатление, что не он хозяин в собственном доме. И если его дочь не хочет выходить замуж за Карла-Августа из-за страха, который он ей внушает, то мне трудно себе представить, что тщедушный хилый старичок будет ей возражать. Скандалы и препирательства ему уже не по силам.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – отозвалась Клотильда. – Мы его знаем давно, он тот еще упрямец, и точно таким же был его отец. Если дочь пошла против его воли, то она может ждать больших неприятностей.

– Хорошо, но зачем тогда было доводить дело до обручения и только тогда начать сопротивляться? Мне показалось, что она гордится полученным кольцом. И не будем забывать о той особой власти, какую этот человек имеет над женщинами.

– Но не над Мари, – не согласилась Клотильда. – Он не только не подчинил ее себе, она его боится. И к тому же призналась, что любит другого.

– Признание – не большая новость. Весь город знает, что она влюблена в Гуго, – проворчал Лотарь. – Но, как я понимаю, эту историю мужчины уже разрешили между собой.

– Мужчины разрешили, а женщина нет. А если Мари влюбилась в кого-то третьего, то возникает совсем новая история.

Лотарь что-то пробормотал сквозь зубы, потом пробурчал вслух:

– Она будет рассказывать все, что угодно, лишь бы выпутаться из этой истории. Ты прекрасно знаешь, что она не слишком хитра. Вот и сейчас она городит всякую ерунду. Начать с дурацкой идеи упасть с велосипеда у наших ворот, рискуя сломать себе шею! Скажи на милость, почему именно у наших? Де Режий – старинная семья, у них здесь полно родственников, и я спрашиваю: с чего вдруг мы?

– Во-первых, совсем не полно, а во-вторых, я думаю, из-за редкого ощущения надежности, которое мы… я хотела сказать, ты внушаешь, – мягко проговорила Клотильда. – Думаю, на ее внезапное решение повлияло впечатление, оставленное нашим праздником. В памяти Мари отдельные фрагменты слились воедино: твое решительное поведение, обилие друзей вокруг… Она поняла, что в нашем краю мы сами, наш дом, обладают особой весомостью, и постучалась в нашу, то есть в твою дверь.

– А вы и в самом деле были истинным героем дня, профессор, – подхватил Адальбер с широкой улыбкой. – Все собравшиеся не сводили с вас глаз, вы были поистине великолепны. Уверен, это произвело неизгладимое впечатление на сердце застенчивой девочки. Не говорю уж, что ваш прекрасный дом, где нам всем так уютно, не идет ни в какое сравнение с Гранльё. А по сравнению с драгоценностями мадемуазель Клотильды, ее кольцо наверняка показалось Мари… простоватым.

– Что за глупости! – пробурчал профессор, залпом опрокинув рюмку арбуа. – Не приписывайте мне роль Ромео! Вот уж для чего я никак не гожусь!

– Ну, не знаю, – вздохнула сестра. – Все бывает на свете, у сердца свои законы.

– Довольно! – рявкнул Лотарь, стукнув кулаком по столу. – Не болтайте глупостей! Я чувствую себя идиотом уже потому, что за нашим столом возможны подобные разговоры! Поговорим о чем-нибудь другом!

Госпожа де Соммьер подняла руку.

– Позвольте еще одну секундочку, – попросила она.

– Почему бы и нет? Раз уж мы забрели в эти дебри…

– Случается, бог знает, по какой причине, мне удается расположить к себе молодых людей…

– И не только молодых, – улыбнулась Клотильда.

– Я пробуждаю в них чувство доверия…

– Мне кажется, я поняла вашу мысль. Вы хотите попробовать вызвать Мари на откровенность. Если, конечно, получится…

– Да, мне кажется, что мой возраст, опыт и, возможно, манеры…

– Не сомневайтесь, – закивала головой Клотильда. – Вы способны творить чудеса! Мой брат, который охотно соблюдает правила хорошего тона, ну разве не чудо? И знаете, что я подумала: поеду-ка я сегодня после обеда в Понтарлье за покупками, так что чай вы будете пить вдвоем с Мари.

– Прекрасная мысль! Мы попьем чай у нее в комнате. А пока пусть она отдыхает.

В половине пятого госпожа де Соммьер в сопровождении горничной с подносом, полным всяких лакомств, поднялась в комнату беглянки. Девушка, обхватив колени, сидела на кровати и явно грустила.

– Я рада, что вы не спите, – весело воскликнула маркиза. – А я-то боялась вас побеспокоить! Отдохнули немного?

– Немного! Совсем чуть-чуть. Я ведь даже ночью почти не сплю.

– В вашем возрасте плохой сон – редкость. Молодым обычно сладко спится. Верно, вас пугает замужество? Уверена, в нем все дело, даже спрашивать не стоит. А сегодня другая причина: вы так упали! Очень больно?

– Так и жжет, хотя мне все раны смазали мазью. У меня, наверное, страшно изуродовано лицо.

Маркиза улыбнулась и принялась поправлять подушки за спиной Мари.

– Если вас волнует ваша внешность, то это хороший симптом. Значит, вы очень скоро поправитесь.

Мари подняла на маркизу тусклые глаза, которые словно бы позабыли, что недавно сияли голубизной.

– Не думаю. Ушибы, конечно, заживут, но рана в моем сердце останется. Что со мной будет, я не знаю.

– А если мы спокойно обсудим, чем можно вам помочь, за душистым чаем и вкусными печеньями, которые прислала вам мадемуазель Клотильда? Кстати, она просила перед вами извиниться, ей пришлось поехать в Понтарлье повидать нотариуса.

Упомянув нотариуса, старая дама изумилась про себя неожиданно открывшейся у нее способности лгать не задумываясь. Что за нотариус – о нем и речи не было! Клотильда же вообще раздумала ехать за покупками и спокойно себе отдыхала у себя в комнате!

Но маркиза взяла и упомянула именно о нотариусе, говоря с отчаявшейся девушкой, которая задумала убежать от нежеланной судьбы. А «душистый чай»? Да маркиза терпеть не могла этой английской водички и давным-давно заменила ее шампанским. «Мальчики» не удержались бы от смеха, глядя, как она наполняет старинные прекрасные чашки из прозрачного китайского фарфора, которые делали честь вкусу и богатству хозяек имения Водре-Шомар, желтой водой! Но самым печальным было то, что ей предстояло эту жидкость выпить!

Но ее ожидало еще одно испытание, и маркиза перенесла его с кротостью, достойной ангела.

– Извините меня, но я не люблю чай, – сообщила девушка в ответ.

«А сразу вы не могли мне об этом сказать?» – подумала про себя маркиза, но не сочла нужным огорчать упреком бедняжку, которая оказалась ее единомышленницей.

– А шоколад вы любите? – спросила маркиза.

– Очень, – вздохнула пострадавшая.

Не прошло и десяти минут, как все было улажено. Чудесный розовый фарфор заменили не менее чудесным синим севрским, небольшие чашки – гораздо более вместительными, а чайник с чаем – сосудом с дымящимся шоколадом. Маркиза со вздохом облегчения принялась намазывать маслом тартинки, искусно резать пирог с миндалем и слойку с ванильным кремом. Несколько минут обе молча наслаждались шоколадом с пирожными. Мари, пропустившая обед, отдала должное сладостям, на которые так падко детство, столь недалекое от этой юной девушки.

Покончив с едой, госпожа де Соммьер поправила подушки, смахнула крошки с простыни и одеяла и поставила свое кресло так, чтобы хорошенько видеть уютно свернувшуюся Мари. Мари слегка потянулась, давая понять, что готова задремать. Маркиза поняла, что промедление смерти подобно. И пошла в наступление, постаравшись смягчить атаку лаской.

– А теперь почему бы нам не поговорить без утаек, милая Мари?

– О чем?

– О вашем будущем, детка. Будущем, которое ждет вас за стенами этой комнаты.

– Да, я понимаю, мне не позволят здесь долго оставаться!

– Несколько дней вам обеспечены. И вы даже себе не представляете, сколько блага могут принести эти несколько дней, если их использовать разумно.

– Вы так думаете?

– Конечно, иначе меня бы здесь не было. Давайте поговорим о вас и вашем замужестве, в котором, похоже, и заключается причина ваших несчастий, намеренных и непреднамеренных. Начнем с того, что все жители городка и – мы тут не исключение – разделились на две партии. Одни уверены, что предстоящий брак вас более чем устраивает из-за… Скажем, из-за удивительного успеха, которым пользуется барон Карл-Август фон Хагенталь у прекрасного пола, несмотря на свой возраст.

– Я не понимаю, чем барон может нравиться. Во-первых, он вдвое старше меня, а во-вторых, занят исключительно собой, и это меня удручает.

– Могу вас понять. Кое-что мы прояснили. Пойдемте дальше. Вторая половина античного хора поет о вашей склонности к сыну барона, Гуго, и я охотно признаюсь, что присоединилась к ней. Сын – не отец, по возрасту он к вам гораздо ближе, привлекает к себе некой загадочностью и пользуется расположением людей как в городе, так и в деревне. Мне трудно понять, почему ваш отец остановил свой выбор на отце. Сын – романтический герой в полном смысле этого слова, и мне кажется вполне естественным, что молодая девушка превратила его в принца своей мечты.

– Да, какое-то время я мечтала о Гуго, но совсем недолго. Понимаете, у него очень странная манера разговаривать, он всегда смотрит куда-то поверх твоей головы. И у меня возникло ощущение, что мы для него не существуем.

Маркиза сдержала улыбку. Девчушка, которую все привыкли считать недалекой глупышкой, на деле куда умнее, чем кажется.

– Но если вам не нравится ни тот ни другой, а ваше сердце тем не менее не свободно, значит, совершенно очевидно, что есть кто-то третий…

– Да, конечно.

Мари взяла слойку и с нескрываемым удовольствием принялась ее есть. Госпожа де Соммьер взглянула на нее и не стала мешать ее удовольствию. Налила себе еще немного шоколада, нашла его слишком остывшим и слишком сладким и пожалела про себя, что рядом нет «мальчиков» и не у кого попросить сигарету. Мари наконец съела слойку, и маркиза, вздохнув, снова заговорила:

– Видит бог, я бы очень хотела помочь вам, милая девочка, но, к сожалению, знакома в ваших краях только с супрефектом, с капитаном Вердо и нашим дорогим общим другом и хозяином, а эти люди вряд ли могут оказать вам необходимую помощь. Мадемуазель Клотильда, наверное, будет для вас гораздо полезнее. Именно в расчете на нее вы и выбрали для своего приключения с велосипедом ворота этого дома. Или героем вашей мечты стал ее брат? Хотя лично я об этом бы и не подумала.

В ответ послышался смущенный смешок, и маркиза взглянула на девушку с немалым удивлением.

– Неужели он? – произнесла она шепотом.

– Нет, нет, – покачала головой Мари, но вид у нее был по-прежнему смущенный, и она принялась подбирать вилочкой с тарелки крошки от пирожного, потом кашлянула и сказала:

– Признаюсь, я не случайно выбрала этот красивый уютный дом.

– Вы открыли свою тайну Клотильде?

– Ннет… Не получилось. Мне бы хотелось поговорить о ней с вами, мадам. Вы ободрили меня, сказав, что хотели бы мне помочь, и я не могу не воспользоваться счастливым случаем. Вы знаете того, о ком я думаю, лучше всех других! Он же ваш родственник, – прошептала Мари совсем тихо.

«Господь милосердный! – взмолилась про себя тетя Амели. – Только этого нам не хватало! Альдо! И сколько неприятностей может из этого воспоследовать! Необходимо сразу же что-то предпринять и все объяснить этой бедняжке!»

Маркиза хорошенько откашлялась и заговорила:

– Мне трудно в это поверить. Вы даже не знакомы. На праздник, единственный, собственно, вечер, где могло бы зародиться ваше чувство, вы не попали…

– Да, это так. Но Понтарлье совсем небольшой городок, и я часто видела его, когда он меня даже не замечал, и я поняла, что люблю его, – призналась Мари с обезоруживающим простодушием.

– Господи, Боже мой! Я думаю, вы понимаете, что тут я никак не могу вам помочь! И я уверена, вам известно, что он женат, что у него дети и он…

– Нет! Нет! – вскричала Мари. – Вы ошиблись! Я совсем не имела в виду князя Морозини, хотя он красавец с безупречными манерами. Он произвел на меня большое впечатление, но он так плохо обошелся с нами, когда мы пришли на праздник…

– Так значит, не князь? Но тогда…

– «Не он, так, значит, брат его», – с улыбкой произнесла Мари, которая, как видно, учила в школе басню Лафонтена про ягненка. – Только никому не говорите, сохраните мою тайну. Сначала мне нужно покончить с нелепой помолвкой. Или вы считаете, что лучше ему уже все сказать?

– Кому? – переспросила госпожа де Соммьер, чувствуя, что почва уходит из-под ее ног.

– Ему! Моему герою, необыкновенному человеку. Он уже не юноша, и вряд ли может предположить, что такая молодая девушка, как я, может его полюбить. Вы ведь понимаете меня, мадам?

– Я? Целиком и полностью.

Маркиза судорожно пыталась сообразить, что может воспоследовать из этой неожиданной новости. Ее не слишком удивило, что Адальбер тронул девичье сердце, но ситуация усложнялась на глазах. Жители городка твердо усвоили, что сердце и руку прелестной Мари оспаривали друг у друга отец и сын. Отец победил. Конфликт уладился. Вскоре возникнет новый скандал: разрыв помолвки накануне свадьбы. И если станет известно, что виной всему чужак-парижанин… Холодные мурашки побежали по спине маркизы.

Мари настойчиво повторила:

– Но ведь вы никому не скажете о моем секрете, правда, мадам?

– Не могу ничего обещать. А что вы собираетесь делать ввиду предстоящей свадьбы?

Мари насупила брови:

– Постараюсь как можно дольше остаться здесь. Тот, кого я люблю…

– Называйте его Адальбер, так будет гораздо короче.

– Да, конечно. У него такое чудесное имя. Адальбер, – начала она и покраснела до корней волос, – не представляет себе моих чувств, и, возможно, было бы лучше сообщить ему о них, чтобы мы могли настроить наши сердца в унисон и рука об руку противостоять гневу моего отца. Но отец быстро успокоится, поскольку речь идет о знаменитом ученом. А вот Карл-Август… Его гнев, его озлобление… Я не хочу, чтобы все привело к чему-то опасному, к дуэли, например.

Безапелляционные рассуждения юной девы о будущей жизни с Адальбером на несколько минут погрузили маркизу в ступор: Мари говорила об этом без тени сомнения, как о деле решенном. Тете Амели очень хотелось отвесить ей пару отрезвляющих оплеух, чтобы голова бедняжки встала на место, но, разумеется, она не сделала ничего подобного, наоборот, попробовала ей подыграть.

– Мне кажется, кроме ваших сердечных чувств у вашего героя тоже есть чувства, – начала мадам де Соммьер. – Простите за вмешательство, но вы не думаете, что начать нужно с выяснения, как отнесется к вашему признанию заинтересованное лицо.

– Он будет приятно удивлен, – без тени сомнения заявила милая девушка. – Я молода, а он уже в зрелом возрасте. К тому же я хороша собой, разве нет? Во всяком случае, все так говорят.

И Мари с явным удовольствием полюбовалась своей ручкой, на которой сияло кольцо с сапфиром – знак ее обручения.

Госпожа де Соммьер не смогла удержаться от язвительности:

– Спору нет, именно так и думает человек, который надел вам на палец это колечко. Но прежде, чем думать о новом замужестве…

– А как вы думаете, Адальбер, узнав о моих чувствах, сразу предложит мне быть его женой?

– Ничего не могу сказать вам на этот счет. Адальбер мне близок и дорог так же, как и мой племянник, Морозини, но я ничего не знаю о его сердечной жизни. Но позвольте мне высказать мою мысль до конца. Я считаю, что вам нужно избавиться от нежеланного для вас брака вне зависимости от надежд на следующий, который весьма и весьма проблематичен. Адальбер – закоренелый холостяк.

– Именно такие мужчины становятся самыми лучшими мужьями!

Отнюдь не ангельскому терпению маркизы пришел конец.

– Вы будете меня слушать или нет?

– Ну… да, конечно!

– Прекрасно! Отложите в сторону ваши прекрасные мечты и ни во что не вмешивайтесь. Я и мои родственники приехали сюда по важному делу, и свадебные фанфары нам совершенно не ко времени, потому что речь идет о жизни и смерти. Ничего пока не предпринимайте и не открывайте своих тайн до тех пор, пока наше дело не завершится. Лечитесь и сохраняйте душевное спокойствие.

В дверь осторожно постучались, и в комнату заглянула горничная.

– Господа вернулись, – сообщила она, – и спрашивают, не соблаговолит ли госпожа маркиза прийти к ним в библиотеку.

– Сейчас спущусь, – пообещала маркиза и, повернувшись к Мари, сказала: – Отдыхайте, дорогая, и постарайтесь забыть о своих неприятностях. Хотя бы ненадолго.

Госпожа де Соммьер вышла, осторожно закрыла за собой дверь и глубоко вздохнула один раз, второй и третий. Немного успокоившись, она направилась к лестнице, в низу которой ее ждал обеспокоенный Альдо.

– Идемте, – сказал он, подавая ей руку. – Вы нам очень нужны.

– Сегодня я нужна всем, – улыбнулась маркиза. – Похоже, сегодня мой день.

Она говорила с оживлением, но чувствовала себя скорее подавленной, и это неприятное чувство еще более усилилось, когда она вошла в просторную комнату, заставленную книжными шкафами, и взглянула на Лотаря, сидящего у письменного стола, а потом на Адальбера, который расхаживал по ковру туда и обратно.

– Что случилась? – спросила маркиза, стараясь всеми силами сохранить спокойствие, но, предчувствуя, что ее ждут какие-то очень неприятные новости.

Альдо усадил ее в большое старинное кресло, взял из рук Лотаря письмо и передал ей. Сердце маркизы сжалось, она не воспользовалась любимым лорнетом с изумрудами, а потрудилась достать очки. И стала читать отпечатанное на машинке анонимное письмо.

«Предвыборная кампания неуместна. Та, которую вы ищете, жива и здорова, но по-прежнему в моей власти, что, разумеется, не будет длиться вечно. Она будет вам возвращена, но не за жалкую сумму в двадцать тысяч франков, а…

Скажем за некоторую долю тех таинственных сокровищ, которые, по слухам, находятся в монастыре Одиноких. У вас есть три дня на размышления. В случае отказа я могу потребовать у вас и голубой бриллиант из талисмана Карла, для чего вам потребуется куда больше времени, а моя заложница оплатит собственной жизнью каждый лишний день ожидания. Условия передачи будут оговорены особо. Мои наилучшие вам пожелания».

Часть вторая

Общество Золотого руна

Глава 6

Неведомо где

Ни угрожающие, ни многообещающие объявления не привели ни к каким результатам. Расклеенные афиши, обещающие вознаграждение, исчезли так же быстро, как и первые, оставив у хозяев и гостей Водре-Шомар чувство разочарования и тревоги.

В голову приходило два заключения. Но какое из них верное? Беглянки могло уже не быть в живых. Об этом никто не хотел даже и думать. Она могла находиться совсем в других краях. Тогда где именно?

Письмо, которое прочитала маркиза, было полезно хотя бы тем, что развеивало первое, самое страшное предположение. Хотя и не до конца. Разве можно быть уверенными в правдивости злодеев?

Оставалось второе. Но Франция так велика. А если прибавить еще и Швейцарию, которая сразу приходила на ум, и Австрию, откуда был родом предполагаемый похититель, и Бельгию, где он часто бывал, и Голландию. Да и вообще всю Европу… Предъявленные требования были невероятными, если не сказать, безумными, значит, и самые невероятные предположения тоже могли оказаться реальностью…

Между тем Мари-Анжелин дю План-Крепен была не только жива и здорова, но и находилась совсем не так далеко, как предполагали ее близкие. Однако сама она об этом не подозревала.

Она покинула Париж, взяв с собой драгоценное письмо, написанное человеком, которого безумно полюбила, и великолепный рубин, похитив его у Альдо. В сумочке еще лежал билет на поезд в первый класс, заказанный для нее на имя госпожи Видаль, что вызвало у Мари-Анжелин невольную улыбку. Она ни о чем не раздумывала, не рассуждала и чувствовала только всепоглощающий восторг: «Он» наконец-то в ней нуждается. «Он» наконец-то сожалеет, что был так суров. «Он» наконец-то зовет ее на помощь, прося прощения за то, что вынуждает ее разделить с ним опасность, но не сомневаясь, что она найдет возможность находиться рядом с ним. Большего счастья Мари-Анжелин представить себе не могла. Она будет рядом с тем, кого называла про себя «своим возлюбленным господином».

Охваченная эйфорией, План-Крепен совершенно спокойно забрала у Альдо рубин, не чувствуя ни малейших угрызений совести. Да и с какой стати они могли возникнуть, если Альдо собирался его подарить Морицу Кледерману, своему несметно богатому тестю? Наоборот, она была горда совершенным подвигом: ей удалось проникнуть в комнату Альдо и достать рубин из бумажника так тихо, что он не пошевелил ни единой ресничкой. Она побывала и на шестичасовой мессе в соборе Святого Августина и попросила Господа благословить ее. Главным для нее было то, что она наконец-то будет рядом с тем, кого полюбила, о чем втайне только и мечтала. И если их обоих ожидала смерть, она была к ней готова и даже считала лучшим исходом.

На мессе она сидела в глубине церкви, а не вместе со своими приятельницами, с которыми обычно встречалась поутру, и ушла раньше, чем священник провозгласил: «Ita messa est!»[13] и прежде, чем Эжени Генон, кухарка принцессы Дамиани, чрезмерно удивилась и даже была задета поведением Мари-Анжелин. План-Крепен обошлась без обычных утренних разговоров, вышла из церкви, остановила первое попавшееся такси и отправилась на Восточный вокзал, как было указано в ее билете, который прислали ей по почте десять дней назад.

Про себя она радовалась, что едет не в Понтарлье, а в Безансон, город-крепость, столицу Франш-Конте, где несравненно больше жителей, чем в маленьком горном городке и где гораздо легче затеряться. Если ее будут искать, несмотря на ее предупреждение – а внутренний голос ей подсказывал, что так оно и будет, – то будут искать совсем в другой стороне.

В письме было сказано, что на вокзале у выхода ее будет ждать надежный человек, которому она может довериться. Так оно и было. Как только ей прокомпостировали билет – разумеется, билет был только в одну сторону, как к ней подошла пожилая женщина в черном, как обычно одеваются в провинции, и взяла ее под руку.

– Вы везете то, о чем вас просили? – спросила женщина.

– Конечно!

– Вот и хорошо.

Женщина провела ее через суетливую привокзальную площадь к стоящему в стороне небольшому серому автомобилю, за рулем которого их ждал шофер. Путешественнице трудно было рассмотреть его лицо из-за обильной растительности. Борода, усы, густые брови, волосы и надвинутая на глаза каскетка. Выделялся разве что только нос. Шофер сидел, положив руки на руль, и даже не повернул головы, когда женщина открыла дверцу, помогла сесть своей спутнице и сказала:

– Можем ехать.

Шофер кивнул, зажег фары и включил мотор. Хмурый день клонился к вечеру, сгущались сумерки. Мари-Анжелин, на которую тут же надели темные очки, сидела на заднем сиденье салона с задвинутыми шторами, так что практически ничего не видела. Она попробовала снять их, спросила:

– К чему такие предосторожности? Я все равно не знаю здешних мест.

– Зная, откуда мы уехали, вы и так знаете слишком много, – ответила женщина. – К тому же на дороге много указателей.

План-Крепен хотела спросить, далеко ли они едут, но вовремя удержалась. Все равно она не получила бы ответа и поэтому предпочла смиренно путешествовать в темноте. Будучи по натуре оптимисткой, она даже в этих предосторожностях отыскала положительную сторону. Если так не хотят, чтобы она узнала дорогу, значит, она должна остаться живой после того, как выполнит свою миссию. А ведь исход остается под вопросом. Завладев третьим рубином, владелец двух остальных вовсе не будет заинтересован оставлять ее в живых. Или он надеется получить выкуп у ее родственников, известных богатством и коллекцией исторических драгоценностей? А Гуго, в каком положении он?

Пока Мари-Анжелин ехала в поезде, она только и думала о соперничестве отца и сына из-за молоденькой Мари де Режий, но теперь, добравшись до места, постаралась отвлечься от неприятных мыслей и надеялась использовать любую возможность, чтобы задержаться в этих краях как можно дольше. Почему-то ей казалось, что Господь Бог услышит все ее молитвы.

Сейчас все ее помыслы касались самых земных вещей: она страшно проголодалась и очень хотела пить. В поезде, на котором она ехала, по каким-то причинам не было вагона-ресторана. А короткий визит в туалет в поезде открыл ей, что вода из-под крана на железной дороге имеет отвратительный вкус. Прибыв в Безансон, Мари-Анжелин тешила себя надеждой, что в привокзальном буфете выпьет кофе с круассаном, но не решилась. Ожидающие ее люди могли оказаться нетерпеливыми, и это привело бы к самым нежелательным последствиям.

Теперь она покорно терпела выпавшие на ее долю тяготы, решив, что если эти люди решили сделать ее заложницей, то рано или поздно они ее накормят.

В темных очках она словно бы ослепла и решила закрыть глаза, но потом подумала, что дремать нельзя, что она должна быть постоянно начеку. И в первую очередь ей все-таки следует сообразить, в какую сторону они едут. Но везли ее не простодушные малыши. Отправившись с привокзальной площади и проехав по небольшой улице, шофер три или четыре раз объехал по кругу еще одну площадь и только потом свернул в нужном направлении. Бедная пассажирка была обречена на слепоту как в прямом, так и в переносном смысле.

Автомобиль мчался то в гору, то под гору, следуя капризам дороги, примерно часа два, в чем План-Крепен убедилась, когда сумела посмотреть на часы. Автомобиль остановился, и она вышла, оказавшись на земле, поросшей травой. Женщина взяла ее под руку с одной стороны, шофер с другой.

– Мы приехали, – сообщила женщина. – Мы проводим вас в вашу комнату, где вы сможете отдохнуть.

– Я не устала, я проголодалась и очень хочу пить.

– Разумеется, вас ждет ужин. Пойдемте.

И они по двум выщербленным ступенькам поднялись к двери и вошли в помещение, замощенное вначале плиткой, а дальше соломенными матами. Смолистая свежесть, которой, как видно, веяло от близкого елового бора, и которую с таким удовольствием вдыхала «гостья», сменилась теперь запахом капустного супа. Но «гостья» обрадовалась и ему: она была так голодна, что могла бы, заворчав, отнять кость у собаки.

– Как вкусно пахнет! – не удержалась от довольно искренней похвалы Мари-Анжелин.

– Ужин вам подадут в комнату.

Что ж, уморить ее голодом не собираются, уже неплохо. Они миновали помещение, которое было, очевидно, кухней. На пороге следующей комнаты шофер, который крепко держал План-Крепен слева, отпустил ее.

– Ступайте осторожно, лестница винтовая, узкая, перила справа. Я буду идти сзади вас, – предупредила женщина.

Они поднялись вверх на три этажа, не меньше, так что комната, как видно, располагалась в старинной башне. Высокие каменные ступени были истерты временем и ногами. Мари-Анжелин насчитала сорок ступеней, когда они наконец остановились.

– Вот вы и на месте, – сказала женщина, отворяя свободной рукой дверь. – Пройдите немного вперед, и я сниму с вас очки.

Нельзя сказать, чтобы в комнате было очень светло, но и к этому свету Мари-Анжелин нужно было привыкнуть. Она заморгала, сняла перчатки, сунула их в карман и хорошенько протерла глаза. Теперь она могла осмотреться. Она стояла в квадратной комнате с деревянной мебелью и древними каменными стенами. Подоконник квадратного окна свидетельствовал о непомерной толщине стен. Два железных прута крестом делили окно на четыре части. Да, ей предстояло жить в старинной башне. Интересно, сколько времени?

Но жить в этой комнате было можно, в ней было все необходимое. Дубовая кровать с матрасом, простынями – грубыми, но все-таки простынями, – подушкой, валиком, одеялом и периной. Более того, неожиданная роскошь – возле кровати коврик, правда, больше похожий на дерюгу. У изголовья ночной столик, и на нем стоит керосиновая лампа. Посередине – круглый стол с подсвечником и связкой свечей. В углу конторка, какие так любили в прошлые века, а перед ней стул с соломенным сиденьем. Доска у конторки опущена и видно, что там есть бумага и перья. У двери «умывальник», который «гостья» при других обстоятельствах сочла бы весьма обветшалым, но теперь была очень рада и тазу на столике, и добротному фаянсовому кувшину.

– Здесь у вас есть все необходимое, – сообщила Мари-Анжелин ее спутница. – По крайней мере, мне так кажется. Если вам что-то понадобится, рядом с кроватью стоит колокольчик. Вам достаточно только позвонить. Сейчас вам подадут ужин.

План-Крепен подошла к ночному столику и открыла его, он был пуст.

– Но что мне делать в случае физиологической необходимости? – бесстрастно осведомилась она.

– Ой, правда! Я забыла. Прошу меня извинить.

Женщина открыла маленькую дверку, раздвинув занавеси позади кровати, за дверкой находилось сооружение, похожее на деревенскую лавочку, сбитую из досок, с крышкой посередине. Крышка прикрывала дыру, которая заканчивалась, скорее всего, в самом низу башни.

– Хорошо, я поняла, – ледяным тоном откликнулась Мари-Анжелин. – Я предпочла бы обойтись без головокружительных экспериментов. Надеюсь, что в жару запах смолы одолеет все другие.

– В здешних местах фермеры используют все отходы. На нашей ферме тоже так поступают, но мы еще пользуемся известью.

– Ах, вот оно что! А это уютное местечко, получается, используется круглый год?

– Вы задаете слишком много вопросов, мадемуазель, – сухо отозвалась женщина. – Вам так же, как мне, ничего не остается, как подчиняться полученным распоряжениям. А что касается вопросов, то я тоже осмелюсь задать вам вопрос: вы привезли то, о чем вас просили?

– А иначе, зачем бы я стала приезжать?

– Извольте отдать мне то, что вы привезли.

– Вам?

– Разумеется, мне. Разве тут есть еще кто-нибудь?

– Я отдам его тому, кто написал мне письмо. На его призыв… Отчаянный, я бы сказала, я ответила, совершив самый постыдный в моей жизни поступок, обокрав моего дорогого друга и родственника. Поэтому только ему я отдам то, что привезла.

– Как вы это себе представляете? Думаю, для вас не секрет, что его заставили написать вам письмо. Сам бы он никогда не попросил помощи у дамы.

– Да, конечно, я понимаю. Но пусть его «заставят» приехать сюда. Я отдам за него выкуп, его освободят и позволят нам уехать вместе.

– На автомобиле, который отдадут в ваше распоряжение? А вы в самом скором времени вернетесь в сопровождении жандармов или полиции. Нет, на такое они никогда не пойдут.

– Очень жаль. А что если бы господин де Хагенталь…

– Пожалуйста, без имен!

– Чего вы боитесь? Горного эха? Шума лесов? Мне кажется, мы тут в полном одиночестве!

Ответом Мари-Анжелин было донесшееся издалека мычание. Она улыбнулась:

– А, коровы! Но они никогда не отличались болтливостью. Итак, я хотела бы знать, где мы все-таки находимся.

– В Франш-Конте. Больше вам знать не положено.

– Вы так думаете? А что мне положено знать?

– Что вы здесь в безопасности.

– В такой безопасности находятся узники в камере. Ваше гостеприимство носит весьма спартанский характер. Ничего лучшего вы не можете мне предложить?

– К сожалению, не можем. Вам придется удовлетвориться этим, пока вы будете находиться у нас.

– А кто вы такие?

– Наши фамилии вам все равно ничего не скажут, так что обойдемся без них. Зовите меня Жанной, шофера – Батистом. Думаю, вам не доставит удовольствия, если мы вдвоем с Батистом примемся вас раздевать, для того чтобы найти драгоценный камень? – осведомилась женщина, показывая на шофера, который вошел с чемоданом в руках.

– И, как мне кажется, в письме вас просили исполнять все наши просьбы.

– Чего только не напишешь под диктовку! Потому я и предпочла бы передать «предмет» в собственные руки просителя.

– Проситель написал вам письмо, но он не обладает свободой передвижения.

– Так пусть его привезут сюда! По крайней мере, я буду иметь удовольствие его увидеть.

– Вы с ним увидитесь… Но позже. Сейчас он болен.

Мари-Анжелин вспыхнула от гнева, как факел.

– Болен? И вы мне ничего не сказали? Вы должны немедленно отвезти меня к нему! И если его пытали…

– Да нет, ничего подобного не было. А отвезти вас к нему нельзя, он не хочет подвергать вас опасности ни за что на свете. И решать мы ничего не можем, мы же слуги и только. И вы тоже ведите себя разумно, – прибавила женщина, смягчив голос. – Так будет лучше и для вас, и для него. Он же просил вас исполнять все, о чем вас попросят.

Вспомнив, в каком положении находится благородный рыцарь, Мари-Анжелин решила, что сейчас не время упорствовать, и приготовилась выпить до последней капли горькую чашу унижений. Но все-таки продолжала стоять на своем.

– Сколько времени я должна пробыть здесь после того, как отдам драгоценность?

– Не знаю, мадемуазель. Но вы должны знать, что здесь вы у «него» и что мы его слуги. И вас, и нас это обязывает к беспрекословному повиновению, что бы мы при этом ни думали. И, пожалуйста, не задавайте больше вопросов. Я и так сказала вам слишком много.

– Хорошо.

План-Крепен расстегнула ворот платья и достала мешочек из черной кожи, который висел у нее под рубашкой прямо на теле. Сняла и протянула женщине.

– Возьмите и молите Господа, чтобы Он не покарал вас, если вы меня обманули. И постарайтесь узнать, сколько времени мне придется провести в этой комнате? И скажите, что делать, если мне что-то понадобится?

– Я же сказала, у кровати колокольчик, – ответила женщина, показав на колокольчик. – Достаточно позвонить один раз для меня, два раза для Батиста. Теперь вы уже знаете, как нас зовут. Сейчас вам принесут ужин. Если нужно что-то еще…

– Мне необходимо подумать. Мне нужно столько вещей первой необходимости, что не знаю, с чего начать!

Оставшись в одиночестве, Мари-Анжелин дю План-Крепен, которая вновь почувствовала себя собой, принялась тщательнейшим образом знакомиться со своим более чем странным пристанищем. Если честно, она ожидала худшего. Готова была на все. Даже на каменный мешок.

В комнате было чисто – пыль под кровать не заметали, так что в ней можно было жить. На дворе стоял май, так что холод ей не грозил. Кроме того, в углу был камин, явно средневековый, но действующий, потому что в нем виднелись угли и пепел. Но если настанет жара, а во Франш-Конте летом бывает удушающе жарко, а зимой пронзительно холодно, в этой комнате под крышей никому не поздоровится. Здешние места славились по всей Франции невыносимой жарой, но План-Крепен все-таки надеялась, что лето она будет проводить совсем в другом месте.

Она осмотрела постель, заглянула под светло-синее покрывало и убедилась, что простыни и одеяло чистые. Потом достала из кармана драгоценное письмо, из-за которого пренебрегла своим долгом перед домашними, и перечитала его, обратив особое внимание на пассаж, в котором Гуго писал, что она может доверять людям, которые ее встретят.

«Они преданы – и вот уже много лет – моей семье и сделают все возможное, чтобы ваше пребывание было сносным. В любом случае оно будет куда лучше того, какое оказали бы вам те люди, в руках которых нахожусь я. Жанна и Батист – люди славные, но пугливые. Если вы их не напугаете, у вас не будет проблем. Простите, что прошу вас принести мне такую жертву…»

Тон письма становился все более теплым, обещая в дальнейшем, когда жизнь вернется в нормальные берега, дружеские и теплые встречи. А уж подпись! Она и подвигла Мари-Анжелин броситься очертя голову в эту авантюру, которая, если бы она поразмыслила чуть более тщательно, несомненно показалась бы ей сомнительной и опасной. Но подпись! Подпись! «Желающий быть отныне вашим бережным другом, Гуго».

Мари-Анжелин читала и перечитывала это письмо сто раз, она знала его наизусть, но находила неизъяснимое удовольствие любоваться энергичным почерком, ласкать взглядом слова, которые были написаны человеком, которого она боготворила. Она несколько раз поцеловала драгоценные строки и только после этого сложила письмо и убрала в карман. На лестнице раздались тяжелые шаги, и без стука вошел Батист. В руках он держал поднос, распространявший запах капустного супа, который Мари-Анжелин, хоть и проголодалась, выносила с трудом, поэтому она невольно скорчила гримасу.

– Ешьте, пока горячий! А коли капуста не нравится…

– Не нравится!

– Дак каждый день ее стряпать не будут. Жанна по части стряпни мастерица. Поднос я заберу завтра, когда утром еду принесу. – Сказал и дотронулся двумя пальцами до каскетки, с которой, похоже, никогда не расставался, потом посопел немного и добавил: – Привереды, однако, горожане! Я бы такой суп даже из миски шелудивого хлебал!

– Это ваше личное дело!

По счастью, суп с плавающими перьями капусты был не единственным блюдом, на подносе стояла еще тарелка с колбасой Морто, солидным ломтем ветчины, хлебом и блё де жекс, местным голубым сыром. Яблочный компот, графин с водой и графин с красным, немного терпким, вином окончательно примирили Мари-Анжелин с ужином. Отдав ему должное, она почувствовала, что сил у нее прибавилось.

А поскольку ничего иного, кроме как добросовестно заслуженного ею отдыха впереди не предполагалось, Мари-Анжелин открыла чемодан, достала ночную рубашку и дорожный несессер. Переоделась, умылась, почистила зубы, пожалела, что здесь нет душа, заплела в косу волосы, прочитала молитву и подошла к окну, откуда видно было только небо в звездах и верхушки елок. Приоткрыла его и замерла, наслаждаясь свежим смолистым воздухом. Надышавшись, наполнив свежестью легкие, улеглась под одеяло и отметила, что старинная кровать не только пахнет свежевыстиранным бельем, но еще и вполне удобна.

Отогнав от себя все тревожные мысли, уставшая Мари-Анжелин заснула мгновенно.

Ставней на окне не было, и утром План-Крепен разбудил коснувшийся глаз солнечный луч. Однако дремота еще крепко держала ее в объятиях, и она, повернувшись на другой бок, натянула на себя одеяло и собралась досмотреть утренние сны. Но тут звякнули ключи в замке, и она вскочила, уставившись на дверь. Вошел Батист с двумя кувшинами в руках, над одним из которых поднимался парок.

– Доброго утречка! – пожелал он и поставил кувшины на доску так называемого «умывальника».

Повернулся, собираясь уйти, но вынужден был пропустить Жанну с подносом, которая, добравшись до верху, перевела дух и вздохнула с облегчением.

– Доброе утро, мадемуазель! Как спали?

– Лучше, чем предполагала, учитывая обстоятельства. А скажите, мне кажется, что кроме вас и меня в этом…

Мари-Анжелин остановилась, не зная, как назвать место, где оказалась.

– Да, только Батист и я. Дом маленький.

– Так, может, вам не стоит ходить туда-сюда по такой лестнице. Вы уже не девочка. Я вполне могу спуститься вниз сама.

– Ни в коем случае. Никто не должен знать, что вы находитесь здесь. В первую очередь ради вашей же безопасности. И потом, так распорядился хозяин. А за предложение вам спасибо. Куда поставить поднос? На кровать или на столик?

Позавтракать в постели? Привычка ходить к шестичасовой мессе избавила Мари-Анжелин от такой роскоши. Когда она в последний раз так завтракала?.. Ну, не важно. В общем, мысль о подобном завтраке Мари-Анжелин понравилась.

– Поставьте поднос сюда, – сказала она, похлопав ладонью по одеялу. – Вечером я слышала, что уехал автомобиль. Есть какие-то новости?

– Пока никаких. Передача драгоценности потребует предосторожностей, так что ждать новостей можно будет… Думаю, не раньше послезавтра. Будем надеяться на хорошие.

– Да, я тоже надеюсь на хорошие новости. Но почему так долго ждать?

– В первую очередь из-за расстояния. Мы живем не близко, зато вы в безопасности. Приятного вам аппетита!

По всей видимости, Жанне не хотелось продолжать разговор, она молниеносно исчезла, оставив Мари-Анжелин наедине с завтраком.

Деревенский завтрак мало чем напоминал завтраки на улице Альфреда де Виньи. Ни хрустящих круассанов, ни воздушных бриошей, ни варенья, хранящего аромат свежих ягод, ни апельсинового сока. Зато кофе и здесь пах кофе, так что все могло быть и гораздо хуже. Молоко было свежее, деревенское, и хлеб тоже душистый, деревенский. То ли его пекли недавно, то ли подержали немного в печке. А о масле и говорить нечего. Просто объеденье!

План-Крепен съела два больших ломтя хлеба с маслом, выпила большую чашку сладкого-пресладкого кофе и отодвинула поднос, поторопившись встать и надеясь, что вода еще не остыла.

Она не зря торопилась, вода была чуть тепленькой. И еще одна беда. Зубную пасту Мари-Анжелин взяла с собой, а вот о мыле не подумала. Здесь ее ждал большой зеленый кубик с едким запахом, который вряд ли мог порадовать кожу. Для ног еще куда ни шло, но для лица это мыло вряд ли годилось. Начнет шелушиться, и дело с концом. Мари-Анжелин решила протереть лицо молоком, оставшимся от завтрака, и просто умыться. В краю целебных источников вода должна быть превосходной. А потом ее любимый смягчающий крем! Уж его-то она не забыла.

Новая проблема возникла, когда Мари-Анжелин приступила к одеванию. Она привыкла надевать каждое утро чистое белье, с собой она взяла всего две смены. Согласится ли Жанна – на вид она была славной женщиной – взять на себя небольшую стирку? Или ей нужно будет стирать самой?

Мари-Анжелин с немалой досадой отметила, что самое романтическое приключение обрастает такими неромантическими мелочами, что хоть плачь!

Но вот она одета, и… Новое разочарование! Делать ей больше нечего, разве что постелить постель. Постелила. И что? Остается только ждать, пока пройдет время. За окном небесная синева – видно, на улице прекрасная погода! И густой еловый лес, ровный, стройный, все елки как на подбор…

И тут вдруг Мари-Анжелин поняла, что с тех пор, как она уехала из Парижа, она ни разу как следует не молилась. Все ее мысли были заняты тем, из-за кого она предприняла свое путешествие, и даже если она произносила про себя слова молитвы, то не могла на них сосредоточиться. А может быть, она не могла молиться из-за своего проступка? Разве могла она когда-нибудь подумать, что способна на воровство? И какое! Прокрасться в комнату брата и, пока он спит, обокрасть его? Неужели она могла так поступить?

В записке, которую она оставила, она попросила у него прощения, но раскаяния не чувствовала. Может быть потому, что верила: обратного пути не будет. Люди, которые держат в своих руках Гуго, не выпустят и ее. Живой, по крайней мере. Она приготовилась умереть вместе с ним.

Мысль о совместной гибели наполняла ее радостью. Как чудесно рука об руку переступить порог вечности! Мечта буквально заворожила ее, и она забыла обо всем остальном. Можно ли думать о рубашках и чулках, когда собираешься на Небеса? В дорожный чемоданчик она совала что под руку попадется и теперь с прискорбием обнаружила, что не взяла с собой ни одной книги – даже молитвенника, но зато… Положила карты! Колоду карт и карту дорог Франции! Удивительное дело! Но ее похитители – по-другому Мари-Анжелин не называла про себя своих хозяев, хотя выглядели они простыми крестьянами – сделали все возможное, чтобы она не могла понять, где находится. Только солнышко и маленький компас, который вместе с перочинным ножом никогда не покидал ее сумочки, могли помочь ей хотя бы понять, где север, а где восток. Но чему это могло помочь?

Однако План-Крепен не собиралась падать духом. Она настроилась, что завтра будет лучше, чем сегодня, и распределила день так, чтобы он проходил с пользой. Утро она начала с молитвы, надеясь заручиться поддержкой Небес, потом устроила небольшую постирушку, потом уборку, а затем села у окна и провела не один час, глядя в него и пытаясь по мельчайшим деталям все же понять, где она находится. И, надо сказать, не слишком скучала.

Точно так же прошел и следующий день. И даже тянулся не слишком долго, но дом, кроме того времени, когда она принимала пищу и водные процедуры, оставался на удивление тихим. В нем не слышалось ни единого звука, только щебетали птички вокруг, да иногда доносился шум автомобильного мотора. Но Мари-Анжелин пока не задавала себе на этот счет никаких вопросов.

И вот наконец наступила минута, которой она так ждала. На подносе с обедом лежало под салфеткой письмо, точь-в-точь такое, какое она получила в Париже. Сердце в ее груди забилось, как колокол, когда она протянула к нему руку.

«Мне не выразить словами моей благодарности. Ваша отвага и дружба, которой я ничем не заслужил, устранили угрозу смерти, но пока еще не вернули мне свободы. К сожалению, и вам пока тоже, хотя мои похитители пообещали мне, что в скором времени мы будем вместе. Мне кажется, что они чего-то или кого-то ждут. Поэтому я умоляю вас набраться терпения, как набираюсь его я, надеясь, что его будет не меньше нетерпения, с каким я жду нашей встречи и с каким, я надеюсь, ждете ее вы. Простите, драгоценный друг, что я злоупотребляю вашей дружбой… Не смея надеяться на большее, надеюсь при нашей встрече убедить вас в своей преданности вам. Гуго. P.S. Постараюсь в самом скором времени сообщить вам свои новости».

Мари-Анжелин трепетала от счастья. Она читала и перечитывала письмо, прижимала его к сердцу и снова перечитывала. Это было письмо любви! Впервые в жизни она получила такое! Ошибиться она не могла. Рыцарь ее мечты ясно давал ей понять, что не только знает о ее тайных чувствах, но и разделяет их. Могла ли она надеяться на большее счастье в своей жизни?

Мари-Анжелин сложила письмо и спрятала его у себя на груди.

– Надеюсь, новости хорошие? – осведомилась Жанна, о которой Мари-Анжелин и думать забыла, а та все это время стояла в комнате и наблюдала за ней.

– Очень хорошие, и в ближайшее время, я надеюсь, они будут еще лучше.

– Надежда в нашей жизни главное, – согласилась крестьянка и направилась к двери, оставив ту, которую правильнее всего было бы называть узницей, читать и перечитывать священное послание, вдыхая запах лукового супа.

Невзирая на все неудобства и особенности своей жизни, целых два дня Мари-Анжелин была совершенно счастлива.

А погода за окном переменилась, вместо лучезарной весны пришла осень. Зарядил мелкий нескончаемый дождь, затянув туманной пеленой и лес, и небо. Стало холодно.

Письмо утратило часть своей волшебной силы, став источником лихорадочного ожидания. Когда? Когда же придет следующее? Сколько его еще ждать? И когда наконец они увидятся с Гуго? По мере того как текло время, Мари-Анжелин все меньше понимала, почему ее нужно держать в заточении. Вместо того чтобы томить ее в этой средневековой руине, каких, по словам профессора Водре-Шомара, полно в Франш-Конте, гораздо проще было бы вновь препроводить ее на вокзал и отправить на улицу Альфреда де Виньи, чтобы успокоить ее близких. Пусть даже там ее ждет яростный гнев Альдо. Честно говоря, его гнев не слишком ее пугал. Радость встречи должна была послужить смягчающим обстоятельством.

Когда на следующее утро Жанна принесла завтрак, Мари-Анжелин спросила, нельзя ли затопить камин, и, показав на него рукой, выразила надежду, что пепел там не средневековый.

– Я мерзну, – пожаловалась она. – И вдобавок мне кажется, что все стены отсырели от влаги.

– Завтрак вас сейчас согреет. Кофе прямо кипит, а Батист принесет вам горячей воды.

– Я очень рада. Но что вы скажете о камине? Это ведь камин, не так ли?

– Да. Но его давным-давно не зажигали, и я боюсь, что в комнате будет полно дыма.

– Мы откроем дверь и окно, дым выветрится.

– Я посоветуюсь с Батистом.

– Давайте хотя бы попробуем.

Вскоре появился Батист, как всегда, с двумя кувшинами, но под мышкой у него не было ни полена, ни жгута соломы.

– А камин?! Мы его затопим?

Батист поставил кувшины, присел возле камина, пожал плечами и вздохнул.

– Не стоит и пытаться. Ничего не выйдет. Больно старый.

– Но если труба в порядке, что еще нужно? Вы же видите там пепел и две головешки!

Мари-Анжелин соскочила с кровати и, даже не потрудившись надеть тапочки, подбежала к камину и сунула в него голову. И увидела кусочек неба, серого, но все-таки неба.

– Труба не забита, я не вижу, почему бы не заняться огню.

– Потому что сыро. Идет дождь. Сами можете убедиться. Там все мокро, и дрова тоже сырые.

– Будьте добры, пожалуйста, принесите несколько поленьев и старые газеты. Я сама прекрасно справлюсь.

– Нет здесь никаких газет, ни старых, ни новых.

Мари-Анжелин с отвращением взглянула на воплощенное упрямство, сидящее перед ней на корточках, и распорядилась:

– Тогда несите пучок соломы! Любую растопку!

Не желая вступать в спор, Батист направился к двери, бормоча, что хорошая погода не за горами. Рассерженная Мари-Анжелин снова нырнула в кровать и потеплее укрылась одеялом, пытаясь согреться.

Тут взгляд ее упал на кувшины, над которыми еще поднимался пар. Она подумала, что было бы глупо не воспользоваться водой, пока она горячая, снова вылезла из-под одеяла, быстренько умылась, обтерлась и оделась. Потом допила оставшийся в кофейнике кофе и почувствовала себя куда лучше. Больше всего ее согревал гнев, а вовсе не горячая вода и кофе.

Потом она встала на коврике на колени и помолилась.

Погружаясь в мечты, она постыдно забывала о молитвах и теперь корила себя за это. А сколько уже дней она не была на любимой утренней мессе! Как помогло бы ей причастие! Но где его взять в такой глуши? Сколько она ни прислушивалась, она ни разу не услышала звона колокола и заключила, что поблизости нет ни одной деревни.

Походив по комнате, посмотрев в окно, Мари-Анжелин взяла четки и села в уголок. Она стала молиться о спасении души, как делала это в Париже после завтрака. Молитвы помогли ей дождаться Жанны, которая принесла обед, приготовленный как обычно – так же, как, впрочем, и ужин – из капусты и картошки. Луковый суп в меню был редкой роскошью.

Жанна выглядела настороженной и озабоченной, видно, опасалась схватки со своей подопечной из-за камина. Но Мари-Анжелин встретила ее враждебным молчанием, и та поспешила сама начать неприятный ей разговор.

– Жалко, что камин у нас не работает, – начала она. – Зажжешь его, так он сейчас и погаснет, потому что дождь льет вовсю.

– А нельзя пристроить на трубу колпак, как это обычно делается? – язвительно осведомилась Мари-Анжелин.

– Зимой у нас тут такой ветер, он сносит колпаки.

– Но в доме же есть камины! Их топят!

– Да, есть вообще-то… Но этот зажигают крайне редко.

– Что я слышу? Неужели в такой уютной комнате никто не живет?

Жанна понурилась, она не привыкла к такому тону, не знала, как говорить с Мари-Анжелин.

– Мы здесь не у себя дома, мадемуазель. Делаем, что прикажут. У нас не в обычае топить, когда лето на носу.

Жанна поспешно вышла, но не забыла, уходя, сделать маленький реверанс. Ее манеры навели Мари-Анжелин на размышления. Эта женщина не могла быть женой деревенского увальня Батиста. Да она никогда и не называла его мужем и вообще была весьма скупа на слова. Говорили она и Батист по-разному. При этом оба были преданы Гуго, и лишнего слова из них вытянуть было невозможно.

Вторая половина дня тянулась так же однообразно, как и первая. Четки, пасьянсы становились с каждой минутой все безотраднее, а запас терпения их владелицы все скуднее.

Когда Жанна вновь появилась, неся поднос с ужином, Мари-Анжелин не удержалась и спросила:

– Как вы думаете, долго мне ждать письма?

– Я… Я не знаю, мадемуазель. Одно могу сказать, на все, знаете ли, требуется осторожность.

Что тут скажешь? Ничего.

А совсем уже поздно – около одиннадцати часов, а то и больше, когда тьма была такая, что хоть глаз выколи, и ухали только совы – Мари-Анжелин услышала, что автомобиль уехал. Этот факт приободрил узницу старинной башни. Батист, зная о ее недовольстве и дурном расположении духа, наверняка поехал за новыми распоряжениями. Вполне возможно, он привезет долгожданное письмо. Полная счастливых надежд, Мари-Анжелин уснула, едва коснувшись головой подушки.

По утрам ее обычно будила Жанна, приходившая с завтраком. В это утро ее разбудила тишина. И, возможно, интуиция, подсказывающая, что происходит нечто необычное. Мари-Анжелин взглянула на часы, которые всегда клала перед сном на ночной столик, и увидела, что уже девять часов. Хмурое утро, такое же, как вчера и позавчера, могло быть причиной, что она так заспалась. Солнце, ударив в лицо, давно бы ее разбудило. Не было солнца, не было завтрака и… Не было кувшинов с водой!

Мари-Анжелин спустила ноги с кровати, надела тапочки и направилась к двери. Несмотря на энергичную встряску, дверь и не подумала отвориться. Мари-Анжелин продолжала трясти дубовую панель, но безрезультатно.

Колокольчик, сколько она ни звонила, тоже не помог.

Почувствовав, что ее пробирает холод, она снова влезла под одеяло, собираясь хорошенько поразмыслить над случившимся, но мысли разбегались, а на глаза наворачивались слезы.

Мысль, что ее бросили, как ненужную вещь, огорчила ее до глубины души. Постель выстудилась, пока она боролась с дверью, так что Мари-Анжелин дрожала от холода. И еще она хотела есть и пить. Удивительно ли, что ее охватило отчаяние?

Но только на один миг.

Внезапно из глубин ее существа поднялась волна даже не гнева, а ярости, поднялась, охватила ее, смыла оцепенение, в котором она находилась с тех пор, как ее запихнули в эту жалкую крысиную нору. Мари-Анжелин вновь была на ногах в прямом и в переносном смысле! Она вскочила с кровати, в которой, возможно, должна была медленно умирать, и несколько раз обошла «свою» комнату, которую правильнее было бы назвать тюрьмой. Истина, которая ей открылась, была крайне неприятна: все это время она не была сама собой! Но пришло время положить этому конец. Чувствительная Мари-Анжелин, пленница волшебной мечты о любви, растаяла, и вернулась несгибаемая дю План-Крепен, последняя в роду Гуго Капета – роду воинов и рыцарей, которые во время Крестовых походов отдали немало своей крови Святой земле. Мадемуазель дю План-Крепен всегда смотрела трудностям в лицо!

Она сунула руку под подушку за носовым платком и нащупала письма – два своих самых драгоценных сокровища, – но перечитывать их не стала, а спрятала на груди. Их правдивость она не подвергала сомнению. Они были ответом на призыв, рвавшийся из глубин ее сердца. Но все остальное? Да, в письмах Гуго просил ее доверять своим «слугам», которые встали на его сторону и тем самым доказали ему свою преданность, но люди остаются людьми, их могли подкупить. Наверное, так и случилось, если ее бросили, неизвестно где, без всякой возможности выжить. Остатки вчерашнего ужина – вот все, что у нее осталось. Кусок черствого хлеба и немного вина в зеленом керамическом кувшинчике.

Вспомнив о еде, План-Крепен поторопилась съесть хлеб, а когда приготовилась выпить вино, вдруг отставила его в сторону и выпила глоток воды. Обычно вечером она допивала вино до конца, а вчера немного оставила… Может быть, поэтому этой ночью она так крепко спала? Может быть, в него подмешивали снотворное, и этим объясняется то ленивое смирение, с каким она выполняла все требования и терпеливо ждала письма, которого ждать больше нечего? Это она-то! Всегда деятельная и непокорная! А что, если Гуго уже нет в живых? И ее тоже обрекли на смерть в заброшенной башне?

Ясно одно, нельзя терять время. Нужно отсюда выбираться. Любой ценой!

План-Крепен оделась, обулась, причесалась. Умываться не стала – воду нужно было беречь! Перебрала дорожную сумку, взяв все самое необходимое и горько сожалея, что не прихватила с собой револьвер. А дальше?

Выйти она могла только через дверь. Окно было слишком узким, к тому же перегорожено металлическими прутами. Да и никаких простыней не хватило бы, чтобы добраться до земли. Значит, оставалась только дверь.

Дверь была дубовой, хотя и подточенная жучком, закрывалась она на два замка и щеколду. План-Крепен занялась замками.

Хотя первое письмо Гуго превратило ее в нежную Мари-Анжелин, она все же не забыла привычки План-Крепен и, собирая дорожную сумку, сунула в нее мешочек из темно-синей кожи, который подарил ей Адальбер, преподав несколько уроков слесарного дела. Замечательный мешочек! Хотя госпожа де Соммьер страшно возмущалась их увлечением открывать всевозможные замки.

– К чему вам эти глупости? Вы что, собираетесь идти по стопам Арсена Люпена[14]?

– Вряд ли. Но непредсказуемость жизни этого разбойника подсказывает, что бывают случаи, когда отмычка решает немало проблем. Никто не знает, что его ждет в будущем.

В мешочке лежала отмычка, напильник, флакончик машинного масла и пинцет. Если прибавить к этим инструментам еще и перочинный ножик, с которым План-Крепен не расставалась с юности, то перед ней был недурной набор средств, способных помочь ей открыть дверь. Принуждения всегда приводили ее в ужас, и она терпела свое странное существование только из-за писем Гуго, погружавших ее в экзальтированную мечту.

Древность замков внушала План-Крепен беспокойство, но она призвала себя к порядку, сделала несколько глубоких вздохов и принялась за дело. Прошло не меньше двух часов, прежде чем она увидела перед собой темную дыру со спускающейся вниз винтовой лестницей.

– Удалось! – выдохнула она. – Теперь в путь.

Главное было не сломать себе шею, спускаясь по крутым щербатым ступеням в полной темноте. План-Крепен всегда замечала электрические фонарики на поясе Жанны и Батиста, когда они приходили к ней. К сожалению, сама она не запаслась фонариком. Нельзя предусмотреть все на свете, когда летишь спасать любимого!

План-Крепен надела пальто, шляпу, перчатки. Руки были грязные, но воды не было. Перекрестилась, взяла сумку в одну руку, а другой ухватилась за перила и начала осторожно спускаться.

Несмотря на ее хваленую несгибаемость, ее сердце колотилось как бешеное. Было бы слишком глупо сломать руку или ногу на пороге свободы. Ступенька, еще одна и еще… План-Крепен благословляла покойную мать, наделившую ее кошачьим зрением, потому что где-то на середине лестницы темнота стала совершенно непроглядной. И хотя в башне было холодновато, План-Крепен обливалась потом. Ступенька, еще ступенька, и вот наконец узкое окно в стене пропустило полоску света. Стало видно, что лестница кончается. И упирается в закрытую дверь.

Дверь была на простой вертушке, и вот беглянка оказалась в довольно просторной комнате, скорее кухне, потому что в камине помещалась старинная чугунная плита, в углу раковина, посередине грубый деревянный стол, у стены шкаф с кастрюлями и посудой и шкаф для провизии. Пустой.

В открытую дверь видна другая комната, обставленная как гостиная, но в ней кровать без простынь и одеяла, ночной столик со свечой и пустой сундук.

Нигде ни души. Тонкий слой пыли подтверждал, что никто здесь и не жил. В кухне не было и следа чего-то съедобного, даже очистков в мусорном ведре. Значит, Жанна и Батист не жили в башне, хотя их привезенная в черных очках «гостья», войдя в нее, почувствовала запах капустного супа.

Голод мучил План-Крепен все сильнее, но для того, чтобы найти, чем подкрепить силы, нужно было как можно скорее покинуть этот дом!

Раз сюда постоянно приезжали на автомобиле, значит, неподалеку была дорога, которая куда-то да приведет. Приведет к людям, которые ей скажут, где она находится, а потом накормят. Слава богу, у нее не отобрали скромную сумму денег, положенную на дорогу в сумочку. Сколь она ни была мала, на самое необходимое хватит.

План-Крепен вышла из дома и увидела, что дорога, на которую она так надеялась, по сути представляла собой сеть тропинок, теряющихся в лесу. Наверное, какая-то из них превращалась потом в просеку. Следы шин вели к сараю, пристроенному к дому, а дом представлял собой старинную башню. Следы шин видны были и дальше, но нужно ли двигаться по следам предателей? Она сама определит, в какую сторону ей желательно идти. Солнце так и не соблаговолило показаться, и План-Крепен вытащила компас. Следы шин вели с севера на юг. Она вспомнила, что, глядя сверху из окна, обратила внимание: с одной стороны темнели только ели, с другой среди елей виднелись и дубы… Поскольку Швейцария, а значит, и Понтарлье располагались на востоке, значит, и ей нужно было двигаться на восток, пока не набредет на какую-нибудь дорогу, а еще лучше на столб с указателем.

Тишину вокруг нарушало только птичье щебетанье, и это беглянку не порадовало. Взглянув на часы, она обнаружила, что уже около пяти, значит, нужно было торопиться, чтобы успеть до темноты добраться до жилья, а не ночевать в лесу. К тому же на небе сгущались тучи, что не сулило ничего хорошего.

Восточная тропинка поднималась в гору. Пройдя по ней минут двадцать, Мари-Анжелин добралась до поворота, где стоял столб со стрелкой. От надписи остался только конец, но на нем было написано «… нт Анн». И еще План-Крепен услышала шум воды.

У нее словно камень с души свалился. Она поспешила в сторону шумящей воды, хотя тропка стала менее отчетливой. И вдруг услышала громкое: «Хэ-хок!», древний клич друидов, и чуть не подпрыгнула от радости. Значит, она куда ближе к Понтарлье, чем думала! Не иначе к Водре-Шомарам снова приехал старый безумец Юбер де Комбо-Рокелор, профессор Коллеж де Франс и страстный поклонник друидов. Он и тогда собирался изучать эти места, не сомневаясь, что отыщет здесь собратьев.

И прокричав как можно громче в ответ «хэ-хок», она побежала в ту сторону, не заметила выступающего из земли корня и споткнулась. Боль в правой ноге была такая, что она закричала во весь голос, а потом потеряла сознание.

Глава 7

Последствия исповеди

В библиотеке Водре-Шомаров госпожа де Соммьер, закончив чтение, спокойно сняла очки, убрала их в карман и, вернув письмо племяннику, закрыла глаза и принялась массировать веки.

– И что мы будем делать теперь? – осведомилась она, открыв глаза.

Молчание было красноречивее ответа, но тут взорвался Адальбер.

– Позволить этому мерзавцу и дальше издеваться над нами?! Да ни за что на свете! Тем более что мы знаем, что он тут, у нас под боком. Почему бы не устроить массовый налет на Гранльё? Я готов поклясться, что результаты будут самые что ни на есть интересные, хотя мерзавец хитер и изворотлив!

Зазвонил телефон на письменном столе Лотаря и прервал его пламенную речь. Лотарь взял трубку, сказал «да, да» и передал трубку Альдо.

– Это вас! Начальник полиции.

Альдо чуть не вырвал у него из рук трубку.

– Ланглуа? Я собирался вам звонить! У вас есть новости?

– Вполне возможно. Но сначала успокойтесь. Что у вас там творится?

– Все расскажу, но сначала вы. Итак!

– Хорошо. Мадемуазель План-Крепен против нашего ожидания в день своего отъезда села на поезд до Безансона.

– Безансона? Но я думал…

– Позвольте говорить теперь мне или передайте трубку Видаль-Пеликорну.

– Простите! Я немного нервничаю. Слушаю вас внимательно.

– Объясняю. В этот день инспектор Бланшар, самый старший из моих помощников и мой добрый друг, сам ехал в Страсбург, и следить за мадемуазель у него не было никаких оснований. Однако он видел, как буквально в последнюю минуту она села в поезд на Безансон, но не придал этому никакого значения. Сегодня утром он вернулся, узнал о нашем беспокойстве и рассказал об увиденном.

– Но почему Безансон?

– На эту загадку у меня нет пока ответа. Что у вас?

– Мы получили отпечатанное на машинке письмо без подписи, которое я вам сейчас зачитаю.

Закончив чтение и не услышав в ответ ни слова, Альдо забеспокоился:

– Вы меня слышите? Вы на проводе?

– Да, конечно. Но история чем дальше, тем подлее!

– Нам бы хотелось навестить замок Гранльё. Мы уверены, там откроется немало интересного.

– Мне тоже так кажется. Но на каком основании? У нас нет никаких улик против барона Хагенталя. Понятно, что руководит он, но исполняют его приказы другие. До тех пор, пока он или его исполнитель не будут схвачены за руку или не совершат роковую ошибку, мы ничего не можем сделать. Вам остается только следить за проклятым замком. Звоните, если будет что-то новое. Да! Еще! Передайте полученное письмо Дюрталю или Лекоку и держите его в конверте.

– Вы хотите снять с него отпечатки пальцев?

– Именно, вы правильно догадались. А сейчас, простите, меня зовут к другому телефону. Передайте привет дамам и вашему хозяину.

– Спасибо, непременно.

Альдо повесил трубку, огорчив этим тетушку Амели.

– Что? Уже? – спросила она.

– Да. А вы хотели ему что-то сказать?

Клотильда поспешила с объяснением.

– Утром, пока вас с Адальбером еще не было, у нас тоже произошли кое-какие события. Но, возможно, их лучше обсудить сначала здесь, между собой, а уж потом сообщать начальнику полиции. Юная Мари де Режий, счастливая избранница Карла-Августа, укрылась у нас в доме, симулируя несчастный случай. Точнее, она врезалась на велосипеде в придорожный столб у наших ворот, заработав синяки и царапины.

– Что еще за глупости? – осведомился Адальбер.

– Она не хочет выходить замуж за нового сеньора замка Гранльё. Утверждает, что смертельно его боится.

– Ну надо же! Значит, она не такая дурочка, как нам казалось.

– Может, и не такая, но все-таки дурочка. Страх – уловка, предлог, причина в том, что она влюблена в другого.

– Ах, вот оно что! Ну так пусть заявит об этом прямо, и дело с концом! Тем более что все знают о ее любви к Гуго, – сказал Альдо.

– Так было раньше, – подала голос тетя Амели, с трудом удерживаясь от смеха, несмотря на всю серьезность ситуации.

– Раньше чего? И почему вы смеетесь?

– Раньше ее встречи с Адальбером.

– Что?! – изумился Видаль-Пеликорн и тут же добавил: – Мне очень жаль, милые дамы, но мадемуазель просто пошутила. Она меня в глаза не видела. Даже на балу, потому что Лотарь не пустил их в зал.

– Она видела вас в городе, и не раз. Находит необыкновенным и выдающимся. Не забывайте, вы же знаменитость, так что она от вас без ума. Вы человек скромный, Адальбер, вам трудно себе представить, кем вы можете показаться юной провинциалке восемнадцати лет.

– Воплощением великосветской парижской жизни, я полагаю? Так надо ей все объяснить! Пусть выкинет раз и навсегда из своих куриных мозгов дурацкие иллюзии!

Появление на пороге библиотеки смущенного Гатьена положило конец дискуссии: пришел господин де Режий. Он пришел забрать свою дочь.

Достойный мажордом не имел возможности продолжить свою речь, возмущенный отец сам появился следом со шляпой в одной руке и тростью в другой. Кивнув головой дамам, он повернулся к Лотарю, который, оперевшись руками о стол, спокойно ждал атаки.

– Что тебе понадобилось?

– А то ты не знаешь! Я пришел за дочкой. Мне сказали, она упала с велосипеда, поранилась, ушиблась, но делать ей у вас нечего! За ней и дома поухаживают как надо! Повторяю: я пришел за Мари и примите, конечно, мою благодарность.

– Вы могли бы спросить, как она себя чувствует, – сказала Клотильда.

– Что она, в первый раз падает с велосипеда?! Не думаю, что с ней что-то серьезное!

Небрежная снисходительность господина де Режия не была искренней. Он словно бы повторял выученный урок. И Клотильда сразу это почувствовала.

– Падение падению рознь. Одно дело просто упасть с велосипеда, а другое – врезаться в столб. Мари предписан постельный режим, и доктор Моруа…

– И что доктор Моруа? Он живет в двух шагах от меня, ему ходить будет ближе!

– Посоветовал ей оставаться пока здесь, ей нельзя двигаться. Ей нужно оправиться от шока и прийти в себя, – твердо ответила Клотильда. – Заодно и у вас появится время подумать.

– О чем это мне думать?

– О том, что Мари ваша единственная дочь, и ее счастье – главная забота отца, если он достоин своего отцовства, – отрезала Клотильда, явно решив не церемониться и высказать все, что она думает, этому бесчувственному чурбану.

– О каком еще счастье вы мне толкуете? – проворчал де Режий. – Ей повезло! Ее полюбил мужчина, от которого все женщины без ума!

– Это ваше персональное мнение, – подал голос Лотарь. – И неплохо было бы узнать о женихе побольше.

– Да спроси хоть кого! Стоит ему посмотреть на женщину…

– Как она удаляется скорым шагом, – сурово отозвалась Клотильда. – Так, во всяком случае, поступают знакомые нам женщины. Мари призналась нам, что боится своего жениха.

– Боится? Что за глупость! В день помолвки она светилась от счастья, это я вам точно говорю! Стоит только посмотреть, как она любуется колечком, смотрит, как оно играет на солнце!

– Колечко – дело другое. Какой девушке не нравится кольцо, подаренное на помолвку? Для нее это первый драгоценный камень. Но случается, что перестает нравиться жених, и не без причины.

– Чего же она боится, черт побери?

– Ее пугает судьба предыдущих «невест». Во всяком случае, тех из них, с которыми мы знакомы: Изолайн де Гранльё и Агаты Тиммерманс.

– Два несчастных случая. У одной плохое сердце, другая попала под машину. Есть из-за чего беспокоиться!

Глумливый смех де Режия вывел Лотаря из себя.

– Желательно было бы выяснить, насколько случайны эти смертельные случаи! Но не будем об этом. Поговорим о другом. Совершенно ясно, что твоя дочь не хочет выходить замуж и что с ней тоже произошел несчастный случай. Не смертельный, не спорю, но травмы очевидны. Травмы, из-за которых Моруа предпочитает оставить ее поправляться у нас в доме, где женщины окружат ее заботой, а не у тебя, где она будет целый день одна. Посмотри, ты и хватился ее не с утра, а только лишь к вечеру.

– Она моя дочь, – набычился де Режий. – Как захочу, так с ней и поступаю.

– С какой стати? Она живой человек, а не стул и не табуретка.

– Она несовершеннолетняя, а значит, отец – всему голова. И если я сам не увезу ее, то за ней придут жандармы.

– Договорился! Изволь втемяшить в свою упрямую голову, что Мари останется у нас до тех пор, пока это считает необходимым Моруа. И никакой жандарм сюда не придет. В особенности Раймон Вердо, милый и славный человек.

– Но…

– Дослушай меня до конца. Приходи и навещай ее каждый день, милости просим! Но ты один.

– Что ты хочешь сказать?

– Жениха ее чтобы духу тут не было. Если он посмеет сунуть к нам нос, будет принят точно так же, как в день праздника. Я и на дробь для него не поскуплюсь. И не таскайся попусту в жандармерию, я обо всем предупрежу Вердо, как только ты закроешь за собой дверь.

– А если я подам жалобу на насильственное задержание моей дочери?

– Хочешь всю округу насмешить? Или вызвать подозрение полиции? Ты, наверное, забыл, что несчастная судьба обеих владелиц замка Гранльё живо интересует парижскую полицию, тем более что один из лучших инспекторов был убит в наших краях. Так что послушайся лучше моего совета, возвращайся домой и приходи завтра узнать, как она себя чувствует.

– Я хочу видеть ее немедленно.

Клотильда с тяжким вздохом вернулась на поле битвы.

– Уже поздно, она спит.

– Или притворяется.

– Нет, не притворяется. Моруа прописал ей легкое снотворное, чтобы снять стресс. Вы всерьез хотите ее разбудить?

– Под наркотиками, значит?

Чаша терпения Лотаря переполнилась. Одной рукой он схватил упрямца за рукав, другой за шиворот и поволок к лестнице. Там он заставил его шагать чуть ли не через три ступеньки, потом поставил перед комнатой Мари и тихонько приоткрыл дверь. Картина открылась самая умилительная. Лампа под розовым абажуром на ночном столике освещала девушку, которая мирно спала, подложив руку под щеку. Возле кровати сидела горничная Клотильды и вязала белый шерстяной чулок. Сонный покой этой комнаты одолел даже упрямого старика, которого Лотарь уже отпустил из своих могучих рук.

Режий тихонько повернулся и на цыпочках направился к лестнице.

– Ладно, так и быть, – сказал он, спустившись вниз. – Я вам ее доверю. Но завтра опять приду.

– Веди себя как любящий отец и будешь у нас всегда дорогим гостем. Я не нанимался вышвыривать тебя из своего дома всякий раз, когда ты приходишь. И, прошу тебя, не делай свою дочь несчастной.

– Но если Карл-Август полюбил ее, что, по-твоему, я могу сделать?

– Можешь сказать ему, что она молода, еще не готова к замужеству и лучше бы не торопиться со свадьбой.

– Хотел бы я на тебя посмотреть, как ты затеешь такой разговор!

– Уж я бы с ним поговорил, не сомневайся! Ты же помнишь, было время, когда он вздумал ухаживать за Клотильдой. Но она молодец, сама дала ему отставку. Черт побери! Немного нервишек, и все в порядке. Не съест же он тебя, в самом деле!

– Мне бы твою уверенность!

Отправив папочку восвояси, Лотарь вернулся в библиотеку.

– Ну хоть одно доброе дело сделано, – вздохнул он, опускаясь в кресло. – На этот вечер, по крайней мере. Бедной глупышке обеспечен на несколько дней покой.

– А мне на несколько дней лучше уехать в Париж, – заявил Адальбер, поджимая губы. – Я не хочу, чтобы она питала хоть какие-то иллюзии на мой счет. И ее «жених» тоже.

– А может, наконец нашелся ключ к нашим проблемам? – задумчиво проговорил Альдо. – Ты бурно ухаживаешь за Мари, нареченный узнает об этом и требует сатисфакции. Вы деретесь на шпагах, ты его убиваешь, вернув мир и покой здешним краям. А мы стараемся незаметно подбросить ему под ноги банановую кожуру.

– Ты всерьез считаешь, что нашел удачное время для шуток? – осведомилась маркиза.

– Если я и шучу, то только наполовину, тетя Амели, – отозвался Альдо. – Вспомните Биарриц. Конечно, там против меня восстал всего-навсего ревнивый муж, который принимал меня за другого и был в общем-то не опасен, а сейчас мы имеем дело с настоящим убийцей, который к тому же привык всегда действовать чужими руками, и все же…

– Но у нас есть еще проблема, и ее мы должны разрешить немедленно, – напомнил Лотарь, доставая полученное утром письмо. – Речь идет о жизни мадемуазель дю План-Крепен, которая всем нам дорога, и мы до сих пор не знаем, где она находится. И есть еще одно обстоятельство, которое потрясло меня до глубины души. Очевидность, которую я не мог представить себе в самом дурном сне! В Обществе Золотого руна есть предатель! С этой мыслью я не могу смириться! Понимаете, я знаю их всех! Каждого! Если не с детства, то с юности! Как вы могли заметить, мы все примерно одного возраста, мы связаны братством по оружию, потому что все воевали. Мы все одинаково дорожим историей нашего Франш-Конте, полной потрясений, страданий, испытаний, зачастую написанную кровью. Мы сознательно стали заниматься ею, пленившись красотой легенд, основанных на истинных фактах и повествующих о нашей славе. Мы не случайно доверили свое сокровище – увы, неполное, но которое мы надеялись пополнить – живущим в глубине наших гор Божьим людям, избравшим стезю служения Господу и навсегда с Ним связанным. И вот среди малой горстки родных друг другу людей есть предатель! Я не могу этого принять! Не могу смириться! – проговорил он в отчаянии и грохнул кулаком по своему письменному столу из красного дерева.

В библиотеке царила мертвая тишина. Лотарь сидел в кресле, опершись локтями на стол и спрятав лицо в ладонях. Все остальные застыли как статуи. К брату подошла Клотильда. Она обняла его, поцеловала и потом сказала ясным твердым голосом:

– Будем мужественны! Мы все с тобой и готовы сражаться дальше. Правда же, друзья мои?

– Даже если бы в этом деле не была замешана План-Крепен, мы бы сделали все, чтобы помочь вам, – уверил Лотаря Альдо. – Никто лучше нас не может понять, что испытывает такой человек, как вы, столкнувшись с предательством.

– Но сначала нужно узнать, кто предатель, – добавил Адальбер. – А что касается нового хозяина замка Гранльё, то мне кажется, у меня есть средство выманить волка из логова.

Четыре голоса хором спросили:

– Какое?

– Оно мне совсем не по душе. И все-таки можно не отталкивать юную сумасбродку… Ну и так далее…

– Ты готов на ней жениться?

– Не преувеличивай, Альдо! В запасе всегда есть ссора. Но, главное, покончить с этим любителем убивать чужими руками несчастных женщин. Я понимаю, средство не слишком достойное, но воспользуемся тем, что есть.

– Подумайте хорошенько, мой друг, – со вздохом произнесла маркиза. – Не думаю, что вы имеете право играть чувствами этой девочки. Девичье сердце так уязвимо. Вы можете довести ее до крайности.

– Не думаю, что Мари способна на крайности. Мне кажется, что у нее довольно переменчивое сердце. Девочкой она была страстно влюблена в учителя. Он был молод, хорошо сложен, но страшно косил и, когда смеялся, все оглядывались: куда же он смотрит? Потом на горизонте появилась новая фигура – Гуго. Мари увидела его, когда он мчался на своем Пирате в окрестностях Новой больницы, и влюбилась.

– Значит, молва нас не обманула, сделав сына и отца соперниками? – задумчиво произнес Альдо. – И до твоего появления, Адальбер, Мари, похоже, охотно видела себя хозяйкой замка Гранльё…

– Не будем забывать о страхе, который она теперь испытывает к своему жениху, – напомнил Лотарь, – и страх этот, очевидно, имеет основания. Хорошо бы узнать, какие.

– Девушка проведет у нас несколько дней, и я уверена, что мы с госпожой де Соммьер сумеем докопаться до истины, – заявила Клотильда. – Оставим пока Мари и займемся письмом. Думаю, вам есть о чем подумать. И еще, я полагаю, что перед тем, как отдать его в полицию, его нужно скопировать.

– Оставим господ мужчин – им нужно поговорить, – предложила маркиза, поднимаясь.

– Прекрасная мысль, – одобрила Клотильда. – Я сейчас пришлю вам Гатьена с горячим кофе.

– И арманьяком, – добавил брат, потрясая пустой бутылкой.

– Да, я заметила. Спокойной всем ночи.

Женщины ушли, Лотарь снова сел за письменный стол, Альдо и Адальбер расположились в креслах возле стола, где сидели обычно гости. Лицо хозяина заметно помрачнело. Из внутреннего кармана пиджака он достал маленький ключик, отпер им ящик и достал оттуда папку, впрочем, совсем не толстую. Он положил ее перед собой, но не открывал, дожидаясь, когда Гатьен принесет кофе. Альдо и Адальбер сидели и молча курили.

Дружеская атмосфера превратилась в гнетущую, словно на небе сгустились тучи, обещая грозу. Причем центром притяжения этих туч был профессор.

– Нас не беспокоить ни под каким предлогом, – распорядился хозяин после того, как мажордом расставил чашки и рюмки.

– Слушаюсь, господин профессор. Желаю всем вам спокойной ночи, господа.

– И вам спокойной ночи, Гатьен. Не забудьте запереть входную дверь. Мы собираемся работать, ни о каких гостях не может быть и речи.

Гатьен ушел, Лотарь молча пил кофе и, раскрыв папку, перекладывал листки. Потом прокашлялся и произнес:

– Передо мной двенадцать имен, в том числе и мое. Весьма уважаемые люди в тех городках, где они живут. Я перечислю вам всех. Вот их имена: Бруно из Салена, Адриен из Лон-ле-Сонье, Бернар из Доля, Жером из Нозеруа, Ламбер из Морто, Квентин из Шампаньоля, Мишель из Монбара, Клод из Мореза, Жильбер из Орманса, Лионель из Мута, Марсель из Арбуа и ваш покорный слуга, который представляет Понтарлье. У всех них один предок, вы никого из них не знаете и познакомитесь, когда войдете в наш круг. Знакомы вы только с Бруно де Флёрнуа из Салена, он потомок другого основателя нашего общества. Хорошенько подумав, скажу, что он единственный, за кого я готов поручиться, как за самого себя.

– И он у вас как бы заместитель президента.

– Да, если хотите. Скажу еще, что поскольку нас двенадцать человек, то при голосовании я могу использовать два голоса, если вдруг мы никак не можем прийти к общему мнению. Но такое случается крайне редко.

– Скажите мне прямо, если сочтете мой вопрос недопустимой дерзостью, – начал Альдо. – Но мне хотелось бы знать, подозреваете ли вы кого-то из ваших товарищей в разглашении тайны?

Лотарь на секунду задумался.

– Нет. Сказать по чести, не подозреваю ни одного из них. И по характеру и по образу мыслей все они выше подозрений. Но при возникших обстоятельствах я незамедлительно соберу их всех и на нашем собрании…

– Полагаю, нам там лучше не присутствовать, – заметил Альдо.

– Почему же?

– А как иначе? Мы люди со стороны, чужаки! Адальбер еще куда ни шло, он француз, а я-то наполовину. Да и моя профессия может только навредить мне в глазах ваших коллег.

– Давайте говорить серьезно, мой друг. Неужели вы думаете, что с вашей репутацией вас могут заподозрить в вымогательстве и причастности к двум убийствам? Мне кажется, это верхом глупости и нелепости.

– Мне льстит ваше лестное мнение, но на протяжении тех лет, что я занимаюсь своим делом, а начал я им заниматься всерьез в 1920 году, мне приходилось иметь дело с разными людьми, и среди несомненно богатых были и такие, с которыми порядочному человеку не стоило быть знакомым. Адальбер может подтвердить.

– Подтверждаю! – кивнул тот с улыбкой. – И вот что еще любопытно: где бы мы ни были во время наших уже многочисленных приключений, титул князя мгновенно вызывал у полицейских подозрения. Обошлось без них только в Нью-Йорке. Но, может быть, потому что нас рекомендовал глава Скотленд-Ярда. Хотя поначалу и он отнесся к князю весьма недоверчиво. Слово «недоверчиво» – вежливый эвфемизм.

– Англичане всегда недоверчивы, если ты не стопроцентный британец. Но уверен, что с главным комиссаром Ланглуа у вас не было подобных затруднений.

– Были, и еще какие! – расхохотался Адальбер. – Он нас терпеть не мог, хотя держался в рамках. Мне тоже от него доставалось. Но со временем, конечно, все изменилось, и теперь мы друзья. Точно так же, как с Гордоном Уорреном.

– Относительно меня можете поговорить с инспектором Шульцисом из Ивердона, он вам расскажет много интересного, – прибавил Альдо. – В общем, мое твердое мнение таково: нам лучше остаться дома. Тем более что речь пойдет о таком серьезном и глубоко интимном деле.

– Хорошо. Там будет видно. Может быть, вы и правы. Но положитесь на меня, на вас не падет и тени подозрения. Я приглашу своих товарищей встретиться завтра вечером.

У Клотильды хватало хлопот по хозяйству в доме и в усадьбе, поэтому госпожа де Соммьер взялась сама опекать Мари. А Мари охотно откликалась на ее участие, видя в маркизе «родственницу» человека, который занимал ее мысли, и находя ее заботы совершенно естественными.

Мари задавала маркизе несчетное количество вопросов, желая знать чуть ли не подробности рождения Адальбера, и госпожа де Соммьер должна была ей сказать, что он стал ее «племянником» всего каких-то лет десять назад, когда в прямом смысле слова свалился на голову Альдо. Альдо тогда проник в сад Эрика Ферра, их соседа по парку Монсо, который, как выяснилось, торговал оружием, а Адальбер выпрыгнул из окна кабинета этого Ферра, где оказался совершенно случайно. Разумеется, Мари поступила откорректированная версия: «Альдо и Адальбер познакомились на помолвке общего друга». И больше ни слова. Госпожа де Соммьер прекрасно знала, что ложь – вещь небезопасная, и чем дальше, тем труднее с ней справляться. Поэтому она постаралась положить конец вопросам и воспоминаниям, не желая вступать в доверительные беседы с юной девицей, чьи умственные способности вызывали у нее большие сомнения. К тому же упрямой и болтливой. Нет, Мари явно не годилась в хранительницы семейных секретов.

Решив погасить вспыхнувшее любовное пламя в зародыше, госпожа де Соммьер представила Адальбера этаким Казановой, но тут же получила в ответ жаркий протест.

– Вы имеете в виду соблазнителя женщин из Венеции? Нет, он совсем на него не похож. На него похож ваш племянник. Он гораздо красивее Адальбера, но Адальбер умнее его, – решительно заявила девушка.

Маркиза чуть было не расхохоталась, но сумела удержаться и продолжила начатое дело. Она не стала упоминать Дон Жуана, еще одного иноземца, который тоже мог оказаться не ко двору, она вообще отказалась от сравнений, а попросту дала понять, что сердце героя не свободно, но назвать имя счастливой избранницы не представляется возможным. Мари была хорошо воспитанной девушкой, она все прекрасно поняла или, по крайней мере, сделала вид, что поняла, и сказала:

– В его возрасте так и должно быть. Меня бы удивило, если бы он был одинок и заброшен. Я уверена, что в любви он неподражаем. Но это меня не пугает. Я знаю, чего я хочу. Восемнадцать лет, красивое личико, идеальная фигура, невинное сердце, которое еще не любило всерьез, – все это достоинства, и немалые!

Маркиза подумала, что милая крошка от скромности не умрет, и продолжала с большей твердостью:

– Не могу поспорить, но при этом…

– А что тут спорить? Посмотрите на Карла-Августа, тоже сердцеед каких мало, а между тем спит и видит, как бы на мне жениться. И тотчас же сюда прикатила его любовница. Думаю, решила со мной посоперничать.

– Любовница? К Карлу-Августу?

– Ну да, я видела ее несколько дней назад. Перекрасила волосы, одеваться стала элегантнее, но я ее сразу узнала. Она уже не похожа на сухопарую англичанку, искуснее подкрашена, туалет со вкусом, но я хороший физиономист. Узнаю любого, в каком угодно платье, если видела этого человека хоть раз.

– Вы уверены?

– Абсолютно. И знаю, что она поменяла не только цвет волос, но и фамилию.

– А вы даже знаете, как ее звали?

– Конечно знаю. Анжела Фелпс. Она была гувернанткой у внучки госпожи де Гранльё.

– И где вы ее видели? Неподалеку от замка?

– Нет, неподалеку отсюда. На берегу ручья, в лесу возле форта Жу. Она там сидела и что-то там рисовала. А на дороге стоял автомобиль. Так что, видите сами, у меня есть все основания отказаться выходить замуж за этого… этого…

Мари не могла найти подходящего слова.

Маркиза высказала опасение, что утомила девушку. Она постаралась устроить девушку поудобнее, взбила подушки, поправила одеяло и посоветовала немного поспать, чтобы к ужину спуститься вниз.

– И он увидит меня в таком виде? Ни за что на свете, мадам! Я выйду из этой комнаты, только когда заживут мои раны!

– Боюсь, что произойдет это не так скоро, а еще больше опасаюсь, что терпению вашего папеньки придет конец. Он не без труда согласился вас нам доверить всего на «несколько дней».

– Посмотрим, что для отца значит «несколько», – вполне логично заключила Мари.

Маркиза решила прервать разговор. Поговорить можно будет, когда де Режий придет забирать свою дочь с жандармами или с какими-то иными представителями закона, а пока все тихо и мирно. Сейчас тете Амели не терпелось спуститься вниз и поделиться новостью, которую она узнала от болящей.

Но как часто случается в подобных случаях, внизу она никого не обнаружила. Лотарь отправился к одному из своих арендаторов. «Мальчики», как называла их маркиза, поехали в жандармерию, чтобы выяснить у Вердо, как безболезненно справиться с ситуацией, в которую их поставила Мари. Клотильда заложила экипаж и отправилась в Понтарлье за покупками.

Маркиза уже совсем было решилась пойти и поговорить с аббатом Турпеном, но тут как раз вернулись весьма озабоченные «мальчики». Она буквально кинулась к ним и, не желая говорить ни слова до тех пор, пока они находятся в доме. Маркиза увлекла их к озеру на прогулку под предлогом, что в такой погожий день грешно сидеть в духоте.

– И на озере нас никто не услышит, – добавила она.

Заинтригованные «мальчики» охотно последовали за тетушкой Амели и уселись рядом на скамейку, которая была объявлена конечным пунктом прогулки.

– Похоже, вы узнали что-то интересное, – начал Адальбер, пока Альдо закуривал сигарету.

– Думаю, что да. Юная Мари, конечно, не изобретет пороху, но у нее зоркий глаз. Кроме причины, которая заставила ее покинуть отцовский дом и о которой она уже нам рассказала, появилась еще одна: именно по этой причине она не хочет выходить замуж за Карла-Августа. Сюда приехала его любовница.

– Какая еще любовница? – осведомился Адальбер. – Мы знаем двух, которые уже перешли в мир иной. Откуда взялась третья?

– Это гувернатка-англичанка маленькой внучки госпожи де Гранльё, мисс Фелпс.

– Так значит, и она тоже?

– А каким образом Мари могла ее видеть, если она приехала в Гранльё?

– Она видела ее не в замке, а неподалеку отсюда, в лесу, на берегу ручья, она писала картину. Она изменила…

– Что?! Что вы сказали?! – подскочил Альдо, бросив в сторону сигарету, не сделав и затяжки.

– Мне кажется, в моих словах нет загадок. Но я не думала, что они тебя так взволнуют.

– Куда больше, чем вы можете себе представить. Как выглядит эта женщина?

– Мари не описывала мне ее. Если хочешь узнать больше, расспроси сам.

– Думаю, с расспросами лучше справится Адальбер, ведь она в него влюблена.

– Ошибаешься. Именно потому, что Мари влюблена, она может вообразить, что его интересует эта женщина, тем более если она хороша собой, и тогда захлопнется как ракушка.

– Вы совершенно правы, тетя Амели, – подхватил Адальбер со вздохом облегчения. – И насколько я вас понял, Мари не хочет показываться мне с царапинами. Так что у тебя, Альдо, гораздо больше шансов узнать подробности о мисс Фелпс. А поскольку с интересующей персоной ты знаком гораздо лучше, вы с Мари легко найдете общий язык.

Маркиза не могла удержаться от смеха.

– Я сказал что-то смешное?

– Да, невольно. Ты, Альдо, тоже произвел на Мари большое впечатление, она считает, что ты красивее Адальбера, но Адальбер умнее тебя.

Адальбер согнулся пополам от смеха, в то время как Альдо сердито на него покосился. Вернувшаяся из Понтарлье Клотильда спустилась к озеру и как раз застала минуту веселья.

– Чудесно! – обрадовалась она. – Кто бы мог подумать, что у вас такое прекрасное настроение!

– Чистая случайность, – объяснила маркиза. – Порадовала ваша подопечная. Сейчас мы вам все расскажем. Кстати, вот и разрешение нашего затруднения. А мы-то ломали голову! Клотильда! Вы ведь видели не раз гувернантку-англичанку маленькой Гвендолен де Гранльё?

– Мисс Фелпс? Конечно! А почему вы о ней вспомнили?

– Как она выглядела?

– Ну-у… Как английская гувернантка: в строгом костюме, волосы светлые, всегда гладко зачесаны назад, никогда не подкрашивалась, в очках. Но совсем не цербер, девочка ее любила. И вообще она была скорее хорошенькая.

Маркиза в нескольких словах пересказала Клотильде все, что сказала ей Мари.

Альдо невольно подумал, что им, скорее, нарисовали портрет Лизы, когда она работала у него секретаршей, только со светлыми волосами, и задал следующий вопрос:

– А какого цвета у нее глаза? Или из-за очков трудно было разобрать?

– Нет, что вы! Серо-голубые, изменчивые, как облака перед грозой. Однажды я видела ее без очков – они у нее упали – и залюбовалась: чудесные глаза! Редкостного цвета!

Альдо насупился. Чудесные изменчивые глаза он видел совсем недавно, и они его взволновали, напомнив Полину Белмон, единственную женщину, которая заставила биться его сердце – и возможно, слишком сильно – с тех пор, как он женился на Лизе. Желая скрыть нахлынувшие на него чувства от зоркого взора тетушки Амели, он торопливо задал следующий вопрос:

– Мари видела, что рисовала эта женщина?

– Я ее не спрашивала, но не думаю, что ей была интересна ее живопись. Она же не подходила к ней близко. Она обиделась, рассердилась и вряд ли захотела вступать в беседу.

– А где именно она ее видела?

– Думаю, неподалеку, но приехала эта дама издалека. Мари видела стоящий под деревьями автомобиль.

– Какого цвета? Какой марки?

– Ты замучил меня, Альдо, – пожаловалась маркиза. – Пойди и спроси ее сам, но не думаю, что Мари разбирается в марках автомобилей.

– Конечно, не разбирается, – засмеялась Клотильда. – Но мы ничем не рискуем, если спросим. Честно говоря, я вообще не думала, что Мари способна на какие-то наблюдения. Но, похоже, дорогая маркиза, вы в самом деле сумели завоевать ее доверие.

– И что же?

– И она охотно сообщит вам то, что вы хотели бы узнать, – заключила Клотильда с улыбкой, на которую маркиза не могла не ответить. – Она не поймет, если вопросы будет задавать кто-то еще…

– Пойдемте к ней вместе, – предложила маркиза Клотильде. – Мари вас любит, и вы поймете гораздо лучше, где именно они встретились.

Они поднялись наверх и очень скоро вернулись.

Клотильда действительно прекрасно знала, где произошла встреча – совсем недалеко, в живописнейшем уголке: ручей падает каскадами среди скал, а вокруг растут столетние деревья. И еще один подарок: на автомобиле был парижский номер.

– Великолепно! – восхитился Адальбер. – Пусть ваша Мари не семи пядей во лбу, но все видит и замечает, а это дано не каждому.

– Вы даже представить себе не можете, до какой степени умеет! Признаюсь, я в себя не могу прийти от удивления! Она сумела запомнить номер. Вот он, – объявила Клотильда, протягивая листок из блокнота Альдо.

– Я начинаю думать, не играет ли она роль? Считаться недалекой глупышкой порой очень выгодно. Они для окружающих пустое место, и те не стесняются в разговорах.

– В общем-то никто не считает ее совсем уж дурочкой. Но если она стала разыгрывать такую невыгодную роль, то по какой причине? Как вы это объясните?

– Может быть, как раз потому, что боится. Впрочем, она и не скрывает своего страха. Ограниченные люди часто бывают страшно упрямыми. Думаю, она сумеет избавиться от нежеланного замужества. Уверена, Мари скажет «нет» господину мэру, если дело дойдет до мэрии, и это избавит ее от необходимости предстать перед алтарем. Возвращение мисс Фелпс, наверное, повергло ее в своего рода безумие, и она врезалась в столб у ваших ворот. Мадемуазель Клотильда, мы немедленно передадим этот номер комиссару Ланглуа, если вы позволите позвонить в Париж.

– Вам не надо спрашивать разрешения, Альдо!

Через несколько минут Альдо сообщил номер автомобиля инспектору, присовокупив необходимые объяснения.

– Сейчас заглянем в картотеку, – пообещал Ланглуа. – Дело минутное, подождите.

И действительно, через несколько минут Ланглуа сообщил, что автомобиль зарегистрирован на имя Элены Мареску, улица Ламарк, 12, Париж, 18-й округ.

– Полагаю, вы хотите знать больше, – осведомился полицейский.

– Да, хотелось бы. Мари де Режий уверена, что эта женщина играла роль гувернантки-англичанки маленькой Гранльё, но поскольку сама Мари не светоч мысли…

– Я все понял. Постараюсь внести ясность.

Альдо положил трубку, и в библиотеке воцарилось молчание. Каждый погрузился в свои мысли. Первым заговорил Адальбер.

– Сколько времени отвел нам этот мерзавец?

– Три дня, – отозвался Лотарь. – Завтра вечером я еду в монастырь.

– Именно об этом я и хочу поговорить. Мне очень тяжело, что выкупом за Мари-Анжелин назначено сокровище, столь дорогое вашему сердцу и сердцу ваших товарищей. Это страшная несправедливость. Наша План-Крепен мало что для вас значит.

– Она стала нашим другом и дорога нам, – ответила Клотильда, взяв под руку госпожу де Соммьер, и та в благодарность погладила ее плечо.

– Ваша родственница тут ни при чем, как вы этого не понимаете? – заволновался ее брат. – Она только орудие, предлог, потому что в нашем сообществе появился предатель! Не стань заложницей ваша кузина, он нашел бы другое средство шантажа. Похитил бы мою сестру. Не знаю, что еще бы он придумал!

– Скорее всего, вы правы.

– Я прав на двести процентов.

– Но кроме неведомого Иуды, как отнесутся остальные члены вашего сообщества к требованию пожертвовать смыслом всего их существования? Лишившись сокровища, подземная часовня сразу перестанет быть воплощением их мечты об ордене Золотого руна. И для вас, я думаю, тоже. Они могут и не согласиться на такую жертву.

– Если среди нас есть предатель, то, считайте, сокровища у нас уже нет. В любую ночь Иуда может прийти вместе с сообщниками Хагенталя и забрать его. С монахами, которые его берегут, они расправятся без труда. Нам не нужны новые потоки крови, их во Франш-Конте пролилось уже достаточно. Не важно, что мы носим костюмы-тройки, свитера и охотничьи куртки, а раньше носили латы и кольчуги – человек не изменился. Даже если он несговорчив в мелочах, он будет защищать до последней капли крови то, что любит, то, во что верит, или то, что ему принадлежит. Так ведется испокон веков.

– Но объединяет людей другое, – сказал Адальбер.

– Что же?

– Доверие. Вам люди доверяют. Недаром так много гостей собралось под вашей крышей в день трехсотлетия. Недаром вы не позволили переступить порог вашего дома Карлу-Августу… Благодаря вашей дружбе и к нам отнеслись по-дружески… Но теперь…

– Если совершено предательство, предатель может быть не один. И я передумал: завтра мы поедем в часовню вместе с вами, – твердо заявил Альдо.

– Мне трудно поверить, что и один-то есть. Там каждый – мой верный друг.

Голос Лотаря дрогнул, и парижане почувствовали, что горло у него от волнения перехватило.

Адальбер вздохнул:

– Да-а, тяжкая проблема. И вы ни в ком не усомнились? За каждого готовы поручиться головой?

– Готов поручиться. Я думал, передумывал и никого не могу подозревать.

– Это делает вам честь. Но, я думаю, что в предательстве обвинят нас. Ход удобный и выигрышный.

– Мне будет любопытно посмотреть, кто первым это сделает?! – возмущенно воскликнул Лотарь.

– Вот мы и посмотрим. На воре, как говорится, шапка горит.

– А я хотел бы задать еще один вопрос, – сказал Альдо. – Как случилось, что Гуго де Хагенталь не стал членом вашего сообщества? Кто, как не он, должен был бы стать вашим знаменем!

Вопрос оказался неприятен Лотарю, он нахмурился.

– Ему наши занятия не интересны. Он даже слушать меня не захотел. Когда я заговорил с ним о предках, о нашей истории, он оборвал меня, сказав, что прошлое – это то, что прошло, и лучше оставить его в покое. К тому же на свете существуют музеи, в них и должно все храниться.

– Не скрою, что этот Гуго все больше действует мне на нервы, – раздраженно заявил Адальбер. – Он пообещал сделать все возможное, чтобы вызволить Мари-Анжелин из ловушки, куда она попала по его милости, и с тех пор молчок! Похоже, он действует под девизом «Обойдусь без историй!». Папенька может творить любые бесчинства, а сынок и пальцем не пошевелит, потому что поднять руку на отца значит попасть в ад на вечные муки. Он или опасный святоша, или трус! Я знаю, профессор, что вам неприятны мои слова, вы иначе относитесь к молодому человеку, но я в них не раскаиваюсь!

– Я согласен с Адальбером, – подхватил Альдо. – Отказ Гуго быть членом вашего общества мне тем более непонятен, что вы собираетесь в монастыре, что вас благословил настоятель. А вы сами что думаете?

Лотарь встал и принялся мерить комнату шагами.

– Я понимаю вас, но ни в чем не виню его. И могу поклясться спасением души, что Гуго столь же мужественен и отважен, как тот, с кем он так схож лицом.

Дальнейшие возражения были бы откровенной невежливостью. Мужчины пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Ночь обещала быть неспокойной.

Наставший день тянулся медленно и тревожно. Обитатели старой усадьбы с замиранием сердца ждали, что принесет им вечер и ночь. Альдо и Адальбер решили было съездить к ручью, где Мари видела Элену Мареску, но помешала погода. Ласковое теплое солнышко, которое радовало всех несколько дней, сменилось порывами ветра и проливным дождем. Какой художник отправится под таким на натуру? Единственным развлечением в тоскливый день стал визит старика де Режия. Он пришел узнать, «пошла ли дочка на поправку», и был на удивление тих и скромен.

«Раны» Мари успели зажить, но она заявила отцу, что никакая сила на свете не заставит ее покинуть уютное убежище, где она так хорошо себя чувствовала. И вот тут Режий взорвался. Он так бушевал, что в гостиную сбежался весь дом, желая узнать, что там происходит, и не задумал ли гость прирезать овечку, потому что голос его был похож на пронзительное блеяние. Однако и Мари в долгу не осталась, показав, что и у нее голос не ниже, а звук она может держать дольше. Прибежавшие заткнули уши.

Прекратил состязание Лотарь. Его бас призвал дуэт к молчанию, после чего он заявил: если де Режий пришлет в его дом жандармов, то он, профессор Водре-Шомар, подаст на него жалобу за жестокое обращение с несовершеннолетней дочерью и насильственное принуждение ее к нежеланному замужеству. Де Режий мгновенно оставил поле боя, проблеяв, что они еще обо всем пожалеют и что последнее слово все равно останется за ним!

– Будем надеяться, что теперь он будет сидеть спокойно, – со вздохом сказала Клотильда, после того как Мари убежала плакать к себе в комнату. А плакала она из-за отсутствия на поле боя того, кого избрала себе в рыцари.

Адальбер удалился к себе сразу же, как только на пороге появился Режий.

– Думаю, как только сегодняшнее дело будет улажено, я тут же уеду в Париж, – сказал он Альдо. – Не хочу оставаться в дурацком положении.

– При чем тут дурацкое положение? Ты нужен здесь больше, чем там. Ты же не можешь бросить План-Крепен на произвол судьбы! А влюбленная Мари способна последовать за тобой и в Париж, так что если хочешь навлечь на себя обвинение в похищении и соблазнении несовершеннолетней, то, пожалуйста, поезжай, никто тебе не мешает.

– Интересно, с какой это стати ты предлагаешь именно мне расплачиваться за разбитые горшки?!

– Я не предлагаю. Вечером у нас собрание, нервы у всех напряжены до крайности, и сегодня нам лучше не строить никаких планов на будущее.

Глава 8

Друиды? Да они повсюду!

На этот раз на собрании присутствовали все.

Кроме Бруно из Салена – единственного, чье настоящее имя – де Флёрнуа – знали парижские гости – приехали Адриен из Лон-ле-Сонье, Бернар из Доля, Жером из Нозеруа, Ламбер из Морто, Квентин из Шампаньоля, Мишель из Монбара, Клод из Мореза, Жильбер из Орманса, Лионель из Мута, Марсель из Арбуа. Все примерно одного возраста – лет под пятьдесят – волосы с проседью, все в широких черных одеяниях с вышитым на сердце сложенным барашком, символом Золотого руна, они казались очень похожими друг на друга.

Оказавшись среди черных фигур, торжественно стоящих под рыцарскими гербами, изображенными на стенах подземной часовни, в свете факелов и красных свечей, парижские гости почувствовали себя лишними. Им стало не по себе. Им даже почудилось, что они предстали перед суровыми судьями.

Один из них – Жильбер – заговорил, обращаясь к Лотарю:

– Ты собрал нас сегодня на пленарное заседание. Полагаю, что речь идет о принесении клятвы верности нашими братьями-иноземцами.

– И об этом тоже. Хотя мне не кажется, что их нужно именовать иноземцами. Адальбер родился в Пикардии, Альдо, хоть и рожден в Венеции, принадлежит по матери к родовитому французскому дворянству.

– Иноземцы все, кто не родился во Франш-Конте. Ты должен знать об этом, брат Лотарь, потому как разве не ты установил наш статут?

– Основателем ордена был герцог Бургундский! – сердито отозвался Водре-Шомар, находившийся не в лучшем расположении духа. – Из-за этого пункта мы не перестаем быть французами. Думаю, следует приступить к клятве верности незамедлительно. Нам еще предстоит разговор об очень серьезной проблеме.

– Какой? – осведомился представитель Монбара.

– Скоро узнаете! – отрубил Лотарь.

Альдо и Адальбер по очереди подошли к алтарю, как подходили к нему в давние времена рыцари, и, протянув руку к распятию с кровавыми каплями рубинов, бросавших пурпурные отсветы, произнесли незатейливые слова клятвы, которым их научил Лотарь. Они поклялись быть верными духу ордена Золотого руна и цели, которое поставило перед собой общество, поклялись держать в тайне существование общества и его рыцарские намерения, поклялись, что только тому, кто будет принят в общество, имеют право открыть тайну. Поклялись честью и спасением души. После чего облачились в такие же черные одеяния с символом ордена и обменялись рукопожатиями с собратьями.

– По сути, – заметил Жильбер, представитель Орнана, – наши правила не логичны. Как человек может претендовать на честь стать нашим братом, если не подозревает о нашем существовании? К примеру, как узнали бы о нас наши новые братья, если бы Лотарь не нарушил нашей тайны?

– Вы знаете, что меня на это подвигла крайность. Вы также знаете, что в наших краях стали происходить странные события, что у нас начали действовать силы зла, которые посягают на семейство моих друзей. Пролилась кровь невинных людей и грозит пролиться опять. А по своим личным качествам, родословной и положению наши новые братья – люди в высшей степени достойные. Как и в нас, в них течет кровь старинных рыцарей. Кто еще хочет что-то сказать?

– Больше никто, – ответил Бруно, друг, который был ближе других с Лотарем и часто говоривший за всех. – А теперь скажи, что случилось? Почему ты созвал нас?

– Хочу, чтобы все меня услышали, а скажу я всего четыре слова: среди нас есть предатель.

– Что за бред? Откуда такие сведения?

– Они были доставлены ко мне домой. Сейчас я прочитаю вам письмо, которое я получил. Вернее, снятую с него копию. Само письмо отправилось в Париж, в лабораторию на набережную Орфевр для изучения отпечатков пальцев. Итак, слушайте!

Профессор, отчеканивая каждый слог, прочитал письмо. Воцарилась мертвая тишина, присутствующие, казалось, были ошеломлены. Первым опомнился Мишель из Монбара, флегматичный, обычно малоразговорчивый человек лет пятидесяти, который в возбужденном состоянии мог закатить целую речь.

– Это невозможно! – возмущенно начал он. – Никто из нас не способен на такую подлость! Кроме, возможно, тех…

– Кого вы лично не знаете? – подхватил Альдо. – Почему в таком случае вы не возразили против нашего принятия?

– Возможно, потому, что не предполагал о том, что услышу сейчас. Но ведь так оно и есть, мы вас совсем не знаем.

– Но если я, основатель сообщества, и Бруно, мой заместитель, доверяем им, то можно ли им не доверять?

– Ваше доверие – ваше личное дело! Например, я хотел проголосовать против, но что бы это изменило? – заявил Жильбер из Орнана. – Хорошо ли ты знаешь их сам, Лотарь? Они известные люди, я рад за них, но для нас они чужаки.

– Речь идет о жизни женщины! Вы это понимаете?! – загремел Лотарь.

– Женщины из «их» семьи. Вы не находите странным, брат Лотарь, что требуют «наше» сокровище, а не драгоценности, которые мирно спят в сундуках князя Морозини?

После этих слов Альдо снял с себя черное одеяние и положил к ногам говорящего, Адальбер последовал его примеру.

– Я выслушал достаточно! И не позволю дальнейших оскорблений в свой адрес. Вы совершенно правы, месье, отказывая мне в доверии. В самом деле, у меня есть коллекция украшений, принадлежавших знаменитым людям. Вполне возможно, негодяй, взявший в заложники мою кузину, удовлетворится ею!

Альдо повернулся и направился к выходу, не дав времени Лотарю возразить, но до него донесся возмущенный голос человека из Салена.

– Подождите, князь! Надеюсь, вы не думаете, что мой собрат высказал общее мнение? Он отвечает только за самого себя.

– Мне достаточно и этого. Его слова ставят под сомнение мою честь, а я не терплю подобных оскорблений. Продолжайте ваше заседание без меня. Впрочем, тема обсуждения исчерпана, я прощаюсь с вами, господа, а вас, Лотарь, жду в машине.

– Я иду с тобой, в вопросах чести я столь же чувствителен. Господа, я прощаюсь с вами, – проговорил Адальбер и взял Альдо под руку.

Вместе они поднялись в верхнюю церковь. Там каждый из них прочитал молитву, потом они вернулись к автомобилю и закурили. Вернее, Адальбер зажег обе сигареты.

– Позволь-ка мне, – сказал он Альдо, отбирая у него спичку. – У тебя руки ходуном ходят, ты обожжешь себе нос.

– Ничего не могу поделать! Этот Жильбер вывел меня из себя. Нам следовало придерживаться нашего первого решения и предоставить Лотарю самому разбираться с этим сборищем призраков. Тот, что из Монбара, точно так же против нас.

– Не уверен. На нас набросился только один из всех, сделав вид, что высказывает общее мнение. Но может быть, он почувствовал себя в опасности?

– То есть ты хочешь сказать, что он и есть предатель?

– По логике вещей, да. Все остальные ограничились лишь негодующими восклицаниями.

– Откуда он? Ты знаешь Францию как никто!

– Из Орнана. Чудеснейшее местечко в пятидесяти километрах отсюда. Прославилось благодаря картине Курбе «Похороны в Орнане».

Альдо невольно засмеялся, но тут же сердито оборвал друга:

– Нашел время шутить!

Неожиданная догадка внезапно блеснула у него в голове.

– А скажи, Адальбер, Орнан далеко от Безансона? – поинтересовался он.

– Километрах в двадцати, я думаю. А что?

– План-Крепен приехала в Безансон. Может, в тех краях и следует ее искать?

– Светлая мысль. Завтра вечером, когда нам укажут место, где мы должны будем встретиться с негодяем, мы ее проверим.

– Если Иуду не обнаружат, встреча может не состояться.

– Подождем Лотаря. Он сообщит нам что-то новенькое.

Они ждали, ждали. Альдо то и дело удерживал Адальбера, который все порывался вернуться и выяснить, что там творится.

– Ты думаешь, они убивают друг друга?

– В часовне? Нет, не думаю. Но они могут голосовать.

– Зачем? Когда мы уходили, несогласных было только двое, а президент, как мы знаем, имеет два голоса.

– Да, но их могло стать гораздо больше, как только мы ушли. Остальные вполне могли присоединиться к «брату из Орнана», и несогласные стали большинством.

– Ты хочешь сказать, что нам нечего ждать?

Едва Альдо произнес последнюю фразу, как из церкви вышли три человека и направились к автомобилям, стоящим возле ограды. Альдо и Адальбер невольно шагнули в тень часовни, но, разумеется, их силуэты были заметны. Никто к ним не приблизился.

– На нас легла печать отверженных, – пробормотал Адальбер. – Не лучший исход.

– Случалось и похуже. Нам нужен запасной вариант. И мне кажется, он у нас есть.

– Какой же?

– Сейчас скажу. Но сначала подождем, что скажет Лотарь.

Профессор подошел с самым сумрачным видом, что само по себе уже было ответом. Открыв дверцу, он сел рядом с Адальбером, который успел занять место за рулем, так как они приехали на его машине.

– Итак, отказано? – задал вопрос Альдо.

– Не впрямую. Но почти никто не нашел в себе сил расстаться с нашим сокровищем ради…

Профессор замолчал, затрудняясь высказать то, что должен был озвучить. Альдо досказал за него:

– Ради неизвестной, которая даже не уроженка Франш-Конте и к тому же ввязалась в историю по своей глупости. Так?

– Именно так. «За» было всего четверо. Разумеется, среди них я и Бруно, мы согласны отдать сокровища часовни, тем более что главные из них принадлежали нашим отцам, моему и Бруно.

– Так что же решили?

– Решили, что нам надо будет только сделать вид, что мы принимаем условия. Узнать место, где будет осуществлена передача, приехать туда вооруженными, привезя «наживку»: свертки с муляжами.

– Ничего глупее быть не может, – сердито усмехнулся Альдо. – Предателя не разоблачили, так что просто-напросто прольется кровь. И вовсе не нашего врага, а наша. Судьбе Мари-Анжелин в этом случае и вовсе не позавидуешь. Об этой глупости я подумал сразу, но понял, что она бесперспективна.

– Они предложили еще один вариант, но я думаю, такой же бестолковый.

– Какой же?

– Явиться на встречу всем вместе и вступить в бой.

– Этот вариант гораздо лучше, и его можно было бы считать просто прекрасным, если бы не было предателя, а так…

– Потерянное время и даром пролитая кровь, – заключил Адальбер. – И что же теперь мы будем делать?

Лотарь помолчал с секунду, вздохнул и сказал:

– Мы отменяем сегодняшнее собрание и считаем его несостоявшимся. С благословения аббата и с помощью Флёрнуа – что для меня особенно важно – мы забираем сокровище из часовни. Но будем готовы и сразиться за него. Пусть даже пока не знаем, сколько там этих негодяев.

– А нас уж точно будет четверо, – улыбнулся Альдо. – И у нас есть шанс победить! Хотя мы не знаем, сколько молодчиков на службе у Хагенталя. Но вот что меня удивляет: зачем ему понадобилась часовня? Я думал, что, обладая рубинами, которые он считает «Тремя братьями»…

– И которые вполне могут ими быть, поскольку изначально их было шесть, и никто не может сказать, какие украшали головной убор Карла: эти или те, что у Кледермана. Да, если бы Хагенталь был последователен, он искал бы бриллиант-пирамиду, чтобы заполучить наконец талисман Карла.

– Он его не ищет, потому что никто не знает, что с ним произошло и где он теперь находится, – мрачно заключил Альдо.

Снова воцарилось молчание. Лотарь кашлянул, прочищая горло, собираясь, как видно, что-то сказать, перекрыв шум мотора. Но промолчал.

– У вас какая-то идея? – полюбопытствовал Альдо.

– Я… Да нет… Вернее, да. Я хочу сказать, что по старинной и традиционной версии считается, что этот бриллиант никогда не покидал Грансон.

– А что конкретно гласит эта версия?

– Что Оливье де Ла Марш, чей отец был начальником форта Жу, знал этот форт как свои пять пальцев и с согласия герцога спрятал бриллиант и еще несколько драгоценных камней там, в ожидании полной победы.

– Неужели вы там его не искали?

– Искал. Но искать его, к тому же одному, нелегкое дело! Не забудьте еще, что форт Жу теперь собственность государства. Вы когда-нибудь там бывали?

– Я впервые приехал во Франш-Конте к вам в гости, – сказал Альдо. – А ты, Адальбер?

– В Франш-Конте я бывал, но в Жу не поднимался. Ты же знаешь, я боюсь высоты и страдаю головокружениями. А ты сам видел, что это за ужас! Да и вообще искать бриллиант в крепости – все равно что иголку в стоге сена!

– Пока ходишь по укрепленным переходам, куда ни шло, но стоит подойти к краю пропасти! Незабываемое переживание!

– Думаю, у края колодца тоже. И к тому же в форте темновато, не так ли?

Лотарь согласно кивнул, признаваясь, что и ему было не по себе в мрачной старинной крепости.

– И мои овечки еще больше оробели, – вздохнул он. – Я должен сделать вам одно признание, Морозини: когда я пригласил вас на празднование трехсотлетия, я как раз выяснял, где может находиться бургундское сокровище…

– И хотели поскрести на этот счет меня. А вдруг я знаю что-то такое, что вам неведомо, – закончил Альдо с широкой улыбкой.

– Вы на меня обиделись?

– Ничуть. Все коллекционеры ведут себя одинаково, встречая коллегу. Признаюсь, и я надеялся что-нибудь у вас выведать. А ваше приглашение принял с тем большей радостью, что, как уже говорил, никогда не бывал в ваших краях. И, знаете, по крайней мере, для меня – дружба, как майонез: или сразу залаживается, или, сколько ни старайся, не собьешь. А мы с вами квиты.

– И раз уж мы перешли на язык кулинарии, то я стал главной «изюминкой» вашей дружбы, – вмешался в разговор Адальбер.

Его вмешательство разрядило напряжение, потому что разговор невольно зашел в тупик, и желательно было бы найти выход из создавшегося положения. Собеседники, похоже, уперлись в стену. На замечание Адальбера они улыбнулись, но остальной путь проделали в молчании.

– Что мы скажем нашим дамам? – забеспокоился профессор, когда они подъезжали к дому.

– Расскажем все и во всех подробностях, – отозвался Альдо. – У наших дам головы умные, их советы всегда бывают к месту.

Они полагали, что увидят дом, погруженный в темноту, и очень удивились светящимся окнам от библиотеки до столовой. Их удивление возросло до крайности, когда внизу их встретил сияющий Гатьен, с тортом со взбитыми сливками в руках. Улыбка мажордома стала еще шире, когда он увидел входящего хозяина и гостей.

– Какое счастье, господа! Есть еще в наших краях добрые люди! – объявил он и исчез в дверях столовой.

– Со стариком все в порядке? – не поверил своим глазам профессор. – Сегодня у нас не предполагалось никаких торжеств. Ну, разве что…

– А вот мы сейчас и посмотрим, – предложил Альдо и направился следом за мажордомом.

Все трое окаменели перед открывшимся им зрелищем. Под высокомерным взглядом портрета Ришелье, за столом, явно накрытым на скорую руку, сидели четыре персоны. Две из них пили шампанское, не глядя на еду, две жадно поглощали пищу. Опомнившись от изумления, трое вошедших воскликнули в один голос:

– План-Крепен!

Адальбер первый подбежал к ней, схватил в охапку и закружил по комнате, наградив звучным поцелуем, от которого Мари-Анжелин покраснела, как алая роза. Альдо отобрал у Адальбера беглянку и тоже расцеловал. А Мари-Анжелин плакала и смеялась одновременно.

– Если вы беспокоились о том, как вас встретят, то можете успокоиться, – произнесла тетя Амели. – А теперь, мальчики, позвольте Мари-Анжелин доесть десерт, а для этого посадите ее на стул, но очень осторожно, потому что у нашей План-Крепен болит нога. И еще вы можете поблагодарить ее спасителя.

«Мальчики» так обрадовались появлению беглянки, из-за которой не спали столько ночей, что больше никого не заметили. Зато Лотарь, похоже, был знаком со спасителем и на деревенский манер уже здоровался с ним, похлопывая его по плечу.

– Мой друг Клод Бурдеро, ножовщик из Нан-су-Сен-Анн, с которым мы не виделись вот уже много лет! – представил он его всем остальным. – Но я приглашал его на наше трехсотлетие! А он, как видно, болел. Болел! С его-то цветущим видом! Прошу прощения за свои слова.

Клод Бурдеро и впрямь мог рекламировать здоровое питание. Одного роста с Лотарем, он был так же крепок, с той, однако, разницей, что его добродушное лицо было покрыто обильной растительностью: густая борода, длинные усы и кустистые брови над синими глазами с прямым взглядом и веселыми искорками.

– Болела моя жена. Зато теперь я понимаю, как внимательно ты читаешь посланные тебе письма!

– Извините нас, Клод, и меня, и брата! – вмешалась в разговор Клотильда. – Мы последнее время живем в непрестанной лихорадке. Надеюсь, вашей жене стало лучше?

– Могу определенно сказать: она прекрасно себя чувствует, – ответила вместо Клода Мари-Анжелин. – И так за мной ухаживала! Я бесконечно ей благодарна, точно так же, как и господину Бурдеро. Если бы не они, не знаю, что бы со мной было!

Альдо и Адальбер одновременно открыли рот, чтобы задать бесчисленное число вопросов, но Клотильда замахала руками.

– Немного терпения! Позвольте Мари-Анжелин и Клоду закончить десерт. Потом мы в гостиной выпьем кофе и сразу в постель.

– Ну уж нет, – запротестовал Адальбер. – Я хочу знать все подробности. Пусть в нескольких словах. Иначе не засну!

– Но, может быть, господин Бурдеро устал и хочет спать? – забеспокоилась тетушка Амели.

– Я? Устал? Из-за сорока километров? Да вы шутите! С парой чашечек кофе я готов просидеть до зари!

– Вы тоже, Мари-Анжелин?

– Да, конечно! И я тоже. Мне столько нужно вам рассказать.

– Для начала расскажите, почему вы отправились в Безансон, а не в Понтарлье?

– Меня туда отправили. Хотели меня запутать. Меня встретили на вокзале, посадили в автомобиль, надели темные очки, поворачивали и разворачивали, сбивая с толку. От Безансона до места мы ехали примерно часа два.

– Почти как до Лозанны, – проворчал Лотарь. – И где же вы оказались?

– Понятия не имею. На краю света. Так, по крайней мере, мне показалось. Какая-то старинная башня, с кухней внизу, пропахшей капустным супом. Там же, внизу, была еще жилая комната и гараж для автомобиля. Но жилыми помещениями пользовались мало. Мужчина и женщина, которые меня охраняли, похоже, жили где-то в другом месте.

– Откуда вы знаете?

– Узнала, когда убежала. Я слышала, как уезжает и приезжает автомобиль, но считала, что женщина – ее звали Жанна – живет в башне и сторожит меня. А потом я обнаружила, что меня просто-напросто бросили без пищи и воды, хорошенько заперев.

Мари-Анжелин рассказала, как ей удалось убежать, как она радовалась свободе и как потом испугалась, обнаружив, что не знает, куда идти.

– Спасибо, что у меня был компас, я решила идти на восток, надеясь добраться до границы, но темнело так быстро, мне страшно хотелось есть, и я потратила столько сил на замок, что положение мое было не из лучших. И вдруг в лесу я услышала знакомый мне клич друидов, ответила на него, бросилась на голос, споткнулась о корень, упала и потеряла сознание.

– И как же вы ее нашли Бурдеро? – спросил Лотарь.

– Нашел да и все, – кивнул головой ножовщик. – Услышал ее клич точно так же, как она мой, пошел на него и нашел.

– А ты кого звал?

– Потом расскажу, не буду смешивать две истории. Мадемуазель лежала без сознания, лицо в крови, в грязи. Я отнес ее в сторожку – у меня там домик неподалеку, – привел в чувство, умыл. Но она была в плохом состоянии, одна бы не справилась, так что я посадил ее в тележку, отвез домой и поручил заботам Анжель.

– Врача вызывали?

– На что нам врач? Жена у меня разбирается в болезнях не хуже докторов. Сам можешь убедиться. На лице опухоль спала, нога перебинтована как полагается. Знаете? Я ведь и мазь привез, которой Анжель смазывала ушиб. Через несколько дней мадемуазель о нем и думать забудет. Можно мне еще чашечку кофе?

– А вы не боитесь, что не заснете? – забеспокоилась Клотильда.

Клод ответил с широкой улыбкой:

– Никакой кофе мне не помешает, если я решил, что пора немного соснуть. К тому же у вас такие удобные кровати, мадемуазель Клотильда! И будильники мне тоже не понадобятся.

– Очень рада, Клод. А сейчас давайте поможем Мари-Анжелин добраться до спальни! – объявила Клотильда.

– Я сам отнесу ее, – сказал Адальбер. – Спасибо, господин Бурдеро, за ваши заботы.

Сказано – сделано. Адальбер подхватил Мари-Анжелин, словно перышко, и последовал за Клотильдой и тетей Амели с такой резвостью, что бедняжка запротестовала:

– Не трясите меня с такой силой, Адальбер. Я не яблоня, и яблок от меня не дождетесь!

– Это я от радости, что вы нашлись, дорогая! Вы представить себе не можете, как я счастлив! Впрочем, и все остальные тоже.

– И Альдо?

– Почему нет? Ах да! Из-за рубина. Но вы же знаете его не хуже меня. Для него главное, что вы теперь с нами.

Клотильда открыла дверь, и Адальбер с Мари-Анжелин на руках скрылся в спальне. Никто из них не заметил, что закрылась и еще одна приоткрытая дверь. Заметила ее только госпожа де Соммьер, которая шла позади всех, но сделала вид, что ничего не видела.

Мужчины, оставшись в гостиной одни, выпили еще по рюмочке и продолжили разговор.

– Что же это за башня, где держали План-Крепен, – задал вопрос Лотарь. – Я неплохо знаю наши места, но что-то не припомню такую. Она, собственно, чья?

– Да неизвестно. Скажу честно, я забыл о ее существовании, потому что редко бываю в той стороне. Да туда никто не ходит. У нее, знаете ли, дурная репутация.

– Какая же?

– Видите ли, последним ее жильцом стал человек не из местных, никто не знал, кто он такой и откуда взялся. Жандармы из Салена заглянули к нему, желая раскрыть эту загадку, смотрят, а он повесился на балке.

– Так о нем ничего и не узнали?

– Ничего. При нем не оказалось ни документов, ни денег. Оставил на столе десять франков вместе с запиской и прижал их камнем. Просил, чтобы молились за его грешную душу, подписался Вильфрид. Кюре из Нанта молится за него, а деньги раздали бедным. О покойнике быстро забыли, но к башне опасались приближаться. Особенно женщины.

– Одна, как видите, не боялась. Я имею в виду Жанну, которая стряпала для нашей мадемуазель.

– Может, и стряпала, да не ночевала. Бедной мадемуазель дю План-Крепен никто бы не пришел на помощь.

– Какая, однако, низость! – вспыхнул Альдо. – Но негодяи не подозревали, на что способна наша План-Крепен!

– Слава богу, что все хорошо окончилось! Я хоть и могу показаться невежей, но все же откланяюсь, господа! Мне пора спать. Я с четырех утра на ногах.

Вместе с гостем поднялись и хозяева.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату! – сказал Лотарь. – Ты как никто заслужил отдых, я уж не говорю о нашей благодарности!

– Да за что меня благодарить? Нет ничего особенного в том, чтобы привезти к вам мадемуазель!

Но Альдо еще не собирался спать. Оставшись в одиночестве, он снова опустился в кресло, закурил сигарету и откинулся на спинку, наслаждаясь тем, что кошмар наконец закончился. Возвращение План-Крепен, пострадавшей, но живой, казалось ему истинным даром небес, хотя, конечно, нужно было еще свести счеты с новым владельцем замка Гранльё. Тягостное и неприятное заседание в крипте, оставившее ощущение какой-то нечистоты, смыла живая вода радости. Альдо настолько погрузился в приятную расслабленность, что даже не заметил, как вернулись Лотарь и Адальбер.

– Ты спишь? – удивился Адальбер.

– Нет, наслаждаюсь. Хотя прекрасно знаю, что впереди еще много всяких событий. Так как мы теперь поступим?

Лотарь выбивал трубку перед камином, собираясь набить ее и закурить, и ответил не сразу. Он заговорил, только выпустив первый клуб дыма.

– Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить. Самым разумным было бы отправиться вам всем вместе завтра же в Париж. Мадемуазель Мари-Анжелин нашлась. Все сложилось для вас как нельзя лучше.

– Я в этом не уверен, – возразил Альдо. – Оставить вас одного сражаться с массой проблем было бы с нашей стороны свинством и, я думаю, что ни в Париже, ни в Вене, ни в Венеции мы не будем в такой безопасности, как у вас.

– В Париже вы всегда сможете рассчитывать на помощь с набережной Орфевр.

– Это возможно, но не обязательно. У Ланглуа много дел, он не всегда может уделять нам много внимания. Напомню, что ни он, ни мы до сих пор так и не узнали, кто звонил тетушке Амели, посоветовав немедленно уехать из дома, поскольку ей грозит опасность. Хорошо, что она не последовала «дружескому» совету, отправив в монастырь на «Лавассоре» старушку Луизу в своем пальто и под тройной вуалью. Хотела посмотреть, что последует после звонка. Но не увидела никого, кроме Адальбера, который как раз приехал за ней и вывел ее из дома с величайшими предосторожностями.

– Да, я еще долго буду помнить наш отъезд, – вздохнул Адальбер. – И ключ к загадке мы не нашли. Ланглуа об этом знает не больше нас. В любом случае на улице Альфреда де Виньи на следующую ночь ничего особенного не произошло… Да и в последующие, как мне кажется. Я-то думаю, что хотели похитить тетушку Амели, думая, что она пустится в долгую дорогу.

– Зачем?!

– Чтобы выманить нас отсюда.

– Вывод: нам лучше остаться здесь всем вместе под бдительной охраной капитана Вердо и покончить с этой историей. Таково мое мнение. Ваша очередь, профессор.

Профессор прокашлялся и объявил:

– Во-первых, благодарю вас за готовность не оставить меня в беде. Другое решение, скажу вам честно, меня бы удивило. А во-вторых, давайте решим, как мы поступим с предстоящим нам свиданием. Откажемся? Но это единственный шанс схватить негодяев за руку. Так что же мы будем делать?

– Мне кажется, без затей, – рассмеялся Адальбер. – Они же не знают, что План-Крепен уже дома. Сделаем вид, что ничего не произошло, и явимся на встречу.

– С сокровищами из крипты?

– Нет, со свертками, набитыми неведомо чем. Они блефуют, и мы тоже!

– Предатель уже рассказал им, какие сокровища находятся в крипте. Пусть далеко не все, какие возил с собой герцог в часовне. Например, там были еще двенадцать золотых фигурок, изображающих апостолов, и много-много чего другого, о чем мы с вами недавно говорили. Бесценно наше распятие, на котором приносятся клятвы, и меч с ножнами из рога единорога… Если они…

– Даже не думайте, профессор! Нам предстоит сражение, и мы придем вооруженные. Заодно узнаем, кто предатель, потому что ему придется встать на сторону наших врагов.

– Будь я предателем, я бы просто не явился на место встречи. Запасся бы медицинской справкой о серьезной болезни, и дело с концом, – продолжал смеяться Адальбер.

– Официально засвидетельствовав таким образом свое предательство, – заключил Альдо.

– А вот что мне хотелось бы знать, – начал Адальбер, – ваши собратья, которые согласились отдать сокровище, согласятся принять сражение?

– Можете не сомневаться! Скажу вам больше: те, кто не пожелал его отдать, тоже примут в нем участие. Настоящий франш-контиец никогда не откажется от жаркой схватки. Они только и ждут, чтобы я сообщил им о месте встречи. Так что и нам остается пока только ждать.

Да, ничего другого не оставалось. И поскольку час был уже поздний, а, как известно, утро вечера мудренее, то все разошлись по своим комнатам. Для Адальбера сон никогда не составлял проблемы, он засыпал мгновенно, зато его «побратиму» оставалось надеяться, что старичок Морфей окажется на этот раз милосердным и возьмет его в свои объятия.

Так на этот раз и случилось. Неожиданное возвращение План-Крепен благотворно подействовало на Альдо, он заснул мгновенно. Однако новый день вместе с утренней почтой, которую мужчинам принесли во время завтрака, вмиг лишил Альдо душевного покоя. Пришло письмо от его главного помощника Ги Бюто, который был обеспокоен затянувшимися «французскими каникулами».

Ги писал:

«Вы знаете, что я горд и счастлив доверием, какое Вы оказываете мне, дорогой Альдо, но не можете не знать, что есть клиенты, которые хотят иметь дело только с Вами, несмотря на Ваше заявление, что я Ваш полноправный заместитель. Сколь ни радовало бы меня и Пизани Ваше доверие, но сеньор Монтальдо не желает видеть никого, кроме Вас. Он сообщил, что приедет к нам завтра, и если Вас не будет на месте, то мы потеряем великолепного клиента. И немало огорчимся, так как именно ему Вы предназначали сказочные изумруды «Севераль», зная, что он заплатит за них наличными, не моргнув глазом. Не могли бы Вы приехать хотя бы на один день? Если посмотреть на карту, мы не так уж далеко друг от друга. Особенно в том случае, если бы Вас доставил к нам господин Кледерман. Случай экстраординарный. Мы с Пизани можем уладить все дела, но если не Вы лично примете господина Монтальдо, который всегда торопится, то он покажет нам свои желтые зубы, выскажет в наш адрес несколько непонятных перуанских проклятий, повернется на каблуках и уйдет, и потом у нас будет множество неприятных последствий из-за его обиды…»

– Черт, черт и еще раз черт! – прорычал Альдо, смяв письмо и стукнув кулаком по столу, так что посуда подпрыгнула, а заодно и друзья, которые с ним завтракали.

– Что это с тобой? – поинтересовался Адальбер, опуская газету, он перелистывал ее, торопясь узнать новости.

Поднял голову и профессор, разбиравший свою почту.

– Какое сегодня число?

– Двадцать второе мая, – ответил Лотарь. – Что-то случилось?

– Можно сказать и так. Мне… Впрочем, прочитайте сами, у меня нет от вас секретов, – предложил Альдо, расправил письмо и протянул его Лотарю и, пока тот читал, в нескольких словах рассказал, в чем дело, Адальберу.

В ту же самую минуту в столовой появился Гатьен с небольшим серебряным подносом, на котором белел листок бумаги.

– Телеграмма для господина князя, – объявил, подходя к Альдо.

– Спасибо. Господи! Опять из Венеции!

«Приезжаете или нет? Если нет, позвоните. Клиент приезжает завтра».

Впервые в жизни Морозини проклинал человека, которого почитал больше всех на свете.

– Почему он не удосужился послать мне свое проклятое письмо раньше? Я бы мог связаться с тестем, слетать туда и обратно завтра и не менять наше сегодняшнее расписание!

– А что тебе мешает связаться с тестем сейчас?

– Во-первых, я не знаю, где его искать. Как ты можешь заметить, он в последнее время летает как бабочка.

– Начни с Цюриха. Секретарь тебе скажет, где он сейчас находится.

– Скажет, если знает.

– Да ладно тебе, не стоит так нервничать! Кледерман возглавляет огромный банк. Он не может исчезнуть, не сказав ни слова.

– Благодарю.

Эти слова были обращены Лотарю, который, сняв телефонную трубку, протянул ее Альдо со словами:

– Прошу вас, держите!

Всегда капризная фея телефонной связи на этот раз пожелала показать себя паинькой, и на другом конце провода мгновенно раздался голос Бирхауэра, секретаря Кледермана. Альдо не стал терять времени на общепринятые любезности и сразу перешел к делу. Настроение его не улучшилось, когда он услышал ответ:

– Его нет, Ваша светлость. Господин Кледерман вот уже два дня, как в Англии.

– Опять?! Мне кажется, его последнее путешествие подарило ему не самые лучшие впечатления!

– Безусловно, но это не основание, чтобы туда не ездить. Так, по крайней мере, считает господин Кледерман.

– Понятно. И он отправился туда самолетом, я полагаю.

– Ваше предположение верно, Ваша светлость. Господин Кледерман все в большем восторге от своего приобретения и…

– Скажите, где именно он находится! Простите, что я так настойчив, Бирхауэр, но мне необходимо с ним поговорить как можно скорее!

– Сейчас он еще у себя в номере в гостинице «Савой» и…

– А если он уже ушел, где я смогу его найти? У лорда Хивера?

В хорошо поставленном голосе секретаря появились неуверенные нотки.

– Я… понятия не имею.

– Мне трудно поверить вам, Бирхауэр. Вы его личный секретарь, черт побери! Он от вас ничего не скрывает, и вы мне скажете…

– Все, что знаю, но не больше. Даю вам честное слово! И скажу, что с некоторых пор патрон не стремится открывать мне все стороны своей жизни. Прошло то время, когда в его отсутствие я с точностью до минуты знал, где он находится. Советую вам, Ваша светлость, поторопиться со звонком в Лондон.

– И не допекать вас больше своей настойчивостью? Простите, Бирхауэр. Вы совершенно правы. До скорого!

Альдо повесил трубку, порылся в карманах, достал записную книжку, но не успел ее раскрыть. Адальбер уже сунул ему под нос листок бумаги, на котором нацарапал несколько цифр.

– Номер «Савоя». Я останавливался там чаще тебя и знаю его наизусть. Я даже сам свяжусь с гостиницей, а ты пока закури и успокойся.

Уговаривать Альдо не пришлось, он с наслаждением затянулся, вдыхая душистый дым, который так успокаивал его нервы. Ему удалось даже выкурить тонкую сигарету до конца… И тут Адальбер печально произнес:

– Связь через двадцать минут.

– Проклятие! Телефонные капризы сведут меня с ума!

– Послушай, давай прекратим бушевать, и ты выслушаешь меня, не взрываясь каждую секунду. Ты знаешь, сколько километров – воздухом – от Лондона до Венеции? Примерно тысяча двести километров, и даже немного больше. Если погода будет ясной, то это семь часов полета, учитывая заправку. Прибавь небольшой крюк сюда к нам. Тебе не кажется, что для одного утра это многовато?

– При чем тут утро? Я попрошу его прилететь к нам к вечеру. Он составит компанию дамам, пока мы отправимся на нашу встречу, а завтра с утра пораньше мы полетим в Венецию, и это займет всего два-три часа[15].

– Ты знаешь своего тестя лучше меня, и ты всерьез думаешь, что он способен играть роль дамы-компаньонки, пока мы будем воевать за сокровища Карла Смелого? Да ты грезишь, мой дорогой!

В разговор вмешался Лотарь.

– Посмотрите правде в глаза, Морозини. Адальбер прав по всем статьям. Разумнее всего вам ехать немедленно, чтобы быть на месте в срок.

– Я не допущу, чтобы вы одни отправились в эту мясорубку! – упрямо заявил Альдо.

– Ни о каких мясорубках не может быть и речи. Не забывайте, что Мари-Анжелин уже дома, находится под надежной защитой, и у негодяев нет больше никаких возможностей шантажировать нас…

Он еще не кончил фразы, как в столовую вошел спаситель План-Крепен в сопровождении Гатьена. Решив позавтракать, Клод спустился в кухню, и мажордом, охваченный священным ужасом, препроводил его к господам.

– Гости у нас кушают или у себя в комнате, или в столовой. Господа уже завтракают, и я тотчас же принесу вам кофе.

Появление Бурдеро разрядило нависшее напряжение. Острый вопрос ненадолго потерял свою актуальность.

– Как хорошо у тебя спится! Надо было мне попросить, чтобы меня разбудили, – несколько смущенно начал гость.

– Ты пришел как раз вовремя! Видишь, мы все в сборе, – утешил его Лотарь, пока Бурдеро обменивался со всеми рукопожатиями и усаживался за стол. – Ты очень торопишься?

– Да нет. Боюсь только, Анжель будет волноваться, если я надолго задержусь.

– Ты позвонишь ей после завтрака. А пока мы ждем телефонного звонка. Гатьен, принеси нам кофе, я охотно выпью еще чашечку. И не только я. Нам есть о чем потолковать.

– Еще бы! Трудно себе представить, сколько мы не виделись! И мы так огорчались, что не смогли попасть на трехсотлетие! Анжель даже больше, чем я. А когда узнали, что нашу мадемуазель нужно доставить к вам, то, как только поставили ее на ноги и я забрал из починки фургончик, мигом примчались сюда. Но все-таки пришлось дожидаться, пока она сможет ходить, хотя бы с палкой.

– Ты мог бы позвонить нам, а не утруждать себя. Мы бы сами за ней приехали.

– Я хотел позвонить, но мадемуазель не захотела. А поскольку у нас… Особые отношения… Я не мог не уважить ее желания.

– Особые отношения? Могу я узнать, какие именно?

– Знаешь, я немного стесняюсь… Перед этими господами… Они примут меня за старого дурака!

– Не стесняйтесь нас, пожалуйста, – ободрил соседа Адальбер с широкой улыбкой. – С тех пор, как среди нашей родни появился друид, мы уже ничему не удивляемся.

От волнения Бурдеро чуть не опрокинул чашку с кофе.

– Друид?! И что вы о нем думаете? Считаете, что он маленько того?

– И в мыслях не держим, – объявил Лотарь. – Он, как и я, преподает в Коллеж де Франс, тоже профессор. А ты? Ты тоже…

– Стал друидом? Нет, у меня нет таких познаний, я так высоко не поднялся, я всего-навсего посредник. Я осуществляю связь между группами, которые поют на наших собраниях. Моя Анжель целительница. Благодаря ее искусству, мадемуазель, то есть ваша родственница, почти что поправилась, и я думаю, что доктор ей уже не потребуется…

Говорил это Бурдеро с самым скорбным и смущенным видом. Посмотрев на него, Лотарь от души расхохотался и хлопнул приятеля по спине с силой, какая могла бы свалить быка.

– С чего это у тебя рожа, как на похоронах? Говорю же тебе, мы прекрасно ладим с друидами!

Адальбер с большой охотой поддержал разговор. Тема была увлекательной, не то что те, которыми столько времени подряд они портили себе кровь.

– Мари-Анжелин нам рассказала, что сначала услышала в лесу знаменитый клич друидов. Неужели «хэ-хок»?

Клод Бурдеро расцвел улыбкой.

– Да, тот самый клич. Я хотел собрать ребят для одного небольшого дельца. Услышал ответ и поспешил туда. А вы знаете, что нас вообще-то не так уж мало. Группы вроде нашей существуют повсюду, где есть леса и горы[16]

Его рассказ прервал телефонный звонок. Водре-Шомар поднял трубку и передал ее Альдо.

– Держите. Гостиница «Савой».

Разговор был коротким. Альдо выслушал ответ, коротко поблагодарил и положил трубку. Вид у него был расстроенный.

– Улетел в Копенгаген. Еще немного, и он окажется на Северном полюсе. Какого черта ему там понадобилось?! – прошипел он, удерживаясь изо всех сил, чтобы не сломать или не разбить что-нибудь, что попадется под руку.

– Не делай трагедии из пустяков, – мягко одернул друга Адальбер. – Я отвезу тебя в Лозанну во второй половине дня, и ты сядешь там на поезд до Венеции.

– У нас есть расписание поездов по Европе, – добавил Лотарь. – Так что вам остается только позвонить домой.

– Спасибо. Лучше я отправлю телеграмму. Доберусь до почты и успокоюсь.

– Я поеду с тобой. В таком состоянии ты отправишь мою машину в пропасть. И повторяю тебе: после обеда я отвезу тебя в Лозанну.

На втором этаже госпожа де Соммьер и ее верный «оруженосец» сидели за завтраком, пытаясь вернуться к привычному укладу жизни, который нарушился не так уж давно, но восстанавливался с трудом. На улице Альфреда де Виньи царил давно установившийся порядок: Мари-Анжелин возвращалась после шестичасовой мессы и делилась с маркизой новостями квартала Монсо, собрав их среди самых наблюдательных или самых болтливых кумушек-прихожанок церкви Святого Августина. Евгения Генон, кухарка принцессы Дамиани, возглавляла это информационное бюро, основательницей которого была сама дю План-Крепен. По дороге она захватывала с собой наверх и свежий номер «Фигаро», который за это время успевал принести почтальон.

Разумеется, подобный ритуал не мог совершиться в доме Водре-Шомаров. Но маркиза, понимая, что привычный образ жизни пойдет на пользу беглянке, попросила, чтобы поднос с завтраком для Мари-Анжелин принесли к ней в комнату, тем более что та уже могла передвигаться, опираясь на трость. Маркиза хотела, чтобы все шло как всегда, пусть и в непривычных декорациях.

Сидя на постели в батистовом чепце с кружевами и бантом под цвет пеньюара, облегавшего ее по-прежнему стройный стан, госпожа де Соммьер молча наблюдала, как беглянка мажет маслом душистый деревенский хлеб, чуть подсушенный в печке, причем делает это с таким достоинством и спокойствием, словно ничего и не произошло. Когда перед старой дамой были поставлены тартинки и она отпила глоток кофе, который оказался слишком горячим, она прервала молчание.