/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Марианна

Ты Марианна

Жюльетта Бенцони

Знаменитые исторические романы Ж. Бенцони покорили весь мир. Миллионы читателей не устают восхищаться ее захватывающими произведениями — произведениями, в которых смешаны история и вымысел, приключения и страсть. Такова история блестящей красавицы аристократки Марианны д\'Ассельна де Вилленев, история ее великой любви к загадочному. многоликому незнакомцу, ее далеких экзотических странствий и опасных захватывающих приключений, история изощренных придворных интриг и лихих дуэлей, пылких чувств и невероятных поворотов судьбы…

Ты, Марианна АСТ Москва 1999 5-237-03675-9

Жюльетта Бенцони

Ты, Марианна

КАТОРЖНИКИ

ГЛАВА I. ДОРОГА В БРЕСТ

Рассвет был серый и отвратительный, мокрый ноябрьский рассвет, пронизанный непрерывным мелким дождем, который проникал везде и уже много дней заливал Париж. В желтоватом тумане раннего утра старая богадельня Бисетр, с ее большими крышами, высоким порталом и строгой геометрией зданий, вновь обрела призрачное изящество былого. Туман обволакивал трещины в стенах, разбитые коньки крыши, окна без стекол, черные потеки вокруг вывалившихся камней, всю эту проказу здания, когда-то королевского и предназначенного для возвышенного милосердия, отныне обреченного быть самым гнусным созданием правосудия, с тех пор как в 1796 году сюда перевели из Лятурнели предварительную тюрьму для галерников. Здесь было последнее прибежище отверженных, преддверие ада, подобно Консьержери, ведущему на эшафот, откуда уходили на смерть не такую быструю, но более подлую, ибо вместе с жизнью в жертве убивалось человеческое достоинство.

Обычно зловещий дом, заброшенный на холме посреди пустыря, мог похвастаться тишиной и безлюдьем, но сегодня, несмотря на ранний час, волнующаяся шумящая толпа кишела под облупившимися стенами, источая мерзкую радость и нездоровое любопытство, толпа, всегда казавшаяся одинаковой, собиравшаяся тут четыре раза в год, чтобы присутствовать при отправлении «Цепи». Это был тот же человеческий сброд, который, предупрежденный неизвестно какими тайными знаками, всегда толпился вокруг эшафота в дни казней, своеобразная ассамблея знатоков, пришедших на изысканный спектакль и не скрывавших получаемого наслаждения. Они колотили в запертые двери богадельни, как нетерпеливые зрители стучат ногами в театре, требуя начала представления. Марианна с ужасом смотрела на это отвратительное сборище.

Закутавшись с головы до пят в большой черный плащ с капюшоном, она стояла возле развалившейся стены какой-то лачуги с ногами в грязи и мокрым лицом рядом с пожевывавшим ус Аркадиусом де Жоливалем.

Он хотел избавить Марианну от готовившегося трагического зрелища и до последней минуты пытался ее переубедить. Безуспешно. Упорствуя в своем любовном паломничестве, молодая женщина хотела шаг в шаг следовать по Голгофе любимого человека, непрерывно повторяя, что в пути может возникнуть внезапная возможность бегства и ее ни в коем случае нельзя упустить.

— Пока эшелон находится в пути, — не в первый раз заметил Аркадиус, — шансы на бегство сведены к нулю. Они скованы все вместе группами по двадцать четыре, и перед отправкой их тщательно обыскивают, чтобы удостовериться, что ни у кого нет ничего, чем можно было бы перепилить цепь. Затем, охрана очень строгая, и если кто-нибудь вопреки всякой логике попытается бежать, он будет… убит на месте.

На протяжении долгих дней, предшествовавших этой отправке, Аркадиус подробно узнал все, что касается каторги, как проходит там жизнь, особенности и характерные свойства предстоящего путешествия. Переодевшись бродягой, он посещал худшие притоны Сите и заставы Комба, часто оплачивая выпивку, меньше спрашивая и больше слушая. И, как он уже предупредил Марианну, удостоверился, что побег должен быть подготовлен очень тщательно, вплоть до самых мельчайших деталей. Он не скрывал от своей подруги, что сомневается в ее выдержке перед лицом грубой действительности, которая ожидает Язона, и советовал ей ехать прямо в Брест и ожидать там, предприняв некоторые меры, в то время как сам он будет следовать за партией на всем ее пути. Но Марианна не хотела ничего и слышать: с момента, как Язон покинет Бисетр, она хочет сопровождать каждый его шаг. Ничто не заставит ее отступить!..

Жоливаль с досадой окинул взглядом унылый пейзаж, где начинали дымить трубы редко разбросанных домов. В стороне от толпы несколько сумрачных фигур держались у дороги, своим боязливым, неуверенным поведением показывая, что они — жены, родственники, друзья тех, кого сегодня увезут. Одни плакали, другие, как сама Марианна, с обращенными к богадельне лицами, с окаменевшими, промытыми уже иссякшими слезами чертами, с расширившимися глазами, безмолвно ожидали…

Вдруг толпа взвыла. С душераздирающим скрипом тяжелые ворота отворились… Показались конные жандармы, сгорбившиеся под стекавшими с полей их треуголок потоками, и стали лошадьми и ударами ножен разгонять шумевшую толпу. По телу Марианны прошла дрожь, она шагнула вперед… Но Жоливаль быстро схватил ее за руку и решительно удержал.

— Останьтесь здесь! — с невольной суровостью сказал он. — Не подходите туда!.. Они пройдут около нас.

Действительно, встреченная взрывом жестокой радости, криками, ругательствами, насмешками, показалась первая повозка. Она представляла собой длинную телегу на громадных, окованных железом колесах, снабженную по всей длине двойной деревянной скамьей, на которой заключенные сидели спина к спине по двенадцать человек с каждой стороны, со свисающими ногами, удерживаемые на высоте живота грубой решеткой. У всех этих людей шеи были закованы. Они носили треугольные, наглухо заклепанные железные ошейники, соединенные короткими цепями с толстой основой, тянувшейся во всю длину телеги цепью, конец которой скрывался в ногах стоящего с ружьем надсмотрщика.

Таких повозок оказалось пять. Ничто не защищало заключенных от дождя, уже промочившего их одежду. Для путешествия их облачили в тюремную форму, полосатую и рваную, чтобы в случае бегства любой мог распознать каторжника.

Со сжавшимся сердцем смотрела Марианна на проплывавшие мимо нее бледные, истощенные бородатые лица с горящими ненавистью глазами, изрыгающие ругательства и проклятия или распевающие непотребные песни. Все эти закованные люди имели вид дошедших до крайней степени нищеты. Они дрожали от холода под ледяным дождем. Некоторые, самые молодые, с трудом удерживали слезы и начинали их проливать, когда сквозь туман появлялось скорбное лицо кого-нибудь из близких.

На первой телеге молодая женщина узнала исполненного презрительного равнодушия, в котором среди богохульств и стонов других было что-то гордое, Франсуа Видока. Он скользил по возбужденной толпе пустым взглядом, сразу оживившимся, когда он заметил бледное лицо Марианны. Она увидела, как он слегка улыбнулся и кивком указал на следующую повозку. В тот же момент Жоливаль сжал ей руку и не отпускал больше.

— Вот он! — прошептал виконт. — Четвертый от лошадей.

Но Марианна уже сама увидела Язона. Он сидел между другими, выпрямившись, с полузакрытыми глазами и суровой складкой сжатых губ. Безмолвный со скрещенными на груди руками, он казался нечувствительным ко всему, что происходило вокруг него.

Видно было, что это человек, который не хочет ничего ни видеть, ни слышать, замкнувшись в себе, чтобы лучше сохранить жизненные силы и энергию. Разорванная в лохмотья одежда едва прикрывала его широкие плечи, и через многочисленные дыры проглядывала смуглая кожа, но он, казалось, не ощущал ни холода, ни дождя.

Посреди беснующейся своры, откуда в бессильной злобе тянулись кулаки и искаженные рты изрыгали грязные ругательства, он оставался неподвижным, словно каменная статуя, и Марианна, готовая уже позвать его, не решилась это сделать, когда он проехал мимо, не заметив, что она находится в толпе.

Однако она не могла удержаться от крика ужаса. Разозленные поднятым каторжниками шумом, надсмотрщики достали длинные бичи и стали хлестать несчастных по чем попало. Все утихло, повозки покатились дальше.

— Банда негодяев! Рады показать власть над бедными парнями! — раздался за Марианной разъяренный голос.

Обернувшись, она увидела Гракха. Юный кучер должен был бросить их карету на площади в деревне Жантильи, где Марианна и Аркадиус его оставили, чтобы прийти, в свою очередь, посмотреть на отъезд каторжников. Он стоял с обнаженной головой, сжав кулаки, крупные слезы стекали по его щекам, смешиваясь со слезами небесными, в то время как она провожала взглядом удаляющуюся повозку с Язоном. Когда она исчезла в тумане, а другие последовали за ней и проехала лязгающая железом двуколка с кухней и запасными цепями, Гракх посмотрел на свою хозяйку, рыдающую на плече у Жоливаля.

— Что, так его и оставить там? — сквозь сжатые зубы процедил он.

— Ты знаешь прекрасно, что нет, — ответил Жоливаль, — и что мы не только последуем за ним, ни и попытаемся сделать все, чтобы освободить его.

— Тогда чего мы ждем? Хоть как вас ни уважай, мадемуазель Марианна, но от слез цепи не лопнут. Надо что-то делать! Где первая остановка?

— В Сен-Сире! — сказал Аркадиус. — Там будет очередной обыск.

— Мы туда доберемся раньше! Пошли!

Карета, скромная дорожная берлина без всяких внешних признаков роскоши и запряженная сильными почтовыми лошадьми, ждала с зажженными фонарями возле моста через Вьевр. С наступлением дня стоявший на берегу реки кожевенный завод, заполнявший неприятным запахом это красивое место, над которым возвышалась четырехгранная башня церкви, стал пробуждаться. Марианна и Жоливаль молча заняли свои места, в то время как Гракх одним прыжком взлетел на сиденье. Звонкий хлопок кнута достиг ушей лошадей, и, заскрипев осями, карета тронулась с места. Долгое путешествие в Брест началось.

Прислонившись щекой к шершавой обивке, Марианна плакала.

Она лила слезы без шума, без рыданий, и ей становилось легче. Из ее глаз словно выливались накопившиеся ужасные картины. Постепенно в душе молодой женщины возродились мужество и воля к достижению успеха. Сидящий рядом Аркадиус настолько хорошо понимал ее, что не думал об участливых словах. Впрочем, что бы он смог сделать? Язону необходимо выдержать это тяжкое испытание, каким была дорога на каторгу, ведущая также и к морю, в котором он всегда черпал новые силы.

Марианна покинула Париж без особого сожаления и не думая о возвращении, хотя сердце и сжималось при мысли о таких верных друзьях, как Талейран, Кроуфорд и особенно Фортюнэ Гамелен…

Но прекрасная креолка сумела скрыть свои чувства. И даже когда она с полными слез глазами в последний раз обняла подругу, она вскричала с заразительным энтузиазмом дочери полуденных стран:

— Это только до свидания, Марианна! Когда ты станешь американкой, я тоже приеду туда посмотреть, действительно ли мужчины там так красивы, как говорят. Впрочем, судя по твоему корсару, это должно быть так!..

Талейран ограничился спокойными заверениями, что они не могут не встретиться когда — нибудь в этом обширном мире. Элеонора Кроуфорд одобрила то, что между Марианной и ее вызывающим тревогу мужем останется океан. Наконец, Аделаида, войдя в должность дамы — хозяйки фамильного дома, пустилась при прощании в философские рассуждения. По ее личному мнению, будущие события не должны никого тревожить: если побег не удастся, Марианна должна покориться судьбе и вернуться домой, а если после удачного побега она попадет с Язоном в Каролину, Аделаиде останется только собрать свои пожитки, спрятать ключ под дверь и погрузиться на первое же судно для путешествия, новизна и приключенческий дух которого заранее ее соблазняли. Недаром же говорят, что все идет к лучшему в этом лучшем из миров!

Перед тем как покинуть Париж, Марианна получила от своего нотариуса в высшей степени приятную в данных обстоятельствах новость: бедный Никола Малерусс, когда она пожила у него после бегства от Морвана, назначил ее его единственной наследницей.

Маленький домик в Рекуврансе со всем имуществом стал теперь ее собственностью «в память, — писал Никола в завещании, — о тех днях, когда благодаря ей я почувствовал, что у меня снова появилась дочь».

Это завещание взволновало Марианну до глубины души. Словно из-за порога смерти старый друг благословил ее… Кроме того, она видела в этом руку самого Провидения и безмолвное согласие с его стороны. Действительно, что могло быть для нее более полезным в ближайшее время, чем этот маленький домик на холме, откуда с одной стороны открывалось бескрайнее море, а с другой — здания Арсенала с каторгой между ними?

Все это занимало мысли молодой женщины, в то время как лошади рысью неслись к следующей почтовой станции. Погода по-прежнему была пасмурной, хотя дождь и перестал. Он, к несчастью, сменился пронизывающим ветром, который должен был причинять мучения тем, кого в мокрой одежде везли на повозках.

Десятки раз за дорогу Марианна выглядывала в надежде увидеть обоз, но, конечно, безрезультатно. Даже простой рысью берлина двигалась гораздо быстрее, чем зловещие колесницы.

Как и предполагал Жоливаль, в Сен-Сир они приехали гораздо раньше обоза, что позволило виконту спокойно выбрать комнаты для Марианны и себя в скромной, но приличной харчевне. И еще ему пришлось выдержать стычку с его спутницей, чьей первой заботой было осведомиться о месте, где разместят галерников.

Ей показали огромный сарай за местечком, и Марианна решительно отказалась от харчевни, ссылаясь на то, что она вполне может спать в карете и даже в поле. На этот раз Аркадиус вскипел:

— Чего вы, собственно, добиваетесь? Хотите простудиться?

Заболеть? Это нам значительно упростит все дела, когда мы вынуждены будем остановиться дней на восемь, чтобы вас лечить!

— Даже если меня схватит лихорадка, об этом не может быть и речи! Я буду идти за ним до последнего, умирая…

— Какой от этого толк, осмелюсь вам сказать! — загремел разъяренный Жоливаль. — Черт возьми, Марианна, да перестаньте же играть героинь романов! Если вас настигнет смерть на этой проклятой дороге, она ничем не поможет Язону Бофору, скорее наоборот! А если вы обязательно хотите терпеть мучения из солидарности с ним, тогда, моя дорогая, вам лучше отправиться в самый суровый монастырь: там вы будете поститься, спать на ледяных камнях и трижды в день подвергать себя бичеванию, если это вам улыбается! По крайней мере вы не будете помехой, когда для Язона представится хоть какая-нибудь возможность бегства!

— Аркадиус! — воскликнула оскорбленная Марианна. — Как вы говорите со мной!

— Я говорю так, как должен это делать! И если вы хотите знать, я считаю себя идиотом, что позволил вам следовать за обозом.

— А я вам уже сто раз повторяла, что не хочу разлучаться с ним. Если с ним что-нибудь произойдет…

— Я буду там, чтобы сразу это заметить! Вы были бы нам в сто раз полезней, если бы уехали в Брест, оформили там наследство, устроились поосновательней и начали бы искать общий язык с местными жителями! Вы не забыли, что нам необходимо судно с экипажем, способным пересечь океан? Но нет! Вы предпочитаете уподобиться женщинам-святошам на пути к Голгофе, вы тянетесь вслед за заключенными в надежде сыграть Магдалину или, как святая Вероника, вытереть вашей вуалью измученное лицо друга!

Но черт возьми, если бы был хоть малейший шанс на спасение Христа, я утверждаю, что те женщины не стали бы терять время в древних улочках Иерусалима! Вы хоть подумали о том, что император скоро узнает, как княгиня Сант'Анна снова ослушалась его и следует за каторжниками в Брест?

— Он об этом ничего не узнает. Мы едем скромно, и я прохожу как ваша племянница.

Это было так. Для большей безопасности Жоливалю удалось с помощью Талейрана выправить для себя паспорт, в котором была записана его племянница Мария. Но виконт разъяренно пожал плечами.

— А ваше лицо? Вы думаете, его никто не заметит? Однако, несчастная, надсмотрщики из эскорта уже три дня назад засекли вас! Поэтому я умоляю, никаких театральных представлений, никаких жестов, которые могут привлечь внимание. Итак, хотите вы или не хотите, вы будете спать как все, в харчевне!

Укротив недовольство, Марианна уступила, но договорилась, что пойдет в харчевню после прибытия каторжников. Ей было невыносимо отказаться от возможности увидеть Язона.

— Меня не заметят, — сказала она. — Там уже собралось столько ожидающих…

И это тоже было так. В деревнях знали точные даты прохождения обоза, и он привлекал повышенное внимание крестьян. Они сбегались из всей округи к месту его остановки и часто сопровождали в конце дороги. Некоторые из сострадания, чтобы дать каторжникам какую-нибудь еду, старую одежду или несколько мелких монет.

Но большинство приходило туда, чтобы развлечься и найти в их повседневной скуке порядочных людей мощную поддержку при виде покаранных отщепенцев и нищеты, которой самые бедные никогда не испытывали.

Маленькое местечко было забито людьми, но самые злобные, или самые осведомленные, уже заняли места около сарая. Дело в том, что перед ночным отдыхом каторжники должны были подвергнуться обыску, очень тщательному, который в дальнейшем облегчит надзор. На остальных этапах удовлетворятся только проверкой оков и ощупыванием. Марианна проскользнула в толпу со следующим по ее пятам Жоливалем.

Издалека послышалось приближение обоза. Ветер донес шум, крики, пение, смешивавшиеся при прохождении Сен-Сира с возгласами добропорядочных граждан. Затем из-за последних домиков показались два конных жандарма с перекрещивающимися на груди белыми перевязями. С мрачным видом они ни на кого не смотрели, тогда как следовавшие за ними охранники улыбались толпе, словно они были героями необычайно веселого спектакля. Следом показалась первая повозка.

Когда все пять колымаг выстроились на поле, заключенных заставили сойти на землю, и начался обыск, в то время как внезапно, словно он только и ждал сигнала, снова полил дождь.

— Вы действительно собираетесь остаться здесь? — прошептал Жоливаль на ухо Марианне. — Предупреждаю, что это зрелище не для вас, и было бы лучше…

— Раз и навсегда, Аркадиус, прошу вас оставить меня в покое.

Я хочу видеть, что ему сделают.

— Как вам угодно! Вы увидите! Но я предупреждал вас…

Она гневно пожала плечами. Но прошло всего несколько мгновений, и она отвела глаза и опустила голову, сгорая от невыносимого стыда. Ибо несмотря на холод и дождь, заключенных заставили полностью раздеться. Стоя в железных ошейниках босыми ногами в грязи, они подверглись обыску слишком унизительному, чтобы не быть дополнительным наказанием. Пока один охранник проверял одежду и обувь, другой осматривал рот, уши, ноздри и даже некоторые более скрытые места. Каторжники и в самом деле умели прятать в крохотных футлярах маленькие напильники, лезвия или часовые пружины, которыми меньше чем за три часа могли перепилить оковы.

Покраснев до корней волос, Марианна не отводила взгляда от своих ног и травы между ними. Но вокруг нее веселились вовсю, и женщины, в большинстве своем досужие кумушки, подробно разбирали анатомические достоинства заключенных в таких вольных выражениях, что их постыдился бы и гренадер. Ошеломленная, Марианна хотела возвратиться и повернулась, чтобы просить Жоливаля увести ее, но возбужденная в высшей степени толпа разъединила их, и, даже не поняв как, она оказалась в первом ряду зрителей. В давке закрывавший ее голову капюшон стянули назад, и внезапно она увидела прямо перед собой Язона.

Расстояние между ними было не столь велико, чтобы он не мог ее узнать, и в самом деле, она увидела, как мгновенно исказилось его лицо. Оно посерело, а полные гнева и стыда глаза стали просто страшными. Он сделал неистовый жест рукой, прогоняя ее, и закричал, не обращая внимания на обрушившиеся на его спину удары бича:

— Убирайся!.. Убирайся немедленно!..

Марианна хотела ответить, сказать, что ее единственным желанием было страдать вместе с ним, но уже чья-то железная рука схватила ее и непреодолимо потащила назад, не обращая внимания на то, что причиняет ей боль. Получив несколько пинков и ушибов, Марианна оказалась за спинами всех этих вопящих людей перед лицом позеленевшего от ярости Жоливаля.

— Ну вот! Вы довольны! Вы увидели его? И к тому же вы предстали перед ним как раз в ту минуту, когда он сто раз предпочел бы умереть, чем показаться вам! И это то, что вы называете «разделить его испытания»? Хватит с него того, что он уже перенес!

Ее нервы не выдержали, и она разразилась рыданиями, почти конвульсивными.

— Я не знала, Аркадиус! Я не могла знать, догадаться о такой подлости! Толпа заволновалась… меня вытолкнули вперед, хотя я и не смела больше смотреть…

— Я вас предупреждал! — безжалостно продолжал Жоливаль. — Но вы упрямей мула! Вы не хотите ничего ни слышать, ни понять! Право слово, можно подумать, что вам нравится истязать себя!

Вместо ответа она бросилась ему на шею и заплакала навзрыд, да так отчаянно, что он смягчился.

— Ну!., ну! Успокойтесь, малышка! И простите мою вспышку, но я выхожу из себя, когда вижу, как вы только добавляете себе огорчений!

— Я знаю, друг мой! Я знаю!.. О, как стыдно мне!.. Вы не можете себе представить, как мне стыдно! Я оскорбила его, я причинила ему боль… я… я, которая готова отдать жизнь.

— Ах нет! Не начинайте снова! — запротестовал Жоливаль, осторожно отрывая Марианну от своего плеча. — Мне все это уже давно знакомо, и, если вы сейчас же не успокоитесь, если вы немедленно не прекратите водить ножом по вашей ране, клянусь честью, что я надаю вам пощечин, как сделал бы это своей дочери! Пойдем теперь, вернемся в деревню, тьфу, в харчевню!.. Вы мне совсем забили голову!

Снова схватив Марианну за руку, он заставил ее идти за собой, не обращая внимания на слабое сопротивление и попытки обернуться к сараю. Только дойдя до первых домов, он отпустил ее.

— Теперь обещайте, что придете в харчевню сейчас же и без всяких фокусов!

— Чтобы я пошла одна? Но, Аркадиус…

— Никаких «но, Аркадиус»! Я сказал: идите! А я вернусь туда!

— Вернетесь? Но… зачем?

— Чтобы посмотреть, не смогу ли я, сунув немного денег надсмотрщику, сказать Бофору несколько слов! А также отдать это!

Раскрыв плащ, Жоливаль показал булку хлеба, которую он держал под мышкой. Марианна перевела взгляд с хлеба на слишком блестевшие глаза своего друга. Снова ей захотелось заплакать, правда, по другой причине, но она удержалась и даже улыбнулась вымученной улыбкой.

— Я иду в харчевню! Обещаю вам.

— В добрый час! Наконец-то вы проявили благоразумие.

— Только…

— Ну что еще?

— Если вам удастся с ним поговорить… пусть он простит меня… скажите, что я люблю его.

Жоливаль пожал плечами и посмотрел вверх, призывая небо в свидетели подобного простодушия, затем запахнул плащ и ушел, крикнув на ходу:

— Вы не находите, что это лишнее?

Верная своему обещанию, Марианна побежала к харчевне, где слуга уже зажег большую масляную лампу над входом. Опустилась ночь. Дождь снова сделал передышку, но громоздившиеся на горизонте тучи предвещали не только темноту. Молодая женщина закрыла руками уши, чтобы не слышать доносившегося до нее адского шума, и вбежала в харчевню, словно за ней гнались. Она сразу же прошла в свою комнату. В общем зале людей было немного, в основном мужчины, которые пили горячее вино и обсуждали только что увиденное, а она никого не хотела видеть.

Когда часом позже Аркадиус присоединился к ней, она сидела у окна на соломенном стуле, положив руки на колени, так спокойно, словно лишилась сознания. Но шум его прихода заставил ее поднять глаза с застывшим в них вопросом.

— Я смог передать ему хлеб! — сказал Аркадиус, пожимая плечами. — Но поговорить с ним оказалось невозможным, каторжники были слишком возбуждены. Обыск привел их в бешенство…

Ни один надсмотрщик не захотел рисковать и хоть на мгновение разомкнуть цепь, даже за золото. Я попытаюсь позже. А теперь, Марианна, вы можете меня выслушать?

Подтащив стул к огню, он сел против нее, уперся локтями в колени и заглянул в глаза молодой женщине. Она молча согласно кивнула. Он уточнил:

— Выслушать меня… спокойно? Как примерная девочка?

И поскольку она подтвердила свое согласие новым кивком, он продолжал:

— Завтра утром вы уедете, без меня, с каретой и Гракхом, который будет вполне достаточной защитой. Этот малый даст себя изрубить в куски ради вас! Нет, позвольте мне сказать все, — добавил он, увидев, что глаза Марианны расширились и она собирается протестовать. — Если вы и дальше будете следовать за обозом, вас придется прятать не только от стражников, которые вас быстро приметят, но и от самого Язона. Ваше присутствие увеличит его страдания! Ни один мужчина, достойный этого имени, не пожелал бы, чтобы любимая женщина видела его в положении вьючного животного! Так что при этом вы выиграете время, тогда как я продолжу путь верхом, чтобы начать подготовку к бегству..

— Я знаю, — устало вздохнула Марианна, — вы хотите, чтобы я поехала в Брест и…

— Нет! Вы не угадали! Я хочу, чтобы вы отправились в Сен-Мало!

— В Сен-Мало? А что там делать. Бога ради?

В улыбке Жоливаля смешались сострадание и ирония.

— Самое неприятное в вас, Марианна, это легкость, с которой вы забываете о знакомствах, которые могли бы оказаться… весьма полезными. Мне кажется, что вы называли в числе ваших друзей некоего Сюркуфа и что вы даже спасли ему жизнь?

— Да, это так, но…

— Барон Сюркуф, моя дорогая, уже не корсар, но богатый судовладелец. Вы не скажете, — добавил с бесконечной нежностью Жоливаль, — где нам еще удастся найти подходящее судно с надежным экипажем, как не у этого владыки моря? Так что вы завтра побыстрей поедете в Сен — Мало и узнаете там о возможностях этого человека. Нам нужен хороший корабль и крепкий экипаж, способный помочь нам вырвать заключенного с Брестской каторги.

На этот раз Марианна не нашла что сказать. Слова Жоливаля открыли перед ней радужные перспективы, среди которых успокаивающе маячила энергичная фигура барона-корсара!

Сюркуф! Как она раньше о нем не подумала? Если он согласится ей помочь… Но согласится ли он?.«

— Ваша идея хороша, Аркадиус, — сказала она, чуть заколебавшись, — однако вы забываете, что у императора нет более верного подданного, чем Сюркуф., и что Язон только осужденный законом! Он откажется!

— Возможно. Но попытаться все-таки стоит, ибо я буду очень удивлен, если он не согласится хотя бы чем-то помочь, или же легенда и действительность совершенно разные вещи! Во всяком случае, вы можете предложить купить у него корабль с экипажем.

Если только разбойники не облегчат вас по дороге, у вас есть в той шкатулке за что купить королевство! — заключил виконт, ткнув сухим указательным пальцем в один из чемоданов Марианны.

Взгляд Марианны проследил за пальцем и радостно блеснул.

Покидая особняк, она захватила с собой драгоценности Сант'Анна с намерением использовать их при необходимости для осуществления ее планов. Если ей удастся достигнуть Америки с тем, кого она любит, тогда она отошлет их в Лукку, или по крайней мере то, что останется, чтобы в дальнейшем возместить утрату. В любом случае это было замечательно, она имела при себе за что купить не только один корабль, но множество.

Жоливаль внимательно следил по выразительному лицу Марианны за ходом ее мыслей. Когда ему показалось, что она согласилась с его предложением, он тихо спросил:

— Итак? Вы едете?

— Да! Ваша взяла! Я еду, Аркадиус.

Когда карета Марианны выехала на Силлонскую дамбу, превращенную в плотину узкую полосу земли, которая соединяла Сен-Мало с континентом, ветер перешел в ураган, и Гракх с великим трудом удерживал лошадей, испуганных летевшими через парапет брызгами и клочьями пены. С другой стороны дамбы, в хорошо защищенном порту целый лес мачт покачивался под порывами ветра. В конце ее показался город-корсар, массивный, как громадный пирог из серого гранита в сотейнике крепостных стен, творении Вобана, над которыми вздымались синие крыши домов, шпицы церквей и мощные средневековые башни замка.

Это бьющееся у Силлона зеленоватое море обрушивало на город вспененные волны, напоминавшие обезумевших белогривых лошадей. Марианна узнала его. Это оно влекло ее еще не так давно в бешеных водоворотах, это оно погубило судно Блэка Фиша, прежде чем выбросить их, голых и избитых до полусмерти, к обманчивым огням береговых пиратов. Это оно омывало владения Морвана: море неистовое и коварное, вспыльчивое и притворное, которое умело при неудаче внезапно проявить свое могущество, создавая смертельные засады на отмелях, подводных камнях и в предательских водоворотах.

Ветер завывал, принося через невидимые щели в окнах кареты терпкий запах моря с привкусом соли и водорослей.

Промокшие лошади ворвались под гулкие своды величественного въезда Сен-Винсент и сразу успокоились. Ни буйство моря, ни ярость урагана не могли проникнуть за мощные крепостные стены.

За ними царил относительный покой, и немного удивленная Марианна увидела, что горожане спокойно занимались своими делами, как при хорошей погоде. Точно так же никто не обратил внимания на их стремительное прибытие. Только стоявший у ворот солдат вынул изо рта глиняную трубку и добродушно обратился к стряхивавшему воду со своей мокрой шляпы Гракху:

— Что, немного прохватило, а, парень? Норд-вест задул!..

Лошадки его не любят!

— Я и сам это заметил, — улыбнулся юноша, — и рад узнать, что это норд-вест, но я был бы еще больше рад, если бы вы сказали, где живет господин Сюркуф!

Он обратился к служанке, но едва это имя прозвучало, как вокруг кареты собрались люди, говорившие одновременно: женщины в чепчиках, поставившие на землю корзины, чтобы показать руками, моряки в вощеных шляпах, старые рыбаки в красных колпаках, до того заросшие, что их лица представляли собой только багровые носы и трубки в зубах. Все предлагали указать дорогу.

Встав на сиденье, Гракх пытался успокоить их.

— Не все сразу! Да перестаньте! Так он там живет? — добавил он, заметив, что все руки протягивались в одном направлении.

Но никто не умолкал. Смирившись, Гракх собрался снова сесть и ждать, пока волнение утихнет, когда двое более решительных мужчин взялись с обеих сторон за поводья и, сопровождаемые остальными, спокойно повели упряжку по улице, идущей между крепостными стенами и высокими домами. Высунув голову из окошка, Марианна спросила, ничего не понимая:

— Что происходит? Нас арестовали?

— Нет, мадемуазель Марианна, нас ведут! Похоже, что господин Сюркуф здесь вроде короля и все эти люди только и думают, как бы ему услужить.

Прогулка продолжалась недолго. Проехали еще мимо двух ворот, затем свернули направо, и наконец кортеж остановился перед большим строгим домом из серого гранита, чьи высокие окна, герб над входом и украшенная бронзовым дельфином дверь дышали благородством. Добровольный эскорт Марианны дружно провозгласил, что» это здесь «, и Гракху больше ничего не оставалось делать, как выдать несколько монет, чтобы наиболее жаждущие смогли выпить за здоровье барона Сюркуфа и его друзей.

Развеселившиеся провожатые разошлись, и старые моряки направились к ближайшей таверне, чтобы выпить по кружке горячего сидра, который, как известно каждому, является самым ободряющим напитком, когда дует норд-вест. А в это время Гракх потревожил бронзового дельфина и с важным видом спросил у появившегося старого слуги, безусловно, отставного моряка, может ли его хозяин принять м-ль д'Ассельна. Из многочисленных имен, которые теперь носила Марианна, только это корсар мог хорошо знать.

В ответ юный кучер услышал, что г-н Сюркуф в настоящий момент находится в сухом доке, но долго там не задержится, и что» барышня может, если пожелает, немного подождать в его кают-компании «. Эти слова подтвердили предположение Марианны о бывшей профессии старого слуги. Он учтиво ввел ее в вестибюль, выложенный черными и белыми плитками, со стенами, обшитыми панелями из старого дуба, главным украшением которого была стоявшая на античной консоли между двумя бронзовыми канделябрами великолепная модель фрегата с поднятыми парусами, откинутыми люками и выдвинутыми из них пушками. Два дубовых кресла с высокими спинками стояли в строгом карауле по бокам.

Весь дом благоухал свежим воском, и гостья поэтому заключила, что баронесса должна быть хорошей хозяйкой. В этом доме все блистало чистотой, и можно было где угодно провести рукой в белой перчатке и не обнаружить ни пылинки. Это впечатляло и даже немного волновало.

Кают-компания, отделанная таким же темным деревом, как и вестибюль, была более уютной. Здесь ощущалось присутствие человека действия, моря, приключении и кипучей жизни. На письменном столе смешались в веселом беспорядке компасы, карты, бумаги, трубки и гусиные перья вокруг лампы-грелки и зеленой свечи с брусочками воска для печатей на витом подсвечнике. Стоящий на укрытом ковром яркой расцветки паркете громадный глобус отдыхал в бронзовом скрещивании экваториала и меридиана. На стенах помещенные в красивые рамки старинные гербы и штандарты, явно побывавшие под пушечным огнем, обрамляли большое знамя, тогда как почти везде, на всей мебели, за исключением набитого книгами шкафа, подзорные трубы составляли компанию пистолетам и навигационным инструментам.

Марианна едва успела сесть в указанное стариком жесткое кресло, как раздался топот, хлопанье дверей, и комната сразу словно наполнилась пахнущим йодом морским воздухом, ворвавшимся вместе с бегом влетевшим Сюркуфом. Это ощущение было так похоже на то, которое Марианна испытывала всякий раз, когда находилась рядом с Язоном. Между этими людьми моря существовали удивительные общие признаки, своеобразное сходство, напоминавшее братство. И теперь необходимо узнать, до чего доходит это братство…

— Вот так сюрприз! — загремел корсар. — Вы в Сен-Мало?

Я не верю своим глазам!

— Тем не менее вы видите перед собой не призрак! — рассмеялась Марианна, позволяя ему крепко поцеловать ее в обе щеки по крестьянскому обычаю. — Это действительно я1 Надеюсь, я вам не помешала?

— Помешали? Подумать только! Не каждый день выпадает честь поцеловать княгиню! И поскольку это дьявольски приятно, я повторю!

В то время как корсар подтверждал свои слова делом, Марианна почувствовала, что краснеет. Ведь она представлялась под своим девичьим именем…

— Но… как вы узнали, что я стала…

Сюркуф так громко расхохотался, что хрустальные подвески люстры зазвенели.

— Княгиней? Ах, мое дорогое дитя, вы, очевидно, представляете нас, бедных бретонцев, настолько погрязшими в провинциальной косности, что парижские новости доходят до нас годика через три-четыре? Нет уж, дудки! Мы в курсе всех столичных и придворных событий! Особенно когда имеешь такого близкого друга, как барон Корвисар. Он лечил вас не так давно, и от него я узнал о ваших новостях, вот и весь секрет. Теперь садитесь, пожалуйста, и расскажите, каким добрым ветром вас принесло! Но сначала глоток портвейна, чтобы достойно отметить ваше прибытие.

Пока Марианна, умостившись в кресле, готовилась к предстоящему разговору, Сюркуф достал из резного деревянного погребца красный графин богемского хрусталя и высокие красивые бокалы, которые он на три четверти наполнил золотисто-коричневой жидкостью. Уже приободренная самим присутствием необыкновенно деятельной натуры моряка, Марианна с удовольствием следила за его уверенными движениями.

Сюркуф всегда оставался самим собой. Его окаймленное бакенбардами широкое лицо всегда сохраняло оттенок меди, и он никогда не прятал взгляда ясных синих глаз. Пожалуй, он немного прибавил в весе, и неизменный синий сюртук с трудом держался на его могучем торсе все теми же золотыми пуговицами, оказавшимися, к удивлению Марианны, сверлеными золотистыми испанскими дублонами.

Соблюдая ритуал, чокнулись за здоровье императора, затем молча выпили портвейн и закусили имбирными бисквитами, такими воздушными, что путешественнице они показались самыми вкусными в мире. После чего Сюркуф придвинул стул, сел на него верхом и посмотрел на гостью с ободряющей улыбкой.

— Я спросил, каким добрым ветром вас принесло, но, увидев выражение вашего лица, я сразу подумал, что это был шквал! Так?

— Скажите: ураган — и вы будете недалеки от истины! До такой степени, что я упрекаю себя за то, что приехала сюда. Теперь я боюсь вызвать у вас затруднения и заставить вас плохо думать обо мне!

— О, это невозможно! Какой бы ни была причина, которая привела вас, я тут же говорю, что вы сделали правильно!.. Возможно, вы слишком деликатны, чтобы сказать в лицо, что вы нуждаетесь во мне, но я не найду ничего зазорного в напоминании, что я обязан вам жизнью!.. Так что говорите, Марианна! Вы прекрасно знаете, что можете просить меня обо всем!

— Даже, л помочь мне организовать бегство заключенного с Брестской каторги?

Несмотря на свойственное ему самообладание, он сделал резкое движение назад, выдавшее его волнение, и молодая женщина ощутила, как забилось ее сердце. Он повторил, растягивая слова:

— С Брестской каторги? У вас есть знакомый среди этого сброда?

— Еще нет. Человек, которого я хочу спасти, находится на пути к каторге, в обозе из Бисетра. Его осудили за преступление, которое он не совершал. Он был даже приговорен к смерти, но император помиловал его, ибо был уверен в его непричастности к убийству… и может быть, потому, что дело шло об иностранце! Это тяжелая история, запутанная! Мне необходимо объяснить вам…

Она в замешательстве заколебалась. Усталость и волнение сказали свое веское слово, и она даже не смела больше смотреть Сюркуфу в лицо. Но он решительным жестом остановил ее и переспросил:

— Минутку! Иностранец? А национальность?

— Американец! Он тоже моряк.

Кулак корсара обрушился на спинку стула.

— Язон Бофор! Тысяча чертей! Почему вы сразу не сказали!

— Вы его знаете?

Он так резко встал, что стул упал на пол, но он не подумал поднять его.

— Я обязан знать всех капитанов и все корабли, достойные этого названия, обоих полушарий? Бофор хороший моряк и мужественный человек! Его процесс стал позором для французского правосудия! Я написал, кстати, письмо императору по этому поводу!

— Вы? — воскликнула Марианна, чувствуя, что у нее перехватило горло. — И… что же он вам ответил?

— Не вмешиваться в то, что меня не касается! Или что-то в этом роде… Вы же знаете, что он не стесняется в выражениях! Но откуда вы знаете этого молодца? Я считал, что вы… гм… в достаточно хороших отношениях с его величеством? До такой степени, что даже хотел одно время написать вам, чтобы попросить вмешаться, но дело с фальшивыми банкнотами заставило меня дать задний ход из боязни поставить вас в неловкое положение! Однако именно вы приходите просить меня помочь бежать Бофору, вы…

— ..возлюбленная Наполеона! — печально закончила Марианна. — Многое изменилось после нашей последней встречи, друг мой, и я больше не в милости у него.

— А если вы мне все расскажете? — предложил Сюркуф, поднимая и ставя на ножки стул, прежде чем нагнуться к своему погребцу. — Я обожаю всякие истории, как и подобает истинному бретонцу, каковым я являюсь.

Ободренная вторым бокалом благородного вина и новой порцией бисквитов, Марианна начала немного сбивчивый рассказ о своих взаимоотношениях с Язоном и императором. Но портвейн придал ей смелости, и она с честью вышла из этого испытания, после которого Сюркуф заключил в свойственной ему манере:

— Это на вас он должен был жениться, болван! Вместо безродной девицы из Флориды! Видно, ее мать заимела ее от какого-нибудь семинола, пожирающего мясо аллигаторов! Вы, вы будете настоящей женой моряка! Я это сразу же заметил, когда тот старый дьявол Фуше вытащил вас из тюрьмы Сен-Лазар.

Марианна удержалась от вопроса, что именно он заметил, но она восприняла такое заявление как многообещающий комплимент и уже более уверенным голосом спросила:

— Тогда… вы согласитесь мне помочь?

— Что за вопрос! Еще немного портвейна?

— Что за вопрос! — отпарировала Марианна, ощущая, как радость жизни мало-помалу неожиданно возвращается к ней.

Друзья с воодушевлением выпили за осуществление проекта, в фундамент которого они пока еще не вложили ни одного камня, но если Марианна почувствовала сладкое опьянение, требовалось гораздо больше трех бокалов, чтобы заставить Сюркуфа потерять равновесие. Выцедив вино до последней капли, он сообщил гостье, что направит ее в лучшую гостиницу города, чтобы там получить заслуженный отдых, в то время как он займется их делом.

— Я не могу оставить вас здесь, — заметил он. — Я, собственно, один в этом доме. Жена и дети сейчас находятся в нашем доме в Рианкуре возле Сен-Сервана… и бессмысленно ездить взад-вперед. К тому же госпожа Сюркуф, хотя она и почтенная женщина, может показаться вам не очень занимательной. Она довольно строгая, но в выражениях не стесняется.

» Зануда!«— подумала Марианна, вслух заверив своего хозяина, что предпочтет остановиться в гостинице. Ведь, путешествуя инкогнито, она хотела остаться незамеченной, и она чувствовала бы себя неловко, попав в семью корсара. Уединение в гостинице ее привлекало больше.

На этом они расстались. Сюркуф доверил Марианну старому Жобу Гоа, своему слуге, бывшему прежде моряком. Жоб получил приказ проводить гостью в гостиницу» Герцогиня Анна «, лучшую в городе. А сам он придет, когда найдет» нужного нам человека «!

Может быть, из-за опьяняющих достоинств портвейна и радости так легко найти союзника, но Марианне гостиница показалась очаровательной, комната уютной, а поднимающиеся из зала запахи невероятно аппетитными. Впервые за долгое время она обнаружила в жизни приятные оттенки.

Вокруг крепостных стен ветер бушевал с возросшей силой. Наступающая ночь обещала шторм, и в порту зажженные на мачтах фонари раскачивались, как подвыпившие моряки. Но в защищенной толстыми ставнями комнате Марианны было тепло и спокойно. Кровать с воздушными перинами и отлично высушенным бельем манила к себе, но портвейн и имбирные бисквиты разожгли аппетит молодой женщины. Она ощущала волчий голод, еще обостренный ароматами кухни, наполнявшими весь дом. К тому же Сюркуф посоветовал ей заняться едой в общем зале, чтобы ему не пришлось входить в ее комнату, когда он придет с тем, кого найдет. Впрочем, эта гостиница была очень приличной, где любая дама могла без опасений поужинать, но для большей безопасности Марианна решила, что Гракх составит ей компанию во избежание возможных неприятностей, пока она будет ждать Сюркуфа с его другом.

Расположившись неподалеку от огромного камина, где служанка в красивой кружевной наколке жарила блины на сковороде с длинной ручкой, княгиня Сант'Анна и ее кучер наслаждались канкальскими устрицами и большими крабами — » сонями «, приготовленными с соленым маслом и душистыми травами. Традиционные золотистые блины и игристый сидр дополняли трапезу.

Марианна и Гракх как раз приступили к ароматному кофе, в то время как вокруг них задымились набитые пахнущим медом пуэрториканским табаком трубки, когда низкая дверь распахнулась под могучей рукой Сюркуфа. Гром радостных возгласов отметил его приход, но он пролетел мимо ушей Марианны. Все ее внимание было обращено к человеку, вошедшему за корсаром.

Дождевик с поднятым воротником частично закрывал его лицо, но оно было слишком знакомо молодой женщине, чтобы она не узнала его, даже если бы он носил фальшивую бороду и широкополую шляпу.

» Нужным нам человеком» оказался Жан Ледрю!

ГЛАВА II. ДЕВЯТАЯ ЗВЕЗДА

В маленьком доме в Рекуврансе, унаследованном после Никола Малерусса, Марианна исходила от нетерпения. Она ожидала в первую очередь прибытия обоза, чье более чем двадцатидневное путешествие должно было вот-вот закончиться, и, во-вторых, прихода «Сен — Геноле», быстроходной шхуны Жана Ледрю, которая, двигаясь вдоль побережья от Сен-Мало, должна была сначала остановиться в маленьком порту Конкет, а затем выйти на рейд Бреста.

Несмотря на плохую погоду, молодой моряк вышел в море с экипажем из десяти верных людей тем же утром, когда перед гостиницей «Герцогиня Анна» Сюркуф усадил Марианну в карету с пылкими пожеланиями счастливого путешествия.

Но накануне, увидев, что он снова возник в ее жизни, Марианна заколебалась, стоит ли вручать судьбу Язона в руки человека, которому она обязана своим первым и довольно противным опытом любви и еще некоторыми неприятностями. Тогда, видя встревоженное лицо Марианны, Сюркуф рассмеялся и подтолкнул Ледрю к молодой женщине.

— Он вернулся ко мне в прошлом марте с личным письмом императора, который просил меня принять его обратно… по вашей просьбе. Так что мы помирились, и он навсегда остался признательным вам. Война в Испании, несмотря на его достойное поведение там, не годилась Жану, ибо на твердой земле он чувствовал себя, как рыба без воды. Я был очень доволен возвращением доброго моряка!

Немного смущенная, вспомнив о бурном характере их прежних отношений, Марианна протянула руку своему бывшему товарищу по несчастью.

— Добрый день, Жан, я рада снова увидеть вас.

Он без улыбки взял ее руку. Его светлые глаза, похожие на два цветка незабудки между выгоревшими на море ресницами, оставались задумчивыми на этом все еще близком лице с загорелой кожей и короткой светлой бородкой, и Марианна невольно подумала, как же он будет вести себя. По-прежнему ли она желанна для него? И вдруг неподвижное лицо ожило, и между усами и бородой засияла улыбка.

— Я тоже очень рад, разумеется! Тем более что я могу отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.

Прекрасно! Все будет хорошо! Тогда она решила предупредить его о грозящей ему серьезной опасности за выступление против императорского правосудия, но, как и Сюркуф, он не хотел ничего слышать.

— Человек, которого надо спасти, моряк, и Сюркуф говорит, что он ни в чем не виноват. Этого мне достаточно, и вопрос решен.

Теперь остается подумать, как мы за это возьмемся…

В течение долгих часов молодая женщина и трое мужчин, облокотившись о стол вокруг кувшина с кофе и стопки блинов, обсуждали основные пункты своего плана, в котором не было недостатка в смелости. Но если беспокойство и сомнение иногда появлялись в зеленых глазах Марианны, в одинаково синих глазах обоих бретонцев и парижанина плясали только огоньки энтузиазма и возбуждения перед приключением, такие яркие, что молодая женщина вскоре перестала возражать. Она только выразила сомнение, когда речь зашла о шхуне «Сен-Геноле».

— Такая шхуна слишком мала, по-моему, чтобы на ней достичь Америки. Не кажется ли вам, что большее судно…

Она тогда напомнила о своем, уже отвергнутом Сюркуфом, предложении купить корабль. Но король корсаров снова по-хорошему дал ей понять, чтобы она и не думала об этом.

— Чтобы пройти незамеченным или быстро покинуть Брест тому, кто очень спешит, такое судно, которое хорошо ловит ветер и держится на море, будет идеальным… особенно в трудных широтах Фромвера и Ируаза. Дальнейшее я беру на себя! Будьте спокойны, в нужное время идущий в Америку корабль будет.

Так как спорить было бессмысленно, Марианна удовлетворилась этим утверждением, и они разошлись, чтобы немного отдохнуть. Все время, пока продолжался этот длинный разговор, Марианна наблюдала за Жаном Ледрю, пытаясь прочитать по его малоподвижному лицу, излечился ли он наконец от любви разрушительной и роковой для обоих, которую он к ней питал. Она так и не смогла ничего определить, но моряк сам объяснил ей. Встав, чтобы надеть дождевик, он заявил, обращаясь как будто к Сюркуфу, а в действительности к молодой женщине:

— Вы вернетесь сами, капитан? Если я утром подниму паруса с отливом, мне надо попрощаться с Мари-Жанной! Откуда знать, сколько времени займет это дело, а моряку не подобает уходить в море, не поцеловав свою невесту.

Вместе с последними словами он лукаво подмигнул Марианне.

Это значило ясно как день: «Можете не беспокоиться! Между нами все кончено. В моей жизни теперь другая женщина…» Это ее так обрадовало, что она широко улыбнулась и крепко пожала мозолистую руку молодого человека. Окончательно успокоившись относительно их дальнейших отношений, она отправилась с Гракхом под непрерывным дождем в Брест.

С момента прибытия в этот большой военный порт она старалась не привлекать внимания. Гракх привел карету прямо к почтовой станции Семь Святых и оставил ее там. Карету брали напрокат, и она вернется в Париж с очередным путешественником. Затем, погрузив багаж на тачку, он и Марианна, скромно одетые, спустились к берегу возле замка, чтобы переправиться в Рекувранс. Этот путь, хорошо известный Марианне после пребывания у Никола, был гораздо короче дороги через мост и избавлял от необходимости идти по Пенфелю до Арсенала и миновать мрачные стены каторги и канатных мастерских.

Рыбак в синем колпаке обитателей Гульвана отложил в сторону сеть, которую он починял, и пропустил их на свою лодку. Погода стала почти хорошей в тот день. Холодный, но не очень сильный ветер надувал красные паруса направлявшихся к Гуле рыбачьих лодок и играл флагами на высоких круглых башнях замка. Во время переправы перевозчик на полном ходу вынужден был табанить веслами, чтобы пропустить большой баркас, буксировавший фрегат с убранными парусами, который надменно плыл в своем воинственном блеске. Под свистки надсмотрщиков гребцы баркаса с силой погружали весла в воду. Это были каторжники в красных куртках и колпаках. Некоторые носили зеленые колпаки «бессрочников», на которых, как и у «срочников», виднелись металлические бирки с регистрационным номером. И Марианна, сидя на грубой деревянной скамье, провожала их взглядом со странным чувством страха и отвращения. Галеры больше не существовали, но эти люди все-таки были галерниками, и Язон вскоре займет свое место среди них. Гракх решился вырвать ее из мрачной задумчивости.

— Да не смотрите на них, мадемуазель Марианна! От этого никакой радости вам не будет!

— Еще бы! — подал голос перевозчик, снова налегая на весла. — Это не зрелище для юной дамы! Только здесь каторжники делают все!

Те, что не заняты на погрузке кораблей, работают в канатной или парусной. Есть такие, что убирают мусор, а другие таскают ядра и бочки с порохом. Здесь только их и видишь, ей — богу!.. Вы их потом и Замечать не будете!

Но Марианна усомнилась, чтобы это было так, даже если бы она осталась здесь на десять лет.

Получив вознаграждение, добряк пожелал им доброй ночи и заверил, что он всегда к их услугам.

— Меня зовут Конан, — добавил он. — Только кликните с этой скалы, и я буду тут.

Сопровождаемая Гракхом, который нес на плече чемодан, и мальчишкой, тащившим две дорожные сумки, Марианна углубилась в крутые улочки Рекувранса, направляясь к башне Мот — Танги. Уже больше года прошло после ее отъезда в дилижансе из Бреста, но она находила дорогу так же легко, словно уезжала неделю назад.

С первого же взгляда она узнала, недалеко от башни, маленький домик Никола с гранитным фундаментом, белыми стенами, высоким треугольным слуховым окном и небольшим садом с увядшими цветами. Ничто не изменилось. Так же, впрочем, как и г-жа Легильвинек, соседка, которая долгие годы вела хозяйство тайного агента, даже не подозревая о его подлинной деятельности.

Когда Марианна и ее эскорт оказались в поле ее зрения, предупрежденная письмом достойная женщина появилась из дома с распростертыми объятиями и радостью на ее немного мужеподобном удлиненном лице, обрамленном удивительного фасона чепцом, традиционным для женщин из Пон-Круа, своеобразным менгиром из кружев, крепко завязанным под подбородком. И обе женщины обнялись и залились слезами, вспомнив о хорошем человеке, который однажды уже свел их вместе.

Странное ощущение, что она вернулась в отчий дом, охватило Марианну, когда она перешагнула порог. Старая, хорошо натертая воском мебель, блестящая медная посуда, коллекция трубок, маленькие статуэтки Семи Святых на полочке, старые книги и подвешенная к балке низкого потолка маленькая галера, вставленная в широкогорлую бутылку, — все эти предметы были ей знакомы и близки. Она чувствовала себя здесь даже более уютно, чем в восстановленной роскоши особняка д'Ассельна, проводя время прогуливаясь по опустевшему саду, когда была хорошая погода, или наблюдая за рейдом и набережной Пенфеля.

Ей оставалось только ожидать, раз вопрос о корабле был раз и навсегда решен Сюркуфом. Гракху, которого она без околичностей представила как своего юного слугу, нечего было делать в таком маленьком доме. И каждый день он уходил в город, слоняясь вокруг каторги и в бедных кварталах Керавеля, чьи лачуги и кривые улочки протянулись между богатой торговой Сиамской улицей и суровыми стенами узилища. А Марианна, кроме тех часов, когда г-жа Легильвинек усаживалась против нее у огня и занималась вязанием, довольствовалась компанией кошки, любившей спать, свернувшись калачиком, у ее ног.

Время словно остановилось. Уже начался декабрь, и грозные бури будоражили серую воду рейда до самого Гуле. Вечерами, когда ветер завывал с большей яростью, чем обычно, г-жа Легильвинек откладывала вязанье и бралась за четки, бесшумно перебирая их и мысленно благословляя рыбаков и моряков, находящихся в опасности в море.

Вспоминая о шхуне Жана Ледрю, Марианна тоже молилась…

Как-то под вечер, когда бледное солнце исчезало в тумане над островами, город наполнился рокотом, таким сильным, что он перекрыл шум порта, свистки надсмотрщиков и подаваемые в рупор команды. Марианна прореагировала на этот неясный гул, как боевая лошадь на сигнал трубы. Схватив свой большой плащ с капюшоном, она бросилась из дома, не слушая криков соседки. Прыгая с камня на камень, она спустилась по узким проходам между палисадниками к берегу и пришла как раз вовремя, чтобы увидеть, как первая повозка выезжает с Сиамской улицы и поворачивает на набережную в направлении каторги.

Несмотря на расстояние, она сразу узнала мундиры охранников и длинные телеги, на которых люди выглядели еще более съежившимися и несчастными, чем при отъезде. Но ночные тени уже стали сгущаться, и вскоре жалкий кортеж исчез в клубах поднявшегося от реки тумана. Продрогнув под просторным плащом, Марианна вернулась к себе, чтобы дождаться Аркадиуса. Поскольку обоз прибыл, виконт не должен был быть далеко. Она хотела пойти ему навстречу к мосту у Рекувранса, но передумала, так как он мог воспользоваться лодкой.

Он пришел вместе с встретившим его у ворот каторги Гракхом, когда г-жа Легильвинек как раз закрывала ставни, а Марианна, склонившись над очагом, помешивала закипавший густой суп с мясом.

— Вот наконец и мой дядюшка, приехавший из Парижа, госпожа Легильвинек, — сказала молодая женщина, пока бретонка суетилась около путешественника. — Он проделал длинную дорогу и очень устал!

Аркадиус действительно выглядел измученным, и его мрачный взгляд сразу же обеспокоил Марианну. Его молчание тоже было тревожным. Он только поблагодарил добрую женщину за прием, затем, прогнав кошку, сел на ее место у очага и протянул к огню руки, не сказав больше ни слова. В то время как озабоченная Марианна молча смотрела на него, г-жа Легильвинек торопливо собралась накрыть на стол, но Гракх остановил ее.

— Не беспокойтесь, сударыня. Я сделаю это сам.

Не особенно словоохотливые, бретонцы также редко бывают неделикатными. Вдова сразу поняла, что ее соседям необходимо остаться наедине, и она поспешила пожелать им доброй ночи под предлогом, что она хочет послушать вечерню в ближайшей церкви.

Схватив свою кошку за загривок, она исчезла в ночи. А Марианна уже стояла на коленях перед Жоливалем, который устало опустил голову на руки.

— Аркадиус! Что случилось? Вы заболели?

Он приподнял голову и улыбнулся, но так жалко, что только усилил ее опасения.

— Что-нибудь случилось с Язоном? — спросила она, внезапно охваченная страхом. — Они его…

— Нет, нет… Он жив! Но ранен, Марианна, и довольно серьезно!

— Ранен? Но как? Почему?

Тогда Аркадиус рассказал, что произошло. На остановке в Понторсоне сосед Язона по цепи, молодой парень восемнадцати лет, заболевший лихорадкой, попросил воды, чтобы утолить сжигавшую его жажду. Один из надсмотрщиков забавы ради ударил его несколько раз ногой в бок, а затем вылил ему на голову кувшин воды. Это зрелище привело Язона в ярость. Он бросился на негодяя и свалил его ударом кулака. Затем, прижав к земле коленом, он стал душить его, но другие охранники прибежали на помощь товарищу. Засвистели бичи, и один из жандармов обнажил саблю.

— Его ранили в грудь, — добавил Аркадиус. — Эти скоты убили бы его, если бы на зов одного из заключенных, некоего Видока, другие не пришли на помощь и не укрыли его. Но дальнейший путь был форменным адом…

— Неужели за ним никто не ухаживал?

Жоливаль покачал головой и продолжал:

— Только на остановках его товарищи делали что могли, но в наказание их заставили идти два этапа пешком. Я боялся, что он не дойдет живым.

— Это ужасно) — пробормотала Марианна бесцветным голосом.

Осев сразу ставшим безвольным телом на пятки, она невидящим взглядом смотрела на знакомую обстановку. Перед ней расстилалась заливаемая дождем дорога, и по ней брел раненый человек в цепях, поддерживаемый другими человеческими тенями, такими же истощенными, как и он сам. Вдруг она сказала:

— Он не вынесет этого! Его убьют! Для таких отверженных, наверное, нет и лазарета?

Ответил Гракх:

— На каторге есть. Но я думаю, что обоз перед прибытием проходил медицинский осмотр в больнице Понт-а-Лезен, недалеко отсюда?

— Охранники не захотели его там оставить. Из больницы довольно легко убежать. И жандарм, на которого он напал, воспротивился, чтобы он остался там. Он сказал, что его вылечат на каторге, чтобы он смог перенести наказание, которое он ему потребует…

Этот человек просто подлая скотина. Он удовлетворится, только когда добьется своего.

— Но какое наказание вы имеете в виду?

— Палочные удары и карцер, в который Язона могут засадить на несколько месяцев, если он не погибнет под палками! И из карцера не убегают.

Относительно спокойное ожидание, в котором пребывала Марианна благодаря воскресшим в Сен-Мало надеждам, снова сменил страх. Но она поняла теперь, что Язон был пленником ужасной безжалостной машины, из которой трудно будет его вырвать и которая грозила уничтожить его. Его теперешнее состояние исключало всякую возможность бегства, и он выздоровеет, если выздоровеет, только чтобы оказаться в еще худшем положении.

Пока она предавалась таким мрачным мыслям, Гракх, выругавшись, снова надел морской дождевик, специально купленный им, чтобы сойти за завсегдатая большого порта, натянул до ушей коричневый шерстяной колпак и быстрым шагом направился к двери.

Марианна остановила его:

— Куда ты в такой час?

— В Керавель. Там, недалеко от ворот каторги, есть таверна, куда ходят пить надзиратели. Я часто туда заглядывал и познакомился с одним сержантом, Лавиолетом, которому, кроме бутылки, ничего не надо. С доброй порцией рома я вытяну из него то, что мне надо, а я хочу узнать, что же случилось с господином Язоном.

При этих словах в потухших глазах Жоливаля сверкнула молния.

— Вот это нужное знакомство! Ты хорошо поработал, мой мальчик! Иди сегодня один, но завтра я помогу накачать этого служаку.

Когда через два часа юноша вернулся, Жоливаль и Марианна по-прежнему сидели в гостиной. Он молча курил около огня, а она заканчивала уборку в буфете. Переставляя с места на место посуду, она хоть немного отвлеклась. Новости, которые сержант Лавиолет извлек из своей чарки с ромом, в основном подтверждали данные Жоливаля, но с приятным дополнением: одного из заключенных, раненого, немедленно положили в лазарет. На его счастье, молодой хирург, осуществляющий медицинский надзор, в момент прибытия обоза находился еще там. Один из новоприбывших, неоднократно осужденный на каторгу и знавший доктора, позвал его, и тот сразу осмотрел раненого и оказал ему помощь. «Франсуа Видок, — подумала Марианна — Снова он!»

Но теперь она с признательностью подумала о странном заключенном, так раздражавшем ее тогда, в Лафорс. Теперь и он займет место в ее молитвах, раз благодаря ему Язон сейчас еще в живых. Но надолго ли? Ненависть человека, на которого напал Язон, вызовет неусыпный присмотр за ним и поселит на предстоящие дни постоянную тревогу в душе молодой женщины.

Сторонний наблюдатель нашел бы эти дни спокойными и похожими один на другой, монотонно проходившими под звон колоколов в церквах и полдневные выстрелы пушки в замке.

Обитатели маленького дома вели размеренную жизнь, занимаясь хозяйственными делами и прерывая их длительными прогулками, на которых можно было увидеть дядю и племянницу, рука об руку прохаживающихся по эспланаде замка, посещающих порт и старые кварталы. Юный слуга, как и подобает в его возрасте, бездельничал. Он часами болтался на набережной Пенфеля, наблюдая за каторжниками, которые загружали военные корабли ядрами и гранатами или сматывали новые канаты, работали на ремонте поврежденных кораблей, разделывая вместе с военными плотниками пахнущие смолой громадные стволы сосен. Но все эти с виду невинные прогулки имели двойную цель: узнать как можно больше новостей и особенно не прозевать прибытие «Сен-Геноле».

Шхуна необъяснимо запаздывала. По расчетам Жоливаля, она должна была появиться с неделю назад, и эта задержка очень беспокоила Марианну. Последнее время море сильно бушевало. Кто мог поручиться, что маленькое судно беспрепятственно пройдет пролив у Фромвера, не будет выброшено на скалы у мыса Сен-Матье и благополучно доберется до порта Конкет? Рыбаки опасались выходить в море, а на набережной и в тавернах говорили, что уже две недели не было никаких вестей с островов. Разбушевавшееся море, как это часто бывало зимой, отрезало Молен и Уэссан от континента…

Однако когда дверь и ставни в доме плотно закрывались, его обитатели занимались менее невинными делами. Жоливаль проводил время, тщательно вырезая середину в больших медных су, выбирая самые толстые и пряча внутри золотые монеты, ибо для каторжника обладание некой суммой являлось необходимым оружием. Он также сделал из закаленной стали точную копию латунной бирки, какие носили на колпаках каторжники, узнав от сержанта Лавиолета номер Язона. Этой биркой с выточенными миниатюрными зубцами теперь можно было перепилить оковы. Что касается Марианны, то она научилась печь хлеб, и две большие буханки уже переправили на каторгу благодаря Лавиолету. В каждой из них спрятали части гражданской одежды.

С наступлением вечера Жоливаль с Гракхом уходили из дома и направлялись в таверну «Дочь Ямайки»в Керавеле, где их уже считали своими. Новости, которые они узнавали, вселяли бодрость: раненый поправлялся, медленно, но верно. Его молодость и могучий организм способствовали этому. Опасность заражения миновала. К тому же, по мнению Аркадиуса, как, впрочем, и тюремного хирурга, близость моря способствовала заживлению ран. Но Марианна все — таки без содрогания не могла себе представить узкое ложе из морских водорослей, на котором лежал, всегда закованный, человек, которого она любила.

Приближалось Рождество, выпадавшее в этом году на вторник.

Поэтому в предшествовавшую ему пятницу, бывшую, как и все пятницы, торговым днем в Бресте, Марианна отправилась с г-жой Легильвинек на Сиамскую улицу, чтобы сделать покупки, необходимые для приготовления к этому большому празднику, пожалуй, самому почитаемому у бретонцев. Могло показаться подозрительным, если бы новые жители Рекувранса вели себя иначе, чем соседи.

Погода была хорошая, но туманная. Желтоватые волны Плыли повсюду, и, всегда оживленная в торговые дни. Сиамская улица выглядела необычно. Полосатые костюмы моряков в лакированных кожаных шляпах и красивые одежды крестьян яркой и разнообразной расцветки в зависимости от местности казались нереальными.

Дочери Лиона, в высоких головных уборах, закутанные до пят в длинные шали с бахромой, были похожи на сказочных волшебниц, а жительницы Плуаре в вышитых красным и золотом нарядах — на вышедших из своих ниш мадонн. Более пожилые, в темных нарядах, словно появились из глубины веков. Мужчины в расшитых фуфайках, коротких плиссированных штанах и шерстяных чулках тоже представляли собой яркое праздничное зрелище.

В то время как Марианна, следуя за г-жой Легильвинек, переходила от прилавка с устрицами к грудам капусты, она увидела двигающуюся к ней двухколесную повозку с мусором Четверо каторжников, один из которых был в зеленом колпаке «вечника», не то толкали, не то тащили ее под присмотром равнодушного надзирателя, вышагивающего, задрав нос и заложив руки за спину, не обращая внимания на бьющую его по икрам саблю. Эта группа никого не заинтересовала. Для жителей Бреста работающие каторжники были привычной обыденностью. Многие даже относились к ним с некоторой сердечностью, как к знакомым.

И именно каторжнику в зеленом колпаке сделал дружеский знак торговец с длинной трубкой, стоявший у своей лавки.

Каторжник в ответ махнул рукой, и в этот момент Марианна узнала в нем Видока. Теперь он был совсем близко. Словно притянутая магнитом, она не могла удержаться, чтобы не привлечь его внимание. Г-жа Легильвинек как раз остановилась около зеленщика поболтать с какой-то старушкой и не смотрела в сторону Марианны. И она решительно подняла руку.

Быстрый взгляд каторжника сейчас же обратился к ней. Он слегка улыбнулся, показав, что узнал ее, и кивнул на угол ближайшей улицы, где ожидал своей очереди бак с мусором. Затем он мигнул в сторону шагавшего сзади надсмотрщика и потер указательный и большой пальцы. Марианна сообразила, что сможет поговорить с ним на углу, если даст что-нибудь их сторожу.

Она быстро проскользнула между людьми к углу и подождала, пока повозка подъедет. Тогда она вынула из кошелька серебряную монету л протянула ее надзирателю, проговорив, что она хочет перекинуться словцом с человеком в зеленом колпаке.

Мужчина пожал плечами и игриво хохотнул.

— Черт побери этого Видока! Где он их только не находит!

Давай, красотка, но побыстрей, даю тебе одну минуту, не больше!

За углом на улочке было темно. Собственно, это был только узкий проход, заполненный туманом. Когда Марианна вошла туда, каторжник со зловещим лязгом цепей прислонился к стене углового дома. Запыхавшись, словно она долго бежала, Марианна спросила:

— Есть какие-нибудь новости?

— Да. Я видел его сегодня утром; Ему лучше, но он еще не вылечился.

— Сколько же времени еще потребуется?

— Не меньше недели, может, дней десять.

— А потом?

— Потом?

— Да… Мне сказали, что он должен подвергнуться наказанию.

Каторжник с видом фаталиста пожал плечами.

— Он его заслужил! Все зависит от человека, который будет его бить. Если не сильно, он может выдержать.

— Но я, я не могу даже помыслить об этом. Ему надо бежать… до того! Иначе он может быть изувечен, если не хуже!

Рука каторжника с быстротой змеи вырвалась из кармана красной куртки и схватила Марианну за локоть.

— Да тише же! — прошипел он. — Вы говорите об этом так, словно дело идет о воскресной прогулке! Об этом думают, будьте спокойны! У вас уже есть судно?

— Вообще-то есть, я думаю! Но оно еще не пришло и…

Видок нахмурил брови.

— Без судна побег невозможен. Стоит только дать с каторги сигнал тревоги, как все жители окрестностей бросятся на поиски. За поимку беглого платят сто франков… и возле каторги разбит цыганский табор, обитатели которого только этим и занимаются! Подлые собаки!.. Как только пушка подаст сигнал, они берут косм и вилы и бегут на охоту.

Каторжники закончили погрузку мусора, и из-за повозки показалась голова надзирателя.

— Кончай, Видок, поехали!

Тот послушно направился к углу.

— Когда ваше судно придет, дайте знать об этом Кермеру, хозяину «Дочери Ямайки». Но имейте в виду, что оно понадобится не позже десяти дней, но не раньше недели. Пока!

Не думая больше о г-же Легильвинек, которая, кстати, исчезла из виду, Марианна спустилась к замку. Она хотела поскорее вернуться в Рекувранс, чтобы рассказать Жоливалю об услышанном.

Несмотря на крутой склон и скользкие от сырости камни мостовой, она почти бежала, в то время как слова Видока неотступно бились в ее мозгу. «Не позже десяти дней, не раньше недели». А Ледрю все еще не было и, может быть, никогда не будет!.. Необходимо немедленно что-то предпринять, найти какое-нибудь судно… Дальше ждать невозможно!.. Очевидно, что-то произошло в Малуэне, и надо срочно предпринимать другие меры.

К счастью, старый Конан, перевозчик, оказался на месте, на этом берегу реки. Он невозмутимо сидел на камне, курил трубку и поплевывал в воду. Марианна была в таком состоянии, что могла пуститься вплавь, чтобы добраться поскорее домой. Она прыгнула в лодку, а перевозчик даже не заметил, что у него появилась клиентка.

— Быстрей! — крикнула она. — Перевезите!..

— Ну-ну! — сказал добряк. — Вы что, спешите умереть? Эта уж молодежь! Всегда бегом…

Но он заработал веслами более энергично, чем обычно, и вскоре Марианна, на ходу бросив ему монету, выпрыгнула на скалы и поспешила к дому. Она вихрем ворвалась в комнату, задыхаясь от быстрого подъема. Жоливаль разговаривал с рыбаком, который поставил на стол корзину с отливающей синевой макрелью.

Запах свежей рыбы наполнял комнату, смешиваясь с идущим от очага древесным духом.

— Аркадиус! — бросила Марианна. — Надо немедленно найти какое-нибудь судно… Я встретила…

Она запнулась. Оба мужчины обернулись к ней, и она увидела, что рыбаком был не кто иной, как Жан Ледрю.

— Судно? — спокойно спросил он. — Для чего? Вам моего уже недостаточно?

Она как подкошенная рухнула на скамью, расстегнула душивший ее плащ и отбросила назад чепчик.

— Я думала, что вы уже не приедете, что с вами что-то случилось, не знаю уж что! — вздохнула она.

— Нет, все прошло хорошо! Просто мне пришлось остаться на несколько дней в Морле. Один из моих людей… заболел.

Он слегка замялся при объяснении, но Марианна была слишком рада, увидев его снова, чтобы обратить внимание на такую мелочь.

— Главное — что вы приехали, — сказала она. — И ваше судно здесь?

— Да, возле башни Магдалины. Но я сейчас отчаливаю в Конкет.

— Вы уезжаете?

Жан показал на корзину с макрелью.

— Я простой рыбак, который приходит продать рыбу, и мне, ясное дело, нечего тут делать, в Брестском порту, кроме этого. Но не беспокойтесь, я завтра вернусь. Все готово, как вы договорились в Сен-Мало?

В нескольких словах сначала Аркадиус, затем Марианна ознакомили его с тем, о чем он еще не знал: рана Язона, невозможность для него что-нибудь предпринять раньше недели, необходимость усилий для его освобождения, а также нависшая над ним угроза наказания, едва он поправится, оставлявшая очень короткий промежуток времени для действий… Жан Ледрю выслушал все это, нахмурив брови и раздраженно покручивая кончики усов. Когда Марианна закончила сообщением о недавнем разговоре с Видоком, он с такой силой ударил кулаком по столу, что несколько рыб вылетело из их ивовой тюрьмы.

— Вы забыли только об одном, но очень важном: о море. На нем не всегда можно делать то, что хочешь, и через неделю погода будет такая плохая, что Ируаз станет непроходимым. Надо, чтобы не позже чем через пять дней заключенный находился на борту корабля, который придет за ним к Конкету.

— Корабль? Какой корабль?

— Какая разница? Тот, который перевезет его через океан, конечно! Он будет в Уэссане через три дня и не может задерживаться там дольше без того, чтобы береговая охрана не засекла его.

Мы отправимся в рождественскую ночь.

Марианна и Жоливаль озадаченно переглянулись. То ли Ледрю не в своем уме, то ли ничего не понял из того, что ему говорили?

Молодая женщина решила повторить сказанное:

— Жан, мы вам сказали, что раньше недели Язон не восстановит свои силы настолько, чтобы взобраться на стену, или спуститься по веревке, или делать какие-нибудь резкие движения, необходимые при бегстве.

— Но я думаю, у него по крайней мере хватит сил перепилить цепь, которая приковывает его к кровати? Особенно если, как вы мне сказали, у него есть необходимый инструмент и деньги, за которые можно получше питаться.

— Мы все это сделали, — вмешался Аркадиус. — Но этого совершенно недостаточно. А что хотите сделать вы?

— Похитить его, очень просто! Я знаю, где находится лазарет: с самого края, почти снаружи. Стены там не такие высокие, на них легче взбираться. Нас двенадцать человек, привыкших в бурю бегать по реям. Ворваться в лазарет, схватить вашего друга и переправить его через стену будет детской забавой. Мы оглушим всех, кто окажет сопротивление, и, поверьте мне, это будет проделано быстро. В рождественскую ночь самый высокий прилив будет в полночь.

Мы приготовимся к отплытию вместе с ним. «Сен-Геноле» будет стоять на якоре у подножия Керавеля. К тому же, — добавил он с внезапной улыбкой, вызванной растерянным видом его собеседников, — охранники тоже на свой манер празднуют Рождество. Они напьются как сапожники, и мы без труда достигнем цели!

Какие будут возражения?

Марианна глубоко вздохнула, словно после долгого пребывания под водой вынырнула на свежий воздух. После всех этих дней сомнений и тревог спокойная уверенность Жана Ледрю слегка ошеломила ее. Но какой же она оказалась убедительной.

— Я не смею возражать, — улыбнулась она, — да вы и не приняли бы никаких возражений, не так ли?

— Никаких! — подтвердил он серьезно, но глаза его прищурились, когда он забрасывал корзину с рыбой на плечо.

Веселый огонек промелькнул в его взгляде, что являлось у этого молчаливого бретонца знаком необычайной радости.

— Предупредите заключенного, что это будет вечером в понедельник. Пусть перепилит цепь к одиннадцати часам. Остальное — мое дело. Что касается вас, следите за прибытием шхуны и, когда вы увидите ее у набережной, дождитесь ночи и приходите на нее!

И с последним прощальным жестом моряк вышел из дома, пересек садик и большими прыжками стал спускаться к порту. Какое-то время было слышно, как он насвистывает веселую песенку моряков Сюркуфа, которую Марианна впервые услышала с удалявшейся под парусом маленькой лодки в то ужасное утро, когда она осталась пленницей Морвана.

…Вдали, как по ветру, к нам

Из Англии фрегат

Летит бесстрашно по волнам…

Оставшись вдвоем у стола, на который Жан выложил несколько рыб, Марианна и Жоливаль переглянулись, не зная, что сказать друг другу. В конце концов Аркадиус пожал плечами, взял из синей фаянсовой голландской кружки сигару, поводил ею у себя под носом, нагнулся к огню и прикурил. Ароматный дым поплыл по комнате, изгоняя запах макрели.

— Он абсолютно прав! — сказал виконт. — Только дерзкая отвага выигрывает в подобной ситуации. И к тому же у нас нет выбора.

— Вы думаете, что у него получится? — обеспокоенно спросила Марианна.

— Я надеюсь! В противном случае, мое дорогое дитя, нас ничто не спасет: всех повесят на реях какого-нибудь фрегата, если только раньше не пристрелят. Ибо если нас поймают, то, безусловно, не пощадят! Это вас не пугает?

— Пугает? Единственное, что меня пугает, Аркадиус, это жить без Язона. Все остальное мне безразлично, даже веревка или пуля…

Жоливаль выпустил несколько клубов дыма, затем внимательно посмотрел на покрасневший кончик сигары.

— Я давно заметил, что вы созданы, чтобы стать великой возлюбленной, великой героиней или великой… сумасбродкой! — сказал он ласково. — Лично я достаточно люблю жизнь, и, поскольку в этом доме стоят Семь Святых, я попрошу сделать все, что в их силах, чтобы эта веселенькая рождественская ночь, которую пообещал наш пылкий капитан, не стала для нас… последней!

И Аркадиус вышел в сад докуривать сигару, в то время как Марианна стала машинально чистить рыбу.

24 декабря началось плохо. С поздним рассветом опустился такой плотный, хоть ножом режь, туман, что Рекувранс с его редкими деревьями и оградами из серого камня казался каким — то затерянным миром, плывущим по течению в облачной бесконечности.

Только смутно проглядывали очертания башни Мот-Танги. Все остальное: город, замок, порт и рейд — исчезло, словно холм, подобно освободившемуся от креплений гигантскому монгольфьеру, устремился к небу.

Марианна, которая в эту последнюю ночь ни на минуту не сомкнула глаз, в полном отчаянии смотрела на туман. Судьбе словно доставляло злобную радость усложнять ее задачу. Она сердилась на нее, она сердилась на природу, на самое себя за то, что так нервничает, на всех, кто спокойно занимается своими делами, в то время как она терпит такие муки. Она до сих пор повторяла, что приход «Сен-Геноле» останется незамеченным, если шхуна вообще сможет приблизиться к берегу, пока Жоливаль перед полуднем не послал Гракха взобраться на скалы возле замка, чтобы оттуда наблюдать за приходом кораблей.

Немного успокоившись, Марианна постаралась хоть внешне вести себя нормально в этот критический день, когда решалась ее будущая жизнь. Тем не менее она раз сто спросила у вооружившегося терпением Жоливаля, уверен ли он, что Язон предупрежден, так же как и Франсуа Видок, чтобы тот смог помочь американцу и самому использовать неожиданную возможность. Ибо Марианна ничуть не сомневалась, что каторжник ничего не сделает даром…

Г-жа Легильвинек, собиравшаяся провести святую ночь у своей племянницы в Порзике, с самого утра была озабочена тем, чтобы в ее отсутствие у соседки было все что полагается, и принесла ей традиционное полено, которое должно медленно гореть в очаге, ожидая полуночной мессы. Оно было красиво украшено красными лентами, веточками лавра и остролиста, и Марианну тем более тронуло это доказательство приязни, что она тщательно скрыла свое намерение покинуть этой ночью Брест, чтобы больше никогда не вернуться, и приглашение племянницы она посчитала благословением неба.

Доброй женщине так не хотелось покидать своих новых друзей, что она два или три раза спрашивала, не хотят ли они, чтобы она осталась с ними, или не пойдут ли вместе с ней. Но, встретив ласковое, но упорное сопротивление, она решилась наконец после многочисленных «увы!» расстаться с ними, обязав Марианну строго соблюсти местные обычаи: хорошо встретить детей, когда они придут славить Христа, не забыть прочесть молитву об усопших перед тем, как идти к полуночной мессе, приготовить блины и петуха для скромного рождественского ужина и так далее. Среди прочего она серьезно посоветовала ей поститься до вечера.

— Ничего не есть? — запротестовал Жоливаль. — В то время как ее и так невозможно заставить нормально питаться?

Г-жа Легильвинек назидательно воздела палец к потемневшим балкам потолка.

— Если она желает увидеть в святую ночь свершившимися пророчества или, попросту говоря, если она хочет исполнения своих желаний, она не должна ничего есть целый день до того, что можно считать ночью, то есть когда на небе появятся девять звезд. Если она сможет соблюсти пост до восхода девятой звезды, подарок от неба ей будет обеспечен!

Аркадиус начал недовольно бурчать, ибо его философский ум отказывался признать любую форму суеверия, но Марианна, соблазненная поэзией пророчества, ласково смотрела на вдову, похожую в своем черном наряде на некую античную Сивиллу.

— Девятая звезда! — сказала она серьезно. — Я буду ждать, когда она взойдет. Но из-за этого тумана…

— Туман уйдет с отливом. Пусть Господь хранит вас и исполнит все ваши просьбы, барышня! Никола Малерусс хорошо сделал, что отдал вам свой дом.

С этим она и ушла. В последний раз погладив свою кошку, которую она оставила у соседей. Какое-то время Марианна, с чувством странного раскаяния смотрела, как исчезает ее черный плащ на дороге, ведущей к церкви. Как и предсказала г-жа Легильвинек, туман вскоре стал таять под порывами ветра и в середине дня исчез совершенно, вернув пейзажу всю его суровую красоту.

Не прошло и часа после этого, как шхуна с красными остроконечными парусами миновала замок и вошла в Пенфель. Это была «Сен-Геноле», прибывшая на встречу. Приключение началось…

Когда полностью стемнело, Марианна, Жоливаль и Гракх молча покинули дом, тщательно заперев дверь, но оставив полуоткрытыми одно окно и ставню, чтобы кошка г-жи Легильвинек, хорошо обеспеченная молоком и рыбой, могла свободно выходить и входить.

Гракх перепрыгнул ограду к засунул под дверь соседки ключ от дома и письмо, объясняющее необходимость дли Марианны и ее дяди срочно выехать в Париж.

Уже давно замковая пушка и большой колокол на каторге объявили об окончании трудового дня, и церковные колокола призвали к вечерней мессе, но город не засыпал, как он это привык делать ежедневно. На вычищенных до блеска военных кораблях зажглись сигнальные огни, а освещенные кают-компании предвещали праздничный ужин для офицеров. В тавернах луженые глотки распевали вперемешку то рождественские гимны, то старые матросские песни, в то время как на улицах целые семьи в праздничных нарядах — мужчины с фонарями и сучковатыми поленьями в руках — поторапливались, чтобы провести время у друзей в ожидании торжественного часа. Компании подростков с увитыми лентами ветками хлопали ими по дверям и, прославляя во все горло Рождество, получали несколько монеток и какое-нибудь угощение. Весь город пахнул сидром, ромом и блинами.

Никто не обращал внимания на трех прохожих, хотя Гракх нее под плащом небольшой саквояж с платьями и драгоценностями Марианны, а в руке молодой женщины была дорожная сумка. Собственно, они ничем не отличались от других гуляющих.

Миновав мост из Рекувранса, ибо на этот раз так было ближе пройти, стали встречать подвыпивших гуляк. Уже с Сиамской улицы стали видны отражавшиеся в черной воде огни портовых таверн.

Ощущалась праздничная атмосфера. Только на некоторых поднявшихся с приливом лодках что — то делали.

На всем пути Марианна, державшая под руку Аркадиуса, поглядывала на темное небо, считая редкие загоревшиеся звезды. До сих пор ей удалось обнаружить только шесть, и ее заметно озабоченное лицо вызвало у Жоливаля улыбку.

— Если появятся облака, вы рискуете умереть с голоду, мое дорогое дитя.

Но она молча покачала головой, заметив вдруг над высокой мачтой фрегата появившуюся седьмую звезду. А что касается голода, то пока она не встретится с Язоном, она его не почувствует.

В тот же момент она увидела в конце Керавеля шхуну, а на ее палубе Жана Ледрю, призывно махавшего рукой. Рядом со стоявшими на якоре бригом «Тридан»и двумя фрегатами, «Сирена»и «Армада», шхуна казалась совсем крошечной, но эта непритязательность и даже скромный фонарь на мачте сулили огромное счастье… Длинная доска была переброшена на набережную.

В одно мгновение беглецы оказались на борту. При желтом свете фонаря Марианна увидела, что оказалась в молчаливом кругу лиц, словно вырубленных из красного дерева, хотя шевелюры и бороды почти у всех были светлые. Одетые в одинаковые темные куртки, с надвинутыми до глаз колпаками, люди Жана Ледрю больше походили на разбойников, чем на честных моряков, но их лица дышали беззаветной отвагой, и под одеждой угадывались крепкие мускулы.

— Вы пришли вовремя! — сказал Ледрю. — Спускайтесь в каюту, Марианна, и ждите нас… Ваш… дядя составит вам компанию.

— Не может быть и речи! — воскликнул Аркадиус. — Я иду с вами.

— Я тоже! — эхом откликнулась Марианна. Один из людей, похожий на медведя, высоченный, рыжий, сейчас же восстал против этого требования.

— Хватит уж того, что баба на борту, кап! Если еще придется тащить ее…

— Меня не придется «тащить», — возмутилась Марианна, — и, уйдя с вами, я меньше пробуду на вашей шхуне. К тому же человек, за которым вы идете, — мой! Я хочу рисковать вместе с вами.

— И лезть на стену в ваших юбках?

— Я подожду внизу. Я буду сторожить. И я также умею обращаться с этим! — добавила она, распахнув плащ и показав засунутый за пояс один из пистолетов Наполеона.

Рыжий рассмеялся.

— Черт возьми! Ну, если так, идите, красавица. Раз вы не вертихвостка, от лишней помощи никогда не отказываются.

Жан Ледрю, который во время этого обмена любезностями исчезал в каюте, снова появился, тщательно застегивая свою зюйдвестку, но Марианна успела заметить намотанный вокруг его торса канат.

Он окинул быстрым взглядом свое воинство.

— Все готовы? Жоэль, веревка у тебя? Тома и Гульван, крючья есть?

Одним движением трое названных, в том числе и рыжий, распахнули куртки. Один оказался обмотанным канатом, как и сам Жан, у двоих других за поясами торчали длинные железные крючья, предназначенные, чтобы зацепиться за стену.

— Тогда вперед, — объявил капитан. — Только маленькими группами и по возможности с естественным видом! Вы трое, — добавил он, обращаясь к новоприбывшим, — вы следуйте на небольшом расстоянии, словно идете праздновать к друзьям. И постарайтесь не потеряться в закоулках Керавеля.

— Нечего бояться, — пробурчал Гракх. — Я знаю это чертово место как свои пять пальцев. Пройду с закрытыми глазами!

— Лучше оставь глаза открытыми, парень! Это избавит тебя от сюрпризов.

Один за другим они покидали шхуну. На борту остались только старик по имени Нольф и юнга Никола. Марианна и ее эскорт ушли последними. Пальцы молодой женщины нервно сжались на руке Жоливаля. Несмотря на холод, ей было душно. Когда углубились в зловонные улицы Керавеля, ей показалось, что бесформенные, в беспорядке нагроможденные дома собираются броситься на нее. Никогда еще она не проходила по этим забытым Богом кварталам, но и люди, и вся обстановка этой извилистой клоаки, где за грязными занавесками притонов горели красные фонари, производили ужасающее впечатление. Далеко впереди, словно в глубине туннеля, поскрипывал подвешенный на протянутой между двумя лачугами цепи фонарь, и в его отблесках Марианна видела, как среди мусора с отвратительным писком шныряют крысы. Узкая полоска неба была такой ограниченной, что ни единая звезда не попадала в поле зрения.

— Вы должны были остаться на борту, — прошептал Жоливаль, чувствуя, как она дрожит. Но она тут же подтянулась.

— Нет! Ни за что!

Пришлось сделать крюк, чтобы не проходить мимо высоких ворот каторги, где дежурили охранники, но вскоре маленький отряд растянулся в тени нависающей над дорогой высокой черной стены, за которой слышались размеренные шаги часовых. Прошли между каторгой и канатными мастерскими, пустынными в столь поздний час, затем, свернув на углу направо, увидели несколько зарешеченных окон за значительно менее высокой стеной: это был лазарет. В этих окнах мерцал слабый красноватый свет, очевидно ночника.

С уверенностью вожака Жан Ледрю распределил людей, снял куртку и начал разматывать канат, в то время как Жоэль делал то же самое, а Тома и Гульван вытащили крючья. Марианна робко указала на окно:

— Там же решетка, как вы сможете?

— Не думаете же вы, что мы собираемся пройти здесь? — насмешливо процедил бретонец. — С другой стороны стены есть дверь, и, спрыгнув вниз, легко прихлопнуть часового!

Быстро привязали крючья к канатам. Моряки расступились, оттеснив Марианну и Жоливаля назад. Жан Ледрю и Тома немного отошли и, выбрав удобное положение, одновременно начали раскачивать крючья.

Они уже были готовы забросить их, когда внезапно Жан опустил свой на землю и сделал знак Тома, чтобы тот тоже остановился. За стеной раздался какой-то шум. Послышался топот ног, затем появился яркий свет, переходящий от окна к окну. И вдруг, так близко, что Марианне показалось, будто взорвалась стена, прогремел пушечный выстрел, за ним второй, третий…

Не боясь больше, что его услышат, Жан Ледрю отчаянно выругался и подхватил свое орудие.

— Кто-то бежал! Сейчас обыщут каторгу, затем город и побережье. Всем на шхуну и во весь опор!..

Марианна в ответ закричала:

— Но это невозможно! Мы не должны уйти! Бросить Язона!..

Люди уже рассеялись и пустились обратным курсом по темным улочкам старых кварталов. Жан быстро схватил Марианну за руку и неумолимо увлек за собой, не желая ничего слышать.

— На этот раз осечка. Если будете упрямиться, нас могут схватить!

Потеряв голову, она пыталась сопротивляться, в отчаянии оборачиваясь к окнам, за которыми мелькали чьи-то силуэты. Впрочем, уже вся каторга пробудилась. Слышался топот подкованных сапог, щелканье взводимых курков. Непрерывно звонил колокол, наполняя праздничный порт зловещими звуками набата.

Увлекаемая с одной стороны Ледрю, а с другой Жоливалем, Марианна вынуждена была бежать, но сердце ее так колотилось в груди, что причиняло боль, а скользившие по камням ноги отказывались служить. Полными слез глазами она взглянула на небо и застонала. В непроглядной тьме не было ни единой звезды!

— Быстрей! — понукал Ледрю. — Еще быстрей! Нас еще Могут заметить.

Темные улицы Керавеля поглотили их, и, оказавшись в их тени, Аркадиус остановился, удержав Марианну и заставив моряка сделать то же.

— Что вы надумали? — закричал он. — Мы еще не пришли!

— Нет! — спокойно сказал виконт. — Но вы можете сказать, чем мы теперь рискуем? На нас не написано, что мы собирались освободить каторжника. Чем мы отличаемся от добрых людей, идущих на мессу?

Ледрю моментально успокоился. Он снял колпак и провел растопыренными пальцами по слипшимся от пота волосам.

— Черт возьми, вы правы. Эти пушечные выстрелы совершенно свели меня с ума… И действительно, даже лучше возвращаться спокойно. Пропащий вечер сегодня… Я глубоко огорчен, Марианна! — добавил он, видя, что молодая женщина, задыхаясь от слез, припала к плечу Жоливаля. — Может быть, нам больше повезет в другой раз…

— В другой раз? Он умрет раньше, они… убьют его.

— Не думайте так! Может быть, все пойдет лучше, чем вы себе представляете. И никто не виноват, что у какого-то бедняги возникла такая же идея использовать рождественскую ночь, чтобы вырваться на свободу.

Он нескладно пытался ее утешить, но Марианна не хотела утешения. Она представляла себе Язона на убогом лазаретском ложе, с перепиленной цепью, ожидающего помощи, которая не придет.

Что будет с ним завтра, когда обнаружат разрезанные оковы? Сможет ли что-нибудь сделать Видок, чтобы он избежал худшего?

Маленькая группа продолжала путь. Теперь Ледрю шел впереди, ссутулившись, засунув руки в карманы куртки, торопясь поскорее ощутить под ногами палубу своей шхуны. Уцепившись за Жоливаля, Марианна шла медленнее, лихорадочно перебирая в уме все возможные способы спасения Язона. Ей казалось, что каждый сделанный шаг, отдаляющий ее от каторги, вносил что — то непоправимое между ней и тем, кого она любила. Спрятавшись под капюшоном, она тихо рыдала.

Добравшись до порта, Жан побежал к шхуне, бросив тревожный взгляд на жандарма, который ходил взад-вперед с таким видом, словно чего-то ждал. Увидев его, Жоливаль сказал Марианне на ухо:

— Лучше будет вернуться в Рекувранс, малютка. Подождите меня здесь, я схожу за вещами и узнаю, куда делся Гракх. Он должен был идти с матросами.

Она сделала знак, что поняла, и, в то время как он пошел к Шхуне, осталась на месте с безвольно опущенными руками, утратив всякое мужество и способность здраво рассуждать. Но тут жандарм, пройдя мимо Аркадиуса, внезапно бросился к ней и схватил за руку, не обращая внимания на вырвавшийся у нее слабый протестующий крик.

— Боже правый? Что вы болтаетесь тут без толку? Вы думаете, что мы уже в безопасности? Ради Бога, скорей на шхуну! Уже добрых четверть часа мы ждем вас как на иголках!

Она мгновенно пришла в себя от испуга, когда под треуголкой жандарма узнала лицо Видока. Внезапный приступ гнева охватил ее.

— Вы?.. Это вы бежали? Так это вас ищут, а в это время Язон…

— Да он на шхуне, ваш Язон, недотепа вы несчастная! Живей, живей!..

Подбежав к судну, он с такой силой подтолкнул ее, что она буквально упала на руки Жоливалю, и, в то время как команда торопливо готовилась к отплытию, он, в свою очередь, прыгнул на борт, спокойно прошел к бухте каната под фонарем и стал на нее, чтобы портовая охрана могла увидеть его жандармскую форму.

В городе не замечалось большее оживление, чем обычно, ввиду приближавшейся мессы. Сначала надо воздать почести Богу, а потом уже преследовать человека!

В этот же момент из камбуза появился еще один жандарм со смеющимися глазами на изможденном бородатом лице.

— Марианна! — позвал он тихо. — Иди сюда! Это я…

Она хотела что-нибудь сказать, даже закричать от радости, но чередование надежды, ужаса, скорби и изумления сломило ее стойкость. У нее хватило сил только на то, чтобы упасть в объятия мнимого жандарма, который, сам едва держась на ногах, все же нашел достаточно энергии, чтобы прижать ее к себе. Они долго оставались так, сплетясь в одно целое, не произнося ни слова, слишком взволнованные и счастливые, чтобы говорить. Вокруг них хлопали стремительно поднимавшиеся на мачты паруса. Матросы босиком бесшумно бегали по палубе. Стоя у штурвала, Жан Ледрю пожал плечами и отвернулся от этой пары, забывшей, похоже, обо всем на свете. , Но Видок не выдержал и заметил со своего наблюдательного поста:

— Будь я на вашем месте, я бы сел в тени под бортом! Даже глупым полицейским, тупым таможенникам или пьяным солдатам может показаться странным жандарм, который бросается на поиски каторжника, не выпуская женщину из объятий!

Они молча послушались, нашли укромное местечко и спрятались в нем, как две счастливые птички в гнезде. Нежным движением Марианна сняла дурацкую треуголку, чтобы морской ветер свободно гулял в волосах Язона.

И тут же она уже по привычке подняла глаза к небу: звезды ярко сияли, и их было гораздо больше, чем девять…

Ночь чудес сдержала свое обещание.

ГЛАВА III. ДА СВЕРШИТСЯ ПРАВОСУДИЕ

В то время как «Сей — Геноле», ведомая опытной рукой Жана Ледрю, неслась в открытом море по направлению к — мысу Сен-Матье и Конкету, а бретонские берега безмолвными призраками проплывали в ночи, Франсуа Видок рассказывал.

В конце дня на ремонтной верфи при каторге произошел ужасный случай. Из-за не правильного маневра на работавших в сухом доке каторжников упала мачта. Одного убило, а нескольких тяжело ранило. В один момент каторжный лазарет оказался переполненным настолько, что Язона Бофора, признанного достаточно поправившимся, немедленно перевели в общее помещение. К счастью, из-за спешки его не приковали к соседу, как обычно делается, а, отложив это на завтра, только к общим нарам.

— Зная, что вы уже готовы, мне надо было как можно скорей предупредить вас, что все изменилось, и в то же время я не мог заставить себя лишиться такой великолепной возможности, которую представляла ваша шхуна. Перепилить оковы Бофора не потребовало много времени… У меня есть некоторый опыт в подобных упражнениях, — добавил он с полуулыбкой. — Что касается моих, то я это сделал заранее. Оставалось обеспечить возможность выйти с каторги через дверь. Бофор мог идти. Он достаточно поправился для этого, но чтобы перелезть через стену… И я принял единственное возможное решение: оглушить двух жандармов и напялить их форму, после того как их, крепко связанных и с кляпами во рту, поместить в надежное местечко.

— Не таким уж надежным оно оказалось, — недовольно пробурчал Жоливаль. — Совсем немного времени понадобилось, чтобы их обнаружить, раз тревогу подняли вскоре после вашего ухода.

Виконт страдал от морской болезни. Вытянувшись во весь рост возле груды такелажа, не только избегая опасности от столкновения с гиком, при каждой перемене галса пролетавшим над палубой, но и стараясь не делать лишних движений, он упорно смотрел в темное небо, зная прекрасно, что стоит только глянуть на воду, как станет гораздо хуже.

— Я уверен, что даже сейчас их еще не обнаружили, — категорически утверждал Видок. — Они в канатной мастерской, куда до утра никто не заглянет. И поверьте мне, я умею связывать и затыкать кляпы!

— Тем не менее тревога была объявлена…

— Да, но не из-за нас! Очевидно, другой каторжник решил использовать рождественскую ночь, чтобы тоже попытать счастья. Мы просто не подумали об этом, — сказал он, пожимая плечами, — да и не могли же мы претендовать на монополию в части бегства.

— Но тогда, — воскликнула Марианна, — вас, может быть, вообще не ищут?

— Да, вполне возможно! Но если допустить, что жандармов еще не нашли, наше отсутствие все-таки должны заметить. Когда тревога уже объявлена, нашим товарищам незачем молчать. Наше счастье, что нас, без сомнения, ищут на побережье и в окрестных деревнях. Для каторжника практически невозможно раздобыть себе судно, особенно такое, как это, даже с помощью извне. — Ведь среди них нет богатых людей.

Он продолжал делиться своим опытом в части организации побегов, но Марианна больше не слушала Сидя у борта с растрепанными ветром волосами, она нежно гладила голову Язона, лежавшую у нее на коленях Он был еще очень слабый, и эта слабость волновала и восхищала Марианну, ибо таким он принадлежал ей полностью, только ей одной, как будто он был ее утраченным ребенком или одним из тех, кого она ему подарит.

С тех пор как покинули Брест, они почти ничего не говорили, может быть, потому, что отныне вся жизнь принадлежала им. Она распростерлась перед ними безмерная, как этот океан, который приплясывал вокруг них с глубокими влажными вздохами, подобно преданному животному, встретившему хозяина после долгого отсутствия.

Ей было показалось, что Язон заснул, но, нагнувшись, она увидела, как блестят его широко открытые глаза, и поняла, что он улыбается.

— Я забыл, что море так хорошо пахнет! — прошептал он, прижимая к шершавой щеке руку, которую он ни на мгновение не отпускал.

Видок услышал его шепот и рассмеялся.

— Особенно после спертого воздуха последних недель! Человеческая грязь, человеческая нищета — я не знаю запаха более ужасного, даже запах тления, ибо в тлении есть ростки нарождающейся жизни Но не надо больше думать об этом: для тебя с ароматами каторги покончено.

— Для тебя тоже, Франсуа.

— Кто может знать? Я создан не для бескрайней вселенной, а для замкнутого мирка, который движут человеческие мысли и инстинкты. Стихии — это великолепно, но и я предпочитаю себе подобных… Пусть не так красиво, зато более разнообразно.

— И более опасно! Не представляйся, Франсуа. Ты всегда жил только ради свободы. И ты обретешь ее у нас.

— Остается уточнить, что понимать под словом «свобода».

Затем, переменив тон, он спросил:

— Через сколько времени мы будем в Конкете?

Ответил Жан Ледрю:

— Мы идем с хорошим ветром. Через час, я думаю… Осталось около шести лье.

Действительно, после того как подняли последние паруса, маленький кораблик несся по ветру как чайка. С правой стороны бежал берег, где иногда возникали очертания колокольни или странной геометрии дольмена. Жан Ледрю пальцем указал Марианне на один из них:

— Легенда гласит, что в рождественскую ночь, когда начинает бить полночь, дольмены и менгиры устремляются к морю, чтобы напиться, и тогда сокровища, которые они скрывают, остаются открытыми. Но когда пробьет двенадцатый удар, они все возвращаются на свои места, раздавливая смельчаков, пытавшихся их обокрасть.

— В Бретани, наверно, много легенд?

— Бесконечное множество. Больше, чем валунов, я думаю.

Огонь маяка внезапно вспыхнул в ночи, желтый, как октябрьская луна, господствуя над нагромождением скал высокого, мыса.

Капитан показал подбородком в его сторону.

— Маяк Сен-Матье. Этот мыс — одна из крайних точек континента. Что касается аббатства, оно было когда-то богатым и могущественным.

И в самом деле, в неверном свете луны, пробивавшемся сквозь облака, перед маяком теперь показались полуразрушенные стены церкви и большого здания, придававшие этому пустынному мысу такой зловещий вид, что матросы невольно стали креститься.

— Конкет находится в четверти лье на север, не так ли? — спросил Видок у Жана Ледрю, который не ответил, внимательно всматриваясь в море.

В этот момент из сорочьего гнезда раздался пронзительный голос юнги:

— Парус прямо по курсу!

Все встрепенулись и стали вглядываться вперед. В нескольких кабельтовых показались изящные очертания брига, несшегося с надутыми парусами по этим опасным водам с такой же уверенностью, как местная рыбачья лодка. Жан Ледрю тотчас скомандовал.

— Сигнальный фонарь! Открывайте фонарь! Это они.

Как и другие, Марианна наблюдала за маневрами красивого корабля, понимая, что это и был обещанный Сюркуфом спаситель Один Язон, пленник мечтаний или усталости, не шевелился, продолжая вглядываться в небо. Тогда Ледрю сказал с нетерпением:

— Да посмотри же, Бофор! Вот твой корабль.

Корсар вздрогнул, в одном порыве вскочил и замер, вцепившись в борт, широко открытыми глазами пожирая приближающийся корабль.

— «Волшебница», — пресекшимся от волнения голосом прошептал он. — Моя «Волшебница»!..

Увидев, как он бросился, Марианна тоже встала и прижалась к нему.

— Ты хочешь сказать, что этот корабль твой?

— Да… мой! Наш, Марианна! Этой ночью я вновь обрел все, что считал навсегда утраченным: тебя, любовь… и ее!

И столько было нежности в этом кратком слове из двух букв, что Марианна на мгновение ощутила ревность к кораблю. Язон сказал о нем как о своем ребенке, будто вместо дерева и железа он был сотворен из его плоти и крови, и он созерцал его с радостью и гордостью отца. Ее пальцы оплели пальцы моряка, словно она инстинктивно пыталась вернуть полное обладание им, но Язон, устремленный к своему кораблю, не обратил на это внимания. Он повернул голову к Ледрю и обеспокоенно спросил:

— Человек, который ведет его, настоящий повелитель моря!

Ты знаешь, кто он?

Жан Ледрю торжествующе рассмеялся.

— Ты же сказал: повелитель моря! Это сам Сюркуф. Мы украли твой корабль из-под носа таможенников Морле… Поэтому я и прибыл в Брест позже, чем думал.

— Нет, — раздался позади них спокойный голос, — вы не украли его! Вы им овладели с согласия… императора! В ту ночь таможенники особенно крепко спали, так?

Если Видок хотел произвести театральный эффект, он мог быть довольным. Забыв о бриге, с которого доносилось лязганье разматываемой якорной цепи, Марианна, Язон, Жан Ледрю и даже внезапно оживший Жоливаль одним движением повернулись к нему. Но только Язон выразил чувства остальных:

— Согласие императора? Что ты хочешь сказать?

Опершись со скрещенными на груди руками о мачту, Видок провел взглядом по обращенным к нему лицам. Затем с необычной мягкостью, которую при необходимости мог приобретать его голос, он ответил.

— Что не так давно он соизволил дать мне мой шанс, что я нахожусь на его… службе и что я имел приказ любой ценой устроить тебе побег! Это не было легко, ибо, за исключением этой молодой женщины, и обстоятельства, и люди отвернулись от меня. Но ты не мог даже себе представить, что у меня такой приказ!

После такого удара никто не нашел, что сказать. От изумления они не находили слов, и их взгляды пытались определить, что так внезапно изменилось в этом загадочном человеке. Держась за руку Язона, Марианна тщетно старалась сообразить, в чем же дело, но, может быть, потому, что это было выше ее возможностей, она первая обрела дар речи.

— Император хотел, чтобы Язон бежал? Но тогда» для чего суд, тюрьма, каторга?..

— А это, сударыня, он вам скажет сам, ибо мне не подобает раскрывать его соображения, которые являются высшей политикой.

— Он скажет мне сам? Но вы хорошо знаете, что это невозможно! Через несколько минут я уеду, навсегда покину Францию.

— Нет!

Ей показалось, что она ослышалась.

— Что вы сказали?

Он посмотрел на нее, и она прочла в его взгляде глубокое сострадание. Еще мягче, если это вообще было возможно, он повторил:

— Нет! Вы не уедете, сударыня! Сейчас по крайней мере! Я должен, как только Язон Бофор окажется в море, привезти вас обратно в Париж.

— Об этом не может быть и речи! Я беру ее с собой! Однако пора уже объясниться. И прежде всего, кто вы в действительности?

Схватив Марианну за руку, Язон заставил ее отойти назад, словно желая прикрыть своим телом от грозящей опасности. Она инстинктивно прижалась к нему, пока он в гневе обращался к своему товарищу по бегству. Видок пожал плечами и вздохнул.

— Ты это хорошо знаешь. Франсуа Видок, и до этой ночи я был заключенным, каторжником, преследуемой дичью. Но этот побег — последний и лучший, потому что после него у меня начнется совершенно иная жизнь.

— Шпик, подсадная утка! Вот кто ты, без сомнения.

— Спасибо за догадку! Нет, я не шпик. Но примерно с год назад господин Анри, начальник сыскной полиции, предложил мне работать в тюрьмах, выявлять преступления и проливать свет на самые гнусные темные дела. О моей ловкости знали: многочисленные побеги подтверждали ее. О моем интеллекте тоже: мои предположения оказывались точными. Я работал в Лафорс, и, когда ты туда попал, мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что ты невиновен, достаточно было полистать твое обвинительное заключение, чтобы догадаться, что ты просто игрушка в грязной махинации. Император, очевидно, думал так же, и я немедленно получил приказ заняться только тобой и твоим делом. Дальнейшие инструкции предлагали мне действовать по обстоятельствам, так что если бы не твое донкихотство, я организовал бы побег во время пути.

— Но тогда зачем все это? Ты же терпел вместе со мной и оковы, и каторгу…

Улыбка промелькнула по суровому лицу Видока.

— Я знал, что это последний раз, ибо твой побег был также и моим. Никто не стал бы искать Франсуа Видока, как и Язона Бофора, впрочем. Освободив тебя, я получил право не быть больше тайным агентом, скрытым за решетками тюрьмы С этой минуты я открыто нахожусь на службе в императорской полиции. И все, что было сделано для твоего освобождения, подчинялось моим указаниям. Мой человек следовал за мнимой мадемуазель де Жоливаль до Сен — Мало и после ее отъезда ознакомил Сюркуфа с императорским приказом забрать с рейда в Морле бриг «Волшебница моря»и привести его туда, куда я указал, но сделать так, чтобы это имело вид настоящего похищения. Как ты сказал, я все выстрадал вместе с тобой. Ты по-прежнему считаешь, что это работа шпика?

Язон отвернулся. Его взгляд встретился с взглядом Марианны, которая, дрожа всем телом, прижалась к его плечу.

— Нет, — сказал он наконец глухо. — Я, безусловно, никогда не пойму труднопостижимые соображения Наполеона. Однако я обязан тебе жизнью и благодарю тебя за это от всего сердца. Но… она? Зачем ты хочешь увезти ее в Париж? Ведь я люблю ее больше, чем…

— Чем жизнь, свобода и все в мире! — устало закончил за него Видок. — Я все это знаю… и император тоже знает, безусловно! Но она не свободна, Язон, она княгиня Сант'Анна. У нее есть муж, даже если этот муж всего лишь призрак, ибо этот призрак обладает большой властью и к его голосу прислушиваются. Он требует возвращения своей супруги, и император не может отказать ему в этом праве, так как во владениях великой герцогини Тосканской, его сестры, может возникнуть восстание, если император обидит такого человека, как Сант'Анна…

— Я не хочу, — закричала Марианна, крепче прижимаясь к Язону. — Я никогда не вернусь туда! Спаси меня, Язон!.. Увези с собой! Я боюсь этого человека, который имеет все права на меня, но никогда не был близок со мной! Ради Бога, не позволяй им забрать меня у тебя.

— Марианна, милая моя! Умоляю тебя, успокойся. Нет, я не оставлю тебя! Я предпочитаю вернуться на каторгу, надеть оковы, не знаю что еще сделать, но я отказываюсь покинуть тебя!

— Однако это необходимо! — грустно сказал Видок. — Вот твой корабль, возвращенный тебе императором, Язон. Тебе полагается жить на море, а не у ног замужней женщины. А в Конкете карета уже ждет княгиню Сант'Анна.

— Ей лучше уехать, ибо она ждет напрасно! — раздался разъяренный голос. — Марианна остается здесь!

И Жан Ледрю с пистолетами в руках встал между влюбленными и Видоком.

— Здесь мое владение, полицейский! И даже если оно маленькое, я его хозяин перед Богом! Под ногами у нас море, и эти люди мои! Нас четырнадцать, а ты один! Если ты хочешь жить долго, я советую тебе не мешать Марианне уехать с человеком, которого она любит, как они оба этого хотят… Иначе, поверь мне, рыбы не найдут разницы между мясом тайного агента или беглого каторжника! Давай задний ход и спускайся в каюту! Когда они будут на борту брига, я доставлю тебя на землю.

Видок покачал головой и показал на подошедший почти вплотную корабль. Его борт все ближе нависал над палубой шхуны.

— Ты забыл о Сюркуфе, моряк! Он знает, что эта женщина замужем за другим и этот другой требует ее. Сюркуф человек чести и подчиняется только долгу и солидарности моряков.

— Он доказал это, согласившись помочь Марианне, хотя, возможно, и считал меня виновным, — оборвал его Язон, — но и теперь поможет нам!

— Нет! И на твоем месте я не просил бы его об этом. Сударыня, — добавил он, не обращая внимания на два направленных в его грудь дула и поворачиваясь к Марианне, — это к вам я обращаюсь, к вашей чести и совести: вы вступили в брак с князем Сант'Анна по принуждению или по доброй воле?

Тело Марианны напряглось в объятиях Язона. Всеми силами она пыталась отвратить беду, обрушившуюся на нее как раз в тот момент, когда она считала, что наконец поймала птицу — счастье. Спрятав лицо на груди Язона, она прошептала:

— Я вступила в брак… добровольно. Но я боюсь его…

— А ты, Язон, разве у тебя нет жены?

— Эта ведьма, которая хотела погубить меня и Марианну?

Она для меня ничто!

— Но она твоя жена перед Богом и людьми! Поверьте мне, согласитесь сейчас расстаться. Вы встретитесь позже. Вас, сударыня, я не обязан препроводить к супругу, я отвезу вас к императору, который требует вас.

— Мне нечего ему сказать! — бросила она.

— Но ему — да! И я отказываюсь верить, что вам не о чем с ним говорить, когда он может, вполне вероятно, помочь вам обоим освободиться от связывающих вас уз… Будьте же благоразумны… и не заставляйте меня применять силу! Язон может уехать только один и при условии, что вы послушно последуете за мной в Париж.

Жан Ледрю, не опуская пистолетов, рассмеялся и бросил быстрый взгляд на возвышающийся над ними борт «Волшебницы».

— Силу как раз представляем мы, полицейский! И это я тебе говорю, что Марианна последует за Язоном, а Сюркуф поможет отправить тебя на дно, если ты не откажешься от своих безумных мыслей! Давай делай то, что я сказал: спускайся! Море становится бурным! Мы больше не можем тратить время. Здесь, в Ируаз, пролив, в котором не принято вести долгие разговоры, а тот остров, это Уэссан, родивший поговорку: «Кто видит Уэссан, увидит свою кровь!»

— Сила не у тебя, Жан Ледрю! Посмотри…

Марианна, которой непреклонная позиция бретонца вернула надежду, болезненно застонала. Из-за мыса Сен-Матье угрожающе показался фрегат. Свет луны отражался на дулах пушек, выдвинутых из люков.

— Это «Сирена», — объявил Видок. — Она имеет приказ проследить, чтобы все произошло так, как распорядился император, не зная, впрочем, что именно. Ее капитан должен открыть огонь по бригу, если не получит условный сигнал.

— Мои поздравления! — сказал Жоливаль, молчавший во время словесной перепалки. — Вы обладаете довольно большими возможностями для бывшего каторжника!

— Император всемогущ, сударь! Я же всего лишь скромная фигура, временно облеченная его властью! Вы прекрасно знаете, что он не выносит ослушания, и, по-видимому, у него есть веские причины не особенно верить в слепую покорность госпожи.

Жоливаль с презрением пожал плечами.

— Военный корабль! Пушки! Все это, чтобы отобрать несчастную женщину у человека, которого она любит! Не считая того, что, потопив «Волшебницу моря», вы отправите на дно и знаменитого Сюркуфа!

— Через минуту барон Сюркуф будет на борту шхуны. Смотрите: он спускается…

Действительно, с борта брига упала веревочная лестница, и массивная фигура корсара заскользила по ней с быстротой, делавшей честь его ловкости.

— Что касается госпожи, — продолжал Видок, — она не несчастная женщина, а знатная дама, чей супруг обладает властью причинить большие неприятности. И я не согласен с утверждением Бофора! Император не стал бы тратить столько труда для его спасения, если бы он был незначительным человеком. Хорошие отношения с Вашингтоном требуют, чтобы он вернулся в свою страну невредимым и на своем корабле, даже если, по-видимому, он готов сгнить на галерах. Итак, сударыня, что вы решили?

Сюркуф спрыгнул на палубу и подбежал к стоявшей у мачты группе.

— Чем вы занимаетесь? — вскричал он. — Надо немедленно отправляться! Ветер крепчает, а море разгуливается. Ваши люди ждут вас, господин Бофор, и вы достаточно опытный моряк, чтобы знать, как опасны прибрежные воды Уаесана, особенно при таком ветре…

— Дайте им еще минутку, — вмешался Видок, — хотя бы на то, чтобы проститься.

Марианна закрыла глаза, в то время как судорога сдавила ей горло. Изо всех сил она вцепилась в Язона, словно надеясь, что каким-то чудом небо позволит ей слиться с ним в одно существо.

Она ощутила крепко обнявшие ее руки, его дыхание на шее и пробежавшую по ее щеке слезу.

— Я не хочу прощаться! — молила она в отчаянии. — Я не смогу никогда…

— А я тем более! Мы снова встретимся, Марианна, клянусь тебе, — шепнул он ей на ухо. — Сила не на нашей стороне, и мы должны подчиниться! Но, раз ты обязана ехать в Италию, я назначаю встречу…

— Встречу?..

Она так страдала, что смысл слов почти не доходил до сознания, даже этого, полного надежды.

— Да, встречу, через шесть месяцев в Венеции! Мой корабль будет ждать на рейде в нужное время…

Мало-помалу он пробудил в ней воинственный дух, никогда не оставлявший ее. Он с такой энергией нашептывал ей утешительные слова, что она наконец совсем пришла в себя.

— Почему в Венеции? Самый близкий к Лукке порт — это Ливорно…

— Потому что Венеция принадлежит не Франции, а Австрии.

Если ты не сможешь получить свободу от мужа, ты убежишь и приедешь ко мне. В Венеции Наполеон не сможет схватить тебя!

Поняла? Ты приедешь? Через шесть месяцев…

— Я приеду, но, Язон…

Он закрыл ей рот поцелуем, в который вложил весь пыл своей страсти. В этой ласке была не раздирающая боль расставания, но безумная надежда и воля, способная перевернуть мир, и Марианна ответила со всей силой своей пламенной любви. Когда он оторвался от нее, он еще прошептал, глядя в полные слез глаза:

— Перед Богом, который слышит меня, клянусь, что никогда не откажусь от тебя, Марианна! Я хочу тебя, и ты будешь моей! Даже если я должен буду идти искать тебя на другой конец земли!.. Жоливаль, вы позаботитесь о ней! Вы обещаете?

— Я никогда ничего другого и не делал! — проговорил виконт, осторожно притягивая к себе дрожащее тело той, кого ему поручили. — Будьте спокойны!

Язон решительно направился к Сюркуфу и приветствовал его.

— Я не умею красиво благодарить, — сказал он, — но всегда и везде вы можете рассчитывать на меня, господин барон!.. Я в вашем распоряжении.

— Меня зовут Робер Сюркуф! — отпарировал корсар. — Подойди, я тебя обниму, мой мальчик! И, — добавил он совсем тихо, — постарайся вернуться и найти ее! Она стоит этого.

— Я уже давно это знаю, — с легкой улыбкой заметил Язон, отвечая на мощное объятие знаменитого бретонца.

Затем он повернулся к Видоку и чистосердечно протянул ему руку.

— Мы слишком много перенесли вместе, чтобы не стать братьями, Франсуа, — сказал он. — Ты только исполнил свой долг. У тебя не было выбора…

— Спасибо! — просто ответил полицейский. — Что касается ее, то будь спокоен, с ней не произойдет ничего плохого! Я тоже позабочусь о ней. Идем, я помогу тебе взобраться наверх! — добавил он, показывая на стену из дерева, по которой хлопала на ветру веревочная лестница.

Но уже несколько человек с американского корабля спустились на палубу и, схватив своего капитана, понесли его вверх, как простой тюк, в то время как люди Жана Ледрю, которому Язон на ходу успел крепко пожать руку, удерживали лестницу, чтобы она не болталась. Прижавшись к Жоливалю, Марианна провожала глазами подъем Язона к фризу из голов, выглядывавших из-за борта «Волшебницы моря». Прибытие его на палубу было встречено громовым «Ура!», прозвучавшим как пушечный выстрел и зловеще отозвавшимся в сердце Марианны. Это приветствие представилось ей голосом той далекой страны, куда она не имела права следовать за Язоном и которая отбирала его у нее.

На корме «Сен-Геноле» Видок три раза мигнул фонарем, и там, у скалистого мыса, фрегат стал разворачиваться, чтобы вернуться в Брест. Тем временем небо на востоке посветлело. Но ветер усилился, надувая вновь поднятые паруса, в то время , как матросы шхуны, вооружившись баграми, отталкивали их судно от брига. Жан Ледрю снова стал за штурвал, и мало-помалу полоса воды между двумя кораблями стала увеличиваться. Шхуна скользила уже почти в кильватере большого парусника. Там вверху, между двумя бронзовыми фонарями, заливаясь слезами, Марианна увидела, как показалась поддерживаемая матросами высокая фигура Язона. Он поднял руку в прощальном жесте. Он казался уже таким — далеким, таким далеким, что потерявшая голову Марианна забыла, как только что обещала себе быть мужественной, что это «прощай» было не чем иным, как «до свидания»… В одно мгновение она превратилась в исходящую мучениями четвертованную женщину, у которой ветер уносил ее лучшую часть. В отчаянном порыве вырвавшись из рук Аркадиуса, она бросилась к борту.

— Язон! — закричала она, не замечая, что прорезавший волны форштевень заливал ее водой. — Язон!.. Вернись! Я люблю тебя!

Ее мокрые пальцы впились в полированное дерево, в то время как непроизвольным движением она отбросила на спину намокшую массу волос. Палуба ушла из-под ног, и она едва не упала, но все ее силы сконцентрировались в судорожно сжатых пальцах, так же как и вся жизнь — в глазах, провожавших удаляющийся корабль Язона… Две сильные руки схватили ее за талию» избавляя от опасности.

— Вы сошли с ума! — загремел Видок. — Вы чуть не упали в воду…

— Я хочу снова увидеть его… Я… хочу быть с ним!

— Он тоже! Но он хочет увидеть не ваш труп, а вас, живую!

Господи! Неужели вы хотите погибнуть у него на глазах, чтобы доказать ему свою любовь? Живите, черт возьми, хотя бы до встречи, которую он вам назначил.

Она посмотрела на него с удивлением, уже снова охваченная желанием жить и бороться, чтобы добиться цели, которую у нее сейчас отняли.

— Откуда вы это знаете?

— Он слишком любит вас! Иначе он никогда не согласился бы разлучиться с вами! Пойдемте в укрытие. Опускается предрассветный туман, и вы уже промокли. От воспаления легких можно так же легко умереть, как и от прогулки на дно моря.

Она покорно позволила отвести себя в защищенное место и укутать плотной парусиной, но отказалась спуститься в каюту. Она хотела до последнего мгновения видеть удаляющийся корабль Язона.

Там, в стороне от цепочки островов, окруженных грозными рифами, «Волшебница моря» уверенно направлялась в открытое море, грациозно наклоняясь под громадным и хрупким грузом белых парусов. В серости раннего утра она напоминала чайку, скользящую между черными скалами. В какой-то момент Марианна увидела корабль сбоку, когда он проходил между двумя островками. Она заметила, что на носу вырисовывается силуэт женщины, и вспомнила, что ей однажды сказал Талейран: это ее изображение, установленное Язоном на носу корабля, и она страстно пожелала превратиться в эту женщину из дерева, которую его взгляд, без сомнения, так часто ласкал…

Затем американский бриг лег на другой галс и Марианна видела только корму и ее фонари, постепенно исчезнувшие в тумане.

«Сен-Геноле» тоже изменила курс, чтобы направиться в маленький порт Конкет… Тяжело вздохнув, Марианна присоединилась к Сюркуфу и Жоливалю, которые беседовали, сидя на такелаже, а вокруг них шлепали босые ноги занятых маневрами матросов. Совсем скоро карета повезет ее в Париж, как сказал Видок, в Париж, где ее ждет император. Но чтобы сказать ей что?.. Почти не помня, что она его любила, Марианна думала только о том, что ей не хочется снова увидеть Наполеона…

Когда спустя три недели карета въехала под своды Венсенского замка, Марианна бросила на Видока полный беспокойства взгляд.

— Значит, вас все-таки обязали заключить меня в тюрьму? — спросила она.

— Видит Бог, нет! Просто именно здесь император решил дать вам аудиенцию! Я не знаю, какие у него мотивы. Все, что я могу вам сказать, это то, что моя миссия заканчивается здесь.

Они приехали из Бретани накануне вечером, и Видок, высадив ее во дворе особняка на Лилльской улице, сообщил, что приедет за ней вечером следующего дня, чтобы она могла встретиться с императором, но он добавил, что ей не следует надевать придворный наряд, а что-нибудь попроще и потеплее.

Она не совсем поняла причину такой рекомендации, но она была такой усталой, что даже не пыталась искать объяснения и не подумала узнать мнение Жоливаля. Она взобралась на свою кровать, как потерпевший кораблекрушение на обломок судна, чтобы сохранить силы перед тем, что ее ожидало и что так мало интересовало ее. Единственная вещь шла в счет: три недели уже прошли, три тягостные недели тряски по бесконечной дороге, на которой при плохой погоде происходили всевозможные неприятные случаи: сломанные колеса, лопнувшие рессоры, падавшие лошади, поваленные ураганом на дорогу деревья… Но все-таки уже прошло три недели из тех шести месяцев, после которых Язон будет ждать ее…

Когда она думала о нем, что было каждый час, каждую секунду времени, не занятого сном, ее охватывало странное ощущение внутренней пустоты, чего-то вроде неутолимого мучительного голода, который она обманывала, воскрешая в памяти такие короткие мгновения их близости, когда он остался рядом с ней, когда она могла коснуться его, держать его руку, гладить волосы, ощущать запах его кожи, его успокаивающее тепло, силу, еще полностью не восстановившуюся, с которой он прижал ее к своей груди, прежде чем подарить ей тот последний поцелуй, еще горевший на ее устах и заставлявший ее трепетать.

Париж встретил ее в белом убранстве. Мороз сковал воду в лужах и сточных канавах, кусал за уши, проводил красной кистью по носам. По серой Сене плыли льдины, и поговаривали, что в бедных домах каждую ночь люди умирают от холода. Укрывший все плотный белый ковер, одевший сады и парки в сверкающие меха, превратил, однако, улицы в опасные ледяные клоаки, где самым простым делом было сломать ногу. Но специально подкованные лошади Марианны без затруднений преодолели длинную дорогу, отделявшую Лилльскую улицу от Венсена.

Бывшая крепость королей Франции внезапно возникла в ночи, зловещая и обветшавшая, с почти полностью разрушенными башнями. Целыми остались только сторожевая башня Виллаж, которая нависала над древним подъемным мостом, и огромная Пороховая башня, высоко вздымавшая над облетевшими деревьями свое черное четырехугольное тело с четырьмя башенками по углам. Здесь находились армейские пороховые погреба и арсенал, охраняемые инвалидами и несколькими солдатами, но Венсен был также и государственной тюрьмой, и эта часть находилась под особой охраной.

Она возвышалась, безмолвная, в расклешенной юбке контрфорсов и аркбутанов, отделявшей ее справа от громадного белого двора, где покрытые снегом кучки ядер напоминали удивительные пирожные с кремом, а в центре возвышалась запущенная часовня, вся в великолепных каменных кружевах, которые постепенно осыпались, но никто не думал ухаживать за этой подлинной жемчужиной Людовика Святого в наступившем упадке веры. И Марианна тщетно пыталась догадаться о причинах странной аудиенции в недрах полуразрушенной крепости со зловещей репутацией. Почему Венсен? Почему ночью?

Немного дальше стояли два благородных павильона-близнеца.

Они вызывали в памяти Великий Век, но были не в лучшем состоянии. Окна зияли пустыми глазницами, изящные мансарды полуобвалились, многочисленные трещины испещряли стены. Но именно к находящемуся справа от часовни павильону по указанию Видока Гракх направил лошадей.

На первом этаже за грязными стеклами виднелся слабый свет.

Карета стала.

— Прошу! — сказал Видок, спрыгивая на землю. — Вас ждут.

Подняв глаза, Марианна окинула удивленным взглядом это убогое строение, плотнее укуталась в подбитый куницей плащ и до глаз надвинула меховой капюшон. Резкий северный ветер гулял по необъятному двору, вздымая снег и вызывая слезы на глазах. Молодая женщина неторопливо вошла в выложенный плитками вестибюль, сохранивший следы былой роскоши, и сразу увидела Рустана.

В широком пунцовом плаще с поднятым воротником и в неизменном белом тюрбане, мамелюк шагал по неровным плиткам, откровенно похлопывая себя по бокам. Но, заметив Марианну, он поспешил открыть перед ней дверь, у которой он нес неспокойную вахту. И на этот раз Марианна оказалась перед Наполеоном…

Он стоял у пылающего камина, поставив ногу на камень Очага, заложив одну руку за спину, а другую за борт серого сюртука, и смотрел на пламя. Его тень в большой треуголке растянулась до лепных фигур на потолке, кое-где сохранивших позолоту, и их одних было достаточно для украшения этого громадного пустого зала, в котором на стенах виднелись остатки гобеленов, а пол покрывал мусор.

Он безучастно взглянул на склонившуюся в реверансе Марианну и показал ей на огонь.

— Подойди погрейся! — — сказал он. — Этой ночью ужасно холодно.

Молодая женщина молча подошла и, движением головы отбросив назад капюшон, протянула руки без перчаток к огню. Какое-то время оба оставались так, сосредоточенно глядя на танцующее пламя, отдаваясь его проникающему теплу. Наконец Наполеон бросил быстрый взгляд на свою соседку.

— Ты сердишься на меня? — спросил он, с некоторым беспокойством вглядываясь в неподвижный тонкий профиль, полуопущенные веки, плотно сжатые губы.

Не оборачиваясь к нему, она ответила:

— Я не позволила бы себе это, сир! На властелина Европы не сердятся!

— Однако ты делаешь именно так! Ты собиралась уехать, не так ли? Перерезать узы, еще связывавшие тебя с жизнью, которой ты больше не хотела, зачеркнуть прошлое, пустить по ветру все, что было!

Она внезапно устремила на него взгляд своих зеленых глаз, в которых заплясал легкий огонек оживления. Какой же он был все-таки непревзойденный актер! Это его обычная манера — находить оправдания, чтобы рассердиться, когда он чувствовал себя виноватым!

— Не пытайтесь раздуть в себе гнев, который вы не испытываете, сир! Я слишком хорошо знаю… ваше величество! И поскольку я пришла сюда, пусть император соизволит забыть то, что я хотела сделать, и объяснит мне странные события, имевшие место за последние месяцы. Смею ли я признаться, что я ничего не поняла И сейчас не понимаю?

— Однако ты довольно понятливая, как мне кажется?

— Я считала себя такой, сир, но оказалось, что политические ходы вашего величества слишком сложны для женского ума. И я признаюсь без малейшего стыда, что не смогла добраться до истины в том, что ваши судьи и газеты назвали «делом Бофора», кроме той, что невинный человек несправедливо страдал, мог десять раз умереть, чтобы доставить одному из ваших тайных агентов возможность прославиться, организовав его побег с вашего благословения и под наблюдением вашего военного корабля, кроме той, что я сама едва не умерла от отчаяния! И наконец, в довершение всего вы силой заставили привезти меня сюда…

— О, так уж силой!..

— Против моей воли, если вы предпочитаете! Зачем все Это?

На этот раз Наполеон оставил свою задумчивую поду, повернулся к Марианне и строго сказал:

— Чтобы свершилось правосудие, Марианна, и чтобы ты была тому свидетельницей.

— Правосудие?

— Да, правосудие! Я всегда знал, что Бофор ни в чем не виноват — ни в убийстве Никола Малерусса, ни в остальном… Так же, как в вывозе из Франции шампанского и бургундского для людей, которых я не имею никакого желания обрадовать! Но мне были нужны виновные… подлинные виновные, без нарушения деликатных ходов моей международной политики. И ради этого я должен был довести игру до конца…

— И рисковать увидеть Язона Бофора погибшим под ударами каторжных надзирателей?

— Я дал ему ангела-хранителя, который, видит Бог, не так уж плохо поработал! Я повторяю, что мне были нужны виновные… и затем еще это дело с фальшивыми английскими фунтами стерлингов, которое обязывало меня наказать его, чтобы не оказаться в смешном положении и не рисковать раскрыть мою игру.

Любопытство постепенно пробуждалось в Марианне, подтачивая злобу.

— Ваше величество сказали, что нужны виновные? Могу ли я спросить, пойманы ли они?

Наполеон ограничился утвердительным Кивком. Но Марианна настаивала:

— Ваше величество знает, кто убил Никола, кто подделал банкноты?

— Я знаю, кто убил Никола Малерусса, и он пойман, что же касается фальшивомонетчика…

Он на мгновение заколебался, бросив на молодую женщину неуверенный взгляд. Она сочла нужным подогнать его.

— — Так кто? Разве не один и тот же?

— Нет! Фальшивомонетчик… это я!

Даже старый потолок, обрушившийся на голову, не ошеломил бы до такой степени Марианну. Она смотрела на него так, словно сомневалась, в здравом ли он уме.

— Вы, сир?

— Я сам! Чтобы подорвать английскую торговлю, я поручил верным людям отпечатать в тайной типографии некоторое количество фальшивых фунтов стерлингов и наводнить ими рынок. Я не знаю, каким образом этим негодяям удалось раздобыть их и спрятать на корабле Язона Бофора, но то, что они мои, сомнений не вызывало, и мне было невозможно объявить об этом. Вот почему, в то время как в тюрьмах и почти везде во Франции мои агенты тайно занимались выяснением истины, я решил оставить обвинения на твоем друге. Вот также почему я заранее подписал помилование и подготовил как можно тщательней его бегство. Оно не могло не состояться: Видок ловкий человек… и я был уверен, что ты ему поможешь!

— Поистине, сир, мы только игрушки в ваших руках, и я невольно спрашиваю себя, является ли гениальный человек Божьей благодатью… или бедствием! Однако, сир, этот виновный, — добавила она с беспокойством, — или… эти виновные!..

— Ты права, говоря «эти», ибо их много, но у них был руководитель… Однако лучше пойдем туда.

— Куда же?

— К башне. Я хочу тебе кое-что показать… Только укутайся получше.

Невольно обретая нежность движений, которыми он еще так недавно помогал ей надеть пальто или обмотать шарф вокруг шеи во время волшебных дней Трианона, он надвинул капюшон на голову Марианне и подал перчатки, которые она бросила на камень у, камина. Затем, так же как и раньше, он взял ее под руку и повел к выходу, сделав Рустану знак следовать за ними.

Снаружи на них обрушился ледяной ветер, но они, прижимаясь друг к другу, пустились через огромный двор, по щиколотку утопая в скрипевшем под ногами снегу. Подойдя к предбашенной пристройке, Наполеон пропустил свою спутницу вперед под низкий свод, охраняемый стражниками, похоже, окаменевшими от холода.

На усах у них висели сосульки. Император придержал Марианну.

Прикрепленный железным кольцом к стене фонарь осветил его серо-голубые глаза, ставшие очень серьезными, даже строгими, но без суровости.

— То, что ты сейчас увидишь, ужасно, Марианна, и совершенно исключительно. Но, я повторяю, надо, чтобы правосудие свершилось! Готова ли ты увидеть то, ! что я хочу тебе показать?

Она, не моргнув, выдержала его взгляд.

— Я готова!

Он взял ее за руку и увлек за собой. Они миновали еще одну низкую дверь и оказались у подножия башни на мосту через очень широкий и глубокий ров. Деревянная лестница спускалась в этот ров, и Марианна машинально глянула вниз, где мелькали огни фонарей. Но тут же она попятилась и в страхе вскрикнула: среди утоптанного грязного снега охраняемая двумя стражниками вздымалась зловещая конструкция, отвратительная деревянная рама красного цвета с треугольным ножом наверху: гильотина!

Расширившимися глазами смотрела Марианна на дьявольскую машину. Она дрожала так сильно, что Наполеон нежно обвил ее рукой и прижал к себе.

— Это ужасно, не правда ли? Я знаю это, поверь! И никто больше меня не ненавидит это жестокое приспособление.

— Зачем же тогда…

— Чтобы наказать, как должно! Сейчас тут умрет человек! Он ждет в карцере башни, и никто, кроме нескольких тщательно подобранных людей, которые будут присутствовать при его казни, не узнает, какой суд его приговорил! Но этот человек — преступник исключительный, такие негодяи редко встречаются. Прошлым летом он хладнокровно убил Никола Малерусса после того, как заманил его в ловушку и с помощью сообщников доставил связанного и с кляпом во рту в Пасси, в дом, где жил Язон Бофор. Там он перерезал ему горло, но это было только одно из его многочисленных преступлений. Несколько десятков человек, моих солдат, содержавшихся в плену на английских понтонах, погибли, разорванные собаками, которых этот отверженный обучил травле…

С тех пор как Наполеон сообщил, что виновные находятся в его руках, Марианну не оставляло предчувствие, что она услышит и это. Она давно знала, кто убил Никола. Но она не могла поверить, что такой дьявольски хитрый человек может быть пойман.

Однако последние произнесенные Наполеоном слова ослепительным светом разогнали мрак сомнения.

Но остатки его были сильнее разума, и она воскликнула:

— Сир! Вы действительно уверены, что и в этот раз не ошиблись?

Он вздрогнул и устремил на нее внезапно похолодевший взгляд — Не собираешься ли ты просить пощады и для этого?

— Пусть Бог простит, сир, если это действительно он!

— Идем! Я покажу его тебе.

Они проникли в башню, пройдя кордегардию, поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в готическом зале, четыре свода которого поддерживал громадный центральный пилон. Здесь дежурил тюремный смотритель и… Видок, чья высокая фигура сложилась вдвое при виде императора. По углам помещения окованные железом двери вели в камеры, находящиеся в башенках. Наполеон жестом подозвал смотрителя.

— г Открой без шума окошко. Госпожа хочет видеть заключенного.

Человек направился в угол, открыл зарешеченное окошко и поклонился.

— Подойди, — сказал Наполеон Марианне, — и посмотри!

С чувством гадливости она подошла к двери, страшась и одновременно желая того, что она увидит, но особенно опасаясь найти там незнакомое лицо, лицо какого-нибудь несчастного, которого удалось каким-то образом подсунуть вместо подлинного виновного.

Стоящая на табурете лампа освещала внутренность круглой камеры. В высоком конусообразном камине весело потрескивали дрова, а на топчане растянулся человек, закованный по рукам и ногам, и Марианна с первого взгляда установила, что это именно тот, кого она надеялась и боялась увидеть. Перед ней был Франсис Кранмер, человек, чье имя она одно время носила.

Он спал. Но сном неспокойным, лихорадочным, напомнившим ей маленького испанского аббата в тюрьме Лафорс, сном человека, испытывающего страх, который терзает его даже в сновидениях…

Перед глазами Марианны промелькнула тонкая белая рука и осторожно закрыла смотровое окошко.

— Итак? — спросил Наполеон. — На этот раз это действительно он?

Неспособная вымолвить хоть слово, она сделала утвердительный знак, но ей пришлось опереться о стену, настолько сильным было ее волнение, вызванное и мрачной радостью, и своего рода ужасом, а также изумлением при виде попавшего наконец в ловушку демона, который едва не разрушил навсегда ее жизнь… Когда она немного оправилась, то, подняв глаза, увидела перед собой императора, с беспокойством смотревшего на нее, а дальше — замершего Видока.

— Следовательно, — сказала она, помолчав, — это для него то, что… я… видела внизу?

— Да. И я повторяю тебе, что ненавижу это орудие, под ножом которого я видел погибшими столько невинных, и оно приводит меня в ужас, но этот человек не заслужил права пасть под пулями, как солдат. Ведь не из-за тебя и даже не из-за Никола Малерусса я приношу в жертву его голову, а в память моих ребят, искромсанных этим мясником.

— И это произойдет… когда?

— Сейчас! Вот, кстати, и священник…

Из тени лестницы появился пожилой человек в черной сутане, с требником в руке. Марианна покачала головой.

— Он не захочет. Ведь он не католик.

— Я знаю, но найти пастора оказалось невозможным. Какая, впрочем, разница, из чьих уст в момент смерти будут обращены к Богу слова надежды на его милосердие, главное, чтобы они были произнесены.

Слегка поклонившись, священник направился к закрытой двери вслед за угодливо поспешившим смотрителем. Марианна нервно схватила Наполеона за руку.

— Сир!.. Уйдем отсюда! Я…

— Ты не хочешь видеть это? Я не удивлен. Более того, в мои намерения не входило заставить тебя присутствовать при подобном зрелище. Я только хотел, чтобы ты убедилась, что мое правосудие на этот раз не ошиблось и ничто не сможет воспрепятствовать ему.

Спустимся вниз, если только ты не желаешь попрощаться с ним.

Она сделала знак, что нет, и почти побежала к лестнице. Нет, она не хотела вновь увидеть Франсиса, она не хотела показать, что одержала верх над ним, в момент, когда он готовился к смерти, чтобы хотя бы последние мысли этого человека, которого она когда-то любила и чье имя носила, не были при виде ее отравлены ненавистью. Если раскаяние было возможно для такого человека, она не смеет сбить его с благочестивого пути.

Оставив императора сзади, она спустилась по лестнице, пробежала по мосту, стараясь не смотреть на ужасную машину, и оказалась в белой пустыне огромного двора. Ударивший в лицо порыв ветра принес ей облегчение. Она подставила ему пылающее лицо. Снова пошел снег Несколько хлопьев попало ей на губы. Она с наслаждением вдохнула их свежесть, затем, повернувшись, подождала, пока подойдет менее проворный Наполеон. Он снова взял ее под руку, и они неторопливо направились К павильону королевы.

— А остальные? — внезапно спросила Марианна. — Их тоже поймали?

— Старуха Фаншон и ее банда? Не беспокойся, они все под замком, и за ними достаточно грехов, кроме этого дела, чтобы казнить их или отправить на вечную каторгу. Их будут судить в законном порядке, и им воздадут должное. Для подобного же субъекта это было невозможно. Он чересчур много знал, и Англии, возможно, удалось бы организовать ему побег. Сохранение тайны вынудило действовать так.

Они вернулись в пустынный зал, где Рустан поддерживал огонь.

Наполеон вздохнул и снял усыпанную снегом треуголку.

— Теперь поговорим о тебе. Когда дороги станут немного лучше, ты отправишься в Италию. Я обязан удовлетворить требования твоего супруга, ибо они законны. Император не имеет права отказать князю Сант'Анна в желании увидеть свою жену.

— Я не жена ему! — яростно запротестовала Марианна. — И вы это прекрасно знаете, сир! Вы знаете, почему я вступила в брак с ним! Ребенка больше нет, и ничто не связывает меня с… этим призраком!

— Ты остаешься его женой, даже если это пустое слово. И я не понимаю, Марианна, почему ты не хочешь выполнить свой долг!

Ты, которую я всегда считал такой мужественной! Ты согласилась помочь тому несчастному, ибо он не может жить в нормальных условиях… и теперь, когда ты не в состоянии выполнить свою часть договора, у тебя даже не хватает мужества на откровенный разговор с ним? Ты меня удивляешь…

— Скажите лучше, что я вас разочаровала! Но я не могу ничего с собой поделать, сир, я боюсь! Да, я боюсь этого дома и того, что в нем, этого невидимого человека и призраков, которые бродят вокруг него. Все женщины этой семьи… умерли насильственной смертью! А я хочу жить, жить ради Язона!

— Было время, когда ты хотела жить ради меня! — с оттенком грусти заметил Наполеон. — Как все изменчиво! Как изменчивы женщины… Откровенно говоря, мне кажется, что я любил тебя больше, ибо во мне еще не все умерло, и если бы ты захотела…

Она сделала протестующий жест:

— Нет-нет, сир! Только не это! Через секунду вы предложите мне… удобный для всех выход, который подсказала мне однажды Фортюнэ Гамелен. Он, безусловно, удовлетворил бы князя Сант'Анна, но я, я хочу сохранить себя для того, кого люблю, и не рисковать!

— Хорошо, хватит об этом! — сказал Наполеон сухим тоном, давшим понять Марианне, как она его задела.

В своей мужской гордыне он, может быть, думал, что часа любви с ним будет достаточно, чтобы сделать менее жгучими сожаления о Язоне и вернуть ее, отныне покорную, к той жизни, которую он должен был определить для нее.

— Тебе надо поехать туда, Марианна, — продолжал он после короткого молчания, — политика и честь требуют этого. Ты должна встретиться со своим супругом. Но не бойся, он ничего тебе не сделает.

— Откуда вы знаете? — забыв об учтивости, с горечью спросила Марианна.

— Я позабочусь об этом. Ты поедешь не одна! Кроме этого странного человека, практически удочерившего тебя, с тобой будет эскорт… вооруженный эскорт, который будет повсюду сопровождать тебя и останется в твоем распоряжении.

Марианна сделала большие глаза.

— Эскорт? Меня? Но на каком основании?

— Скажем… на основании того, что ты будешь чрезвычайным послом! В самом деле, я пошлю тебя к моей сестре Элизе и не в Лукку, а во Флоренцию. Оттуда тебе будет просто урегулировать взаимоотношения с твоим мужем, не подвергая себя ни малейшей опасности, ибо я передам с тобой соответствующее послание великой герцогине Тосканской. Я имею в виду, что даже там мое покровительство распространяется на тебя, и пусть об этом знают!

— Как же я могу быть послом? Ведь я только женщина.

— Я часто пользовался услугами женщин. Моя сестра Полина знает об этом кое-что! И я не хочу отдать тебя связанной по рукам и ногам тому, кого ты… сама выбрала себе супругом!

Намек был слишком прозрачным. Он подразумевал, что, если бы Марианна оказалась более разумной, она доверилась бы своему бывшему возлюбленному, чтобы обеспечить свое существование, не бросаясь в невозможную авантюру… Решив, что лучше будет не отвечать, она склонилась в глубоком реверансе.

— Я повинуюсь, сир! И я благодарю ваше величество за такую заботу обо мне.

Мысленно она уже прикидывала, что, попав во Флоренцию, ей не составит большого труда добраться оттуда до Венеции. Она еще не могла себе представить, ни как она уладит разногласия с князем Коррадо, ни какую форму соглашения он ей предложит, но в одном она была уверена, она больше никогда не будет жить на белой вилле, прекрасной и ядовитой, как один из тех экзотических цветков, чей аромат очаровывает, а нектар убивает.

Правда, с ней будет эскорт, но она постарается от него избавиться…

Дверь внезапно отворилась. Появился Видок. Не сказав ни слова, он торжественно поклонился. Император вздрогнул. Его взгляд встретился со взглядом Марианны, которая, хотя и не отвела глаз, почувствовала, что невольно бледнеет.

— Правосудие свершилось, — сказал он только. Но Марианна уже поняла, что голова Франсиса Кранмера слетела. Она медленно опустилась на колени на нагретые огнем плитки, склонила голову, сложила руки и начала молиться за того, кто отныне никогда больше не сможет причинить ей зла… Чтобы не мешать ее молитве, Наполеон отошел и затерялся во мраке зада…

Пушка гремела над Парижем. Стоя возле окна своей комнаты в компании с Жоливалем и Аделаидой? Марианна слушала ее, считая выстрелы.

— Четыре… пять., шесть…

Она знала, что это значит: у Наполеона родился ребенок! Уже среди ночи большой колокол Нотр-Дам и колокола всех церквей Парижа призвали французов молить небо о благополучном разрешении от бремени, и никто в столице больше не спал. А Марианна тем более, ибо эта ночь была последней, которую она проводила в своем доме.

Упакованные чемоданы уже погрузили в большую дорожную берлину, и как только прибудет обещанный военный эскорт, начнется ее долгий путь в Италию. На комоде императорские письма, которые она должна будет передать великой герцогине Тосканской, кичились своими лентами и красными печатями. Мебель в ее комнате уже надела чехлы разлуки. Не было больше цветов в вазах. А душа Марианны уже давно покинула этот дом.

Так же изнервничавшись, как и Марианна, Жоливаль считал вслух:

— Семнадцать, восемнадцать… девятнадцать. Если это девочка, говорят, что она будет носить титул принцессы Венецианской.

Венеция! Только три месяца осталось до того дня, как корабль Язона бросит якорь в ее лагуне! И это имя, хрупкое и пестрое, как сверкающее стекло ее мастеров, переливалось радугой надежды и любви.

— Двадцать, — считал Жоливаль. — Двадцать один!..

Наступила тишина, очень недолгая, но такая напряженная, словно вся империя затаила дыхание. Затем бронзовые голоса возобновили свои торжествующие возгласы.

— Двадцать два! Двадцать три! — Жоливаль покраснел. — Они дойдут до ста одного! Мальчик!.. Да здравствует император!

Да здравствует король Рима!..

Словно чудом его крик вызвал многочисленное эхо. Повсюду открывались окна, хлопали двери, раздавались приветственные возгласы парижан, спешивших на улицы. Одна Марианна замерла и закрыла глаза. Теперь Наполеон получил сына, которого он так желал! Розовая австрийская телка выполнила свою задачу производительницы! Как он должен быть счастлив! И горд!.. Она представила себе, как звучат во дворце раскаты его металлического голоса, как потрескивает паркет под его торопливыми шагами… Ребенок родился, и это был мальчик!.. Римский король!.. Красивое имя, которое означало мировую империю. Но также и слишком тяжелое для таких хрупких плеч.

— Полноте, Марианна! Надо выпить за новорожденного!

Аркадиус выстрелил пробкой шампанского в потолок, наполнил бокалы и пригласил женщин к столу. Его радостный взгляд перебегал от одной к другой, когда он поднимал прозрачный хрусталь с пенящимся золотистым вином.

— За короля Рима! И за вас, Марианна! За день, когда мы будем пить за здоровье вашего сына! Он не будет королем, но он будет красивым, как мать, сильным и смелым, как отец!

— Вы в это действительно верите? — спросила Марианна, у которой увлажнились глаза при одной мысли о таком огромном счастье.

— Я не просто верю, — сказал Аркадиус серьезно, — я в этом убежден…

И, опорожнив бокал, он разбил его, по русскому обычаю, о мрамор камина, заключив:

— ..так же, как и в том, что этот бокал разбит навсегда!

Одна за другой обе женщины последовали его примеру, позабавившись этим странным обычаем. Затем Марианна распорядилась:

— Соберите всех домашних, Аркадиус, и угостите их тоже шампанским! Это в честь моего отъезда, ибо я увижу их снова только счастливой или же никогда… Я иду одеваться!

И она ушла приготовиться к долгому путешествию, которое скоро должно начаться. Снаружи, среди криков и приветственных возгласов парижан, пушка продолжала греметь…

Шел двадцатый день марта 1811 года.

МЕЧТА МОЯ, ВЕНЕЦИЯ

ГЛАВА I. ФЛОРЕНТИЙСКАЯ ВЕСНА

Любуясь Флоренцией, раскинувшейся под солнцем в нежности ее серовато-зеленых холмов, как в колыбели, Марианна спрашивала себя, почему этот город одновременно и пленял ее, и раздражал. С места, где она находилась, она видела только часть его между черной стеной кипарисов и розовым изобилием массива лавров, но этот кусочек города сконцентрировал в себе очарование, как скряга, набивший сундук золотом, но дрожащий над каждой новой монетой.

Позади длинной светлой ленты Арно, скованной мостами, готовыми, казалось, обрушиться под грузом средневековых домишек, глазам открывалось нагромождение красных черепичных крыш, разбросанных как попало над серыми, желтыми и мелочно-белыми стенами. Из всего этого возникали драгоценности: коралловая булла на сверкающей инкрустации собора, посеребренная каменная лилия, полностью так и не распустившаяся на старом дворце Правителей, строгие башни, чьи зубцы, однако, напоминали бабочек, и колокольни, похожие на пасхальные свечи в веселости их разноцветного мрамора. Но иногда эта красота омрачалась кривой темной улочкой среди почти слепых стен защищенного решетками, как несгораемый шкаф, дворца. Или шумом осыпающихся камней из благоухающего сада, который никто не собирался приводить в порядок.

И Флоренция, гревшая на солнце свои древние кости и поблекшие красоты, нежилась под индиговым небом, где блуждало одинокое белое облачко, не знавшее, похоже, куда ему направиться, но тем не менее не казалась сомневающейся в своем будущем и в том, что бег времени неумолим. Прошлого, безусловно, было достаточно, чтобы питать ее мечты…

И возможно, поэтому Флоренция раздражала Марианну. Для молодой женщины прошлое имело ценность, только продолжаясь в настоящей жизни и угрозах, которыми оно отягчало ее будущее. То будущее, туманное, трудноразличимое, но к которому стремилось все ее естество. Конечно, она хотела бы в эту минуту, когда отдавалась окружающей ее красоте этого сада, разделить хоть мимолетные мгновения счастья с человеком, которого она любила! Какая женщина не хотела бы этого? Но еще два долгих месяца отделяли ее от встречи с Язоном в лагуне Венеции, как они поклялись в ту самую страшную и наиболее драматическую из рождественских ночей. И учитывая еще, если им удастся соединиться, ибо между Марианной и ее возлюбленным встала пугающая тень князя Коррадо Сант'Анна, ее невидимого мужа, и неизбежное объяснение, опасное, быть может, и такое близкое теперь, которое молодая женщина должна иметь с ним.

Через несколько часов придется покинуть Флоренцию и относительную безопасность, которую она ей давала, чтобы снова поехать по дороге к белой вилле, где легкое пение фонтанов не было достаточно сильным, чтобы изгнать зловещие призраки.

Что же произойдет тогда? Какое удовлетворение потребует замаскированный князь от той, что не смогла выполнить свою часть договора, обязывавшего ее дать ему ребенка императорской крови, надежда на которого обусловила брак? Какое удовлетворение… или какое наказание?..

Разве у многих поколений княгинь Сант'Анна судьба не заканчивалась трагически?

В надежде обеспечить себе лучшего из защитников, самого понятливого и больше всех информированного, она сразу же после прибытия во Флоренцию послала с гонцом срочное письмо в Савон, призыв о помощи, адресованный ее крестному, Готье де Шазею, кардиналу Сан-Лоренцо, человеку, который выдал ее замуж при невероятных обстоятельствах, чтобы обеспечить ее ребенку и ей самой достойное положение в обществе, а также дать наследника несчастному, который не мог или не хотел произвести его сам. Ей казалось, что маленький кардинал лучше, чем кто-либо, мог разобраться в невольно становившейся трагичной ситуации и найти для нее подходящий выход. Но после долгого ожидания гонец вернулся с пустыми руками. Ему с большим трудом удалось пробиться к ближайшему окружению святого отца, строго охраняемого людьми Наполеона, и добытые им новости были малоутешительными: кардинала Сан-Лоренцо в Савоне не оказалось, и никто не мог сказать, где он находится.

Безусловно, Марианна была разочарована, но не особенно удивлена: с детских лет она знала, что ее крестный проводит большую часть своей жизни в таинственных путешествиях, осуществляемых службой церкви, в которой он, по всей видимости, был одним из самых деятельных тайных агентов, или службой короля в изгнании, Людовика XVIII. Может быть, он находился где-нибудь на краю света, и у него и в мыслях не было, что крестницу одолевают новые волнения. Ей придется учесть, что на помощь с его стороны рассчитывать нельзя…

«Грядущие дни, похоже, не будут безоблачными!»— со вздохом подумала Марианна. Но она уже давно знала, что благородные дары, данные ей судьбой при рождении: красота, очарование, ум, мужество, — были не бесплатными подарками, но оружием, благодаря которому, может быть, ей удастся завоевать счастье. Остается узнать, не слишком ли велика будет плата за это…

— Так что вы решили, сударыня? — раздался рядом с ней голос, в котором обязательная Почтительность плохо скрывала нетерпение.

Внезапно вырванная из меланхоличной мечтательности, Марианна слегка приподняла розовый зонтик, защищавший ее кожу от солнечных лучей, и посмотрела на лейтенанта Бениелли отсутствующим взглядом, в котором, однако, загорелся тревожный зеленый огонек.

Боже, до чего невыносим этот драгун!.. С тех пор как — вот уже скоро шесть недель — она покинула Париж с военным эскортом, начальником которого он являлся, Анжело Бениелли, как привязанный, не отходил от нее ни на шаг.

Это был корсиканец. Упрямый, мстительный, ревнивый к малейшему посягательству на его авторитет и к тому же наделенный ужасным характером. Лейтенант Бениелли восхищался только тремя личностями в мире: конечно, императором (еще и потому, что он был его земляк), генералом Горацио Себастьяни, ибо тот был родом из той же деревни, что и он, и третьим военным, тоже выходцем с прекрасного острова, генералом, герцогом Падуанским, Жаном-Тома Арриги де Казанова, потому что он был его кузеном и к тому же настоящим героем. За исключением этой троицы, Бениелли ни во что не ставил тех, кто носил громкие имена в Великой Армии, будь то Ней, Мюрат, Даву, Бертье или Понятовский. Подобное мнение основывалось на том, что эти маршалы не имели чести быть корсиканцами, что казалось Бениелли недостатком, достойным сожаления, но, увы, непоправимым.

Бесполезно добавлять, что в таких условиях его миссия сопровождать женщину, даже княгиню, даже очаровательную, даже прославленную особым вниманием его величества императора и короля, представлялась Бениелли только тягостным ярмом.

С приятной откровенностью, являвшейся самой привлекательной чертой его характера, он сообщил ей об этом, прежде чем они достигли заставы Корбей, и с этой минуты княгиня Сант'Анна вполне серьезно спрашивала себя, действительно ли она посол или просто пленница. Анжело Бениелли следил за ней с вниманием полицейского, преследующего пойманного на горячем вора, все предусматривал, все решал сам, будь то протяженность этапов или достоинство номера, который она должна была занять в гостинице (все ночи ее дверь охранялась солдатами), и не хватало только, чтобы он принимал участие в выборе ее туалетов.

Такое положение вещей не могло не вызвать серьезное сопротивление Аркадиуса де Жоливаля, чье терпение не являлось его главной добродетелью. Первые вечера путешествия отмечались стычками между виконтом и офицером. Но лучшие аргументы Жоливаля разбивались о единственный постулат, на котором Бениелли построил свою защиту: он должен оберегать княгиню Сант'Анна до заранее назначенной самим императором даты и оберегать таким образом, чтобы не произошло ни малейшего происшествия какого бы то ни было рода с вышеупомянутой княгиней. С этой целью он и предпринимает необходимые предосторожности. Кроме них его ничто не заботит!

Раздосадованная вначале, Марианна постепенно привыкла видеть лейтенанта своей тенью и даже успокоила Жоливаля. Она в конце концов сообразила, что это наблюдение, в данный момент неприятное, может оказаться просто бесценным, когда, окруженная его драгунами, она пересечет решетку виллы del Cavalli ради встречи, которая ее там ожидает. Если князь Коррадо Сант'Анна думает как-то отомстить Марианне, упрямый дог, приставленный Наполеоном к его подруге, может представлять уверенную защиту ее жизни. Но от этого он не становился менее назойливым!..

Немного забавляясь, немного сердясь, она остановила на нем взгляд. Достойно сожаления, в самом деле, что этот малый всегда имел вид разозленной кошки, ибо он мог бы понравиться даже очень взыскательной женщине. При среднем росте и крепком сложении у него было упрямое лицо со сжатым ртом под великолепным носом, уходившим под козырек каски. Его кожа, цвета потемневшей слоновой кости, краснела с невероятной легкостью, но глаза, открывавшиеся вдруг под кустистыми черными бровями и ресницами, такими же длинными, как у Марианны, были приятного светло-серого цвета и на солнце отливали золотом.

Смеха ради и, может быть, также из-за бессознательного (и такого женственного!) желания приручить упрямца молодая женщина делала во время путешествия несколько робких попыток соблазнить его. Но Бениелли оставался таким же неприступным к очарованию ее улыбки, как и к блеску зеленых глаз.

Однажды вечером даже, когда к обеду в одной, менее грязной, чем другие, харчевне она подставила ему ловушку в виде белого платья с декольте, достойным Фортюнэ Гамелен, лейтенант отдался на все время трапезы невероятной глазной гимнастике. Он осмотрел все от связок лука, подвешенных к балкам потолка, до больших черных котлов в камине, не забыв своей тарелки и каждого кусочка хлеба, но ни разу не взглянул на золотистую грудь, выглядывавшую из платья.

Следующим вечером Марианна, рассерженная и гораздо более уязвленная, чем хотела себе признаться, обедала одна в своей комнате и в платье с высокими муслиновыми рюшами, поднимавшимися почти до ушей, к молчаливой радости Жоливаля, которого поведение его патронессы весьма позабавило.

В данный момент Бениелли внимательно наблюдал за улиткой, которая покидала приятную тень лавров, взбираясь на камень балюстрады, служившей опорой Марианне.

— Решили что, лейтенант? — спросила она наконец. Ироническая нотка в ее голосе не ускользнула от Бениелли, который немедленно побагровел.

— Но относительно того, что мы будем делать, госпожа княгиня!

Ее императорское высочество великая герцогиня Элиза завтра покидает Флоренцию ради виллы Марлиа. Будем ли мы ее сопровождать?

— Я, собственно, не вижу, что другое мы сможем сделать, лейтенант! Или вы воображаете, что я останусь совершенно одна вон там? Когда я говорю «одна», это подразумевает, конечно, ваше приятное общество! — сказала она, в то время как кончиком внезапно закрытого зонтика указала на величественный фасад дворца Питти.

Бениелли непроизвольно вытянулся. Видимо, его шокировало выражение «вон там»в отношении почти императорской резиденции. Он был человеком, питавшим величайшее уважение к иерархии и в первую очередь ко всему, что в какой-то степени касалось Наполеона. Но он не посмел ничего сказать, ибо уже знал, что эта странная княгиня Сант'Анна могла вести себя так же вызывающе, как и он сам.

— Итак, мы поедем?

— Поедем! К тому же владения Сант'Анна, куда вы должны меня сопровождать, находятся очень близко от виллы ее императорского высочества. Так что вполне естественно, что я поеду вместе с ней.

Впервые после отъезда из Парижа Марианна увидела, как на лице ее телохранителя появилось что-то, что можно было назвать улыбкой. Новость явно обрадовала его… Впрочем, он тут же щелкнул каблуками, вытянулся и отдал честь.

— В таком случае, — сказал он, — и с разрешения госпожи княгини, я отправлюсь отдать соответствующие распоряжения и предупредить господина герцога Падуанского, что мы уезжаем завтра.

Затем, прежде чем Марианна смогла открыть рот, он повернулся и быстро пошел к дворцу, не обращая внимания на бьющую его по икрам саблю.

— Герцог Падуанский? — прошептала Марианна в полном изумлении. — Но что ему надо здесь?..

Она и в самом деле не понимала, какую роль в ее жизни мог играть этот человек, действительно необычный, но совершенно чуждый ей, появившийся во Флоренции двумя днями раньше, к заметной радости Бениелли, для которого он был одним из трех обожаемых божеств.

Приехав в Италию, чтобы навести порядок в наборе рекрутов и нагнать страх на дезертиров и строптивых, Арриги, кузен императора и генеральный инспектор кавалерии, прибыл к великой герцогине во главе простого эскадрона Четвертой подвижной колонны, взятого им у принца Евгения, вице-короля Италии. Его вояж в Тоскану внешне не имел другой цели, как повидаться с кузиной Элизой и встретиться с членами своей корсиканской семьи, которые после долгой разлуки поспешили приехать на свидание с ним. Но никто при тосканском дворе не догадывался о подлинных причинах этого визита.

Великая герцогиня, устроившая княгине Сант'Анна, посланнице, которая принесла ей весть о рождении римского короля, пышный прием, встретила генерала Арриги с восторгом, ибо она любила славу и героев почти так же, как Наполеон и Бениелли. И Марианна на балу, данном накануне вечером в честь герцога Падуанского, увидела склонившегося над ее рукой человека необычного, с трагическим лицом, которому многочисленные тяжелые раны, полученные на службе императора, некоторые даже смертельные для любого другого, не мешали оставаться одним из лучших кавалеристов мира.

Надлежащим образом подготовленная рассказами Элизы и Анжело Бениелли, Марианна с естественным интересом смотрела на человека, у которого череп раскололи ударом сабли в бою у Салахи в Египте, сонную артерию перебили пулей под Сен-Жан-д'Арк, затылок глубоко прорезали яростным ударом палаша при Вертингене, затем наградили несколькими другими «незначительными царапинами», и который практически собирался по кускам, оставляя госпитальную койку только для того, чтобы стать во главе своих драгун… прежде чем вернуться назад еще более растерзанным, чем раньше. Но в промежутках между этим он был львом, у которого спасенные им жизни не поддавались учету, равно как и пересеченные им вплавь реки.

И Марианна испытала странный шок, когда их взгляды встретились… У нее появилось удивительное ощущение, мимолетное, но реальное, что она оказалась перед лицом самого императора. Взгляд д'Арриги имел такой же стальной отблеск, как императорский взгляд, и он пронзил ее с безжалостной точностью клинка. Но голос новоприбывшего быстро рассеял очарование: низкий и хриплый, сорванный, без сомнения, яростно выкрикиваемыми командами при лихих кавалерийских атаках, совершенно непохожий на металлический выговор Наполеона, и по Марианне прокатилась при этом волна облегчения. Встретить кого-то похожего на императора в тот момент, когда она собиралась пренебречь приказами и убежать далеко от Франции с Язоном, было действительно последней вещью, которую она могла пожелать!

Эта первая встреча с Арриги вылилась в обмен учтивыми фразами, которые ничем не позволяли представить, что генерал мог хоть в малейшей степени интересоваться делами Марианны.

Поэтому ей трудно было понять туманные слова Бениелли.

Какая необходимость торопиться сообщить герцогу Падуанскому о ее отъезде?..

Недовольная и малорасположенная ждать возвращения своего кипучего телохранителя, Марианна покинула покрытую зеленью террасу и направилась к спускавшимся к дворцу лестничным маршам.

Она хотела вернуться в свои апартаменты, чтобы дать Агате, ее горничной, некоторые распоряжения, касающиеся завтрашнего отъезда Но когда она дошла до фонтана Артишо, то недовольно поморщилась. Бениелли возвращался. Однако он возвращался не один.

Шагах в пяти за ним маршировал генерал в сине-золотом мундире и громадной треуголке с белыми перьями, герцог Падуанский собственной персоной стремительно направлялся к Марианне.

Встреча была неминуемой, и молодая женщина остановилась и ждала, заметно обеспокоенная и вместе с тем заинтересованная тем, что ей скажет кузен императора.

Подойдя достаточно близко, Арриги снял треуголку и учтиво поздоровался, но его серый взгляд уже впился в глаза Марианны и больше не отрывался от них. Затем, не оборачиваясь, он бросил.

— Вы свободны, Бениелли!

Лейтенант щелкнул каблуками, повернулся кругом и мгновенно исчез, оставив лицом к лицу генерала и княгиню.

Достаточно недовольная тем, что ее остановили, Марианна спокойно закрыла зонтик, поставила его на землю и оперлась о рукоятку из слоновой кости, словно хотела укрепить свою позицию. Затем, слегка нахмурив брови, она собралась начать атаку. Но Арриги не оставил ей на это времени.

— Видя ваше лицо, сударыня, я полагаю, что эта встреча не доставила вам удовольствия, и я прошу вас извинить меня, если, присоединяясь к вам, я прервал вашу прогулку.

— Моя прогулка закончена, генерал! Я располагала вернуться к себе. Что касается удовольствия или неудовольствия, то я сообщу вам это, когда узнаю, что вы собираетесь сказать мне. Ибо у вас есть что-то для меня, не так ли?

— Конечно! Но я возьму на себя, гм, смелость просить вас пройтись со мной по этому великолепному саду. На мой взгляд, там никого нет, в то время как дворец охвачен предшествующей отъезду лихорадкой и там можно оглохнуть от шума!

Он учтиво нагнулся к ней, предлагая руку. Полученные им тяжелые раны на шее, заметные над высоким, расшитым золотом воротником и черным галстуком, заставляли его поворачиваться всем телом, но это даже как-то гармонировало с его массивной фигурой.

Он продолжал внимательно всматриваться в ее глаза, и Марианна неизвестно почему покраснела. Может быть, потому, что ей не удалось разгадать, что таилось в его глазах.

Чтобы скрыть замешательство, она положила свою затянутую в перчатку руку на вышитый рукав и тут же ощутила, что оперлась на что-то такое же прочное, как и борт корабля. Этот человек как будто был высечен из гранита!

Неторопливо, молча они сделали несколько шагов, покидая просторный амфитеатр из камня и зелени, чтобы уединиться в длинной аллее дубов и кипарисов, куда не проникал ослепительный свет.

— Похоже, что вы не хотите, чтобы нас могли услышать? — вздохнула Марианна. — Речь пойдет о чем-то очень важном?

— Когда дело касается приказов императора, сударыня, это всегда важно.

— Ах!.. Приказы! Я думала, что во время нашей последней встречи император сообщил мне все, что он хотел?

— Но речь идет о том, что мне приказано. И вполне естественно, что я хочу поставить в известность вас, поскольку это вас касается.

Марианне не особенно пришлось по душе это предисловие. Она слишком хорошо знала Наполеона, чтобы не встревожиться «касающимися ее» приказами, отданными такой важной особе, как герцог Падуанский. В этом ощущалось что-то ненормальное. Поэтому, теряясь в догадках, какого рода сюрприз приготовил ей император французов, она ограничилась таким рассеянным «в самом деле», что Арриги внезапно остановился посреди аллеи, вынуждая ее сделать то же.

— Княгиня, — решительно сказал он, — мне ясно, что эта беседа не представляет для вас удовольствия, но прошу поверить, что я с бесконечно большим удовольствием поговорил бы с вами о вещах приятных и воспользовался прогулкой, которая в вашем обществе и еще в таком месте была бы полна очарования. Но увы, к моему величайшему сожалению, я вынужден просить от вас полного внимания!

«Однако , он готов выйти из себя! — подумала Марианна, скорее забавляясь, чем смутившись. — Решительно, у этих корсиканцев самый ужасный в мире характер!» Чтобы успокоить его и не показаться слишком неучтивой, она адресовала ему такую сияющую улыбку, что на суровом лице воина вспыхнул румянец.

— Простите меня, генерал, я не хотела вас обидеть, но я слишком глубоко задумалась. Видите ли, меня всегда беспокоит, когда император берет на себя труд отдавать касающиеся меня особые приказы. У его величества такая… решительная привязанность!

Так же внезапно, как он рассердился, Арриги расхохотался, затем, снова взяв руку Марианны, прежде чем положить ее на свою, поднес к губам.

— Вы правы, — согласился он, — это всегда беспокоит! Но если мы друзья…

— Конечно, мы друзья, — подтвердила Марианна с новой улыбкой.

— Итак, раз мы друзья, извольте выслушать меня: мне отдан приказ лично сопровождать вас во дворец Сант'Анна и, находясь во владениях вашего мужа, ни на мгновение не оставлять вас! Император сказал, что вам необхоидмо обсудить с князем проблему интимного порядка, в решении которой он тоже должен сказать свое веское слово. Так что он желает, чтобы я присутствовал при вашей беседе с супругом.

— А император сказал вам, что вы, без сомнения, не больше чем я сможете увидеть князя Сант'Анна?

— Да. Он сказал мне это. Он хочет только, чтобы я по меньшей мере услышал, что скажет вам князь и что он от вас потребует.

— Может быть… он просто потребует, чтобы отныне я осталась рядом с ним? — прошептала Марианна, выражая этим свои самые тайные страхи, ибо она не видела, каким образом императорская протекция может воспрепятствовать князю заставить свою супругу остаться дома.

— Именно в таком случае и должен выступить я. Император приказал мне передать князю его категорическое желание, чтобы ваша встреча с ним продолжалась не слишком долго. Она должна позволить ему убедиться, что император обратил внимание на его просьбу и дал возможность обсудить с вами подробные планы на будущее. Что касается настоящего…

Он замолчал и извлек из кармана большой белый платок, которым вытер себе лоб. Даже под зеленым сводом деревьев жара давала себя чувствовать, особенно в мундире из плотного, расшитого золотом сукна. Но Марианна, начавшая находить этот разговор все более интересньм, подогнала его:

— Что касается настоящего?..

— Оно не принадлежит ни князю, ни даже вам, сударыня, с момента, как вы стали нужны императору.

— Я нужна? Но для чего?

— Это, я думаю, все вам объяснит.

Словно чудом в руке Арриги оказался сложенный лист бумаги с императорской печатью. Письмо, на которое Марианна, прежде чем взять его, посмотрела с подозрением, настолько видимым, что генерал не смог удержать улыбку.

— Вы можете взять его без боязни, в нем нет ничего взрывного.

— Вот в этом я не так уж уверена!..

С письмом в руке Марианна села на старую каменную скамью возле дуба, и ее платье из розового батиста выглядело на ней как венчик гигантского цветка. Подрагивающими пальцами она сломала восковую печать, развернула письмо и приступила к чтению. Как и большинство писем Наполеона, оно было довольно кратким.

«Марианна, — писал император, — мне пришло в голову, что лучший способ избавить тебя от посягательств мужа — взять тебя на службу империи. Ты покинула Париж под прикрытием неопределенной дипломатической миссии, отныне ты будешь облечена подлинной миссией, важной для Франции. Герцог Падуанский, которого я обязываю позаботиться, чтобы ты без помех смогла уехать для выполнения этой миссии, сообщит тебе мои подробные инструкции.

Я надеюсь, что ты окажешься достойной не только моего доверия, но и всей Франции. Я сумею вознаградить тебя за это. Н.».

— Его доверия?.. Всей Франции? Что все это значит? — растерянно промолвила она.

Обращенный к Арриги взгляд выражал полное недоумение и изумление. Она готова была подумать, что Наполеон сошел с ума.

Чтобы в этом удостовериться, она внимательно, слово за словом, вполголоса перечитала письмо, но, закончив его, оказалась перед тем же печальным выводом, который ее собеседник легко смог прочитать на ее выразительном лице.

— Нет, — сказал он тихо, усаживаясь рядом с ней, — император в своем уме. Просто в данной ситуации он не видит другой возможности выиграть для вас время, кроме дипломатической службы!

— Я буду дипломатом? Но это безрассудство! Какое правительство согласится иметь дело с женщиной…

— Может быть, возглавляемое тоже женщиной. И к тому же речь идет не об официальной службе, а о… секретной службе императора, на которую вас приглашают вступить, службе его величества для особо доверенных и близких друзей…

— Я знаю, — прервала его Марианна, нервно обмахиваясь императорским письмом, — я слышала разговоры о громадной службе, которую уже сослужили императору его сестры, но это не вызывает у меня особого энтузиазма. Короче, не будем тратить время, и скажите без уверток, чего ждет император от меня. И прежде всего, куда он собирается послать меня?

— В Константинополь.

Если бы гигантский дуб, под которым она сидела, обрушился на нее, она не была бы так ошеломлена, как от этого слова. Она вгляделась в бесстрастное лицо генерала, пытаясь найти на нем отражение внезапно охватившего Наполеона безумия. Но Арриги выглядел абсолютно спокойным и с понимающим видом коснулся руки Марианны.

— Выслушайте меня не волнуясь, и вы увидите, что идея императора не так уж безрассудна. Скажу даже больше: это одна из лучших, которые могли прийти ему в голову при теперешних обстоятельствах, как для вас, так и для его политики.

Он терпеливо развернул перед своей юной слушательницей панораму положения в Европе весной 1811 года и в особенности франкорусских отношений. Несмотря на дружеские объятия в Тильзите, отношения с царем портились с каждым днем. Паром взаимопонимания уносило течением. Александр I, хотя он практически отказался отдать сестру Анну за «брата» Наполеона, с большим недовольством встретил австрийскую свадьбу. Аннексия Францией принадлежавшего его зятю герцогства Ольденбург и ганзейских городов не улучшила его настроения. В результате он поспешил снова открыть свои порты для английских кораблей, одновременно резко повысив пошлину на ввозимые из Франции товары.

В ответ Наполеон обратил наконец внимание, чем занимался при его дворе красавец полковник Александр Чернышев, который с помощью женщин сплел там отличную шпионскую сеть, и тайком послал полицию в его парижское жилище. Но слишком поздно, чтобы поймать птичку в гнезде. Предупрежденный вовремя, Чернышев исчез навсегда, а в захваченных бумагах не оказалось ничего важного.

В этих условиях, осложненных жаждой власти двух самодержавии, внимательному наблюдателю война казалась неминуемой. Вместе с тем с 1809 года Россия воюет с Оттоманской империей из-за дунайских крепостей: война и измор…

— Надо, чтобы эта война продолжалась, — подчеркнул Арриги с силой, — ибо она удержит часть русских сил на берегах Черного моря, тогда как мы пойдем маршем на Москву. Император не собирается ждать, пока казаки появятся у наших границ. Вот в чем вы выступите посредником!

Марианна отметила мимоходом, но с большим удовольствием обрушившиеся на ее врага, Чернышева, неприятности, однако недостаточно наказавшие его за варварское обращение с ней. Но только из-за этого она не могла беспрекословно подчиниться императорскому приказу.

— Вы хотите сказать, что я должна буду убедить султана продолжать войну! Но вы не отдаете себе отчета в том, что…

— Да! — нетерпеливо оборвал генерал. — Во всем! И прежде всего в том, что султан Махмуд, правоверный мусульманин, вообще считает женщин низшими существами, с которыми ему не подобает разговаривать. Вы, конечно, не знаете, но султанша, императрица-мать, француженка, креолка с Мартиники и кровная кузина императрицы Жозефины, с которой она вместе воспитывалась. Большая любовь связала этих девочек, любовь, которую султанша никогда не забудет.

Эме Дюбек де Ривери, переименованная турками в Нахшидиль, не только женщина необычайной красоты, но еще и весьма образованная и энергичная. Также и злопамятная: она не признала ни развод своей кузины, ни новый брак императора, и поскольку она имеет громадное влияние на обожающего ее сына Махмуда, наши отношения с ними подвержены сильному охлаждению. Господин де Латур-Мобур взывает о помощи и не знает больше, какому святому молиться. Его теперь даже не соглашаются принимать в серале.

— И вы думаете, что двери легче отворятся передо мной?

— Император уверен в этом. Он вспомнил, что вы являетесь кузиной нашей экс — правительницы и в некотором роде и султанши.

Следовательно, именно в этом звании вы попросите аудиенцию… и получите ее. С другой стороны, у вас будет письмо от генерала Себастьяни, который защитил Константинополь от нападения английского флота, когда он был нашим послом в Порте, и чья жена, Франсуаза де Франкето де Куаньи, умершая в этом городе в 1807 году, была интимной подругой султанши. Вы будете тепло рекомендованы, и с таким вооружением, я не сомневаюсь, вас незамедлительно примут. Вы сможете по своему усмотрению оплакивать вместе с Нахшидиль судьбу Жозефины и даже проклинать Наполеона, раз вы лицо неофициальное, но не терять из виду бога Франции. Ваше очарование и ловкость довершат дело, но… русские Каминского должны остаться на Дунае. Вы начинаете понимать?

— Кажется, да. Однако простите мне еще некоторые колебания: все это настолько ново для меня, настолько удивительно… вплоть до этой женщины, ставшей султаншей и о которой я никогда не слышала. Вы можете сказать о ней хоть несколько слов? Как она попала туда?

Обращаясь с этой просьбой к Арриги, Марианна хотела просто выиграть время для размышлений. То, что от нее требовалось, было очень серьезным, ибо, если это неожиданное поручение хотя бы в настоящее время избавляло ее от мести князя Коррадо, возможность встречи с Язоном ставилась под угрозу. А с этим она не хотела, не могла примириться ни за что! Она слишком долго ждала, с иногда доходившим до боли нетерпением, того момента, когда сможет наконец броситься в его объятия и уехать с ним в его страну для жизни, от которой она по своей глупости столько раз отказывалась. От всей души она хотела помочь человеку, которого любила и продолжает любить своеобразной любовью, но это означало утрату ее великой любви, разрушение близкого, заслуженного счастья…

Все же она выслушала, почти бессознательно, историю маленькой светловолосой креолки с синими глазами, похищенной при странном стечении обстоятельств берберийскими пиратами и привезенной в Алжир, откуда бей этого города послал ее в подарок великому султану. Ей удалось, после того как она наполнила очарованием последние дни старого султана Абдул Гамида I, от которого у нее родился сын, завоевать любовь Селима, наследника трона. Благодаря этой любви, потребовавшей от нее больших жертв, и сыну Махмуду маленькая креолка стала неограниченной властительницей.

Эта история в красочном изложении Арриги оказалась такой живой и увлекательной, что Марианна внезапно ощутила непреодолимое желание познакомиться с такой женщиной, сблизиться с ней, завоевать, может быть, ее дружбу, ибо эта необыкновенная жизнь показалась ей более впечатляющей, чем романы, питавшие ее фантазию в юности… а возможно, и потому, что она была еще более удивительной, чем ее собственная судьба. Но кто может быть в ее глазах привлекательнее Язона?

Желая иметь полную ясность в том, что Наполеон приготовил для нее, Марианна, сохраняя осмотрительности, после легкого колебания спросила:

— Есть ли у меня… возможность выбора?

— Нет, — сказал Арриги решительно, — у вас ее нет! Когда дело идет о благе империи, его величество никогда не оставляет возможность выбора. Он приказывает! Так же, кстати, и мне, как и вам.

Я «должен» сопровождать вас, присутствовать при… переговорах, которые будут у вас с князем, и содействовать тому, чтобы результат их соответствовал желаниям императора. Вы «должны» согласиться с моим присутствием и буквально во всем придерживаться моих директив. Я уже доставил в вашу комнату, чтобы вы могли изучить их сегодня вечером, подробные инструкции его величества, касающиеся вашей миссии (вы вполне можете выучить их наизусть и затем уничтожить), и рекомендательное письмо Себастьяни!

— И… покинув виллу Сант'Анна, вы будете сопровождать меня до Константинополя? Мне кажется, я слышала, что у вас… важные дела в этой стране?

Арриги медлил с ответом и внимательно всматривался в лицо Марианны, которая чуть отвернулась от него, ибо она всегда делала так, желая скрыть свои мысли от собеседника. Поэтому она не заметила веселую улыбку, скользнувшую по губам герцога Падуанского.

— Нет, конечно, — сказал он наконец удивительно равнодушным тоном, — я должен проводить вас только до Венеции.

— До?.. — выдохнула Марианна, посчитав, что она ослышалась.

— Венеции! — невозмутимо повторил Арриги. — Это самый удобный порт, самый близкий и самый безопасный. К тому же это очень соблазнительное место для молодой и красивой скучающей женщины.

— Без сомнения, но я все-таки нахожу странным, что император посылает меня сесть на корабль в австрийский порт.

— Австрийский? Откуда вы это взяли?

— Но… из разговоров о политике. Мне довелось слышать, что Бонапарт вернул Венецию Австрии по… уже не помню по какому договору.

— Кампоформийскому! — подсказал Арриги. — Но с тех пор были Аустерлиц и довершивший дело Пресбург. Правда и то, что мы заключили соглашение с Веной, но Венеция наша. Иначе как объяснить выбор титула принцессы Венецианской в случае, если бы император стал отцом дочери?

Это была сама очевидность. Однако что-то не сходилось. Сам ценитель моря Язон, который всегда точно знал, о чем говорил, назвал ей Венецию австрийской, и Аркадиус с его энциклопедическим умом не поправил его… Объяснение, впрочем, пришло прежде, чем Марианна успела о нем попросить.

— Ваше заблуждение, — пояснил герцог Падуанский, — происходит, без сомнения, от того, что в связи со свадьбой стоял вопрос о возвращении Венеции Австрии, и, кстати, статут города всегда оставался особенным. Говоря языком политиков, Венеция пользуется своеобразными привилегиями. Так, например, после недавней смерти ее губернатора, генерала Мену, который был забавным персонажем, принявшим ислам, она еще не получила официального за, — местителя на его место. Это город более космополитический, чем французский. Вам будет там гораздо легче, чем в других портах, где осуществляется строгий надзор, играть роль праздной знатной дамы, желающей путешествовать. Таким образом, вы сможете спокойно ожидать появление… нейтрального корабля, идущего в Левант. Многие заходят в Венецию.

— Корабль… нейтральный? — проговорила Марианна, чувствуя, как у нее забилось сердце, и теперь стараясь поймать взгляд собеседника.

Но Арриги вдруг сильно заинтересовался летавшей вокруг них бабочкой.

— Ну да… например… американский. Императору докладывали, что американцы иногда бросают якорь в лагуне.

На этот раз Марианна не нашла что ответить. Изумление до такой степени перехватило ей дыхание, что она потеряла голос… но не соображение.

Вернувшись несколько минут спустя в свои апартаменты, молодая женщина приложила достойные похвалы усилия, чтобы вновь обрести достоинство. Она понимала, что вела себя просто неприлично, забыв, кто она и где находится, в момент, когда до нее дошел скрытый смысл этих трех слов. Венеция… американский корабль!

Она просто-напросто прыгнула на шею г-на герцога Падуанского и припечатала два звонких поцелуя к его свежевыбритым щекам.

По правде говоря, Арриги не казался особенно удивленным таким обращением, одновременно и непринужденным, и показным.

Он рассмеялся от всего сердца, затем, видя, что она, смутившись и покраснев от стыда, забормотала слова извинения, в свою очередь, обнял ее за плечи и прижал к себе с чисто отеческим теплом, прежде чем добавить:

— Император сказал мне, что вы будете счастливы, но я не надеялся получить такую приятную награду! Однако чтобы поставить все на свои места, напоминаю вам о важности вашей миссии.

Она вполне реальна и значительна. Это не простой предлог, и его величество недвусмысленно рассчитывает на вас!

— Его величество совершенно прав, господин герцог! Впрочем, разве он не всегда прав? А что касается меня, то я лучше умру, чем разочарую императора в момент, когда он соблаговолил не только с таким вниманием позаботиться обо мне, но и побеспокоился о моем будущем счастье.

И, сделав реверанс, она оставила Арриги наслаждаться красотами садов Боболи. Признательность переполняла ее, и в то время, как она спешила к дворцу, ее обутые в розовый шелк ноги почти не касались песка аллей.

Три слова Арриги разорвали грозовые тучи, рассеяли кошмары ее ночей, открыли в пугающем тумане будущего сияющую дорогу, по которой Марианна могла отныне идти без опасений. Все разрешилось с чудесной простотой!

Под внимательной охраной генерала Арриги ей нечего бояться решений ее загадочного супруга, и к тому же ей больше не нужно беспокоиться о способе избавления от невыносимого Бениелли!

Ее проводят почти в руки Язона. И он — она это прекрасно знала — не откажется помочь ей исполнить миссию, предписанную человеком, которому они стольким обязаны! Какого чудесного путешествия вместе на большом паруснике лишились они в то туманное раннее утро на широте Молена, когда она с такой болью следила за его исчезновением! Но на этот раз «Волшебница» направится к душистым землям Востока, пересекая со своим грузом любви синие волны, обожженные солнцем дни и ночи, сверкающие звездами, под которыми так сладостно предаваться страсти.

Вся в лазурных мечтах, куда ее, ломая все преграды, уже унесло воображение, Марианна даже не задумалась, каким образом Наполеон смог узнать ее самые тайные мысли и предложение Язона, сказанное шепотом на ухо при последнем объятии с ее возлюбленным. Она уже настолько привыкла, что Наполеон всегда знал все из таинственных источников информации! Это был человек, наделенный сверхчеловеческими способностями, который умел читать в глубине сердец. И затем, после всего вполне возможно, что это чудо было делом Франсуа Видока? Каторжник — полицейский обладал, похоже, невероятно острым слухом, особенно когда он хотел что-нибудь услышать.

Полностью занятые собой, в отчаянии «перед новой разлукой, ни Язон, ни Марианна не обращали внимания, где находится Видок. Как бы то ни было, его нескромность, если это нескромность, явилась причиной великой радости для молодой женщины, вызвав только глубокую признательность…

Вернувшись во дворец, Марианна взбежала по большой каменной лестнице, не замечая невероятной сутолоки вокруг. Всюду сновали слуги и служанки с грузом кожаных чемоданов, ковровых мешков, мебели и хозяйственной утвари. Лестница гремела, как барабан, от криков и шума сиятельного переезда.

Великая герцогиня до зимы не вернется во Флоренцию, а она любила иметь при себе, кроме внушительного гардероба, все знакомые предметы повседневной жизни. Только часовые у дверей сохраняли протокольную неподвижность, контрастируя со всей этой возней.

Почти бегом Марианна поднялась на третий этаж в свои апартаменты, состоявшие из трех комнат. Ей не терпелось увидеть Жоливаля, чтобы рассказать ему о своем счастье. Она просто задыхалась от радости, и было абсолютно необходимо поделиться ею с кем-нибудь. Но она напрасно спешила: комната виконта, так же как и их общий небольшой салон, была пуста…

Слуга на ее вопрос ответил, что» господин виконт отправился в музей «. Это сообщение огорчило и разочаровало ее, ибо она знала, что это значит. Безусловно, Аркадиус вернется очень поздно, и она должна на протяжении часов оставаться одна со своим счастьем.

Действительно, после прибытия во Флоренцию Жоливаль часто посещал — официально — государственные учреждения, а неофициально — некоторые аристократические дома на виа Торнабуони, где хорошо воспитанные люди вели большую игру. Во время одного из предыдущих путешествий он был введен своим другом в этот круг, кстати, довольно замкнутый, и сохранил о нем полные тоски воспоминания не столько о нескольких улыбках Фортуны, сколько о красоте, угасающей, но очень романтичной хозяйки, графини с глазами, как фиалки, в жилах которой якобы текла кровь Медичи.

И, учитывая все, Марианна не могла сердиться на своего старого друга за то, что он в последний раз задержится у обольстительницы. Разве он не должен вместе с Марианной покинуть завтра Флоренцию?

Отложив на потом откровения, Марианна прошла в свою комнату. Там она застала Агату, свою парижскую горничную, плавающую в океане атласа, кружев, газа, батиста, тафты и всевозможных безделушек, которые она методично укладывала в большие, подбитые розовым холстом дорожные сундуки.

Красная от напряжения, в сдвинутом набекрень чепчике, Агата ухитрилась, не выпуская большую стопку белья, передать хозяйке два ожидавших ее письма; большой официальный конверт с личной печатью императора и изящно сложенный листок, скрепленный зеленой восковой облаткой с изображением голубя. И поскольку Марианна знала, каково содержимое большого конверта, она предпочла начать с меньшего.

— Ты знаешь, кто принес это? — спросила она у горничной.

— Слуга госпожи баронессы Ченами, который был вот-вот перед вашим приходом. Он сказал, что это срочно Марианна понимающе кивнула и подошла к окну, чтобы прочесть письмо своей новой приятельницы, собственно, единственной, приобретенной ею после приезда в Италию. Когда она собиралась покинуть Париж, Фортюнэ Гамелен набросала несколько слов своей соотечественнице, юной креолке, баронессе Зоэ Ченами.

Эта последняя, прежде чем стать приближенной принцессы Элизы и выйти замуж, часто посещала в Сен-Жермене школу м-м Кампан, куда Фортюнэ отдала на воспитание свою дочь Леонтину. Общность происхождения стала основанием дружбы между м-м Гамелен и м-ль Гильбо, и эта дружба поддерживалась письмами, когда Зоэ уехала в Италию, где вскоре после приезда вышла замуж за милейшего барона Ченами — брата любимого камергера принцессы, — человека, в высшей степени владевшего искусством обольщения. Со своей стороны, Зоэ, привлекательная и смышленая, заслужила благосклонность Элизы, которая доверила ей воспитание своей дочери, непоседливой Луизы, подлинной сорвиголовы, испытывавшей терпение юной креолки.

Вполне естественно, что Марианна, рекомендованная Фортюнэ, завязала дружбу с этой очаровательной женщиной, которая знакомила ее с Флоренцией и ввела в круг своих интимных друзей, которые собирались почти каждый день в гостеприимном салоне Лукарно-Аккуоли.

Княгиня Сант'Анна была там принята с ободряющей простотой и мало-помалу стала своим человеком. Поэтому было странно, что Зоэ, как обычно ожидавшая ее сегодня вечером, решила написать ей.

Письмо оказалось коротким, но тревожным. Похоже, что у Зоэ были крупные неприятности.

» Нам необходимо повидаться до встречи у меня, дорогая княгиня, — писала она неровным нервным почерком, — дело идет о моем благополучии и, может быть, о жизни дорогого существа. Я буду ждать вас около пяти часов в церкви Ор-Сан-Мишель, в правом нефе, где находится готическая дарохранительница. Наденьте вуаль, чтобы никто вас не узнал. Только вы можете спасти вашу несчастную З…«

Озадаченная, Марианна внимательно перечитала письмо, затем направилась к камину, который, несмотря на теплое время года, продолжали топить из-за дворцовой сырости, и бросила в него послание Зоэ. Оно мгновенно вспыхнуло, но Марианна не спускала с него глаз, пока последний кусочек не превратился в пепел.

А тем временем она размышляла.

Очевидно, что Зоэ попала в очень затруднительное положение, раз она так звала ее на помощь.

Сдержанность и застенчивость молодой женщины были хорошо известны, так же как и ее особый талант заводить друзей, среди которых многие были старше Марианны. Почему же она зовет именно ее? Может быть, потому что она внушает ей больше доверия, чем остальные? Потому что она француженка, как и она сама? Или из-за ее близости с Фортюнэ?..

Как бы то ни было, Марианна взглянула на часы над камином, увидела, что времени до встречи остается мало, и позвала Агату одеть ее, — Достань отделанное черным бархатом темно — зеленое суконное платье, черный плащ и вуаль из Шантильи!

Агата медленно выглянула из-за сундука и с беспокойством посмотрела на хозяйку.

— Куда собирается идти ваша светлость в таком траурном наряде? Безусловно, не к госпоже Ченами, как обычно…

Агата, преданная служанка, не стеснялась в выражениях, и обычно Марианна терпела ее замечания, но сегодня это пришло не вовремя.

Беспокойство о Зоэ лишило Марианну привычной выдержки.

— С каких это пор ты смеешь задавать мне вопросы? — сухо оборвала она. — Я иду туда, куда мне надо. Делай побыстрей то, что я тебе сказала, вот и все!

— Но когда господин виконт вернется…

— Скажешь ему, что знаешь: я ушла… и пусть он подождет меня. Я не знаю, когда освобожусь.

Агата больше не настаивала и стала искать требуемую одежду, в то время как Марианна поспешила снять платье из розового батиста, слишком яркое для встречи в церкви, тем более что Зоэ рекомендовала ей прийти в вуали.

Подавая ей темное платье, обиженная нагоняем Агата спросила, поджав губы:

— Должна ли я позвать Гракха, чтобы заложить карету?

— Нет, я пойду пешком. Ходьба полезна для здоровья, а Флоренция такой город, где надо ходить, если хочешь все увидеть…

— Госпожа знает, что она будет по пояс заляпана грязью?

— Ничего не поделаешь! Одно стоит другого!

Чуть позже, в плаще до пят, она вышла из дворца.

Длинная вуаль создала между ней и веселым светом дня хрупкий черный экран из листьев и цветов, но Марианна, огибая оставшиеся после вчерашнего дождя лужи, быстрым шагом направилась к Понте-Кеккио, который она пересекла, даже не взглянув на соблазнительные лавки ювелиров, прилепившиеся на нем пестрыми гроздьями.

В затянутой в перчатку руке она держала молитвенник с позолоченными уголками, который она взяла под вопросительным взглядом Агаты, сгоравшей от любопытства, но благоразумно промолчавшей.

Снаряженная таким образом, она походила на даму из хорошего дома, идущую к вечерней мессе. И благодаря этому она могла избежать галантных предложений, с которыми итальянцы обычно обращаются к любой женщине с привлекательной фигурой. И одному Богу известно, сколько итальянцев к концу дня фланирует на улицах!

Несколько минут быстрой ходьбы привели Марианну к старинной церкви Ор-Сан-Мишель, некогда собственности богатых флорентийских корпораций, украшенной ими бесценными статуями, установленными в готических нишах. Под плотным сукном и густой черной вуалью Марианне стало невыносимо жарко. По лбу и по спине стекал пот. Просто грех было так вырядиться в такую теплую погоду, под сияющим изменчивой голубизной небом! Флоренция словно летала в гигантском, отливающем цветами радуги мыльном пузыре, с которым играло склоняющееся к закату солнце.

Город, обычно такой скрытный и замкнутый, в жаркое время открыл свои двери, извергая на улицы и площади говорливое и общительное человечество, тогда как колокола монастырей звали на молитву тех, кто предпочитал разговаривать только с Богом.

Прохлада внутри церкви приятно освежила посетительницу. Там, куда свет почти не проникал сквозь витражи, было так темно, что Марианне пришлось задержаться перед кропильницей и подождать, пока глаза освоятся с темнотой.

Вскоре она уже смогла разглядеть двойной неф и в Правой его части тонкое великолепие шедевра Орканьи, средневековой дароносицы, поблескивающей золотом при дрожащем свете трех свечей.

Но никого, ни женщины, ни мужчины, не было там. Церковь казалась пустой, и ее громадный неф отражал протяжным эхом только шаги церковного сторожа, возвращавшегося в ризницу.

От этой пустоты и тишины Марианне стало не по себе.

Она пришла со странным ощущением, вызванным глубоким желанием помочь очаровательной подруге, и предчувствием беды.

К тому же она пришла вовремя, а Зоэ отличалась пунктуальностью.

Это казалось странным и тревожным. Настолько даже, что Марианна решила выйти и направиться к ней. Слишком необычной казалась эта встреча под сенью церкви..! Она машинально сделала несколько шагов к выходу, но тут из памяти выплыли слова письма Зоэ:» Дело идет о моем благополучии и, может быть, о жизни дорогого существа…«

Нет, она не может оставить без ответа такой призыв о помощи.

Зоэ, которая дала ей столь необычное доказательство доверия, не поймет ее колебаний, и Марианна всю жизнь будет упрекать себя за то, что не сделала все возможное для предупреждения драмы.

У Фортюнэ Гамелен, всегда готовой броситься в огонь ради друга или в воду, чтобы спасти кошку, никогда не было бы такой неуверенности, готовности бежать. И раз в церкви никого нет, значит, Зоэ по той или иной причине задержалась, вот и все.

Подумав, что она может подождать хотя бы несколько минут, Марианна медленно вернулась на место встречи. Она некоторое время любовалась дароносицей, затем, опустившись на колени, стала ревностно молиться. Она была слишком благодарна небу, чтобы не воспользоваться представившейся возможностью… К тому же это лучший способ провести время.

Погруженная в благодарственную молитву, она не заметила приближения человека, с головы до ног закутанного в черный плащ с тройным воротником. Она вздрогнула, только когда на ее плечо внезапно опустилась рука и настойчивый встревоженный голос прошептал:

— Пойдем, сударыня, пойдем скорей!.. Ваша подруга послала меня отыскать вас! Она умоляет вас прийти к ней…

Марианна стремительно встала и посмотрела на стоявшего перед ней мужчину. Лицо его не было ей знакомо. Впрочем, оно было из тех, которые не замечают, которые ничего не говорят, — лицо простое, добродушное, но в данный момент выражавшее сильное беспокойство.

— Почему не пришла она? Что случилось?

— Большое несчастье! Но умоляю вас, сударыня, идем! Каждая минута на счету, и я…

Но Марианна не шелохнулась. Она не могла понять. Сначала странное свидание, а теперь этот незнакомец. Все это мало походило на уравновешенную Зоэ.

— Кто вы такой? — спросила она.

Мужчина почтительно поклонился:

— Только слуга, госпожа!.. Но мои всегда служили семье барона, и мадам удостоила меня своим доверием. Должен ли я пойти сказать ей, что госпожа княгиня отказывается идти?

Марианна живо протянула руку и удержала посланца, сделавшего вид, что он хочет уйти.

— Нет, постойте! Я следую за вами.

Он снова поклонился и проводил ее до дверей.

— У меня там карета, — сказал он, когда вышли на свежий воздух и свет. — Так мы доберемся быстрее.

— Куда же мы поедем? Ведь дворец совсем близко.

— На виллу Сеттиньяно! А теперь пусть госпожа соизволит простить меня, но я не могу сказать ничего больше, госпожа поймет: я всего лишь слуга.

— Преданный, я слышала!.. Хорошо, поедем!

Карета, элегантное купе без гербов, ожидала немного дальше, под аркой, соединявшей церковь с античным дворцом, уже полуразрушенным, некогда принадлежавшим роду Ленье. Подножка кареты была опущена, и мужчина в черном стоял у дверцы. Кучер, сгорбившийся на своем сиденье, похоже, дремал. Однако стоило Марианне опуститься на подушки, как он щелкнул кнутом и лошади сразу пошли крупной рысью.

Доверенный слуга занял место рядом с молодой женщиной, нахмурившей из-за такой фамильярности брови, но она ничего не сказала, отнеся эту бестактность на счет сильного волнения, которое, похоже, испытывал бедняга. Из Флоренции выехали через ворота Сан — Франческо. После того как покинули Ор-Сан-Мишель, Марианна не произнесла ни слова. Сильно обеспокоенная, она пыталась представить себе, какого рода катастрофа могла так внезапно обрушиться на Зоэ Ченами, и склонялась к единственной возможности. Зоэ была очаровательна, и многие мужчины, иногда весьма соблазнительные, настойчиво ухаживали за ней. Если предположить, что один из них добился ее благосклонности и Ченами случайно узнал об этом? В таком случае Марианна не представляла себе, какую помощь она сможет оказать своей подруге, кроме, может быть, попытки успокоить оскорбленного супруга. Ченами и в самом деле высоко ценил княгиню Сант'Анна… Конечно, такое предположение не очень лестно для добродетели Зоэ, но какое другое могло оправдать такой безотлагательный призыв о помощи и такие необычные предосторожности?

В закрытой карете было жарко, как в печи, и Марианна, чувствуя недомогание, откинула вуаль и нагнулась, чтобы опустите» окно.

Но слуга удержал ее.

— Лучше не открывать, сударыня. Впрочем, мы уже приехали.

Действительно, карета свернула и направилась по кочковатой тропе между увитыми плющом руинами. В конце ее в лучах заходящего солнца медью сверкал Арно.

— Но это же не Сеттиньяно! — воскликнула Марианна. — Что это? Куда мы приехали?

Она обратила к своему спутнику взгляд, в котором гнев смешался с внезапным испугом. Но тот ровным голосом ответил:

— Туда, куда я имел приказ. Дорожная берлина ждет здесь.

Госпоже будет удобней в ней. Так надо, ибо ехать будем всю ночь.

— Берлина?.. Ехать?.. Но куда?

— В место, где госпожу княгиню ждут с нетерпением. Госпожа увидит.

Карета остановилась. Марианна невольно схватилась за дверцу, словно за якорь спасения. Теперь ее охватил ужас перед этим слишком учтивым человеком, в глазах которого она обнаружила вероломство.

— Кто ждет? И чьи приказы вы исполняете? Вы же не служите у Ченами…

— Совершенно верно? Я подчиняюсь приказам, которые получаю от моего хозяина… его светлейшего сиятельства князя Коррадо Сант'Анна!

ГЛАВА II. ПОХИТИТЕЛЬ

Марианна с криком откинулась в глубь кареты, с ужасом глядя на открывшийся за отворенной дверцей романтичный и мирный пейзаж, пышно залитый лучами заходящего солнца, превратившийся в ее глазах в прообраз тюрьмы.

Ее спутник вышел, присоединился у поднодаки к тому, кто ее опустил, и, почтительно склонившись, предложил руку.

— Если госпожа княгиня не сочтет за труд…

Загипнотизированная этими двумя в черном, которые вдруг показались ей посланцами рока, Марианна спустилась с безучастностью автомата. Она поняла, что всякая борьба бесполезна. Она оказалась одна в этом пустынном месте с тремя мужчинами, обладавшими тем более значительными правами, что они представляли неоспоримую власть: власть ее мужа, человека, который был ее господином и которого она отныне должна опасаться. Если бы это было иначе, Сант'Анна никогда не осмелился бы похитить ее так, прямо во Флоренции, почти под носом у великой герцогини!..

Под полуразрушенной аркой призрака монастыря, которую при других обстоятельствах она нашла бы очаровательной, Марианна действительно увидела ожидавшую большую дорожную берлину.

Перед ней стоял мужчина, держа лошадей под уздцы. Берлина, хотя и не новая, производила впечатление очень удобной для длительного путешествия.

Однако, словно Данте у страшных дверей ада, молодая женщина почувствовала, что пора оставить всякую надежду. Она собиралась обмануть человека, который оказал ей доверие. И она, в свою очередь, оказалась обманутой. Она слишком поздно поняла, что Зоэ Ченами никогда не писала это письмо, что она ничуть не нуждалась в ее помощи и в настоящее время спокойно принимает своих обычных друзей. Что касается Марианны, уверенной в покровительстве и могуществе Наполеона, она оказалась отторгнутой от них, словно на острове, на который обрушиваются разъяренные волны. Она, наконец, была уверена, что любовь к Язону сделала ее неуязвимой и блистательная победа станет ее логическим завершением. Она играла и… проиграла!

Невидимый муж предъявил свои права. Оскорбленный, он силой заставил уважать их. И когда наконец беглянка окажется перед ним, даже если снова перед пустым зеркалом, она будет одна, безоружная и с беззащитной душой.

Мощная фигура герцога Падуанского и его властный голос не могли защитить ее, объявив неотъемлемые права Наполеона.

Слабый свет вдруг появился во мраке отчаяния Марианны, прорезая его тоненьким лучиком, Скоро заметят, что она исчезла. Аркадиус, Арриги, даже Бениелли будут ее разыскивать… и кто-нибудь из них, может быть, найдет верный путь. Поэтому они обязательно отправятся в Лукку, чтобы по меньшей мере убедиться, что князь не причастен к похищению. И Марианна достаточно хорошо знала их, чтобы не сомневаться в том, что они не позволят водить себя за нос или просто выпроводить. Жоливаль, со своей стороны, способен камня на камне не оставить на вилле del Cavalli, чтобы отыскать ее!

Внешне невозмутимая, ибо ни за что в мире она не хотела проявить боязнь перед слугами, которые были для нее просто сбирами, но возбужденная до глубины души, Марианна вела себя при новом отъезде так, словно это ее не касалось. Она наблюдала, как державший лошадей человек передал их кучеру, затем занял его место и направил купе в сторону Флоренции. Тогда двинулась и берлина. Она поднялась по тропе и выехала на дорогу. И эта дорога вырвала Марианну из невозмутимости.

В самом деле: вместо того чтобы направиться к багровому диску солнца, готовому исчезнуть за колокольнями города, чтобы, обогнув Флоренцию, выехать на Луккскую дорогу, тяжелая берлина, следовавшая до сих пор за купе, свернула на восток, к Адриатике, оставив за спиной Лукку. По-видимому, это был логичный маневр, чтобы обмануть возможную погоню, но Марианна не смогла удержать молчание.

— Если вы действительно люди моего супруга, — заметила она сухо, — вы должны привезти меня к нему. А его дороги совсем в другую сторону.

Не изменяя учтивости и смирению, которые уже стали казаться Марианне хотя и необходимыми, но чрезмерными, мужчина в черном ответил слащавым голосом:

— Многие дороги ведут к хозяину, госпожа. Достаточно знать, какую выбрать. Его светлость не всегда живет на вилле del Cavalli!

Мы направляемся в одно из других его владений, если госпоже будет угодно!

Ирония последних слов заставила оцепенеть Марианну. Нет, ей не угодно! Но могла ли она выбирать? Холодный пот неприятно оросил ее лоб, и она почувствовала, что бледнеет. Ее хрупкая надежда на скорую помощь Жоливаля и Арриги растаяла.

Она, конечно, знала от донны Лавинии, что ее супруг не пребывал постоянно в Лукке, он также иногда останавливался в одном из других своих владений. К какому везут ее? И как удастся ее друзьям отыскать ее там, когда она сама не знает, где они находятся? Она потеряла, не слушая чтение брачного контракта во время свадебной церемонии, возможность узнать это, но… сколько возможностей она уже упустила за свою короткую жизнь? Самая прекрасная, самая великая была предоставлена ей в Селтон-Холле, когда Язон предложил бежать с ним; вторая — когда в Париже она снова отказалась следовать за ним…

Мысль о Язоне залила ее печалью, в то время как горечь уныния охватила ее. На этот раз сама судьба против нее и никто не придет бросить в ее зубчатые колеса горсть спасительного песка.

Последнее слово за мужем. Оставалась надежда, что Марианна сможет сохранить с помощью своего очарования и ума, а также доброты донны Лавинии, которая не покидала князя и могла бы встать на ее защиту, случайную возможность бегства. Если представится такая возможность, Марианна не задумываясь использует ее. Уже не первый раз ей приходилось убегать!..

С особым удовольствием и некоторой гордостью она вспомнила свое бегство от Морвана — грабителя. Затем более свежее из амбара в Мортфонтене. В каждом случае ей сопутствовала удача, но, кроме всего прочего, и сама она была не так уж глупа! Потребность встречи с Язоном, потребность внутренняя, идущая из глубины ее плоти и захватывающая сердце и разум, станет побудителем, не считая присущего ей стремления к свободе.

Наконец… может быть, она напрасно так волнуется о будущем, уготованном ей Сант'Анна. Ее страхи родились при обильно политых кровью рассказах Элеоноры Сюливен и драматических обстоятельствах этого похищения. Но надо честно признать, что она не дала возможности выбора своему невидимому супругу. И может быть, он после всего проявит милосердие и понимание…

Чтобы взбодрить себя, Марианна вызвала из памяти момент, когда Коррадо Сант'Анна спас ее от Маттео Дамиани ужасной ночью возле развалин маленького храма. Она думала, что умрет от испуга, когда увидела его, появившегося из мрака: черный призрак в светлой маске на вздыбившемся ослепительно белом Ильдериме.

Однако то ужасающее появление тогда спасло ей жизнь.

Затем он позаботился о ней с вниманием, которое можно было принять за любовь. И если он любил ее… Нет, лучше постараться не думать об этом, чтобы обрести хоть немного спокойствия и уверенности.

Но вопреки желанию мысли ее кружились вокруг загадочной фигуры незнакомого ей супруга и оставались пленницами страха и неудержимого любопытства. Может быть, на этот раз ей удастся проникнуть в тайну белой маски?..

Карета продолжала катиться в сгущающихся вечерних тенях.

Вскоре ночь вошла в свои права, и только смены лошадей разнообразили путешествие через горы.

Измученная Марианна кончила тем, что уснула после того, как отказалась от еды, предложенной Джузеппе. Ее похититель сообщил, что это его имя. Она слишком переволновалась, чтобы проглотить хоть кусочек чего-нибудь.

Солнечный свет разбудил ее… И также внезапная остановка берлины ради свежих лошадей перед увитым виноградом и плющом домиком. Вдали возвышался холм с небольшим городком, плотно сгрудившимся вокруг приземистой крепости, чьи зубчатые стены выступали над крышами домов. Солнце освещало четко разграниченные прямоугольные поля, прорезанные ирригационными каналами, по краям которых фруктовые деревья поддерживали виноградные лозы, а на горизонте за плотным слоем темной зелени сверкал гигантский парус серебристой лазури: море…

Голова Джузеппе, вышедшего при остановке, появилась у дверцы кареты.

— Если госпожа желает выйти, чтобы размять ноги и освежиться, я буду счастлив сопровождать ее!

— Сопровождать? А вам не приходит в голову, что мне нужно уединиться?.. Я должна привести себя в порядок. Разве вы не видите, что я вся в пыли?

— В этом доме есть комната, где госпожа сможет сделать все необходимое ей. Мне достаточно посторожить у двери, а… окно там только одно и очень маленькое.

— Другими словами, я пленница! Не лучше ли честно признаться в этом?

Джузеппе поклонился со слишком наигранным, если не сказать насмешливым, почтением.

— Пленница? Что за слово в отношении дамы, доверенной заботам преданного эскорта! Я просто должен следить, чтобы госпожа прибыла по назначению без происшествий, и из-за этого, только из-за этого, я получил приказ ни под каким предлогом не покидать ее.

— А если я закричу, если я позову на Помощь, — выйдя из себя процедила сквозь зубы Марианна, — что вы сделаете, мэтр тюремщик?

Возмущенная молодая женщина внезапно увидела в пухлой руке «преданного слуги» черное дуло пистолета.

Джузеппе дал ей возможность полюбоваться им, прежде чем небрежно засунуть его снова за пояс.

— К тому же, — добавил он, — крик ничего не дал бы. Это небольшое поместье и перекладная станция принадлежит его сиятельству. Никто не поймет, если княгиня будет просить защиты от князя!

Лицо Джузеппе оставалось по-прежнему дружелюбным, но по жестокому огоньку, горевшему в его глазах, Марианна поняла, что он, ни секунды не колеблясь, убьет ее при попытке бунтовать.

Взвесив все, она решила, что сейчас лучше уступить. Тем более что, несмотря на неоспоримый комфорт берлины, езда по плохим дорогам так ее утомила, что ей необходимо было размяться.

Сопровождаемая в трех шагах Джузеппе, по-прежнему верным своей роли слуги из знатного дома, она вошла в домик, где крестьянка в пышной юбке и голубой косынке присела перед ней в неуклюжем реверансе. Затем, когда Марианна вернулась из комнаты, предложенной для приведения себя в порядок, женщина подала ей серый хлеб, сыр, маслины, лук и молоко, на которые жадно набросилась проголодавшаяся путешественница. Ее отказ от еды накануне вечером был главным образом проявлением ненужного тщеславия и плохого настроения, глупым, впрочем, ибо ей больше, чем когда-либо, требовалось сохранить свои силы. И на свежем утреннем воздухе она ощутила, что умирает от голода.

Пока она завтракала, запрягли свежих лошадей. Когда она закончила трапезу, карета снова пустилась в путь к низменной равнине, тянувшейся, казалось, до бесконечности.

Освежившись и подкрепившись, Марианна, несмотря на горевшие у нее на губах вопросы, предпочла замкнуться в гордом молчании. Она предполагала, что скоро приедет в место назначения. Карета неслась прямо к морю, не сворачивая ни вправо, ни влево.

Тогда цель путешествия должна находиться на берегу…

Около полудня въехали в большую рыбачью деревню, разбросавшую свои низкие домишки возле канала с песчаными берегами.

При выезде из густого сосняка, чьи широко раскинувшиеся большие темные деревья давали освежающую тень, жара показалась сильнее, чем была в действительности, и деревня более мрачной.

Здесь было царство песка. Насколько хватал глаз берег представлял собой громадный пляж, местами заросший сорной травой, и сама деревня с ее ветхой сторожевой башней и кусками римских стен казалась порождением этого всепоглощающего песка.

Перед домами сохли в неподвижном воздухе натянутые на шестах длинные сети, напоминавшие крылья гигантских стрекоз, а в канале, служившем портом, стояли на якорях несколько судов. Самой большой и самой щегольской выглядела узкая длинная тартана, на которой рыбак во фригийском колпаке готовил к подъему красные паруса.

Берлина остановилась возле канала, и рыбак сделал призывный жест рукой. Джузеппе снова пригласил Марианну выйти.

— Значит, мы приехали? — спросила она.

— Мы в порту, госпожа, но не у цели путешествия. Второй этап будет осуществлен морем.

Удивление, беспокойство и раздражение оказались могущественнее гордости Марианны.

— Морем? — воскликнула она. — Но в конце концов, куда мы едем? Ваши приказы предусматривают, что я должна быть в полном неведении?

— Ничуть, госпожа, ничуть! — с поклоном ответил Джузеппе. — Мы едем в Венецию. Дорога морем будет менее утомительной.

— В Be…

Это немыслимо! Хотя при других обстоятельствах показалось бы забавным, что королева Адриатики стала местом сразу нескольких встреч и средоточием разных интересов. Ведь в самом деле, для Наполеона было важно, чтобы Марианна отправилась из Венеции, не говоря уже о назначенной встрече с Язоном, и вот князь, ее супруг, выбрал ту же самую Венецию, чтобы объявить ей свою волю! Если бы не висевшая над ней темная угроза, Марианна могла бы рассмеяться.

Чтобы овладеть собой, она вышла и сделала несколько шагов вдоль канала. Спокойствие, окутывавшее этот маленький песчаный порт, было глубоким. Отсутствие ветра делало все неподвижным, и только стрекотание кузнечиков царило над деревней, где все казалось уснувшим. Кроме рыбака, который спрыгнул с борта, чтобы подойти к путешественникам, не виднелось ни одного человеческого существа.

— У них сиеста в ожидании ветра, — заметил Джузеппе. — Они появятся вечером, но мы тем не менее поднимаемся на борт.

Госпожа сможет расположиться поудобней…

Он пошел впереди Марианны по доске, соединявшей судно с землей, и помог ей преодолеть этот зыбкий перешеек с почтением вышколенного слуги, в то время как кучер и другой слуга, поприветствовав их, сделали полуоборот и исчезли в сосняке.

По-видимому, для стороннего наблюдателя княгиня Сант'Анна являла собой облик знатной дамы, путешествующей в полном покое, но, конечно, вышеупомянутый наблюдатель не мог знать, что этот такой преданный слуга держал за поясом большой пистолет и что этот пистолет предназначался не для грабителей с большой дороги, а для самой хозяйки, если ей придет фантазия взбунтоваться.

В настоящее время не было другого наблюдателя, кроме рыбака, но в тот момент, когда она поставила ногу на палубу судна, Марианну удивил восхищенный взгляд, который он устремил на нее. Стоя у доски, он не спускал с нее зачарованных глаз, словно перед ним было неземное видение. И добрую минуту спустя он оставался погруженным в свой экстаз.

В свою очередь, Марианна незаметно оглядела его и вывела из этого осмотра интересное заключение. Не очень высокого роста, рыбак представлял собой великолепный образчик мужчины: рафаэлевская голова на теле Геркулеса Фарнезе. Его расстегнутая до пояса грубая холщовая рубаха позволяла видеть словно отлитые из бронзы мускулы.

Губы были полные, глаза темные и блестящие, а из-под сдвинутого набок красного колпака выбивались густые черные кудри.

Сделав такую оценку, Марианна невольно удивилась мысли, что рукам этого человека округлая фигура Джузеппе не показалась бы тяжелой…

В то время как ей готовили укрытие на корме, Марианна строила планы бегства с помощью красивого рыбака. Обольстить его не составит труда. Тогда он, может быть, согласится обезвредить Джузеппе и высадить ее в каком-нибудь месте, где она сможет либо укрыться и известить Жоливаля, либо найти способ вернуться во Флоренцию. Впрочем, допуская, что он тоже на службе у князя, вполне возможно, используя ее право супруги князя, добиться его послушания. Разве Джузеппе не проявлял за время их странного путешествия внешние знаки учтивости? Рыбак не мог знать, что его прелестная пассажирка всего лишь пленница, которую влекут к ее судьбе… и которая все меньше и меньше хотела этого, особенно при таких обстоятельствах.

Действительно, если ее врожденная честность и мужество побуждали ее согласиться на встречу и окончательное урегулирование спорных вопросов, ее ущемленная гордость не могла примириться с принуждением и появлением перед Сант'Анна в такой неблагоприятной ситуации.

Тартана не была приспособлена для перевозки пассажиров, тем более женщины, но для Марианны устроили своеобразную нишу, довольно уютную, где она нашла набитый соломой матрас и несколько необходимых туалетных принадлежностей в большой миске.

Красавчик рыбак принес ей покрывало. Тогда Марианна адресовала ему улыбку, власть которой уже давно была ей известна. Действие ее было мгновенным: загорелое лицо словно осветилось изнутри, и парень остался стоять перед молодой женщиной, крепко прижав покрывало к груди и не думая его отдавать.

Ободренная этим успехом, Марианна тихо спросила:

— Как тебя зовут?

— Его зовут Джакопо, госпожа, — сейчас же вмешался Джузеппе. — Но госпожа напрасно утруждает себя: несчастный глух и едва разговаривает. Надо уметь с ним общаться, но если госпожа желает обратиться к нему, она может использовать меня как толмача…

— Никоим образом, благодарю вас! — быстро сказала она, затем тише и на этот раз искренне добавила:

— Бедный малый!

Как жаль!..

Она призвала на помощь сострадание, позволившее скрыть разочарование. Теперь ей стала понятна мнимая опрометчивость Джузеппе, оставшегося наедине с пленницей на борту судна, единственный матрос которого проявил такую чувствительность к женскому очарованию: он один мог общаться с Джакопо, так что все было предусмотрено. Но он еще не все сказал.

— Не надо его жалеть, госпожа. Джакопо счастлив: у него есть дом, судно и красивая невеста… и затем, у него есть море. Он не собирается ни изменять им, ни пускаться в сомнительные приключения!

Предупреждение было ясным и говорило, что улыбка Марианны не прошла незамеченной и лучше не делать рискованные попытки, заранее обреченные на провал. Снова выигрыш на стороне врага.

Раздраженная, усталая и готовая заплакать, вынужденная пассажирка села на матрас и попыталась собраться с мыслями. Не лучше ли, вместо того чтобы бесконечно сокрушаться по поводу неудачи, немного отдохнуть, а затем поискать другие средства избавления от супруга, который, как она опасалась, не захочет отпустить ее скоро… если только он не собирается наказать ее более ужасно.

Она закрыла глаза, заставив этим Джузеппе отойти. К тому же поднялся легкий бриз, и из — под полузакрытых век она видела, как ее похититель с помощью жестов давал распоряжение Джакопо сниматься с якоря. Тартана заскользила по каналу и медленно вышла в открытое море.

Переезд, за исключением налетевшего ночью легкого шквала, прошел без происшествий, а на другой день после полудня, когда на голубоватом горизонте показалась розовая линия, переменчивая и воздушная, походившая на тонкую кружевную оборку на воротнике моря, Джакопо убрал часть парусов.

По мере приближения мираж стал исчезать за длинным низким островом, за которым, казалось, ничего нет, кроме зеленой пустыни.

Это был печальный остров, совсем пустынный, за исключением нескольких деревьев, возвышавшихся над занимавшим почти всю его поверхность песком. Тартана приблизилась к нему, немного прошла вдоль берега и, зайдя в небольшой залив, легла в дрейф и бросила якорь.

Опершись о планшир, Марианна пыталась найти только что увиденный мираж, но остров закрывал его. Ее удивила остановка.

— Что мы тут делаем? — спросила она. — Почему не плывем дальше?

— С вашего разрешения, — сказал Джузеппе, — мы дождемся ночи, чтобы войти в порт. Венецианцы очень любопытны, и его сиятельство пожелал, чтобы прибытие госпожи было по возможности незаметным… Мы пересечем фарватер Лидо, когда стемнеет. К счастью, луна восходит поздно.

— Мой муж желает, чтобы я прибыла незаметно или… тайно?

— По-моему, это одно и то же!

— Но не по-моему! Я не особенно люблю тайны между мужем и женой! Но мой супруг, похоже, питает к ним расположение…

Теперь ее охватил страх, и она пыталась его скрыть. Испытанная ею тревога, когда она узнала, что находится во власти князя, неумолимо вернулась вопреки усилиям, которые она прилагала во время путешествия, чтобы победить ее.

Пустые слова Джузеппе, его слащавая улыбка, представленные им доводы — все это не могло не вывести ее из равновесия. Почему столько предосторожностей? Почему это тайное прибытие, если ждало ее просто объяснение, если только она не была заранее осуждена?

Она больше не могла избавиться от мысли, что найдет в конце этого водного пути смертный приговор, короткую расправу на дне какого-нибудь подземелья, одного из венецианских подземелий, которые так удобно сообщаются с каналами. Если это так, кто узнает о ее судьбе? Сант'Анна — ей рассказывали об этом — без угрызений совести разделывались со своими женами!

Внезапно Марианну охватила безумная паника, первобытная и обнаженная, такая же древняя, как и смерть. Погибнуть тут, в этом городе, о котором она несколько месяцев мечтала как о волшебном месте, где должно начаться ее счастье, умереть в Венеции, где любовь, как говорят, царит над всем! Какая ужасная насмешка судьбы! И когда Язон приведет свой корабль в лагуну, он, может быть, пройдет, не ведая того, над ее медленно разлагающимся телом…

Обезумев от этой потрясающей мысли, она почти непроизвольно бросилась к носовой части, чтобы прыгнуть в воду. Эта тартана везет ее к смерти, она чувствовала это, она была в этом уверена, и она хотела бежать…

В момент, когда она взобралась на борт, ее порыв был грубо остановлен непреодолимой силой. Она ощутила, как ее схватили поперек тела, и, совершенно беспомощная, она оказалась прижатой мертвой хваткой рук Джакопо к его груди.

— Полноте, полноте! — раздался сладенький голос Джузеппе. — Что за ребячество! Неужели госпожа хочет нас покинуть? Но куда?

Здесь нет ничего, кроме травы, песка и воды… тогда как госпожу ждет роскошный дворец!

— Отпустите меня! — отбиваясь изо всех сил, простонала она, сжимая зубы, чтобы помешать им застучать. — Не все ли вам равно? Скажете, что я бросилась в воду и утонула! Вот именно: скажете; что я покончила жизнь самоубийством! Только отпустите меня! Я дам вам все, что вы захотите! Я богата…

— Но не богаче его сиятельства… и особенно не так могущественны! Так вот, я веду скромную жизнь, госпожа, но меня она удовлетворяет. И я не хочу ее потерять… а я ею отвечаю за благополучный приезд госпожи!

— Это безумие! Мы же живем не в средневековье…

— Здесь оно еще сохраняется в некоторых домах! — сказал Джузеппе с внезапной серьезностью. — Я знаю, госпожа скажет обо мне Наполеону. Я предупрежден! Но здесь Венеция, и могущество императора здесь более податливое и более скромное… Так что будьте благоразумны!

В руках не отпускавшего ее Джакопо, исчерпав все физические и моральные силы, Марианна безутешно рыдала. Она даже не думала о том, как смешно должен выглядеть этот плач в объятиях незнакомца. Она опиралась на него, как на стену, и думала только об одном: все кончено, отныне ничто не помешает князю отомстить ей, как он пожелает, и она может рассчитывать только на себя. Но этого так мало!., Между тем она вдруг ощутила что-то необычное: объятие Джакопо мало-помалу сжималось все крепче, и ей стало трудно дышать.

Прижатое к ней тело парня начало дрожать. Затем она почувствовала, как его рука скользнула по ее талии, поднялась выше и, найдя округлость груди, замерла на ней.

Она сразу поняла, что красавчик рыбак решил использовать положение, тогда как Джузеппе отошел на несколько шагов, со скучающим видом ожидая, когда уймутся слезы.

Ласка рыбака отвлекла ее и придала мужества: этот человек настолько желал ее, что рискнул на безрассудное действие почти под носом у Джузеппе. Надежда на другое вознаграждение, возможно, толкнет его на больший риск…

Подавив желание дать Джакопо пощечину, она вместо того крепче прижалась к нему, затем, убедившись, что Джузеппе смотрит в другую сторону, поднялась на цыпочки и быстро прижалась губами к губам пария. Это длилось не больше мгновения, после чего она оттолкнула его, устремив к нему, однако, полный мольбы взгляд.

Он с заметным волнением смотрел, как она удаляется, явно пытаясь понять, чего она от него хочет, но у Марианны не было никакого способа объяснить ему это. Показать жестами, что надо оглушить и связать Джузеппе, когда он подойдет к ним? Сто раз в течение последних двадцати четырех часов она надеялась найти на судне какой-нибудь инструмент, который позволил бы ей действовать самой, после чего добиться от Джакопо полного послушания было бы, без сомнения, детской игрушкой, но Джузеппе был хитер и все время оставался начеку. На тартане не нашлось ничего, что могло бы служить оружием, и он ни на минуту не терял Марианну из виду. Он даже ночью не сомкнул глаз…

Не было также ничего, чем можно писать и так обратиться к рыбаку с призывом о помощи… при условии, что он вообще умеет читать!

Уже наступил вечер, а Марианна так и не смогла найти средство общения со своим странным влюбленным.

Сидя между ними на связке снастей, Джузеппе долгое время крутил в руках свой пистолет, словно догадывался, что над ним нависла угроза. Действительно, любая попытка была бы смертельной как для одной, так и для другого…

С окаменевшей душой Марианна смотрела, как в сумерки, подняв якорь, тартана углубилась в пролив. Несмотря на удерживавший ее в своих когтях страх, молодая женщина не могла удержать восторженное восклицание: на горизонте возникла удивительная синяя с фиолетовым фреска, отблескивающая золотом и пурпуром.

Это напоминало плывущую по морю корону с фантастическими украшениями, корону, медленно погружающуюся в ночь.

Темнота сгущалась быстро. Она стала почти непроглядной, когда тартана обогнула остров Сан-Джорджио и вошла в канал Джудекка. Убавив паруса, она двигалась с очень малой скоростью, надеясь, может быть, пройти по возможности незамеченной. Марианна затаила дыхание. Она понимала, что отныне будет заперта в Венеции, как в сжатом кулаке, и с мучительной жадностью смотрела на большие корабли с зажженными фонарями, прошедшие морскую таможню, ее белые колонны и позолоченную Фортуну, и дремавшие у подножия воздушного купола и алебастровых завитков собора Спасителя в ожидании утреннего бриза, который унесет их далеко от этой опасной сирены из камня и воды.

Тартана бросила якорь в отдалении от набережной, около скопления лодок, и Марианна, воспользовавшись тем, что Джузеппе наконец отошел и нагнулся над планширом, быстро приблизилась к занятому уборкой парусов Джакопо и взяла его за руку… Он вздрогнул, посмотрел на нее, затем, оставив паруса, сейчас же попытался привлечь ее к себе.

Она мягко покачала головой, затем, указав на спину Джузеппе, сделала резкое движение рукой, желая дать ему понять, что она хочет избавиться от того сейчас же немедленно!

Она заметила, как он напрягся и посмотрел сначала на человека, которому, без сомнения, он должен повиноваться, затем на искушавшую его женщину. Он колебался, выбирая, видимо, между долгом и жгучим желанием… Он колебался слишком долго: Джузеппе уже повернулся и подошел к Марианне.

— Если госпоже не составит труда, — пробормотал он, — гондола уже ждет ее, и мы должны поторопиться Действительно, над бортом появились две головы. Очевидно, гондола стояла рядом с тартаной, и теперь время потеряно, раз Джузеппе получил подкрепление.

Пренебрежительно пожав плечами, Марианна повернулась спиной к этому растяпе, сразу потерявшему для нее всякий интерес, хотя только что она готова была отдаться ему в обмен за свободу, колеблясь не больше, чем некогда святая Мария, Египетская с перевозчиками, в которых она нуждалась.

Черная узкая гондола ожидала под бортом тартаны. Ее высокий нос и украшавшие его стальные зубцы делали ее похожей на некоего небольшого дракона.

Даже не бросив прощальный взгляд на тартану, сопровождаемая Джузеппе Марианна расположилась под балдахином с занавесками, где пассажиры заняли места на широком низком диване с двойной спинкой, и под ударами длинных весел гондола заскользила по черной воде. Она направилась в узкий канал мимо собора, чьи золотые кресты молчаливо продолжали наблюдать за здоровьем Венеции со времени великой чумы XVII столетия.

Джузеппе нагнулся и хотел задернуть занавески из черной кожи.

— Чего вы опасаетесь? — с презрением бросила Марианна. — Я не знаю этот город, и никто в нем не знает меня. Дайте возможность хотя бы посмотреть на него!

Он мгновение колебался, затем с покорным вздохом откинулся на свое место рядом с молодой женщиной, оставив занавески в покое.

Гондола повернула и понеслась по Большому Каналу.

Теперь Марианна убедилась, что великолепный призрак — это оживленный город. Многочисленные лампы, горевшие за окнами дворцов, разгоняли окружающий мрак, вызывая на переливающейся воде золотые блестки. Из открытых в тепло майской ночи окон доносились обрывки разговоров, звуки музыки Большой готический дворец лил свет на оркестр, играющий вальс перед садом, чьи разросшиеся своды окунались в канал. Сбившиеся в группу несколько гондол приплясывали в такт музыке возле величественных ступеней лестницы, поднимавшейся, казалось, с самого дна.

Из глубины своего темного убежища пленница Джузеппе видела женщин в сверкающих туалетах, элегантных мужчин вперемежку с мундирами всех цветов, среди которых белые австрийские не были исключением. Ей показалось, что она ощущает аромат духов, слышит веселый смех. Праздник!.. Жизнь, радость!.. И вдруг ничего не осталось, кроме ночи и неясного запаха тины: резко повернув, гондола вошла в узкий проход между безмолвными фасадами.

Как в плохом сне, Марианна разглядывала зарешеченные окна, украшенные гербами двери, облупившиеся стены, но также и изящные мостики, под которыми призраком проскальзывала гондола.

Наконец они оказались у красной, увитой плющом стены набережной, против обсаженного цветами каменного портала с двумя варварскими светильниками из кованого железа.

Хрупкое суденышко остановилось. Марианна поняла, что на этот раз они добрались до цели путешествия, и ее сердце пропустило один удар… Снова она оказалась у князя Саит'Анна.

Но на этот раз ни один слуга не ждал ее ни на позеленевших ступенях, уходивших в воду, ни в небольшом саду, где вокруг высеченного в виде шкатулки колодца густая зелень, казалось, растет просто из древних камней. Никого не было также и на красивой лестнице, ведущей к изящной колоннаде готической галереи, за которой освещенные изнутри красные и синие витражи сияли, как драгоценности.

Без этого света можно было подумать, что дворец безлюден…

Однако, поднимаясь по каменным ступеням, Марианна на удивление быстро вновь обрела все свое мужество и боевой дух. С ней всегда бывало так, непосредственная близость опасности возбуждала ее и возвращала равновесие, утраченное в ожидании и неуверенности. И она знала, она чувствовала своим почти животным инстинктом, что за прелестью этого жилища прошлого века таится угроза… будь это только пугающая память о Люсинде-колдунье, которой, вполне возможно, когда-то принадлежал этот дом.

Если хорошо вспомнить то, что рассказывала ей Элеонора, это и был дворец Соренцо, родной дом ужасной княгини. И молодая женщина приготовилась к борьбе…

Пышность открывшегося перед ней вестибюля перехватила ей дыхание. Большие позолоченные корабельные фонари, великолепно исполненные и, безусловно, взятые со старинных галер, вызывали переливчатую игру красок на разноцветных мраморных плитках пола, цветущих, словно персидский сад, и золоте длинных расписных балок потолка. Вдоль покрытых шеренгой высоких портретов стен внушительные украшенные гербами деревянные скамьи чередовались с порфировыми консолями, на которых вздымались паруса уменьшенных копий каравелл. Что касается портретов — они все представляли мужчин или женщин, одетых с невероятной пышностью. Среди них были даже два дожа в парадных костюмах, с золотой коронкой на голове, с надменными лицами.

Морское призвание этой галереи было очевидным, и Марианна с грустью подумала, что Язону или Сюркуфу обязательно понравился бы этот посвященный морю дом.

К несчастью, он оставался безмолвным, как гробница.

Не слышалось никакого шума, кроме шагов вошедших. И это действовало так угнетающе, что сам Джузеппе не выдержал. Он кашлянул, словно придавая себе смелости, затем, направившись к двустворчатой двери посередине галереи, зашептал, как в церкви:

— Моя миссия кончается здесь, госпожа! Могу ли я надеяться, что госпожа не сохранит слишком дурных воспоминаний…

— Об этом восхитительном путешествии? Будьте спокойны, я буду всегда вспоминать о нем с громадным удовольствием… если у меня будет время вспоминать о чем-нибудь! — добавила она с горькой иронией.

Джузеппе молча поклонился и ушел. А тем временем дверь с легким скрипом отворилась, но, по-видимому, без помощи человеческих рук.

Установленный посреди аала внушительных размеров, показался стол, полностью сервированный, причем с неслыханной роскошью. Это была настоящая выставка драгоценного металла: золото чеканных тарелок, приборов, кубков с эмалью, инкрустированных ваз с великолепными алыми розами и больших канделябров, чьи ветви изящно изогнулись с их грузом горящих свечей над этим поистине варварским великолепием, словно вбирающим в себя весь свет, оставляя в тени обтянутые старинными коврами стены и бесценные статуи у высокого камина.

Это был стол, приготовленный для праздничной трапезы, но Марианна вздрогнула, заметив, что он накрыт для двоих… Итак, все-таки князь решил в конце концов показаться. Иначе что другое могли бы значить эти два прибора? И она окажется наконец лицом к лицу с ним, увидит его в скрытой до сих пор ужасной, может быть, реальности? Или же он по-прежнему будет все время оставаться в своей белой маске?..

Вопреки своей воле молодая женщина почувствовала, как коготки страха впились в ее сердце. Она теперь давала себе отчет, что если ее естественное любопытство настойчиво побуждало проникнуть в окружавшую ее странного супруга тайну, то после колдовской ночи она испытывала инстинктивную боязнь оказаться лицом к лицу с ним… наедине с ним. Однако этот украшенный цветами стол не предвещал грозных намерений. Он был такой соблазнительный… словно для влюбленных.

Дверь, через которую вошла Марианна, закрылась с таким же легким скрипом. В тот же момент другая дверь, узкая и низкая, отворилась возле камина, медленно, очень медленно, как в хорошо поставленной театральной драме.

Замерев на месте, с расширившимися глазами, повлажневшими висками и переплетенными стиснутыми пальцами, Марианна смотрела, как она поворачивается на петлях, словно смотрела на дверь гробницы, из которой должен появиться призрак.

Показалась блестящая фигура, слишком далеко от стола, чтобы различить, кто это, освещенная только со спины светом из соседней комнаты: фигура дородного мужчины в длинном, расшитом золотом одеянии. Но Марианна сразу заметила, что это не изящный хозяин Ильдерима. Этот был ниже ростом, тяжеловеснее, менее благородным. Он проник в столовую, и молодая женщина с недоверием и возмущением узнала Маттео Дамиани, одетого как дож, приближающегося к сияющему золотом столу.

Он улыбался…

ГЛАВА III. РАБЫНИ ДЬЯВОЛА

Со спрятанными в широких рукавах его далматинки руками управляющий и доверенное лицо князя Сант'Анна торжественным шагом подошел к одному из больших красных кресел, обозначавших места за столом, положил на спинку покрытую перстнями руку и указал на другое жестом, который хотел быть благородным и учтивым. Его блаженная улыбка казалась приклеенной к лицу, словно маска.

— Прошу вас садиться, и поужинаем!.. Долгое путешествие должно было вас утомить.

На мгновение Марианне показалось, что ее глаза и уши сыграли с ней дурную шутку, но она тут же убедилась, что это не причудливый сон.

Перед ней действительно стоял Маттео Дамиани, подозрительный и опасный служитель, жертвой которого она едва не стала в ту отвратительную ночь.

Впервые она снова видела его после того безумия, когда он, погруженный в транс, приближался к ней с протянутыми руками, со смертью в глазах, в которых не было ничего человеческого… Без вмешательства Ильдерима и его потрясающего всадника…

Но при воспоминании о пережитом тогда ужасе страх молодой женщины стал сменяться паникой. Ей необходимо ценой невероятного усилия если не усмирить ее, то хотя бы попытаться скрыть. С подобным человеком, тревожащее прошлое которого ей известно, единственной возможностью легко отделаться было скрыть внушаемый им страх. Если он заметит, что она боится его, ее инстинкт подсказывал, что она погибла.

Она еще не поняла, ни что произошло, ни каким чудом Дамиани может так важничать в костюме дожа (она заметила такое же роскошное одеяние на одном из портретов в вестибюле) в сердце венецианского дворца и представляться хозяином, времени для догадок не было.

Молодая женщина инстинктивно перешла в атаку. Спокойно скрестив руки на груди, она с видимым пренебрежением оглядела самозванца. Между густыми длинными ресницами ее глаза сощурились до того, что превратились в узкие зеленые щелочки.

— Разве карнавал в Венеции продолжается до мая, — спросила она сухо, — или вы собираетесь на бал-маскарад?

Очевидно, захваченный врасплох ее ироническим тоном, Дамиани, не ожидавший атаки с этой стороны, бросил на свой костюм неуверенный, почти смущенный взгляд.

— О! Эта одежда? Я надел ее в вашу честь, сударыня, так же как я приготовил этот стол, чтобы отпраздновать с максимальным блеском ваше прибытие в этот дом. Мне казалось…

— Я, без сомнения, плохо расслышала, — оборвала его Марианна, — или же вы забылись до такой степени, что решили подменить вашего хозяина? И между прочим, потрудитесь объяснить, кто Вам позволил обращаться ко мне во втором лице, словно вы мне ровня? Придите в себя и прежде всего скажите, где князь? И как произошло, что донна Лавиния до сих пор не пришла ко мне?

Управляющий подтянул стоящее около него кресло и упал в него так грузно, что оно застонало под его тяжестью. Он пополнел после ужасной ночи, когда, оторванный от своих оккультных опытов, в ярости пытался убить Марианну. Римская маска, придававшая тогда его лицу некоторое благородство, заплыла жиром, и его волосы, еще недавно такие густые, заметно поредели, в то время как перстни, с претенциозной щедростью покрывавшие его пальцы, буквально впились в них.

Но смех, который вызывал этот грузный и стареющий человек, замирал на губах при виде его тусклого наглого взгляда.

«Взгляд змеи!»— подумала молодая женщина с дрожью отвращения перед выражавшейся в нем холодной жестокостью.

Недавняя улыбка исчезла, словно Маттео счел бесполезным прятаться за ней. Марианна поняла, что это неумолимый враг. Поэтому она не особенно удивилась, услышав, как он пробормотал:

— Эта дурочка Лавиния! Можете помолиться за нее, если хотите! Что касается меня, то мне надоели ее иеремиады святоши, и я ее…

— Вы убили ее? — воскликнула Марианна, одновременно возмущенная и охваченная горем, тем более горьким самой неожиданностью, что добрая женщина занимала значительное место в ее сердце. — У вас хватило подлости напасть на эту святую, которая никогда никому не сделала ничего плохого? И князь не прикончил вас, как бешеную собаку, каковой вы являетесь?

— Для этого надо, чтобы у него была такая возможность, — вышел из себя Дамиани, вставая так резко, что тяжелый стол покачнулся и стоящие на нем золотые предметы столкнулись и зазвенели. — Я начал с того, что избавился от него! Пришло и мне время занять место, принадлежащее мне по праву старшинства! — добавил он, при каждом слове стуча кулаком по столу…

На этот раз удар достиг цели… Так резко, что Марианна со стоном ужаса даже попятилась.

Убит! Ее странный супруг убит!.. Убит князь в белой маске!

Убит человек, который грозовым вечером взял в свою ее дрожащую руку, убит великолепный всадник, которым, несмотря на все ее страхи и неуверенность, она восхищалась!.. Это невозможно! Судьба не могла сыграть с ним такую подлую шутку.

Едва шевеля губами, она промолвила:

— Вы лжете!

— Почему же? Потому что он был хозяин, а я раб? Потому что он вынудил меня к униженной, раболепной, недостойной жизни? Может быть, вы скажете, какая достойная причина могла помешать мне устранить эту марионетку? Я ни секунды не колебался перед убийством его отца, потому что тот довел до гибели женщину, которую я любил! Почему же я должен был пощадить того, кто явился первопричиной другого преступления? Я оставлял ему жизнь, пока он не мешал мне, пока я не был готов! Но с недавнего времени он стал мне мешать!

Отвратительное чувство ужаса, гадливости и разочарования, а также, странное дело, сострадания и горя охватило молодую женщину. Все это было нелепым, бессмысленным и глубоко несправедливым. Человек, который добровольно согласился дать свое имя незнакомке, беременной от другого, пусть даже императора, человек, который принял ее, окружил роскошью и драгоценностями, кроме того, спас ее от смерти, не заслужил быть убитым руками безумного садиста.

На мгновение, благодаря непогрешимой точности ее памяти, Марианна вновь увидела удаляющийся среди ночных теней парка двойной силуэт великолепного коня и его безмолвного всадника.

Каким бы ни было скрытое уродство мужчины, он представлял тогда вместе с животным образ необычайной красоты, созданный силой и изяществом, навсегда запечатлевшийся в ее душе. И мысль, что этот незабываемый образ навеки уничтожен отверженным, погрязшим в пороках и преступлениях, была до такой степени невыносимой, что Марианна инстинктивно поискала вокруг себя какое-нибудь оружие. Она хотела свершить правосудие, немедленно, над этим убийцей. Она обязана это сделать ради того, кого — она теперь знала — ей нечего было бояться, кто, может быть, любил ее! Не заплатил ли он жизнью за свое вмешательство тогда ночью, в парке?

Но сверкавшие на столе изящные ножи с золотыми лезвиями не годились для этого. Сейчас единственным оружием для княгини Сант'Анна остались слова, однако ими не поразишь этого отверженного, вряд ли особенно чувствительного к ним. Но продолжение последует, и Марианна про себя прошептала торжественную клятву.

Она отомстит за своего супруга…

— Убийца! — бросила она с отвращением. — Вы посмели убить человека, который доверял вам, того, кто полностью отдал себя в ваши руки, своего хозяина!

— Здесь нет больше другого хозяина, кроме меня! — закричал Дамиани пронзительным фальцетом. — Это восстановление справедливости, ибо у меня было бесконечно больше прав на титул князя, чем у этого никчемного мечтателя! Вы не знали его, бедная дурочка, и это извиняет вас, — добавил он с самодовольством, которое довело до предела раздражение молодой женщины, — но я тоже Сант'Анна! Я…

— Я все знаю! И чтобы быть Сант'Анна, недостаточно, чтобы от деда моего супруга забеременела несчастная полусумасшедшая, которая к тому же не противилась своему бесчестию! Надо иметь сердце, душу, достоинство! Вы же, вы только отверженный, недостойный даже ножа, которым вас зарежут, гнусное животное!..

— Довольно!

Он взвыл в пароксизме ярости, и его побледневшее жирное лицо залило желчью, но удар был нанесен, и Марианна с удовлетворением отметила это.

— Довольно! — повторил он. — Кто вам сказал все это?

Откуда вы знаете?

Он говорил так, словно ему не хватало воздуха и он задыхался.

— Это вас не касается! Я знаю, и этого достаточно вполне!

— Нет! Придет день, когда вы мне скажете! Я сумею заставить вас говорить… ибо… теперь вы будете повиноваться мне! Мне, вы слышите?

— Перестаньте молоть вздор и менять роли. Почему это я буду вам повиноваться?

Злая улыбка скользнула по его искаженному лицу. Марианна ожидала язвительного ответа. Но так же внезапно, как он возник, гнев Маттео Дамиани исчез. Его голос обрел нормальное звучание, И он снова начал почти безразличным тоном:

— Простите меня. Я позволил себе вспылить, но есть обстоятельства, о которых я не люблю вспоминать.

— Может быть, но это не объясняет, ради чего я здесь, и поскольку, если я вас правильно поняла, отныне я… свободна в своих действиях, я буду вам признательна за прекращение нашей бесцельной встречи и возможность покинуть этот дом.

— Об этом не может быть и речи. Не думаете же вы, что я приложил столько усилий, чтобы вас доставили сюда, оплатив дорогой ценой многочисленных, вплоть до ваших друзей, сообщников, ради сомнительного удовольствия сообщить, что ваш супруг больше ничего не может вам сделать?

— Почему бы и нет? Не думаю, чтобы вы решились написать в письме, что вы убили князя. Ибо это так, не правда ли?

Дамиани ничего не ответил. Явно нервничая, он взял из вазы розу и с отсутствующим видом стал крутить ее в пальцах, словно пытался сосредоточиться. Внезапно он решился.

— Договоримся по-хорошему, княгиня, — сказал он тоном нотариуса, обращающегося к клиенту, — вы здесь, чтобы заключить договор, такой же, как у вас был с Коррадо Сант'Анна.

— Какой договор? Если князь умер, единственный существующий договор, договор о нашем браке, потерял свою силу, по-моему?

— Нет. Он женился на вас в обмен на ребенка, наследника имени и состояния князей Сант'Анна — Я утратила этого ребенка в результате несчастного случая, — вскричала Марианна с нервозностью, которую она не могла сдержать, ибо говорить на эту тему ей еще было тяжело.

— Я не отрицаю возможной случайности и уверен, что вашей вины в этом нет. Вся Европа знает, как драматически закончился бал в австрийском посольстве, но в том, что касается наследника Сант'Анна, ваши обязательства остаются в силе.

Вы должны произвести на свет ребенка, который сможет официально продолжить род.

— Может быть, вам следовало позаботиться об этом до того, как вы убили князя?

— Почему же? От него не было никакой пользы в атом отношении, ваш брак — лучшее тому подтверждение. Что касается меня, я, к сожалению, не могу открыто принять имя, принадлежащее мне по праву. Но мне нужен Сант'Анна, наследник…

Цинизм и равнодушие, с которыми Дамиани говорил об убитом им хозяине, возмутили Марианну, ощущавшую, как ее постепенно охватывает смутный страх. Может быть, потому что она боялась понять подлинный смысл его слов, она вынудила себя сыронизировать:

— Вы забыли только одну деталь: этот ребенок был от императора… и я не думаю, что у вас хватит смелости похитить его величество, чтобы доставить ко мне связанным по рукам и ногам.

Дамиани покачал головой и направился к молодой женщине, тут же отступившей.

— Нет. Нам надо отказаться от этой «императорской крови», так соблазнившей князя. Мы удовлетворимся семейной кровью для этого ребенка, которого я смогу воспитать по своему усмотрению и которому передам собранные за долгие годы богатства, тем более что он будет очень дорог мне, ибо он будет мой!

— Что?..

— Не делайте вид, что вы удивлены: вы уже прекрасно поняли! Только что вы обращались со мной как с ничтожеством, сударыня, но оскорбления не могут ни уничтожить, ни даже унизить такую кровь, как моя; даже если вам угодно ее отрицать, я все равно остаюсь сыном старого князя, деда несчастного безумца, с которым вы вступили в брак. Так что это я, княгиня, я — ваш управляющий, сделаю вам ребенка!

Молодой женщине, возмущенной подобным цинизмом, потребовалось время, чтобы восстановить способность говорить. Ее недавнее суждение оказалось ошибочным: этот человек просто опасный безумец! Достаточно посмотреть, как он сжимает и разжимает свои толстые пальцы, все время машинально проводя языком по губам, как облизывающаяся кошка, чтобы в этом убедиться. Это маньяк, готовый на любое преступление, чтобы удовлетворить свою гордыню и чрезмерные амбиции, уже не говоря о его инстинктах.

До ее сознания внезапно дошло, что она совсем одна перед этим человеком, явно более сильным, чем она, у которого, безусловно, есть сообщники в этом слишком безмолвном доме, хотя бы отвратительный Джузеппе… Он получил полную власть над ней, он мог овладеть ею силой! Единственным шансом было, может быть, попытаться запугать его.

— Если бы вы хоть немного поразмыслили, вы сразу же увидели бы, что этот безумный проект неосуществим. Я приехала в Италию под особым покровительством императора и с очень важной целью, которую не в моей власти вам открыть. Но будьте уверены, что в настоящее время обо мне беспокоятся, меня ищут. Скоро будет уведомлен император. Неужели вы предполагаете, что он допустит мое исчезновение на длительный срок при более чем подозрительных обстоятельствах? Сразу видно, что вы его не знаете, и я бы на вашем месте десять раз подумала, прежде чем заполучить подобного врага!

— Я далек от мысли вызвать недовольство могущественного Наполеона! Но дело обстоит гораздо проще, чем вы себе представляете: император вскоре получит послание от князя Сант'Анна с горячей благодарностью за возвращение ему супруги, ставшей бесконечно дорогой его сердцу, и с сообщением об их совместном отъезде в одно из дальних владений, чтобы ощутить наконец прелесть слишком долго откладывавшегося медового месяца.

— И вы воображаете, что он удовлетворится этим? Он знает все о необычных обстоятельствах моей свадьбы. Поверьте, что он заставит провести расследование, и как бы далеко ни было указанное место, император проверит правдивость сообщения. Он не питал никакого доверия к уготованной мне здесь судьбе…

— Может быть, но вполне возможно, что он удовольствуется тем, что ему напишут… особенно если это будут несколько слов от вас, полных естественного воодушевления, сообщающих ему о вашем счастье и умоляющих его о прощении. Не скупясь на расходы, я взял на службу также и одного очень умелого фальшивомонетчика!.. Венеция кишит художниками, но они умирают с голоду! Император поймет, поверьте мне: вы достаточно красивы, чтобы оправдать любое сумасбродство, даже такое, какое я совершаю в данный момент! Не проще ли всего, в самом деле, было бы для меня убить вас, затем, через несколько месяцев, предъявить новорожденного, чье появление на свет стоило жизни матери? В хорошей постановке это прошло бы без труда. Только с того дня, как старый безумец кардинал привез вас на виллу, я желаю вас, как не желал еще никого. В тот вечер, вспомните, я спрятался в вашей комнате в то время, когда вы сбрасывали свои одежды… в вашем теле не было уже тайн для моих глаз, но руки мои еще не могли ощутить ваши округлости. И после вашего отъезда я жил только в ожидании момента, который приведет вас сюда… в мои руки. Это ваше прекрасное тело даст мне ребенка, которого я хочу. Ради этого стоит рискнуть всем, не правда ли? Даже недовольством вашего императора! Прежде чем он вас найдет, если ему это вообще удастся, я буду обладать вами десятки раз и плод созреет в вас под моим присмотром!.. Ах, как я буду счастлив!..

Он снова стал приближаться к ней. Его дрожащие, покрытые каменьями пальцы протянулись к тонкой фигурке молодой женщины, которая, ужаснувшись при одной мысли об их прикосновении, отчаянно искала выход, отступая в тень зала. Но, кроме уже упоминавшихся двух дверей, другого пути не было…

Тем не менее она попыталась достичь той, через которую вошла. Возможно, она не заперта и удастся стремительное бегство, даже если придется броситься в черную воду канала. Но враг разгадал ее мысли. Он разразился смехом.

— Двери? Они открываются только по моему приказу! Бесполезно стучать по ним! Вы только напрасно пораните ваши прелестные пальчики! Полноте, милая Марианна, где же ваша логика и чувство реальности? Не благоразумней ли согласиться с тем, чего не избежать, особенно когда можно многое выиграть? Кто вам сказал, что, отдавшись моему желанию, вы не сделаете из меня самого покорного из рабов, как это некогда сделала донна Люсинда? Я знаю любовь… до ее самых сокровенных и безумных тайн. Это она меня им научила. За неимением счастья вы получите наслаждение.

— Не подходите! Не прикасайтесь ко мне!

На этот раз ее охватил ужас, настоящий ужас! Маттео больше не владел собой. Он ничего не слушал, ничего не слышал. Он приближался неумолимо, и в этом бездушном механизме со сверкающими глазами было что-то дьявольское.

Чтобы ускользнуть от него, Марианна отбежала за стол, сделав его своим оплотом. Ее взгляд остановился на увесистой золотой солонке, подлинном шедевре чеканки: две нимфы, обнимающие статую Пана. Это произведение искусства, безусловно, вышло из-под неподражаемого резца Бенвенуто Челлини, но Марианна нашла в ней только одно достоинство: она должна быть тяжелой. Дрожащей рукой она схватила ее и бросила в своего обидчика.

Резкое движение в сторону спасло того, и солонка, пролетев на волосок от его уха, упала, разбивая мраморные плитки. Цель не была достигнута, но, не давая врагу опомниться, Марианна уже схватила двумя руками один из тяжелых канделябров, даже не ощущая боли от горячего воска, полившегося ей на пальцы.

— Если вы подойдете, я убью вас! — процедила она сквозь зубы.

Он послушно остановился, но не из осторожности. Он не боялся, это было видно по его плотоядной улыбке, по его вздрагивающим ноздрям. Даже наоборот, он, казалось, наслаждался этой минутой необузданной ярости, словно она для него предшествовала мгновениям напряженного сладострастия. Но он не говорил ни слова.

Подняв руки, так что скользнувшие вниз рукава открыли широкие золотые браслеты, достойные украшать каролингского принца, он просто хлопнул три раза в ладоши, тогда как озадаченная Марианна замерла с поднятым над головой канделябром, готовая ударить…

Продолжение было стремительным. Канделябр вырвали из ее рук, затем что-то черное и удушающее обрушилось ей на голову, в то время как оглушающий удар опрокинул ее на пол. После чего она ощутила, что ее схватили за плечи и лодыжки и понесли, как простой сверток.

Путь по множеству подъемов и спусков продолжался не так уж долго, но показался бесконечным Марианне, уже начавшей задыхаться. Ткань, в которую ее завернули, издавала странный запах ладана и жасмина, смешивавшийся с другим, более резким. Чтобы избавиться от него, пленница попыталась барахтаться, но ее носильщики казались наделенными необычной силой, и она добилась только того, что хватка на ее лодыжках стала еще болезненнее.

Она ощутила, как поднялись по последней лестнице… прошли еще немного. Скрипнула дверь. Затем тело Марианны обняла нежность мягких подушек, и почти одновременно она снова увидела свет. Как раз вовремя. Окутывавшая ее голову ткань была невероятно плотной и совершенно не пропускала воздух.

Молодая женщина несколько раз глубоко вздохнула, затем, приподнявшись, поискала взглядом тех, кто принес ее сюда. То, что она обнаружила, было таким удивительным, что она невольно спросила себя, а не снится ли ей это: стоя в нескольких шагах от кровати, три женщины с любопытством смотрели на нее, три женщины, каких она никогда не видела.

Очень высокие, одинаково одетые в темно-синие с серебряными полосами одеяния, под которыми переливались многочисленные драгоценности, все они были такие же черные, как эбеновое дерево, и так походили друг на друга, что Марианна посчитала это вызванной усталостью иллюзией.

Вдруг одна из женщин отделилась от группы, словно призрак скользнула к оставшейся открытой двери и исчезла за ней. Ее босые ноги не издавали ни малейшего шума на выложенном черными мраморными плитками полу, и, если бы не сопровождавшее ее движения серебристое позвякивание, Марианна могла бы поверить, что это видение.

Тем временем две другие, не обращая больше на нее внимания, стали зажигать большие свечи из желтого воска в высоких железных канделябрах, стоявших прямо на полу, и детали обстановки помещения мало-помалу стали проявляться.

Это была очень большая комната, одновременно роскошная и мрачная. Висевшие на каменных стенах вышитые золотом ковры представляли сцены резни почти невыносимой жестокости. Обстановка, состоявшая из огромного дубового сундука с накладными замками и кресел из черного дерева, обтянутых красным бархатом, была просто средневековой строгости. Тяжелая лампа из позолоченной бронзы и красного хрусталя свисала с потолка, но не горела.

Что касается ложа, на которое положили Марианну, то оно оказалось громадной кроватью с колоннами, способной вместить целую семью, с тяжелыми занавесями из подбитого красной тафтой черного бархата, покрытой стеганным золотом одеялом. Внизу занавеси терялись в черных медвежьих шкурах, укрывавших две ступеньки, над которыми возвышалась кровать, словно предназначенный для какого-то дьявольского божества алтарь.

Чтобы избавиться от охватившего ее тягостного ощущения, Марианна заговорила.

— Кто вы? — спросила она. — Зачем принесли меня сюда?

Но ей показалось, что ее голос доносится откуда-то издалека, едва выходя за губы, точно так, как это бывало в худших кошмарах. К тому же ни одна из негритянок не откликнулась на ее слова. Теперь все свечи горели, образуя огненные букеты, которые отражались в черном плиточном полу, блестящем, как озеро под луной. На сундуке горел еще один канделябр.

Третья женщина вскоре вернулась с уставленным яствами подносом, который она поставила на сундук.

Но когда она подошла к кровати, повелительным жестом подзывая других, Марианна увидела, что сходство этих женщин происходило из-за подобия фигур, роста и одежды, ибо последняя была гораздо красивее, чем ее подруги. У нее характерные негроидные признаки, сильно выраженные у других, были более утонченными, стилизованными. Ее холодные глаза сине — стального цвета имели красивый миндалевидный разрез, а ее профиль, несмотря на почти животную чувственность грубо вырубленных губ, мог бы принадлежать дочери фараона. В ней чувствовалась надменность и презрительная властность. В мрачном свете свечей она составляла с другими единую группу, но видно было, что она — главная, а те ей повинуются.

По ее знаку Марианну снова схватили и поставили на ноги.

Чернокожая красавица подошла и, словно не замечая попыток к сопротивлению, впрочем, немедленно укрощенных, расстегнула измятое платье молодой женщины и сняла его. Белье и чулки последовали за ним.

Обнаженную Марианну подхватили ее охранницы, обладавшие, видимо, незаурядной силой, и доставили к табурету, поставленному в центре бассейна, встроенного прямо в полу. Вооружившись губкой и душистым мылом, негритянка начала ее мыть, не говоря ни слова. Попытки Марианны пробить это упорное молчание оказались бесплодными.

Подумав, что, может быть, эти женщины такие же немые, как и Джакопо, Марианна смирилась. Дорога утомила ее невероятно.

Она чувствовала себя усталой и грязной. Этот энергичный душ был желанным, и Марианне сразу стало лучше, когда, после того как она ее крепко вытерла, женщина, в чьих руках внезапно появилась удивительная нежность, начала натирать все ее тело маслом со странным резким запахом, которое полностью сняло усталость с ее мускулов. Затем принялись расчесывать ее распущенные волосы, пока они не стали потрескивать под гребнями.

Закончив туалет, Марианну снова отнесли на кровать, уже постеленную и открытую, с простынями из алого шелка.

Одна из женщин взяла поднос и поставила на маленький столик у изголовья. Затем, выстроившись в ряд, три странные камеристки одновременно слегка поклонились и гуськом ушли.

Уже когда последняя исчезла, Марианна, слишком изумленная, чтобы проявить свои чувства, заметила, что они унесли ее одежду, и она осталась в этой комнате без всякого покрова, кроме своих длинных волос и, разумеется, различных принадлежностей постели, в которую сочли должным ее уложить.

Намерение, с которым эти женщины оставили ее совершенно нагой на открытой постели, было настолько явным, что приступ гнева мгновенно смел блаженное состояние Марианны после ванны.

Просто ее приготовили и положили на жертвенный алтарь, чтобы удовлетворить желание их хозяина, как некогда девственниц или белых коров приносили в жертву варварским божествам. Ей только не хватало венка из цветов на голову!..

Эти три женщины, безусловно, рабыни, купленные Дамиани у какого-нибудь африканского работорговца, но нетрудно догадаться о месте, которое занимала самая красивая из них при этом отверженном! Несмотря на мягкость ее движений, когда она массировала тело новоприбывшей, глаза ее выдавали чувства, в которых нельзя было ошибиться: эта женщина ненавидела ее и, без сомнения, видела в ней опасную соперницу и новую фаворитку.

Это слово, возникнув в сознании Марианны, заставило ее покраснеть от стыда и ярости. Быстро сдернув одну из шелковых простыней, она закуталась в нее, словно мумия. И сразу же почувствовала себя лучше, более уверенной в себе. Разве сохранишь достоинство перед врагом, будучи раздетой, как рабыня на базаре?

Она обошла комнату в поисках выхода, какой-нибудь дыры, чтобы выскользнуть на свободу. Однако кроме двери, низкой и мрачной, настоящей тюремной двери, вделанной в более чем метровой толщины стену, было только два узких окошка, выходивших в глухой внутренний двор. Кроме того, снаружи они защищались железными решетками.

С этой стороны бегство было невозможно, если только не перепилить решетку и рискнуть падением на булыжное дно чего-то вроде колодца, который, возможно, и не имел выхода. Оттуда доносился неприятный запах сырости и плесени.

Однако там должен находиться какой-нибудь проход, дверь, может быть, или окно, потому что она видела, как по двору потоком воздуха кружило листья. Но это всего лишь предположение, и, кроме того, как бежать без одежды из жилища, куда добираются только по воде? Плыть закутанной в простыню невозможно, и Марианна не могла представить себя появляющейся, как Венера при рождении, из вод Большого Канала и ищущей в таком наряде убежище в городе.

Упав духом, она с тяжелым сердцем вернулась и села на кровать, пытаясь хоть немного собраться с мыслями и усмирить страх.

Это оказалось не так легко!.. Ее взгляд упал на приготовленный для нее поднос. Машинально она подняла одну из крышек, закрывавших два сосуда с блюдами, стоявшими на кружевной салфетке рядом с золотистым хлебцем и графином вина цветного муранского стекла, изящно изогнутым, как шея лебедя.

Из-под крышки вырвался аппетитный аромат. Этот сосуд содержал какое-то рагу, такое душистое, что ноздри молодой женщины затрепетали. Она наконец заметила, что сильно голодна, и, взяв золотую ложку, погрузила ее в соус красивого цвета карамели. Но внезапная боязнь пронзила сознание Марианны, и ложка остановилась на полпути ко рту: кто может поручиться, что это привлекательное блюдо с экзотическим запахом не содержит какого-нибудь зелья, которое одурманит ее сознание?..

Опасения оказались сильнее голода. Марианна отложила ложку и сняла другую крышку. Второе блюдо состояло из риса, но приготовленного под таким необычным соусом, что пленница отказалась и от него.

Она уже достаточно боялась неминуемого момента, когда усталость свалит ее с ног и вынудит отдохнуть. Бесполезно идти самой навстречу опасности.

С тяжелым вздохом она впилась зубами в хлебец, единственный казавшийся ей безобидным, но совершенно недостаточный, чтобы утолить ее голод. Марианна понюхала графин, отставила в сторону и, снова вздохнув, встала с кровати, запутавшись в укутывавшей ее простыне, и сделала несколько глотков из большого серебряного кувшина, который чернокожая принесла для ее туалета.

Вода оказалась тепловатой, с довольно неприятным привкусом тины, но она немного утолила все больше мучившую ее жажду.

Несмотря на толщину стен, царившая в Венеции жара, не уменьшившаяся даже с наступлением ночи, проникла внутрь и, казалось, сделалась еще более угнетающей. Алый Шелк простыни прилип к телу Марианны, и ей захотелось хоть на мгновение сбросить ее и растянуться нагишом на плитках пола, которые немного охлаждали ее ноги. Но эта простыня была ее единственной защитой, ее последним оплотом, и она не без отвращения решила вернуться в постель, которая вызывала у нее почти такую же тревогу, как и кушанья на подносе.

Едва она успела расположиться, как вошла черная красавица и скользнула к кровати неслышным шагом хищника.

Марианна инстинктивно отодвинулась назад и съежилась между подушками. Но, равнодушная к этому движению защиты, которое могло означать как страх, так и отвращение, женщина подняла обе крышки с кушаний. Из-под выкрашенных синим век блеснул иронический взгляд. Затем, взяв ложку, она принялась есть так же спокойно, как если бы она была одна. Очень быстро оба сосуда и графин опустели. Вздох удовлетворения завершил трапезу, и Марианна не могла не признать эту мирную демонстрацию гораздо более оскорбительной, чем град упреков, ибо в ней была насмешка и пренебрежение. Этой особе, похоже, доставило большое удовольствие показать, что ее осторожность похожа на трусость.

Задетая за живое и к тому же не видя причин оставаться голодной, Марианна сухо заявила:

— Я не люблю такие кушанья. Принесите мне лучше фрукты!

К ее великому удивлению, чернокожая согласно опустила веки и сейчас же хлопнула в ладоши. Немедленно появившейся ее компаньонке она адресовала несколько слов на незнакомом гортанном языке. Марианна впервые услышала ее голос. У него оказался странный низкий тембр, почти без модуляций, очень подходивший к этой загадочной особе. Но одно было точно: если эта женщина не говорила на итальянском, который употребила Марианна, она по крайней мере прекрасно ее поняла, ибо через несколько минут появились заказанные фрукты. И к тому же она не была немая.

Ободренная этим результатом, Марианна выбрала персик, затем очень естественным тоном попросила принести ее одежду или хотя бы ночную рубашку. Но на этот раз чернокожая красавица покачала головой.

— Нет, — решительно сказала она, — хозяин запретил!

— Хозяин? — возмутилась Марианна. — Но этот человек не хозяин здесь! Он мой слуга, и ничто во дворце моего супруга не принадлежит ему.

— Я… я ему принадлежу!..

Это было сказано с внешним спокойствием, — но за простотой слов скрывалась неудержимая страсть. Марианну это ничуть не удивило. С того момента, как она увидела темнокожую красавицу, она ощутила интимные узы, связывавшие ее с Дамиани. Она была одновременно и его рабыней, и возлюбленной, она потворствовала его порокам и, без сомнения, покоряла его могуществом своей чувственной красоты. Если бы было иначе, присутствие в этом венецианском дворце такого странного трио трудно объяснить. Пленница не успела задать вопрос, который рвался с ее губ. Дверь распахнулась, пропуская самого Маттео Дамиани, по-прежнему в раззолоченной далматинке, но невероятно пьяного.

Неверными шагами он бросился по блестящим плиткам, протянув вперед руку в поисках опоры. Он нашел ее в одной из поддерживающих полог колонок кровати и из последних сил вцепился в нее.

Марианна с отвращением увидела приближающееся к ней багровое лицо, еще недавно со сравнительно благородными чертами, которые теперь заплыли жиром. Блуждающий взгляд налитых кровью глаз напоминал трепещущее на ветру пламя свечи.

Дамиани дышал, как после долгого бега, и его тяжелое едкое дыхание доходило до молодой женщины, вызывая тошноту. Он прорычал:

— Итак… мои красавицы? Познакомились?..

Раздираемая отвращением, страхом и изумлением, Марианна тщетно пыталась понять, как этот человек, еще недавно странный, тревожащий, но все-таки наделенный некоторыми достоинствами, этот демон, которого Элеонора описала ей изощренным гением зла (разве она сама не видела, как он предавался самым гнусным приемам колдовства?), мог дойти до такого: превратиться в пропитанный алкоголем тюк жира. Может быть, призрак несчастного и слишком доверчивого хозяина, убитого им, преследовал подлого слугу?

Конечно, если угрызения совести доступны такому…

Тем временем он упал всей своей тяжестью на кровать, дрожащими руками впившись в укрывавшую Марианну простыню.

— Сдери с нее это, Истар!.. Жарко!.. И я тоже сказал тебе, чтоб ей не оставляли никакой одежды! Это… это рабыня, и ра… рабыни ходят… голяком в твоей проклятой стране! Животные тоже!

А это только красивая кобылка, от которой я получу княжеского жеребенка, так нужного мне…

— Ты пьян! — гневно крикнула чернокожая. — Если ты будешь так пить, у тебя никогда не будет княжеского жеребенка.

Разве что этим займется другой! Посмотри на себя! Свалился на кровать, как труп! Ты не способен заниматься любовью!

Он пьяно засмеялся и икнул.

— Ну, живо! Дай мне твою дрянь, Истар, и я стану сильней… жеребца! Пойди… принеси мне напиток, который зажигает кровь, моя милая колдунья! И не забудь дать ей… ей тоже, чтобы она замурлыкала, как мартовская кошка! Но сначала помоги мне снять с нее это! Один вид ее голого тела веряет мне силы! Я мечтал об этом… столько ночей!

Неверными из-за опьянения руками он мял простыню, с настойчивостью маньяка стараясь добраться до прелестей охваченной ужасом молодой женщины. С трудом подавляя тошноту, Марианна отчаянно искала возможность бороться с пьяным, которому помогает черный демон. Паника пробудила в ней неожиданные силы. Резким движением она вырвала скользкую ткань из рук толстяка, затем спрыгнула с кровати и побежала через комнату, кое-как обмотав простыню вокруг груди. Как недавно в зале, она схватила двумя руками стоявший на сундуке железный канделябр с грузом горящих свечей. Обжигающие капли падали ей на обнаженные руки и плечи, но страх и ярость прибавили ей сил, сделав нечувствительной к боли. В полумраке ее зеленые глаза заблестели, как у изготовившейся к прыжку пантеры.

— Я убью первого, кто приблизится ко мне! — процедила она сквозь сжатые зубы.

Истар, с новым интересом посмотревшая на нее, пожала плечами.

— Не трать напрасно силы! Этой ночью он не прикоснется к тебе. Луна еще не полная, а звезды не сошлись в нужную комбинацию. Ты не сможешь зачать, да и он ни к чему не способен.

— Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. Ни сегодня, ни когда-либо!

Темное лицо посуровело, приняло неумолимое выражение, став похожим на статую из черного дерева.

— Ты здесь, чтобы произвести на свет ребенка, — сказала она строго, — и ты сделаешь это. Помни о том, что я тебе сказала: я принадлежу ему и, когда придет час, помогу ему…

— Как вы можете принадлежать ему? — возмущенно воскликнула Марианна. — Он отвратителен: жирная туша, замаринованная в алкоголе.

И в самом деле, Дамиани, словно разговор его не касался, продолжал лежать на кровати, тяжело дыша в своем раззолоченном одеянии, настолько погруженный в туман опьянения, что у Марианны вновь появилась надежда… Этот человек привержен пьянству, и, по-видимому, усилия Истар помешать этому были бесплодны. Может быть, утечет много воды, пока звезды станут в «нужное положение», и Марианна тем временем сможет найти способ убежать из этого сумасшедшего дома вплоть до того, чтобы прыгнуть без всякой одежды в канал и выйти в таком виде средь бела дня в центре Венеции. Безусловно, ее арестуют, но она по крайней мере избавится от этого кошмара.

Под тяжестью канделябра ее руки стали дрожать. Она медленно поставила его на место. Силы покинули ее, да и была ли нужда в них?

А Истар взяла Маттео в охапку, как простой мешок с мукой, перекинула его себе через плечо и, даже не согнувшись, направилась к двери.

— Отдыхай! — с пренебрежением бросила она Марианне. — Эту ночь ты можешь спать спокойно.

— А… следующие?

— Сама увидишь! В любом случае не воображай, что он так будет пить и дальше, ибо я прослежу за этим. Сегодня вечером он, скажем, слишком бурно отпраздновал твое прибытие! Ведь он так долго ждал тебя. Спокойной ночи!

Странная черная дева исчезла со своей ношей, и Марианна осталась на долгие часы наедине с собой. Ощущение кошмара не покидало ее измученный мозг, в котором плохо укладывалась последовательность событий и особенно мысль о смерти ее таинственного супруга, послужившей причиной такого невероятного поворота событий.

Она заметила, что, несмотря на жару, она дрожит, очевидно, от возбуждения, и вряд ли ей удастся заснуть. Единственное, чего она хотела, — это бежать, и как можно скорее. Имевший только что место смехотворный и отвратительный эпизод погрузил ее в своеобразное оцепенение, из которого животный инстинкт самосохранения вырвал ее, когда она схватила канделябр.

Необходимо рассеять этот губительный туман, избавить разум от заливающего его парализующего страха, попытаться полностью восстановить самообладание. Кроме того, не первый же раз она оказывалась пленницей, и до сих пор ей всегда удавалось избавиться от плена, даже при очень трудных обстоятельствах. Почему же удача и мужество должны оставить ее? Захвативший ее человек был полубезумным, а его служительницы почти дикарками. Ум и терпение должны вызволить ее и из очередной западни.

Эти мысли немного успокоили ее. Чтобы еще больше овладеть собой, Марианна окунула лицо в воду, сделала несколько глотков и вернулась доесть фрукты, дразнившие ее своим ароматом свежести.

Затем она разорвала пополам простыню, в которую оставалась завернутой и чья плотность стесняла ее, и использовала одну часть, закрепив ее на груди. Чувствуя себя почти одетой, она обрела некоторую уверенность, несмотря на хрупкость этой шелковой защиты.

Экипировавшись так, она снова принялась осматривать комнату, провела несколько минут около двери, изучая сложную систему запоров, и пришла к печальному выводу, что, даже имея в распоряжении пушку, ее не откроешь без ключа: эта мрачная комната была защищена, как несгораемый шкаф.

Тогда пленница вернулась к окну и исследовала решетку. Прутья были толстые, но их сплетение не очень густое, а Марианна достаточно худощавая. Если она сможет выломать хоть один, ей удастся проскользнуть наружу и с помощью простыней спуститься во внутренний двор, где должен найтись выход. Но как освободить этот прут? Чем? Удерживавший его в камне цемент, безусловно, старый и, может быть, легко поддастся какому-нибудь крепкому инструменту. Требовалось только найти такой инструмент…

Был, конечно, прибор на подносе, но он сделан из мягкого металла и совершенно не годится для такой работы.

Однако Марианна, одержимая демоном свободы, не пала духом. Ей нужен кусок железа, и она упорно продолжала искать его, осматривая все закоулки, стены, мебель в надежде найти годный для использования предмет.

Ее настойчивость была вознаграждена при осмотре сундука.

Изящные, но явно средневековые остроконечные украшения из кованого железа обрамляли замок. Ощупав их жадными осторожными пальцами, она испустила радостный возглас, тут же приглушенный: одно из них, закрепленное поржавевшими гвоздями, держалось слабо. Может быть, удастся его вытащить.

Дрожа от возбуждения, Марианна взяла с подноса салфетку, чтобы не поранить пальцы, села на пол у сундука и начала раскачивать оковку, пытаясь вытащить гвозди из старинного дерева. Это оказалось не так легко, как она думала. Гвозди были длинные, а дерево толстое. Работа тяжелая и утомительная, которую жара не облегчала. Но стремясь к своей цели, Марианна не ощущала ее, так же как и беспрерывные укусы комаров, привлеченных огнем стоявшего рядом с ней канделябра.

Когда наконец желанная оковка упала в ее руку, ночь была уже на исходе и молодая женщина, вся в поту, полностью измотана.

Она некоторое время рассматривала тяжелую кованую вещицу, затем, с трудом встав, пошла посмотреть, как замурована решетка, и испустила тяжелый вздох. Потребуется несколько часов, чтобы добиться цели, и день наступит раньше, чем она закончит работу!

Словно давая ей разумный совет, по соседству часы пробили четыре часа. Слишком поздно! Этой ночью ей больше нечего делать. К тому же она чувствовала себя теперь такой усталой и разбитой после долгого сидения скорчившись, что спуск на простынях казался слишком проблематичным. Мудрость предлагала дождаться следующей ночи, при условии, что днем не произойдет ничего катастрофического. А до тех пор надо спать, спать как можно больше, чтобы восстановить силы.

Приняв решение, Марианна спокойно приложила снятое украшение на место и вставила гвозди. Затем, прошептав полную мольбы молитву, юркнула в кровать, укрылась одеялами, ибо утро принесло в комнату свежесть, и крепко заснула.

Она спала долго и проснулась только от прикосновения руки к ее плечу. Приоткрыв глаза, она увидела Истар в просторной белой с черными полосами тунике, с большими золотыми кольцами в ушах, сидевшую на краю кровати и внимательно смотревшую на нее.

— Солнце заходит, — сказала она просто, — но я позволила тебе поспать, потому что ты устала. И затем, что тебе больше нечего было делать. Теперь пришло время туалета.

Действительно, две другие женщины уже ждали посередине комнаты со всеми принадлежностями, использовавшимися накануне.

Но вместо того чтобы встать, Марианна поглубже зарылась под одеяла и бросила на Истар непримиримый взгляд.

— У меня нет желания вставать. Сейчас я хочу поесть! Туалет может подождать.

— Это не мой каприз! Еду получишь потом. Но если ты еще слишком слаба, мои сестры могут тебе помочь.

В ее бархатном голосе звучала скрытая угроза. Вспомнив, как легко она забросила себе на плечо грузного Маттео, Марианна поняла, что всякое сопротивление бесполезно. И поскольку она не хотела тратить в бесплодной борьбе силы, которые, безусловно, понадобятся, она встала и, не говоря больше ни слова, отдалась заботам необычных служанок.

Тот же ритуал чистоплотности, что и накануне, возобновился, но с еще большим старанием. Вместо масла все ее тело смазали духами с тяжелым запахом, который скоро стал невыносимым.

— Перестаньте душить меня этими духами, — запротестовала она, увидев, как одна из женщин налила в горсть солидную порцию. — Я не люблю их.

— То, что ты любишь или не любишь, не имеет никакого значения, — — спокойно ответила Истар. — Это духи любви. Ни один мужчина, даже умирающий, не сможет остаться равнодушным к той, кто ими надушен.

Сердце Марианны пропустило один удар. Все ясно: уже сегодня вечером она будет отдана во власть Дамиани. По-видимому, звезды благосклонны. Внезапно охваченная ужасом, смешанным с яростью и разочарованием, она сделала отчаянную попытку освободиться от отвратительных приготовлений, вызывавших у нее тошноту. Но сейчас же шесть рук, показавшихся ей каменными, обрушились на нее и удержали.

— Лежи смирно! — строго приказала Истар. — Ты ведешь себя, как дитя или безумная! Надо быть тем или другим, чтобы бороться с неизбежным!

Может быть, это было и так, но Марианна не могла смириться с тем, чтобы ее отдали, вымытую и благоухающую, как одалиску в ее первую ночь у султана, омерзительному толстяку, который вожделел ее. Слезы бессильного гнева закипели у нее на глазах, в то время как, закончив туалет, ее на этот раз облачили в просторную тунику из черного муслина, совершенно прозрачного, но усеянного здесь и там вышитыми серебряной нитью странными геометрическими фигурами. На ее волосы, заплетенные в множество тонких косичек, напоминавших черных змей, Истар возложила серебряный обруч, который обвивала гадюка с глазами из изумрудов. Затем она подкрасила, увеличив как можно больше, глаза Марианны, которая, временно признав себя побежденной, позволила это сделать.

Закончив приготовления, Истар отошла на несколько шагов, чтобы оценить свое творение.

— Ты прекрасна! — холодно констатировала она. — Королева Клеопатра и даже мать богов Изида не выглядели лучше тебя!

Господин будет доволен! Теперь иди поешь…

Клеопатра? Изида?.. Марианна встряхнула головой, словно хотела прогнать дурной сон. При чем здесь Древний Египет? Ведь она сейчас в XIX веке, в городе, населенном нормальными людьми, охраняемом солдатами ее страны! И наконец, Наполеон царствует над большей частью Европы! Как же посмели появиться древние боги?

Она ощутила, как ветерок безумия коснулся ее головы. Чтобы вернуться в реальный мир, она отведала приготовленные блюда, выпила немного вина, но пища показалась ей безвкусной, а вино без букета.

Точно так бывает во сне, когда ешь и пьешь, но не ощущаешь вкуса…

Это произошло, когда она без удовольствия ела персик. Неожиданно комната начала медленно вращаться вокруг нее, затем раскачиваться, в то время как все предметы уплывали в бесконечность, словно Марианну втягивало в длинный туннель. Звуки глохли так же, как и ощущения… И Марианну, прежде чем ее унесла вздувшаяся внезапно перед ней голубоватая волна, словно при вспышке молнии осенило: на этот раз в ее еду добавили наркотик!

Но она при этом не испытала ни гнева, ни страха. Ее невесомое тело словно оборвало все земные связи, включая ее способность страдать, испытывать страх и даже отвращение. Оно парило, расслабленное, с чудесной легкостью в блистающем мире, тепло украшенном цветами утренней зари. Стены расступились, тюрьма рухнула.

Огромный мир, испещренный молниями, отливающий цветами радуги, как венецианское стекло, открылся перед Марианной движущейся волной, в которую она бросилась. Это было так, словно она внезапно оказалась на высоком борту корабля… может быть, даже того самого, о приходе которого она мечтала и который вела зеленоглазая сирена? Она плыла, стоя у бушприта, к странному берегу, где дома фантастических форм сверкали, как металлические, где растения были синие, а море пурпурное. Корабль с поющими парусами двигался вперед по восточному ковру яркой расцветки, а морской воздух нес аромат ладана, и, вдыхая его, Марианна, преодолев изумление, ощутила странное животное удовлетворение, проникшее до самых интимных фибр ее естества…

Это было удивительное ощущение, эта радость, залившая ее до самых кончиков ногтей. Подобно тому как после любви, когда удовлетворенное тело, достигнувшее вершины ощущений, колеблется в нерешительности перед возможностью ухода в небытие. И сейчас произошло нечто подобное. Мгновенно все изменилось, все стало черным… Сказочный пейзаж поглотила непроглядная ночь, и сладостное ароматное тепло уступило место влажной свежести, но ощущение счастья осталось нетронутым.

Темнота, в которой она оказалась теперь, была приятной, близкой ей. Она ощущала ее вокруг себя, словно ласку. Такую же, как в тюрьме, мерзкой и чудесной, где она единственный раз в жизни отдалась Язону. И обратив время вспять, Марианна вновь ощущала под своей обнаженной спиной шероховатость досок, служивших им брачным ложем, их царапающую жесткость, так хорошо компенсировавшуюся ласками ее возлюбленного.

Эти ласки… Марианна их еще чувствовала. Они порхали по всему ее телу, сплетая жгучую сеть, под которой ее плоть, в свою очередь, воспламенялась, распускалась, открывалась, подобно цветку в тепле оранжереи. И Марианна изо всех сил зажмурила глаза, пытаясь даже не дышать, настолько она старалась удержать в себе это чудесное состояние, которое, однако, было только прелюдией к приближающемуся высшему сладострастию… Она ощутила, как ее горло раздувается от вздохов и стонов наслаждения, но они умирали не родившись, в то время как сон еще раз изменил свое направление, превращаясь в форменную нелепицу.

Вдалеке раздался и стал приближаться барабанный бой, медленный, отчаянно медленный, мрачный, как похоронный звон, но мало-помалу ускорявший свой ритм. И это напоминало биение огромного сердца, которое, приближаясь, волновалось и стучало все быстрее, все сильнее.

Марианна представила себе, что она слышит биение сердца Язона, но по мере того как оно становилось более отчетливым, любовная темнота рассеялась как туман и окрасилась алым светом.

И внезапно женщина низверглась с высоты ее сна любви в центр такого кошмара, что ей показалось: она сходит с ума…

Благодаря странному раздвоению ее естества она со стороны увидела себя распростертой в черной прозрачности, оттенявшей ее наготу.

Она лежала на каменном столе, довольно низком, своеобразном алтаре, за которым возвышалась бронзовая змея с золотой короной.

Место казалось зловещим — какой-то склеп без окон, с низкими, сочащимися сыростью сводами, с потрескавшимися липкими стенами, освещенный гигантскими свечами из черного воска, испускавшими зеленоватый свет и едкий дым. У подножия этого алтаря две чернокожие женщины сидели в своих темных одеяниях и били в зажатые между колен маленькие круглые барабаны. Но только их кисти двигались. Все остальное сохраняло полную неподвижность, даже губы, из которых тем не менее вырывалось своеобразное музыкальное жужжание, странный речитатив без слов.

И под этот удивительный аккомпанемент Истар танцевала.

За исключением обвивавшей ее бедра тонкой золотой змейки, ничто не скрывало ее наготу, и пламя свечей оставляло на ее блестящей коже синеватые отражения. С закрытыми глазами, отбросив голову назад, подняв вверх руки, подчеркивая этим округлость тяжелых остроконечных грудей, она оборачивалась на одном месте вокруг себя, как волчок, все время увеличивая скорость…

И вдруг блуждающий дух Марианны, который парил изолированный и бесчувственный над этой странной сценой, вернулся в покинутое им распростертое тело. Вместе с ним вернулись страхи и тревога, но когда Марианна захотела подняться и бежать куда глаза глядят, она обнаружила, что не может даже шевельнуться. Без всяких уз, которые могли удерживать ее на каменном столе, ее члены и голова отказывались повиноваться ей, словно она была в каталепсии…

Это было таким наводящим ужас ощущением, что она хотела закричать, но ни единый звук не вышел из ее рта. Прямо перед ней Истар кружилась теперь в бешеном темпе. Пот оставлял на ее черной коже сверкающие бороздки, и от ее разогретого тела исходил звериный, почти невыносимый запах.

Но Марианна даже не могла отвернуть лицо.

Тогда она увидела, как из темного угла склепа появился Маттео Дамиани, и пожелала себе немедленной смерти. Он медленно приближался с широко раскрытыми остановившимися глазами, держа обеими руками серебряную чашу, в которой что-то кипело. Он был одет в длинное черное одеяние, напомнившее Марианне то, что она видела ужасной ночью на вилле князя, когда она спасла Агату от его бесовских занятий. Но на этом переплетались длинные змеи из серебра и зеленого шелка, а глубокий вырез спереди позволял видеть жирную грудь — волосатую, серую…

При его приближении Истар сразу прекратила свой неистовый танец. Задыхаясь, она рухнула на пол и припала губами к обнаженной ноге Маттео. Но, словно ничего не замечая, он продолжал идти вперед, отбросив женщину носком черной сандалии.

Он подошел к Марианне, протянул руку и, схватив за край туники, разорвал ее одним рывком. Затем, подняв с пола небольшой поднос, он положил его ей на живот, а сверху поставил серебряную чашу. Сделав это, он упал на колени и начал бормотать странную литанию на незнакомом молодой женщине языке.

Из глубины парализующего оцепенения охваченная ужасом Марианна поняла, что он собирается совершить над ней сатанинский обряд, с которым она познакомилась на развалинах маленького храма, только на этот раз уже она была в самом центре черной магии. Теперь ее тело… ее собственное тело служило алтарем для кощунства…

Стоя на коленях рядом с Маттео, Истар исполняла роль служанки в дьявольской церемонии, нараспев бормоча ответы на своем непостижимом языке.

Когда ее господин схватил чашу и опорожнил до последней капли, она испустила дикий крик, перешедший в заклинания. Без сомнения, она призывала покровительство какого-то мрачного и ужасного божества, возможно, этой змеи с золотой короной, чьи глаза казались угрожающе живыми.

Маттео задрожал. Похоже, его охватило что-то вроде священной ярости. Расширившиеся зрачки бешено вращались, на губах выступила пена. Из его груди раздавался глухой гул, как в вулкане перед извержением… Тогда Истар протянула ему черного петуха, которому он одним ударом большого ножа отсек голову… Брызнула кровь и потекла по обнаженному телу распростертой женщины…

В этот момент ужас Марианны дошел до такой степени, что позволил победить парализующую власть наркотика, пленницей которого она была. Нечеловеческий вой вырвался из ее напряженного горла. Это было так, словно ее голосовые связки сами по себе воскресли, но это усилие лишило ее возможности защищаться: едва ее крик пронесся под сводами, как сознание Марианны милосердно покинуло ее.

Она не видела, как Маттео в разгаре безумия сбросил одежду и с протянутыми руками нагнулся над ней. Она не ощутила, как он обрушился всей своей тяжестью на ее красный от крови живот и с сумасшедшей яростью овладел ею. Она отправилась в мир без цвета и звуков, где ничто не могло ее задеть.

Сколько времени оставалась она в беспамятстве? Это невозможно установить, но когда она вернулась в реальный мир, она лежала в большой кровати с колонками и чувствовала себя смертельно больной…

Может быть, чтобы подавить ее сопротивление, ей дали слишком сильную для ее организма дозу наркотика, или, может быть, виноваты наполнявшие Венецию своим жужжанием комары, которые внесли в ее кровь лихорадку, но ее мучила жгучая жажда, а виски разламывало от боли. Она чувствовала себя так плохо, что сознание мутилось. Остававшаяся ясной его малость сосредоточилась на одной-единственной мысли, навязчивой и упорной: немедленно бежать! Бежать подальше, как только возможно дальше, оказаться вне пределов досягаемости этих демонов!

И в самом деле, она все же обрела достаточно ясности ума, чтобы осознать, что долгий сон, так трагически вмешавшийся в дьявольское действо, не избавил ее от оскорбительной реальности:

Дамиани с участием черной колдуньи овладел ею, не встретив ни малейшего сопротивления.

Это была мысль одновременно отвратительная и губительная, ибо Марианне теперь стало ясно, что, если она не хочет умереть от голода и жажды, ей невозможно избавиться от унижения, к которому вынуждал ее Дамиани. Ничто и никто не помешает ее палачам пользоваться загадочным наркотиком, который отдавал ее совершенно беспомощную во власть скотских желаний управляющего…

Подобные мысли усилили лихорадку, а та, в свою очередь, разожгла жажду… Никогда еще не хотелось так пить!.. Появилось ощущение, что язык, ставший вдвое толще, заполняет рот и упирается в небо.

Ценой мучительного усилия ей удалось приподняться на подушках в попытке преодолеть расстояние, отделяющее ее от кувшина с водой. Движение усилило дергающую боль в голове, и она застонала. И тогда черная рука поднесла к ее губам чашку.

— Пей! — прозвучал спокойный голос Истар. — У тебя жар!..

Это было так, но появление черной колдуньи вызвало у нее дрожь ужаса. Она рукой оттолкнула чашку. Истар не шевельнулась.

— Пей, — настаивала она, — это простой отвар. Он успокоит твою лихорадку.

Просунув руку под подушку, чтобы приподнять молодую женщину, она снова поднесла сосуд к пересохшим губам, которые инстинктивно всосали теплую жидкость. У Марианны больше не было сил сопротивляться, к тому же напиток приятно пахнул лесными растениями, свежей мятой и вербеной. Ничего подозрительного в этом знакомом запахе не было, и Марианна в конце концов выпила все до последней капли, после чего Истар отпустила ее.

— Ты еще поспишь, — приказала она, — но теперь спокойно.

Когда проснешься, будешь чувствовать себя лучше.

— Я не хочу спать! Я вообще не буду спать, — запротестовала Марианна, вновь охваченная страхом перед сном, который может плохо кончиться.

— Почему же? Сон — это лучшее лекарство. И к тому же ты слишком устала, чтобы противиться ему…

— А… он? Этот… этот негодяй?

— Господин спит тоже. Он счастлив, ибо он овладел тобой в благоприятный час и надеется, что боги приняли его жертву и наделят тебя хорошим ребенком!

При спокойном упоминании об отвратительной сцене, в которой она играла основную роль, тошнота вывернула Марианну наизнанку, затем бросила ее, задыхающуюся, всю в поту, на подушки.

Она внезапно осознала покрывший ее тело позор и ужаснулась.

Провидению угодно было позволить ее сознанию отсутствовать в худший момент, но стыд и унижение от этого не уменьшились, равно как и отвращение к своей плоти, ставшей добычей другого.

Как после этого сможет она смотреть в глаза Язону, если Бог позволит когда-нибудь встретиться с ним? У американского корсара был сильный и цельный характер, но достаточно расчетливый и трезвый ум, мало склонный к суевериям. Признает ли он пагубный заговор, жертвой которого стала Марианна? Он был ревнив и в ревности не в меру неистов Он согласился, причем не без труда, что Марианна — возлюбленная Наполеона, но он никогда не смирится, узнав, что ее поработил какой-то Дамиани. Возможно, он убьет ее… или навсегда уедет от нее, полный отвращения.

В терзаемой болью голове Марианны мысли бились и сталкивались с неистовством, рождавшим страдание и отчаяние. Нервы не выдержали, и она разразилась конвульсивными рыданиями, к которым молча прислушивалась, нахмурив брови, высокая чернокожая.

Ее знание целебных отваров оказалось бессильным перед подобным отчаянием, и, пожав в конце концов плечами, она на цыпочках покинула комнату, оставляя пленницу в надежде, что она выплачется и наконец уснет.

Так и произошло. Когда Марианна достигла последней ступени нервного истощения, она перестала сопротивляться благотворному действию микстуры и уснула, уткнув лицо в смоченный слезами алый шелк с последней и угнетающей мыслью, что ей останется только покончить с собой, если Язон отвергнет ее…

Благодаря еще трем чашкам, которые регулярно приносила Истар, лихорадка рано утром уступила. Марианна была еще очень слабой, но в полном сознании, увы, трагичности ее положения.

Однако отчаяние, особенно охватившее ее в приступе лихорадки, ушло, как набежавшая волна, и Марианна осталась наедине с сокровенным желанием борьбы, которое всегда носила в себе. Чем грознее и коварнее враг, тем сильнее укреплялось в ее сердце желание победить, победить любой ценой!

Решив для начала испытать свои силы, Марианна хотела встать, чтобы спокойно осмотреть комнату. Там, на стенке старинного сундука, железная оковка, которую ей удалось вытащить, сверкала, казалось, новым блеском и притягивала ее как магнит. Но когда она села на кровати, то обнаружила, что у нее есть сиделка: одна из черных женщин расположилась у ее ложа, расстелив на медвежьей шкуре свою голубую тунику. Она сидела неподвижно, обхватив руками подтянутые к подбородку колени, напоминая странную задумчивую птицу.

Услышав шум, она посмотрела в сторону молодой женщины и, увидев, что та проснулась, похлопала в ладоши. Ее подруга, настолько похожая на нее, что могла сойти за ее тень, вошла с блюдом, поставила его на кровать и заняла в такой же позе место своей сестры, которая, поклонившись, исчезла.

На протяжении часов женщина оставалась в таком положении без единого движения, не издавая ни звука и, похоже, не слыша, что ей говорили.

— Ты не должна больше никогда оставаться одна, — сказала позже Истар, когда Марианна пожаловалась на это подобие часового у ее постели. — Мы не хотим, чтобы ты убежала от нас.

— Убежала? Отсюда? — воскликнула молодая женщина с гневом, вызванным разочарованием, которое она испытала при виде такой охраны. — Как я смогла бы? Стены толстые, на окне решетка… и я совсем голая!

— Существуют способы покинуть тюрьму, даже когда тело остается в плену!

Тогда Марианна поняла глубинный смысл этого надзора: Дамиани боялся, что отчаяние и унижение толкнут ее на самоубийство.

— Я не убью себя, — заявила она. — Я христианка, а христиане считают добровольную смерть великим грехом, тяжким проступком перед Богом.

— Возможно! Но ты мне кажешься одной из тех, кто не боится даже Бога. И мы не хотим ничего оставлять на волю случая: теперь ты слишком драгоценна!..

Марианна умышленно оставила без внимания ее слова. Всякому овощу свое время! В данный момент — она это хорошо чувствовала — бесполезно пытаться избавиться от стражницы. Но ей пришлось сделать усилие, чтобы не показать свое разочарование, ибо это присутствие значительно усложняло ее положение. Как можно думать о попытке к бегству под недремлющим оком черного цербера? Разве что сначала оглушить ее или попросту убить?..

Эта мысль зацепилась в мозгу Марианны, которая недавно объявила себя ревностной христианкой, а теперь хладнокровно обдумывала возможность убить свою стражницу, чтобы убежать. При условии, конечно, что она будет достаточно сильной и ловкой, чтобы захватить врасплох это подобие дикой кошки, у которой все чувства всегда настороже…

Так прошел день, томительно и скучно, занятый составлением всевозможных проектов, конечной целью которых было устранение тюремщицы. Но когда наступила ночь, Марианна поняла, что у нее вряд ли будет возможность осуществить хоть один из них, ибо после ужина в комнату вошел со свечой в руке Маттео. Маттео, настолько отличавшийся от того, каким Марианна видела его до сих пор, что охвативший ее гнев немного утих.

В нем не только не было ничего от безумного колдуна прошлой ночи и никаких следов опьянения, но он еще проявил необычайную заботу о своем внешнем виде. Выбритый, подстриженный, напомаженный, со сверкающими лаком ногтями, в сияющей белизной рубашке под темно-синим шелковым халатом, он распространял вокруг себя сильный запах одеколона, внезапно напомнивший Марианне Наполеона. Тот тоже имел обыкновение буквально обливаться одеколоном, когда…

Ее мысли не пошли дальше, испугавшись одиозного сравнения… В Маттео все было, как у деревенского жениха в свадебный вечер, кроме смущения, пожалуй, ибо он блаженно улыбался и казался в восторге от самого себя.

Нахмурив брови, Марианна следила за ним. Затем, увидев, что он поставил подсвечник у изголовья кровати, она возмущенно заявила:

— Возьмите свой шандал и убирайтесь! Как вы посмели явиться ко мне? И что вы собираетесь теперь делать?

— Собственно… провести ночь рядом с вами! Разве вы… в каком-то роде… отныне не моя супруга, милая Марианна?

— Ваша…

Слово застряло в горле молодой женщины, отказываясь выйти наружу, но оно только на мгновение задержало охвативший ее приступ дикой ярости. Настоящий поток ругательств на разных языках, позаимствованных как из лексикона конюха Добса, так и моряков Сюркуфа, которому она сама удивилась, обрушился на управляющего, от изумления отступившего назад.

— Вон! — продолжала Марианна. — Убирайтесь немедленно, мерзкий убийца, бандит, распутник! Вы подлый лакей, ублюдок, рожденный от случки свиньи с козлом, да вы и употребляете только оружие лакеев: западню и удар кинжалом в спину! Ибо именно так вы убили своего хозяина? Трусливо, сзади? Или вы перерезали ему горло во время бритья? Или отравили наркотиком, вроде того, что вы посмели подсунуть мне, чтобы я оказалась в вашей власти? Но что вы себе воображаете? Что ваша черная магия вдруг сделала меня подобной вам? Что я, может быть, получила удовлетворение от того издевательства, которому вы меня подвергли? И что, соблазненная вашими прелестями, я отныне буду покорно разделять ваши ночи? Но посмотрите на себя… и на меня! Я не пастушка, которую опрокидывают на охапку сена, Маттео Дамиани, я…

— Знаю, знаю! — закричал Маттео, теряя терпение. — Вы уже говорили: княгиня Сант'Анна! Но хотите вы или нет, а я тоже Сант'Анна и моя кровь…

— Еще надо проверить, а я в этом совсем не убеждена. Ведь так просто объявить себя знатным синьором, когда некому подтвердить это. И сам образ ваших действий опровергает ваши притязания. Я знаю, что Сант'Анна вершили безжалостное и жестокое правосудие, что они убивали противника, глядя ему в глаза, но никогда они не прибегали к помощи африканской колдуньи, чтобы осуществить подлый замысел против женщины…

— Все средства хороши с женщиной, подобной вам! Кроме того, ваш брак просто мошенничество. Где ребенок, которого вы обязались подарить вашему мужу, где причина, единственная причина, ради которой на вас женились, на вас, императорской шлюхе?

— Мерзкий лакей! Наступит день, когда я, прежде чем повесить, буду стегать вас кнутом, пока вы не попросите пощады, пока в слезах не раскаетесь в том, что посмели поднять руку на меня… и на вашего хозяина!

По комнате металось эхо неистовых восклицаний двух врагов.

Они сошлись почти лицом к лицу, охваченные яростью, одинаковой, только разного происхождения.

Марианна, смертельно бледная, с мечущими молнии зелеными глазами, старалась уничтожить своим презрением апоплексичного Дамиани, с налитыми кровью глазами и исказившимся от бешенства грубым фиолетовым лицом. На нем ясно читалось желание убить, но Марианна была не способна умерить хоть на йоту свой гнев. Она полностью дала волю ярости, ненависти и отвращению, даже не пытаясь проанализировать странное чувство, которое побуждало ее отомстить за неизвестного мужа, еще недавно вызывавшего у нее такой страх.

Больше не владея собой, Маттео рванулся к Марианне, чтобы задушить ее… Его руки уже тянулись к ее шее, но в этот момент между ними бросилась Истар.

— Ты сошел с ума? — возмутилась она. — Ты господин, и, что бы она ни говорила, она принадлежит тебе! Зачем ее убивать?

Ты забыл, что она представляет собой для тебя?..

Ее слова подействовали на Дамиани, как холодный душ. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, затем вдруг очень нежно отстранил черную женщину и снова повернулся к Марианне.

— Она права, — процедил он. — Лакей или нет, вы, вероятно, беременны от этого лакея, сударыня, и когда ребенок будет здесь…

— Его еще нет здесь, и вы в полном неведении, даст ли плод ваше гнусное деяние. И, даже допуская, что я произведу на свет ребенка от вас, вам придется убить меня, чтобы заставить молчать, ибо никто и ничто не помешает мне выдать вас императорскому правосудию.

— Хорошо, я убью вас, сударыня! Мне будет все равно, когда вы исполните свое задание. И в ожидании… — Он умолк.

— В ожидании… чего?

Не отвечая, Маттео снял халат, положил на стул и вернулся к кровати с явным намерением расположиться на ней. Но он не успел даже коснуться одеяла, как Марианна вскочила и забилась в угол, укутавшись в занавеску.

— Если только вы посмеете лечь в эту постель, Маттео Дамиани, вы останетесь в ней один, ибо никакая сила не заставит меня разделить ее с таким негодяем, как вы!..

Так же спокойно, словно она ничего не сказала, Маттео улегся, ударом кулака взбил подушку и с видимым удовольствием облокотился на нее.

— Нравится вам или нет, сударыня, у нас будет общая постель так долго, как мне захочется. Вы только что сделали очень ценное замечание.

В самые точные расчеты может вкрасться ошибка, и действительно, вдруг окажется, что вы еще не беременны. Так что нам надо постараться» чтобы эта вероятность стала уверенностью. Идите сюда!

— Никогда!

Марианна хотела спрыгнуть с кровати, чтобы избежать контакта с тянувшейся к ней рукой. Но она натолкнулась на Истар, которая преграждала ей путь. Высокая негритянка показалась ей громадной, возвышаясь над ней. Словно злой дух восточных сказок внезапно вырос возле нее, чтобы бросить ее во власть демона! Без видимого усилия, словно не замечая отчаянное сопротивление, Истар схватила кричащую и брыкающуюся Марианну в охапку и бросила на постель, где жадные руки Дамиани тотчас пригвоздили ее.

Одновременно негритянка пробормотала несколько слов на своем языке: вопрос, на который управляющий ответил по-итальянски:

— Нет, гашиш не надо! Она плохо его перенесла, ребенок может пострадать из-за этого, а у нас есть другое средство. Позови своих сестер, вы ее просто подержите.

Немедленно три пары черных рук опустились на Марианну, схватили ее за руки и ноги, прижали к постели, несмотря на крики и слезы бессильной ярости. Чтобы заставить ее молчать, ей заткнули рот, но на этот раз милосердное беспамятство не пришло избавить ее от позора и отвращения.

Полузадушенной, совершенно беспомощной в сжимавших ее, как тиски, руках, ей пришлось терпеть натиск палача на протяжении минут, показавшихся ей бесконечными и в течение которых ей сто раз казалось, что она умрет от стыда. Это был подлинный ад. А в нем побагровевшее, потное лицо толстого мужчины, который старался изо всех сил, и три черные фигуры, словно высеченные из камня, наблюдавшие за этим насилием с таким же безразличием, как если бы дело шло о соитии двух животных.

Собственно, это так и было: Марианну считали породистой самкой, от которой ждали приплода.

Когда наконец ее освободили, она осталась неподвижной на разоренной постели, задыхаясь от рыданий и залитая слезами, исчерпав свои силы в бесплодном сопротивлении, которое она оказывала всем телом. Она даже не могла кричать или поносить своего палача, и, когда Маттео, еще не отдышавшись от проделанных усилий, покинул кровать и вновь натянул халат, она только простонала, услышав его брань.

— Она так сопротивлялась, что я не получил никакого удовольствия! Но тем не менее мы продолжим это занятие каждый вечер, пока не будем уверены! Оставим ее, Истар, пойдем проведем остаток ночи вместе. Поистине, эта дура вызвала бы отвращение к любви у самого Эроса…

И доведенную до изнеможения, побежденную Марианну оставили в мрачной комнате под неусыпной, немой охраной одной из двух других женщин, и никто даже не подумал прикрыть ее. Ей не на что было больше надеяться, даже на Бога! Ей предстояло пройти ступенька за ступенькой эту омерзительную Голгофу — она теперь в этом не сомневалась, — и до тех пор, пока Дамиани не извлечет из ее тела желанный плод.

— Но он не дождется, не дождется… — повторяла про себя несчастная в глубине отчаяния, — я сумею помешать ребенку появиться на свет, а если это все-таки произойдет, я исчезну вместе с ним…

Безнадежные мысли и бесполезные слова, рожденные горячкой и приступами самоуничижения, Марианне пришлось повторять каждый вечер в последующие дни, к омерзительной монотонности которых она постепенно стала даже привыкать.

Она знала, что Люсинда-колдунья отомстит ей, что ее власть передалась Маттео. Иногда Марианне казалось, что она видит во мраке ее ожившую статую из маленького храма. Она слышала ее смех и… просыпалась вся в поту.

Томительно шли дни, похожие один на другой Марианна проводила их взаперти в этой пустой комнате под бдительным оком охранницы. Ее кормили, купали, одевали в просторную тунику и шлепанцы, затем, когда наступал вечер, три ведьмы для полного удобства привязывали ее к кровати и оставляли так, обнаженную и беззащитную, к услугам Маттео, который, впрочем, все с большим трудом исполнял то, что он рассматривал как свой долг. Все чаще и чаще Истар приходилось протягивать ему стакан с загадочной жидкостью для воскрешения его слабеющих сил. Много раз пищу пленницы сдабривали наркотиками, что кончалось тем, что она теряла представление о времени. Но она даже не принимала предосторожностей. Избыток отвращения привел ее к своеобразной бесчувственности. Она превратилась в простую вещь, инертный предмет без желаний и страданий. Даже ее кожа казалась ей умерщвленной и едва заметно воспринимала ощущения, в то время как ее разум оцепенел, занятый только одной мыслью: убить Дамиани, а потом пусть хоть все гибнет.

Эта мысль, эта постоянная жажда, была единственной живой искоркой в ней. Все остальное окаменело, замерло, обратилось в пепел. Она даже больше не знала, любила ли она и кого любила.

Персонажи ее жизни казались такими же далекими и странными, как эти, на коврах в ее комнате. Она даже не думала больше о бегстве. Да и о каком бегстве можно думать при неусыпной охране?

Дежурившие возле нее черные ведьмы не знали, похоже, ни сна, ни усталости. Нет, единственное, чего она хотела, это убить Маттео, прежде чем уничтожить себя, и, кроме этого, ничто не представляло для нее ни малейшего интереса.

Ей принесли несколько книг, но она их даже не раскрыла. Все дни она проводила в созерцании обоев или следов копоти на потолке, сидя в одном из больших жестких кресел, такая же неподвижная и молчаливая, как ее черные стражницы. Слова казались навсегда изгнанными из этого безмолвного, как гробница, помещения. Марианна ни к кому не обращалась и не отвечала, когда обращались к ней. Она позволяла трогать себя, поить и кормить, проявляя не большую реакцию, чем статуя. Только ее ненависть оставалась настороже среди тишины и неподвижности.

Эта немота, этот отсутствующий вид в конце концов подействовали на Дамиани. Когда он каждый вечер приближался к ней, Марианна с течением времени стала замечать, как растет в его глазах беспокойство. Постепенно он дошел до того, что проводил около нее только несколько минут, и однажды вечером он наконец вообще не пришел. У него больше не было желания к этому существу из мрамора, а может быть, его пугал ее слишком неподвижный пристальный взгляд. Теперь он боялся ее, и Марианна вскоре видела его только мельком, когда он приходил осведомиться у Истар о здоровье пленницы.

Считая, без сомнения, что уже сделано все, чтобы обеспечить появление ребенка, он не счел необходимым продолжать то, что стало мучением. И в глубине своей бесчувственности Марианна радовалась этой боязни, в которой видела свое торжество, но которой было недостаточно, чтобы утолить ее ненависть: ей нужна кровь этого человека, и у нее хватит терпения, чтобы дождаться этого.

Сколько продолжалась эта странная неволя вне времени, вне жизни? Марианна потеряла счет часам и дням. Она даже не знала больше, где она, и едва сознавала, кто она. Этот дворец, в котором она после приезда видела только четырех человек, тогда как здесь требовалась многочисленная челядь, был загадочен и мрачен, как гробница. Кроме дыхания, всякое проявление жизни заглушалось тут до такой степени, что Марианна начала думать, не придет ли Смерть к ней сама по себе, без необходимости искать ее. Ей так хотелось уйти из жизни, и теперь это казалось невероятно легким!

Однако однажды вечером кое-что произошло…

Прежде всего исчезла привычная стражница. Из глубины дома донесся какой-то призыв, хриплый крик. Услышав его, чернокожая вздрогнула и, покинув свое место у кровати, вышла из комнаты, не закрыв за собой с обычной тщательностью дверь.

Впервые за долгое время Марианну оставили одну, но это ее ничуть не взволновало. Через мгновение женщина вернется с другими. Приближался час туалета Марианны. Безразличная и усталая, ибо заключение и бездеятельность мало-помалу истощили ее организм, пленница легла на кровать и закрыла глаза. На нее часто в течение дня накатывался сон, и она привыкла не противиться собственным побуждениям, как и воле других.

Она могла бы спокойно проспать так всю ночь, но инстинкт разбудил ее, и она ощутила что-то необычное.

Она открыла глаза, осмотрелась. Снаружи была глухая ночь, и свечи в большом канделябре горели, как обычно. Но комната оказалась такой же пустой и немой, как и перед сном. Никто не вернулся, и время туалета давно прошло…

Марианна неторопливо встала, сделала несколько шагов по комнате. Струя воздуха, внезапно заколебавшая пламя свечей, заставила ее повернуть голову к двери, и в ее сознании что-то дрогнуло: дверь была открыта настежь.

Своей прижатой к стене тяжелой дубовой створкой она вырезала черную дыру между коврами, и Марианна, не веря своим глазам, подошла к ней, чтобы коснуться ее, чтобы удостовериться, что она опять не стала жертвой одного из снов, преследовавших ее по ночам, когда она сотни раз видела эту дверь открытой в бесконечную голубую даль.

Но нет, на этот раз нет сомнений: дверь действительно открыта, ибо Марианна всем телом ощущала легкое веяние, веяние свободы. Тем не менее, чтобы убедиться, что это не снится ей, она сначала подошла к канделябру, поднесла палец к пламени и вскрикнула от боли: огонь обжег ее… Она поднесла пострадавший палец ко рту, и в этот момент взгляд ее упал на сундук.

Возглас изумления сорвался с ее губ: тщательно уложенная на крышке, там находилась одежда, в которой она приехала: отделанное черным бархатом зеленое суконное платье, белье, чулки и ботинки. Не хватало только капота с кружевами… Память о другом мире!

Почти с боязнью Марианна протянула руку, коснулась ткани, погладила ее, затем схватилась за нее, как за якорь спасения. И тогда внутри ее словно что-то хрустнуло и оторвалось. К ней полностью вернулась жажда жизни, ясность мыслей, настороженность…

Словно до сих пор она была заморожена в куске льда, который внезапно разбился, освободив ее к теплу и свету.

Охваченная детской радостью, она сорвала с себя ненавистную тунику и с наслаждением надела свои вещи. У нее появилось ощущение, что ей вернули кожу, содранную бог знает когда. И это настолько опьянило ее, что она даже не задалась вопросом, что все это могло значить. Просто это чудесно, даже если из-за царившей здесь жары одежда оказалась слишком теплой и тяжелой. Марианна вновь полностью овладела собой, и только это, действительно имело значение.

Быстро одевшись, она решительно направилась к двери. Кто бы ни был тот или та, кто принес ей одежду и открыл дверь, это был друг и он давал ей шанс… Надо его использовать.

За дверью оказалась полная темнота, и Марианна вернулась за свечой, чтобы освещать себе путь. Она увидела, что находится в (Начале длинного коридора и единственная дверь в конце его казалась запертой!

Рука молодой женщины с силой впилась в подсвечник, тогда как ее сердце пропустило один удар. Неужели ее решили обмануть надеждой, и все это представление имело целью привести ее, беспомощную, еще более сломленную, чем раньше, к этой новой, глухо запертой двери?

Однако, подойдя к ней, она увидела, что створка просто прикрыта. Она легко поддалась под дрожащей рукой, и Марианна вышла на решетчатую галерею, что-то вроде балкона, нависающего над узким двором. Изогнутые колонны соединяли балюстраду с потолком из толстых кедровых балок.

Несмотря на необходимость поскорее покинуть этот дом, молодая женщина задержалась на галерее, вдыхая теплый ночной воздух, хотя он и приносил малоприятный запах тины и гнили. Но ведь она впервые за много дней оказалась снаружи, или почти снаружи, и могла созерцать большой кусок неба. И не важно, что по нему неслись грозовые тучи и не было видно ни одной звезды, все-таки это небо, то есть чудесное явление свободы.

Осторожно двинувшись вперед, Марианна нашла в конце галереи так же легко открывшуюся под ее рукой дверь. И она оказалась в Китае…

На стенах небольшого уютного салона принцессы с раскосыми глазами танцевали с гримасничающими макаками бешеную фарандолу вокруг черной лакированной ширмы и позолоченного столика, уставленного розовой и желтой фарфоровой посудой, над которыми люстра из Мурано испускала радужный свет. Это была действительно очень красивая комната, но все праздничное оформление резко контрастировало с вызывающей тревогу царящей здесь тишиной.

Марианна пересекла ее не останавливаясь. За ней снова наступила темнота. Темнота широкой галереи, с которой спускалась лестница, ведущая, вероятно, на первый этаж.

Обутые в тонкую кожу ноги Марианны не производили ни малейшего шума на поблескивающей мраморной мозаике, и она скользила, словно призрак, между бронзовыми рострами, которые возникали у стен, как туманные корабли, и каменными воинами со слепыми глазами. Повсюду на длинных серебристых рундуках модели каравелл раздували паруса под неподвижным ветром, а позолоченные галеры вздымали длинные весла перед погружением их в невидимое море. Также повсюду висели необычных форм знамена с исламским полумесяцем. В обоих концах галереи, отраженные большими тусклыми зеркалами, громадные глобусы, неподвижные и бесполезные, мечтали о загорелых руках, которые некогда вращали их в бронзовых кольцах.

Взволнованная, несмотря на все, при виде этого своеобразного некрополя былой воинской и торговой славы Венеции, Марианна шла вперед совсем медленно. Она приблизилась к лестнице, когда внезапно остановилась с бьющимся сердцем и насторожившись: внизу кто-то шел с источником света, отблески которого передвигались по стенам галереи…

Замерев на месте, она едва смела дышать. Кто может быть там: Маттео или кто-нибудь из мрачных тюремщиц? Боясь, что ее обнаружат, поднявшись сюда, она поискала глазами вокруг себя какое-нибудь укрытие, выбрала статую адмирала в плаще с широкими каменными складками и беззвучно скользнула за нее…

Свет остановился. Его источник, безусловно, поставили, ибо шаги слышались, но удаляясь.

Марианна только вздохнула свободнее, как внезапно кровь ее замерла. Снизу послышался стон. Затем глухой крик, полный отчаяния и ужаса, и сейчас же эхом отдался двойной топот ног. Кто-то убегал от кого-то. Какая-то мебель, очевидно, уставленная посудой, упала с невероятным грохотом. Хлопнула дверь. Преследуемый и преследующий стремительно удалялись. Новый крик, более слабый, донесся еще до Марианны, затем ужасный предсмертный хрип. Где-то в доме или в саду кто-то умирал… Наконец осталась только гнетущая тишина.

Пытаясь усмирить биение сердца, такое неистовое, что ей казалось, будто оно наполняет тишину громом соборного колокола, Марианна покинула свое укрытие и сделала несколько шагов к лестнице, поскольку здесь был единственный возможный выход. Она достигла ее, но открывшаяся глазам картина заставила ее окаменеть.

Большой зал, в который спускалась лестница, такой благородный с картинами стиля Тьеполо, с большими коврами и строгой мебелью, показался ей полем боя. Рядом со стоявшим на длинном мраморном столе канделябром распростерлись обе черные служанки, ни имени, ни даже звука голосов которых она не знала: одна возле опрокинутого кресла, другая — прямо на столе. Обе убиты одним и тем же способом: безжалостно точным ударом в сердце.

Но был еще и другой труп, загораживавший выход с лестницы.

С обращенными в вечность глазами, широко раскрытыми и неподвижными, Маттео Дамиани с перерезанным горлом плавал в луже крови, медленно капавшей со ступенек…

— Он мертв! — непроизвольно пробормотала Марианна, и звук ее собственного голоса показался ей идущим издалека. — Его убили… но кто это сделал?

Ужас смешивался в ней с дикой радостью, почти болезненной из-за своей интенсивности, естественной радостью измученной пленницы, которая внезапно наткнулась на труп своего палача. Загадочная рука одним ударом отомстила за убийство князя Сант'Анна и бесконечные страдания, перенесенные Марианной.

Однако инстинкт самосохранения вновь овладел беглянкой. Радоваться будет время позже, когда она окончательно избавится от этого кошмара, если избавится, потому что здесь было только три тела. А где Истар? Не черная ли колдунья зарезала своего господина? Конечно, она вполне способна это сделать, но в таком случае зачем ей понадобилось убивать своих соплеменниц, которых она называла сестрами? И затем, только что был слышен крик, шум преследования, наконец, этот хрип… Могла ли его испустить Истар? И если это была она, кто же тогда убийца?

Попав в этот проклятый дворец, Марианна совершенно не знала тех, кто его населял, за исключением Маттео, трех негритянок и жирного Джузеппе. Но тот не обладал достаточной силой, чтобы убить такого, как Дамиани, тем более Истар. Все-таки могли быть и другие слуги, и вполне возможно, что один из них решился отомстить за что-то…

Внезапно сообразив, что убийца может вернуться и для него не будет разницы между ней и его жертвами, Марианна ощутила парализующий ужас. Ей нельзя больше оставаться здесь. Надо избавиться от этого ада, спуститься по ступенькам, хотя нижние и залиты кровью, и пройти рядом с трупом в мокром от крови золотом одеянии, с ужасной раной и широко раскрытыми глазами.

Вся дрожа, прижимаясь спиной к мраморным перилам, она медленно спускалась к алой луже, которая, застывая, принимала отвратительный блеск.

Чтобы уберечь платье, она подобрала его одной рукой, но избавить туфли от пятен не удалось. Спускаясь, она не могла оторвать взгляд от тела Маттео, своеобразный гипноз, которому подвержены чувствительные натуры, если они сразу не теряют сознание.

Уже внизу она разобрала, из чего состоит странная металлическая груда, лежавшая на груди мертвеца: цепи и наручники. Они были старые, сильно заржавевшие и, видимо, положены туда умышленно.

Однако она не стала тратить время на разгадывание этой новой тайны. Когда ее ноги коснулись плиток пола, Марианну охватила настоящая паника и она побежала через зал, даже не стараясь приглушать шум своих шагов, настолько пришпоривал ее страх. Она ринулась к полуоткрытой двери, не думая, что убийца может ждать ее за ней, и оказалась в вестибюле.

К ее счастью, там никого не было. Только горели фонари с галер, память о которых сохранилась у нее. Выходящая в сад дверь тоже была открыта.

Не снижая скорости, Марианна поспешила туда, с риском сломать шею скатилась по лестнице, уходившей в темноту сада, торопясь достичь двери у канала, за которой поблескивала черная вода.

Свобода! Свобода была там, совсем рядом, рукой подать…

Она хотела обогнуть смутные очертания колодца, различимые благодаря тому, что глаза стали привыкать к темноте, как вдруг споткнулась и растянулась во весь рост на чем-то мягком и теплом.

На этот раз она едва не закричала, так как упала на человеческое тело. Под руками она ощутила влажную шелковистую материю, а по экзотическому аромату, который смешивался с тошнотворным запахом крови, узнала Истар. Значит, это она только что хрипела в агонии. Таинственный убийца пощадил ее не больше, чем ее сестер.

Удержав нервный всхлип, Марианна хотела встать, но внезапно ощутила, как шевельнулось тело, издавшее слабый стон. Умирающая пробормотала что-то непонятное Марианне, и она инстинктивно нагнулась, чтобы лучше слышать, и даже нашла и приподняла ее голову.

В темноте негритянка нащупала поддерживающие ее голову руки, но Марианна не испытала страха: от необычайной силы этой умирающей женщины ничего не осталось. Только раздался шепот:

— Гос… господин!.. Прости! О! Прости…

Голова бессильно откинулась назад. Сомнений в смерти Истар уже не было. Марианна отпустила ее и сейчас же встала, собираясь броситься к выходу, но замерла на месте.

В проеме двери на набережной возникли два силуэта, несомненно военных, сопровождаемые другими, гораздо менее определенными.

— Уверяю вас, господин офицер, что я слышала крики, ужасные крики, — сказал женский голос. — И дверь открыта, разве это нормально? И посмотрите вверх, дверь на галерею тоже открыта. Впрочем, я всегда говорила, что здесь происходят странные вещи! Если бы меня послушали…

— Ладно, тише! — оборвал ее грубый голос. — Мы осмотрим этот дом снизу доверху. Если ничего не найдем, мы извинимся, вот и все, но вам, милая дама, вам изрядно нагорит, если вы ввели нас в заблуждение!

— Я уверена, что нет, господин офицер. Вы, может быть, поблагодарите меня! Я всегда говорила, что это дом дьявола…

— Это мы увидим! Эй, вы, свет сюда!..

Медленно, затаив дыхание и пригнувшись, Марианна попятилась в глубину тянувшегося вдоль канала сада. Инстинкт подсказывал ей, что надо бежать от этих солдат и людей, возможно, благонадежных, но, безусловно, слишком любопытных. Она прекрасно поняла, в каком она окажется положении, если ее найдут здесь, единственную живую среди четырех трупов. Она поняла также, что нелегко будет поверить объяснениям, которые она сможет дать относительно ее похождений, ужасных, но не правдоподобных.

Возможно, ее примут за сумасшедшую и куда-нибудь запрут, но в любом случае ей не избежать полиции и бесконечных допросов.

Приобретенный когда-то опыт после дуэли с Франсисом Кранмером показал ей, с какой легкостью истина может менять форму и окраску в зависимости от характера и чувств каждого. Ее платье, руки и туфли испачканы кровью. Ее свободно могут обвинить в четырехкратном убийстве. Что будет тогда с ее встречей с Язоном?

Имя возлюбленного совершенно естественно возникло в ее сознании без сожаления и страха, и это удивило ее. Впервые после пробуждения от долгого кошмара ей пришло на память свидание в Венеции.

Когда Дамиани осквернил ее, она испытала такое ужасное отвращение к себе, к своему телу, что только смерть, казалось, могла утешить ее. Но эта неожиданная свобода вернула ей не только человеческое достоинство, но и страстное желание жить и бороться.

Теперь она снова помнила о том, что где-то в мире существуют корабль и моряк, в котором воплотились все ее надежды, и что этого моряка и корабль она снова хочет увидеть, к каким бы это ни привело последствиям. К несчастью, в этом проклятом доме из-за наркотиков и отчаяния она совершенно потеряла счет времени. Назначенный день встречи мог уже пройти, а может быть, до него еще несколько дней, кто знает? Чтобы установить истину, прежде всего надо выйти отсюда. Увы, это было нелегко!

Не решаясь что-нибудь предпринять немедленно, Марианна притаилась среди кустов жасмина, обдумывая, как покинуть этот сад, который благоухал апельсинами и жимолостью, но, защищенный стенами, вероятно, без щелей, представлял собой западню, и можно было не сомневаться, что эту западню в ближайшее время тщательно обследуют.

Около дворца плясали в ночи огни фонарей. Несколько человек, показавшихся ей целой толпой, прошли за двумя солдатами во двор. Из своего укрытия Марианна видела, как они склонились над телом Истар, и услышала их испуганные возгласы. Затем один из солдат поднялся по лестнице и исчез внутри дома с эскортом любопытных, обрадованных представившейся возможностью посетить это патрицианское жилище и, может быть, что-нибудь стащить.

В это же время Марианна решила, что ей невозможно оставаться здесь дольше, если она не хочет быть обнаруженной. Так что она покинула свое ненадежное убежище и сделала несколько шагов в глубь сада в надежде найти стену, а там и какой-нибудь выход. Темно было, хоть глаз выколи. Переплетенные верхушки деревьев образовали плотный лиственный свод, под которым мрак казался еще гуще.

Протянутыми вперед, как у слепой, руками Марианна коснулась наконец теплых кирпичей стены и на ощупь двинулась вдоль нее, решив обойти так весь сад и, если не найдется выход, влезть на дерево, чтобы ожидать, когда дорога будет свободна.

Так она сделала около тридцати шагов. Затем стена изогнулась. Еще несколько шагов, и кирпичи уступили место пустоте и железным завиткам. К тому же, все более и более привыкая к темноте, она смогла различить, что находится перед небольшой кованой решеткой, светлым пятном выделявшейся среди мрака.

За ней вопреки ее опасениям не было канала, а виднелась улочка, едва освещенная висевшим вдали фонарем. Наконец-то желанный выход…

Увы, Марианна не могла им воспользоваться. Решетка была прочная и заперта цепью с большим замком. Открыть его не представлялось возможным. Но, чувствуя, как вливается в ее легкие воздух свободы, она отказывалась признать свое поражение. Тем более что со стороны дома послышался приближающийся шум.

Отступив немного назад, она взглядом прикинула высоту стены над решеткой, и этот осмотр удовлетворил ее. Потому что, если решетку нельзя открыть, составлявшие ее завитки позволяли взобраться по ним. Что касается ригеля вверху, он не превышал полутора футов и мог быть легко преодолен, кирпичная кладка, достаточно старая, имела много трещин и щелей, за которые можно уцепиться.

Шум становился явственным. Шаги, голоса… Свет блеснул под деревьями у входа в сад, но для Марианны не могло быть и речи перебраться через стену затянутой в длинное платье из плотной ткани.

Несмотря на спешку и страх, она потратила время на то, чтобы снять платье и бросить его наружу, затем, оставшись в одной сорочке и батистовых панталонах, она бросилась на штурм преграды.

Как она и предполагала, влезть по решетке оказалось довольно легко. В этом ей, кстати, повезло, ибо ее мускулы, ослабевшие после долгого заточения и бездеятельности, не потеряли значительную часть их гибкости и силы.

Когда Марианна выбралась на верх стены, она взмокла как мышь, и едва дышала. У нее закружилась голова, и ей пришлось посидеть на гребне, дав сердцу возможность успокоиться. Она никогда бы не поверила, что сможет ослабеть до такой степени. Все ее тело дрожало, и появилось неприятное ощущение» что нервы вот-вот не выдержат. Тем не менее спускаться надо…

Закрыв глаза, Марианна вцепилась в стену, осторожно опустила вниз ноги, ощупывая стену в поисках опоры, уперлась одной ногой, потом другой, переставила руки, хотела спуститься еще немного, но силы внезапно покинули ее. Руки соскользнули, сдирая кожу, и она упала.

К счастью, было уже невысоко, и она попала как раз на свое платье. Плотное сукно смягчило падение. Она почти тотчас поднялась, потерла ушибленную спину и быстро осмотрелась вокруг. Как она и думала, это оказалась небольшая улочка, продолжавшаяся с обеих сторон двускатными мостами. В одном ее конце, слева, виднелся слабый свет, но она была совершенно пуста.

Не отходя от стены, Марианна торопливо оделась и на мгновение заколебалась. В этот момент издалека послышался гром и задул ветер, поднимая пыль и теребя распущенные волосы молодой женщины. Это возбудило ее. Закрыв глаза, она раскинула руки навстречу ветру, напоенному больше пылью, чем запахом моря, но тем не менее казавшемуся ей опьяняющим. Она была свободна, наконец свободна! Ценой четырехкратного убийства, совершенного неизвестным, а лежавшие среди старомодной роскоши захваченного ими дворца не заслуживали сожаления. В глазах убежавшей пленницы это был приговор самого Бога.

Немного поколебавшись, она приняла решение и легким шагом направилась влево, в сторону поблескивавшего совсем внизу желтого огонька.

И тотчас редкие крупные капли застучали по земле.. В Венецию пришла гроза…

ГЛАВА IV. ПАРУСА НАД ЛАГУНОЙ

Проливной дождь обрушился на Марианну, едва она перешла небольшой мост, с высоты которого увидела побежавших к дворцу Соренцо людей и множество гондол у набережной. За несколько секунд вся Венеция погрузилась в жидкий мир, прорезаемый вспышками молний, высекавших из мрака перспективу улицы. Свет, к которому Марианна решила направиться и который, без сомнения, горел перед каким-то святым, исчез.

Промокшая до корней волос за меньшее время, чем требуется, чтобы написать эту фразу, Марианна тем не менее отнюдь не спешила. Слишком хороша такая возможность идти прямо вперед, даже толком не зная, куда приведет дорога. Она только нагнула голову и сгорбилась под напором ливня.

Обрушившаяся на город гроза была нужна ему, а ей — особенно. Дождь выкупает ее лучше, чем сложные омовения рабынь Дамиани. Словно само небо решило, изливая столько воды, смыть все видимые следы крови, ненависти и позора. И Марианна с блаженным чувством освобождения позволяла буре бичевать себя. Она хотела бы иметь возможность так же промыть каждую клеточку своего тела, вплоть до памяти…

Однако нельзя же ей идти так через Венецию всю ночь до полного изнеможения. Надо поскорее найти убежище.

Ибо, кроме того, что сейчас она может натолкнуться на полицейский патруль, завтра ей предстоит встреча с людьми, которых, безусловно, удивит ее странный вид.

Она пустилась наугад в направлении мелькнувшей церкви, но ее порыв разбился о каменный угол, причинивший ужасную боль.

Застонав, она попыталась обогнуть непредвиденное препятствие.

Новая молния осветила его и заставила ее закричать от ужаса.

Однако это была только конная статуя воина времен Кватроченто1, которая нависла над ней так высоко, что казалась падающей с неба.

Но таким живым был этот всадник, таким свирепым выражение его лица с хищными челюстями под ребордой военной каски, такой грозной мощь этой фигуры из позеленевшей бронзы, что Марианна невольно попятилась, словно гигантский средневековый боевой конь, пущенный вперед искусством скульптора, готовился растоптать ее копытами. Впрочем, в эту ужасную ночь разве не все казалось чудесным и сверхъестественным? И этот бронзовый кондотьер, внезапно появившийся в разгар грозы, слишком походил на злого духа ее судьбы. Он был здесь, перед ней, подавляя ее своей грозной надменностью, словно предупреждая ее не попадаться ему на пути.

Чтобы избавиться от этого гипноза, она повернулась к только что снова показавшейся церкви и поспешила в укрытие ее паперти, где прижалась к двери, оказавшейся запертой, пытаясь найти местечко посуше. К несчастью, паперть не имела углублений, и дождь полностью заливал ее.

Гроза принесла значительную свежесть, и в своей промокшей одежде Марианна начала стучать зубами от холода. Она снова попыталась открыть главную дверь, затем другую, поменьше, но безрезультатно.

— Церковь всегда закрывают на ночь, — сказал тихий неуверенный голос. — Но если ты проберешься ко мне, тут не так мокро и можно дождаться конца грозы…

— Кто это говорит? Я ничего не вижу.

— Я. Я здесь! Подожди, я сейчас помогу…

Послышались шлепки по лужам, затем маленькая ручка взяла за руку Марианну. Она с трудом различила силуэт мальчика, судя по росту, лет десяти.

— Идем, — решительно сказал он и без дальнейших церемоний потащил ее за собой. — Под порталом школы места побольше, да и дождь не попадает с этой стороны. У тебя платье и волосы хоть выжимай.

— А как ты все это видишь? Я даже тебя еле различаю…

— Я хорошо вижу ночью. Анарелла говорит, что все коты мои братья.

— Кто это, Анарелла?

— Моя старшая сестра. Она сестра пауков и делает кружева!

Самые красивые и самые тонкие во всей Венеции!

Марианна рассмеялась.

— Ты ошибаешься, мой мальчик, если думаешь, что нашел клиентку! У меня нет ни лиарда! Но у вас забавная семья. Кот, паук! Прямо как в басне!

Пройдя несколько десятков шагов за мальчиком, она оказалась у входа в возвышавшееся справа от церкви здание. Молния осветила красивый фасад в стиле ренессанс и закругленные фронтоны, один из которых украшал лев Святого Марка. И как сообщил мальчик, двойной портал с колоннами, охраняемый скульптурами хищных зверей, представлял гораздо более удобное пристанище, чем у церкви.

Марианна смогла встряхнуть и немного отжать платье и отбросить за спину мокрые длинные пряди. Дождь, кстати, стал заметно уменьшаться. Мальчик молчал, но, чтобы еще услышать его свежий и чистый, как хрусталь, голос, она спросила:

— Должно быть, уже поздно? Что ты делаешь на улице в этот час? Тебе давно пора спать.

— Мне надо было выполнить поручение одного друга, — ответил мальчик, проявляя благоразумную сдержанность, — и меня захватила гроза, так же как и тебя… Но скажи, откуда ты идешь сама?

— Я не знаю, — ответила молодая женщина, внезапно напрягаясь, т — Меня держали взаперти в одном доме, и сегодня мне удалось сбежать. Я хотела войти в церковь, чтобы найти там убежище.

Наступило молчание. Она чувствовала, что мальчик разглядывает ее. Он вполне мог посчитать ее сумасшедшей, сбежавшей из больницы: вид у нее был подходящий, но он продолжал таким же спокойным тоном.

— Ризничий всегда запирает Сан-Заниполо! Из-за воров и драгоценностей! Там похоронено много господ дожей… и его поставили, чтобы их охранять, — добавил он, показывая на бронзового всадника, который, казалось, стремился в церковь.

Затем, внезапно понизив голос, он прошептал скороговоркой:

— Это возлюбленный тебя запирал или же… полиция?

Что-то подсказало Марианне, что ее юный собеседник проявит к ней больше симпатии во втором случае. К тому же сказать ему правду было просто невыносимо.

— Полиция!.. Если они снова схватят меня, я пропала! Да, ты же еще не сказал, как твое имя?

— Меня зовут Зани, как и церковь…

— Хорошо, Зани, я хотела бы знать, какое сегодня число.

— Ты не знаешь?

— Нет. Меня держали в комнате без света и окон. Я потеряла счет времени.

— Вот гады! Тебе повезло, что избавилась от них. В полиции одни звери, и они стали еще злей с тех пор, когда к ним на помощь пришли сбиры Наполеона. Как с цепи сорвались!..

— Ты прав, умоляю, скажи, какое сегодня число, — воскликнула молодая женщина, схватив мальчика за руку.

— Ах да, я забыл! Когда я ушел из дому, было 29 июня, а теперь, должно быть, 30 — е. До рассвета уже близко.

Словно оглушенная, Марианна оперлась о стену. Пять дней!

Уже прошло пять дней, как Язон должен ожидать ее в лагуне! Он был совсем рядом с ней и, может быть, проводил ночи, вглядываясь в темноту в надежде увидеть ее появление, в то время как она, «'безвольная и отчаявшаяся, сносила ласки Дамиани…

Покидая тот проклятый дом, она честно думала, что у нее еще будет время, чтобы полностью овладеть собой, поразмышлять и попытаться наконец хоть немного изгнать из памяти тот ужас и грязь, которые ей пришлось вытерпеть. Небольшое отступление казалось ей необходимым перед тем, как встретит проницательный взгляд Язона. Она слишком хорошо знала его догадливость и тот инстинкт, почти животный, который всегда позволял ему нащупать чувствительное место. С первого же взгляда он заметит, что вернувшаяся к нему женщина стала не такой, какой он оставил ее на борту» Сен-Геноле» шесть месяцев раньше. Пролитая кровь явилась местью за ее позор, но не избавила, быть может, тайники ее тела от ощутимых следов, о чем она сейчас боялась даже подумать. И вот он ждет ее… уже!

Через некоторое время, через час, возможно, она может оказаться лицом к лицу с ним. И какое страдание вызывала мысль, что ей приходится бояться этой минуты, так долго, так страстно ожидаемой! Ибо она больше не знала, что найдет за этими залитыми водой улицами, за мокрыми крышами, за всем этим сотрясаемым грозой городом, который скрывал от нее море.

Увидев ее снова, будет ли Язон возлюбленным, целиком поглощенным счастьем встречи, или же превратится в полного задних мыслей инквизитора?.. Он ожидал счастливую женщину, идущую к нему в солнечных лучах, в блеске торжествующей красоты, а увидит существо затравленное, измученное, с болезненным цветом кожи, в полинялой одежде. Что подумает он?..

— А дождь перестал, ты знаешь.

Зани потянул Марианну за рукав. Она вздрогнула, открыла глаза и осмотрелась вокруг. Действительно, гроза прекратилась так же внезапно, как и началась. Ее яростные громыхания удалялись к горизонту.

Недавний грохот и шум водопада уступили место полнейшей тишине, нарушаемой только плеском падающих с крыш капель, в которой растревоженная атмосфера словно снова обретала свое дыхание.

— Если тебе некуда идти, — продолжал невозмутимо мальчик, глаза которого блестели во мраке, как звезды, — тебе остается пойти к нам. Там ты будешь в убежище от дождя и карабинеров…

— Но что скажет твоя сестра?

— Анарелла? Ничего. Она привыкла…

— К чему привыкла?

Но на этот раз Зани не ответил, и Марианна почувствовала, что его молчание вынужденное. Мальчик отправился в путь, высоко подняв голову и с наивным достоинством тех, кто считает себя хранителем важных тайн. Больше не настаивая, его новая подружка последовала за ним. Ее утешала мысль о крове над головой и возможности поспать. Несколько часов отдыха пойдут ей на пользу и, может быть, позволят вновь обрести в глубине себя что — то от той Марианны, которую ждал Язон, или, хотя бы похожей на нее женщины.

Они пошли по уже знакомой Марианне дороге, но на улице Зеленщиков свернули налево и затерялись в бесконечности пересеченных каналами улочек, которая казалась молодой женщине безвыходным лабиринтом.

Дорога была такой запутанной, что у нее появилось ощущение, будто они много раз проходят по одному и тому же месту, но Зани шел уверенно, без малейших колебаний. Небо очистилось от туч и посветлело. Где-то прокукарекал петух, взывая к свету, единственный шум в этом пустынном лабиринте, где жизнь скрывалась за плотными деревянными ставнями и где единственными хозяевами были кошки. Во время грозы они где-то прятались, а сейчас выскакивали отовсюду и возвращались домой, прыгая через лужи. А дома уже мало-помалу возникали из темноты, вырисовывая на просветлевшем от зари небе свои причудливые крыши, колокольни, террасы и воронкообразные дымовые трубы. Всюду царило спокойствие, и два запоздалых путника могли считать себя в полной безопасности, как вдруг их постигла неудача.

Они как раз шли по Мерцерии, более широкой, чем другие, улице, извилистой, застроенной различными лавками, когда наскочили на патруль национальной гвардии. Встречи невозможно было избежать. В этом месте улица резко поворачивала.

Марианну и мальчика окружили солдаты, из которых двое держали фонари.

— Стой! — властно приказал начальник отряда, показывая этим полное отсутствие логики, ибо задержанным просто некуда было идти. — Куда вы направляетесь?

Парализованная при виде военных, Марианна молча смотрела на него. Это был молодой офицер, с надменным видом, явно гордящийся своим мундиром с белым кожаным снаряжением, с длинными воинственными усами. Он напомнил ей Бениелли.

Но Зани на добром венецианском пустился в витиеватые объяснения такой скороговоркой, что, казалось, вся улица наполнилась его звонким, чистым голосом. Да, он прекрасно понимает, что для мальчика его возраста не время гулять по Венеции, но это не их вина и господин офицер должен им поверить, ибо дело обстоит так: его и его кузину позвали вечером к тете Лодовике, которая больна малярией. Это кузен Паоло позвал их на помощь, перед тем как уйти на рыбную ловлю, и они сейчас же пришли, потому что тетя Лодовика старая, больная, в такой горячке, что просто жалость! Такая умная женщина, между прочим, она была молочной сестрой и служанкой монсеньора Лодовико Манина, последнего дожа. Так что, когда они с кузиной увидели ее в таком состоянии, они не решились оставить ее одну. Они ухаживали за ней, утешали ее, и время прошло незаметно. Когда наконец тетя уснула после кризиса, было уже очень поздно. Поскольку больше нечего было делать, а кузен Паоло должен вернуться на рассвете, Зани и его кузина пошли домой, чтобы успокоить его сестру Анареллу, которая наверняка волнуется. Гроза их захватила, заставила спрятаться и переждать ее. Так что, если доблестные господа военные не возражают, чтобы они продолжили свой путь…

Марианна с восхищением следила за ораторским подвигом своего юного спутника, который солдаты выслушали не шелохнувшись, слишком удивленные, без сомнения, этой словесной лавиной. Но они отнюдь не расступились, а их начальник спросил:

— Как тебя зовут?

— Зани, синьор офицер. Зани Моччи, а она — моя кузина Аполлония.

— Моччи? Ты из семьи далмацийского курьера, который исчез возле Зары несколько недель назад?

Зани опустил голову, словно под грузом тяжелого страдания.

— Это был мой брат, синьор, и это большое горе, потому что мы до сих пор не знаем, что с ним произошло…

Он, возможно, продолжал бы излияния на эту тему, но один из солдат нагнулся к офицеру, чтобы прошептать ему что-то на ухо, после чего тот нахмурил брови.

— Мне сказали, что твой отец был расстрелян в 1806 году за подрывную деятельность против императора и что твоя сестра, эта Анарелла, которая сейчас так беспокоится, знаменитая кружевница из Сан-Тровазо, не скрывающая ненависти к нам! Не очень-то любят нас в твоей семье, и в главном штабе задаются вопросом, не перешел ли твой брат к врагу…

Дела поворачивались в плохую сторону, и растерявшаяся Марианна пыталась сообразить, как помочь своему юному другу, не выдавая себя. Но мальчик смело шел в лобовую атаку.

— А за что вас любить? — воскликнул он лихо. — Когда ваш генерал Бонапарт пришел сюда сжечь нашу Золотую Книгу и учредил новую республику, все поверили, что он принес нам подлинную свободу!.. А он отдал нас Австрии! И затем снова забрал нас. Только он уже не был республиканским генералом, а императором! И нам только и делали, что меняли императоров! Вас можно было бы любить! Но вы сами не захотели!..

— Вот это да! Ты от горшка два вершка, а язык у тебя здорово подвешен! Я спрашиваю себя, если… Ну ладно, а вот эта, которая только молчит, эта твоя кузина?

Один из фонарей, поднятый над рукавом с галунами, внезапно осветил лицо Марианны. Офицер присвистнул.

— Черт возьми! Какие глаза!.. И какая внешность, какая осанка для кузины такого оборванца! Будто настоящая дама.

На этот раз Марианна почувствовала, что надо пуститься в авантюру и помочь Зани. Офицер был действительно слишком дотошным.

Она решила войти в роль и послала ему кокетливую улыбку.

— А я и есть дама или почти! Как приятно встретить такого умного мужчину, синьор офицер! Вы сразу заметили, что если я кузина Зани, то, во всяком случае, не местная! Я только приехала провести несколько дней у моей кузины Анареллы! Видите ли, — добавила она с важным видом, — я живу во Флоренции, где являюсь горничной у баронессы Ченами, лектрисы ее королевского высочества госпожи принцессы Элизы, великой герцогини Тосканы, да хранит ее Господь…

И она несколько раз торопливо перекрестилась, чтобы показать свое почтение к столь знаменитой особе. Эффект ее слов оказался магическим. При имени сестры Наполеона лицо офицера сразу приняло другое выражение. Он распрямился, потрогал пальцем свой высокий воротник и подкрутил усы.

— Ах вот как? Прекрасно, милое дитя, вы можете похвастаться удачей, что попали на сержанта Рапена, то есть человека, который понимает, что к чему! Другой отвел бы вас прямиком на пост в королевский дворец, чтобы разобраться в деле…

— Так мы можем идти?

— Безусловно! Но вас проводят до конца, чтобы вас не задержал какой-нибудь другой патруль, который не будет знать, как вести себя с такой особой, как вы…

— Но… мы не хотели бы вас затруднять…

— Пустяки! Это доставит нам удовольствие. Если вы возвращаетесь в Сан-Тровазо, то мы идем в том же направлении.

И с нами у вас не будет затруднений с переездом через Большой Канал… и затем, — добавил он значительным тоном, но тише, — в Венеции этой ночью неспокойно. Нам сообщили о сборище заговорщиков! Их полно на юге Италии, и они повсюду рассылают своих агентов, даже сюда! Похоже, что они все карбонарии…

Попробуй-ка узнать их в ночной темноте…

В восторге от самого себя и от того, что он считал светской беседой, бригадир Рапен разразился громким смехом, на который эхом ответили его люди, затем галантно предложил руку Марианне.

Патруль возобновил движение, увлеченный Марианной, которая шла об руку с Рапеном и полным внезапного уважения к своей новой знакомой Зани, смирно державшимся рядом с ней.

Теперь день приближался быстро, ибо летом свет торопится прогнать мрак. Со стороны Леванта небо уже порозовело. Скоро и вещи, и люди, став хорошо различимыми, не потребуют больше бесполезных фонарей. Их потушат.

Несмотря на усталость и беспокойство, Марианна представляла себе весь комизм их странного кортежа.

«Мы должны иметь вид неудачной деревенской свадьбы», — подумала она, тогда как ее неожиданный кавалер молол чепуху и изо всех сил старался договориться о свидании, не давая, однако, возможности понять, что его больше привлекает: ее очарование или положение «близкой ко двору особы»…

Мерцерия вдруг нырнула под высокий свод, прорезанный в большой синей башне с часами и увенчанный колокольней. Когда они вышли из-под нее, Марианна почувствовала себя внезапно перенесенной в страну чудес, настолько красивым было зрелище, открывшееся ее глазам.

Она увидела целое облако белых голубей, летящих в утреннем перламутре, окружающих белоснежной спиралью стреловидную розовую башенку. Она увидела церковь-дворец и дворец — жемчужину, соединяющие их позеленевшие купола и алебастровые украшения, камни нежного телесного цвета и золотую мозаику, мраморные кружева и расцвеченные эмалью колокольни, бесценное убежище праведных евангелистов. Она увидела громадную площадь, оправленную в вышивку аркад и разрисованную мрамором, как гигантская доска для игры в классы. Она увидела, наконец, — между красивым дворцом и зданием, напоминавшим наполненный статуями ларец, перед которым стояли две высокие колонны: одна с крылатым львом, другая со статуей святого, с чем-то вроде крокодила у ног, — обширное голубоватое пространство, заставившее сильнее биться ее сердце: море!

Лодки с латинскими парусами цвета анемона двигались по серебристой глади перед затянутым туманом горизонтом, откуда возникал еще один собор и колокольня, но это все-таки было море, лагуна Святого Марка, где, может быть, Язон ждал ее… И Марианне пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы не броситься к этой голубизне, чей терпкий запах доходил до нее…

А сержант Рапен заметил другое. Едва пройдя под сводами Часовой башни, он сразу освободил руку своей спутницы. Дело в том, что показалась кордегардия, находившаяся у входа в королевский дворец, и галантности пришлось уступить место дисциплине.

Он подтянулся и отдал честь.

— Мы уже прибыли, мои люди и я. Что касается вас, синьорина, вы не очень далеко от вашего дома! Но прежде чем расстаться, могу ли я просить вас о новой встрече? Ведь это так жаль, быть почти соседями… и не увидеться больше! Что вы думаете об этом? — прошептал он с поощряющей улыбкой.

— Это было бы очень приятно, господин офицер, — жеманно ответила Марианна с естественностью, которая делала честь ее актерским способностям, — но я не знаю, как моя кузина…

— Вы же не зависите от нее, я думаю? Вы, особа, приближенная к ее императорскому высочеству?..

По-видимому, представления Рапена не отличались от представлений Зани, и за тот короткий отрезок времени, проведенный ими в пути, он просто-напросто исключил мифическую хозяйку Марианны, баронессу Ченами, чье имя, без сомнения, ничего ему не говорило, и принимал во внимание только ее августейшую хозяйку, принцессу.

— Нет, конечно… — заколебалась Марианна, — но я не пробуду здесь долго. В самом деле, мне пора уезжать…

— Только не говорите, что вы уезжаете сегодня вечером! — оборвал сержант, теребя ус. — Вы заставите меня задержать все готовые к отплытию на материк суда. Подождите до завтра… Мы могли бы встретиться снова сегодня вечером, пойти на представление… Стоп, я мог бы раздобыть билеты в оперу, на Феници! Вам точно понравится!

Марианна начала понимать, что избавиться от этого назойливого военного будет гораздо труднее, чем она предполагала. Если она оттолкнет его, он сможет показать себя с плохой стороны.

И кто поручится, что Зани и его сестра не станут жертвами его плохого настроения? Сдерживая нетерпение, она бросила быстрый взгляд на мальчика, который, нахмурив брови, следил за этой сценой. Затем, решившись, она отвела сержанта в сторону от его людей. Они, видимо, тоже начали тяготиться этой затянувшейся историей.

— Послушайте, — прошептала она, вдруг подумав о выдержанном мальчиком допросе, — мне невозможно ни пойти с вами в театр, ни пригласить вас домой. После исчезновения моего кузена… курьера, мы, можно сказать, в трауре. К тому же у Анареллы нет таких причин, как у меня, симпатизировать французам…

— Я все понял, — так же тихо ответил Рапен. — Но что делать? Я чувствую к вам такую симпатию!..

— Такую же, как и я к вам, сержант. Но я боюсь, что в семье мне не простят эту… привязанность! Лучше было бы… спрятаться… встретиться тайком. Вы понимаете? Не мы первые сделаем так!

Простодушное лицо Рапена засияло. Он достаточно долго находился в Венеции, чтобы наслушаться рассказов о Ромео и Джульетте, и, видимо, уже представлял себе тайную любовь, сдобренную ароматом приключения.

— Можете рассчитывать на меня! — воскликнул он. — Я буду сама осторожность. — Затем, снова понизив голос, он прошептал сквозь усы тоном заговорщика:

— Сегодня вечером, в сумерках… я буду ждать вас под акацией у Сан-Захарии! Там мы сможем спокойно поговорить. Вы придете?

— Обязательно! Только осторожность и предусмотрительность!

Чтобы ни в ком не возникло сомнение или подозрение!

На этом обещании они расстались, и Марианна едва удержала вздох облегчения. С некоторого времени у нее появилось ощущение, что она играет один из тех фарсов, которые доставляли радость парижским зевакам на бульваре Тампль! Рапен отсалютовал, успев быстро и страстно пожать руку той, которую он отныне рассматривал как свое новое завоевание.

Патруль вошел в кордегардию, а Зани увлек разочарованную псевдокузину не к морю, а к центру площади, где рабочие собирались на строительстве новой серии аркад, предназначенных украсить последнюю незавершенную ее часть.

— Пойдем так, — буркнул он. — Так ближе.

— Но… я так хотела увидеть море…

— И увидишь. Так скорее выйдем к берегу. Солдаты не поймут, куда мы пошли…

Город оживился. Зазвонили колокола собора Святого Марка.

Закутанные в черные вуали женщины, сопровождаемые слугами и в одиночку, уже спешили на утреннюю мессу.

Когда пришли на набережную, сердце Марианны пропустило один удар и у нее возникло искушение закрыть глаза. Она надеялась и одновременно боялась увидеть гордый силуэт стоящей на якоре «Волшебницы моря», брига Язона. Она попыталась убедить себя, но не могла избавиться от ощущения вины вернувшейся домой после измены супругу…

Но, кроме небольших рыбачьих суденышек и нескольких барж, в акватории не было ни одного корабля, достойного этого имени.

Однако Марианна не успела разочароваться, ибо она сразу заметила высокую оснастку больших кораблей с другой стороны собора Санта Мария делла Салуте, позади морской таможни. Кровь ударила ей в лицо, и она схватила Зани за руку.

— Я хочу пойти на ту сторону, — сказала она, подтверждая жестом свои слова.

Мальчик пожал плечами и с удивлением посмотрел на нее.

— Тебе следовало бы знать, что мы идем туда, раз мы идем в Сан-Тровазо.

Затем, в то время как они направились к большой гондоле перевозчика, который доставит их на другую сторону Большого Канала, Зани задал вопрос, уже некоторое время не дававший ему покоя.

Действительно, с тех пор как они расстались с патрулем, маленький венецианец хранил странное молчание. Он шел впереди Марианны, засунув руки в карманы синих холщовых штанов, приподняв желтую шерстяную блузу, еще мокрую, спускавшуюся почти до колен. И у него был немного напряженный вид человека, чем-то не вполне удовлетворенного.

— Это правда, — сухо спросил он, — что ты горничная у баронессы… как бишь ее… ну, той, что трется возле сестры Бонапарта?..

— Конечно! Разве тебе это неприятно?

— Да уж… Потому что, если это так, ты тоже служишь Бонапарту! Солдат это сразу понял, было видно…

Подозрение и огорчение так ясно читались на круглом загорелом лице мальчика, что Марианна не решилась усилить его разочарование.

— Моя хозяйка, безусловно, служит… Бонапарту, — сказала она тихо. — Но меня политика не интересует. Я служу моей хозяйке, вот и все.

— Тогда откуда ты? Не отсюда, во всяком случае: ты не знаешь города и у тебя нет нашего акцента.

Она только слегка заколебалась. У нее действительно не было венецианского акцента. Но итальянский, которым она владела, — чистый тосканский, — подсказал ей вполне естественный ответ.

— Я из Лукки, — сказала она, солгав только наполовину.

Результат вознаградил ее за эту невинную ложь. Ослепительная улыбка озарила озабоченное лицо Зани, и он снова подал ей руку.

— Раз так, тогда все в порядке! Ты сможешь войти в дом. Но надо еще пройти немного. Ты не очень устала? — спросил он с внезапным сочувствием.

— Да, немного, — вздохнула Марианна, которая уже не чувствовала под собой ног. — А еще далеко?

— Нет… немножко…

Заспанный перевозчик перевез их через канал, почти пустынный в этот утренний час. Начинающийся день обещал быть исключительно прекрасным. Голуби трепетали в нежно-голубом, хорошо промытом ночной грозой небе. Дул пропитанный запахом соли свежий морской бриз, и молодая женщина с наслаждением дышала им, а на месте, куда они медленно приближались, делла Салуте в чистом воздухе раннего утра походил на гигантскую раковину. Это был день, предназначенный для счастья, и Марианна не решалась спросить себя, что он уготовил для нее.

На противоположном берегу снова улочки, снова маленькие воздушные мостики, всевозможные чудеса и бродячие кошки. Солнце вставало в золотом венке, и измученная Марианна чувствовала головокружение, когда наконец пришли к скрещению двух каналов, главный из которых, окаймленный высокими розовыми домами с сушившимся бельем, широко открывался в порт. Узкий мост перешагивал его, соединяя набережные.

— Вот, — с гордым жестом сказал Зани, — здесь я живу.

Сан-Тровазо! Верфь Сан-Тровазо… лечебница для больных гондол.

И в самом деле, с другой стороны воды с плавающими листьями капусты и апельсиновыми корками виднелось несколько сараев из потемневшего дерева, перед которыми ожидало с дюжину гондол, лежащих на боку, как раненые акулы.

— Ты живешь на этой верфи?

— Нет, дальше! Последний дом на углу набережной, в самом верху!

Из-за угла именно этого дома выступала высокая мачта стоявшего на якоре корабля, и Марианна, несмотря на усталость, не могла противиться побуждению: подхватив платье двумя руками, она бегом пустилась туда, сопровождаемая удивленным этой внезапной спешкой Зани. Но она не могла больше томиться неизвестностью, не зная, есть ли там Язон, ждет ли он?..

Раньше ее терзала мысль, что он, возможно, опаздывает на свидание, вот почему она следовала за Зани до сих пор.

Куда бы она пошла без единого су, без друзей, если Язон еще не приехал? Но теперь ей казалось, что это невозможно, и она была почти уверена, что он здесь!

Задыхаясь, она добралась до набережной. Теплые лучи солнца залили ее, и внезапно вокруг нее возник лес мачт… Повсюду стояли корабли, плотно прижатые то кормой, то носом к набережной. Целый флот находился здесь, соединенный с берегом длинными сходнями, по которым сновали носильщики с тяжелым грузом на плечах.

Кораблей здесь было столько, что у Марианны зарябило в глазах, а в голове зашумело.

Резкие команды смешивались со свистками и звоном отбивавших четверти склянок. Невидимая мандолина вела легкую зажигательную мелодию, которую время от времени подхватывал звонкий голос босоногой девушки в полосатой юбке, с корзиной рыбы на голове. Все трудоспособное население, шумное и пестрое, как персонажи Гольдони, находило себе занятие на этой розовой набережной, а на кораблях полуголые матросы мыли палубы, окатывая их потоками воды.

— Что тебе тут надо? — спросил Зани. — Ты проскочишь наш дом! Идем же отдохнуть…

Но любовь и нетерпение оказались сильнее усталости. При виде всех этих кораблей Марианна ощутила, как пробуждается в ней лихорадка ожидания. Язон был здесь, в нескольких шагах от нее. Она чувствовала это, она была уверена в этом!

Куда уж тут идти спать? Мгновенно все страхи, все задуманные предосторожности разлетелись, как прошлогодние листья. Главным стало увидеть его, коснуться, ощутить его присутствие.

Несмотря на попытки Зани удержать ее, Марианна бросилась по этой кипящей жизнью набережной, осматривая пришвартованные корабли, вглядываясь в лица, в фигуры стоящих на мостиках капитанов. Но ничто не походило на то, что она искала.

И затем, в один миг, она увидела желанный корабль. «Волшебница» была тут, почти посередине Джудекки, в нескольких кабельтовых от стоявших у берега судов. Буксируемая двумя большими баркасами, на которых гребцы налегали на весла, она грациозно скользила по спокойной воде, в то время как матросы расправляли нижние и подтягивали верхние паруса. Марианна заметила промелькнувший красивый профиль носовой сирены, той сирены, что походила на нее, как родная сестра…

Восхищенная красотой брига, сверкавшего на солнце начищенной медью, Марианна следила за маневром, стараясь найти среди сновавших по палубе фигур одну-единственную, неподражаемую.

Но «Волшебница» покрылась парусами, как распустившая крылья чайка, показала корму, поймала ветер и…

Только в этот момент Марианна поняла, что она отплывает…

Нечеловеческий вопль вырвался из ее горла:

— Нет!.. Нет!.. Я не хочу!.. Язон!..

Она как безумная побежала вдоль набережной, крича, отчаянно взывая, едва не сбивая с ног прохожих, не обращая внимания на получаемые тумаки и всеобщее изумление, возбуждаемое ее бегом.

Грузчики, торговки, рыбаки и матросы оборачивались вслед этой женщине с растрепанными волосами, с залитым слезами лицом и протянутыми вперед руками, испускавшей душераздирающие крики и, похоже, готовой броситься в море.

Но Марианна ничего не ощущала, ничего не слышала, ничего не видела, кроме покидавшего ее брига. Она страдала, как при пытке: словно невидимый трос, сотканный из ее собственной плоти, натянулся между ней и американским кораблем, трос, чье натяжение делалось все более и более болезненным вплоть до того момента, когда, оторвавшись от ее груди, он исчезнет в море.

В лихорадочном сознании несчастной непрерывно возникала коротенькая фраза, назойливая и жестокая, как язвительная ритурнель:

«Он не дождался меня… не дождался!..»

Итак, терпения и любви Язона, который, однако, ради этого свидания пересек океан и два моря, хватило только на пять дней? Он не почувствовал, что та, кому он клялся в любви, находилась здесь, совсем рядом с ним, он де услышал ее отчаянные призывы. И теперь он уезжал, удалялся к своей другой возлюбленной — морю — и, может быть, навсегда… Как настигнуть, как удержать его?..

Теряя дыхание, с рвущимся из груди сердцем, Марианна продолжала бежать, не отводя залитых слезами глаз от солнечного пятна, которое непрерывно росло между кораблем и землей и становилось громадным. Пятно, сверкающее, как последняя надежда, притягивавшее ее, словно возлюбленный. Она сейчас бросится в него…

До него осталось всего несколько шагов…

Могучая рука схватила Марианну как раз в тот момент, когда она подбежала к краю набережной.

В неудержимом порыве она летела к воде, когда ее внезапно остановили и она оказалась, совершенно беспомощная, носом к носу с… лейтенантом Бениелли, который смотрел на нее как на привидение.

— Вы? — с изумлением пробормотал он, убедившись, кем была эта безумная, которую он удержал на грани самоубийства. — Это вы?.. Невозможно поверить!

Но Марианна в своем отчаянии дошла до того, что ее не удивило бы появление самого Наполеона. Она даже не узнала того, кто ее удерживал, видя в нем только препятствие, от которого надо избавиться. Она отчаянно билась в его руках.

— Пустите меня! — кричала она, пытаясь освободиться. — Да пустите же меня!..

К счастью, корсиканец держал ее крепко, но его терпение быстро истощилось. И он стал резко трясти свою пленницу, чтобы заставить ее хотя бы прекратить крики, которые всполошили всю набережную И действительно, отовсюду появлялись угрожающие лица людей, которые видели только одно: грубо обращавшегося с молодой женщиной «оккупанта». Чувствуя, что обстановка накаляется, Бениелли, в свою очередь, закричал:

— Ко мне, драгуны!

Но Марианне не пришлось увидеть приход вызванной Бениелли помощи. Поскольку она продолжала вопить и вырываться, разъяренный лейтенант точным ударом кулака заставил ее замолчать. И вместо воды Марианна погрузилась в спасительное беспамятство.

Придя в себя от неожиданного обморока под действием уксусной примочки, Марианна увидела перед собой полу халата и комнатные ковровые туфли, которые что-то напомнили ей: она сама вышивала эти чайные розы на черном фоне.

Она подняла голову, почувствовав боль в подбородке, оттолкнула компресс, который держала горничная, и радостно воскликнула:

— Аркадиус!

Это был действительно он. Закутанный в полосатый халат, со смешно взъерошенными волосами, подчеркивавшими его сходство с мышью, виконт де Жоливаль следил за действием лечения.

— Она пришла в себя, господин виконт! — вскричала горничная, заметив, что больная приподнялась.

— Прекрасно! Теперь можете оставить нас.

Но едва субретка подняла и усадила Марианну на краю канапе, как та оказалась в его объятиях.

Придя в сознание, она вспомнила о своем горе и, рыдая, бросилась на шею Аркадиусу, не способная, впрочем, выговорить ни единого слова.

Полный сострадания, но уже привыкший к подобным коллизиям, Жоливаль предоставил буре успокоиться самой, удовольствовавшись нежным поглаживанием еще влажных волос той, кого он считал своей приемной дочерью. Мало-помалу рыдания утихли, и Марианна голосом маленькой обиженной девочки шепнула на ухо старому другу:

— Язон!.. Он уехал!

Аркадиус рассмеялся, отвел от своего плеча залитое слезами лицо Марианны, затем, вынув из кармана халата носовой платок, стал вытирать ее опухшие красные глаза.

— И из-за этого вы хотели броситься в море? Да, он уехал… в Чьоджи взять пресной воды и груз копченой осетрины. Завтра он вернется. Это, кстати, и послужило причиной, почему Бениелли дежурил в порту. Я указал ему место, где стояла «Волшебница»и куда она должна вернуться, на случай, если вы появитесь в ее отсутствие, что вы и не преминули сделать!..

Чувствуя чудесное облегчение, охваченная желанием и смеяться и плакать, Марианна с восхищением смотрела на Жоливаля.

— Вы знали, что я приду?

Улыбка виконта угасла, и молодая женщина заметила, что за время ее отсутствия виконт де Жоливаль постарел. Его виски сильно засеребрились, а на лбу и у рта появились новые морщины. Она с нежностью поцеловала следы беспокойства из-за нее.

— Это был наш единственный шанс встретить вас, — вздохнул он. — Я знал, если вы живы, вы сделаете все, чтобы прибыть на свидание. За исключением этого мы не смогли найти ни малейшего следа, несмотря на усилия всех, включая великую герцогиню Элизу, поставившую на ноги всю полицию. Агата, конечно, рассказала о письме от мадам Ченами, письме, приглашавшем вас на свидание, ибо вы ушли поспешно, одевшись так, чтобы не бросаться в глаза. Но естественно, мадам Ченами ничего не писала, а вы… не подумали оставить мне хоть малейшее указание, — упрекнул он.

— Письмо Зоэ требовало хранить тайну. Я подумала, что она в опасности. У меня не было времени на размышления. Но если бы вы знали, как я потом жалела о своей опрометчивости!

— Мое бедное дитя. Любовь, дружба и осмотрительность не так уж часто ладят, особенно среди вас! Конечно, генерал Арриги и я сразу же подумали о вашем муже, который мог потерять терпение…

— Князь умер! — мрачно оборвала его Марианна. — Его убили.

— Ах!..

В свою очередь, Жоливаль вгляделся в лицо молодой женщины. То, что ей пришлось пережить, ясно показывали бледность кожи и тоска во взгляде. Он догадывался, что она прошла через ужасные испытания и, может быть, еще рано говорить о них. Отложив на потом расспросы, Жоливаль продолжал свой рассказ:

— Я дам вам слово позже. Теперь все станет ясным. Но после вашего исчезновения мы словно с ума посходили. Гракх собирался отправиться в Лукку поджечь виллу, а Агата целыми днями лила слезы, говоря, что вас, безусловно, похитил демон Сант'Анна. Спокойней всех, разумеется, вел себя герцог Падуанский. Он поехал с солидным эскортом на виллу del Cavalli, но нашел там только немногочисленных слуг, оставленных для поддержания порядка. И никто не знал, где находится князь. Для него привычны… или теперь надо сказать, были привычны отлучки, и он никогда никого не предупреждал ни о своем отъезде, ни о возвращении. Так мы ни с чем вернулись во Флоренцию, огорченные и отчаявшиеся, ибо у нас больше не было ни малейшего указателя к поискам. Конечно, мы не были убеждены, что князь Сант'Анна полностью непричастен к вашему похищению, но мы почти совершенно не знали, где находятся его другие владения. Где искать? В каком направлении? Разосланные повсюду агенты полиции великой герцогини вернулись несолоно хлебавши. Наконец мне пришло в голову приехать сюда по причине, о которой я вам уже сказал. Но… признаюсь вам, в течение пяти дней после прибытия Бофора каждый уходивший час уносил с собой частицу надежды. Я уже готов был поверить…

Не в силах продолжать дальние, Жоливаль отвернулся, чтобы скрыть волнение.

— Вы считали меня убитой, не так ли? Мой бедный друг, я прошу прощения за причиненные вам огорчения… Я так бы хотела избавить вас от них. А… он, Язон, он тоже считал…

— Он? Нет! Сомнения ни на мгновение не коснулись его Даже саму мысль об этом он яростно отбрасывал. Он не хотел позволить ей завладеть им. «Если бы ее не было больше в этом мире, — повторял он, — я ощутил бы это своей плотью. Я почувствовал бы себя обезглавленным, истекающим кровью, или мое сердце остановилось бы, но я узнал бы это!»

Вот почему, кстати, он уехал сегодня утром; чтобы быть готовым поднять якорь при вашем появлении. И затем… мне кажется, что ожидание терзало его, хотя он предпочел бы отрубить себе язык, чем признаться в этом. Он едва не сошел с ума. Ему необходимо было двигаться, действовать, чем-нибудь заняться. Но вы, Марианна, где были вы? Можете ли вы теперь рассказать о том, что с вами произошло, если это не будет для вас тягостно?

— Дорогой Жоливаль! Я заставила вас перенести адские муки, и вы сгорали от желания узнать… Однако вы удерживались все время от расспросов, боясь разворошить мои мучительные воспоминания! Я… все время была здесь, друг мой.

— Здесь?

— Да. В Венеции. Во дворце Соренцо, который когда-то принадлежал донне Люсинде, знаменитой бабке князя.

— Итак, мы были правы! Все-таки это не кто иной, как ваш муж, который…

— Нет. Это был Маттео Дамиани… управляющий. И он же убил моего супруга.

И Марианна описала Жоливалю все, что произошло, начиная с вымышленного свидания с Зоэ Ченами в церкви Ор-Сан-Мишель: похищение, путешествие и унизительная неволя. Это оказалось долгим и трудным, ибо, несмотря на доверие и дружбу, испытываемые ею к старому другу, ей пришлось касаться событий, ужасных для ее стыдливости и гордости. Тяжело признаваться, когда ты прекрасна и вызываешь всеобщее восхищение, что с тобой на протяжении недель обращались как с животным или купленной на базаре рабыней. Но необходимо, чтобы Аркадиус узнал всю полноту ее нравственной катастрофы, ибо он был, без сомнения, единственным существом, способным помочь ей… и даже единственным, способным понять ее!

Он слушал, то проявляя волнение, то замирая неподвижно. Иногда, в особо тяжелые моменты, он вставал и принимался ходить взад-вперед по комнате, заложив руки за спину, втянув голову в плечи, принимая за чистую монету этот разоблачительный рассказ, в который, будь он поведан кем-нибудь другим, трудно было бы поверить. Затем, когда с этим было покончено и опустошенная Марианна, закрыв глаза, откинулась на подушки канапе, он торопливо достал из буфета большую оплетенную бутылку, налил полный стакан и одним духом выпил.

— Хотите немного? — предложил он. — Это лучший укрепляющий напиток из всех, что я знаю, и вам он необходим больше, чем мне.

Она отказалась движением головы.

— Простите, что я заставила вас выдержать этот рассказ, Аркадиус, но мне необходимо было сказать вам все! Вы не знаете, до какой степени мне это необходимо!

— Мне кажется, что да. Кто угодно после подобного приключения постарался бы поменьше распространяться на этот счет. Но вы хорошо знаете, что моя главная обязанность на этой земле — помогать вам. Что касается того, чтобы простить вас. Мое бедное дитя, что я должен простить? Этот рассказ о пережитых вами ужасах — лучшее доказательство доверия, какое вы могли бы мне оказать. Остается подумать, как нам теперь себя вести. Вы сказали, что этот негодяй и его сообщницы умерли?

— Да. Убиты. Но я не знаю кем.

— Лично я сказал бы: казнены! Узнать бы, кто был палач…

— Какой-нибудь грабитель, может быть. Дворец полон драгоценностей.

Жоливаль с сомнением покачал головой.

— Нет. Ведь есть ржавые цепи, что вы обнаружили на трупе управляющего. Это наводит на мысль о мести… или безжалостном правосудии! У Дамиани должны были быть враги. Возможно, один из них узнал о вашей судьбе и освободил вас, раз вы неожиданно нашли отобранную одежду рядом с вами! Действительно, очень странная история, вы не находите?

Но Марианну уже перестал интересовать ее недавний палач.

Теперь, когда она все сказала своему другу, ее беспокоила только любовь и мысли ее непреодолимо обращались к тому, кого она приехала встретить и с которым она хотела построить новую жизнь.

— А Язон? — со страхом спросила она. — Должна ли я рассказать ему все это тоже? Ведь даже вам, давно любящему меня, тяжело было выслушать мою исповедь. И я боюсь, что…

— Что Бофору, совсем недавно полюбившему вас, это будет невыносимо? Но, Марианна, что другое можете вы сделать? Как объяснить исчезновение на несколько недель, не сказав правду, как бы горька она ни была?

Марианна с криком сорвалась с подушек, подбежала к Жоливалю и схватила его за руки.

— Нет, Аркадиус, сжальтесь, не требуйте от меня этого. Не заставляйте меня признаться в таком позоре. Он почувствует ко мне отвращение…

— Почему же? Разве это ваша вина? Разве вы добровольно сошлись с тем подонком? Прежде всего злоупотребили вашим чистосердечием и дружелюбием, Марианна, и женской уязвимостью. К тому же были еще использованы худшие средства: наркотики и насилие!..

— Ясно, ясно! Я все это хорошо знаю, но я знаю также и Язона… его ревность, его неистовство. Он уже столько мне прощал: подумайте, до какой степени его любовь к возлюбленной Наполеона уязвила его строгую мораль, подумайте, что мне пришлось буквально продаться незнакомцу, чтобы спасти свою честь… Нет, друг мой.

Это невозможно, я не смогу никогда! Только не это… не требуйте от меня этого!

— Будьте рассудительны, Марианна. Вы, же сами сказали:

Язон так любит вас… что простит все.

— Только не это! Конечно, он не упрекнет меня, он., поймет или сделает вид, что понял, чтобы не доставлять мне огорчений Но он отдалится от меня! Между нами навсегда останутся отвратительные картины, которые я вам описала, и то, что ему не скажу я, дополнит его воображение! Что касается меня, то я при этом умру от горя. Вы же не хотите, чтобы Я умерла, Аркадиус… Вы не хотите этого, скажите?

Она дрожала, как лист осины, охваченная паникой, в которой ужас прошедших дней смешивался с отчаянием и мучительным страхом потерять свою единственную любовь.

Аркадиус нежно обнял ее, подвел к креслу и усадил, затем, спрятав в ладонях ее похолодевшие руки, он опустился перед ней на колени.

— Я ничуть не желаю вашей смерти, моя малютка, наоборот, я думаю только о вашем счастье! Конечно, вполне естественно, что вы боитесь сделать любимому человеку подобное признание, но что же вы скажете ему?

— Я не знаю… Что князь похитил меня, заточил… что мне удалось бежать! Я постараюсь что-нибудь придумать… и вы постарайтесь вместе со мной, Аркадиус! Ведь вы такой хитрый, такой умный.

— А если… остался след… живой? Что вы скажете?

— Его не должно быть… Я не хочу, чтобы он был! И ничто не доказывает, что потуги того чудовища принесли плод. А если бы случилось так…

— То?..

— Я уничтожила бы его, даже поставив под угрозу мою жизнь.

Необходимо избавиться от негодного плода. Я сделаю все для этого, если появится уверенность!.. Но Язон никогда не узнает обо всем этом! Я вам уже сказала, что предпочту умереть! Обещайте, что вы ничего ему не скажете, даже по большому секрету! Поклянитесь, если не хотите, чтобы я сошла с ума!..

Она была в таком состоянии, что Жоливаль понял всю невозможность переубедить ее. Глаза ее горели от усталости и лихорадки, в голосе появились пронзительные нотки, свидетельствующие о крайнем нервном напряжении. Она напоминала натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть.

— Клянусь вам, малютка! Успокойтесь, именем Бога прошу вас, успокойтесь! Теперь вам надо отдохнуть, выспаться… прийти в себя!

Рядом со мной вы в полной безопасности, никто не причинит вам зла… и я сделаю все, чтобы помочь вам как можно скорей забыть ваше ужасное приключение!.. Гракх и Агата, разумеется, здесь, вместе со мной. Я сейчас позову вашу горничную. Она уложит вас спать, и никто, обещаю вам, не потревожит вас никакими вопросами…

Голос Жоливаля принял бархатную нежность. Он мурлыкал, утешал, успокаивал, действуя, как масло на бурлящую воду.

Мало-помалу Марианна расслабилась, и когда чуть позже в комнату влетели, крича от радости. Агата и Гракх, они нашли ее тихо плачущей в объятиях Жоливаля. И эти слезы были уже благотворными.

ГЛАВА V. ОТ ГРЕЗ К ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

На другой день, перед вечером, Марианна, растянувшись на шезлонге у открытого окна, наблюдала, как два корабля входят в лагуну Лидо. У первого из них, более крупного, на верхушке грот-мачты развевался звездный флаг, но молодая женщина и без этой эмблемы знала, что корабль принадлежит Язону.

Она догадалась об этом из-за сложных и противоречивых чувств, пробудившихся в ней, когда величественный бриг с четырехугольными парусами появился еще только белым пятном на горизонте…

Солнце, сжигавшее целый день Венецию, заходило в расплавленном золотом хаосе за церковью Искупителя. Вместе с криками морских птиц посвежевший воздух проникал через окно, и Марианна с удовольствием вдыхала его, наслаждаясь хрупкой безмятежностью последних мгновений одиночества и невольно удивляясь этому, ибо тот, кого она ждала, был любимый…

Через несколько минут он будет здесь, и, представляя его приход, его первый взгляд, первые слова, она трепетала от радости и содрогалась от беспокойства, настолько она боялась, что плохо сыграет роль, которую взяла на себя, и будет недостаточно естественной.

Утром, когда она проснулась после почти двадцати четырех часов сна, Марианна почувствовала себя совсем хорошо, с облегченной душой и размякшим от отдыха телом, который благодаря Аркадиусу она получила в условиях неожиданного комфорта.

Прибыв в Венецию, Жоливаль предпочел частную квартиру гостинице. Еще во Флоренции ему рекомендовали жилище синьора Джузеппе Даниеля, человека приятного и учтивого, любителя маленьких житейских радостей, который после падения Республики арендовал два этажа роскошного древнего дворца, построенного ) некогда для дожа Джованни Дандоло, давшего Венеции деньги, отчеканив прелиминарные золотые дукаты.

Даниель, который много путешествовал и вследствие этого часто сожалел о скупости постоялых дворов и гостиниц его времени, загорелся идеей принимать здесь богатых постояльцев и окружать их роскошью и комфортом, доселе невиданными. Его мечтой стало превратить это благородное жилище в самую великолепную гостиницу всех времен, но для осуществления ее ему не хватало первого этажа, который он не мог снять, ибо его хозяйка, старая графиня Монцениго, яростно сопротивлялась его меркантильным проектам…2.

Он утешился тем, что брал только тщательно отобранных постояльцев, которым уделял столько внимания, словно они были его лучшими друзьями. Два раза в день он навещал своих клиентов, сам или с дочерью Альфонсой, служившей переводчицей, беспокоясь об удовлетворении их малейших желаний. Естественно, он рассыпался мелким бесом перед княгиней Сант'Анна, несмотря на странность ее появления в мокром платье и на руках у драгуна, и отдал строгое распоряжение слугам о сохранении тишины во время ее отдыха.

Благодаря ему Марианна смогла всего за один день поправить нанесенный ей вред и подставить лучам солнца гладкое и свежее, как цветок, лицо. Если бы ее память не была омрачена мучительными воспоминаниями, она чувствовала бы себя совсем чудесно!

Как только очертания «Волшебницы» стали узнаваемыми, Жоливаль направился в порт, чтобы объявить Язону о прибытии Марианны и рассказать о ее приключении, по крайней мере передать ту версию, которую они сочинили вместе. Самое простое всегда лучше всего, и они остановились на следующем: Марианну похитили по приказу ее мужа, заперли под надежной охраной в неизвестном доме и держали в абсолютном неведении относительно судьбы, уготованной ей князем, без сомнения, оскорбленным, но, по-видимому, не торопившимся объясниться. Она знала только, что ее должны перевезти в какое-то таинственное место, но однажды ночью, воспользовавшись рассеянностью ее стражей, ей удалось бежать и добраться до Венеции, где ее встретил Жоливаль.

Естественно, виконт приложил все усилия, чтобы придать рассказу о бегстве достаточную убедительность, а Марианна с утра столько раз повторяла свой урок, что знала его наизусть. Но она не могла избавиться от неприятного ощущения перед этой ложью, против которой восставала ее порядочность и правдивость.

Конечно, эта басня была необходима, раз, по выражению самого Жоливаля, «всю правду лучше не говорить», особенно влюбленному, но Марианна не считала ее из-за этого менее позорной, поскольку она бросала тень на человека не только не виновного в ее мучениях, но еще и ставшего главной жертвой этой драмы. У нее вызывала отвращение необходимость превратить в безжалостного тюремщика несчастного, чье имя она носила и которого она, хоть и невольно, привела к гибели.

Вместе с тем она также знала, что ради Язона она способна вынести все, даже ад недавних дней… даже постоянную ложь.

И она всегда знала, что в этом подлом мире за все надо платить, а за счастье больше, чем за что-либо другое, но при мысли, что ее счастье будет построено на лжи, ее охватывал суеверный страх перед судьбой, которая накажет ее за обман.

Большое зеркало в украшенной цветами раме, висевшее на стене рядом с шезлонгом, отразило изящную женщину в белом муслиновом платье, искусно причесанную, но с глазами, таившими тревогу, которую не смогли прогнать ни отдых, ни уход.

Она заставила себя улыбнуться, но улыбка не коснулась ее глаз.

— Потому что у госпожи невеселый вид! Госпоже следует выйти на балкон. В этот час весь город тут, на набережной. И потом она увидит, как идет господин Бофор!

Марианна подумала, что ведет себя глупо. Какой, действительно, у нее, съежившейся в шезлонге, должен быть жалкий вид, тогда как ей следовало гореть от нетерпения увидеть своего друга! Вполне естественно, что из-за ее усталости она отпустила Жоливаля одного в порт, но могло показаться странным ее желание остаться здесь, в укрытии, вместо того чтобы с нетерпением выглядывать, как это сделала бы любая влюбленная женщина.

Бесполезно объяснять горничной, что она опасалась быть узнанной сержантом национальной гвардии или славным мальчиком, который так помог ей.

Подумав о Зани, она ощутила угрызения совести. Мальчик, безусловно, присутствовал при ее схватке с Бениелли и, конечно, ничего не понял. И сейчас он должен спрашивать себя, с какой такой опасной особой он имел дело, и Марианна пожалела, что эта хорошая дружба оборвалась.

Тем не менее она покинула свое место отдыха и вышла в лоджию, однако укрылась за украшавшими ее готическими колонками.

Агата права: набережная Эсклавон под ней кишела людьми. Это напоминало непрерывную фарандолу, шумную и многоцветную, безостановочно снующую между Дворцом дожей и Арсеналом, являя необычайную картину жизни и веселья. Ибо Венеция побежденная, Венеция развенчанная, Венеция, оккупированная и низведенная в ранг провинциального города, от этого ничуть не стала менее несравненной Сиятельной.

— Меньше, чем я! — прошептала Марианна, подумав о титуле, который она сама носила. — Гораздо меньше, чем я…

Но неистовый водоворот толпы отвлек ее от меланхоличных мечтаний. Там, внизу, в нескольких десятках метров от нее, из лодки выпрыгнул мужчина и с опущенной головой бросился к дворцу Дандоло. Он был очень высокий, гораздо выше тех, кого он без церемоний расталкивал. С непреодолимой силой он рассекал толпу так же легко, как его корабль волны, и следовавшему за ним Жоливалю пришлось прилагать немалые усилия, чтобы не отстать. У него были широкие плечи, синие глаза, гордые черты лица и черные развевающиеся волосы.

— Язон! — вздохнула Марианна, внезапно пьянея от радости. — Наконец ты!

В одну секунду ее сердце сделало выбор между страхом и радостью. Оно отмело все, что не было озарено сиянием любви…

И когда внизу Язон ворвался во дворец, Марианна, подхватив платье обеими руками, побежала к двери. Словно белая молния, она пронеслась по комнате, бросилась к лестнице, по которой ее возлюбленный поднимался через четыре ступеньки, и наконец с криком радости, больше похожим на рыдание, упала ему на грудь, смеясь и плача одновременно.

Он тоже закричал, когда увидел ее. Он прокричал ее имя так громко, что благородные своды старого дворца зазвенели, освободившись от многомесячной тишины, когда они могли только мечтать о шепоте. Затем он схватил ее, поднял вверх и, не обращая внимания на сбежавшихся слуг, покрыл исступленными поцелуями ее лицо и шею.

Стоя рядом внизу у лестницы, Жоливаль и Джузеппе Даниель смотрели задрав головы. Венецианец всплеснул руками:

— Просто чудо! Que bello amore!

— Да, — скромно подтвердил француз, — это настоящая любовь.

Закрыв глаза, Марианна ничего не видела, ничего не слышала.

Она и Язон замкнулись в сердце водоворота страсти, который отрезал их от остального мира.

И вряд ли они услышали взорвавшиеся вокруг них рукоплескания.

Зрители выражали на добром итальянском свое удовлетворение знатоков, для которых любовь была великим делом. Возбуждение достигло апогея, когда корсар, не отрываясь от губ Марианны, понес ее вверх по лестнице. Распахнутая нетерпеливой ногой дверь захлопнулась за ними под восторженные восклицания присутствующих.

— Вы окажете мне честь выпить со мной бокал граппы за здоровье влюбленных? — широко улыбаясь, предложил Даниель. — Мне кажется, что там, наверху, в вас не очень нуждаются… А счастье, подобное этому, всегда праздник!

— — Я с удовольствием выпью с вами… Но, рискуя вас разочаровать, я должен сейчас же побеспокоить эту нежную пару, ибо нам надо принять важные решения…

— Решения? Какие решения должна принять такая очаровательная женщина, кроме выбора украшений?

Жоливаль рассмеялся.

— Вы удивитесь, мой дорогой друг, но туалеты занимают в жизни княгини очень незначительное место. Ну, смотрите, я говорил о решениях, а вот и причина для них.

И в самом деле, на лестнице появился лейтенант Бениелли, затянутый в мундир и с рукой на эфесе сабли, но этот воинственный выход, безусловно, менее шумный, чем у Язона, немедленно заставил разбежаться любопытных слуг.

Он подошел к беседовавшим мужчинам и четко козырнул.

— Американский корабль вернулся, — объявил он. — Соответственно, мне необходимо немедленно увидеть княгиню. Должен добавить, что дело не терпит, ибо мы и так уже потеряли много времени!

— Я вижу! Граппе придется подождать, — печально вздохнул Жоливаль. — Извините меня, синьор Даниель, но я должен проводить этого пылкого военного.

— Peccato! Какая досада! — понимающе сказал тот. — Вы потревожите их. Не особенно спешите! Дайте им еще минутку! Я составлю компанию лейтенанту.

— Минутку? Помилуйте! Для них минутка может значить часы!

Они же не виделись почти шесть месяцев!

Аркадиус, однако, ошибся. Едва Марианна позволила любви поглотить ее страхи и нерешительность, как уже пожалела об этом.

Увидев любимого человека, она не смогла удержать порыв, вполне естественно бросивший ее в его объятия, порыв, на который он ответил страстно, даже слишком страстно! И в то время как он нес ее, шагая через две ступеньки, и затем неистово захлопнул за ними дверь, спеша уединиться с ней, Марианна внезапно обрела вновь все свое хладнокровие, так восхитительно потерянное перед этим.

Она знала, что произойдет: сейчас Язон в любовном исступлении бросит ее на кровать, мгновенно разденет, и немного погодя она отдастся ему, ибо противиться Гурагану нежности, который обрушится на нее, она не сможет…

Ну и вот что-то в ней начало восставать, что-то, еще не поддающееся сознанию, уходящее в глубину ее любви к Язону. Она до того любила его, что готова была отказаться от неистового желания, которое он ей внушал. И, словно при вспышке молнии, ей стало ясно, что она не может, не должна принадлежать ему, пока не рассеются терзавшие ее сомнения, пока не окажется, что усилия Дамиани были тщетны.

Конечно, если смутная жизнь начала развиваться в тайне ее естества, было бы удобно, легко даже, навязать отцовство своему возлюбленному. Даже дурочке это запросто удалось бы с мужчиной, столь пылким и влюбленным! Но если Марианна отказывалась сказать правду об этих шести неделях исчезновения, она тем более не хотела одурачить Язона… самым подлым образом! Нет! Пока она не получит полную уверенность, она не должна позволить ему вновь овладеть ею! Ни за что!.. Иначе они оба увязнут во лжи, рабой которой она останется всю жизнь! Но, Боже, как это будет трудно!

Когда он, стоя посреди комнаты, перестал целовать ее и огляделся в поисках двери в спальню, она, крутнув бедрами, выскользнула из его объятий и стала на пол.

— Господи, Язон! Ты сошел с ума… да и я тоже.

Она направилась к зеркалу, чтобы привести в порядок растрепавшуюся прическу, но он сейчас же последовал за ней, снова обнял и, спрятав лицо в ее волосах, рассмеялся.

— Но я так надеюсь, Марианна, Марианна! Сколько месяцев я мечтал об этой минуте… о минуте, когда я наконец впервые останусь наедине с тобой!.. Только двое, ты и я… и ничего другого между нами, кроме любви! Не кажется ли тебе, что мы ее честно заслужили?

Его теплый, чуть-чуть иронический голос стал хриплым, когда он раздвигал ее волосы, чтобы припасть губами к затылку. Марианна в восторге закрыла глаза, испытывая при этом невыразимые мучения.

— Но мы же не одни! — снова освобождаясь, прошептала она. — Ведь здесь и Жоливаль, и Агата… и Гракх, которые в любой момент могут войти! Этот отель просто общественное место!

Ты разве не слышал на лестнице, как нам аплодировали?

— Что за важность? Жоливаль, Гракх и Агата уже давно знают о нас все! Они поймут наше нетерпение и желание уединиться.

— Они — да… Но мы находимся у иностранцев, и я должна уважать…

Без сомнения разочарованный, он мгновенно возмутился, и в голосе его зазвучали язвительные нотки:

— Что? Имя, которое ты носишь? Давненько я не слышал разговоров о нем! Но… если верить тому, что мне сообщил Аркадаус, твоя деликатность в отношении мужа, засадившего тебя за решетку, просто бессмысленна!.. Что с тобой произошло?..

Появление Жоливаля избавило Марианну от ответа, тогда как Язон нахмурил брови, безусловно находя неуместным это появление, которое доказывало правоту молодой женщины.

Одним взглядом Жоливаль окинул сцену, увидел причесывающуюся перед зеркалом Марианну, а в нескольких шагах от нее Язона, явно недовольного, который, скрестив руки на груди и покусывая губы, посматривал на них. Улыбка виконта была шедевром приветливости и отеческой заботы.

— Это всего лишь я, дети мои, и поверьте, в полном отчаянии, что нарушил ваше первое свидание. Но пришел лейтенант Бениелли.

Он настаивает, чтобы его сейчас же приняли.

— Снова этот невыносимый корсиканец? Чего он хочет? — возмутился Язон.

— Я не успел спросить его, но похоже, что дело серьезное.

Марианна живо вернулась к своему возлюбленному, обняла за шею и закрыла ему рот поцелуем, предупреждая протест.

— Аркадиус прав, любовь моя. Нам лучше повидаться. Я обязана ему многим. Без него я сейчас, вероятно, лежала бы на дне лагуны. Выслушаем хотя бы, что он хочет нам сказать.

Средство оказалось чудодейственным. Моряк сразу успокоился.

— Вот дьявол настырный! Но раз ты так хочешь… Позовите эту отраву, Жоливаль!

Говоря это, Язон повернулся, поправляя свой темно-синий костюм с серебряными пуговицами, плотно облегавший его худое мускулистое тело, и отошел к окну, перед которым стал спиной с заложенными за нее руками к ожидаемому нежелательному посетителю.

Марианна с нежностью проводила его взглядом. Она не знала причины такой антипатии Язона к ее телохранителю, но достаточно хорошо познакомилась с Бениелли и легко догадалась, что тому потребовалось не так уж много времени, чтобы довести американца до высшей степени раздражения. Тем не менее, раз Язон явно решил не вмешиваться в разговор, она позволила войти лейтенанту, чей вход и отрывистое приветствие получили бы одобрение у самого педантичного воинского начальника.

— С разрешения вашего светлейшего сиятельства я прибыл, сударыня, чтобы откланяться. Сегодня вечером я возвращаюсь к господину герцогу Падуанскому. Могу ли я передать ему, что все дела отныне улажены и ваше путешествие в Константинополь началось счастливо?

Марианна не успела ответить… Позади нее ледяной голос заявил:

— Я сожалею, но должен сказать, что не может быть и речи о поездке госпожи в Константинополь. Она завтра отплывает со мной в Чарлстон, где сможет забыть, надеюсь, что женщина создана, по мнению некоторых, только чтобы играть роль пешки на политической шахматной доске! Вы можете отправляться, лейтенант!

Ошеломленная грубостью этого выступления, Марианна переводила взгляд с побледневшего от гнева Язона на Жоливаля, который с раздосадованным видом жевал свой ус.

— Разве вы ничего не рассказали, Аркадиус? Я считала, что вы предупредили господина Бофора о приказе императора?

— Я сделал это, моя дорогая, но без особого успеха! Собственно, наш друг просто не хотел ничего слышать по этому поводу, и я предпочел не настаивать, считая, что вы сможете убедить его гораздо лучше, чем я.

— Почему же тогда не предупредить меня сразу?

— Не кажется ли вам, что у вас было достаточно причин для беспокойства, когда вы прибыли вчера? — тихо сказал виконт. — Этот… дипломатический спор, по-моему, мог подождать хотя бы до…

— Я не вижу повода для спора, — резко оборвал его Бениелли. — Когда император приказывает, остается только повиноваться, мне кажется!

— Но вы забыли то, — вскричал корсар, — что приказы Наполеона не касаются меня. Я американский подданный и, как таковой, подчиняюсь только своему правительству!

— А кто вас о чем-нибудь просит? Госпожа ничуть не нуждается в вас. Император пожелал, чтобы она отплыла на нейтральном судне, а их в порту стоит около дюжины. Мы обойдемся без вас, вот и все! Возвращайтесь в свою Америку!

— Без нее? Вы, очевидно, не поняли сказанного? Постараюсь быть более точным: нравится или не нравится вам, а я увожу княгиню с собой. На этот раз ясно?

— Даже до того ясно, — загремел Бениелли, терпению которого пришел конец, — что если вас не арестовать за похищение или подстрекательство к мятежу, то остается только один выход…

И он обнажил свою саблю. Марианна сейчас же бросилась. между двумя мужчинами, которые угрожающе сблизились.

— Господа, прошу вас! Надеюсь, вы по меньшей мере согласитесь с моим правом высказать свое мнение по этому делу?

Лейтенант Бениелли, будьте любезны уйти на некоторое время. Я хочу побеседовать с господином Бофором с глазу на глаз, и ваше присутствие ничем не поможет!

Вопреки ее опасениям офицер, не говоря ни слова, немедленно выразил согласие щелканьем каблуков и коротким кивком.

— Идите же, — сказал Жоливаль, дружески увлекая его к двери, — мы сейчас попробуем граппу синьора Даниеля, чтобы время не тянулось для вас долго! Перед дорогой нет ничего лучше доброго стакана! «Посошок», так сказать!

Снова оставшись вдвоем, Марианна и Язон с оттенком удивления смотрели друг на друга: она — из-за упрямой складки между черными бровями ее друга, он — потому что во второй раз встретил под нежной прелестью и обманчивой хрупкостью сопротивление. Он ощущал в ней что-то необычное и, чтобы попытаться докопаться до него, сделал усилие, укрощая свое плохое настроение.

— Почему ты хочешь, чтобы мы разговаривали с глазу на глаз? — спросил он мягко. — Ты надеешься уговорить меня совершить это дурацкое путешествие к туркам? В таком случае не рассчитывай на это: я приехал сюда не для того, чтобы потворствовать капризам Наполеона!..

— Ты приехал, чтобы встретиться со мной, не так ли? И чтобы мы вместе начали счастливую жизнь? Так какая разница, где мы ее начнем? И почему нужно отказываться отвезти меня туда, раз я этого хочу и это может иметь большое значение для империи?

Я не задержусь там долго, и затем я буду свободна и смогу следовать за тобой, куда ты захочешь.

— Свободна? Что ты имеешь в виду? Что ты окончательно порвала со своим мужем, ты убедила его согласиться на развод?

— Ни то, ни другое, но тем не менее я свободна, потому что император дает такую возможность. Он поставил непременным условием свою помощь в исполнении порученной мне миссии, и я уверена, что после ее завершения никто и ничто не помешает нашему счастью. Такова воля императора.

— Император, император! Всегда император! Ты говоришь о нем все еще с таким воодушевлением, как во времена, когда ты была его любовницей! Ты забыла, что я не нанимался к нему? Я могу представить себе, что ты немного тоскуешь об императорской комнате, о дворцах и твоей роскошной жизни! Воспоминания, которые я сохранил о Лафорсе, Бисетре и Брестской каторге, гораздо менее упоительные, поверь мне!

— Ты несправедлив! Ты прекрасно знаешь, что между императором и мной уже давно ничего не было и что он сам постарался спасти тебя, рискуя нарушить сложное дипломатическое равновесие.

— Я помню об этом, но я не чувствую себя обязанным еще в чем-то Наполеону. Я подданный нейтральной страны и не собираюсь вмешиваться в его политику. Достаточно уже того, что моя страна рискует нарушить мир, отказываясь стать на сторону Англии…

Внезапно он обнял ее и нежно прижал ее висок к своей щеке.

— Марианна, Марианна! Забудь все это, все, что не касается нас! Забудь Наполеона, забудь, что есть в мире человек, имя которого ты носишь, забудь, как я сам уже забыл, что Пилар живет в Испании, где она решила остаться, ибо она считает, что я еще на каторге, и, безусловно, надеется, что я умру там! Есть мы двое, только мы, никого больше… и море, здесь, совсем близко… у наших ног! Если ты хочешь, оно унесет нас завтра! Я увезу тебя в Каролину, отстрою для тебя сгоревший родительский дом в Оулд-Крик…

Для всех ты будешь моей женой…

Опьяненный гибкостью прижавшегося к нему тела и исходящим от него ароматом, он снова осыпал ее поцелуями, заставившими ее задрожать. Взволнованная Марианна не находила больше сил для борьбы. Она вспомнила минуты ослепительного счастья в тюрьме, минуты, которые так просто восстановить. Язон был для нее всем, плотью от ее плоти, человеком, выбранным ею среди всех и которого никто другой не мог заменить… Зачем же отказываться от того, что он предлагает? Почему бы не уехать завтра в его страну свободы? Ведь после смерти мужа она абсолютно свободна, хотя Язон и не знает об этом.

Через час она будет на борту «Волшебницы». Так просто сказать Бениелли, что она отправилась в Турцию, в то время как они поплывут к свободной Америке, и в объятиях Язона Марианна переживет первую ночь любви, убаюканная волнами, окончательно задернув занавес за своей прошлой жизнью. Она может восстановить свою собственную историю из Селтон-Холла, когда Язон в первый раз умолял ее последовать за ним, и скоро она забудет все остальное: страх, побеги, Фуше, Талейрана, Наполеона, Францию и виллу с бьющими фонтанами, где бродят белые павлины, но где никогда не прозвучит эхо от стука копыт всадника-призрака в белой маске…

Однако снова, как и недавно, взбунтовалась ее совесть, проявившая себя такой щепетильной, что она и не подозревала. Что будет, если во время долгого плавания в Америку она обнаружит, что беременна от другого? Как тогда избавиться от этого в той стране, где она ни минуты не сможет избежать проницательного взгляда Язона, если она решила не обманывать его? Учитывая даже, что он ни о чем не догадается за дорогу, по меньшей мере в два раза более долгую, чем в Константинополь!..

И затем в глубине сознания ей еще слышался серьезный голос Арриги:

«Вы одна сможете убедить султаншу продолжать войну с Россией, вы одна сможете усмирить ее гнев против императора, ибо, как и она, вы кузина Жозефины!.. Вас она послушается…»

Могла ли она действительно не оправдать доверие человека, которого прежде любила и который искренне пытался сделать ее счастливой? Наполеон рассчитывал на нее. Могла ли она, в самом деле, отказать в последней услуге, такой важной для него и для Франции? Время любви еще не пришло. Время мужества еще не кончилось. Она осторожно освободилась от его объятий.

— Нет, — прошептала она. — Это невозможно! Мне надо ехать туда. Я дала слово!

Он недоверчиво посмотрел на нее, словно она вдруг на его глазах приняла другой облик. Его темно-синие глаза как бы ушли вглубь, под черные брови, и Марианна в отчаянии прочла в них глубокое разочарование.

— Ты хочешь сказать, что отказываешься следовать за мной?

— Нет, любовь моя, я не отказываюсь. Наоборот, я прошу тебя следовать за мной еще немного, всего несколько недель! Простая задержка, понимаешь? Затем я буду твоей, душой и телом, и последую за тобой, куда ты захочешь, хоть на край света, и буду жить точно так, как ты пожелаешь! Но необходимо, чтобы я выполнила свою миссию: это очень важно для Франции!

— Франция, — с горечью сказал он. — Удобное прикрытие!

Словно для тебя само слово «Франция» не значит «Наполеон»!

Задетая ревностью, всегда ощущавшейся в нем, хотя и скрытой, Марианна печально вздохнула, а блеск ее повлажневших зеленых глаз померк.

— Почему ты не можешь понять меня, Язон? Хочешь ты или нет, я люблю свою страну, эту страну, которую я едва знала и с восхищением открыла для себя. Это прекрасная страна, Язон, благородная и великая держава! И тем не менее я покину ее без угрызения совести и без сожаления, когда придет час уехать с тобой.

— Ибо этот час еще не пришел?

— Да… может быть, если ты согласишься отвезти меня туда, чтобы встретиться с удивительной султаншей, родившейся так близко от твоего дома!

— И ты говоришь, что любишь меня?..

— Я люблю тебя больше всего в мире, потому что для меня ты не только мир, но и жизнь, радость, счастье. И потому что я так люблю тебя, я не хочу убежать тайком, как воровка, я хочу остаться достойной тебя.