/ / Language: Русский / Genre:antique_myths / Series: Rosarium

История о царице утра и о Сулеймане, повелителе духов

Жерар Де Нерваль

Российский читатель впервые получит возможность познакомиться с одним из лучших произведений французского поэта-романтика Жерара де Нерваля (1808—1855), входящим в его книгу «Путешествие на Восток» (1851). В основу этой повести положена так называемая «легенда о храме» – о великом зодчем ветхозаветной древности Хираме, или Адонираме, который за тысячу лет до Р.Х. воздвиг прославленный храм Соломона в Иерусалиме. Свершения, описанные в легенде, составляют другую, не рассказанную в Библии половину событий построения храма Соломонова. На первый взгляд, перед нами красочная и увлекательная сказка, которую вполне могла бы поведать Шахразада. Но смысл ее глубоко символичен и пронизан эзотерическими мотивами. Начиная с XV в. «легенда о храме» играет самую существенную роль в подлинном братстве розенкрейцеров франкмасонского братства и в других духовных движениях. Знакомство с этой легендой будет интересно самому широкому кругу читателей.

Жерар де Нерваль

История о царице утра и о Сулеймане, повелителе духов

Легенда, рассказанная в кофейне

Невозможно дать исчерпывающего представления об удовольствиях, которые дарит Константинополь в дни Рамазана, и о колдовском очаровании его ночей, не упомянув о чудесных сказках и легендах, которые рассказывают профессиональные сказители в больших кофейнях Стамбула. Мало того, пересказать одну из этих легенд – значит более полно представить весьма интересную литературу, которая, причудливо соединяя историю религии и фольклор, включает в себя библейские предания, рассматривая их с точки зрения ислама.

Среди персов, взявших меня под свое покровительство, я слыл «талебом»[1], потому они водили меня в кофейни, расположенные за мечетью Баязида, где когда-то собирались курильщики опиума. Ныне курение опиума запрещено, но приезжие купцы по привычке посещают эти места, далекие от шума и сутолоки центральных кварталов.

Вы садитесь за столик, вам приносят наргиле или чубук, и вы слушаете увлекательный рассказ, который, подобно нашим «романам с продолжением», длится очень и очень долго – это в интересах как хозяина кофейни, гак и самого рассказчика.

Хотя я и начал изучать восточные языки еще в молодости, но знаю лишь самые необходимые слова; однако повествование велось так живо, что всегда захватывало меня и с помощью моих друзей из караван-сарая я понимаю по крайней мере сюжет.

Поэтому я могу хотя бы приблизительно передать впечатление от одной из таких ярких легенд, в которой отразился дух традиционных восточных сказаний. Следует упомянуть, что кофейня, где мы сиживали, расположена в ремесленном квартале Стамбула, что прилегает к рынку. На соседних улицах находятся мастерские литейщиков, чеканщиков, граверов, изготовляющие и подновляющие великолепное, пышно украшенное оружие, производящие всевозможную утварь из железа и меди, и многие другие мастерские, откуда выходят самые разнообразные товары, которые можно найти в рядах огромного рынка.

Поэтому собравшееся общество показалось нам, людям светским, несколько вульгарным. Однако там и сям на скамьях и дощатых возвышениях можно было видеть и более изысканно одетых людей.

Насколько я понял, сказочник, которого нам предстояло услышать, пользовался известностью. Рассказ хотели послушать не только посетители кофейни; у дверей толпилась и публика попроще. Хозяин призвал к молчанию, и бледный молодой человек с тонкими чертами лица и сверкающими глазами, с длинными волосами, выбивающимися из-под высокой шапки, не похожей на традиционные фески, уселся на табурет на свободном пространстве четыре на пять футов в центре кофейни. Ему принесли кофе, и слушатели благоговейно затаили дыхание. Согласно обычаю, каждая часть рассказа должна была продолжаться полчаса. Эти профессиональные сказочники не поэты, а, если можно так выразиться, рапсоды, сказители; они по-своему излагают и развивают сюжеты, уже известные в разных версиях, как правило уходящие корнями в древние легенды. Так обновляются в их устах с тысячей дополнений и изменений рассказы о приключениях Антары, Абу-Зейда или Меджнуна. На сей раз рассказчик приготовил для нас повесть, призванную воспеть славу древних ремесленников, родина которых – Восток.

– Хвала Аллаху, – начал он, – и любимцу его Ахмаду, чьи черные глаза излучают столь сладостный свет. Он один – радетель истины.

– Амин![2] – воскликнули все.

Адонирам

Ради осуществления замыслов великого царя Сулаймана ибн Дауда вот уже десять лет слуга его Адонирам не знал ни сна, ни утех, ни радостных пиров. Он был главой над легионами строителей, которые, подобно роям трудолюбивых пчел, день за днем без устали складывали соты из золота и кедра, мрамора и бронзы – храм, что иерусалимский царь хотел воздвигнуть для Адонаи, дабы этим прославить в веках свое имя. Все ночи проводил мастер Адонирам обдумывая планы постройки, а днем был занят лепкой гигантских статуй, которые должны были украсить здание. Неподалеку от не завершенного еще храма он приказал выстроить кузницы, где день и ночь звучали удары молота, и подземные литейные мастерские, где текла по сотням прорытых в песке желобов жидкая бронза. Она принимала формы львов и тигров, крылатых драконов и херувимов, а порой и странных, невиданных существ… созданий, пришедших из глубины времен, затерянных в тайниках памяти людей.

Более сотни тысяч ремесленников находились в подчинении Адонирама, осуществляя его неслыханные по размаху замыслы: одних литейщиков было тридцать тысяч, армия каменщиков и камнетесов составляла восемьдесят тысяч человек; семьдесят тысяч подсобных рабочих носили строительные материалы. Рассыпанные по горам артели лесорубов валили вековые сосны, доходя до пустынь Скифии, рубили драгоценные кедры на плоскогорьях Ливана. С помощью трех тысяч трехсот управляющих поддерживал Адонирам дисциплину и порядок среди этого трудового люда, и работы гили бесперебойно.

Однако такова уж была беспокойная душа Адонирама, что взирал он немного свысока на это великое свершение. Воздвигнуть одно из семи чудес света казалось ему делом пустым и ничтожным. И чем дальше продвигалось строительство, тем яснее осознавал он слабость рода человеческого, тем горше сетовал на несовершенство и ограниченность средств, предоставленных в его распоряжение современниками. Пылкий и увлеченный, полный замыслов и жаждущий воплотить их в жизнь, Адонирам мечтал о свершениях более великих; мозг его, подобный кипящему котлу, рождал чудовищные в своем величии образы, и, удивляя своим искусством иудейских князей, сам он, единственный, считал свой удел жалким.

Был он человек мрачный и окутанный тайной. Царь Тирский, которому он служил прежде, прислал его Сулайману как дар. Но где родился Адонирам? Этого никто не знал. Откуда он явился? То была загадка. Где получил он столь глубокие и разнообразные знания, где учился своему делу? Неизвестно. Казалось, этот человек все превзошел, все постиг и владел всеми секретами мастерства. Но кто были его предки? К какому племени он принадлежал? Это была тайна, самая непроницаемая из всех тайн: Адонирам не терпел, когда его расспрашивали. Он вообще не любил общества себе подобных и потому был чужим и одиноким среди сынов Адама; блистательный и дерзкий гений вознес его над людьми, которые не могли чувствовать себя его братьями. Он был порождением духа Света и духа Тьмы!

Равнодушный к женщинам, которые посматривали на него украдкой и никогда не заговаривали о нем между собой, презирающий мужчин, которые отводили глаза под огнем его взгляда, он относился с одинаковым пренебрежением как к почтительному страху перед его величественным и грозным видом, высоким ростом и недюжинной силой, так и к любованию его странной и чарующей красотой. Сердце его было немо; только творчество могло вдохнуть жизнь в эти руки, созданные для того, чтобы вылепить мир по своему вкусу, лишь под его бременем сгибались плечи, созданные для того, чтобы этот мир поднять.

У него не было друзей, но были преданные рабы; был у него и верный подмастерье, один-единственный… Это был мальчик, юный художник, потомок финикийцев, которые не так давно явились со своими исполненными чувственности божествами на восточные берега Малой Азии. Бледный лицом, старательный в работе, прилежный ученик природы, Бенони провел детство в учении, юность же его прошла вдали от родной Сирии, на плодородных берегах, между которых струится Евфрат еще скромным ручейком, видя вокруг лишь пастухов, напевающих свои печальные песни в тени лавровых кущ, в темно-зеленой листве которых прячутся розы.

Однажды в час, когда солнце начинает клониться к морю, Бенони, сидя перед глыбой воска, старательно лепил телку, пытаясь передать созданную природой гибкость и упругость мускулов. Мастер Адонирам подошел к нему, посмотрел долгим взглядом на почти законченную фигурку и нахмурился.

– Жалкая работа! – воскликнул он. – Терпение – есть, вкус – есть, ребяческое усердие налицо!.. Но я не вижу здесь ни искры гения, ни проблеска воли. Все вырождается; отчужденность, разобщенность, дух противоречия и неповиновение – то, что испокон веков губило ваших изнеженных и вялых предков и ныне парализует ваше скудное воображение. Где мои строители? Мои литейщики, мои горновые, мои кузнецы?.. Разбежались!.. В этих остывших печах должно сейчас бушевать неустанно поддерживаемое пламя, эти глиняные формы должны заполняться жидким металлом, который, застыв, превратится в статуи, что были вылеплены моими руками. Тысячи человек должны трудиться у печей… а мы здесь одни!

– Мастер, – кротко отвечал Бенони, – этих невежественных людей не воодушевляет пламя гения, которое бушует в твоей груди; им нужен отдых; искусство, что пленяет нас, оставляет их сердца равнодушными. Они сегодня свободны целый день. По приказу мудрого Сулаймана они отдыхают, ибо в Иерусалиме праздник.

– Праздник? Что мне до него? Отдых? Я никогда не знал отдыха. Праздность удручает меня! Да и что мы здесь строим? Дворец, сверкающий золотом и серебром, храм гордыни и тщеславия, безделушку, которую случайная искра может превратить в пепел. И это они называют «творить для вечности»… Настанет день, когда, влекомые жаждой легкой поживы, орды завоевателей, обрушившись на этот изнеженный народ, в несколько часов сровняют с землей наше хрупкое сооружение, и от него останется лишь воспоминание. Наши статуи расплавятся в огне факелов, как снега Ливана, когда наступает лето, и потомки, проходя по этим пустынным холмам, будут говорить: «Жалкий и слабый народ были эти иудеи!..»

– Что вы, мастер! Такой великолепный дворец… храм… самый пышный на свете, самый большой, самый прочный!..

– Суета! Суета, как говорит из той же суетности повелитель Сулайман. Знаешь ли ты, что воздвигли некогда дети Еноха? Творение, которому нет имени… которое напугало самого Создателя: Он сотряс земную твердь и разрушил его, а из раскатившихся по земле обломков был построен Вавилон… прекрасный город, по гребню стены которого могут промчаться одновременно десять колесниц. Знаешь ли ты вообще, что такое настоящий монумент? Известны тебе пирамиды? Они будут стоять до того дня, когда рухнут в бездну горы Каф, опоясывающие мир. Но не сыны Адама строили их!

– А ведь говорят…

– Те, что говорят, лгут. На их вершинах остались отметки после потопа. Послушай: в двух милях отсюда, выше по течению Кедрона есть каменная глыба – квадратный кусок скалы в шестьсот локтей. Дайте мне сто тысяч каменотесов с кирками и молотками, и я высеку из этой огромной глыбы гигантскую голову сфинкса… который будет улыбаться, устремив в небеса непреклонный взгляд. С высоты своих туч увидит его Иегова и побледнеет, ошеломленный. Вот что такое монумент! Сотни тысяч лет протекут, а люди и их дети, и дети их детей будут говорить: «Великий народ жил здесь и оставил свой след».

«О Творец! – подумал, вздрогнув, Бенони. – Какое же племя породило его неукротимый дух?»

– Эти холмики, которые они называют горами, – жалкое зрелище. Вот если бы водрузить их друг на друга, а по углам высечь колоссальных размеров каменные фигуры… это было бы кое-что. А внизу мы вырыли бы пещеру, достаточно просторную, чтобы вместить легион священников; пусть поставят туда свой ковчег с золотыми херувимами и две каменных плиты, которые они называют скрижалями, вот и будет у Иерусалима храм. Но мы строим для Бога жилище, какое выбрал бы для себя богатый «сераф»[3] из Мемфиса…

– Твоя мысль всегда стремится к недостижимому.

– Мы родились слишком поздно; этот мирок стар, а старость немощна; ты прав. Какой упадок! Ты копируешь природу, а душа твоя холодна, ты трудишься, как служанка, ткущая полотно; твой косный ум становится поочередно рабом телки, льва, коня, тигра; своей работой ты хочешь потягаться с коровой, львицей, тигрицей, кобылицей… ведь эти животные делают то же, что и ты, и даже куда больше – они воспроизводят не только форму, ной жизнь. Дитя, искусство не в этом – оно б том, чтобы созидать. Когда ты рисуешь один из тех орнаментов, что вьются вдоль фризов, разве ты просто копируешь цветы и листья, что стелются по земле? Нет, ты придумываешь узор, твоя стека подвластна прихотям твоего воображения, в твоих набросках сплетаются самые причудливые фантазии. Так почему же не ищешь ты рядом с человеком и известными тебе животными неведомые создания, существа, коим нет еще имени, такие воплощения, перед которыми отступает человеческий разум, чудовищные сочетания, образы, внушающие трепет и вселяющие в сердце восторг, повергающие в изумление и ужас? Вспомни египтян, вспомни наивных и смелых художников Ассирии. Не их ли фантазия исторгла из чрева гранита тех сфинксов, тех павианов, тех базальтовых божков, что так возмущали Иегову, Бога старого Дауда? Из века в век, видя эти грозные символы, будут потомки повторять, что были некогда истинно дерзкие гении. Разве эти люди думали о форме? Они смеялись над ней и, сильные своим воображением, могли крикнуть Тому, Кто все создал: «Тебе неведомы эти существа из гранита, и Ты не осмелишься вдохнуть в них жизнь!» Но многоликий Бог природы согнул вас, надел на вас ярмо: вам не шагнуть за грань окружающего вас мира, ваш выродившийся гений погряз в пошлости формы, искусство погибло.

«Откуда он взялся, – думал Бенони, – этот Адонирам, чей разум не постичь роду человеческому?!»

– Вернемся же к игрушкам, что доступны недалекому воображению великого Сулаймана, – продолжал скульптор, проведя ладонью по своему широкому лбу и отбросив назад копну черных вьющихся волос. – Вот сорок восемь бронзовых быков – неплохая стать, вот столько же львов, птицы, пальмы, херувимы… Все это чуть выразительнее, чем природа. По моему замыслу, они будут поддерживать море из меди, отлитое в огромной форме; ширина его будет десять локтей, глубина – пять локтей, оно будет окружено кромкой длиной в тридцать локтей и украшено фигурным литьем. Но мне надо еще кое-что доделать. Форма для моря уже готова. Боюсь, как бы она не растрескалась от жары; нам бы поторопиться, а мои ремесленники ушли на праздник, покинули меня… Но что за праздник? По какому случаю?

Рассказчик умолк: полчаса прошло. Воспользовавшись перерывом, каждый мог попросить кофе, шербет или табак. Завязались разговоры о достоинствах отдельных деталей рассказа и о том, что сулит начало. Сидевший рядом со мной перс заметил, что, как ему кажется, история почерпнута из «Сулайман-наме».

Во время «паузы» – так называют эту передышку, а каждая законченная часть повествования именуется «сеансом» – пришедший с рассказчиком мальчик обходил слушателей с деревянной чашкой и вскоре поставил ее, полную монет, к ногам своего хозяина, после чего тот продолжил рассказ. Вот что ответил Бенони Адонираму.

Балкида

Несколькими веками раньше египетского плена евреев Сава, прославленный потомок Авраама и Кеттуры, обосновался в благодатном краю, который мы зовем Йеменом, и заложил там город, носивший поначалу его имя, а ныне известный нам под названием Мареб. У Савы был брат Иарав, давший свое имя Каменистой Аравии. Его племя так и кочует то здесь то там со своими шатрами, а потомки Савы по-прежнему владеют Йеменом, богатым царством, которым правит сейчас царица Балкида, прямая наследница Савы, Иоктана, патриарха Евера… прапрадедом ее отца был Сим, общий прародитель евреев и арабов.

– Твое вступление пространно, как в египетской книге, – в нетерпении перебил ученика Адонирам, – ты рассказываешь монотонно, как Муса ибн Амран, многоречивый освободитель племени Иакова. Болтуны пришли на смену людям дела.

– Как расточители пустых речей вытеснили поэтов, горевших священным огнем. Одним словом, мастер, царица Южная, правительница Йемена божественная Балкида направляется в гости к премудрому царю Сулайману и сегодня прибыла в Салим. Наши строители устремились ей навстречу следом за государем; столько народу за городскими стенами, что земли не видно, а все мастерские опустели. Я побежал туда в числе первых, посмотрел на процессию и вернулся к тебе.

– Укажите им господина, и они помчатся, чтобы пасть к его ногам… Бездельники… рабские души…

– Просто любопытные, мастер, и вы поймете это, если… Меньше звезд на небе, чем воинов в свите царицы. За ней следуют шестьдесят слонов; на их спинах возвышаются башенки, где сверкает золото и переливаются шелка. Впереди тысяча савеян с золотистой кожей ведут верблюдов, чьи ноги подгибаются под тяжестью клади – все это подарки, которые везет царица нашему государю. За ними идут легковооруженные абиссинцы, чьи лица подобны красной меди. Тучи черных как толь эфиопов снуют там и сям, подгоняя лошадей и подталкивая повозки, везде поспевая по малейшему знаку. Еще… но зачем я все это рассказываю? Вы даже не слушаете меня.

– Царица савеян! – задумчиво пробормотал Адонирам. – Вырождающееся племя, но кровь чистая и без примесей… И зачем же она явилась к нашему государю?

– Разве я не сказал этого, Адонирам? Она хочет увидеть великого царя, испытать его столь прославленную мудрость… а может быть, и превзойти его в этом… Говорят, она подумывает о том, чтобы стать женой Сулаймана ибн Дауда, ибо хочет произвести на свет наследников, достойных ее рода.

– Безумие! – пылко воскликнул художник. – Безумие!.. Кровь раба, кровь самых низких и ничтожных созданий – ею полны жилы Сулаймана! Неужели львица может стать женой беспородного домашнего пса? Сколько уже веков этот народ приносит жертвы языческим богам, а его мужчины ищут утех у чужеземных женщин; эти поколения вырожденцев давно утратили мощь и энергию предков. Кто он такой, наш миролюбивый Сулайман? Сын солдатской девки и старого пастуха Дауда, а сам Дауд – правнук беспутной Руфи, которая явилась некогда из земли Моав и легла к ногам ефрафатского хлебороба. Ты восхищаешься этим великим народом, мой мальчик, но от него осталась лишь тень, ибо нет больше былого племени воинов. Звезда этого народа еще в зените, наклонится к закату. Мир изнежил их, из тяги к роскоши и наслаждениям они предпочитают золото железу, эти лукавые подданные хитроумного и сластолюбивого царя годны теперь лишь на то, чтобы торговать вразнос да наживаться на ростовщичестве, опутывая мир своими сетями. И Балкида снизойдет до столь безмерной низости, Балкида, наследница патриархов! Но скажи мне, Бенони, это правда, она уже здесь? Сегодня же вечером она вступит в ворота Иерусалима?

– Завтра суббота. Верная своим богам, царица отказалась войти сегодня вечером, после захода солнца, в чужеземный город. Она приказала раскинуть шатры на берегу Кедрона и, несмотря на все настояния царя, который вышел ей навстречу в сопровождении блестящей свиты, намеревается провести ночь за городскими стенами.

– Похвальное благоразумие! Скажи, она еще молода?

– Я бы сказал, что она еще может считать себя молодой. Ее красота ослепляет. Лишь краткий миг я смотрел на нее, как смотрят на восходящее солнце, которое тотчас обжигает и заставляет зажмуриться. Все при виде ее падали ниц, и я не был исключением. Поднявшись, я ушел, унося с собой ее образ. Но уже темнеет, о Адонирам, и я слышу, как строители толпой возвращаются сюда за своим жалованьем – ведь завтра суббота.

Тут явились во множестве ремесленники. Адонирам поставил у входа в мастерские стражников и, открыв огромные сундуки, принялся раздавать деньги. Работники подходили по одному, и каждый шептал ему на ухо тайное слово, потому что было их столько, что иначе он не смог бы удержать в памяти, кому какая положена плата.

Когда работника нанимали в мастерские, ему сообщали этот пароль, который он не должен был открывать никому под страхом смертной казни, давая в этом торжественную клятву. Свой пароль был у мастеров, свой у подмастерьев, свой у учеников.

Итак, каждый подходил к Адонираму и шепотом произносил заветное слово, и Адонирам выдавал каждому жалованье согласно его должности.

Когда церемония закончилась при свете смоляных факелов, Адонирам, решив посвятить эту ночь таинству своей работы, отослал юного Бенони, погасил огонь, спустился в подземные мастерские и скрылся во тьме.

На рассвете следующего дня Балкида, царица Утра, вместе с первым лучом солнца вступила в восточные ворота Иерусалима. Разбуженные топотом ее многочисленной свиты, иудеи выбежали к воротам, а толпа строителей следовала за процессией с приветственными криками. Никогда еще здесь не видели столько лошадей и верблюдов, такой огромной колонны пышно убранных белых сюнов и такого несметного роя черных погонщиков-эфиопов.

Предписанный этикетом бесконечный церемониал задержал великого царя Сулаймана; он только что закончил облачаться в ослепительное платье и вырвался наконец из рук служителей своей гардеробной, когда Балкида, сойдя на землю у ворот дворца, вошла, прежде поклонившись солнцу, которое же сияло над горами Галилейскими.

Камергеры в высоких, подобных башням шапках и с золочеными жезлами в руках встретили царицу на пороге и провели ее в зал, где восседал в окружении своих придворных Сулайман ибн Дауд на высоком троне, с которого он тотчас поспешил сойти и направился, благоразумно не показывая виду, что торопится, навстречу своей царственной гостье.

Двое правителей приветствовали друг друга с глубочайшим почтением, которое всегда выказывают друг другу государи, подчеркивая этим величие царской власти, затем они сели бок о бок, и в зал вереницей вошли рабы, нагруженные дарами царицы Савской. Здесь было золото, пряности, мирра, много ладана, которыми богат Йемен, а также слоновая кость, мешочки с благовониями, драгоценные камни. Кроме того Балкида преподнесла царю сто двадцать талантов чистейшего золота.

Годы Сулаймана уже клонились на вторую половину жизни, но благодаря миру и счастью лицо его сохранило безмятежность, морщины и пометы глубоких страстей пощадили его чело; его алые губы, большие, немного навыкате глаза и нос между ними, подобный башне из слоновой кости, как сам он некогда сказал устами Суламиты, высокий и гладкий лоб, подобный Сераписову, – все говорило о невозмутимом и незыблемом спокойствии монарха, счастливого своим величием. Сулайман походил на статую из золота с лицом и руками из слоновой кости.

Золотой была его корона, золотым было платье, его пурпурная мантия – дар Хирама, царя Тирского, – была соткана на основе из золотых нитей; золотом блестел его пояс, золотом сверкала рукоять меча; обутые в золото ноги ступали по расшитому золотом ковру, а трон был сделан из золоченого кедра.

Сидевшая рядом с ним дочь Утра, закутанная в облако тончайшего белого льна и прозрачного газа, была подобна лилии, случайно попавшей в букет желтых нарциссов. С обдуманным кокетством царица подчеркнула контраст, извинившись за простоту своего утреннего наряда.

– Простота в одежде, – сказала она, – подобает богатству и не умаляет величия.

– Божественная красота, – отвечал Сулайман, – может полагаться лишь на собственную силу, а обычному человеку, знающему о своей слабости, не подобает ничем пренебрегать.

– Очаровательная скромность, которая может лишь добавить блеска к славе непобедимого Сулаймана… Мудрого Екклезиаста, судьи царей, бессмертного автора притч «Шир-Гаширим», нежнейшей песни любви… и многих других жемчужин поэзии.

– О, что вы, прекрасная царица! – вскричал Сулайман, краснея от удовольствия. – Что вы! Неужели вы соблаговолили бросить взгляд на эти… эти жалкие попытки?

– Вы великий поэт! – воскликнула царица Савская.

Сулайман гордо расправил свои золотые плечи, поднял свою золотую руку и с довольным видом провел ладонью по черной как смоль бороде, разделенной на множество косичек, переплетенных золотыми нитями.

– Великий поэт! – повторила Балкида. – Только поэтому вам можно с улыбкой простить заблуждения моралиста.

Этот вывод, столь неожиданный, заставил вытянуться черты царственного лика Сулаймана и вызвал тревожный шепоток в рядах приближенных царя. Тут были Завуф, любимец Сулаймана, усыпанный драгоценными каменьями, великий священник Садок с сыном Азарией, управителем дворца, надменным и беспощадным к своим подчиненным, Ахия и его брат, архиканцлер Елихореф, хранитель архивов, тугой на ухо Иосафат. Стоял одетый в темное платье Ахия из Силома, прославившийся своей неподкупностью, холодный и немногословный насмешник, которого сторонились придворные, побаиваясь его пророческого дара. У самых ног государя сидел, опираясь на три подушки, дряхлый старец Ванея, главнокомандующий праздной армии миролюбивого Сулаймана. Увешанный золотыми цепями, сверкающий каменьями, сгибающийся под тяжестью наград, сидел Ванея, полубог войны. Некогда царь приказал ему убить Иоава и первосвященника Авиафара, и Ванея заколол их собственными руками. С этого дня он пользовался безграничным доверием Сулаймана, который поручил ему также убрать своего младшего брата, царевича Адонию, сына царя Дауда… и Ванея перерезал горло брату мудрого Сулаймана.

Теперь почивший на лаврах, согбенный под бременем лет, впавший в старческое слабоумие, Ванея повсюду следовал за царем, ничего больше не слыша, ничего не понимая, и сердце его на закате жизни согревали лишь улыбки, которыми дарил его государь. Его выцветшие глаза неустанно ловили взгляд царя; хищник стал на склоне дней жалким псом.

Когда же с восхитительных уст Балкиды слетели колкие слова и все вельможи, потрясенные, затаили дыхание, Ванея, который ничего не понимал и лишь откликался восторженным возгласом на каждое слово царя и его гостьи, Ванея единственный открыл рот среди гробового молчания и вскричал с блаженной улыбкой:

– Прелестно! Божественно! Сулайман закусил губу и пробормотал так, что его слышали окружающие:

– Какой глупец!

– Сколь мудры твои речи! – воскликнул Ванея, увидев, что его повелитель что-то сказал.

Царица Савская между тем рассмеялась серебристым смехом.

И все были поражены тем, как удачно выбрала она именно эту минуту, чтобы задать одну за другой три загадки, приготовленные ею, дабы испытать прославленную мудрость Сулаймана, самого искусного из смертных в разгадывании головоломок и ребусов. Таков был обычай в те времена: цари и придворные состязались в учености… Не было для них ни-. чего важнее, и разрешение загадок считалось государственным делом. Только так судили тогда о царе и о мудреце. Балкида проделала путь в двести шестьдесят миль, чтобы подвергнуть Сулаймана этому испытанию. Сулайман, и глазом не моргнув, разгадал все три загадки – этим он был обязан великому священнику Садоку, который накануне заплатил за разгадки звонкой монетой великому жрецу савеян.

– Сама мудрость гласит вашими устами, – сказала царица с некоторым пафосом.

– По крайней мере, так полагают многие…

– Однако же, почтенный Сулайман, взращивать древо премудрости небезопасно: пристрастившись к похвалам, начинаешь рано или поздно льстить людям, чтобы понравиться им, и склоняться к материализму, стремясь снискать одобрение толпы.

– Неужели вы заметили в моих трудах…

– Государь, я читала их с большим вниманием, ибо я хочу постичь вершины премудрости, поэтому я намеревалась покорнейше попросить вас растолковать мне некоторые неясности, некоторые противоречия, некоторые… софизмы, сказала бы я, во всяком случае, таковыми они кажутся мне, должно быть, в силу моего невежества; это желание было одной из причин, побудивших меня пуститься в столь долгое путешествие.

– Мы сделаем для вас все, что в наших силах, – произнес Сулайман не без самонадеянности, стараясь не уронить себя перед столь опасной противницей.

В глубине души он много бы дал, чтобы оказаться сейчас в одиночестве под смоковницами в саду своего загородного дворца в Милло.

Придворные, предвкушая захватывающий поединок, вытягивали шеи и таращили глаза. Что может быть хуже, чем в присутствии своих подданных утратить славу мудрейшего из мудрых? Садок казался встревоженным; пророк Ахия из Силома едва заметно кривил губы в холодной усмешке, а Ванея, играя своими наградами, некстати посмеивался, и от этого глупого веселья царь и его приближенные уже заранее чувствовали себя смешными. Что же до вельмож из свиты Балкиды, они стояли безмолвные и невозмутимые – настоящие сфинксы. Добавьте к преимуществам царицы Савской величавость богини и пьянящие чары женской красоты: восхитительно чистый профиль, на котором сиял черный глаз газели, удлиненный к виску и столь совершенного разреза, что казалось, будто он всегда смотрит в упор на того, кого он пронзал своими стрелами, губы, чуть приоткрытые то ли в улыбке, то ли в страстном призыве, гибкий стан и великолепное тело, угадывающееся под тонким одеянием; представьте себе выражение ее лица, лукавое, чуть насмешливое и горделивое, озаренное искрометной веселостью, свойственное тем, кто с младых лет привык повелевать, и вам станет понятно замешательство Сулаймана. Растерянный и очарованный, он жаждал одержать победу над умом царицы, тогда как сердце его было уже наполовину побеждено. Эти огромные черные глаза с ослепительно белыми белками, нежные и загадочные, спокойные и проникающие в самую душу, смущали его, и он ничего не мог с этим поделать. Словно вдруг ожил перед ним совершенный и таинственный образ богини Исиды.

И завязался по обычаю тех времен долгий и оживленный философский диспут из тех, что описаны в книгах древних евреев.

– Не призываете ли вы, – начала царица, – к себялюбию и жестокосердию, когда говорите: «… если ты поручился за ближнего твоего и дал руку твою за другого, ты опутал себя словами уст твоих»? А еще в одном изречении вы превозносите богатство и власть золота…

– Но в других я восхваляю бедность.

– Противоречие. Екклезиаст побуждает человека к труду и стыдит ленивцев, но далее вдруг восклицает: «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?», «Познал я, что нет для них ничего лучшего, как веселиться…» В притчах вы бичуете разврат, но поете ему хвалу в Екклезиасте…

– Я полагаю, вы шутите…

– Нет, я цитирую. Итак, нет ничего лучшего, как наслаждаться… «Потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти…» Вот какова ваша мораль, о мудрец!

– Это просто образы, а суть моего учения…

– О да, вот она! Увы, до меня ее уже нашли другие: «Наслаждайся жизнию с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих…» – и так далее… Вы не единожды к этому возвращаетесь. Из чего я заключила, что вам следовало бы внушить эти мысли народу, чтобы надежнее держать в повиновении ваших рабов.

Сулайман мог оправдаться, но такими доводами, которые ему не хотелось приводить в присутствии подданных, и он беспокойно заерзал на троне.

– Наконец, – с улыбкой продолжала Балкида, сопроводив свои слова томным взглядом, – наконец, вы жестоки к нашему полу. Какая женщина осмелится полюбить сурового Сулаймана?

– О царица! Ведь сердце мое пало подобно утренней росе на цветы любовной страсти в «Песни песней»!..

– Исключение, которым может гордиться Суламита; но бремя прожитых лет сделало вас строже…

Сулайман едва удержался от недовольной гримасы.

– О, я уже предвижу, – воскликнула царица, – что вы скажете что-нибудь учтивое и любезное. Но берегитесь. Екклезиаст услышит вас, а вы же знаете, что он говорит: «И нашел я, что горше смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». Как? Неужели вы и вправду следуете столь суровым правилам и неужели только на горе дщерям Сиона наделили вас небеса красотой, которую вы сами без ложной скромности описали в следующих выражениях: «Я нарцисс Саронский, лилия долин!»

– Царица, это тоже образ…

– О царь! Я вполне с вами согласна. Соблаговолите же подумать над моими замечаниями и рассейте мрак моего заблуждения, ибо я, конечно, заблуждаюсь, а вы поистине можете похвалиться тем, что в вас живет мудрость. «Окажусь проницательным в суде, – написали вы, – и в глазах сильных заслужу удивление. Когда я буду молчать, они будут ожидать, и когда я начну говорить – будут внимать, и когда я продлю беседу – положат руку на уста свои». О великий царь, это истины, часть которых я уже испытала на себе. Ваш ум пленил меня, ваш облик меня удивил, я не сомневаюсь, что на лице моем вы видите мое восхищение вами. Говорите же, я жду, я буду внимать вам, и, слушая ваши речи, раба ваша положит руку на уста свои.

– Царица, – отвечал Сулайман с глубоким вздохом, – кто может быть мудрым, находясь рядом с вами? Услышав вас, Екклезиаст осмелится высказать лишь одну из своих мыслей: «Суета сует, – все суета!»

Всех остальных восхитил ответ царя. На всякого педанта найдется дважды педант, подумала царица. Если бы только он не воображал себя творцом, если бы можно было излечить его от этой мании… В остальном он просто любезный, обходительный, довольно хорошо сохранившийся мужчина.

Что до Сулаймана, то, получив передышку, он постарался увести беседу от своей особы, хотя обычно это была его излюбленная тема.

– Я вижу, что у вашей светлости, – обратился он к царице Балкиде, – есть очень красивая птица. Признаюсь, этот вид мне незнаком.

Действительно, стоявшие у ног царицы шесть негритят в алых одеждах были приставлены к этой удивительной птице, которая никогда не расставалась со своей хозяйкой. Один из пажей держал ее на руке, и царица Савская то и дело поглядывала на нее.

– Мы зовем ее Худ-Худ, – ответила она. – Прапрадеда этой птицы, который жил очень долго, привезли нам малайцы из далекой земли – лишь они одни побывали там, и мы не знаем, где она находится. Эта птица очень полезна для различных поручений обитателям небес и духам.

Сулайман, не вполне поняв ее простое объяснение, кивнул с царственным видом, словно ему все было ясно, и, протянув руку, пощелкал большим и указательным пальцами, желая поиграть с птицей Худ-Худ, но та, хоть и отвечала на заигрывания, но никак не давалась в руки Сулайману.

– Худ-Худ тоже поэт, – сказала царица, – и потому заслуживает вашей благосклонности. Однако она, как и я, немного слишком строга, и ей случается грешить морализаторством. Поверите ли, она позволила себе усомниться в искренности вашей любви к Суламите!

– О божественная птица, вы удивляете меня! – откликнулся Сулайман.

– Эта пастораль, которую называют «Песнью песней», конечно, очень трогательна, говорила мне как-то Худ-Худ, расклевывая золотого скарабея, но не находите ли вы, что великий царь, посылавший дочери фараона, своей супруге, столь нежные и печальные строки, выказал бы ей куда больше любви, живя с нею, между тем как он удалил ее от себя, поселив в городе Дауда, и она, покинутая, вынуждена была скрашивать лучшие дни юности лишь стихами… прекраснее которых поистине нет на свете?

– Сколько тягостных воспоминаний вы пробуждаете во мне! Увы! Эта девушка принадлежала ночи, она служила культу Исиды… Мог ли я преступить заповеди, допустив ее в священный город, могли поселить ее в соседстве с ковчегом Адонаи, приблизить ее к храму, который я воздвигаю для Бога моих отцов?

– Это щекотливый вопрос, – осторожно заметила Балкида, – прошу вас, извините Худ-Худ; птицы судят порой так опрометчиво, вот и моя почему-то считает себя знатоком искусств, а особенно поэзии.

– В самом деле? – воскликнул Сулайман ибн Дауд. – Мне любопытно было бы узнать…

– О, как мы с ней ссоримся иногда, государь, поверьте, жестоко ссоримся! Худ-Худ вздумалось порицать вас за то, что вы сравниваете красоту вашей возлюбленной с красотой кобылицы в колеснице фараона, имя ее – с разлитым маслом, волосы – со стадом коз, а зубы – со стадом овец, у каждой из которых пара ягнят, щеки – с половинками граната, сосцы – с двумя сернами, пасущимися среди лилий, голову – с горой Кармил, живот – с круглой чашей, в которой не истощается ароматное вино, чрево – с ворохом пшеницы, а нос – с башней Ливанской, обращенной к Дамаску.

Задетый, Сулайман обескураженно уронил свои сверкающие золотом руки на подлокотники трона, тоже золотые, а птица между тем, распушившись, захлопала зелеными с золотым отливом крыльями.

– Я отвечу птице, которая столь полезна вам при вашей склонности к насмешкам, что восточный стиль допускает подобные поэтические вольности, что истинная поэзия всегда ищет образы, что мой народ находит мои стихи превосходными и отдает предпочтение самым пышным метафорам…

– Нет ничего опаснее для народа, чем метафоры царя, – парировала царица Савская, – вышедшие из-под пера повелителя, эти образы, быть может слишком смелые, найдут больше подражателей, чем критиков, и боюсь, как бы ваши возвышенные фантазии не извратили вкус поэтов на ближайшие десять тысяч лет. Вспомните, что и Суламита, усвоив ваши уроки, сравнивает ваши кудри с пальмовыми ветвями, ваши губы – с лилиями, источающими мирру, ваш стан – со стволом кедра, ваши голени – с мраморными столбами, а ваши щеки, государь, – с ароматным цветником, с грядами благовонных растений. По прочтении этих строк царь Сулайман представлялся мне каким-то перистилем с ботаническим садом на антаблементе под сенью пальмовых ветвей.

Сулайман улыбнулся, но в улыбке его сквозила горечь; он охотно свернул бы шею птице, которая с непонятным упорством поклевывала его грудь в том месте, где находится у человека сердце.

– Худ-Худ пытается дать вам понять, что источник поэзии – здесь, – заметила царица.

– Я даже слишком хорошо это понимаю, – отвечал царь, – с тех пор как имею счастье созерцать вас. Но оставим этот спор; не окажет ли моя царица честь своему недостойному рабу, не соблаговолит ли осмотреть Терусалим, мой дворец и главное – храм, который я строю для Иеговы на горе Сион?

– Слава об этих чудесах разнеслась по всему свету; мое нетерпение может сравниться лишь с их великолепием, и вы окажете мне величайшую любезность, если не станете больше оттягивать удовольствие, которое я давно предвкушаю.

Во главе процессии, медленно продвигавшейся по улицам Иерусалима, шли сорок два барабанщика, и бой их барабанов был подобен раскатам грома; за ними следовали музыканты в белых одеждах, а дирижировали ими Асаф и Идифун; здесь было пятьдесят шесть – ударников с медными кимвалами, двадцать восемь флейт и столько же псалтырей, были цитры и, конечно же, трубы, инструмент, который Иисус Навин прославил у стен Иерихона. Далее в три ряда шли кадилоносцы; они пятились, покачивая золочеными сосудами, в которых курились йеменские благовония. Сулейман и Балкида восседали на мягких подушках в огромном паланкине, который несли семьдесят захваченных в войне филистимлян.

«Сеанс» закончился. Слушатели стали расходиться, обсуждая между собой перипетии сюжета, и мы условились встретиться здесь же завтра.

Храм

Рассказчик продолжал: Согласно желанию великого Сулаймана, город был при нем отстроен заново по безукоризненному плану: прямые как стрелы улицы, одинаковые квадратные дома – настоящий улей, все соты которого похожи друг на друга.

– На этих прекрасных широких улицах, – заметила царица, – ветер с моря, не встречая препятствий, должно быть, сдувает прохожих, как соломинки, а в жаркую погоду ничто не мешает проникать сюда солнечным лучам, и мостовые, наверно, раскаляются, как печи. У нас в Маребе улицы узкие, а натянутые между домами полотнища бросают на землю тень и сохраняют прохладу благодаря свежему ветерку.

– Однако от этого страдает симметрия, – ответил Сулайман. – Но вот мы и подошли к колоннаде моего нового дворца; чтобы построить его, потребовалось тринадцать лет.

Царица Савская посетила дворец и удостоила его своим одобрением, найдя жилище царя богатым, удобным, своеобразным и отмеченным печатью изысканного вкуса.

– План великолепен, – сказала она, – постройка изумительна, и я должна признать, что дворцу моих предков Химьяритов, выдержанному в индийском стиле, с квадратными колоннами и человеческими фигурами вместо капителей, далеко до этой смелости и изящества. Ваш зодчий – поистине великий художник.

– Все делалось по моим собственным указаниям, и я щедро плачу строителям! – с гордостью воскликнул царь.

– Но кто создал чертежи и планы? Кто тот гений, что так прекрасно воплотил ваши замыслы?

– Некий Адонирам, странный человек, немного дикарь. Ко мне его прислал царь Тирский, мой друг.

– Смогу ли я его увидеть, государь?

– Он избегает людей и чурается похвал. Но что вы скажете, царица, когда посетите храм Адонаи? Это уже не просто работа ремесленника – я сам составил план и выбрал материалы для постройки. Мне пришлось несколько ограничить свободу Адонирама, чтобы дать волю моему поэтическому воображению. Работы идут уже пять лет; понадобится еще два, чтобы довести творение до совершенства.

– Значит, вам хватит семи лет, чтобы построить достойный дом для вашего Бога, тогда как на жилище для Его слуги ушло тринадцать?

– Время здесь не играет роли, – возразил Сулайман.

Насколько Балкида восторгалась дворцом, настолько же храм вызвал ее неудовольствие.

– Вы перестарались, – сказала она, – и художнику не хватало свободы. Ансамбль несколько тяжеловесен и перегружен деталями… Слишком много дерева, везде кедр, эти выступающие балки… А каменная кладка словно давит всей своей тяжестью на деревянный настил приделов, и от этого конструкция кажется на взгляд недостаточно прочной.

– Моей целью было, – возразил царь, – благодаря резкому контрасту подготовить входящего к великолепию внутреннего убранства.

– Боже великий! – воскликнула царица, едва ступив за ограду. – Как много скульптур! Какие чудесные статуи, какие странные звери, и сколько в них величия! Кто изваял эти чудеса, кто отлил их?

– Адонирам; скульптура – его главный талант.

– Его гений всеобъемлющ. Но вон те херувимы слишком тяжелы; чересчур много золота, они велики для этого зала и подавляют все вокруг.

– Я и хотел, чтобы так было: каждый из них стоит двадцать талантов. Вы видите, царица, – все здесь из золота, а что дороже золота на земле? Эти херувимы золотые; колонны из кедра, дар царя Хирама, обшиты золотыми пластинами; золотом отделаны все перегородки; золотые стены будут украшены золотыми пальмовыми ветвями, наверху будет фриз с золотыми плодами, а на этих переборках я приказал повесить двести щитов из чистого золота. Алтари, столешницы, подсвечники, чаши, пол и потолок – все будет покрыто тонкими листами золота…

– Мне кажется, что золота слишком много. – сдержанно заметила царица.

Царь Сулайман возразил ей:

– Может ли быть что-нибудь слишком пышным для царя людей? Я хочу поразить потомков… Но войдем в святилище. Правда, кровля еще не готова, но уже заложено основание алтаря напротив моего трона, которое почти закончено. Как видите, здесь шесть ступеней; сиденье из слоновой кости поддерживают два льва, у ног которых присели двенадцать львят. Золотые части предстоит еще отполировать, и скоро будет сооружен навес. Соблаговолите, достойная царица, первой взойти на этот трон, на котором никто еще не сидел; оттуда вашему взору откроется весь ансамбль. Вот только вы не будете защищены от солнечных лучей – ведь крыши еще нет.

Царица улыбнулась и посадила к себе на руку птицу Худ-Худ, которую придворные разглядывали с нескрываемым любопытством.

Нет более прославленной и более почитаемой птицы на всем Востоке. Но не за изящную форму ее тонкого черного клюва, не за алые щечки, не за кротость глаз цвета лесного ореха, не за великолепный хохолок из тонких золотых перышек, венчающий ее красивую головку, не за длинный, черный как смоль хвост, не за блеск золотисто-зеленых крыльев с ярко-золотыми полосками и золотой бахромой по краям, не за нежно-розовые шпоры и не за алые лапки боготворили резвую Худ-Худ царица и ее подданные. Птица, сама того не сознавая, была прекрасна, предана своей хозяйке, добра ко всем, кто любил ее, она блистала красотой и лучилась простодушной прелестью, не стараясь ослепить. Царица, как мы видели, советовалась с этой птицей в трудных случаях.

Сулайман, по-прежнему желая снискать расположение Худ-Худ, в этот миг хотел посадить ее к себе на ладонь, но птица снова оставила без внимания его протянутую руку. Балкида, лукаво улыбнувшись, поманила свою любимицу и, кажется, тихонько шепнула ей что-то… Быстрая как стрела Худ-Худ взмыла и исчезла в лазурном небе.

После этого царица села; придворные расположились вокруг трона, и завязалась беседа; царь рассказал своей гостье о медном море, задуманном Адонирамом; восхищение царицы Савской было столь велико, что она снова потребовала, чтобы ей представили этого человека. По приказу царя слуги отправились на поиски нелюбимого Адонирама.

Пока они искали его в мастерских и среди недостроенных зданий, Балкида, уговорившая иерусалимского царя сесть рядом с нею, спросила его, как будет украшена сень над его троном.

– Она будет украшена так же, как и все остальное, – отвечал Сулайман.

– Не боитесь ли вы, отдавая столь явное предпочтение золоту, что люди сочтут, будто вы пренебрегаете другими материалами, созданными Адонаи? Вы и вправду думаете, что в мире нет ничего прекраснее этого металла? Позвольте мне внести в ваш план для разнообразия небольшое изменение… судить о нем вам.

Внезапно потемнело, небо покрылось черными точками, которые росли, приближаясь; тучи птиц закружили над храмом, сбились в стаю, образовали круг и, теснясь, расположились над троном трепещущей и переливающейся листвой; хлопали крылья, складываясь в пышные букеты, вспыхивающие зеленью, пурпуром, смоляной чернотой и лазурью. Раскинулся живой шатер, умело направляемый птицей Худ-Худ, которая порхала посреди пернатой толпы… Словно чудесное дерево выросло над головами двух царственных особ, и каждый лист его был птицей. Растерянный, очарованный Сулайман оказался укрытым от солнечных лучей под этой удивительной кровлей, которая трепетала, взмахивая тысячами крыльев, чтобы удержаться на лету, и издавая сладостный концерт птичьих трелей, густая тень пала на трон. Сделав свое дело, Худ-Худ, на которую царь все еще был немного сердит, послушно слетела к ногам царицы.

– Что скажет об этом государь? – спросила Балкида.

– Восхитительно! – вскричал Сулайман, снова пытаясь подманить птицу, которая упорно не давалась ему в руки, – а царица между тем внимательно следила за его усилиями.

– Если вам нравится моя маленькая прихоть, – сказала она, – я счастлива преподнести вам в дар этот шатер, только при условии, что вы не станете золотить птиц. Когда вам захочется позвать их, достаточно повернуть к солнцу камень этого кольца… Этот драгоценный перстень достался мне от предков, и Сарахиль, моя кормилица, станет бранить меня за то, что я отдала его вам.

– О великая царица! – воскликнул Сулайман, опускаясь перед нею на колени. – Вы достойны повелевать людьми, царями и стихиями. Будет угодно небесам и вашей доброте, чтобы вы согласились разделить со мной трон в моем государстве, где вы увидите у ног самого покорного из ваших слуг?

– Ваше предложение лестно, – отвечала Балкида, – но мы поговорим об этом позже.

Они спустились с трона, и стая птиц последовала за ними живым балдахином; тень от крыльев ложилась на их головы причудливыми узорами.

Подойдя к тому месту, где был заложен алтарь, царица заметила огромный корень виноградной лозы, выкорчеванный и отброшенный в сторону. Лицо ее помрачнело, она удивленно вскинула брови; птица Худ-Худ в тот же миг испустила жалобный крик, и вся стая, захлопав крыльями, взмыла в небеса.

Взгляд Балкиды стал суровым, ее горделивый стан, казалось, сделался выше, и звучным голосом пророчицы она воскликнула:

– О невежество и легкомыслие людское! О суетность гордыни! Ты возводишь свою ставу на могилах отцов твоих! Виноградная лоза, священное древо…

– Царица, она мешала нам, ее выкорчевали, чтобы расчистить место для алтаря из порфира и оливкового дерева, который будет украшен четырьмя золотыми серафимами.

– Ты осквернил, ты уничтожил первый побег винограда… который был некогда посажен в эту землю рукой отца семитского народа, патриарха Ноя.

– Возможно ли? – вскричал Сулайман, снова чувствуя себя униженным. – Откуда вы знаете?

– Я никогда не считала, что правитель – кладезь премудрости, о царь, совсем наоборот. Я стремилась к знаниям и с благоговением черпала из их источников… Слушай же, о человек, ослепленный суетной пышностью: знаешь ли ты, какая участь уготована бессмертными силами этому дереву, погубленному твоим кощунством?

– Говорите…

– Ему суждено стать столбом пыток, на котором будет распят последний царь твоего народа.

– Так пусть же распилят это нечестивое дерево на кусочки, сожгут и развеют пепел!

– Безумец! Никому не дано стереть то, что написано в книге Судеб! Чего стоит вся твоя мудрость, когда речь идет о высших силах? Склонись перед верховной волей, которую не постичь твоему человеческому разуму, ибо лишь благодаря этой пытке твое имя избегнет забвения и над всем твоим родом воссияет немеркнущая слава…

Великий Сулайман тщетно пытался скрыть свое смятение под беззаботной и насмешливой улыбкой, когда явились люди и доложили, что удалось наконец отыскать скульптора Адонирама.

Вскоре раздались приветственные крики толпы, и на пороге храма появился Адонирам.

Юный Бенони сопровождал своего друга и учителя, который уверенно шагал вперед; глаза его пламенели, чело хмурилось, одежда и волосы были в беспорядке, и выглядел он как художник, которого внезапно оторвали от трудов в самом разгаре вдохновения. Ни малейшая искра любопытства не смягчала благородные и мужественные черты этого человека; величием веяло от всего его облика, и не столько высокий рост и горделивая осанка были тому причиной, сколько смелое, суровое и властное выражение его прекрасного лица.

Он остановился в нескольких шагах от Балкиды, держась непринужденно и с достоинством, без фамильярности и без надменности, и, встретив его пронзительный, подобный стреле орлиный взгляд, она ощутила странную робость.

Однако царица быстро справилась со своим невольным замешательством; мелькнувшая на миг мысль об уделе этого ремесленника, который стоял перед ней с засученными рукавами и открытой грудью, напомнила ей, кто она такая; она улыбнулась собственному смущению, почти довольная тем, что вдруг почувствовала себя столь молодой, и соблаговолила заговорить с мастером.

Он ответил ей, и голос его поразил царицу, как отголосок давнего мимолетного воспоминания, а между тем она не знала этого человека и никогда его не встречала.

Такова сила гения, такова красота его души – сердца людей устремляются к нему и прирастают накрепко, не в силах оторваться. Речи Адонирама заставили царицу савеян позабыть все окружающее. Одну за другой мастер показывал ей постройки будущего храма, и она шла за ним, сама не понимая, что за сила ведет ее, а царь и придворные следовали по пятам за божественной царицей.

Она без устали расспрашивала Адонирама о его творениях, о его родине и происхождении…

– Госпожа, – отвечал он с некоторым замешательством, не сводя с нее проникающего в самую душу взора, – я повидал немало стран; моя родина повсюду, где светит солнце; первые мои годы протекли на склонах Ливана, откуда виден далеко внизу раскинувшийся в долине Дамаск. Это край высоких гор и грозных скал, усеянный развалинами; природа изваяла эти горы, а люди довершили ее труд.

– Но не в этом же пустынном краю, – заметила царица, – учатся секретам мастерства, которым вы владеете в совершенстве.

– Там, на просторе, пробуждается мысль и вырывается на свободу воображение; там, размышляя, учишься постигать. Моим первым учителем было одиночество; потом, в моих путешествиях, его уроки не раз пригодились мне. Я обратил взоры к прошлому, я смотрел на памятники былых времен и бежал общества людей…

– Но почему, мастер?

– Я никогда не любил быть среди себе подобных… я чувствовал себя одиноким.

Эти возвышенные и печальные слова глубоко тронули царицу; она опустила глаза и погрузилась в задумчивость.

– Видите ли, – продолжал Адонирам, – нет моей большой заслуги в том, что я владею мастерством, ибо учение далось мне без труда. Все мои статуи я нашел там, в пустынях; я лишь старался передать чувства, которые испытал при виде этих забытых развалин и величественных и устрашающих образов древних богов.

– Сколько уже раз, – вдруг перебил его Сулайман с резкостью, какой царица до сих пор за ним не замечала, – сколько уже раз, мастер, мне приходилось бороться с вашим чрезмерно пылким преклонением перед языческими божествами, дабы не допустить идолопоклонства. Держите ваши мысли при себе, чтобы ни бронза, ни камень ничего не говорили о них вашему царю.

Адонирам молча склонил голову, пряча полную горечи улыбку.

– Государь, – вмешалась царица, желая утешить Адонирама, – я думаю, что мысль мастера выше соображений, которые могут смутить совесть левитов… Душа художника подсказывает ему, что все прекрасное славит Бога, и он ищет прекрасное, обожествляя его с наивной пылкостью.

– Да и откуда мне знать, – снова заговорил Адонирам, – чем они были для людей в те далекие времена, эти забытые боги, увековеченные в камне гениями прошлого? И кого это может волновать? Сулайман, царь царей, потребовал от меня чуда, и мне достаточно было вспомнить, что предки человечества оставили нам немало чудес.

– Если ваше творение прекрасно и возвышенно, – с горячностью добавила царица, – оно будет праведным, а коль скоро оно праведно, потомки станут подражать вам.

– Великая царица, поистине великая, ваш ум не уступает вашей красоте.

– Но эти развалины, – поспешила перебить его Балкида, – их действительно так много на склонах Ливана?

– Целые города погребены там под саваном песка, который ветры то вздымают, то вновь обрушивают на горы; есть там и подземелья, вряд ли созданные руками человеческими; о них знаю я один… Я тогда трудился лишь для птиц небесных, и только звезды по ночам видели мою работу; я брел куда глаза глядят, делал наброски прямо на скалах и тут же высекал фигуры. Однажды… Но не злоупотребляю ли я терпением высочайших слушателей?

– О нет, ваш рассказ так увлекателен.

– Скала качнулась под ударами моего молотка, и долото ушло глубоко в недра горы; земля гулко загудела под моими ногами: подо мной была пустота. Вооружившись рычагом, я сдвинул каменную глыбу; передо мной открылся вход в пещеру, и я устремился туда. Пещера была выбита в цельном камне; свод поддерживали огромные столбы, украшенные причудливой резьбой, а над ними пересекались ажурные арки. И в этом каменном лесу со всех сторон стояли и улыбались во мраке вот уже миллионы лет несметные легионы всевозможных колоссов; при виде их голова моя закружилась, и благоговейный ужас объял меня. Там были человеческие фигуры, жившие некогда в нашем мире, диковинные звери, давно исчезнувшие с лица земли: самое богатое воображение даже во сне, в бреду не могло бы представить такого великолепия!.. Я прожил там месяцы, а может быть, и годы в обществе этих призраков прошлого, вопрошая их; там я учился моему искусству среди чудес, созданных забытым гением.

– Молва об этих безымянных творениях дошла и до нас, – задумчиво произнес Сулайман, – говорят, что там, в этих проклятых землях сохранились развалины нечестивого города, сгинувшего под водами потопа – остатки греховной Енохии… построенной родом исполинов, потомков Тувала… это был город сынов Каина. Будь проклято их кощунственное искусство, порождение тьмы! Наш новый храм будет пронизан солнечным светом; линии его просты и чисты, план четок и строен; пусть даже стиль обители, которую я возвожу для Всевышнего, передает истинность и чистоту нашей веры. Такова наша воля, такова воля Адонаи, так повелел Он моему отцу.

– О царь! – пылко воскликнул Адонирам. – В целом я следовал твоим планам, Бог убедится в твоем послушании, но сверх того я хотел поразить мир твоим величием.

– Ты ловкий человек, искусный в речах, но тебе не удастся ввести во искушение твоего государя. Ведь именно для этого ты отлил чудовищ, внушающих восхищение и трепет, изваял гигантских идолов, нарушив все каноны нашей веры. Но берегись! Сила Адонаи со мной; Он не потерпит надругательства и мощью своей испепелит Ваала!

– Будьте милостивы, о царь, – мягко вступилась царица Савская, – к мастеру, что возводит памятник вашей славы. Идут века, и судьба человеческая не стоит на месте по воле Создателя. Разве не повелевает Он нам искать все более полного воплощения Его творений? Неужели мы должны вечно повторять застывшие в холодной неподвижности статуи египтян, наполовину погруженные в гранитные саркофаги, составляющие с ними одно целое, неужели гений должен быть рабом, закованным в камень? О великий царь, преклонение перед рутиной не опаснее ли отрицания канонов?

Задетый возражением, но покоренный пленительной улыбкой царицы, Сулайман не мешал ей более расточать хвалы художнику, которым он сам в душе восхищался, хоть и не без некоторой досады; а тот, обычно равнодушный к лести, внимал ее речам с каким-то новым для себя восторгом.

Трое великих вышли между тем во внешний перистиль храма. Храм стоял на четырехугольном возвышении, откуда открывался вид на поля и холмы. Несметная толпа заполонила все окрестности города, построенного Даудом[4]. Чтобы увидеть вблизи или хотя бы издали царицу Савы, весь народ устремился к дворцу и храму; каменщики покинули карьеры, плотники спешили с дальних лесных складов, рудокопы поднялись наверх из забоев. Крылатая молва пронеслась по окрестным землям, всполошила весь этот трудовой люд и привела толпы народу к месту строительства.

Все смешались здесь – мужчины, женщины, дети, солдаты, торговцы, ремесленники, рабы и достойные горожане; холмы и долины едва вмещали эту огромную толпу; больше чем на милю вокруг изумленный взор царицы видел бесконечную мозаику людских голов, возвышавшихся друг над другом рядами, словно в гигантском амфитеатре, до самых вершин на горизонте. Несколько легких облачков временами набегали на солнце, заливавшее землю, и бросали легкие тени на это живое море.

– Подданных у вас, – сказала царица Балкида, – больше, чем песчинок на морском берегу.

– Весь народ моей страны сбежался, чтобы посмотреть на вас, но меня удивляет, почему весь мир сегодня не осаждает стены Иерусалима. Из-за вас опустели поля, обезлюдел город, и даже неутомимые строители мастера Адонирама…

– Действительно! – перебила его царица Савская, которая все искала способ воздать должное зодчему. – Такие строители как у Адонирама, в другом месте сами были бы достойны зваться мастерами. Это солдаты воинства художников… Мастер Адонирам, мы желаем произвести смотр вашей армии и выразить наше восхищение вашим строителям, равно как и вам в их присутствии.

Мудрый Сулайман, услышав эти слова, в изумлении воздел обе руки над головой.

– Но как, – воскликнул он, – созвать всех строителей храма, которые рассеялись в праздничной сутолоке, разбрелись по холмам, затерялись в толпе? Их слишком много, и, как ни старайся, невозможно в несколько часов собрать вместе столько людей со всех концов земли, говорящих на всех языках от гималайского санскрита до малопонятных гортанных наречий дикой Ливии.

– Пусть вас это не тревожит, государь, – просто сказал Адонирам. – Нет ничего невозможного в просьбе царицы, и мне хватит нескольких минут.

С этими словами Адонирам, встав, как на пьедестал, на лежавшую рядом гранитную глыбу и опершись о колонну внешнего портика, повернулся к бесчисленной толпе и окинул ее взглядом. Он сделал знак, и волны живого моря побледнели, ибо все запрокинули и обратили к нему свои светлые лица.

Толпа умолкла, с любопытством взирая на мастера… Адонирам поднял правую руку и раскрытой ладонью провел в воздухе горизонтальную линию, а затем от середины ее опустил перпендикулярную черту, изобразив два прямых угла, какие получаются, если подвесить нить со свинцовым грузом к линейке, – знак, которым сирийцы обозначают букву Т, букву, пришедшую к финикийцам от народов Индии, называвших ее «тха», и переданную затем грекам, назвавшим ее «тау».

Обозначавший в этих древних языках в силу иероглифической аналогии некоторые инструменты каменщиков, знак Т служит сигналом к общему сбору.

И едва Адонирам начертил его воздухе, как толпа пришла в движение. Людское море зашевелилось, забурлило, с разных сторон покатились волны, словно ураган пронесся над ним. Сначала это была лишь общая сумятица: все бросились бежать, каждый в свою сторону. Но вскоре в толпе начали обрисовываться группы; они росли, разделялись, становились рядами; им освобождали место, часть толпы отхлынула назад, и тысячи человек выстроились, словно войско, в три колонны каждая из которых в свою очередь делилась на три когорты. Плечом к плечу стоя и концы колонн терялись вдали.

И пока Сулайман тщетно пытался понять в чем же состоит колдовская сила мастера Адонирама, земля содрогнулась: сто тысяч человек, выстроившиеся в несколько минут одновременно с трех сторон двинулись вперед. Загудела равнина под их тяжелыми размеренными шагами. В середине шли каменщики, каменотесы и все, кто работал с камнем: впереди мастера, за ними – подмастерья, следом – ученики. Справа в том же иерархическом порядке шагали плотники, столяры, пильщики, тесальщики. Слева – литейщики, чеканщики, кузнецы, рудокопы и все кто имеет дело с металлами.

Их было больше сотни тысяч, и они приближались подобно огромным волнам, захлестывающим морской берег…

Сулайман в растерянности отступил на два-три шага, обернулся и увидел за своей спиной лишь блестящую, но жалкую горстку священников и вельмож.

Спокойный и невозмутимый стоял Адонирам перед двумя правителями. Он поднял руку, и все остановились, тогда он низко поклонился царице и произнес:

– Ваше приказание выполнено.

Еще миг – и она пала бы ниц перед этой огромной и непостижимой силой: столь величественным предстал ей Адонирам в своем могуществе и простоте.

Однако она овладела собой и, подняв руки, приветствовала войско строителей. Затем сняла с шеи великолепное жемчужное ожерелье, на котором висело солнце из драгоценных каменьев в золотом треугольнике и, держа священный символ в протянутых руках, словно желая подарить всем собравшимся, шагнула к склонившемуся перед ней Адонираму. Тот задрожал всем телом, почувствовав, как драгоценный дар обвил его шею и упал на полуобнаженную грудь.

В то же мгновение вся несметная толпа восторженным эхом приветствовала великодушный жест правительницы Савы. Когда сияющее лицо царицы склонилось к художнику и голова его почти коснулась ее трепещущей груди, она тихо сказала ему:

– Берегите себя, мастер, и будьте осторожны!

Ослепленный Адонирам поднял на нее свои большие глаза, и Балкида поразилась: сколько глубокой нежности было в его гордом взгляде.

«Кто же он, – задумчиво спрашивал себя Сулайман, – этот смертный, которому люди покорны так же, как царице покорны птицы небесные?.. По мановению его руки рождаются армии, мой народ принадлежит ему, а я царь лишь над ничтожной кучкой придворных священников. Ему достаточно одного движения бровей, чтобы стать царем Израиля».

Эти тревожные мысли помешали ему заметить взгляд Балкиды, которым она проводила истинного вождя его народа, властителя умов, царственного своим талантом, безмятежного и терпеливого вершителя судеб – избранника Господня.

Во дворец возвращались в молчании. Существование народа открылось в этот день мудрому Сулайману – он, считавший, что знает все на свете, и не подозревал о нем Потерпев поражение даже на своем излюбленном поле битвы – в диспуте о своих учениях, – побежденный царицей Савы, которая могла повелевать птицами, побежденный и ремесленником, который мог повелевать людьми, Екклезиаст, провидя будущее, размышлял о судьбах царей и говорил себе: «Эти священники, мои былые учителя, а ныне советники, должны были научить меня всему, но они представляли мне все в ложном свете и скрывали от меня мое невежество. О слепая вера царей! О суетность мудрости! Суета! Суета!»

Между тем как царица тоже предавалась своим думам, Адонирам шел к себе в мастерскую, дружески положив руку на плечо своего воспитанника Бенони, а тот, опьяненный восторгом, не уставал превозносить красоту и несравненный ум царицы Балкиды.

Но мастер, еще более молчаливый, чем обычно, не размыкал уст. Он был бледен и тяжело дышал, а его широкая ладонь то и дело судорожно прижималась к могучей груди. Вернувшись к себе в святая святых, он заперся там в одиночестве, посмотрел на незаконченную статую, нашел ее скверной – и разбил ее. После этого он рухнул, словно сраженный молнией, на дубовую скамью, закрыл лицо обеими руками и воскликнул сдавленным голосом: «О обольстительная богиня, пагубны чары твои!.. Увы мне! Зачем, зачем суждено было моим глазам узреть жемчужину Аравии!»

Милло

В Милло, в своем дворце, построенном на вершине холма, откуда открывался самый обширный вид на долину Иосафата, решил царь Сулайман задать пир в честь царицы савеян. Природа радушнее города и гостеприимнее: прохлада журчащих вод, пышная зелень садов, благодатная тень смоковниц, тамарисков, лавров, кипарисов, теревинфов и акаций пробуждает в сердцах нежные чувства. Сулайману хотелось похвалиться своим загородным жилищем; к тому же правители всегда предпочитают держать равных себе подальше от своего народа и беседовать с ними наедине, дабы не судачили о них и их соперниках жители столицы.

По зеленой равнине были разбросаны белые могильные камни под сенью сосен и пальм – здесь начинались склоны долины Иосафата. Сулайман обратился к Балкиде:

– Сколь достойный предмет размышления для царя – это зрелище нашего неизбежного конца. Здесь, рядом с вами, царица, – радости земные, быть может, счастье, там, внизу, – небытие и забвение.

– Созерцая смерть, отдыхаешь от тягот жизни.

– В этот час, царица, смерть страшит меня, ибо она разлучает… О, хоть бы мне не суждено было узнать слишком скоро, что она еще и утешает!

Балкида украдкой взглянула на царя и увидела, что он искренне взволнован. В мягком свете сумерек Сулайман показался ей очень красивым.

Прежде чем войти в зал пиршеств, хозяин и его царственная гостья постояли немного, глядя на дворец в лучах заката и вдыхая пьянящий аромат апельсиновых цветов, наполнявших вечерний сад дивным благоуханием.

Легкий и воздушный дворец был построен в сирийском стиле. Над лесом стройных колонн вырисовывались на фоне неба его ажурные башенки и высокие кедровые своды, украшенные резными панелями. За открытой дверью видны были занавеси из тирского пурпурного бархата, диваны, обитые индийским шелком, розетки, инкрустированные цветными камнями, фиванские вазы, чаши из порфира и ляпис-лазури, полные цветов, серебряные треножники, на которых курилось алоэ, мирра и росный ладан, побеги плюща, обвивавшие колонны и переплетающиеся на стенах, – все в этом восхитительном месте казалось созданным для любви. Но Балкида была благоразумна и осторожна; рассудок предостерегал ее против чар Милло.

– Не без робости вхожу я с вами в этот маленький замок, – сказал Сулайман. – С тех пор как вы почтили его своим присутствием, он кажется мне жалким. Дворцы потомков Химьяра, наверное, куда богаче.

– Вовсе нет, но в нашей стране самые хрупкие колонны, кружевные арки, статуэтки и ажурные башенки делают из мрамора. Камень служит нам там, где вы употребляете лишь дерево. Кроме того, мои предки прославляли не пустые фантазии. Они совершили великое дело, которое увековечит благословенную память о них.

– Что же это за дело? Рассказы о великих свершениях воодушевляют и облагораживают.

– Прежде всего я должна вам признаться, что благодатные плодородные земли Йемена были некогда засушливыми и бесплодными. Небеса не дали нашей стране ни рек, ни ручейков. Но мои предки одержали победу над природой и создали Эдем среди пустыни.

– Царица, расскажите ж мне об этих чудесах.

– В сердце высоких гор, что вздымаются на востоке моей страны, – на их склонах расположен город Мареб – бурлили повсюду холодные горные потоки, но воды их испарялись на солнце, терялись на дне пропастей и ущелий, и ни одна капля не достигала иссохшей равнины. Два века понадобилось нашим царям, чтобы направить все эти ручьи и реки на обширное плоскогорье, где они вырыли глубокий водоем, – теперь там плещется озеро, по которому ходят корабли. Целую гору водрузили они на гранитные опоры, которые выше пирамид Гизы; под ее гигантским сводом свободно может пройти армия всадников и боевых слонов. Из этой огромной неиссякаемой чаши струятся серебристые потоки, стекая в акведуки, в широкие каналы, которые, разделяясь на множество рукавов, несут воду в долину и орошают половину наших земель. Благодаря этому великому творению есть теперь в моем краю тучные нивы и зеленые луга, вековые деревья и густые леса – краса и богатство сладостной страны Йемен. Таково, государь, мое медное море; говорю это не в обиду вашему, которое кажется мне очаровательной находкой.

– Поистине достойное свершение! – воскликнул Сулайман. – И я был бы горд последовать примеру ваших предков, если бы милосердный Бог не даровал моей земле благословенного полноводного Иордана.

– Я пересекла его вчера вброд, – добавила царица, – вода доходила моим верблюдам почти до колен.

– Опасно нарушать порядок вещей, установленный природой, – заметил мудрец, – и создавать вопреки воле Иеговы искусственную цивилизацию, города, поля, промыслы, зависящие от долговечности творения рук человеческих. Наша Иудея засушлива; жителей в ней не больше, чем она может прокормить, и кормятся они тем, что даруют земля и небеса. Когда ваше озеро, эта огромная чаша, высеченная в скалах, треснет, когда гигантские своды обрушатся – а такой день неминуемо настанет, – ваш народ, лишенный воды, будет обречен на медленную смерть, изнуренный палящим солнцем и голодом среди высохших полей.

Эта глубокая мысль взволновала Балкиду, и она погрузилась в задумчивость.

– Уже сейчас, – продолжал царь, – уже сейчас, я в этом уверен, горные ручейки, силясь вырваться из своей каменной тюрьмы, непрестанно подтачивают скалы. В горах случаются землетрясения, время разрушает утесы, вода просачивается, струйки проникают в щели подобно змеям. К тому же ваш великолепный водоем был выбит в камне и лишь потом заполнен, но теперь под толщей воды невозможно будет заделать даже небольшую трещину. О царица! Ваши предки ограничили будущее своего народа веком каменного сооружения. Я признаю, что скудость их земель сделала их изобретательными, они сумели превратить пустыню в цветущий сад, но их потомки погибнут в праздности и унынии вместе с первыми листьями, упавшими с деревьев, чьи корни не будут больше питать воды каналов. Не следует ни искушать Бога, ни исправлять Его творения. Все, что Он делает, – хорошо.

– Это изречение, – отвечала царица, – проистекает из вашей веры, которую лишают смысла учения ваших боязливых священников. Чего они хотят? Чтобы все навеки застыло в неподвижности, чтобы человечество вечно оставалось в пеленках и не высвободилось из пут, которыми они связывают его самостоятельность. Разве Бог распахал и засеял поля? Разве Бог построил города, возвел дворцы? Разве Он дал нам в руки железо, золото, медь и все металлы, которыми сверкает храм Сулаймана? Нет. Он вдохнул в свои создания гений и жажду деятельности, Он улыбается, глядя на наши усилия, и видит в наших жалких творениях свет души своей, которым Он озаряет наши души. Предполагая этого Бога ревнивым, вы ограничиваете Его всемогущество; возводя в абсолют Его возможности, вы низводите знание к материализму. О царь! Предрассудки вашей религии рано или поздно станут преградой на пути человечества к вершинам знаний, они сломают крылья гению, и люди, умалясь, умалят до своего размера и Бога, а потому неминуемо придут к Его отрицанию.

– Тонко, – произнес Сулайман с горькой улыбкой, – тонко, но безосновательно…

Царица продолжала:

– Полно, не вздыхайте, когда мой палец кажется вашей тайной раны. В этом царстве вы одиноки, и вы страдаете: ваши устремления благородны и смелы, но иерархическое строение этого общества давит на ваши крылья; вы говорите себе: «Я оставлю потомству статую царя, слишком великого для такого маленького народа», – и этого мало для вас. Что до моего царства, это дело иное… Мои предки пожертвовали своим величием, чтобы возвысить своих подданных. Тридцать восемь царей правили моим царством, и каждый из них заложил несколько камней в озеро и акведуки Мареба; имена их забудутся в веках, а это творение будет по-прежнему славить народ савеян; и если когда-нибудь рухнут каменные своды, если жадные горы возьмут обратно свои реки и ручьи, земля моей страны, удобренная за тысячу лет земледелия, будет по-прежнему плодоносить; вековые деревья, затеняющие наши долины, удержат влагу, сохранят прохладу, не дадут высохнуть прудам и фонтанам, и за Йеменом, некогда отвоеванным у пустыни, до скончания веков останется сладостное имя «Счастливая Аравия»… Будь вы свободнее, и вы могли бы стать великим царем во славу вашего народа и для счастья людей.

– Я понимаю, к каким высотам зовете вы мою душу. Но слишком поздно: мой народ богат; золото и войны дают ему все, чем не может обеспечить Иудея; а что до леса для строительства, я предусмотрительно заключил договоры с царем Тира; мои склады ломятся от ливанского кедра и сосны, а наши корабли не уступают на море финикийским.

– Ваши советники заботливы, как строгие отцы, и вы утешаетесь вашим величием, – заметила царица мягко и грустно.

После этих слов оба некоторое время молчали; сгустившиеся сумерки скрыли волнение, написанное на лице Сулаймана, когда он прошептал с нежностью:

– Моя душа соединилась с вашей, и мое сердце следует за нею.

Немного смущенная, Балкида украдкой огляделась: придворные отошли на почтительное расстояние. Над ними сияли звезды; блики ложились на листву, усеяв деревья золотыми цветами. Напоенный ароматами лилий, тубероз, глициний и мандрагоры, ночной ветерок шелестел в ветвях миртовых деревьев; каждый цветок благоухал, словно выводя свою мелодию; душистый воздух опьянял; вдали ворковали горлицы; этому дивному концерту аккомпанировало журчание вод; блестящие мошки и огненные бабочки мелькали зеленоватыми искрами в теплой и полной сладострастной неги ночи. Царица почувствовала, как ею овладевает блаженная истома; нежный голос Сулаймана проник в ее сердце и пленил его.

Нравился ли ей Сулайман, или она лишь вообразила себе, что могла бы полюбить его? С тех пор как она сбила с него спесь, что-то притягивало ее к нему, но это влечение, рожденное спокойной рассудочностью, к которой примешивалась капелька жалости, всегда сопутствующей победе женщины над мужчиной, не было ни пылким, ни восторженным. Владея собой, как владела она помыслами и чувствами царя, Балкида шла к любви, если мысль о любви вообще приходила ей в голову, через дружбу, а путь этот долог!

Царь же, покоренный, ослепленный, то досадовал на свою гостью, то боготворил ее, то впадал в уныние, то загорался надеждой. Гнев сменялся в нем желанием; он получил уже не одну рану, а для мужчины полюбить слишком скоро почти всегда значит полюбить безответно. Впрочем, царица Савская не хотела спешить; она знала, что перед ее чарами никто и никогда не мог устоять, не миновала эта участь даже премудрого Сулаймана. Один лишь скульптор Адонирам на короткое время привлек ее внимание; она не сумела разгадать его, душой почувствовав в нем тайну, но это минутное любопытство уже рассеялось. Надо, однако, признать, что при виде мастера эта сильная женщина впервые сказала себе: вот человек.

Возможно, что эта встреча, мимолетная, но еще свежая в памяти, заставила померкнуть в ее глазах блеск царя Сулаймана. Очевидно, так оно и было, ибо раз или два, собравшись было заговорить о художнике, она сдерживала себя и поспешно меняла тему.

Как бы то ни было, сын Дауда воспламенился мгновенно – она привыкла к такому; немедля сказав ей об этом, он лишь следовал примеру всех других мужчин, но он сумел сделать это достаточно изящно; час выпал благоприятный, Балкида была в самой поре любви; ночной сумрак оказался союзником Сулаймана – его признание заинтриговало и растрогало царицу.

Вдруг красные отсветы факелов легли на листву, и слуги доложили, что ужин подан. «Как некстати!» – нахмурился царь.

«Как вовремя!» – подумала царица.

Стол был накрыт в павильоне, построенном в очаровательном и причудливом вкусе жителей берегов Ганга. Восьми освещали разноцветные свечи и светильники, в которых горело масло, смешанное с благовониями; приглушенный свет трепетал среди огромных букетов цветов. На пороге Сулайман подал руку своей гостье; та шагнула, но тотчас, вскрикнув от неожиданности, отдернула свою маленькую ножку. Пол зала представлял собою водную гладь, в которой отражались стол, диваны, цветы и свечи.

– Почему же вы остановились? – спросил Сулайман с простодушным видом.

Балкиде не хотелось показать свой страх – очаровательным жестом она подобрала платье и решительно ступила в воду.

Но нога ее встретила твердую поверхность.

– О царица, – воскликнул мудрец, – как видите, самый осторожный человек может ошибиться, если судит по внешности; я хотел вас удивить, и наконец мне это удалось… Вы идете по хрустальному полу.

Она улыбнулась и вздернула плечико движением, исполненным грации, но отнюдь не восхищения, а в душе, быть может, пожалела, что ее не сумели удивить иначе.

Во время пира хозяин был учтив и предупредителен. Сидя в окружении своих придворных, он царил за столом с таким несравненным величием, что Балкида невольно прониклась к нему уважением. Торжественным был пир Су-Блюда подавались изысканные и разнообразные, но все были сильно посолены и обильно сдобрены пряностями; впервые Балкиде пришлось отведать подобных солений. Она решила, что таков вкус иудеев; каково же было ее удивление, когда она заметила, что все эти любители острых приправ ничего не пьют. Не было на пиру ни одного виночерпия, ни капли вина или меда, ни единой чаши на столе. Губы у Балкиды горели, во рту пересохло, но, поскольку царь тоже не пил, она не решалась попросить воды, боясь уронить свое царское достоинство.

Ужин закончился; вельможи начали расходиться и мало-помалу все скрылись под сводами полутемной галереи. Вскоре прекрасная царица савеян осталась наедине с Сулайманом. Он был еще более учтив, чем прежде, и смотрел на нее глазами, полными нежности, но из предупредительного постепенно становился настойчивым.

Преодолев свое смущение, царица улыбнулась, опустила глаза и поднялась с намерением уйти.

– Как? – вскричал Сулайман. – Неужели вы так и покинете вашего покорнейшего раба, не сказав ни слова, не подав никакой надежды, ни малейшего знака сочувствия? А наш союз, о котором я мечтал, а счастье, без которого я больше не мыслю жизни, а моя любовь, пламенная и смиренная, – вы хотите растоптать все это?

Он сжал ручку, которая как бы по рассеянности осталась в его руке, и без усилия притянул к себе, но ее владелица воспротивилась. Что скрывать, Балкида не раз думала об этом союзе, но ей не хотелось терять свою свободу и власть. Она снова повторила, что хочет уйти, и Сулайман вынужден был уступить.

– Что ж, – вздохнул он, – вы можете меня покинуть, но позвольте поставить вам два условия.

– Говорите.

– Ночь так прекрасна, а беседа с вами еще прекраснее. Вы согласны подарить мне всего один час?

– Согласна.

– Второе условие – вы не унесете с собой ничего из того, что мне принадлежит.

– Согласна и на это! От всего сердца, – отвечала Балкида, залившись смехом.

– Смейтесь, смейтесь, о моя царица, случалось, и не раз, что очень богатые люди поддавались искушению, уступая самым странным прихотям…

– Чудесно! Вы изобретательны, когда речь идет о вашем самолюбии. Довольно уловок, заключим мирный договор.

– Надеюсь хотя бы на перемирие…

Они продолжили разговор, причем Сулайман, искусный в ведении бесед, старался, чтобы как можно больше говорила царица. Нежное журчание фонтана в глубине зала вторило ей.

Однако язык присыхает к гортани, если собеседник, воздав должное чересчур соленому ужину, не запил его. Прекрасная царица Савская умирала от жажды; она отдала бы одну из своих провинций за чашу ключевой воды.

Но она не решалась высказать свое желание. А светлая, прохладная, серебристая струя насмешливо журчала совсем рядом, и подобные жемчужинам капли падали в чашу с веселым плеском. Жажда все росла; царица, задыхаясь, чувствовала, что не может больше выносить эту пытку.

Продолжая говорить и видя, что Сулайман рассеян и его как будто клонит в сон, она принялась расхаживать по залу, но, дважды пройдя мимо фонтана, так и не осмелилась…

Наконец, не в силах больше противиться соблазну, она вернулась к фонтану, замедлила шаг, оглянулась, украдкой опустила свою изящную ручку, сложенную горстью, в чашу и, отвернувшись, быстро выпила глоток чистой воды.

Сулайман вскочил, подошел к ней, завладел мокрой, блестящей от капель ручкой и воскликнул весело, но решительно:

– Слово царицы дороже золота, вы дали мне его, стало быть, вы теперь принадлежите мне!

– Что это значит?

– Вы похитили у меня воду… а как вы сами справедливо заметили, вода – большая редкость в моих землях.

– О! Государь, это ловушка, я не хочу иметь такого хитрого супруга!

– Ему остается лишь доказать вам, что он не только хитер, но и великодушен. Да, он возвращает вам свободу, несмотря на наш уговор…

– Государь, – прервала его Балкида, опустив глаза, – мы должны служить для наших подданных примером в делах чести.

– Госпожа, – отвечал, упав на колени, великий Сулайман, самый галантный из царей былых и будущих времен, – одним этим словом вы расплатились за все.

И, быстро поднявшись, он позвонил в колокольчик; тотчас прибежали двадцать слуг со всевозможными прохладительными напитками; следом за ними явились придворные. Сулайман торжественно провозгласил:

– Дайте напиться вашей повелительнице!

Услышав эти слова, вельможи пали ниц перед царицей Савской и восславили ее.

Но она, смущенная, трепещущая, уже опасалась, не связала ли себя неосторожным и преждевременным обещанием.

Во время паузы, последовавшей за этой частью рассказа, внимание аудитории привлекло довольно необычное происшествие. Молодой человек, в котором по цвету кожи, напоминавшему новенькое су, можно было узнать абиссинца[5], выбежал на середину круга и принялся отплясывать какой-то негритянский танец, сам себе аккомпанируя песней на ломаном арабском языке, из которой я запомнил только рефрен. Он выкрикивал нараспев слова: «Йаман! Йамани!» – растягивая гласные на манер южных арабов. «Йаман! Йаман! Йамани!.. Салам-Алейк, Балкис-Македа! Македа!.. Йамани! Йамани!» Это означало: «Йемен! О край Йемен! Приветствую тебя, Балкида великая! О край Йемен!»

Подобный приступ ностальгии легко было объяснить тесными связями, существовавшими некогда между народом Савы и абиссинцами, которые жили на западном берегу Красного моря и тоже входили в империю Химьяритов. Очевидно, восторг этого слушателя – а до сих пор он молчал – был вызван последней частью рассказа, в которой он узнал одно из преданий своей страны. Может быть, он был также счастлив услышать, что великая царица сумела избежать ловушки, расставленной мудрым царем Соломоном.

Это заунывное пение продолжалось долго, что начало раздражать собравшихся; некоторые из завсегдатаев уже кричали: «Мелбус»[6], и молодого человека стали мягко подталкивать к дверям. Хозяин кофейни, испугавшись, что не получит пять или шесть пара[7], которые должен был ему этот посетитель, поспешил за ним на улицу. По всей видимости, дело было улажено: очень скоро в кофейне снова воцарилось благоговейное молчание, и рассказчик продолжил повествование.

Медное море

Ценой неустанных трудов и долгих бессонных ночей мастер Адонирам закончил эту; уже были вырыты в песке формы для колоссальных статуй. Строители много дней копали землю и дробили камень, и словно след исполина глубоко отпечатался на плоскогорье Сиона, где должно было быть отлито медное море. Готовы были для него прочные каменные контрфорсы, которые потом предстояло заменить гигантским львам и сфинксам, предназначенным служить ему опорами. Толстые брусья из золота, которое не плавится при температуре плавления бронзы, поддерживали крышку огромной чаши. Расплавленный металл, стекая по множеству желобов, должен был заполнить пустоту, а затем, остыв, заключить в оковы золотые колышки и слиться в одно целое с этими надежными и драгоценными вехами.

Семь раз всходило и заходило солнце с тех пор, как закипела руда в печи, над которой возвышалась массивная башня из кирпича, заканчивающаяся в шестидесяти локтях от земли усеченным конусом с отверстием, откуда вырывался красный дым, синеватые языки пламени и снопы искр.

Глубокий ров, прорытый между формой и подножием печи, должен был стать руслом огненной реки, когда придет час железными кирками открыть чрево вулкана.

Приступить к великому деянию было решено ночью: в это время легко следить за продвижением жидкого металла, когда он, белый и лучезарный, сам освещает свой путь; а если раскаленная лава грозит выйти из повиновения, просочившись в незаметную трещину или проделав щель в обшивке, это легко увидеть впотьмах.

Не было в Иерусалиме никого, кто бы равнодушно ожидал решающего часа, которому суждено было обессмертить или навеки опозорить имя Адонирама. Оставив свои занятия, шли к храму ремесленники со всех концов царства, и на склоне дня в канун роковой ночи с самого заката солнца толпы любопытных заполонили окрестные холмы.

Никогда еще ни один мастер по собственному почину и вопреки всем предостережениям не пускался в столь рискованное предприятие. Отливка металлов – весьма интересное зрелище, и зачастую, когда отливались большие статуи или детали, сам царь Сулайман изъявлял желание провести ночь в мастерских, а вельможи оспаривали друг у друга право сопровождать его.

Но отливка медного моря была невиданным по размаху делом, вызовом гения людским предрассудкам, силам природы и суждениям знатоков, которые все как один предсказывали мастеру неудачу.

Поэтому, предвкушая захватывающий поединок, люди всех возрастов, из всех земель еще засветло толпились на холме Сиона, подступы к которому охраняли легионы ремесленников. Безмолвные отряды обходили дозором толпу, поддерживая порядок и не допуская ни малейшего шума… Это было нетрудно, ибо по приказу царя звуки трубы призвали к полной тишине под страхом смертной казни – необходимая мера, чтобы отчетливо слышались и быстро выполнялись все команды.

Вечерняя звезда уже клонилась к морю; ночь была темная, низко нависшие облака казались рыжеватыми в отсветах пламени, вырывающегося из печи; час был близок. В сопровождении мастеров Адонирам в свете факелов расхаживал по площадке, в последний раз проверял, все ли готово. Под большим навесом у печи можно было разглядеть кузнецов в медных шлемах с опущенными козырьками и в длинных белых одеяниях с короткими рукавами – вооруженные железными крюками, они извлекали из пламенеющего жерла печи шлак, вязкие комья полузастывшей пены, и уносили их подальше от формы. Кочегары, сидя на высоких лесах, поддерживаемых прочными опорами, бросали сверху в топку корзины угля, и пламя отвечало устрашающим ревом, вырываясь из вентиляционных отверстий. Повсюду роились толпы подмастерьев с лопатами, кирками и кольями; длинные тени скользили за ними по земле. Все были почти обнажены: лишь узкие повязки из полосатой ткани прикрывали бедра; на головы были натянуты шерстяные колпаки, а ноги были защищены деревянными наколенниками, привязанными кожаными ремнями. Почерневшие от угольной пыли, лица их казались красными в отблесках пламени; они сновали по площадке, подобные демонам или призракам.

Звуки фанфар возвестили о прибытии царской свиты; появился Сулайман вместе с царицей Савской; Адонирам почтительно приветствовал их и проводил к импровизированному трону, сооруженному специально для высоких гостей. На скульпторе был нагрудник из буйволовой кожи; белый шерстяной фартук доходил ему до колен, его сильные ноги защищали гетры из кожи тигра, а ступни были босы, ибо он мог, не ощущая жара, ходить по раскаленному докрасна металлу.

– Вы предстали передо мной во всем вашем могуществе, – обратилась Балкида к царю строителей, – подобно божеству огня. Если ваш замысел удастся, никто в эту ночь не сможет считать себя выше мастера Адонирама!..

Художник, как ни был он занят, собирался уже ответить ей, однако Сулайман, неизменно мудрый, но порой ревнивый, перебил его.

– Мастер, – властно произнес он, – не теряйте драгоценного времени; вернитесь к вашей работе: я не хочу, чтобы, пока вы будете здесь, произошел какой-нибудь несчастный случай, в котором мы невольно окажемся повинны.

Царица успела приветственно поднять руку, и Адонирам удалился.

«Если он сделает это, – подумал Сулайман, – каким несравненным памятником украсит он храм Адонаи; но как же возрастет тогда его сила, которой уже следует опасаться!»

Через несколько мгновений они увидели Адонирама у печи. Пламя освещало его снизу, отчего его статная фигура казалась еще выше; длинная тень ложилась на стену и на прибитый к ней бронзовый лист, по которому каждый из мастеров двадцать раз ударил железным молотком. Гул далеко разнесся по холмам, и стало еще тише, чем прежде. Вдруг десять теней с кирками и рычагами устремились в ров, прорытый под жерлом печи прямо напротив трона. Кузнечные мехи, издав последний хрип, замерли, и слышны были только глухие удары железа по обожженной глине, которой было заделано отверстие, откуда предстояло хлынуть расплавленному металлу. Вскоре глина в этом месте стала фиолетовой, потом покраснела, озарилась оранжевым светом; в центре засветилась белая точка, и все подручные отошли назад, только двое остались у печи. Под наблюдением Адонирама эти двое осторожно откалывали куски глины вокруг светящейся точки, стараясь не пробить корку насквозь… Мастер с тревогой следил за ними.

Во время этих приготовлений верный подмастерье Адонирама, юный Бенони, преданный ему всей душой, перебегал от одной группы строителей к другой, глядя, усердно ли все трудятся, в точности ли выполняются приказы, – и не было судьи строже его.

Но вдруг случилось неожиданное – молодой подмастерье в смятении подбежал к трону, пал к ногам Сулаймана, распростерся ниц и воскликнул:

– Государь, прикажите остановить плавку, все погибло, нас предали!

Не принято было в Иудее, чтобы ремесленники запросто обращались к царю, не испросив разрешения; стражники уже окружили дерзкого юношу, но Сулайман жестом отогнал их, нагнулся к коленопреклоненному Бенони и сказал вполголоса:

– Объясни, в чем дело, но без лишних слов.

– Я обходил печь; у стены стоял человек и как будто ждал кого-то; подошел один и тихо сказал первому: «Вемамия!» Тот ответил: «Елиаил!» Потом появился третий и тоже произнес: «Вемамия!» – ему отвечали: «Елиаил!»

После этого один из троих воскликнул:

«Он подчинил плотников рудокопам!»

Второй подхватил: «Он подчинил и каменщиков рудокопам».

А третий: «Он хочет сам править рудокопами».

Первый продолжал: «Он отдает свою силу чужеземцам».

Второй: «У него нет родины».

Третий добавил: «Это верно».

«Все подмастерья – братья», – снова заговорил первый.

«Все цеха имеют равные права», – отозвался второй.

«И это верно», – повторил третий.

Я понял, что первый из них – каменщик, потому что потом он сказал: «Я подмешал известь в кирпичи, и от нагрева они рассыплются в прах». Второй – плотник, он добавил: «Я сделал поперечные балки слишком длинными, и огонь доберется до них». А третий работает с металлом; вот его слова: «Я принес с берегов ядовитого озера Гоморра смолу и серу и подмешал их в литье». В этот миг сверху дождем посыпались искры и осветили их лица. Каменщик – сириец по имени Фанор, плотник – уроженец Финикии, его зовут Амру, а рудокоп – иудей из колена Рувимова, его имя – Мифусаил. О великий царь, я поспешил припасть к вашим ногам: поднимите ваш скипетр и остановите работы!

– Слишком поздно, – задумчиво произнес Сулайман, – видишь, отверстие уже открывается; молчи обо всем и не тревожь Адонирама, только повтори мне три имени, что ты назвал.

– Фанор, Амру, Мифусаил.

– Да будет на все воля Божья!

Бенони пристально посмотрел на царя и побежал обратно, быстрый как молния. Тем временем куски обожженной глины продолжали падать на землю; подручные заработали с удвоенной силой; корка, закрывающая отверстие, стала совсем тонкой и засветилась так ярко, словно солнце готовилось восстать из своего ночного убежища, не дождавшись утра. По знаку Адонирама подручные отошли; под гулкие удары тот же миг быстрый, ослепительно белый поток устремился в желоб и заскользил подобно золотой змее, вспыхивающей серебристыми и радужными бликами, к вырытому в песке углублению, а оттуда растекся по множеству желобков.

Пурпурный свет словно кровью окрасил лица бесчисленных зрителей на склонах холмов; в отблесках его вспыхнули темные облака; багровым заревом окрасились вершины далеких гор. Иерусалим выступил из ночного мрака; казалось, весь город охвачен пожаром. В мертвой тишине это величественное и феерическое зрелище походило на сон.

Отливка уже началась, как вдруг чья-то тень метнулась ко рву, предназначенному для стока жидкого металла. Это был человек; невзирая на запрет, он решился пересечь русло, которое вот-вот должна была захлестнуть огненная река. Но когда он ступил туда, поток расплавленного металла настиг его, сбил с ног, и он исчез в мгновение ока.

Адонирам не видел ничего вокруг, кроме своей работы; при мысли о неминуемой беде он, рискуя жизнью, устремился к потоку с железным крюком; он вонзил его в грудь несчастного, подцепил тело, нечеловеческим молотков о бронзу мастер поднял железную палицу, вонзил ее в почти прозрачную переборку, повернул и с силой рванул на себя. В усилием поднял его и отшвырнул, как ком шлака, подальше на берег, где этот страшный факел мало-помалу угас… Мастер даже не успел узнать своего подмастерья, своего верного Бенони.

Жидкий металл заполнял впадину медного моря, контуры которого уже вырисовывались золотой диадемой на черной земле, а между тем тучи литейщиков с глубокими ковшами на длинных железных ручках по очереди черпали жидкий огонь из образовавшегося озера и заливали металл в формы львов, быков, пальм, херувимов и других гигантских фигур, которым предстояло стать опорами медного моря. Неустанно орошали они песок огнем, и проступали на земле светлые багряные очертания лошадей, крылатых быков, пёсьеголовых обезьян, чудовищных химер, рожденных гением Адонирама.

– Божественное зрелище! – воскликнула царица Савская. – Какое величие! Какова сила духа этого смертного, что обуздывает стихии и покоряет природу!

– Он еще не победил, – отвечал Сулайман с нескрываемой горечью. – Только Адонаи всемогущ!

Видение

Вдруг Адонирам заметил, что огненная зека выходит из берегов; зияющее отверстие изрыгало потоки, и песок осыпался под напором металла. Мастер взглянул на медное море – форма переполнилась, верхняя обшивка треснула, и лава уже струилась во все стороны. Страшный крик вырвался у него, голос его прокатился по холмам и долго отзывался эхом в горах. Решив, что раскаленный песок остекленел, Адонирам схватил рукав, присоединенный к резервуару с водой, и стремительной рукой направил водяной столб на пошатнувшиеся каменные опоры, поддерживавшие форму. Два потока схлестнулись, расплавленный металл окутал воду, сдавил ее, заключил в тиски. Вода зашипела, превращаясь в пар, под ее напором огненные оковы лопнули. Грянул взрыв, металл брызнул ослепительным фонтаном на двадцать локтей в высоту, словно вдруг раскрылось жерло огромного вулкана. В грохоте потонули душераздирающие крики и плач: обрушившийся на землю звездный дождь сеял повсюду смерть; каждая капля была раскаленным копьем, пронзавшим и убивавшим на месте. Тела падали, устилая площадку, и тишину разорвал общий крик ужаса. Паника охватила толпу; все бежали, не разбирая дороги; страх толкал прямо в огонь тех, кого огонь преследовал… Залитые ослепительным багровым светом поля воскрешали в памяти ту страшную ночь, когда пылали Содом и Гоморра, воспламененные молниями Иеговы.

Адонирам в растерянности метался по площадке, пытаясь собрать своих строителей, чтобы заткнуть жерло печи, извергавшей неиссякаемые потоки огня, но он слышал лишь стоны и проклятия и видел вокруг только мертвые тела – все уцелевшие разбежались. Один Сулейман остался невозмутимым на своем троне, а царица спокойно сидела рядом с ним. Сияли в полумраке диадема и скипетр.

– Иегова покарал его, – сказал Сулейман своей гостье, – но Он наказал и меня гибелью моих подданных – за мою слабость, за снисходительность к его чудовищной гордыне.

– Тщеславие, погубившее столько жизней, преступно, – отвечала царица. – Государь, ведь вы могли погибнуть во время этого ужасного опыта: огненный ливень низвергался вокруг нас.

– И вы были здесь! Этот гнусный приспешник Ваала подверг опасности вашу драгоценную жизнь! Идемте отсюда, царица, я тревожусь только за вас.

Пробегавший мимо Адонирам слышал этот разговор; он кинулся прочь, рыча от боли и унижения. Чуть подальше он наткнулся на группу строителей; они осыпали его насмешками, бранью и проклятиями. Тут к нему подошел сириец Фанор и сказал ему:

– Ты велик; счастье изменило тебе, но тебе не изменяли каменщики.

Следом подошел Амру-финикиец и сказал так.

– Ты велик, и ты одержал бы победу, если бы все делали свое дело так, как плотники.

А иудей Мифусаил сказал вот что:

– Рудокопы выполнили свой долг, но чужеземцы своим невежеством все погубили. Мужайся! Мы создадим еще более великое творение, и ты позабудешь об этой неудаче.

«Вот, – подумал Адонирам, – единственные друзья, которых я здесь нашел».

Ему было легко избежать встреч: все отворачивались от него и спешили скрыться во мраке. Вскоре горящие угли и красноватые отблески остывающей на земле плавки освещали лишь небольшие группки вдалеке, которые постепенно таяли в ночной тьме. Удрученный Адонирам искал Бенони.

– И этот тоже покинул меня… – с грустью прошептал он.

Мастер остался один у стен печи.

– Опозорен! – воскликнул он с горечью. – Вот все, что дали мне годы лишений и неустанных трудов во славу неблагодарного царя! Он меня осудил, и мои братья отреклись от меня! И эта женщина, эта царица… она была там и видела мой позор… Ее презрение… мне пришлось испытать и это! Но где же Бенони в этот час, когда я терплю такие муки? Один! Я один и проклят. Будущего нет. Ты свободен, Адонирам, улыбнись же и отправляйся в огонь в поисках своей стихии и своего мятежного раба!

Спокойно и решительно шагнул он к реке, которая еще катила свои красноватые волны расплавленного металла с комьями шлака, то и дело вспыхивая искрами и потрескивая от соприкосновения с влагой. Быть может, это вздрагивала лава, обтекая трупы… Густые клубы рыжего и фиолетового дыма вздымались подобно лесу колонн и заволакивали плотной завесой место страшного происшествия. Дойдя до реки, сраженный гигант рухнул на землю и погрузился в свои думы… не сводя глаз с пламенеющих вихрей, которые могли окутать его и задушить при малейшем дуновении ветра.

Странные, причудливые фигуры то и дело вспыхивали и тотчас исчезали в зловещей игре языков пламени и клубах пара. В ослепленных глазах Адонирама мелькали среди гигантских статуй и золотых глыб светящиеся карлики, которые обращались в дым или рассыпались искрами. Эти видения не могли рассеять отчаяние мастера и утишить его боль. Вскоре, однако, они завладели его разгоряченным воображением, и ему показалось, что в самом сердце пламени гулкий и звучный голос произнес его имя. Трижды донеслось из огненного смерча слово «Адонирам».

Вокруг не было ни души… Он жадно вгляделся в пылающую землю и прошептал:

– Глас народа зовет меня!

Не сводя глаз с пламени, он приподнялся на одно колено, протянул руку и различил в клубах красного дыма человеческую фигуру, словно размытую, но огромную, – она сгущалась в огне, обретая очертания, снова рассеивалась и сливалась с дымом. Все вокруг трепетало и пламенело… лишь этот гигант стоял неподвижно, то темный в искрящемся облаке пара, то светящийся, мерцающий в черной копоти. Фигура вырисовывалась все отчетливее, обретала формы, приближалась, и Адонирам в страхе спрашивал себя, что же это за статуя, наделенная жизнью.

Фантом был уже совсем рядом. Адонирам смотрел на него, остолбенев. Его гигантские плечи и широкую грудь прикрывал далматик без рукавов; железные браслеты украшали голые руки; загорелое лицо обрамляла густая борода, заплетенная в косички и завитая в несколько рядов… на голове его сияла алая митра, в руке он держал молот. Огромные сверкающие глаза взглянули на Адонирама с нежностью, и раздался голос, словно вырывающийся из недр огненного потока.

– Пробуди свою душу, – сказал он, – встань, сын мой. Я видел невзгоды, постигшие моих потомков, и проникся жалостью к ним.

– Дух, кто ты?

– Тень отца твоих отцов, предок тех, что трудятся и страдают. Идем; когда моя ладонь коснется твоего лба, ты сможешь дышать в пламени. Ты был сильным, так будь же бесстрашен…

Внезапно Адонирам почувствовал, как его окутывает тепло, проникающее до самых глубин, оно согрело его, не обжигая; воздух, который он вдыхал, словно стал легче; непреодолимая сила увлекла его к огню, куда уже шагнул его таинственный спутник.

– Где я? Как твое имя? Куда ты ведешь меня? – пробормотал он.

– В центр земли… Туда, где живет душа мира, туда, где возвышается подземный дворец нашего отца Еноха, которого в Египте зовут Гермесом, а в Аравии чтят под именем Идриса.

– Силы бессмертные! – вскричал Адонирам. – О господин мой! Так это правда? Вы…

– Твой предок, человек… художник, твой учитель и покровитель: я был на земле Тувал-Каином.

Чем дальше продвигались они вниз в темноте и безмолвии, тем нереальнее казалось Адонираму все происходящее. Но он уже не принадлежал себе, увлекаемый чарами незнакомца; повинуясь неодолимой силе, душа его устремилась к таинственному провожатому.

Прохлада и влага сменились теплым, разреженным воздухом; недра земли жили, вздрагивали, слышался странный гул и глухие удары, мерные, ритмичные, говорившие о том, что где-то совсем близко сердце этого мира; Адонирам все яснее слышал его биение и не мог понять, что делает он в этих бездонных глубинах; он искал опоры, но не находил и следовал за тенью Тувал-Каина, не видя ничего вокруг. Призрак хранил молчание.

Через несколько мгновений, показавшихся ему долгими, как жизнь патриарха, Адонирам увидел вдали светящуюся точку. Точка эта росла, росла, приближалась, потом вытянулась в длинный луч, и художнику на миг открылся мир, населенный тенями, – они сновали, поглощенные занятиями, смысла которых он не понимал. Наконец этот смутный свет угас, коснувшись пламенеющей митры и далматика сына Каина.

Адонирам пытался что-то сказать, но тщетно: голос замер в его стесненной груди; он вздохнул свободнее, лишь оказавшись в огромной галерее, уходившей вглубь насколько хватало глаз; она была так широка, что стен не было видно, а поддерживал ее бесконечный ряд огромных колонн, терявшихся в вышине, так что взор не мог достигнуть свода.

Вдруг мастер вздрогнул: Тувал-Каин заговорил.

– Твои ноги ступают по гигантскому изумруду, корню и опоре горы Каф; ты подошел к владениям твоих предков. Здесь безраздельно царит потомство Каина. Под этими гранитными твердынями, среди этих неприступных пещер мы нашли наконец свободу. Здесь кончается ревнивая тирания Адонаи, только здесь можно, не страшась гибели, вкушать плоды с древа познания.

Долгий и сладостный вздох вырвался у Адонирама; ему показалось, что впервые освободился он от тяжкого груза, всю жизнь давившего ему на плечи.

Тут все вокруг ожило; толпы людей заполонили подземелье; они сновали, суетились, работали; раздавался веселый звон молотков по металлу, смешиваясь с журчанием вод и свистом яростного ветра; свод озарился, раскинувшись над головой подобно бескрайнему небу, откуда лились на эти огромные и странные мастерские потоки ослепительно-белого, чуть оттененного лазурью света, который, касаясь земли, играл всеми цветами радуги.

Адонирам шел сквозь толпу и видел вокруг людей, занятых работой, цели которой он не мог постичь; пораженный сияющим небесным сводом в недрах земли, мастер остановился.

– Это святилище огня, – сказал ему Тувал-Каин, – здесь рождается тепло, согревающее землю; не будь нас, она погибла бы от холода. Мы готовим здесь металлы, обращая в жидкость пары; отсюда они растекаются по жилам земли.

Соприкасаясь и переплетаясь над нашими головами, эти жилы, несущие в себе различные стихии, рождают встречные потоки, которые, сталкиваясь, воспламеняются и излучают яркий свет, ослепительный для твоих несовершенных глаз. Вокруг, притянутые этими потоками, превращаются в пар семь металлов, и пар этот собирается в лазурные, зеленые, пурпурные, золотые, алые и серебряные облака; встречаясь и сливаясь, они образуют сплавы, из которых состоят все земные минералы и драгоценные камни. Когда свод охлаждается, облака сгущаются и разражаются градом рубинов, изумрудов, топазов, ониксов, бирюзы и алмазов; подземные течения подхватывают их и уносят, а вместе с ними уносят шлаки – гранит, кремень, известняк; это они вздымают поверхность земли, приближаясь к владениям людей… ибо солнце Адонаи холодно, это жалкая печка, на которой не сваришь и яйца. Так что стало бы с людьми, если бы мы не передавали им втайне стихию огня, заключенную в камне, и железо, способное высечь искру?

Это объяснение удовлетворило Адонирама, но и удивило его. Он подошел к работающим, не понимая, как могут они трудиться в этих реках золота, серебра, меди, железа, разделять потоки на рукава, преграждать плотинами и укрощать их волны.

– Металлы, – ответил на его мысль Тувал-Каин, – превращаются в жидкость от тепла сердца земли: жар, в котором мы живем здесь, почти вдвое сильнее жара в печах, где ты плавишь бронзу.

Адонирам содрогнулся, удивляясь, что он еще жив.

– Этот жар, – продолжал Тувал-Каин, – естественная температура для душ, рожденных некогда из стихии огня. Когда Адонаи вылепил форму для земли, он поместил в центр ее крошечную искру, из которой хотел сотворить человека; и той частицы хватило, чтобы согреть всю глыбу, вдохнуть в нее жизнь и мысль; но там, наверху, душа эта борется с холодом – потому так скудны ваши возможности; а случается, что сила притяжения центра земли увлекает искру, и тогда вы умираете.

Такое объяснение сотворения мира вызвало пренебрежительный жест у Адонирама.

– Да, – продолжал его спутник, – он жалок, а не силен, завистлив, а не великодушен Бог Адонаи! Он создал человека из грязи наперекор духам огня, а потом, испугавшись собственного творения и из снисходительности к этому ничтожному созданию, без жалости к их слезам обрек его на смерть. Вот основополагающее противоречие, которое разделяет нас; вся земная жизнь рождена из огня, и ее притягивает огонь, скрытый в центре земли. Мы хотели, чтобы таким же образом поверхность земли притягивала этот огонь и он воссиял бы над нею – это и было бы бессмертие.

Но Адонаи, который царит там, вокруг миров, замуровал землю и воспрепятствовал этому притяжению извне. В результате этого земля умрет, как и ее жители. Она уже стареет; холод все глубже проникает в нее; исчезли с лица ее сонмы животных и растений; редеют народы, короче становится жизнь, а из семи первозданных металлов земля, сердцевина которой замерзает и иссыхает, получает уже только пять. Даже солнце меркнет; оно погаснет через пять-шесть миллионов лет. Но не мне одному, о сын мой, предстоит открыть тебе все эти тайны – ты услышишь их из уст людей, твоих предков.

Подземный мир

ВМЕСТЕ вошли они в сад, залитый мягким светом трепещущего огня, где росло множество невиданных деревьев; листьями их были язычки пламени, отбрасывающие вместо тени более яркие отсветы на изумрудную землю, пестреющую цветами причудливой формы и удивительных окрасок Расцветшие от внутреннего тепла земли, эти цветы были легчайшим и чистейшим порождением металлов. Подземный цветущий сад сиял подобно драгоценным каменьям и источал ароматы амбры, ладана и мирры. Невдалеке змеились ручейки нефти, питая поля киновари – розу красоты подземного мира. Там прогуливались огромного роста старики, скроенные по мерке этой буйной и щедрой природы. Под пламенеющим балдахином листвы Адонирам увидел сидящих в ряд гигантов; по ритуальным одеяниям, величественной осанке и суровым ровным лицам мастер узнал фигуры, виденные им некогда в пещерах Ливана. Он догадался, что это и есть исчезнувшая с лица земли династия царей Енохии. Вокруг них он увидел сидящих пёсьеголовых обезьян, крылатых львов, грифонов, загадочно улыбающихся сфинксов – все это были некогда обреченные на гибель животные, погребенные под водами потопа, но их обессмертила память человеческая. Эти удивительные рабы-андрогины поддерживали постаменты огромных тронов, неподвижные, покорные и все же живые.

Застывшие, невозмутимые, как само олицетворение покоя, цари – сыны Адама, погруженные в раздумье, казалось, чего-то ждали.

Адонирам шел все дальше и, дойдя до конца вереницы, направился к огромной квадратной каменной глыбе, белой, как первый снег… Он уже занес ногу, чтобы ступить на эту скалу из чистого асбеста, не сгорающего в огне.

– Остановись! – вскричал Тувал-Каин. – Мы стоим под горой Серендибской; ты хочешь попрать ногами могилу неведомого, первенца земли. Адам спит под этим покровом, который хранит его от огня. Он встанет лишь тогда, когда наступит последний день мироздания; мы владеем его могилой, так расплатился с нами верхний мир. Но слушай же: наш отец зовет тебя.

Каин сидел на корточках, и поза его выражала скорбь. Красота его была ослепительна, глаза печальны, губы бледны. Он был обнажен; чело его, на котором лежала печать забот, обвивала вместо диадемы змея из золота… Усталым и изнуренным казался вечный скиталец.

– Да пребудут с тобой сон и смерть, сын мой. Ты из племени искусных и угнетаемых; по моей вине ты страдаешь. Моей матерью была Хева; Иблис, ангел света, вложил в ее грудь искру, которая вдохнула в меня жизнь и не дает погибнуть моему роду. Адам, вылепленный из глины, обладатель пленной души, Адам выкормил меня. Я, дитя Элохимов[8], любил это несовершенное творение Адонаи и отдал служению невежественным и немощным людям высший дух, живший во мне. Я сам кормил моего кормильца на закате дней и качал в колыбели Авеля… которого они называли моим братом. Увы мне! Увы!

Прежде чем стать первым на земле убийцей, я познал неблагодарность, несправедливость и разъедающую сердце обиду. Я трудился без устали, чтобы скупая земля давала нам пищу, я изобретал для счастья людей плуги и лемехи, которые заставляют ее плодоносить, я возродил для них среди тучных полей и цветущих садов Эдем, который они утратили, я принес им в жертву свою жизнь. О низость человеческая! Адам не любил меня! Хева не могла забыть, что была изгнана из рая за то, что произвела меня на свет, и сердце ее, закрытое для меня, безраздельно принадлежало Авелю. А он, всеми обласканный и заносчивый, смотрел на меня как на слугу: Адонаи был с ним, чего же ему еще? Так, пока я орошал своим потом землю, на которой брат мой чувствовал себя царем, он жил в праздности и неге и пас свои стада, окутанный дремотой под сенью смоковниц. Я сетую: родители наши твердили о справедливости Божьей; мы принесли Ему жертвы, но моя – снопы пшеницы, которую я вырастил своими руками, и первые летние плоды, – моя жертва была с презрением отвергнута… Так ревнивый Бог всегда отталкивал дух мыслящий и созидающий, отдавая власть вместе с правом угнетать себе подобных умам заурядным. Остальное тебе известно, но ты еще не знаешь, что Адонаи, отвернувшись от меня, хотел обречь меня на бесплодие и отдал в жены юному Авелю нашу сестру Аклинию, которой я был любим. Так началась на земле борьба джиннов, или сынов Элохимов, рожденных стихией огня, с сынами Адама, вылепленного из глины.

Я погасил факел Авеля… Адам возродился позднее в потомстве Сифа; дабы искупить свое преступление, я стал благодетелем сынов Адама. Нашему племени, во всем превосходящему их, обязаны они всеми искусствами, ремеслами и познаниями об окружающем мире! Вотще! Просвещая их, мы сделали их свободными… Адонаи так и не простил меня; Он ставит мне в вину и неискупимый грех один разбитый глиняный сосуд – Он, который погубил тысячи жизней в водах потопа, Он, который, дабы истребить людей, посылал им столько тиранов! Тут могила Адама заговорила.

– Ты, – произнес голос из глубин, – ты породил на земле убийство; Бог преследует меня в детях моих за кровь Хевы, что течет и в твоих жилах, кровь, которую ты пролил. Из-за тебя Иегова послал на землю священников, приносивших человеческие жертвы, и царей, жертвовавших жизнями священников и воинов. Придет день – и Он породит властителей, которые внесут раздор между племенами, между священниками и самими царями; и потомки скажут тогда. – «Это Каиново семя!»

Сын Евы заметался и поник головой.

– И он тоже! – воскликнул он. – И от него нет мне прощения!

– Никогда! – ответил голос, и донесся из бездны затихающий стон: – Авель, сын мой Авель, Авель!.. Что сделал ты с твоим братом Авелем?..

Каин катался по земле, которая отзывалась звоном, и в отчаянии раздирал себе грудь…

Таковы муки Каина, так наказан он за пролитую кровь.

Охваченный стыдом, любовью, состраданием и ужасом, Адонирам отвернулся.

– А что сделал я? – заговорил, качая головой под высокой тиарой, старец Енох. – Люди бродили по земле подобно стадам – я научил их обтесывать камни, строить большие дома, объединяться в городах. Я первым открыл им великую силу общества. Я собрал и сплотил этих дикарей… я оставил целое племя в моем городе Енохии, руины которого и сегодня поражают взгляд ваших вырождающихся народов. Только благодаря мне Сулайман воздвигает храм во славу Адонаи, но этот храм его и погубит, ибо Бог иудеев, о сын мой, узнал дух в творении рук твоих.

Адонирам поднял глаза на эту огромную тень: у Еноха была длинная, заплетенная в косички борода; тиара его, перевитая алыми лентами и украшенная двойным рядом звезд, была увенчана шипом, заканчивающимся клювом грифа. Две ленты с бахромой ниспадали на его волосы и хитон. В одной руке он держал длинный жезл, в другой – наугольник. Своим гигантским ростом он возвышался над отцом своим Каином. Рядом с ним стояли Ирад и Мавъяил; волосы их были перехвачены простыми лентами, руки обвивали браслеты. Один из них некогда покорил воды источников, другой обтесал кедры. Мефусаил создал буквы и оставил книги, которыми потом завладел Идрис и укрыл их под землей – книги «Тау»… На плечи Мефусаила был наброшен священный плащ, на боку висел меч, а на его сверкающем поясе сияла написанная огненными штрихами буква Т – знак, объединяющий всех владеющих ремеслами, потомков духов огня.

Адонирам смотрел на улыбающееся лицо Ламеха, чьи руки были покрыты сложенными крыльями; выглядывающие из-под них узкие ладони лежали на головах двух сидевших у его ног молодых мужчин. Тувал-Каин между тем покинул своего подопечного и вернулся на свой железный трон.

– Ты видишь славный лик моего отца, – сказал он Адонираму. – Те, чьи волосы он гладит, – сыновья Ады: Иавал, который раскинул шатры и научился сшивать верблюжьи кожи, и мой брат Иувал, который первым натянул струны на гусли и на арфу и сумел извлечь из них звуки.

– Сын Ламеха и Силлы, – отвечал Иувал голосом мелодичным, как пение ветерка летним вечером, – ты велик в сравнении с твоими братьями, и ты царствуешь над предками твоими. От тебя пошли все ремесла и искусства мира и войны. Дав людям золото, серебро, медь и булат, ты дал им плоды с древа познания. Золото и железо вознесут их на вершины могущества, но они же и погубят их, и это будет нашей местью Адонаи. Хвала Тувал-Каину!

Многоголосое эхо ответило на этот возглас со всех сторон; легионы гномов долго еще повторяли его вдали, а потом принялись за работу с удвоенным усердием. Гулко стучали молотки под сводами вечных мастерских, и сердце Адонирама… ремесленника, попавшего в мир, где ремесленники были царями, наполнилось ликованием и гордостью.

– Дитя рода Элохимов, – обратился к нему Тувал-Каин, – мужайся, слава твоя в твоем рабстве. Твои предки сделали ремесла человеческие грозной силой, потому наш род был обречен. Он боролся две тысячи лет; нас не смогли уничтожить, ибо мы рождены от бессмертной сущности, но нас сумели победить, потому что кровь Хевы смешалась с нашей кровью. Твои предки, мои потомки, спаслись от вод всемирного потопа. Ибо, пока Иегова, готовясь уничтожить нас, копил воды в хлябях небесных, я призвал на помощь огонь и устремил быстрые токи к поверхности земли. По моему повелению огонь расплавил камни, и под землей пролегли длинные галереи, которые должны были послужить нам убежищем. Эти подземные лабиринты выходят на равнину Гизы, неподалеку от берегов Нила, где был построен город Мемфис. Чтобы защитить галереи от воды, я собрал племя исполинов, и наши руки воздвигли гигантскую пирамиду, которая будет стоять столько, сколько простоит этот мир. Камни ее скреплены непроницаемой смолой, и только один узкий коридор ведет внутрь – вход в него я сам замуровал в последний день старого мира.

Наши жилища были пробиты в толще скал; чтобы попасть туда, надо было спуститься в глубокую пропасть; они располагались уступами вдоль низкой галереи, ведущей к воде. Я заключил подземные воды в каменные берега, сделав широкой рекой, чтобы укрывшиеся под землей люди и их стада могли утолять жажду. За этой рекой, в огромном зале, освещенном трением противоположных металлов, я поместил плоды, питающиеся соками земли.

Там обитали, спасаясь от вод потопа, жалкие остатки потомства Каина. Немало испытаний мы пережили и преодолели, но пришлось преодолеть еще больше, чтобы вновь увидеть свет, когда воды вернулись в свое русло. Подземные дороги полны опасностей, а воздух там несет медленную смерть. Спускаясь в бездну и возвращаясь обратно к поверхности земли, мы теряли одного за другим наших спутников. Выжил я один, да еще мой сын, которого подарила мне моя сестра Ноема.

Я открыл вход в пирамиду и увидел землю. Как она изменилась! Пустыня… хилые животные, чахлые растения, бледное солнце, не дающее тепла; там и сям островки бесплодного ила, по которым ползали гады. Вдруг порыв ледяного ветра, напоенного зловонными испарениями, ворвался в мою грудь и иссушил еe. Я захлебнулся и вытолкнул из легких смрадный воздух, но тотчас, чтобы не умереть, снова вдохнул его. Я не знал, какой яд проник в мою кровь; силы покинули меня, ноги подкосились, меня окутала тьма, зловещая дрожь охватила мое тело. Климат земли изменился, остывшая почва не давала больше тепла и не могла вдохнуть жизнь в то, что она питала прежде. Подобно дельфину, выброшенному из родной стихии моря на песок, я чувствовал свою смерть и понял, что час мой пробил…

Из последних сил цепляясь за жизнь, я хотел бежать и, вернувшись в пирамиду, упал без памяти. Она стала моей могилой; моя душа, освободившись от тела, устремилась, притянутая огнем недр, к душам своих отцов. Что до моего сына, едва вышедшего из детства, то он выжил, ибо был молод, но перестал расти.

Он стал скитальцем, разделив участь нашего племени; и жена Хама, второго сына Ноя, сочла, что он красивее сына человеческого. Он познал ее, и она произвела на свет Хуша, отца Нимрода, который обучил своих братьев искусству охоты и заложил Вавилон. Они начали строить Вавилонскую башню; тогда Адонаи узнал Каиново семя и вновь стал преследовать их. Род Нимрода был рассеян.

Голос моего сына завершит для тебя эту горестную повесть.

Адонирам с тревогой огляделся, ища сына Тувал-Каина.

– Нет, ты не увидишь его, – произнес царь духов огня, – душа моего сына незрима, ибо он умер после потопа и его телесная оболочка принадлежит земле. Незримы и души всех его потомков, и твой отец, Адонирам, блуждает здесь, в огненном воздухе, которым ты дышишь… Да, твой отец.

– Твой отец, да, твой отец, – повторил подобно эху, но с выражением глубокой нежности чей-то голос, поцелуем коснувшийся чела Адонирама.

Художник обернулся и заплакал.

– Утешься, – сказал ему Тувал-Каин, – он счастливее меня. Он оставил тебя в колыбели, но твое тело не принадлежит еще земле, и ему выпало счастье видеть тебя. Но слушай же внимательно рассказ моего сына.

Тут другой голос заговорил:

– Единственный среди смертных нашего рода духов я видел землю до и после потопа и лицезрел лик Адонаи. Я ждал рождения сына, и холодные ветры состарившейся земли теснили мою грудь. Однажды ночью мне явился Бог – невозможно описать Его лик. Он сказал мне: «Надейся…» Еще неопытный, одинокий в незнакомом мне мире, я прошептал, оробев: «Господи, мне страшно…» Он отвечал: «Этот страх будет твоим спасением. Тебе суждено умереть, братья твои не узнают твоего имени, и оно будет забыто в веках, от тебя родится сын, которого ты не увидишь. От него произойдут существа, затерянные в толпе, как блуждающие звезды в небесах. Родоначальник племени исполинов, я отнял силу у твоего тела; твои потомки родятся слабыми, век их будет коротким, и уделом их станет одиночество. В их душах будет жить драгоценная искра духа огня, и величие их обернется для них пыткой. Превосходящие людей, они станут их благодетелями и будут презираемы ими; лишь их могилам будут поклоняться. Непризнанные на земле, они пронесут через свой земной век горькое сознание своей силы и употребят ее во славу других. Предвидя беды и невзгоды, которые постигнут человечество, они захотят их предотвратить, но их не станут слушать. Они покорятся власти слабых и недалеких царей и тщетно будут пытаться одолеть этих презренных тиранов. Их великие души станут игрушками в руках богатых и счастливых в своем неведении. От них пойдет слава народов, но самим им не суждено вкусить ее. Титаны разума, светочи знания, создатели всего нового, творцы искусств, дарующие человечеству свободу, они одни останутся рабами, презираемыми и одинокими среди людей. Добрые и чистосердечные, они будут окружены завистью; сильные, они будут скованы по рукам и ногам ради блага слабых… На земле они не узнают друг друга». «Жестокий Бог! – вскричал я. – Но век их будет короток, и душа разобьет оковы тела». «Нет, ибо они будут питать надежду. Обманутая, она будет вечно возрождаться, и чем больше станут они трудиться в поте лица, тем неблагодарнее будут люди. Даруя радости, они будут получать взамен лишь печали; бремя трудов, которое возложил я на потомков Адама, самым тяжким грузом ляжет на их плечи; бедность будет следовать за ними по пятам, и голод станет их неразлучным спутником, ибо не дано им будет прокормить свои семьи. Покорные или строптивые, они всегда будут унижены; их удел – работать для других, и пропадут вотще их гений, их мастерство и сила рук».

Так сказал Иегова, и разбилось мое сердце; я проклял ночь, когда стал отцом, и умер. Голос умолк, и лишь печальные вздохи долго еще отзывались эхом.

– Ты видел, ты слышал, – снова заговорил Тувал-Каин, – пусть же наш пример будет тебе уроком. Нам, благодетелям человечества, принадлежит большая часть завоеваний разума, которыми так гордятся люди, но в их глазах мы – проклятые, демоны, духи зла. Сын Каина! Прими судьбу свою, неси ее на невозмутимом челе, и пусть мстительный Бог поразится твоей стойкости. Будь велик перед людьми и силен перед нами; я видел, что ты был почти сломлен, сын мой, и я решил укрепить твое мужество.

Духи огня придут тебе на помощь; дерзай – тебе суждено обречь на гибель Сулаймана, верного слугу Адонаи. От твоего сына пойдет род царей, которые возродят на земле пред лицом Иеговы забытый культ священной стихии огня. Тебя уже не будет в этом мире, но имя твое объединит несметное войско неутомимых тружеников и мыслителей, и настанет день, когда эта огромная фаланга одолеет слепую силу царей, деспотичных вершителей воли Адонаи. Иди же, сын мой, исполни свое предназначение…

Едва прозвучали эти слова, как Адонирам почувствовал, что какая-то сила отрывает его от земли; сад металлов с его мерцающими цветами и пламенеющими деревьями, бесконечные сверкающие мастерские гномов, ослепительные ручейки жидкого золота, серебра, ртути, кадмия и нефти слились под его ногами в широкую светящуюся полосу, в быструю огненную реку. Он понял, что летит сквозь пространство со скоростью падающей звезды. Все постепенно погружалось во мрак; обитель его предков на миг предстала перед ним подобно неподвижной планете посреди темнеющего небосклона; холодный ветер хлестнул его по лицу, он ощутил удар, огляделся и увидел, что вновь лежит на песке у подножия формы медного моря, окруженной остывающей лавой, еще вспыхивавшей в ночном сумраке рыжеватыми отсветами.

«Сон! – сказал он себе. – Это был сон? Несчастный! Я предавался мечтам, когда наделе погибли все мои планы, рухнули все мои надежды и явью будут позор и бесчестье, которые ждут меня с первым лучом солнца!»

Но видение вставало в его памяти с такой отчетливостью, что он усомнился, сон ли это. Задумавшись, он поднял глаза и вновь увидел перед собой гигантскую тень Тувал-Каина.

– Дух огня! – воскликнул он. – Возьми меня назад в недра земли, пусть она скроет позор!

– Так-то ты следуешь моим заветам? – строго отвечала тень. – Оставь пустые слова; близится утро, пламенеющее око Адонаи скоро взойдет над землей, надо торопиться.

Дитя! Неужели ты думал, что я покину тебя в столь трудный час? Не тревожься больше ни о чем: формы твои наполнились, но металл, внезапно расширив жерло печи, заложенное недостаточно огнестойкими камнями, вырвался наружу мощным потоком, и излишек выплеснулся через край. А ты решил, что форма треснула, потерял голову, плеснул воду, и струя расплавленного металла брызнула во все стороны.

– Но как теперь очистить края, ведь все, что выплеснулось, уже застыло и припаяно намертво?

– Сплав пористый и проводит тепло хуже, чем сталь. Возьми кусочек сплава, нагрей его с одного конца и охлади с другого, а потом ударь молотком: он разломится посередине между горячим и холодным. То же происходит и с кристаллами, и с обожженной глиной.

– Учитель, я слушаю вас.

– Клянусь Иблисом, ты мог бы уже догадаться! Твоя отливка еще раскалена; быстро охлади то, что выплеснулось через край, и отбей молотком.

– Но какая понадобится сила…

– Понадобится только молоток. Молоток Тувал-Каина открыл жерло Этны, чтобы дать выход шлакам наших мастерских.

Адонирам услышал звон железа: что-то упало рядом с ним на песок; он нагнулся и поднял молоток – тяжелый, но как будто созданный для его руки. Он хотел поблагодарить, но тень уже исчезла; занимающаяся заря гасила пламень звезд.

Минуту спустя птицы, которые пробовали голоса перед рассветом, снялись и улетели, заслышав стук молотка Адонирама, и он один, нанося яростные удары по краям огромной чаши, нарушал глубокую тишину, которая предшествует рождению нового дня.

Этот «сеанс» произвел большое впечатление на публику, и назавтра слушателей стало еще больше. Много говорили о тайнах горы Каф, которые живо интересуют всех жителей Востока. Что до меня, то мне рассказ показался не менее классическим, чем миф о сошествии Энея в царство мертвых.

Купальня Силоам

В ранний час, когда гора Фавор длинной тенью ложится на вьющуюся среди холмов дорогу в Вифанию, легкие белые облака скользили по небосклону, смягчая сияние лучезарного утра, роса еще поблескивала голубизной на зеленых шелках лугов, а ветерок шелестел листвой, вторя пению птиц по обе стороны от тропы, ведущей к Мории. В этот час можно было издали увидеть светлые пятна льняных хитонов и платьев из тонкого газа – это процессия женщин пересекла по мосту Кедрон и вышла на берег ручья, питающего купальню Силоам. Следом за ними восемь нубийцев несли богато украшенный паланкин и шли, покачивая головами, два навьюченных верблюда.

Паланкин был пуст, ибо, покинув с первыми лучами рассвета в сопровождении служанок шатер, где она пока оставалась со своей свитой вне стен Иерусалима, несмотря на все уговоры царя, царица Савская пожелала насладиться красотой и свежестью утренних полей и пошла пешком.

Служанки Балкиды были молоды и хороши собой; они поднялись спозаранку и теперь направлялись к ручью, чтобы постирать одежду своей госпожи, которая в таком же простом платье, как и ее спутницы, весело шла впереди со своей кормилицей, между тем как девушки за ее спиной щебетали на все лады.

– Ваши доводы меня не переубедят, дочь моя, – говорила кормилица, – по-моему, этот брак – безумие; а ведь ошибка простительна, только когда она дарит наслаждение.

– О, назидания! Слышал бы твои речи мудрый Сулайман…

– Так ли уж он мудр, если, не будучи уже молодым, желает заполучить в свой сад розу савеян?

– А теперь лесть? Что это ты, добрая моя Сарахиль, начинаешь спозаранку?

– Не будите мою строгость, пока она спит, а то я бы сказала…

– Так скажи…

– Что вы любите Сулаймана – и это была бы правда.

– Не знаю… – ответила, смеясь, молодая царица. – Я всерьез думала над этим, и очень может быть, что царь мне небезразличен.

– Будь это так, вы не стали бы задаваться этим щекотливым вопросом и уж тем более не колебались бы с ответом. Нет, в мыслях у вас сделка… политический брак, и вы пытаетесь взрастить цветы на сухой тропе расчета. Могущественный Сулайман обложил ваши земли данью, как и всех своих соседей, и вы задумали освободить их от податей, получив господина, которого рассчитываете сделать своим рабом. Но остерегайтесь…

– Чего же мне бояться? Он боготворит меня.

– Он питает слишком пылкую страсть к собственной особе, потому его чувство к вам – всего лишь желание, а оно преходяще. Сулайман живет рассудком: он властолюбив и холоден.

– Разве он не величайший царь земли, не благороднейший отпрыск рода Сима, к которому принадлежу и я? Где в мире найдешь ты царя, более достойного дать наследников династии Химьяритов?

– Род наших предков химьяритов куда более высокого происхождения, чем вы думаете. Разве могли бы дети Сима повелевать обитателями небес? Наконец, я верю предсказаниям оракулов: ваша судьба еще не свершилась, и знак, по которому вы должны узнать вашего супруга, еще не явлен. Птица Худ-Худ еще не передала вам волю вечных сил, покровительствующих вам с рождения.

– Неужели моя участь будет зависеть от воли какой-то птицы?

– Единственной в мире птицы. Никто больше из известных нам обитателей небес, воздушной стихии, не обладает таким умом, л душа ее, говорил мне великий жрец, рождена из стихии огня. Это не земное создание, оно произошло от джиннов[9].

– Правда, – вспомнила Балкида, – Сулайман тщетно пытается подманить ее и безуспешно подставляет ей то плечо, то руку.

– Боюсь, что она никогда к нему не сядет. В прошлом, когда животные были покорны человеку – а предки угасшего рода Худ-Худ жили в те времена, – они не повиновались людям, созданным из глины. Они признавали только дивов, джиннов – сынов воздуха и огня… Сулайман же принадлежит к племени, предков которого вылепил из глины Адонаи.

– Но ведь Худ-Худ повинуется мне… Сарахиль улыбнулась и покачала головой.

Принцесса крови из рода химьяритов, родственница последнего царя, кормилица царицы, была сведуща во многих науках, а ее мудрость в житейских делах не уступала ее скромности и доброте.

– Царица, – отвечала она, – есть тайны, недоступные вашему возрасту, тайны, о которых девушки нашего рода не должны знать до замужества. Если страсть заставляет их потерять голову и свернуть с предначертанного пути, тайны эти так и остаются для них за семью печатями, ибо они не должны стать достоянием людей непосвященных. Пока вам достаточно знать одно: Худ-Худ, прославленная птица, признает своим хозяином лишь супруга, уготованного царице Савской.

– Вы добьетесь того, что я прокляну этого пернатого тирана…

– Который, может быть, избавит вас от деспота, вооруженного мечом.

– Сулайман добился от меня слова, и если я не хочу навлечь на нас его праведный гнев… Нет, Сарахиль, жребий брошен; срок истекает, и уже сегодня вечером…

– Сила Элохимов велика… – пробормотала кормилица.

Не желая продолжать беседу, Балкида нагнулась и принялась собирать гиацинты, цветы мандрагоры и цикламены, пестреющие на зелени луга, а неразлучная с нею Худ-Худ то порхала, то семенила вокруг, кокетливо склоняя головку, словно просила прощения.

Тем временем замешкавшиеся служанки нагнали свою госпожу. Они говорили между собой о храме Адонаи, стены которого виднелись вдали, и о медном море, которое было у всех на устах вот уже четыре дня.

Царица поспешила подхватить новую тему, и девушки любопытной стайкой окружили ее. Высокие смоковницы, раскинувшие над их головами зеленый узор, окутывали прелестную группу прозрачной тенью.

– Каково же было удивление, охватившее нас вчера вечером, – рассказывала Балкида. – Даже сам Сулайман был так ошеломлен, что потерял дар речи. Три дня назад все, казалось, погибло; Адонирам рухнул, сраженный, перед своим неудавшимся творением. Счастье изменило ему, и его слава утекла на наших глазах вместе с потоком взбесившегося металла; забвение и небытие ожидало художника… А сегодня его имя победно разносится по холмам; строители принесли к порогу его дома целую гору пальмовых ветвей; сегодня он велик, как никто в Израиле.

– Грохот металла, возвестивший его триумф, – сказала юная савеянка, – донесся и до наших шатров; напуганные памятью о недавней катастрофе, о царица, мы трепетали за вашу жизнь. Ведь дочери ваши так и не знают, что произошло.

– Не дожидаясь, пока остынет плавка, Адонирам – так рассказывали мне – созвал на рассвете всех упавших духом ремесленников. Главы цехов окружили его; они возмущались, готовы были взбунтоваться – он успокоил их, сказав всего несколько слов. Все принялись за работу и три дня не снимали формы, чтобы быстрее остыла отливка, между тем как все думали, что она разбита. Их замысел был окутан тайной. На третий день эта несметная армия ремесленников взялась за рычаги, почерневшие от горячего металла, и подняла медных быков и львов. Огромные статуи подта-щили к гигантской чаше и установили с такой быстротой, что это было похоже на чудо; и вот медное море, освобожденное от каменных опор, легло на двадцать четыре скульптуры; и пока Иерусалим, ничего не зная, сокрушался о потраченном впустую золоте, великолепное творение предстало во всем своем блеске изумленным глазам тех, кто его сделал. Вдруг рухнули барьеры, установленные строителями; толпа хлынула на площадку; шум донесся до дворца. Сулайман испугался бунта и поспешил туда; я пошла с ним. Толпы народу устремились следом за нами. Нас встретили сто тысяч ликующих ремесленников, увенчанных зелеными пальмовыми ветвями. Сулайман не мог поверить своим глазам. Весь город хором превозносил Адонирама.

– Какой триумф! И как он, должно быть, счастлив!

– Он? Странный гений… глубокая и загадочная душа! Я попросила позвать его, его искали; строители обшарили все вокруг… тщетно! Равнодушный к своему успеху, Адонирам прятался от людей, он бежал похвал, светило скрылось. «Ну вот, – сказал Сулайман, – царь народа лишил нас своей милости». Что до меня, то, когда я покидала это поле битвы гения, сердце мое преисполнилось печалью, а мысли – воспоминаниями о смертном, столь великом своим творением и великом вдвойне своим отсутствием в час триумфа.

– Я видела однажды, как он проходил, – заговорила одна из дев Савы. – Пламень его взора коснулся моих щек и окрасил их румянцем; он величествен, как истинный царь.

– С красотой его, – подхватила ее подруга, – не может сравниться красота сынов человеческих; у него царственная осанка, а лик его ослепляет. Такими моя мысль представляет богов и дивов.

– Не одна из вас, насколько я понимаю, желала бы соединить свою судьбу с судьбой благородного Адонирама?

– О царица! Кто мы рядом с таким человеком? Душа его витает в заоблачных высях, его гордое сердце не снизойдет до нас.

Цветущие кусты жасмина под сенью теревинфов и акаций, среди которых выделялись более светлые кроны редких пальм, окружали купальню Силоам. Тут рос душистый майоран, лиловые ирисы, тимьян, вербена и пламенеющая роза Сарона. Под усыпанными цветами зарослями стояли там и сям древние каменные скамьи и журчали чистые родники, устремляя свои светлые струи к водоему. Над этим райским уголком нависали, цепляясь за ветви, зеленые побеги. Туберозы с душистыми красноватыми гроздьями и голубые глицинии прелестными душистыми гирляндами взбирались по стволам до самых верхушек трепещущих бледной листвой эбеновых деревьев.

Когда свита царицы Савской вышла на берег водоема, застигнутый врасплох человек, сидевший в задумчивости у самой воды, опустив руку в ласковые волны, поднялся, чтобы удалиться. Балкида шла ему навстречу; он вскинул глаза и поспешно отвернулся.

Но она оказалась проворнее и преградила ему дорогу.

– Мастер Адонирам, – сказала она, – почему вы избегаете меня?

– Я никогда не искал общества людей, – отвечал художник, – а царственный лик всегда страшил меня.

– Неужели он сейчас видится вам столь ужасным? – спросила царица с такой проникновенной нежностью, что молодой человек невольно взглянул на нее искоса.

То, что он увидел, его отнюдь не успокоило. Царица сняла с себя все знаки власти и величия, но женщина в простоте утреннего наряда была куда опаснее. Волосы ее были убраны под длинное воздушное покрывало; белоснежное, почти прозрачное платье, распахнутое любопытным ветерком, приоткрывало грудь, чья форма не уступала самой совершенной чаше. В этом простом уборе мягче и нежнее казалась молодость Балкиды, и почтение не заслоняло ни восхищения ее красотой, ни желания. Эта трогательная прелесть, о которой она, казалось, сама не подозревала, эта девичья красота по-новому глубоко запечатлелись в сердце Адонирама.

– К чему удерживать меня? – произнес он с горечью. – Сил моих едва хватает вынести все выпавшие мне невзгоды, а вы хотите еще усугубить мои страдания. Вы изменчивы, благосклонность ваша мимолетна, и вам нравится мучить тех, кто попался в ее сети… Прощайте же, царица, что забывает так быстро и не желает научить других этому искусству.

После этих слов, сказанных с нескрываемой грустью, Адонирам снова взглянул на Балкиду. Внезапное волнение охватило ее. Живая по характеру и властная в силу привычки повелевать, она не желала, чтобы ее покидали. Вооружившись всем своим кокетством, она ответила:

– Адонирам, вы неблагодарны.

Но мастер был человеком стойким; он не дрогнул.

– В самом деле, мне следовало бы вспомнить, чем я вам обязан: отчаяние посетило меня на один лишь час в моей жизни, но вы выбрали именно этот час, чтобы унизить меня перед моим господином, перед моим врагом.

– Он был там!.. – прошептала пристыженная царица, горько раскаиваясь.

– Ваша жизнь была в опасности; я бежал, чтобы заслонить вас.

– Вы заботились обо мне в такой час, – воскликнула Балкида, – и как же я вас отблагодарила!

Искренность и сердечность царицы тронули бы любое сердце; презрение – пусть и заслуженное – этого глубоко оскорбленного великого человека разбередило в ее сердце кровоточащую рану.

– Что до Сулаймана ибн Дауда, – продолжал ваятель, – его мнение мало волнует меня: чего ждать от племени бездельников, завистливых рабов? Дурную кровь не скроет и порфира… Моя власть выше его прихотей. А все остальные, изрыгавшие вокруг меня брань, сто тысяч глупцов, не имеющих понятия ни о силе, ни о мужестве, значат для меня не больше, чем рой жужжащих мух… Но вы, царица, вы единственная, кого я выделял из этого сброда, кого ставил так высоко над всеми!.. Сердце мое, которое до сих пор ничто не могло тронуть, разбилось, и я об этом почти не жалею… Но общество людей стало мне отвратительно. Теперь мне все равно, расточают мне хвалы или оскорбления, которые неразлучно следуют друг за другом и соединяются на одних и тех же устах, как полынь и мед!

– Вы глухи к раскаянию; неужели я должна молить вас о пощаде, и не довольно ли…

– О нет; вы лишь заискиваете перед успехом: будь я повержен, вы первая затоптали бы меня.

– Теперь?.. О, моя очередь сказать: нет, тысячу раз нет.

– Что ж! А если я разобью свое творение, изуродую его, вновь навлеку позор на свою голову? Я вернусь к вам под улюлюканье толпы, и если вы тогда не отвернетесь от меня, то день моего бесчестья будет прекраснейшим днем в моей жизни.

– Так сделайте это! – пылко воскликнула Балкида, не успев совладать с собой.

Адонирам не смог сдержать крика радости и царица на миг испугалась, представив, что может повлечь за собой столь неосторожное обещание. Адонирам стоял перед ней, величественный, как никогда; он был одет в этот день не в обычное платье ремесленников, но в одеяние, подобающее главе трудового люда. Белый хитон лежал складками на его широкой груди, перехваченный расшитым золотом кушаком его горделивый стан казался в этом наряде еще выше. Правую руку обвивала стальная змея, в голове которой сверкал кроваво-красный карбункул, а лоб мастера, наполовину скрытый расчесанными на прямой пробор волосами, с которых ниспадали на грудь две широкие ленты, казался созданным для короны.

В какой-то миг ослепленная царица почти уверилась, что этот дерзкий человек равен ей по положению; задумавшись, она сумела, прогнать эту мысль, но так и не смогла справиться со странным трепетом, охватившим ее.

– Сядьте, – сказала она, – давайте поговорим спокойно. Рискуя снова прогневить ваш недоверчивый ум, скажу вам, что ваша слава дорога мне; не надо ничего ломать. Вы уже принесли эту жертву, и я приняла ее. Но от этого может пострадать мое доброе имя, а ведь вам известно, мастер, что моя честь отныне идет об руку с достоинством царя Сулаймана.

– Я и забыл об этом, – равнодушно обронил художник. – Кажется, я что-то слышал о том, что царица Савская собирается вступить в брак с потомком беспутной девки из Моа-ва, отпрыском пастуха Дауда и Вирсавии, неверной вдовы сотника Урии. Славный союз… как обогатит он божественную кровь потомков Химьяра!

Краска гнева прихлынула к щекам молодой женщины, тем более что ее кормилица Сарахиль, распределив работу между служанками, которые, выстроившись в ряд, склонились над водой, слышала эти слова – именно Сарахиль, противница брачных планов Сулаймана.

– Этот союз не снискал одобрения мастера Адонирама? – спросила Балкида, напустив на себя надменность.

– Напротив, и вы сами это знаете.

– Как так?

– Если бы я его не одобрял, я бы уже сверг Сулаймана, и тогда вы обошлись бы с ним также, как обошлись со мной; вы не думали бы о нем больше, потому что вы его не любите.

– Что дает вам право так говорить?

– Вы чувствуете свое превосходство над ним; вы его унизили; он не простит вам этого, а из неприязни не рождается любовь.

– Какая дерзость…

– Мы не боимся… если не любим. Царице внезапно захотелось, чтобы ее боялись.

До сих пор ей не верилось в злопамятность царя иудеев, с которым она так вольно обошлась, и ее кормилица лишь попусту тратила свое красноречие. Но речь мастера показалась ей более убедительной. Она вновь вернулась к этой теме и облекла свою мысль в такие слова:

– Не пристало мне слушать ваши коварные намеки, порочащие человека, оказавшего мне гостеприимство, моего…

Адонирам перебил ее:

– Царица, я не люблю людей, но я хорошо их знаю. Рядом с этим человеком я прожил долгие годы. Поверьте, под шкурой агнца скрывается тигр; священникам удалось обуздать его до поры до времени, но он потихоньку грызет свою узду. Пока он ограничился лишь тем, что приказал убить своего брата Адонию – не так уж много… но у него нет больше близких родственников.

– Можно вправду подумать, – вмешалась Гарауиль подливая масла в огонь, – что мастер Адонирам ревнует к царю.

Уже некоторое время кормилица внимательно смотрела на собеседника царицы.

– Госпожа, – ответил художник, – если бы Сулайман не принадлежал к роду более низкому, чем мой, я, может быть, снизошел бы до того, чтобы считать его соперником, но выбор царицы сказал мне о том, что она не рождена для иной доли…

Сарахиль широко раскрыла удивленные глаза и, встав за спиной царицы, начертила в воздухе перед глазами мастера магический знак, которого он не понял – но содрогнулся.

– Царица, – воскликнул он, с нажимом выговаривая каждое слово, – мои обвинения оставили вас равнодушной, и это развеяло все мои сомнения! Впредь я не стану принижать в ваших глазах этого царя, который занимает так мало места в вашем сердце…

– Полно, мастер, к чему так торопить меня? Даже если бы я не любила царя Сулаймана…

– До нашего разговора, – тихо и взволнованно произнес художник, – вы думали, что любите его.

Сарахиль между тем удалилась, и царица отвернулась, сконфуженная.

– О, пощадите, госпожа, оставим эти речи! Громы небесные навлек я на свою голову! Одно лишь слово, слетевшее с ваших губ, означает для меня жизнь или смерть. Не говорите ничего! Как стремился я к этой минуте, а теперь сам оттягиваю ее. Оставьте мне хотя бы сомнение; мое мужество сломлено, я трепещу. Я еще не готов к этой жертве. Столько прелестей сияет в вас, вы так молоды и прекрасны… Увы!.. Кто я в ваших глазах? Нет, нет, пусть даже я никогда не узнаю счастья… на которое не смею надеяться, но затаите дыхание, ибо с ним может сорваться слово, которое убивает. Мое слабое сердце до сих пор еще не билось по-настоящему; первый же удар разбил его, и я чувствую, что умираю.

Балкида была почти в таком же смятении; украдкой бросив взгляд на Адонирама, она увидела этого решительного, мужественного и гордого человека бледным, покорным, обессиленным, ожидающим смертного приговора. Она победила и была побеждена; счастливая и трепещущая, она ничего больше не видела вокруг.

– Увы, – прошептала прекрасная дочь царей, – я тоже никогда не любила.

Голос ее замер, но Адонирам, боясь пробудиться от сладостного сна, не осмелился нарушить молчание.

Снова подошла Сарахиль, и оба поняли, что нужно что-то говорить, дабы не выдать себя. Птица Худ-Худ порхала вокруг ваятеля, и он ухватился за первую попавшуюся тему.

– Какое ослепительное оперение у этой птицы, – рассеянно сказал он. – Давно она у вас?

На этот вопрос ответила Сарахиль, не сводя глаз со скульптора Адонирама:

– Птица эта – последний потомок стаи, которой, как и другими обитателями небес, повелевало некогда племя духов. Уцелевшая уж не знаю каким чудом, Худ-Худ с незапамятных времен повинуется царям рода химьяритов. С ее помощью царица может созвать, когда ей вздумается, всех птиц небесных.

Услышав это откровение, Адонирам внезапно изменился в лице и посмотрел на Балкиду с радостью и умилением.

– Это капризное создание, – добавила та. – Тщетно Сулайман ласкает ее и закармливает сладостями: Худ-Худ упорно не дается ему в руки; он так ни разу и не добился, чтобы она села к нему на плечо.

Адонирам на минуту задумался, потом его словно осенило вдохновение, и он улыбнулся. Сарахиль насторожилась.

Мастер встал и произнес имя Худ-Худ. Сидевшая на ветке птица искоса поглядела на него, но не двинулась с места. Он шагнул вперед и начертил в воздухе магическую букву «атау». Тогда Худ-Худ расправила крылья, покружила над его головой и послушно опустилась к нему на руку.

– Так я угадала верно, – сказала Сарахиль. – Сбылось предсказание оракула.

– О священные тени моих предков! О Тувал-Каин, отец мой! Вы не обманули меня! Балкида, душа света, сестра моя, моя супруга, я нашел вас наконец! На всей земле лишь вы и я можем повелевать крылатым посланником духов огня, породивших нас.

– Как? О Господи, так, значит, Адонирам…

– Последний отпрыск Хуша, внука Тувал-Каина, к чьему роду принадлежите и вы через Саву, брата охотника Нимрода и предка химьяритов… Но тайна нашего происхождения должна быть навеки скрыта от сынов Сима, вылепленных из глины и ила.

– Мне следует склониться перед моим господином, – сказала Балкида, протягивая мастеру руку, – ибо теперь я знаю, что по велению судьбы не могу принять ничьей любви, кроме любви Адонирама.

– Ах, – отвечал он, падая к ее ногам, – от одной лишь Балкиды хочу я получить столь драгоценный дар! Сердце мое устремилось навстречу вашему, и с той минуты, когда вы предстали передо мной, я ваш раб.

Беседа их продолжалась бы долго, если бы Сарахиль, осмотрительная, как и подобает в ее лета, не прервала ее такими словами:

– Отложите до лучших дней нежные признания; тяжкие заботы обрушатся на ваши плечи, и немало опасностей подстерегает вас. По воле Адонаи миром правят сыны Ноя; их власть простирается и на ваши жизни, ибо вы смертны. Сулайман безраздельно царит во всех своих землях, а наши народы – его данники. Войско его грозно, его гордыня безмерна; Адонаи покровительствует ему, и у него бесчисленное множество соглядатаев. Надо найти способ ускользнуть от его опасного гостеприимства, а до тех пор будем осторожны. Не забудьте, дочь моя, что Сулайман ждет вас сегодня вечером в святилище Сиона… Отказав ему напрямик и взяв назад свое слово, вы навлечете на себя его гнев и пробудите в нем подозрения. Попросите отсрочку только на сегодня, сошлитесь на дурное предзнаменование. Завтра великий жрец найдет для вас новый предлог. Вам нужно сдерживать своими чарами нетерпение Сулаймана. Вы же, Адонирам, покиньте сейчас тех, что отныне стали вашими покорными рабами. Солнце высоко; на новой крепостной стене, возвышающейся над источником силоамским, появились воины. Солнечный свет уже ищет нас и привлечет к нам их взгляды. Когда диск луны пронзит своими лучами ночное небо над склонами Ефраима, пересеките Кедрон, приблизьтесь к нашему лагерю и ждите нас в оливковой рощице, которая скрывает наши шатры от обитателей двух холмов. Там мы сможем все обдумать, и пусть мудрость и рассудительность даст нам совет.

С сожалением они расстались; Балкида присоединилась к своей свите, и Адонирам провожал ее взглядом, пока она не скрылась в листве олеандров.

Трое подмастерьев

На следующем сеансе рассказчик продолжал:

Сулайман и великий священник иудеев беседовали у входа в храм.

– Ничего не поделаешь, – с досадой говорил преподобный Садок своему царю, – вам не нужно и моего согласия на эту новую отсрочку. Как же заключить брак и отпраздновать свадьбу, если нет невесты?

– Почтенный Садок, – со вздохом отвечал царь, – все эти промедления для меня еще тяжелее, чем для вас, но я терпеливо жду.

– В добрый час; но я-то не влюблен, – сказал левит, проводя своей сухой и бледной рукой, испещренной синими жилками, по длинной белой бороде, разделенной внизу надвое.

– Потому-то вы и должны быть спокойнее меня.

– Как бы не так! – воскликнул Садок. – Вот уже четыре дня все наши воины и левиты на ногах, все готово для жертвоприношений; огонь на алтаре горит впустую, и в самый торжественный момент все приходится отложить. Священники и сам царь зависят от прихотей чужестранки, которая придумывает все новые предлоги, потешаясь над нашей легковерностью.

Великий священник не смог смириться с тем, что приходилось каждый день понапрасну надевать парадное облачение, а потом снимать его, так и не продемонстрировав двору савеян ослепительную пышность иудейских обрядов. В своем сверкающем одеянии он раздраженно шагал взад и вперед по внутреннему дворику храма перед удрученным Сулайманом.

Для церемонии бракосочетания царя Садок надевал хитон из льна, вышитый пояс и эфод – короткую накидку без рукавов. Дважды окрашенная накидка переливалась золотым, алым и гиацинтовым цветами, на ней сверкали два больших оникса, на которых гранильщик выгравировал имена двенадцати колен. На гиацинтовых лентах, прикрепленных к резным золотым кольцам, сиял на его груди знак его сана; он был квадратным, длиною и шириною в пядь, и окаймлен рядом сардониксов, топазов и изумрудов, вторым рядом карбункулов, сапфиров и яшм, третьим рядом яхонтов, аметистов и алмазов и, наконец, четвертым – хризолитов, ониксов и бериллов. Верхняя риза к эфоду, светло-лиловая, с прорезью для головы, была расшита мелкими золотистыми и пурпурными гранатами, меж которых позвякивали крошечные золотые колокольчики. На голове священника возвышалась тиара, увенчанная полумесяцем; она была из льняной ткани, расшитой жемчугом, а надо лбом сияла привязанная гиацинтовой лентой пластинка из полированного золота с выгравированными на ней словами: «Адонаи свят».

Два часа требовалось шести слугам-левм-там, чтобы облачить Садока в эти ритуальные одеяния, закрепить все цепочки, завязать магические узлы и застегнуть золотые и серебряные пряжки. Это был священный наряд: только руки левитов могли касаться его-, сам Адонаи указал, каким он желает его слуге своему Мусе ибн Амрану.

И вот уже четыре дня первосвященнический убор наследников Мельхиседека сносил незаслуженную обиду на плечах достойного Садока; чтобы понять, как это раздражало его надо учесть, что, если бы он скрепя сердце освятил брак Сулаймана с царицей Савсь досада стала бы куда сильней.

Этот союз казался ему опасным для религии иудеев и для власти священников. Царица Балкида была женщиной образованной.

Садок находил, что савеянские жрецы позволили ей узнать много такого, о чем монарх, воспитанный в благоразумии, не должен и подозревать, и он опасался влияния царицы, владеющей чудесным искусством повелева-ния птицами. Смешанные браки, подвергающие сомнению веру супруга, поклоняющегося своему Богу, никогда не нравились священникам. И Садок, который потратил немало сил, чтобы умерить в Сулаймане тягу к знаниям, внушая царю, что ему нечему больше мучиться, трепетал, боясь, как бы государь не узнал, сколь многое ему было неведомо.

Эти опасения были тем более оправданны, что Сулайману уже случалось задумываться, и он находил своих министров менее мудрыми, зато куда более деспотичными, чем советники царицы. Доверие ибн Дауда к священникам пошатнулось; с некоторых пор у него появились секреты от Садока, и он больше не обращался к нему за советом. Самое страшное в государствах, где священнослужители владеют верой и олицетворяют ее, – это то, что, если великому священнику случается оступиться – а с каким смертным этого не может произойти? – вместе с его падением рушится вера, и лик самого Бога затмевается, когда бесчестье настигает погрязшего в гордыне и злобных помыслах Его служителя.

Осторожному, подозрительному, но не слишком проницательному Садоку легко было удержаться у власти, ибо в голове у него, на его счастье, было мало своих мыслей. Толкуя Закон сообразно страстям повелителя, он оправдывал их со снисходительностью догматика; толкование его было порой грубым, но педантичным по форме, и потому Сулайман покорно шел под ярмом. И вот теперь девушка из Йемена и какая-то проклятая птица грозили разрушить все с таким трудом построенное осмотрительным Садоком!

Обвинить их в колдовстве – не означало ли это признать силу оккультных наук, которые священники с презрением отрицали? Садок был в замешательстве. Не давали ему покоя и другие заботы: власть Адонирама над ремесленниками тревожила великого священника, ибо он не без оснований опасался всякого господства, зиждущегося на тайных силах и каббалистике. Однако Садок не давал своему царственному ученику отослать единственного мастера, способного воздвигнуть Богу Адонаи великолепнейший в мире храм: он хотел, чтобы все народы Востока восхищались святилищем Иерусалима и несли к его алтарю свои дары. Садок был полон решимости погубить Адонирама; но он ждал окончания работ, а пока ограничился тем, что раздувал тлевшую в душе Сулаймана искру подозрительности. В последние несколько дней положение осложнилось. Во всем блеске своего нежданного, невероятного, чудесного триумфа Адонирам, как мы помним, скрылся. Отсутствие его удивляло всех при дворе, но, судя по всему, оставляло равнодушным царя, который ни разу не заговорил об этом с великим священником – а подобная сдержанность была отнюдь не в его привычках.

Вот поэтому преподобный Садок, видя, что он не нужен, и желая остаться необходимым, отыскал среди туманных изречений оракулов кое-какие недомолвки, которые вполне могли поразить воображение царя. Сулайману обычно нравились его речи – в основном потому, что он, пользуясь случаем, тут же излагал их содержание в трех-четырех новых пословицах. Однако в нынешних обстоятельствах изречения Екклезиаста довольно далеко ушли от проповедей Садока и касались в основном пользы хозяйского глаза, невозможности доверять ближнему и невзгод царей, окруженных хитростью, ложью и корыстолюбием. Сбитый с толку Садок искал убежища в безднах софистики.

– Говорить вы большой мастер, – прервал его Сулайман, – но не для того, чтобы насладиться вашим красноречием, я попросил вас прийти со мной в храм: беда тому царю, что довольствуется одними лишь словами! Трое никому не ведомых людей сейчас придут сюда, попросят позволения поговорить со мной, и мне угодно будет выслушать их, ибо я знаю их замыслы. Я выбрал для аудиенции это место: важно, чтобы наша беседа осталась тайной.

– Государь, кто эти люди?

– Люди, осведомленные о том, что неизвестно царям; беседуя с ними, можно узнать немало нового.

Вскоре на внутреннюю паперть храма впустили трех ремесленников, и они пали ниц у ног Сулаймана. Все трое держались скованно, глаза их бегали.

– Да пребудет истина на устах ваших. – сказал им Сулайман, – и не пытайтесь – лукавить с царем: ваши самые потаенные мысли ведомы ему. Ты, Фанор, простой ремесленник из цеха каменщиков и враг Адонирама, ибо тебе ненавистно главенство рудокопов, ты хотел уничтожить творение твоего мастера и для этого подмешал горючие материалы в кирпич его печей. Ты, Амру, подмастерье цеха плотников, подставил балки языкам пламени, чтобы ослабить опоры медного моря. Ну а ты, Мифусаил, рудокоп из колена Рувимова, ты подмешал в литье сернистую лаву с берегов озера Гоморра. Все трое вы тщетно добиваетесь звания и жалованья мастеров. Теперь вы убедились, что от моей проницательности не могут укрыться самые тайные ваши дела?

– О великий царь, – трепеща ответил Фанор, – это все клевета Адонирама, который задумал погубить нас.

– Адонирам даже не подозревает о вашем заговоре, он известен мне одному. Знайте, что все тайны открыты прозорливости того, кому покровительствует Адонаи.

Удивление на лице Садока сказало Сулайману о том, что его первосвященник не слишком полагается на покровительство Адонаи.

– Поэтому, – продолжал царь, – не тратьте попусту слов, пытаясь скрыть истину. То, что вы скажете, мне уже известно, я лишь хочу испытать вашу преданность.

– Государь, – начал Амру, не менее испуганный, чем его сообщники, – я следил денно и нощно за всеми мастерскими, складами и кузницами. Ни разу там не появился Адонирам.

– Что до меня, – добавил Фанор, – мне пришло в голову спрятаться под вечер за гробницей царевича Абсалома ибн Дауда на дороге, что ведет с Мории к лагерю савеян. В третьем часу пополуночи мимо меня прошел человек в длинном халате и тюрбане, какие носят йеменцы. Я подкрался ближе и узнал Адонирама; он направлялся к шатрам царицы. Но он заметил меня, и я не решился последовать за ним.

– Государь, – заговорил в свою очередь Мифусаил, – вы знаете все, и нет границ вашей мудрости; я буду откровенен до конца. Если то, что я скажу, может стоить жизни вашим рабам, поневоле приоткрывшим столь страшные тайны, соблаговолите отпустил моих товарищей, чтобы слова мои пали лишь на меня одного.

Оставшись наедине с царем и первосвященником, он снова распростерся ниц и крикнул:

– Государь, поднимите надо мной свой скипетр в знак того, что я не умру!

Сулайман простер над ним руку и ответил.

– В твоей искренности и преданности твое спасение; не бойся же ничего, Мифусаил из колена Рувимова.

– Спрятав лоб под чалмой и покрыв себя темной краской, я, благодаря ночному сумраку, смешался с евнухами, охраняющими царицу; Адонирам проскользнул в темноте в ее шатер; он долго беседовал с ней, и ночной ветерок донес до моих ушей тихий шелест их слов; за час до рассвета я скрылся – Адонирам еще оставался с царицей.

Сулайман совладал со своим гневом, но Мифусаил увидел молнии в его глазах.

– О царь! – воскликнул он. – Я должен был повиноваться вашей воле, но позволит мне ничего больше не добавлять.

– Продолжай! Я приказываю тебе.

– Государь, нет для ваших подданных нничего превыше славы вашей; пусть я погибну но мой господин не станет игрушкой в руках коварных чужеземцев. Великий жрец савеян, кормилица и две служанки царицы посвящены в тайну этой любви. Если я верно понял, Адонирам вовсе не тот, за кого все его принимают; он наделен, как и царица, колдовской силой. С помощью этих чар она повелевает обитателями небес, а он стихией огня. Однако эти двое избранников судьбы боятся вашей власти над духами, власти, которой вы обладаете, сами того не ведая. Сарахиль упомянула о каком-то усыпанном сверкающими каменьями кольце и рассказала удивленной царице о его чудесных свойствах, и все принялись горько сетовать на опрометчивость Балкиды. Я не смог уловить сути, потому что они заговорили шепотом, и я боялся обнаружить себя, подойдя слишком близко. Вскоре Сарахиль, великий жрец и служанки удалились, преклонив колена перед Адонирамом, и он, как я уже говорил, остался наедине с царицей Савской. О царь! Могу ли я надеяться на вашу милость, ибо ни одно слово неправды не слетело с моих губ!

– По какому праву выпытываешь ты намерения своего господина? Что бы мы ни решили, решение наше будет справедливым… Пусть запрут этого человека и его товарищей в храме, где они не смогут обменяться ни словом, пока мы не объявим им их судьбу.

Невозможно описать изумление первосвященника Садока; он смотрел, остолбенев, как немые, быстрые и бесшумные исполнители воли Сулаймана уводили дрожащего Мифусаила.

– Вот видите, достойный Садок, – с горечью произнес царь, – при всей вашей осмотрительности вы ничего не угадали – и Адонаи не соблаговолил просветить своих слуг даже наши жертвоприношения не тронули его; и только я один, благодаря своей мудрости раскрыл козни моих врагов. Их боги преданы им… тогда как мой оставил меня!

– Потому что вы пренебрегли им, мечтая о союзе с чужеземкой. О царь, изгоните из вашей души это нечистое чувство, и ваши враги будут у вас в руках. Но как, скажите, захватить этого Адонирама, который скрывается, и царицу, защищенную законами гостеприимства?

– Мстить женщине – недостойно Сулаймана. Что до ее сообщника, то он появится с минуты на минуту. Нынче утром он попросил у меня аудиенции, я жду его здесь.

– Адонаи милостив к нам! О царь, пусть не выйдет он из этих стен!

– Если он придет к нам без боя?: будьте уверены, его защитники где-то близко. Но к чему спешка? Я не слеп: эти трое – его смертельные враги. Зависть и алчность ожесточили их сердца. Быть может, они оклеветали царицу… Я люблю ее, Садок, и злословие трех ничтожных людишек не заставит меня оскорбить эту женщину подозрением в том, что она запятнала свою честь постыдной страстью… Но, опасаясь тайных происков Адонирама, который имеет такую власть над народом, я приказал следить за этим загадочным человеком.

– Так вы полагаете, что он не виделся с царицей?

– Я уверен, что он тайно беседовал с ней. Она любопытна, увлечена искусствами, тщеславна; к тому же ее земли платят мне дань. Быть может, она замыслила привлечь на свою сторону художника, поручить ему создать в ее стране какое-то великое творение… или с его помощью получить войско, которое могло бы сразиться с моим, чтобы освободиться от дани?.. Как знать… Однако признаю, что любого из этих предположений достаточно, чтобы доказать, сколь опасен этот человек… Я должен подумать…

Сулайман говорил решительным тоном, и Садок, охваченный ужасом, видел, как отворачивается царь от его религии и как тает на глазах его влияние. Тут снова вошли немые слуги в белых головных уборах в форме шара и кольчугах, подпоясанных широкими кушаками, на которых у каждого висели кинжал и кривая сабля. Они склонились перед Сулайманом, и на пороге показался Адонирам. Шестеро ремесленников провожали его до дверей храма; он тихо сказал им несколько слов, те удалились.

Беседа

Неспешным шагом, с уверенным видом, приблизился Адонирам к огромному креслу, в котором восседал царь Иерусалима. Почтительно поклонившись, художник остановился, ожидая, согласно обычаю, когда Сулайман соблаговолит заговорить.

– Наконец-то, мастер, – сказал царь, – вы снизошли к нашим просьбам и дали нам возможность поздравить вас с триумфом… которого уже никто не ожидал, а также выразить вам нашу благодарность. Ваше творение достойно меня; более того, оно достойно вас. Что до награды, никакая щедрость не может быть чрезмерной в сравнении с вашими заслугами; назовите же ее сами. Чего попросите вы у Сулаймана?

– Отпустите меня, государь. Работы близятся к концу и могут быть завершены без меня. Мой удел – странствовать по свету; мой жребий зовет меня к другим небесам, и я возвращаю вам власть, которой вы меня наделили. Моей наградой будет мое творение, которое я оставляю здесь, и выпавшая мне честь воплотить благородные замыслы столь великого царя.

– Ваша просьба удручает нас. Я надеялся, что вы останетесь с нами, заняв подобающее положение при моем дворе.

– Вы очень добры, государь, но я не создан для этого. Мое призвание – одиночество, я независим по характеру и равнодушен к почестям, для которых не был рожден; я не раз подверг бы испытанию вашу снисходительность. Настроения царей изменчивы; зависть окружает их и не дает покоя; фортуна непостоянна – мне это слишком хорошо известно. Разве не было минуты, когда то, что вы называете моим триумфом, могло стоить мне чести, а может быть, и жизни?

– Я не считал, что вы потерпели неудачу, пока собственными ушами не услышал ваш голос, возвестивший конец всех надежд, а ведь я не могу похвастаться тем, что имею больше власти, чем вы, над духами огня…

– Никому не дано повелевать этими духами, если они вообще существуют. Впрочем, об этих тайнах лучше судить достопочтенному Садоку, чем простому ремесленнику. Я и сам не знаю, что случилось той страшной ночью, – все пошло не так, как я предполагал. Скажу только, государь, что в час отчаяния я напрасно ждал от вас слов утешения и поддержки и потому в час победы не стал тешить себя надеждой услышать слово похвалы.

– Мастер, в вас говорит злопамятность и гордыня.

– Нет, государь, простая человеческая справедливость. С той ночи, когда я отливал медное море, до того дня, когда оно предстало вашим взорам, моих заслуг не прибавилось и не убавилось. Вся разница лишь в успехе… а как вы могли убедиться, успех – в руках Божиих. Адонаи любит вас: его тронули ваши молитвы, и это мне, государь, следовало бы поздравить вас и воскликнуть: благодарю!

«Кто избавит меня от насмешек этого человека?» – подумал Сулайман, а вслух спросил:

– Вы, конечно, покидаете нас для того, чтобы воздвигнуть новые чудеса в других землях?

– Еще недавно, государь, я мог бы поклясться в этом. Целые миры жили в моей пылающей голове – я грезил гранитными глыбами и подземными дворцами, опирающимися на леса колонн, наше строительство казалось мне невыносимо долгим. Но сегодня мой пыл остывает; я устал, и меня прельщает досуг; я чувствую, что сделал на своем поприще все, что мог.

Сулайману вдруг почудилось, будто глаза Адонирама на миг блеснули нежностью. Лицо его было серьезно и печально, голос звучал проникновеннее обычного, и царь, странно смущенный, сказал себе: «Этот человек очень красив…»

– Куда же вы намерены идти, покинув мои земли? – спросил он, стараясь говорить беззаботным тоном.

– В Тир, – без колебаний ответил художник, – ибо я дал обещание моему покровителю, славному царю Хираму, который любит вас, как брата, а ко мне всегда был добр, как отец. Если будет на то ваша воля, я хотел бы отвезти ему планы и чертежи дворца, храма, медного моря, а также двух огромных витых колонн из бронзы, именуемых Иакин и Вооз, что украшают большие ворота храма.

– Да будет так. Пятьсот всадников отправятся, чтобы сопровождать вас, и двенадцать верблюдов повезут мои дары и предназначенные вам сокровища.

– Это слишком щедро; Адонирам не унесет с собой ничего, кроме своего плаща. Не думайте, государь, что я отвергаю ваши дары. Вы великодушны; вы хотите дать мне огромное богатство, но, решившись уехать столь внезапно, я пущу его по ветру без пользы для себя. Позвольте мне быть до конца откровенным. Я принимаю эти сокровища, но оставляю их в ваших руках на хранение. Копы у меня появится нужда в них, государь, я дам вам знать.

– Иными словами, – сказал Сулайман. – мастер Адонирам намерен сделать меня своим должником.

Художник улыбнулся и с достоинством кивнул:

– Государь, вы угадали мою мысль.

– И вероятно, он ждет дня, когда смажет торговаться со мной на равных, диктуя свои условия.

Адонирам бросил на царя проницательный взгляд, исполненный вызова.

– Как бы то ни было, – добавил он, – некогда не попрошу ни о чем, что оказалось бы недостойно благородства и великодушия Сулаймана.

– Мне кажется, – произнес Сулайман, внимательно следя за лицом своего собеседника, – что царица Савы вынашивает определенные планы и намеревается найти применение вашему таланту…

– Она мне ничего об этом не говорила сударь.

Этот ответ зародил в уме царя множество: новых подозрений.

– Однако же, – вставил Садок, – ваш гений не оставил ее равнодушной. Неужели вы уйдете, не простившись с нею?

– Не простившись… – повторил Адонирам и Сулайман увидел, как глаза его сверкнули странным огнем, – не простившись… Если позволит царь, я буду иметь честь засвидетельствовать ей свое почтение и попрощаться.

– Мы надеялись, – снова заговорил царь, – что вы задержитесь, чтобы присутствовать на празднествах, посвященных нашему бракосочетанию; вы ведь знаете…

Чело Адонирама залилось густой краской, и он ответил без горечи:

– Я намерен отправиться в Финикию, не откладывая.

– Если таково ваше желание, мастер, вы свободны – я отпускаю вас…

– После захода солнца, – уточнил художник – Я должен еще заплатить строителям и прошу вас, государь, приказать вашему управителю Азарии, чтобы доставили к моей конторе у подножия колонны Иакин необходимую сумму денег. Я буду выдавать жалованье, как обычно, и не стану объявлять о моем отъезде, чтобы избежать волнений, которые неизбежно повлечет прощание.

– Садок, передайте наш приказ вашему сыну Азарии. Еще одно слово, мастер: знакомы ли вам трое подмастерьев по имени Фанор, Амру и Мифусаил?

– Да, это три жалких честолюбца, они честны, но бездарны. Все трое добивались звания мастера и пытались вынудить меня сказать им пароль, чтобы получить право на более высокое жалованье. В конце концов они вняли голосу разума, и совсем недавно я имел случай убедиться в том, что сердца у них добрые.

– Мастер, в Писании сказано: «Бойся раненой змеи, если она свернулась». Вы плохо знаете людей: эти трое – ваши враги, именно они своими кознями едва не погубили отливку медного моря.

– Откуда вам это известно, государь?

– Когда я счел, что все потеряно, то, уверенный в вашей осмотрительности и знании своего дела, стал искать тайные причины катастрофы. Я бродил среди строителей, и трое из них, думая, что они одни, раскрыли мне глаза.

– Их преступление погубило много жизней. Такой пример опасен; вам, государь, надлежит решать их судьбу. Мне эта катастрофа стогав жизни моего друга, мальчика, которого я любил, искусного художника: Бенони так ниое и не появлялся с тех пор. Но повторяю: госдоарь, вершить суд – это привилегия царей.

– Он свершится, и каждый получит по заслугам. Будьте счастливы, мастер Адонирам. Сулайман вас не забудет.

Задумавшись, Адонирам стоял в нерешительности; казалось, в его душе происходит борьба. Вдруг, поддавшись внезапному порыву, он воскликнул:

– Что бы ни случилось, государь, будьте уверены в моем неизменном почтении и в искренности моего сердца! Я сохраню о вас самые благоговейные воспоминания, и если когда-нибудь тень сомнения закрадется в ваши мысли, скажите себе: «Как большинство созданий человеческих, Адонирам был не властен над собой; он должен был исполнить свое предназначение!»

– Прощайте, мастер… исполните ваше предназначение!

С этими словами царь протянул ему руку; художник смиренно склонился к ней, но не коснулся губами, и Сулайман вздрогнул.

– Вот как! – пробормотал Садок, глядя вслед удаляющемуся Адонираму. – Вот как! Что же вы прикажете, государь?

– Полнейшее молчание, святой служитель Адонаи; отныне я полагаюсь только на себя. Запомните хорошенько: я – царь! Повиноваться под страхом опалы и молчать под страхом смерти – вот ваш удел… Ну полно, старец, не дрожи: повелитель, который доверяет тебе свои тайны, не желая держать тебя в неведении, – друг, а не враг. Пусть приведут тех троих, что заперты в храме, я хочу еще поговорить с ними.

Амру и Фанор предстали перед царем вместе с Мифусаилом; за ними стояли в ряд зловещие немые слуги с обнаженными саблями в руках.

– Я обдумал и взвесил ваши слова, – строго сказал Сулайман, – и я видел слугу моего Адонирама. Что движет вами в желании навредить ему – жажда справедливости или зависть? Как смеют простые подмастерья судить своего мастера? Будь вы людьми почтенными, старшими среди своих братьев, больше веры было бы вашему свидетельству. Но нет – алчные и честолюбивые, вы добивались звания мастеров, не получили желаемого, и злоба поселилась в ваших сердцах.

– Государь, – воскликнул Мифусаил, падая ниц, – вы хотите испытать нас! Но пусть даже это будет стоить мне жизни, я все равно утверждаю, что Адонирам – изменник, да, я замышлял погубить его, потому что хотел спасти Иерусалим от тирании этого коварного человека, который намеревался отдать мою страну во власть полчищам чужеземцев. Маш столь неосторожная откровенность – лучшая порука моей преданности.

– Не подобает мне принимать на веру слова презренных людишек, рабов моих слуг Смерть опустошила ряды мастеров, и Адонирам хочет удалиться на покой; я, как и он, хочу найти среди глав цехов людей, достойных моего доверия. Сегодня вечером, после выплаты жалованья, еще раз обратитесь к просьбой о посвящении в мастера; он будет один… Сумейте заставить его внять вашим доводам. Если вам это удастся, я буду знать, что вы трудолюбивы, владеете мастерством я высоко стоите в глазах ваших братьев. Адонирам знает свое дело; его решение – закон. Разве Бог покинул его? Разве был ему явлен знак порицания Творца, Его роковое предупреждение, удар, который без промаха наносит незримая рука, карая виновных? Так пусть рассудит вас Иегова: если падет на вас выбор Адонирама, его расположение будет для меня тайным знаком, свидетельством самого неба в вашу пользу, и тогда я не спущу больше с Адонирама глаз. Но если он откажет вам в звании мастеров, завтра же вы вместе с ним предстанете передо мной; я выслушаю обе стороны, обвинение и защиту, и отцы народа огласят решение суда. Ступайте же, подумайте над моими словами, и да вразумит вас Адонаи.

Сулайман поднялся и, опираясь на плечо великого священника, чье лицо осталось невозмутимым, медленно удалился.

Трое подмастерьев переглянулись, и одна мысль тотчас осенила всех троих.

– Надо вырвать у него пароль мастеров, – сказал Фанор.

– Или пусть он умрет, – добавил финикиец Амру.

– Он скажет нам пароль мастеров или умрет! – воскликнул Мифусаил.

И три руки соединились в знак клятвы. Прежде чем переступить порог, Сулайман оглянулся, внимательно посмотрел на них издалека, тяжело вздохнул и сказал Садоку:

– Довольно! Теперь забудем обо всем, кроме утех! Идем к царице.

Ужин у царя

Начался следующий сеанс, и рассказчик продолжал:

Солнце клонилось к закату; горячее дыхание пустыни обжигало поля, озаренные отсветами тяжелых медно-красных облаков лишь холм Мория отбрасывал узкую прохладную тень на пересохшее русло Кедрова; поникли листья на деревьях, а опаленные жарой цветы олеандров увяли и съежились; лишь ящерицы, хамелеоны и саламандры сновали в расщелинах скал; смолкло пение птиц в рощицах, не слышно было лепета ручейков.

Опечаленный и словно заледеневший в этот знойный и хмурый день, Адонирам, как он и говорил царю, пришел проститься со своей царственной возлюбленной, смирившейся с разлукой, на которой она сама настояла.

– Уехать нам вместе, – сказала она ему, – значило бы бросить вызов Сулайману, унизить царя в глазах его народа и усугубить оскорблением те горести, которые я по воле предвечных сил вынуждена причинить ему. А остаться вам здесь, когда я уеду, супруг мой, – значит искать смерти. Царь ревнует к вам, и после моего бегства лишь на вас обрушится вся его злоба.

– Что ж! Мы разделим судьбу всех детей нашего племени, будем скитаться и искать друг друга на земле. Я пообещал царю отправиться в Тир. Будем же искренними, ибо теперь вы можете наконец сбросить путы лжи. Нынче же ночью я пущусь в путь и доберусь до Финикии, но не задержусь там, а поспешу к вам в Йемен через границы Сирии, через пустыни Каменистой Аравии, вдоль теснин Касанитских гор. Увы, дорогая царица, неужели я должен покинуть вас так скоро, неужели мне придется оставить вас одну в чужой земле, во власти влюбленного деспота?

– Успокойтесь, господин мой, мое сердце принадлежит только вам, меня окружают преданные слуги, и осторожность поможет мне избежать опасностей. Темной и ненастной будет нынешняя ночь, которая скроет мое бегство. Что до Сулаймана, я его ненавижу; не мною, а моими землями жаждет он обладать. Он окружил меня шпионами, пытался подкупить моих слуг, он соблазнял золотом моих воинов, уговаривая их сдать крепости. Если бы он завладел и правами на меня никогда больше я не увидела бы счастливый Йемен. Он вырвал у меня обещание, это правда, но что значит нарушение слова в сравнении с таким вероломством? И как я могла не обмануть его, человека, который не далее как сегодня дал мне понять, почти не скрывая угрозы, что любовь его не знает границ, а терпению наступает предел?

– Нужно поднять против него ремесленников!

– Они ждут жалованья; сейчас они не поддержат вас. К чему пускаться в столь рискованные затеи? Слова царя не испугали меня, напротив, я даже довольна; я предвидела их и ждала с нетерпением. Ступайте и не тревожьтесь ни о чем, любимый мой, Балкида будет принадлежать только вам, и никому другому!

– Прощайте же, царица; мне пора покинуть этот шатер, где я нашел счастье, о котором не мог и мечтать. Пора оторвать взор от той, что для меня дороже жизни. Увижу ли я вас еще когда-нибудь? Увы! И эти сладостные мгновения растают, как сон!

– Нет, Адонирам, скоро, скоро мы соединимся навеки. Мои сны, мои предчувствия совпадают с предсказаниями оракула; все говорит о том, что наш род не угаснет, и я уношу с собой драгоценный залог нашего союза. Верьте, я положу к вам на колени вашего сына, которому предназначено судьбой возродить наш славный род и избавить Йемен и всю Аравию от гнета слабосильных потомков Сулаймана. Теперь не я одна призываю вас: двойные узы привязывают вас к той, что вас любит, и вы вернетесь.

Растроганный Адонирам припал губами к руке, на которую упали слезы царицы, а затем, призвав на помощь все свое мужество, бросил на нее последний долгий взгляд, отчаянным усилием заставил себя отвернуться, опустил за собой полог шатра и вышел на берег Кедрона.

В своем дворце в Милло Сулайман, обуреваемый гневом и любовью, терзаясь то подозрениями, то преждевременными угрызениями совести, с тревогой ждал царицу, скрывающую под улыбкой свое отчаяние, а Адонирам тем временем, силясь похоронить ревность в глубинах своей печали, направился к храму, чтобы заплатить строителям, прежде чем взять в руки посох изгнанника.

Каждый из троих думал, что одержал верх над соперником, каждый считал, что проник в тайну другого. Царица таила свои намерения; Сулайман, которому слишком многое было известно, тоже скрывал это, и его изобретательное самолюбие еще нашептывало ему сомнения.

С высокой террасы Милло он следил за свитой царицы Савской, которая растянулась на извилистой тропе, ведущей в Емаф, а подняв взгляд, видел над головой Балкиды окрашенные пурпуром заката стены храма, где царил Адонирам: на фоне темных туч блестели их ажурные зубчатые гребни. Холодна испарина выступила на лбу и бледных щеках Сулаймана; расширенными глазами жадне всматривался он то вверх, то вниз. Наконец появилась царица в сопровождении слоях приближенных и слуг, которые смешались со слугами царя.

В этот вечер царь казался чем-то озабоченным, Балкида же была холодна и даже насмешлива: она знала, что Сулайман влюблен. Ужин прошел в молчании; царь изредка посматривал украдкой на свою сотрапезницу но чаще с притворным равнодушием отводил взгляд, словно избегая чарующих глаз царицы, а эти черные глаза то опускались, то смотрели томно, и затаенный в них огонь воскрешал в душе Сулаймана надежду, как ни старался он овладеть собой. Задумчивость царя говорила о том, что в голове его зреет какой-то замысел. Он был потомком Ноя, и царица заметила, что, как верный сын оповестил всех виноделов, он хочет почерпнуть в вине недостающую ему решимость. Придворные удалились; вельмож царя сменили немые слуги; царице прислуживали за столом ее люди и она, отослав савеян, оставила нубийцев, не знавших языка иудеев.

– Госпожа, – серьезно и торжественно начал Сулайман ибн Дауд, – нам с вами необходимо объясниться.

– Государь, вы предвосхищаете мое желание.

– Я думал, что, верная данному слову, повелительница савеян больше чем женщина, что она – царица…

– Вы ошибаетесь, – с живостью перебила его Балкида, – я – больше чем царица, государь, я – женщина. Кому из нас не случалось заблуждаться! Я считала вас мудреном., потом поверила, что вы влюблены… Не вас, а меня постигло жестокое разочарование.

Она вздохнула.

– Вы не можете не знать, что я люблю вас, – возразил Сулайман, – иначе вы не злоупотребляли бы вашей властью и не попирали бы ногами преданное вам сердце, которое в конце концов неизбежно взбунтуется.

– В том же могла бы упрекнуть вас и я. Вы любите не меня, государь, вы мечтаете одари – це. Но скажите откровенно, в том ли я возрасте, чтобы желать брака по расчету? Да, правда, я хотела заглянуть в вашу душу: женщина одержала верх над царицей и, отринув государственные соображения, пожелала насладиться своей властью; быть любимой – вот о чем она мечтала. Оттягивая час исполнения обещания, которое вырвали у нее столь внезапно, застигнув врасплох, она подвергла вас испытанию: она надеялась, что лишь ее сердце вы хотите завоевать; увы, она ошиблась. Вы стали требовательны, действовали угрозами; вы прибегай к недостойным уловкам, вступив в тайные переговоры с моими слугами, и теперь вы больше господин над ними, чем я. Я мечтала о супруге, о возлюбленном, но боюсь, что получу лишь властного хозяина. Вы видите, я вполне откровенна с вами.

– Если бы Сулайман был вам дорог, разве не простили бы ему оплошности, единственной причиной которых было сжигавшее его нетерпение, ибо ни к чему он так не стремился, как принадлежать вам? Но нет, вам он ненавистен, и он не владеет…

– Остановитесь, государь, не усугубляйте прямым оскорблением подозрения, которые глубоко ранят меня. Недоверие порождает ответное недоверие, перед ревностью робеют сердца, и я боюсь, как бы честь, которую вы хотите мне оказать, не стоила мне покое и свободы.

Царь молчал, не решаясь сказать больше ни слова из страха потерять все; он уже сожалел, что поверил наветам низкого и коварного доносчика.

С очаровательной и непринужденной улыбкой царица заговорила снова:

– Послушайте, Сулайман, будьте искренни, будьте самим собой, будьте милы со мной. Мое заблуждение все еще дорого мне… я в нерешительности, но чувствую, что мне было бы сладко поверить словам успокоения.

– Ах, как скоро вы отринули бы все сомнения, Балкида, если бы могли читать в сердце, в котором вы царите безраздельно! Забудем о моих подозрениях и о ваших, согласитесь наконец даровать мне счастье. О, как тяготеет над нами роковой удел царей! Я хотел бы быть у ног Балкиды, дочери пастухов, простым арабом, бедным жителем пустыни!

– Ваше желание совпадает с моим, вы меня поняли. Да, – добавила она, склонив к волосам царя сияющее одновременно чистотой и страстью лицо, – да, сознаюсь, строгость иудейского брака леденит мне кровь и пугает меня; любовь, только любовь могла бы меня увлечь, если бы…

– Если бы?.. Договаривайте, Балкида: ваш голос проник мне в сердце и воспламенил его.

– Нет, нет… Да что же я хотела сказать, что за помрачение вдруг нашло на меня?.. Эти удивительно сладкие вина коварны, и я чувствую странное волнение.

Сулайман сделал знак; немые слуги и нубийцы наполнили чаши; царь осушил свою залпом и с удовлетворением отметил, что Балкида сделала то же самое.

– Надо признать, – игриво продола царица, – что брак по иудейским о плохо подходит для царственных особ и содержит условия, с которыми трудно смириться.

– Так только в этом причина ваших колебаний? – спросил Сулайман, устремив на нес подернутые легкой истомой глаза.

– Да, можете не сомневаться. Не говора уже о предшествующих свадьбе долгих постах, которые портят красоту, разве не больно расстаться с длинными волосами и до конца своих дней носить чепец? В самом деле, – добавила она, встряхнув своими прекрасными, черными как смоль косами. – было бы жаль лишиться столь богатого украшения.

– Наши женщины, – возразил Сулайман, – вправе заменять волосы пучками красиво завитых петушиных перьев.

Царица улыбнулась несколько пренебрежительно.

– К тому же, – продолжала она. – у вас мужчина покупает жену, словно рабыню или служанку; она даже должна смиренно явиться к порогу дома своего суженого, предлагая себя. Наконец, религия не имеет никакого отношения к брачному договору, больше похожему на торговую сделку: мужчина, получая женщину в супруги, простирает над ней руку со словами: «Мекудесхетли», что значит на языке иудеев: «Ты мне отдана». Кроме того, вы с легкостью можете отвергнуть жену, изменить ей, даже отдать ее на растерзание толпе, которая забьет несчастную камнями, под самым ничтожным предлогом… Нет, насколько я могла бы гордиться, что любима Сулайманом, настолько же страшит меня брак с ним.

– Любимы! – вскричал царь, поднимаясь с ложа, на котором он возлежал. – Любимы, сказали вы? Какая женщина на земле обладала столь безграничной властью над мужчиной? Я был раздражен – вы успокаиваете меня, вы делаете со мной все, что вам заблагорассудится; тяжелые заботы одолевали меня, но у меня достаточно сил прогнать их. Вы обманываете меня, я это чувствую – что ж, я готов помочь вам ввести Сулаймана в заблуждение…

Балкида подняла свою чашу над головой и движением, полным сладострастия, отвернула лицо. Двое рабов вновь наполнили кубки вином и удалились.

Зал пиршеств опустел; меркнущий свет ламп отбрасывал таинственные отблески на бледное лицо Сулаймана, освещал его горящие глаза и побелевшие дрожащие губы. Странная истома овладела им; Балкида смотрела на него с загадочной улыбкой.

Вдруг он опомнился… и вскочил со своего ложа.

– Женщина! – воскликнул он. – Не пытайтесь больше играть любовью царя… Ночь окутывает нас своим покровом; мы окружены тайной; жгучее пламя охватило все мое существо; я пьян от ярости и страсти. Этот час принадлежит мне, и, если вы искренни, вы не станете больше оттягивать миг счастья, купленного столь дорогой ценой. Царствуйте, будьте свободны, но не отталкивайте царя, который всецело принадлежит вам, того, кого сжигает неистовое желание и кто в этот час вступил бы в борьбу за обладание вами даже с силами ада!

Смущенная и трепещущая, Балкида ответила, опустив глаза:

– Дайте же мне время прийти в себя: эти речи так новы для меня…

– Нет! – в исступлении прервал ее Сулайман и допил кубок, в котором черпал смелость. – Нет, моему терпению под предел! Речь идет для меня о жизни или смерти. Ты будешь моей, женщина, клянусь если ты меня обманула… что ж, я буду отомщен; если же ты любишь меня, то вечной любовью я заслужу прощение.

Он протянул руки, чтобы заключить молодую женщину в объятия, но обнял лишь тень, царица тихонько отступила, и руки сына Дауда бессильно упали. Голова его склонилась; он не сказал ни слова и, внезапно содрогнувшись, сел на свое ложе… Его удивленные глаза с усилием раскрылись; он чувствовал, как желание в его груди гаснет, и предметы закачались перед ним. На его мрачном и бледном лице, обрамленном черной бородой, появилось выражение смутного ужаса, губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука, голова, словно не выдержав тяжести тюрбана, упала на подушки. Опутанный невидимыми тяжкими цепями, он пытался стряхнуть их, но тело его больше не повиновалось мысли.

Царица приблизилась медленной и торжественной поступью; он посмотрел на нее и ужаснулся; она стояла над ним, опираясь на согнутые пальцы руки, а другая рука поддерживала локоть. Она смотрела на него; губы ее шевелились, и он услышал слова:

– Сонное зелье действует…

Черные зрачки Сулаймана повернулись в белых орбитах, большие зрачки сфинкса расширились, но он остался недвижим.

– Что ж, – продолжала царица, – я повинуюсь, я уступаю, я ваша!..

Она опустилась на колени и коснулась холодеющей руки Сулаймана; глубокий вздох вырвался из его груди.

– Он еще слышит… – прошептала Балкида. – Слушай же, царь Израиля, слушай, мужчина, который думает, что любовь подвластна ему, и желает обладать женщиной, как рабыней, покупая ее ценой предательства, слушай: я вырвалась из-под твоей власти. Но если женщина тебя обманула, то царица не станет больше лгать тебе. Я люблю, и люблю не тебе, так было угодно судьбе. Я принадлежу к роду который выше твоего, и я должна была, повинуясь духам, охраняющим меня, избрать супруга моей крови. Твоя власть бессилью перед ними; смирись и забудь меня. Пусть Адонаи выберет для тебя достойную спруту. Он велик и милостив: разве не наделил тебя мудростью, и разве не платишь ты ему за это с царской щедростью? Пусть он не оставит тебя, я же забираю ненужный тебе дар духов, которым ты пренебрег и не сумел воспользоваться…

С этими словами Балкида, завладев пальцем, на котором сверкало чудесное кольцо, подаренное ею Сулайману, попыталась снять его, но рука царя, который тяжело дышал, судорожно сжалась в последнем усилии, и, как ни старалась Балкида разжать его пальцы, тсс было тщетно.

Она хотела еще что-то сказать, но гслсг-. Сулаймана ибн Дауда откинулась назад, яка обмякла, рот приоткрылся, веки опустились глаза погасли; душа его унеслась в страну грез.

Дворец Милло был погружен в сон; спали все, кроме слуг царицы Савской, которые усыпили гостеприимных хозяев. Вдали грохотали раскаты грома, молнии рассекали черное небо, разбушевавшийся ветер осыпал горы каплями дождя.

Черный как ночь арабский скакун поджидал царицу у крыльца; она подала своим людям знак уходить, и вскоре вся свита, обогнув холм Сиона вдоль глубоких оврагов, превратившихся в бурные ручьи, спустилась в долину Иосафата. Савеяне пересекли вброд Кедрон, вода в котором уже поднималась от дождя, преграждал путь возможной погоне, и, оставив справа Фавор в ореоле молний, добралась до Гефсиманского сада, откуда начиналась горная тропа в Вифанию.

– Поедем по этой дороге, – сказала царица своим стражам, – кони у нас быстрые; в этот час шатры, должно быть, уже сложены и наши люди направляются к Иордану. Мы встретимся с ними через час после восхода солнца за Мертвым морем, откуда все вместе доберемся до теснин Аравийских гор.

Она отпустила поводья своей лошади и улыбнулась буре, подумав о том, что разделила невзгоды своего дорогого Адонирама, который наверняка брел сейчас под дождем по дороге в Тир.

В тот миг, когда ее конь ступил на тропу, ведущую в Вифанию, молния осветила группу людей, которые крадучись пересекали ее и остановились ошеломленные, заслышав стук: копыт, не понимая, что это за процессия призраков скачет в ночи.

Балкида и ее свита пронеслись миме них один из стражей наклонился, чтобы разглядеть поздних путников, и тихо сказал царице:

– Это трое мужчин, они несут мертвое тело, завернутое в саван.

Макбенах

Во время «паузы», последовавшей за частью рассказа, среди слушателей возникли бурные споры. Многие отказывались принять версию сказителя и утверждали, что на самом деле у царицы Савской был ребенок от Сулаймана, а не от другого мужчины. Особенно возмущался абиссинец, оскорбленный в лучших чувствах предположением, что предком правителей его страны был простой ремесленник.

– Ты сказал неправду! – кричал он рассказчику. – Первого царя Абиссинии звали Менелик, и он вправду был сыном Сулаймана и Балкис-Македы. Его потомок и сейчас правит у нас в Гондаре.

– Брат, – сказал один из персов, – дай нам дослушать до конца, иначе придется вышвырнуть тебя за дверь, как это уже однажды случилось. По нашему мнению, эта легенда вполне правоверна, а если твой жалкий «священник Иоанн» из Абиссинии непременно хочет быть потомком Сулаймана, то при ся признать, что по материнской линии он происходит от какой-то чернокожей эфиопки, а не от царицы Балкиды, у которой был тог же цвет кожи, что у нас.

Хозяин остановил абиссинца, собравшегося было ответить резкостью, и с трудом навел порядок в кофейне.

Рассказчик продолжал:

В то время как Сулайман принимал в своем загородном дворце царицу савеян, одинокий путник задумчиво глядел с высот Мори на угасающий в тучах закат и на огоньки факелов, вспыхивающие подобно созвездиям в густой листве сада Милло. В последний разов обращался мыслью к своей возлюбленной м посылал последнее «прости» скалам Салима и берегам Кедрона, которых ему не сужден: было больше увидеть.

День клонился к вечеру; солнце, бледнел взирало, как спускается на землю ночь. Удары молотков по бронзовым гонгам вывеян стране он одновременно царь и папа; все его «священником Иоанном». Его поддан себя «христианами святого Иоанна».

Адонирама из задумчивости; собравшаяся толпа строителей расступилась перед ним; он вошел в храм, приоткрыл восточные ворота и встал у подножия колонны Иакин, чтобы приступить к раздаче жалованья.

Зажженные под портиком факелы потрескивали, когда на пламя падали капли дождя, а задыхающиеся от жары строители весело подставляли лица под прохладную влагу.

Толпа была огромна, и кроме казначеев в распоряжении Адонирама имелись помощники, в обязанности которых входило выдавать деньги мастерам, подмастерьям и ученикам. Для разделения на три степени Адонирам произносил призыв, заменявший в данном случае знаки, подаваемые рукой, обмен которыми занял бы слишком много времени. После этого каждый называл пароль и получал причитающееся жалованье.

Прежде паролем учеников было слово «Иакин», название одной из бронзовых колонн храма; у подмастерьев был пароль «Вооз» – имя второй колонны; у мастеров. – «Иегова».

Разделившись по рангам и выстроившись в цепочки, строители один за другим подходили к конторкам, за которыми стояли казначеи; Адонирам касался руки каждого, и каждый шепотом произносил ему на ухо пароль. В этот последний день пароль был изменен: ученик говорил «Тувал-Каин», подмастерье – «Шибболет», а мастер – «Гиблим».

Мало-помалу толпа начала редеть: храм постепенно пустел; вскоре последние строители удалились, и стало ясно, что явилась не все, так как в сундуке оставались еще деньги.

– Завтра, – сказал Адонирам, – вы созовете строителей, чтобы узнать, не заболел ли кто и не посетила ли кого смерть.

Когда все ушли, Адонирам, не утративший до последнего дня бдительности и усердия, взял, как обычно, фонарь и отправила в обход храма и опустевших мастерских, чтобы удостовериться, что все его приказы выполнены и везде погашены огни. Шаги его печальным эхом отдавались от каменных плит; в последний раз смотрел он на свои творения и долго стоял перед группой крылатых херувимов – последней работе юного Бенони.

– Дорогое мое дитя! – прошептал он со вздохом.

Закончив свой обход, Адонирам вышел в большой зал храма, густой сумрак рассеивался красноватыми завитками вокруг его фонаря, освещавшего высокие своды, стены и три двери зала, выходившие на север, на восток.

Первая, Северная, дверь предназначалась для черни, через вторую входил царь и его воины, а через третью, Восточную, – левиты; за этой дверью возвышались бронзовые колонны Иакин и Вооз.

Прежде чем выйти через ближайшую к нему Западную дверь, Адонирам бросил взгляд в окутанную сумраком глубину зала, и его глазам, в которых запечатлелось множество только что виденных им статуй, вдруг предстал в игре теней призрак Тувал-Каина. Он всматривался в темноту, но видение росло, очертания его размывались; оно скользнуло к потолку и затерялось среди темных стен, словно тень удаляющегося человека с факелом. Эхо жалобного крика прозвучало под сводами храма.

Тогда Адонирам повернулся к двери, собираясь уйти. Но тут от колонны отделилась человеческая фигура, и полный злобы голос произнес:

– Если хочешь выйти отсюда живым, скажи мне пароль мастеров!

Адонирам был безоружен: пользующийся всеобщим уважением, привыкший, что его приказы беспрекословно исполнялись по мановению руки, он и помыслить не мог, что когда-нибудь ему придется защищать свою жизнь.

– Негодяй! – вскричал он, узнав рудокопа Мифусаила. – Убирайся вон! Ты войдешь в ряды мастеров, когда предательство и преступление будут в чести! Беги же вместе со своими сообщниками, пока не настигло вас правосудие Сулаймана!

Услышав эти речи, Мифусаил своей мощной рукой поднял молоток и с силой обрушил его на голову Адонирама. Мастер пошатнулся, оглушенный, и инстинктивно метнула в поисках выхода к Северной двери. Но там стоял сириец Фанор. Он сказал:

– Если хочешь выйти отсюда живым, скажи мне пароль мастеров!

– Ты не отработал семь лет в подмастерьях! – угасающим голосом отвечал Адонирам.

– Пароль!

– Никогда!

Каменщик Фанор всадил свой резец в бок мастера, но нанести второй удар он не успел: словно разбуженный болью, строитель храма стрелой кинулся к Восточной двери в надежде вырваться из рук убийц.

Там поджидал его финикиец Амру, подмастерье-плотник. Он тоже крикнул:

– Если хочешь пройти, скажи мне пароль мастеров!

– Я узнал его не так просто, – с трудом выговорил обессиленный Адонирам. – Пойди и спроси его у того, кто тебя послал.

Он попытался оттолкнуть своего противника и добраться до двери, но Амру вонзил острие своего циркуля прямо ему в сердце.

В этот миг грянул оглушительный удар грома и разразилась гроза.

Адонирам лежал на каменном полу; три плиты занимало его тело. Трое убийц стояли подле него, держась за руки.

– Это был большой человек, – прошептал Фанор.

– В могиле он займет не больше места, чем ты, – отвечал ему Амру.

– Да падет его кровь на Сулаймана ибн Дауда!

– Нам впору оплакивать самих себя, – вмешался Мифусаил, – ведь мы знаем тайну царя. Надо скрыть следы преступления. Пошел дождь; ночь беззвездная; сам Иблис помогает нам. Унесем останки подальше от города и предадим их земле.

Они завернули тело в длинный передник из белой кожи, подняли его и бесшумно спустились к берегу Кедрона, направляясь к одинокому холму, возвышавшемуся за дорогой на Вифанию. Когда убийцы добрались туда, трепеща от страха, они вдруг столкнулись лицом к лицу с группой всадников. Преступление трусливо, и трое подмастерьев остановились; но те, кто спасается бегством, тоже боязливы… и вот царица Савская молча проследовала мимо охваченных ужасом убийц, которые несли останки ее нареченного супруга Адонирама.

Они же пошли дальше, вырыли на холме яму и засыпали тело художника землей. После этого Мифусаил вырвал с корнем м акацию и воткнул ее в свежевскопанную землю, под которой покоилась их жертва.

Балкида тем временем скакала во весь опор через долины, молнии полосовали небо, Сулайман спал.

Его рана была самой тяжелой, ибо ему предстояло проснуться.

Солнце взошло и снова закатилось за горизонт, когда рассеялись чары выпитого им зелья. Страшные сновидения терзали его он пытался вырваться из сонма обступивших его призраков и вдруг, пробудившись словно от сильного толчка, возвратился в мир живых.

Он приподнялся на ложе и удивленно огляделся; взор его блуждал, как будто глаза искали утраченный рассудок своего хозяина, наконец он вспомнил…

Перед ним стояла пустая чаша; последние слова царицы всплыли в его памяти; он не увидел ее рядом, и в глазах у него потемнело солнечный луч, насмешливо коснувшийся его лба, заставил его вздрогнуть; царь все понял, и крик ярости вырвался из его груди.

Он расспрашивал всех, но тщетно: никто не видел, как ушла царица; свита ее тоже скрылась, а в долине нашли лишь следы исчезнувшего лагеря.

– Так вот как, – вскричал Сулайман, бросив злобный взгляд на великого священника Садока, – вот как твой Бог помогает своим слугам! Это ли ты мне обещал? Он бросил меня, как игрушку, на растерзание джиннам, а ты, пустоголовый советник, что правит от Его имени, пользуясь моей слабостью, ты покинул меня на произвол судьбы, ничего не предвидел, ничему не воспрепятствовал! Кто даст мне крылатые легионы, чтобы настичь коварную царицу? Стихии земли и огня, мятежные силы, небесные духи, поможете ли вы мне?

– Не кощунствуйте! – воскликнул Садок. – Только Иегова истинно велик, а это ревнивый Бог.

Среди всей этой сумятицы вдруг явился прорицатель Ахия из Силома, мрачный, грозный, с божественным огнем в глазах; бедняк Ахия, внушающий страх богачам, неимущий, но великий духом. Он обратился к Сулайману:

– Бог отметил печатью чело убийцы Каина и сказал: «Всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро». А когда потомок Каина Ламех пролил кровь, сказал Бог: «Если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семижды семьдесят раз». Слушай же, о царь, что Всевышний повелел мне передать тебе: «Тому, кто пролил кровь Каина и Ламеха, отмстится в семьсот раз семеро».

Сулайман поник головой; он вспомнил об Адонираме и понял, что его приказание выполнено, и нечистая совесть исторгла у него крик:

– Несчастные! Что они наделали? Я не велел им его убивать…

Покинутый своим Богом на произвол враждебных духов, презираемый, обманутый царицей савеян, Сулайман в отчаянии опустил веки, и взор его упал на безоружную руку, на которой еще сияло кольцо, полученное им от Балкиды. Этот талисман зажег в его душе искру надежды. Оставшись один, он повернул камень к солнцу, и тотчас слетелись к нему все птицы небесные, кроме одной Худ-Худ, священного удода. Он звал трижды, наконец заставил ее повиноваться и приказал ей отнести его к царице. Худ-Худ взмыла ввысь, и Сулайман, протягивая к ней руки, почувствовал, как неведомая сила отрывает его от земли и поднимает б небеса.

Страх обуял его, он опустил руку и вновь оказался на земле. А птица Худ-Худ покружила над долиной и уселась на ветку тоненькой акации, росшей на вершине холма; как ни старался царь, он не смог заставить ее покинуть это деревце.

Разум Сулаймана помутился от горя: мечтал собрать несметное войско, чтобы предать огню и потопить в крови царство савеян. Теперь он часто запирался один в своем дворце, проклинал судьбу и вызывал духов.

Он принудил одного из ифритов, демонов бездны, служить ему, и тот сопровождал царя в его одиноких странствиях. Чтобы забыть царицу и заглушить сжигающую его страсть, он повелел доставить ему со всех концов света чужеземных женщин и вступил с каждой в брак по их нечестивым обрядам; они приобщали его к своей вере, и он стал поклоняться идолам. Вскоре, чтобы умилостивить духов, он возродил языческие святилища, а неподалеку от Фавора воздвиг храм Молоху.

Так сбылось пророчество тени Еноха, который сказал в царстве огня сыну своему Адонираму: «Тебе предназначено судьбой отмстить за наш род, и храм, что ты строишь для Адонаи, станет причиной гибели Сулаймана».

Но царь иудеев сделал еще больше, как о том говорится в Талмуде, ибо слух об убийстве Адонирама разнесся по всей стране, возмущенный народ потребовал, чтобы свершилось правосудие, и Сулайман приказал девяти мастерам отыскать тело, чтобы подтвердить смерть художника.

Прошло семнадцать дней; поиски в окрестностях храма оказались бесплодными, и тщетно рыскали мастера по полям и долинам. Но однажды один из них, обессилев от жары, схватился, чтобы легче было вскарабкаться на холм, за ветку акации, с которой взлетела при его появлении неизвестная птица с блестящим оперением. Он с удивлением обнаружил, что деревце поддалось под рукой, корни не держались в земле. Еще больше удивило его то, что земля была недавно вскопана, и он тут же позвал своих спутников.

Все девятеро принялись рыть землю ногтями и вскоре раскопали свежую могилу. Тогда один из них сказал своим братьям:

– Убийцы, должно быть, и есть те негодяя что хотели выведать у Адонирама пароль мастеров. А вдруг им это удалось? Не лучше ли будет нам изменить пароль?

– Какое же мы выберем слово? – спросил другой.

– Если мы найдем здесь нашего мастера, – предложил третий, – пусть первое слово, произнесенное любым из нас, станет паролем; так будет увековечена память об этом преступлении и о клятве, которую мы принесем, ибо мы должны поклясться над сто могилой отмстить убийцам, и дети наши будут мстить их потомкам до седьмого и семьдесят седьмого колена.

Мастера принесли клятву, соединив руки над могилой, и снова принялись рыть з с удвоенным усердием.

Когда они нашли тело и узнали его, один из из мастеров взял мертвеца за палец, и осталась у него в руке; то же случилось и ос вторым; третий сжал его запястье, как это делают все мастера, приветствуя подмастерьев, и кожа отделилась от ладони, тогда он воскликнул: «Макбенах!» – что означает: «Плоть от костей отделяется».

Тут же было решено, что это слово станет отныне паролем мастеров и боевым кличем всех жаждущих возмездия за Адонирама. Бог справедлив, и ему было угодно, чтобы это слово еще много веков поднимало народ против царей.

Фанор, Амру и Мифусаил бежали, но они были узнаны своими бывшими братьями и погибли от руки мстителей-ремесленников в землях Маахи, царя страны Геф, где они скрывались под именами Штерке, Отерфют и Гобен.

Но цеха ремесленников по тайному наитию продолжали преследовать своей несбывшейся местью того, кого они называли «Абирамом», или убийцей… А потомство Адонирама навеки осталось для них священным, и много времени спустя они еще клялись «сыновьями вдовы» – так звали они потомков Адонирама и царицы Балкиды.

Прославленный Адонирам по приказу Сулаймана был погребен под алтарем воздвигнутого им храма; вот почему Адонаи в конце концов покинул ковчег иудеев и обрек на рабство наследников Дауда.

Жадный до почестей, власти и плотских утех, Сулайман взял в жены пятьсот женщин и принудил наконец смирившихся духов служить его замыслам; он строил планы порабощения соседних народов с помощью чудесного кольца, выточенного некогда Ирадом отцом каинита Мавъяила. Кольцо это принадлежало сначала Еноху, который благодаря ему подчинил себе камни, потом патриарху Иареду и Нимроду, завещавшему его Саве основателю династии Химьяритов.

Кольцо Соломона подчинило царю духов, ветры и всех тварей земных и небесных. Пресытившись властью, славой и удовольствиями, мудрец часто повторял: «Ешьте, пейте любите; все прочее – суета».

Но странно – он не был счастлив! Чувствуя, что тело его стареет, царь стремился обрести бессмертие.

С помощью множества ухищрений и благодаря глубоким познаниям он надеялся достичь его при соблюдении известных условий: чтобы очистить тело от всех смертных элементов, не допустив его разложения, он должен был двести двадцать пять лет проспать в убежище, недосягаемом для всего земного и тлетворного, глубоким сном мертвеца. После этого отлетевшая душа возвратится в свою телесную оболочку, которая помолодеет до возраста расцвета мужчины равного тридцати трем годам.

Когда Сулайман стал дряхл и нем а понял, что силы покидают его и увидел признаки близкого конца, он приказал порабощенным им духам построить для него в горе Каф неприступный подземный дворец. В самом сердце горы был воздвигнут огромный трон из золота и слоновой кости, опирающийся на четыре столпа, сделанных из ствола столетнего дуба.

Сюда Сулайман, повелитель духов, решил удалиться на время долгого сна. Остаток своих дней он употребил на то, чтобы с помощью магических знаков, заклинаний и чудесного кольца обезопасить себя от всех тварей, всех стихий и всех веществ, обладающих способностью разлагать материю. Он наложил заклятие на пары облаков, на бабочек, гусениц и личинки. Он наложил заклятие на хищных птиц, на летучую мышь, на сову, на крысу, на зловонную муху, на муравьев, на всех мелких тварей, летающих, ползающих и грызущих. Не забыл он и о металлах и о камнях, о щелочах и кислотах, и даже о запахах растений.

Сделав это и уверившись, что на тело его не посягнут никакие разрушительные силы, безжалостные посланники Иблиса, он отдал последнее приказание: повелел отнести себя в сердце горы Каф и, собрав вокруг себя всех духов, поручил им осуществить его гигантские замыслы, а также наказал, пригрозив самыми страшными карами, стеречь его и оберегать его сон.

Затем он сел на трон, к которому крепко привязали его уже холодеющие руки и ноги, глаза Сулаймана погасли, дыхание замерло и он погрузился в сон смерти.

А покорные духи продолжали служить ему исполняя его приказания, и прости ниц перед троном в ожидании пробуждения своего господина и повелителя.

Ветры не овевали его лик; личинки, из которых рождаются черви, не смели к нему приблизиться; хищные птицы улетели, четвероногие грызуны убежали, водяные пары улетучились, и благодаря силе заклятий тление не тронуло тело царя на протяжении двух с лишним веков.

Отросшая борода Сулаймана закрывала его ноги и стелилась по полу; ногти проросли сквозь кожу перчаток и золотую парчу туфель.

Но может ли мудрость человеческая, ограниченная нашим жалким веком, до бесконечности? Сулайман забыл наложить заклятие на одну лишь тварь, самую ничтожную из всех… Он не подумал о древоточце.

И древоточец приближался, незаметный, незримый… Он вцепился в один из дубовых столпов, поддерживавших трон, и грыз дерево медленно-медленно, ни на миг не останавливаясь. Самое чуткое ухо не слышало бы как скребется это существо меньше песчинки, и каждый год древоточец оставлял за собой щепотку тончайших опилок.

Так трудился он двести двадцать четыре года… И вот однажды подточенная опора надломилась под тяжестью трона, и все рухнуло с ужасающим грохотом.

Маленький жучок-древоточец победил великого Сулаймана и первым узнал о его смерти, ибо царь, упав на каменные плиты, не проснулся более.

Тогда порабощенные духи поняли свое заблуждение и вновь обрели свободу.

Так кончается история великого Сулаймана ибн Дауда, о коем рассказ должен быть выслушан с почтением всеми правоверными, ибо он изложен вкратце священною рукой пророка в тридцать четвертой фатихе Корана, зерцала мудрости и источника истины.

Конец истории о Сулаймане и царице Утра

Сказитель закончил свой рассказ, который длился около двух недель. Боясь снизить впечатление, я не стал упоминать обо всем, что мог увидеть в Стамбуле в промежутках между этими вечерами. Я счел также, что не стоит излагать вкрапленные в повествование маленькие рассказики, которые обыкновенно идут в ход, когда собралось еще мало публики или же для того, чтобы внести разрядку в особенно драматические моменты. «Кафеджи» часто идут на значительные расходы, чтобы заполучить того или иного сказителя, пользующегося известностью. Поскольку сеанс продолжается не более полутора часов, такие рассказчики часто успевают выступить в нескольких кофейнях за одну ночь. Они дают также подобные «сеансы» в гаремах, когда супруг, убедившись в том, что сказка представляет интерес, хочет, чтобы его семья разделила с ним удовольствие. Благоразумные люди для заключения сделки с рассказчиком обращаются к старшим гильдии сказителей, которых называют здесь «хасидеями», так как случается порой, что недобросовестные рассказчики, не удовлетворенные выручкой в кофейне или вознаграждением, полученным от хозяина дома, прерывают сказку на самом интересном месте и исчезают, не дав безутешным слушателям узнать, чем кончилась история.

Мне очень нравилась кофейня, в которой я бывал с моими друзьями-персами: публика там собиралась разнообразная и поговорить можно было о чем угодно; обстановка напоминала мне «Суратскую кофейню» славного Бернардена де Сен-Пьера. В самом деле, на таких космополитических сборищах купцов из разных стран Азии проявляется куда больше терпимости, чем в кофейнях, посещаемых только турками или арабами. Легенда, которую мы слушали, обсуждалась после каждого сеанса различными группами завсегдатаев: в восточной кофейне разговор никогда не бывает общим; и, если не считать замечаний абиссинца, который, будучи христианином, похоже, несколько злоупотребил соком Ноевой лозы, никто не возражал против основных посылок рассказа. Они действительно соответствуют преданиям и верованиям Востока, однако в них чувствуется тот присущий простому народу дух противоречия, который особенно отличает персов и арабов Йемена.

Наш сказитель принадлежал к секте Али, представляющей, если можно так выразиться, католическую традицию Востока, тогда как турки, сторонники секты Омара, исповедуют скорее своего рода протестантизм, господство которого они утвердили, покорив народы Средиземноморья.