/ / Language: Français / Genre:thriller / Series: Лекарство от скуки

Империя волков

Жан-Кристоф Гранже

Анна Геймз – счастливая женщина. Она молода, очень хороша собой, богата. У Анны любящий муж, Лоран Геймз, высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел, изысканный круг общения, так почему же ее мучат по ночам кошмары? С чем связаны провалы в памяти и неузнавание лиц, особенно лица самого близкого ей человека – Лорана? Неужели она сходит с ума? Муж предлагает Анне согласиться на психиатрическое лечение, но душа ее протестует. И героиня начинает собственное расследование, открывающее ей страшные тайны.

Жан-Кристоф Гранже. Империя волков Иностранка Москва 2004 5-94145-248-9 Jean-Christophe Grange L'Empire des Loups

Жан-Кристоф Гранже

Империя волков

Присцилле посвящается

Часть I

1

– Красный.

Анна Геймз чувствовала растущее беспокойство.

Тест не представлял для нее никакой опасности, но мысль о том, что в эту минуту кто-то может что-то прочесть в ее мозгах, вселяла неосознанную, но глубокую тревогу.

– Синий.

Она лежала на оцинкованном столе, в центре погруженной в полумрак комнаты. Голова ее покоилась внутри белой трубы томографа. Прямо над ее лицом было укреплено зеркало, на которое проецировались маленькие квадратики. Анна должна была просто называть вслух цвета.

– Желтый.

Через капельницу в левую руку поступала разведенная в воде контрастная жидкость, позволявшая врачу фиксировать приливы крови к мозгу.

Один цвет сменял другой. Зеленый. Оранжевый. Розовый... Потом зеркало потухло.

Анна лежала неподвижно, вытянув руки вдоль тела, как в саркофаге. В нескольких метрах слева она различала размытый силуэт стеклянной кабины, где находились Эрик Акерманн и ее муж Лоран.

Анна представляла, как они отслеживают на экранах деятельность нейронов ее мозга, и чувствовала себя объектом слежки. Как будто грабители влезли ей в башку и вот-вот изнасилуют.

В наушнике раздался голос Акерманна:

– Очень хорошо, Анна. Теперь квадратики оживут. Ты должна будешь просто описывать их движения, используя в каждом случае всего одно слово: вправо, влево, вверх, вниз...

Геометрические фигуры тут же ожили, складываясь в изящную текучую разноцветную мозаику, похожую на аквариум с крошечными рыбками. Анна сказала в микрофон:

– Вправо.

Квадратики сместились к верхней границе рамки.

– Вверх.

Так продолжалось несколько минут. Анна произносила слова медленно и монотонно, пребывая во власти оцепенения.

Жар, исходивший от зеркала, еще больше притуплял чувства.

Скоро она соскользнет в сон.

– Так, замечательно. – Голос Акерманна в наушнике вернул Анну к реальности. – Теперь я прокручу тебе историю, рассказанную на разные лады. Слушай каждую интерпретацию очень внимательно.

– Что я должна говорить?

– Ничего! Ни слова. Просто слушай.

Через несколько секунд зазвучал женский голос. Текст произносился на иностранном языке, судя по звучанию – восточном.

Короткая пауза. И снова та же история, теперь – по-французски, но без соблюдения каких бы то ни было правил: глаголы употреблены в неопределенной форме, артикли не согласованы...

Анна попыталась разобраться в этом нелепо-нескладном языке, но зазвучала следующая версия. Какие-то дикие, бессмысленные слова вплетались во фразы... Что все это значит?

Внезапная тишина почти оглушила Анну, еще глубже вдавив ее во тьму тесной трубы томографа.

И снова Акерманн:

– Следующий тест... Ты слышишь название страны и сразу же называешь столицу.

Анна хотела ответить, что поняла, но в наушнике уже звучало первое название:

– Швеция.

Она мгновенно ответила:

– Стокгольм.

– Венесуэла.

– Каракас.

– Новая Зеландия.

– Окленд. Нет: Веллингтон.

– Сенегал.

– Дакар.

Названия городов всплывали в памяти автоматически, но Анна была довольна своими результатами: значит, ее память не совсем утрачена. Но что видят на экранах Акерманн и Лоран? Какие зоны ее мозга активируются?

– Последний тест, – объявил невропатолог. – Перед тобой появляются лица людей, и ты их называешь по именам – громко и максимально быстро.

Она где-то читала, что самый простой знак – слово, жест, визуальная деталь – может стать спусковым механизмом фобии, тем, что психиатры называют тревожным, сигналом. В ее случае таким "звоночком" стало слово "лицо". Анна задыхалась, в желудке начались спазмы, руки-ноги одеревенели, в горле саднило...

На зеркале возник черно-белый портрет женщины. Белокурые локоны, надутые губки, родинка на верхней губе. Это легко:

– Мэрилин Монро.

Фотографию сменила гравюра. Угрюмый взгляд, квадратная челюсть, волнистые волосы:

– Бетховен.

Круглое, гладкое, как бонбоньерка, лицо, узкие, в лучиках морщин, глаза:

– Мао Цзэдун.

Анна удивлялась легкости узнавания. Новые лица: Майкл Джексон, Джоконда, Альберт Эйнштейн... Она словно смотрела на проблески "волшебного" фонаря. И отвечала уверенно, без задержки. Волнение отступало.

Но внезапно произошел сбой: мужчина лет сорока, моложавый, глаза навыкате. Белокурые волосы и светлые брови подчеркивали юношески застенчивое выражение лица.

Страх электрической волной прокатился по телу, причиняя ей почти физическую боль. Лицо на портрете было чем-то знакомо, но никакое имя, никакое четкое воспоминание с ним не связывалось. Ее память превратилась в черный туннель. Где она видела это лицо? Он актер? Или певец? Или просто случайный встречный? На зеркале появилась фотография человека в круглых очках, теперь в полный рост. Анна произнесла пересохшими губами:

– Джон Леннон.

Леннона сменил Че Гевара, но Анна произнесла:

– Эрик, подожди!

Калейдоскоп продолжал крутиться. Сверкнул кислотно-яркими красками автопортрет Ван Гога. Анна схватилась за микрофон:

– Прошу тебя, Эрик!

Изображение застыло. Анна ощущала, что свет и тепло, исходящие от зеркала-экрана, отражаются от ее кожи. Выдержав паузу, Акерманн спросил:

– Что такое?

– Человек, которого я не узнала, кто он?

Врач не ответил. На зеркальной поверхности заблестели разноцветные глаза Дэвида Боуи. Анна приподнялась и произнесла чуть громче:

– Эрик, я задала тебе вопрос: кто это был?

Экран погас. Глаза мгновенно привыкли к темноте. Анна поймала в стекле потухшего прямоугольника свое отражение: бледная как смерть, осунувшаяся. Лицо покойницы.

Акерманн наконец ответил:

– Это был Лоран, Анна. Лоран Геймз, твой муж.

2

– Когда начались эти провалы в памяти?

Анна не ответила. Было около полудня: ее тестировали все утро. Рентген, сканирование, ЯМР[1] и, наконец, исследование в трубе томографа... Она чувствовала себя опустошенной, обессилевшей, потерянной. И вид этого кабинета не улучшал ее самоощущения: узкая, без окон, комната, слишком ярко освещенная; повсюду на стальных стеллажах и навалом на полу – папки, заведенные на пациентов. На стенах – гравюры, изображающие обнаженный мозг и бритые головы, разрисованные пунктирными линиями и напоминающие схему разделки мясных туш. Все, что ей сейчас было бы нужно, это...

Голос Эрика Акерманна прервал размышления Анны:

– Так сколько времени это продолжается?

– Больше месяца.

– Уточни, пожалуйста, ты помнишь, когда это случилось впервые?

Конечно, она помнила: как бы она могла забыть такое?

– Четвертого февраля. Утром. Я выходила из ванной. И столкнулась в коридоре с Лораном. Он собирался на работу. Улыбнулся мне. Я едва не подпрыгнула от изумления – не знала, кто этот человек!

– Ты его совершенно не узнала?

– В первую секунду – нет. Потом все встало на свои места, в голове прояснилось.

– Опиши мне точно, что ты почувствовала в то мгновение.

Анна едва заметно повела плечами, прикрытыми шарфом в черных и золотисто-коричневых тонах.

– Ощущение было странное, неуловимое. Как "дежа вю". Сбой длился всего мгновение, – Анна щелкнула пальцами, – а потом все наладилось.

– Что ты подумала в тот момент?

– Отнесла все на счет усталости.

Акерманн что-то записал в блокнот и задал следующий вопрос:

– Тем утром ты рассказала о случившемся Лорану?

– Нет. Я не придала этому значения.

– Когда произошел второй сбой?

– Неделю спустя. Потом они стали повторяться.

– И всегда были связаны с Лораном?

– Да.

– Но ты каждый раз все-таки узнавала его?

– Да. Но постепенно этот сбой... Не знаю, как объяснить... Пожалуй, он длился все дольше.

– И тогда ты поговорила с Лораном?

– Нет.

– Почему?

Анна скрестила ноги, положила руки на колени, обтянутые темным шелком юбки, – они напоминали сейчас двух птиц с бледным оперением.

– Мне показалось, это только осложнит ситуацию. И потом...

Невропатолог поднял на нее глаза. Золото рыжих волос отразилось в стеклах очков.

– Да?

– Нелегко признаться в подобном мужу. Он...

Анна спиной чувствовала присутствие мужа – он стоял за ее стулом, прислонившись к металлическому стеллажу.

– Лоран становился для меня чужим.

Врач, почувствовав смятение Анны, предпочел сменить тему:

– С другими людьми проблема узнавания возникает?

– Иногда... – Анна колебалась. – Но очень редко.

– С кем, например?

– С торговцами в квартале. И на работе. Я не узнаю некоторых клиентов, причем постоянных.

– А друзей?

Анна сделала рукой неопределенный жест.

– У меня нет друзей...

– Как обстоит дело с членами семьи?

– Мои родители умерли. Остались только дяди и двоюродные братья где-то на юго-западе страны. Мы не видимся.

Акерманн сделал еще несколько пометок в блокноте. Его лицо, застывшее, как резиновая маска, не выдавало никаких эмоций.

Анна терпеть не могла этого типа: близкий друг семьи Лорана, он иногда ужинал в их доме, но в любых обстоятельствах хранил ледяную невозмутимость. Конечно, если никто не затрагивал его излюбленной темы – работы мозга и системы когнитивного общения человека. Тогда все мгновенно менялось: он возбуждался, воспламенялся, размахивал длинными ручищами в рыжих волосах.

– Итак: главная проблема – лицо Лорана? – Акерманн возобновил допрос.

– Да. Он самый близкий мне человек. Именно его я вижу чаще всех остальных.

– У тебя есть другие проблемы с памятью? Анна прикусила нижнюю губу. Задумалась, сомневаясь. Наконец ответила:

– Нет.

– С ориентацией в пространстве?

– Нет.

– С речью?

– Нет.

– С какими-нибудь движениями?

Анна не ответила и, слабо улыбнувшись, спросила:

– Ты предполагаешь болезнь Альцгеймера?

– Я проверяю, только и всего.

Именно этот синдром первым пришел Анне на ум, и она все прочла о нем в медицинских справочниках: неузнавание лиц – один из симптомов болезни.

Акерманн добавил примирительно-успокаивающим тоном – так урезонивают расшалившихся детей:

– Только не в твоем возрасте. Кроме того, первые же тесты выявили бы болезнь Альцгеймера. Мозг, затронутый нейродеградацией, имеет совершенно особую морфологию. Надеюсь, ты понимаешь, что я просто обязан задать тебе все эти вопросы, чтобы поставить точный диагноз?

Не дожидаясь ответа Анны, он повторил:

– Так ты испытываешь затруднения с какого-либо рода движениями?

– Нет.

– Бессонница?

– Нет.

– Внезапное немотивированное оцепенение?

– Нет.

– Мигрени?

– Никогда.

Врач закрыл блокнот, встал из-за стола, и Анна – в который уже раз – почувствовала изумление: при росте в метр девяносто Эрик Акерманн весил не больше шестидесяти килограммов и выглядел верзилой-переростком, которого одели в белый халат, чтобы он высушил его после стирки.

Доктор был вызывающе, обжигающе рыжим. Его кудрявая плохо постриженная шевелюра сияла медово-золотым цветом, вся кожа – даже на веках – была усеяна охряными веснушками. Лицо состояло из сплошных углов, а дополняли картину узенькие очочки в металлической оправе.

Акерманн был старше Лорана – ему уже исполнилось пятьдесят, но физическая конституция словно защищала его от воздействия времени. Морщины ничуть не портили орлиный профиль, черты лица оставались точеными и загадочными. И только оспинки на щеках напоминали, что доктор – человек из плоти и крови и что у него тоже есть прошлое.

Врач молча прошелся по своему тесному кабинету. Время для Анны тянулось невыносимо медленно, секунды казались вечностью. Наконец она не выдержала:

– Да что со мной такое, черт возьми?

Невропатолог погремел в кармане каким-то металлическим предметом, скорее всего – ключами, но выглядело это так, словно колокольчик председательствующего дал слово очередному оратору, и Акерманн заговорил:

– Позволь, я сначала объясню тебе суть теста, который мы только что с тобой провели.

– Самое время.

– Машина, которую мы использовали, это позитронная камера. Специалисты называют ее "Petscan". Она действует как позитронный томограф и позволяет наблюдать за зонами активности мозга в режиме реального времени, выявляя тромбоз. Я хотел провести общий осмотр твоего мозга. Проверить, как функционируют хорошо знакомые нам зоны. Зрение. Речь. Память.

Анна вспомнила калейдоскоп из цветных квадратиков, историю, рассказанную ей на разные лады, названия столиц... Она прекрасно понимала назначение каждого из тестов, но Акерманна понесло:

– Возьмем, к примеру, речь. Все происходит в лобной доле, на участке, разделенном на подсистемы, отвечающие за слух, за лексический состав речи, за синтаксис, за смысл, за просодию... – Он постучал пальцем по своему лбу. – Именно объединенная работа этих зон помогает нам понимать и использовать речь. Я разработал собственную систему тестов, и они позволили мне локализовать все эти системы в твоем мозгу.

Акерманн так и не перестал мотаться туда-сюда по тесному кабинету, и Анна, поднимая глаза, видела только фрагменты настенных гравюр. Внезапно ее внимание привлек странный рисунок: ярко раскрашенная обезьяна с большим ртом и гигантскими руками.

От ламп дневного света исходил жар, но страх ударил Анну в позвоночник ледяным кулаком.

– Ну и?.. – выдохнула она.

Акерманн развел руками, успокаивая ее.

– И все нормально! Речь. Зрение. Память. Каждая сфера включается, как ей положено.

– За исключением того момента, когда мне показали портрет Лорана.

Акерманн наклонился к столу, повернул к Анне экран своего компьютера, и она увидела разбитое на участки изображение собственного мозга. Вид сбоку был люминесцентно-зеленого цвета, внутренняя часть зияла абсолютной чернотой.

– Твой мозг отреагировал на фотографию Лорана полным отсутствием реакции. Никакого сцепления. Прямая линия.

– Что это значит?

Невропатолог снова встал, сунул руки в карманы халата, приняв театральную позу: настал великий миг вынесения приговора.

– Думаю, в работе твоего мозга имеются нарушения.

– Нарушения?

– Затронута зона "узнавания лиц".

Анна была потрясена.

– А что, разве существует зона... лиц?

– Да. За эту функцию отвечает нейронный узел, расположенный в правом полушарии, за височной долей. Он был открыт в пятидесятых годах. Люди, у которых пострадал этот участок, перестают узнавать лица. За последние годы, благодаря появлению позитронного томографа, мы локализовали его со стопроцентной точностью. Теперь нам доподлинно известно, что у "физиономистов" – охранников в казино и ночных клубах – он развит особенно сильно.

– Да, но я-то ведь узнаю большинство лиц, – запротестовала было Анна. – Во время теста я "опознала" всех...

– Всех – кроме мужа. Согласись, это серьезная проблема.

Соединив указательные пальцы, Акерманн прижал их к губам. Этот жест в его исполнении означал глубокую задумчивость. Оттаивая, этот человек становился напыщенным.

– Мы наделены двумя типами памяти. Существуют знания, которые мы приобретаем в школе. Другим вещам мы учимся в течение всей нашей жизни – личной, частной. В мозгу человека они идут разными путями. Я полагаю, что у тебя нарушена связь между мгновенным опознаванием лиц и процессом их сравнения с личными воспоминаниями. Что-то мешает работе этого механизма. Ты способна узнать Эйнштейна, но не Лорана, который относится к сфере твоего "персонального архива".

– Но... это лечится?

– Безусловно. Мы просто переместим эту функцию в здоровую зону твоего мозга. Таково одно из преимуществ этого органа человеческого организма: он пластичен, вернее – гибок. Тебе понадобится "переобучение" – своего рода умственная тренировка, регулярные занятия плюс медикаментозная терапия.

Серьезность тона опровергала хорошие новости.

– Так в чем же проблема? – спросила Анна.

– В объяснении первопричины нарушения. Признаюсь – я в затруднении. Нет ни следа опухоли, ни неврологических нарушений. Ты не перенесла ни механической травмы, ни инсульта, что могло бы перекрыть доступ к крови к этой зоне мозга. – Акерманн поцокал языком. – Необходимо сделать новые анализы, более сложные, и попытаться уточнить диагноз.

– Какие анализы?

Врач сел за стол, бесстрастно взглянул на Анну.

– Биопсию. Необходимо взять микроскопическую пробу мозговой ткани.

Анне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное, потом ужас жаром кинулся в лицо. Она повернулась к Лорану и увидела, что муж согласно кивает. Страх уступил место гневу: все ясно, они сговорились! Ее участь наверняка решилась еще утром.

Слова сорвались с дрожащих губ:

– Об этом не может быть и речи.

Впервые за все время врач улыбнулся. Он, видимо, желал успокоить Анну, но не преуспел – ему не хватало искренности.

– Ты не должна к этому так относиться! Мы возьмем пробу зондом, который...

– Никто не прикоснется к моему мозгу.

Анна встала, закуталась в шарф, напоминавший крылья ворона, окаймленные золотом. В разговор вступил Лоран:

– Не стоит нервничать, Анна. Эрик заверил меня, что...

– Ты на его стороне?

– Мы все на твоей стороне, – торжественно произнес Акерманн.

Она чуть отступила назад, чтобы яснее видеть двоих лицемеров.

– Я никому не позволю ковыряться у меня в мозгу, – повторила она окрепшим голосом. – Я уж лучше совсем потеряю память или сдохну от своей болезни. Ноги моей здесь больше не будет.

И она закричала, охваченная внезапной паникой:

– Никогда, слышите?!

3

Она выбежала в пустой коридор, скатилась вниз по лестницам и замерла у выхода. Холодный ветер разгонял кровь по венам. Солнце заливало двор. Анна вдруг подумала, что это напоминает ей ясный летний день, но без жары и зелени деревьев, словно его заморозили для лучшей сохранности. Их шофер Николя заметил Анну и вышел из машины, чтобы открыть ей дверцу. Анна отрицательно покачала головой. Дрожащей рукой достала из сумки сигареты, закурила, наслаждаясь терпким вкусом дыма.

Институт Анри-Бекереля размещался в нескольких пятиэтажных корпусах, расположенных по периметру вокруг внутреннего дворика, засаженного деревьями и тщательно подстриженными кустами. На тусклых – серых и розовых – фасадах висели грозные предупреждения: ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРОПУСКАМ; ТОЛЬКО ДЛЯ МЕДПЕРСОНАЛА; ВНИМАНИЕ: ОПАСНОСТЬ! Все в этой треклятой больнице казалось Анне враждебным.

Она сделала еще несколько глубоких затяжек, и вкус дыма успокоил ее, словно вместе с табаком в этом крошечном костерке сгорела ее ярость. Анна прикрыла глаза, погружаясь в дурманящий аромат.

Шаги за спиной.

Лоран прошел мимо, не глядя на нее, пересек двор, открыл заднюю дверь машины. Он ждал ее с перекосившимся лицом, нетерпеливо покачиваясь с носка на каблук идеально начищенных мокасин. Анна щелчком отбросила окурок "Мальборо" и присоединилась к мужу. Она скользнула на кожаное сиденье, Лоран обогнул машину, все так же не говоря ни слова, сел рядом, и шофер, плавно тронувшись с места, как космический челнок, повел машину вниз со стоянки.

Перед красно-белым шлагбаумом на входе стояли вооруженные солдаты.

– Я должен забрать паспорт, – напомнил Лоран.

Анна посмотрела на свои руки: они все еще дрожали. Она достала из сумки пудреницу и взглянула в овальное зеркало. Она была почти готова увидеть отметины на коже, потому что ее внутреннее, душевное, смятение силой и жестокостью напоминало удар кулаком в лицо. Но нет – кожа оставалась гладкой, была белее снега, черные волосы подстрижены коротко, а 1а Клеопатра. Анна медленно, с ленивой кошачьей грацией опустила завесу тяжелых век над темно-синими, удлиненными к вискам глазами.

Лоран возвращался к машине, сгибаясь под порывами ветра. Воротник его черного пальто был поднят. Внезапно Анна ощутила горячую волну желания. Она вгляделась: светлые вьющиеся волосы, яркие глаза, морщинка страдания на лбу... Лоран нервно одернул пальто – он был сейчас похож на боязливо-застенчивого мальчугана, что никак не вязалось с высоким положением всесильного чиновника. Вот так же внутренняя, глубинная неуверенность Лорана в себе внезапно проявлялась в бытовых мелочах, когда он, заказывая коктейль, принимался, суетливо размахивая руками, объяснять, что именно и сколько следует налить в его стакан, или зажимал ладони между коленями и поднимал плечи, показывая, что он замерз или испытывает дискомфорт. Именно эта хрупкость и очаровала Анну – срывы и слабости Лорана так сильно контрастировали с реальной властью, которой он обладал. Но что еще она в нем любила? Что именно она может вспомнить?

Лоран наконец устроился на сиденье рядом с ней. Шлагбаум медленно поехал вверх. Лоран дружески махнул рукой вооруженным охранникам, вызвав мгновенное раздражение Анны. Желание близости с мужем растаяло. Она спросила – жестко, почти грубо:

– Зачем здесь все эти легавые?

– Военные, – поправил ее Лоран. – Эти люди – военные.

Они влились в общий поток машин. Площадь Генерала Леклерка в Орсэ была крошечной и тщательно ухоженной. Церковь, мэрия, цветочный магазин...

– Ты не ответил на мой вопрос, – настаивала Анна.

Лоран бросил небрежным тоном:

– Это из-за Кислорода-15.

– Из-за чего?

Он не смотрел в ее сторону, барабаня пальцами по стеклу.

– Кислород-15. Маркер, контрастное вещество, которое тебе ввели для обследования. Это радиоактивное вещество.

– Замечательно.

Лоран наконец повернулся к ней: он явно пытался успокоить ее, но глаза выдавали раздражение.

– Это не опасно.

– Ну да, конечно, потому-то и нагнали всю эту солдатню!

– Не будь идиоткой. Во Франции любая операция, подразумевающая использование радиоактивного материала, проводится под контролем Комиссариата по ядерной энергетике. А где Комиссариат – там военные, этим все сказано. Эрик просто обязан сотрудничать с армией.

Анна хмыкнула. Лоран напрягся.

– В чем дело?

– Да ни в чем. Просто... ты нашел ту самую – единственную – клинику в Иль-де-Франс, где людей в военной фирме больше, чем врачей в белых халатах.

Пожав плечами, Лоран отвернулся к окну. Машина уже выехала на шоссе, ведущее в глубь Бьеврской долины. Мимо мелькали красно-коричневые стволы деревьев, бесконечной лентой змеились спуски и подъемы.

Небо снова нахмурилось, вдали, у линии горизонта, сквозь низкие дымы облаков едва пробивался белый свет. Казалось, солнце вот-вот одержит победу и зальет окрестности красным огнем.

Минут пятнадцать они ехали молча, потом Лоран снова обратился к ней:

– Ты должна довериться Эрику.

– Никто не будет ковыряться у меня в мозгах!

– Эрик знает, что делает. Он один из лучших невропатологов Европы...

– И твой друг детства. Ты мне тысячу раз это говорил.

– Наблюдаться у него – невероятная удача. Ты...

– Я не буду подопытной крысой.

– Его крысой? – Лоран повторил, нарочито растягивая слова на слоги. – Е-го-кры-сой?! Да о чем ты, черт возьми?

– Акерманн за мной наблюдает. Все очень просто – его интересует моя болезнь, не я сама. Этот тип исследователь, а не врач.

Лоран вздохнул.

– Ты бредишь. Нет, правда, ты...

– Чокнутая? – Ее горький смешок прозвучал как удар, словно где-то захлопнулась железная дверь. – Это уже не новость.

Ее мрачный юмор еще сильнее разъярил мужа.

– И что же? Будешь просто сидеть и ждать, сдавшись на милость болезни?

– Никто ведь не сказал, что болезнь будет прогрессировать.

Лоран поерзал на сиденье.

– Это правда. Прости. Несу сам не знаю что.

В салоне снова воцарилось молчание.

Пейзаж за окном все больше напоминал букет пламенеющих осенних листьев, усыпанных каплями росы. Красноватых, скукоженных, укутанных серым туманом. Лес за окном машины пытался дотянуться до горизонта, напоминая то окровавленные когти хищного зверя, то чеканную резьбу, то черные кружевные узоры...

Они ехали мимо деревень с простыми колокольнями церквей, потом в дрожащем утреннем свете возникла нетронуто-белая водонапорная башня. Трудно было поверить, что до Парижа осталось всего несколько километров.

Лоран предпринял последнюю отчаянную попытку:

– Пообещай хотя бы сделать новые анализы. Забудем о биопсии. Это займет всего несколько дней.

– Посмотрим.

– Я буду с тобой. Мы с тобой, понимаешь?

Это его "мы" не понравилось Анне: Лоран по-прежнему связывал ее выздоровление с Акерманном, а ее воспринимал уже не как жену, но как пациентку.

Внезапно, на вершине Медонского холма, их глазам открылся залитый светом Париж во всем его великолепии. Бесконечные белые крыши домов блестели, как замерзшее озеро, ощетинившееся хрустальными выступами, морозными гранями, мохнатыми комками снега, а дома в районе Дефанс напоминали огромные айсберги. Город плыл навстречу солнцу, впитывая свет и живительное тепло.

Лоран и Анна погрузились в потрясенное молчание: не сказав друг другу ни слова, они проехали Севрский мост и Булонь-Бийанкур.

На подъезде к воротам Сен-Клу Лоран спросил:

– Отвезти тебя домой?

– Нет. На работу.

– Ты обещала, что отдохнешь сегодня.

В его голосе прозвучал упрек.

– Я думала, что устану сильнее, – солгала Анна. – Не хочу бросать Клотильду на съедение. В субботу в магазине всегда нашествие.

– Клотильда, магазин... – передразнил он ее с сарказмом в голосе.

– Что ты хочешь сказать?

– Эта работа... она... Она тебя недостойна.

– То есть тебя!

Лоран ничего не ответил. Возможно, он даже не услышал этой ее последней фразы. Вытянув шею, он пытался разглядеть, что делается впереди: движение застопорилось на кольцевом бульваре.

Нетерпеливым тоном Лоран приказал водителю "вытаскивать их отсюда!". Николя, правильно оценив ситуацию, достал из бардачка мигалку и мгновенно пристроил ее на крыше. "Пежо-607", зайдясь воплем сирены, выехала на осевую и рванулась вперед. Николя жал на педаль газа, а Лоран, вцепившись в спинку переднего сиденья, упивался любым поворотом руля, каждым ловким маневром. Он напоминал сейчас ребенка, увлеченного видеоигрой. Анна всегда изумлялась тому факту, что Лоран, несмотря на все свои дипломы и высокий пост директора Центра исследований и научного анализа Министерства внутренних дел, не забыл кайфа "уличной" работы, не освободился от ее власти. "Несчастный легавый", – подумала она.

У ворот Майо они направились в сторону авеню Терн, и Николя наконец-то выключил сирену. Анна въезжала в свой привычный мир. Улица Фобур-Сент-Оноре, сияющая огнем витрин, зал Плейель – в огромных окнах второго этажа двигались, тянулись вверх тонкие силуэты танцовщиц; своды потолка из красного дерева в магазчике "Братья Марьяж", где она всегда покупала любимые редкие сорта чая.

Прежде чем открыть дверцу машины, Анна решила закончить разговор, прерванный включением сирены:

– Ты ведь знаешь, это не просто работа. Для меня это способ общения с внешним миром, возможность не застрять навечно в нашей квартире.

Она вышла из машины, наклонилась к окну.

– Магазин или дурдом, альтернатива проста, понимаешь?

Они обменялись прощальным мимолетным взглядом, и привычная близость вернулась – за один взмах ресниц. Анна никогда не назвала бы их отношения "любовью". Они были сообщниками, подельниками – по эту сторону желания, страстей и колебаний, навязываемых человеку течением дней и настроений. Они понимали друг друга без слов...

Внезапно к ней вернулась надежда. Лоран ей поможет, он будет ее любить, она не лишится его поддержки. Тень станет солнечным янтарем. Лоран спросил:

– Заехать за тобой вечером?

Она кивнула, соглашаясь, послала ему воздушный поцелуй и направилась к "Дому Шоколада".

4

Дверной колокольчик звякнул, словно она была обычной покупательницей. Привычный, обыденный звук внезапно успокоил Анну. Месяц назад, увидев объявление в витрине, она пришла сюда наниматься на работу – просто так, из скуки, надеясь отвлечься от мучивших ее наваждений. Но все получилось даже лучше.

Она нашла здесь убежище.

Магический круг, отгоняющий ее страхи и тоску.

Два часа дня. В магазинчике пусто. Клотильда наверняка воспользовалась затишьем, чтобы отправиться на склад или в подсобку.

Анна прошла через зал. Лавочка, декорированная в коричневых и золотых тонах, напоминала коробку шоколадных конфет. Помещавшийся в центре главный прилавок походил на расположившийся в яме оркестр: классический черный и молочный шоколад, конфеты всех форм и размеров... Слева, у мраморного кассового прилавка, была выложена продукция "экстракласса" – такое позволяешь себе в качестве маленького каприза, когда расплачиваешься за покупки, в последний момент. Справа – мармелады, карамель, нуга, а наверху, на полках, – прозрачные пакетики с леденцами и прочими прелестями.

Анна заметила, что Клотильда закончила оформлять пасхальную витрину. В плетеных корзиночках обретались яйца и курочки всех размеров, за шоколадными домиками с карамельными крышами наблюдали марципановые свинки, под бумажным небом раскачивались на качелях котята и цыплята.

– Ты здесь? Это просто блеск! Товар уже привезли.

Клотильда появилась из старинного ручного грузового лифта, позволявшего поднимать ящики в магазин прямо со стоянки у сквера Дю-Руль. Она спрыгнула с платформы, перешагнула через гору коробок и подошла к Анне, весело отдуваясь.

За несколько недель Клотильда превратилась для нее в спасительный якорь. Двадцать восемь лет, маленький розовый носик, вечно падающие на глаза пряди пушистых русых волос. У нее было двое детей, муж "в банке", дом, купленный в рассрочку, и раз и навсегда определенное будущее. Она жила в ясном осознании счастья, чем совершенно выбивала Анну из колеи. Существование рядом с этой молодой женщиной раздражало и успокаивало одновременно. Анна ни на секунду не могла поверить в ее идеальный мирок без сбоев и неприятных сюрпризов. В таком подходе к жизни было нечто нарочитое, заведомо ложное. В любом случае для Анны подобный мираж был недоступен: в тридцать один год у нее не было детей и она всегда жила, ощущая неловкость, неуверенность, даже страх перед будущим.

– Сегодня здесь просто кошмар какой-то. Я еще ни разу не присела.

Клотильда схватила коробку и направилась в глубь магазина, в подсобку. Анна накинула шарф и пошла следом. По субботам у них всегда была толпа, так что следовало использовать каждую свободную минуту для раскладки конфет.

Они вошли в подсобку, десятиметровую комнату без окон, заваленную упаковочными коробками и оберточной бумагой.

Клотильда поставила на стеллаж ящик, сдула с лица волосы, выдвинув вперед нижнюю губу.

– Я даже не спросила, как у тебя прошло?

– Они все утро проводили исследования. Врач сказал, что у меня в мозгу есть поражение.

– Поражение?

– Мертвая зона. Участок, отвечающий за узнавание лиц.

– Вот черт... Это лечится?

Анна поставила на стол коробки и машинально повторила слова Акерманна:

– Да, я должна буду пройти лечение. Тренировать память и принимать лекарства, чтобы переместить эту функцию в другой отдел мозга. В здоровую часть.

– Гениально!

Клотильда продемонстрировала широченную улыбку, как будто Анна только что сообщила ей новость о полном выздоровлении. Ее ответные реплики редко соответствовали контексту разговора, выдавая полное равнодушие к собеседнику. В действительности чужие беды были Клотильде абсолютно безразличны. Грусть, тоска, неуверенность и неопределенность скользили по поверхности ее сознания, как капли масла по клеенке, но теперь она как будто почувствовала свою оплошность.

Звонок колокольчика разрядил неловкость.

– Я посмотрю, – сказала она, поворачиваясь на каблучках, – садись, сейчас вернусь.

Раздвинув коробки, Анна устроилась на табурете и начала раскладывать на подносе кофейное суфле "Ромео". В комнате витал навязчивый аромат шоколада. В конце дня одежда и даже пот пропитывались этим запахом, слюна во рту становилась сладкой. Говорят, официанты в барах пьянеют от паров алкоголя. Интересно, продавцы шоколада толстеют от соседства со сладостями?

Анна не поправилась ни на грамм. Впрочем, она никогда не поправлялась. Ела, но пища ее как будто сторонилась: глюкациды, липиды и вся прочая минерально-витаминная дребедень проскакивала через организм, не зацепляясь.

Она раскладывала шоколадки, думая о словах Акерманна. Поражение. Болезнь. Биопсия. Нет, она никогда не позволит кромсать себя. И уж тем более этому холодному типу со взглядом насекомого.

Кстати, она не верила в его диагноз.

Не могла поверить.

По той простой причине, что не сказала ему и трети правды.

Начиная с февраля приступы случались гораздо чаще. Они могли происходить в любое время и при любых обстоятельствах. На ужине с друзьями, у парикмахера, в магазине. Внезапно, в привычной обстановке, Анна оказывалась в окружении людей, чьи лица были ей незнакомы, чьих имен она не знала.

Изменилась сама природа болезни.

Теперь у нее бывали не только провалы в памяти, но и чудовищные галлюцинации. Лица начинали расплываться, дрожали и менялись, как в фильмах ужасов.

Иногда ей в голову приходило сравнение с гаданием на горячем воске: порой лица плавились, корчили ей дьявольские гримасы.

Рты перекашивались, исторгая то ли крик, то ли смех, то ли предлагая поцелуй... Это был кошмар.

По улицам Анна ходила опустив глаза. На приемах и раутах разговаривала, не глядя в лицо собеседнику. Она превращалась в напуганное, дрожащее, готовое в любой момент убежать существо. "Другие" стали для нее зеркалом ужаса, отражавшим ее собственное безумие.

Не описала она в точности и своих ощущений в отношении Лорана. После приступа ее "неузнавание", неуверенность не проходили окончательно, всегда оставалось послевкусье страха, как будто чей-то голос нашептывал ей: "Это он, но это и не он".

Почему-то в глубине души ей казалось, что черты лица Лорана изменились, вернее – были изменены в результате пластической операции.

Абсурд.

У этого наваждения имелась еще одна, совсем уж бредовая составляющая. Муж казался ей незнакомцем, а лицо одного клиента их магазина вызывало невыносимое по остроте чувство узнавания. Она была уверена, что где-то его видела... Она не могла бы сказать ни где, ни когда, но ее память в присутствии этого человека включалась, как от удара электрического тока, но ни разу пробежавшая искра не вызвала в памяти четкой картинки.

Человек приходил раз или два раза в неделю и всегда покупал одни и те же шоколадки – "Jikola". Подушечки с миндальной пастой, очень похожие на восточные сладости. Говорил он, кстати, с легким акцентом – возможно, арабским.

Лет сорока, одет всегда одинаково, в джинсы и наглухо застегнутую бархатную куртку a la "вечный студент". Анна и Клотильда прозвали его Господин Бархатный.

Каждый день они ждали его прихода. Эта загадка, как захватывающий триллер, оживляла часы, проводимые в магазине. Часто они строили разные гипотезы. Человек был другом детства Анны. Или бывшим возлюбленным. А может, просто бабником, перекинувшимся с ней парой-тройкой слов на коктейле...

Теперь Анна знала, что истина куда проще. Отзвук, воспоминание, возникающее в ее мозгу, – всего лишь галлюцинация, вызванная болезнью. Она не должна зацикливаться на том, что видит и чувствует, глядя на лица, потому что лишилась четко работающей системы распознавания.

Дверь в заднюю часть магазина распахнулась. Анна вздрогнула – она внезапно поняла, что шоколадки тают у нее в руке.

На пороге появилась Клотильда. Сдув непослушные пряди с лица, она шепнула:

– Он здесь.

* * *

Господин Бархатный уже стоял у прилавка с шоколадом "Jikola".

– Добрый день, – заторопилась Анна. – Что я могу вам предложить?

– Двести граммов, как обычно.

Анна скользнула за прилавок, схватила щипцы, прозрачный пакетик и начала укладывать туда конфеты, глядя на покупателя из-за завесы опущенных ресниц. Сначала она увидела грубые ботинки из выворотки, слишком длинные, собирающиеся гармошкой брюки и, наконец, бархатную куртку шафранового цвета, поношенную, с оранжевыми залысинами.

Потом она решилась посмотреть ему в лицо.

Оно было грубым, почти квадратным, обрамленным жесткими русыми волосами. Лицо скорее крестьянина, чем изнеженного студента. Нахмуренные брови выражали недовольство, возможно даже – с трудом сдерживаемый гнев.

И все-таки Анна заметила и длинные ресницы, и черные зрачки в золотом ободке – они напоминали шмеля, летающего над клумбой темных фиалок. Где она видела этот взгляд?

Анна положила пакетик на весы.

– Прошу вас, одиннадцать евро.

Человек заплатил, взял свои шоколадки и пошел прочь. Секунду спустя он был уже на улице.

Против воли Анна прошла следом за ним до порога, Клотильда присоединилась к ней. Они смотрели, как их покупатель переходит улицу Фобур-Сент-Оноре и садится в черный лимузин с затемненными стеклами и иностранными номерами.

Они стояли в дверях, греясь в лучах солнца, как два кузнечика.

– Ну, и что? – спросила наконец Клотильда. – Кто он? Ты так и не вспомнила?

Машина исчезла, влившись в общий поток движения. Вместо ответа Анна прошептала:

– Есть сигарета?

Клотильда вытащила из кармана брюк мятую пачку "Мальборо-Лайте". Анна сделала первую затяжку, и к ней вернулось чувство покоя, снизошедшее на душу утром во дворе больницы. Клотильда объявила с ноткой сомнения в голосе:

– Что-то не сходится в твоей истории.

Анна повернулась к ней, отставив в сторону локоть и нацелив в подругу горящую сигарету, как оружие.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Положим, что ты когда-то знала этого типа и что он изменился. Ладно.

– Ну, и?..

Клотильда изобразила губами хлопок пробки, вылетающей из бутылки:

– Но он-то почему тебя не узнает?

Анна смотрела на ленту машин, движущихся под хмурым небом. Чуть дальше по улице виднелся деревянный фасад магазина "Братья Марьяж", темные витражи ресторана "Подводное царство", сидел в своей коляске невозмутимый извозчик.

Слова Анны растворились в облаке синеватого дыма:

– Сумасшедшая. Я схожу с ума.

5

Раз в неделю Лоран встречался за ужином с одними и теми же "товарищами". Это был почти священный ритуал, устоявшаяся церемония. Собиравшиеся за столом люди не были ни друзьями детства, ни членами закрытого кружка. У них не было общего страстного увлечения – сотрапезники объединились по корпоративному принципу: все они работали в полиции. Жизнь сводила их в разное время и при разных обстоятельствах, но теперь каждый в своем деле добрался до самого верха иерархической лестницы.

Анне, как и остальным женам, вход на эти встречи был заказан: если ужин устраивал Лоран в их квартире на авеню Ош, ей следовало пойти в кино.

Но внезапно, три недели назад, муж предложил ей присоединиться в следующий раз к их компании. Сначала она отказалась – в том числе и потому, что муж добавил участливым тоном профессиональной сиделки:

– Увидишь, это тебя отвлечет!

Позже Анна передумала: во-первых, потому, что была от природы любопытна; кроме того, ей хотелось встретиться с коллегами Лорана, посмотреть, как выглядят другие высокие чины. В конце концов, до сего дня она видала единственный образчик – собственного мужа.

И Анна не пожалела о своем решении. На том ужине она встретилась с людьми жесткими, но потрясающе интересными, их разговоры были откровенными – на грани фола. Среди них Анна почувствовала себя королевой, единственной женщиной на борту военного крейсера, перед которой все эти высокие полицейские чины распускали хвост, сыпали анекдотами, вспоминали "боевые подвиги", хвастались раскрытыми преступлениями.

После первого ужина Анна ходила на каждую встречу "товарищей по оружию" и научилась лучше понимать этих людей. Она подмечала их привычки, знала козыри всех и каждого, угадывала мании и наваждения. Общество, собравшееся за столом, больше всего напоминало коллективный снимок. Черно-белый мир, живущий по жестким законам непреложных истин, одновременно гротескный и завораживающий.

Присутствовали всегда одни и те же люди – за редким исключением. Чаще всего разговором за столом управлял Ален Лакру. Высокий, худой, прямой, как отвесная скала, экспансивный пятидесятилетний полицейский отмечал конец каждой фразы взмахом вилки или кивком головы. Даже переливы голоса со средиземноморским акцентом участвовали в окончательном оттачивании, доводке до совершенства его высказываний. Все в этом человеке пело, волновалось, улыбалось – никому на свете и в голову бы не пришло, чем он в действительности занимается: Ален Лакру был заместителем директора Департамента уголовной полиции Парижа.

Пьер Карасилли был полной его противоположностью. Маленький, коренастый, смуглый, он вечно что-то неспешно рассказывал, и в голосе его присутствовала почти гипнотическая сила. Именно этот голос усыплял самых недоверчивых, добивался признания от закоренелых преступников. Карасилли был корсиканцем. Он занимал важный пост в Дирекции по территориальному надзору (ДТН).

Жан-Франсуа Годмар не был ни вертикальным, ни горизонтальным: он напоминал скалу – был собранным, упрямым. Высокий, с залысинами, лоб, черные глаза – в их глубине словно притаилась опасность, угроза. Анна всегда оживлялась, когда Годмар вступал в разговор. Речи его были циничны, истории – ужасны, но окружающие почему-то начинали испытывать странное чувство благодарности, словно он приоткрывал для них завесу над тайнами мироздания. Он был шефом ЦББНРН (Центрального бюро по борьбе с незаконным распространением наркотиков), главным по наркотикам во Франции.

Но Анна предпочитала всем Филиппа Шарлье – гиганта ростом под метр девяносто, в трещавших по швам дорогих костюмах. Коллеги прозвали его Зеленым Исполином. У него было лицо боксера – широкое, как валун, и усатое, в темных волосах блестела обильная седина. Он всегда говорил слишком громко, его смех звучал как тарахтение двигателя внутреннего сгорания, он насильно вовлекал, затягивал собеседника в свои смешные, но и странные истории, удерживая его в разговоре за плечо.

Тому, кто хотел общаться с Шарлье, следовало для начала овладеть его затейливо-похотливым лексиконом. Вместо "эрекция" он говорил "кость в трусах", о кудрявом человеке говорил, что у него волосы – как "шерсть на яйцах". Вспоминая о проведенном в Бангкоке отпуске, коротко подводил итог:

– Везти жену в Таиланд – все равно что лакать французское пиво в Баварии.

Анна находила его вульгарным, опасным, но неотразимым. От него исходила животная сила, нечто невероятно "легавистое". Его легче было представить сидящим в полутемном кабинете и выбивающим признания из подозреваемых. Или ведущим на штурм спецназовцев с помповыми ружьями.

Лоран рассказывал Анне, что Шарлье за годы службы хладнокровно убил как минимум пятерых человек. Полем его деятельности был терроризм. Работал ли Шарлье в Дирекции по территориальному надзору, или в Главном управлении внешней безопасности, или в другом подразделении, он всегда сражался, вечно воевал. Двадцать пять лет было отдано тайным операциям, раскрытию заговоров и предотвращению переворотов. Если Анна спрашивала о деталях, Лоран отмахивался:

– Это ничтожная часть айсберга!

В тот вечер компания ужинала именно у Шарлье, на авеню Де-Бретей. Квартира в стиле барона Османна – идеально натертый паркет, драгоценная коллекция колониальных безделушек. Любопытство заставило Анну порыскать по тем комнатам, куда она смогла попасть: никаких следов женского присутствия. Шарлье был закоренелым холостяком.

Часы пробили одиннадцать. Гости сидели за столом – расслабленные, в сигарном дыму, как это обычно бывает в конце трапезы.

На дворе стоял март 2002 года, до президентских выборов оставалось всего несколько недель, и каждый считал своим долгом сделать прогноз, высказать предположения касательно перемен, грядущих в Министерстве внутренних дел в случае избрания того или другого кандидата. Казалось, все они готовы к решающей битве, хоть и не уверены, что примут в ней участие.

Филипп Шарлье, сидевший рядом с Анной, доверительно шепнул ей на ухо:

– Надоели они мне со своими историями! Знаешь анекдот про швейцарца?

Анна улыбнулась.

– Ты же сам рассказал мне в прошлую субботу.

– А про португалку?

– Нет.

Шарлье поставил локти на стол.

– Португалка собирается съехать с горы на лыжах. Очки на носу, колени согнуты, палки подняты. Мимо проезжает лыжник и спрашивает, широко улыбаясь: "Готовы?" А она отвечает: "Не шовшем... Губы слиплись!"

Анне потребовалось несколько секунд, прежде чем она поняла похабный юмор этой истории. Она расхохоталась. Все полицейские шутки, истории и анекдоты касались темы "ниже пояса", зато не были избитыми. Анна все еще смеялась, как вдруг лицо Шарлье расплылось, черты мгновенно утратили резкость, поплыли, трясясь, как желе, в центре белого пятна.

Анна отвернулась, чтобы взглянуть на остальных. Их лица тоже распадались, сливаясь в жуткие маски, безобразно скалясь вопящими ртами...

Внутренности скрутил жестокий спазм. Она судорожно задышала ртом.

– Тебе плохо? – забеспокоился Шарлье.

– Я... Мне что-то жарко. Пойду освежусь.

– Хочешь, я тебя провожу?

Она встала, опираясь на его плечо.

– Все хорошо. Я сама найду.

Она пошла вдоль стены, зацепилась за угол каминной доски, натолкнулась на круглый столик на колесах, что-то защелкало, застучало...

В дверях она оглянулась: на нее смотрели все те же маски. Гомон, крики, преследующая ее уродливая морщинистая плоть. Анна шагнула за порог, едва сдержав крик.

В холле было темно. Висящие на стене пальто пугали, как и темнота, сочившаяся из открытых дверей. Анна остановилась перед зеркалом в раме цвета старого золота: ее лицо было пергаментно-бледным, оно почти фосфоресцировало, как у привидения. Анна обняла себя за плечи, обтянутые тонкой шерстью черного свитера: ее трясло, ей было холодно.

Внезапно в зеркале за ее спиной появился мужчина.

Она не знает этого человека – он не был на обеде. Она оборачивается. Кто он? Зачем пришел? Его лицо таит угрозу – в нем есть какой-то выверт, что-то извращенное. Руки сияют в темноте белизной, как две шпаги...

Анна отступает, прячется среди пальто. Мужчина делает к ней шаг, другой... Она слышит, как остальные разговаривают в соседней комнате, хочет закричать, но ее горло похоже на тлеющий рулон картона. До его лица осталось всего несколько сантиметров. В глазах отражается зеркальный блик, золото плещется в зрачках...

– Ты хочешь уйти?

Анна с трудом подавила стон: это был голос Лорана. Его лицо внезапно снова стало узнаваемым. Она ощутила его руки на своем теле и поняла, что потеряла сознание.

– Боже! – воскликнул Лоран. – Что с тобой?

– Мое пальто. Дай мне мое пальто, – почти приказала она, высвобождаясь.

Дурнота не отпускала. Она не могла с уверенностью сказать, что по-настоящему узнала мужа. Наоборот, в ней поселилась другая уверенность: черты его лица изменились, все лицо стало другим, в нем появился секрет, непроницаемая для нее зона...

Лоран протянул ей пуховик Его трясло. Он наверняка боялся за нее – но и за себя тоже. Его ужасала одна только мысль о том, что остальные могут понять, в чем дело: у одного из высших должностных лиц Министерства внутренних дел – чокнутая жена.

Она скользнула внутрь пальто, ощутив на мгновение удовольствие от прикосновения шелка подкладки. Как бы ей хотелось зарыться в него и исчезнуть навсегда...

Из гостиной доносился громкий смех.

– Я попрощаюсь за нас обоих.

Она расслышала упрек в его голосе, новые взрывы хохота. Анна бросила последний взгляд в зеркало. Однажды, очень скоро, она спросит у своего отражения: "Кто это?"

Лоран вернулся. Она прошептала:

– Увези меня. Я хочу вернуться домой. Хочу лечь спать.

6

Но зло преследовало ее и во сне.

С тех пор как начались эти приступы, Анне всегда снился один и тот же сон. Зыбкие черно-белые изображения наплывали одно на другое, как в немом кино.

Повторялась одна-единственная сцена: ночь, перрон вокзала, крестьяне с изможденными лицами; в облаке пара по рельсам тянется товарный поезд. Открывается переборка, и появляется человек в фуражке; он наклоняется и подхватывает знамя, которое кто-то ему протягивает. На полотнище – странные символы: четыре луны, образующие звезду с четырьмя лучами.

Человек выпрямляется, поднимает черные брови. Он обращается к толпе, флаг развевается по ветру, но слова его не слышны. Площадь словно укутана живой, призрачно-прозрачной тканью, сотканной из горестного шепота, вздохов и рыданий детей.

Шепот Анны вливается в этот душераздирающий хор. Она спрашивает у молодых голосов: "Где вы?", "Почему вы плачете?"

Отвечает ей лишь ветер, взвихрившийся на платформе. Четыре луны на знамени внезапно начинают фосфоресцировать. Сцена превращается в настоящий кошмар. Пальто на мужчине распахивается – у него голая, вскрытая, выпотрошенная грудная клетка; под ураганным ветром начинает распадаться лицо. Плоть осыпается с костей, как пепел, начиная с ушей, обнажая выступающие почерневшие мышцы...

Анна вздрагивает и просыпается.

Смотрит в темноту – и ничего не узнает. Ни комнату. Ни кровать. Ни тело спящего рядом человека. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы освоиться со всеми этими незнакомыми предметами. Она прислонилась к стене, вытерла залитое потом лицо.

Почему этот сон возвращается снова и снова? Как он связан с ее болезнью? Она была уверена, что столкнулась с другой ипостасью беды, с загадочным отзвуком, необъяснимым контрапунктом ее душевного недуга.

Она зовет, глядя во мрак:

– Лоран?

Муж лежит спиной к ней. Он не шевельнулся, не отозвался. Анна тянет его за плечо.

– Лоран, ты спишь?

В ответ – неясное шевеление, шорох простыней. Потом Анна начинает различать профиль Лорана в сумерках комнаты. Она снова спрашивает – тихо, но настойчиво:

– Ты спишь?

– Уже нет.

– Я... Я могу задать тебе вопрос?

Он садится в подушках.

– Я слушаю.

Анна еще больше понижает голос – рыдающие отголоски сна все еще звучат у нее в голове:

– Почему... – Она колеблется. – Почему у нас нет детей?

Наступает долгая секунда тишины. Потом Лоран откидывает простыни и садится на край кровати, повернувшись к ней спиной. Молчание внезапно становится напряженным, даже враждебным.

Он трет лицо ладонями, прежде чем объявить о своем решении:

– Мы вернемся к Акерманну.

– Что?

– Я позвоню ему. И назначу встречу в больнице.

– Зачем?

Он бросает через плечо:

– Ты солгала. Сказала, что у тебя нет никаких провалов в памяти. Только проблема с узнаванием лиц.

Анна поняла, что допустила серьезный промах: вопрос выдал, насколько плохо у нее с головой. Она могла видеть лишь затылок Лорана, завитки волос, узкую спину, но безошибочно угадывала, что он одновременно подавлен и разгневан.

– Что я сказала не так?

Лоран полуобернулся к ней.

– Ты никогда не хотела детей. Лишь на этом условии ты согласилась выйти за меня замуж. – Голос его звучал все раздраженнее, он начал размахивать левой рукой. – Даже на свадебном ужине ты заставила меня поклясться, что я никогда не попрошу тебя об этом. Ты теряешь голову, Анна. Мы должны действовать. Необходимо сделать эти обследования, провести тесты. Понять, что происходит. Нужно остановить это! Черт-черт-черт!

Анна отодвинулась на противоположный конец кровати.

– Дай мне еще несколько дней. Должно быть другое решение.

– И какое же?

– Не знаю. Несколько дней. Пожалуйста.

Он снова лег, укрылся простыней с головой.

– Я позвоню Акерманну в следующую среду.

Благодарить не имело смысла: Анна даже не знала, зачем ей эта отсрочка. К чему отрицать очевидное? Болезнь захватывает – нейрон за нейроном – все отделы ее мозга.

Она скользнула под одеяло, оставаясь на безопасном от Лорана расстоянии, и начала размышлять о своем странном нежелании иметь детей. Почему она заставила мужа дать ей эту клятву? Чем тогда руководствовалась? Ответа она не знала. Ее собственная личность становилась для нее загадкой.

Анна мысленно вернулась на восемь лет назад. Ей было двадцать три года, когда она вышла замуж. А что она действительно помнит из того времени?

Усадьба в Сен-Поль-де-Ванс, пальмы, выжженная солнцем трава газонов, смех детей. Она закрыла глаза, пытаясь вернуть былые ощущения. Круг, растекающийся китайскими тенями по лужайке, косы из цветов, белые руки...

Внезапно из глубин памяти Анны выскользнул газовый шарф: ткань крутанулась перед глазами, разрывая круг, замутняя зелень травы, притягивая свет причудливым танцем.

Вуаль подплыла так близко, что Анна почувствовала кожей фактуру ткани. Шарф лег ей на губы, Анна рассмеялась, но внезапно газ начал заползать ей в горло. Анна судорожно вдохнула, и шарф стремительным движением прилепился к нёбу. И был он уже не из газа – из марли.

Хирургической марли, которая душила ее.

Она закричала в ночи – не издав ни единого звука. Открыла глаза: оказывается, она заснула. И уткнулась ртом в подушку.

Когда же все это кончится? Анна выпрямилась, почувствовала, что снова вспотела. Ощущение удушья спровоцировал тот липкий кусок ткани.

Она встала и пошла в ванную. Нашла на ощупь ручку, вошла, закрыла за собой дверь и только тогда зажгла свет. Потом повернулась к зеркалу над раковиной.

Лицо у нее было в крови.

На лбу – красные полоски, под глазами, у ноздрей, вокруг губ – мелкая труха высохших капелек.

Она было подумала, что поранилась, но, вглядевшись внимательнее, поняла, что это всего лишь носовое кровотечение. Наверное, она инстинктивно попыталась утереться, вот и выпачкалась собственной кровью. Текло сильно – так, что намокла ночная рубашка.

Анна отвернула кран холодной воды, подставила под струю руки, и в раковину потек розоватый ручеек. Внезапно Анну посетило озарение: эта кровь олицетворяла собой ту истину, что пыталась вырваться, высвободиться из глубин ее существа. Секрет, который ее сознание отказывалось разгадывать, формулировать, органическим потоком истекал из ее тела.

Анна подставила лицо под освежающий холод воды, и ее слезы смешались с прозрачными струйками. А она все шептала и шептала бегущей воде:

– Что со мной? Да что же со мной такое?

Часть II

7

Маленькая золотая шпажка.

Так выглядел в его воспоминаниях простой медный нож для разрезания бумаги с резной рукояткой в испанском стиле. Восьмилетний Поль украл его из мастерской отца и спрятался в своей комнате. Он прекрасно помнил, как все тогда было. Закрытые ставни. Удушающая жара. Расслабленность и тишина послеобеденного отдыха.

Конец дня – не хуже и не лучше других.

Разница заключалась лишь в том, что эти несколько часов навсегда перевернули всю его жизнь.

– Что ты прячешь за спиной?

Поль сжал кулак. На пороге стояла его мать.

– Покажи мне, что ты там прячешь.

В ее спокойном голосе прозвучало любопытство. Поль еще сильнее сцепил пальцы. Она пошла к нему, двигаясь в полумраке комнаты: на полу лежали полоски солнечного света, проникавшего через деревянные щели створок. Она присела на край кровати, аккуратно разжала побелевшие от напряжения пальцы Поля.

– Зачем ты взял этот ножик?

Ее лицо оставалось в тени.

– Чтобы защитить тебя.

– Защитить от кого?

Молчание.

– Защитить меня от папы?

Она наклонилась, и ее лицо попало в полосу света – распухшее, покрытое синяками, один глаз с красным белком смотрел на Поля, как светофор. Она повторила:

– От папы, ведь так?

Поль кивнул. Она на мгновение замерла, а потом обняла его, как нахлынувшая на берег волна, но Поль оттолкнул ее: он не хотел ни слез, ни жалости. Сейчас имело значение только будущее сражение. Клятва, которую он дал самому себе накануне вечером, когда отец – вусмерть пьяный – избивал его мать до тех пор, пока она не рухнула без сознания на пол в кухне. Страшный человек обернулся, увидел маленького Поля – тот дрожал от страха, застыв в дверях, – и пригрозил:

– Я вернусь. Вернусь и убью вас обоих!

Вот почему Поль вооружился и теперь ждал возвращения отца, зажав в кулаке нож.

Но Нерто-старший не вернулся. Ни на следующий день, ни через день. По какому-то странному стечению обстоятельств Жан-Поля Нерто прикончили в ту самую ночь, когда он грозился убить свою семью. Его тело нашли два дня спустя, в его собственном такси, рядом с нефтехранилищами порта в Женвилье.

Узнав об убийстве, Франсуаза, его жена, отреагировала более чем странно: вместо того чтобы отправиться на опознание, она захотела поехать на место происшествия и убедиться, что "пежо-504" цел и невредим и у них не будет проблем с компанией такси.

Поль помнил мельчайшие детали: поездку на автобусе до Женвилье; бормотанье оглоушенной матери; собственный страх перед загадочным происшествием и восторг, испытанный в доках. Гигантские стальные конструкции на пустырях, сорная трава и колючий кустарник среди бетонных развалин. Стальные прутья ржавели, как металлические кактусы. Пейзаж из вестерна, похожий на нарисованную пустыню из мультиков.

Под раскаленным небом мать и сын шли мимо складов и на самом краю заброшенной территории, среди серых дюн, увидели семейный "пежо" – машина была наполовину засыпана песком. Полицейские в форме; блестящие на солнце наручники; тихие голоса; ремонтники с грязными руками, суетящиеся вокруг машины...

Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы понять: отца закололи ножом прямо за рулем, и одна секунда, чтобы заметить через приоткрытую дверцу, как изрезана спинка сиденья.

Убийца сидел сзади, он проткнул отца через сиденье.

Это зрелище потрясло мальчика, открыв ему тайный смысл события. Накануне он захотел, чтобы его отец умер. Вооружился, рассказал матери, и его признание обрело силу проклятия: какое-то таинственное существо исполнило его желание. Нож был не в его руке, но именно он мысленно отдал приказ о казни.

С этого момента он больше ничего не помнил. Ни похорон, ни стенаний матери, ни денежных трудностей, свалившихся на их семью. Все существо Поля зациклилось на ужасной истине: он – единственный виновник.

Великий распорядитель бойни.

Много позже, в 1987 году, он записался на факультет права Сорбонны. Подрабатывая тут и там, собрал достаточно денег, чтобы снимать в Париже комнату и держаться подальше от матери, которая беспробудно пила. Она всю жизнь проработала уборщицей и с ума сходила от счастья при мысли о том, что ее сын будет адвокатом. Но у Поля были другие планы.

Получив в 1990 году диплом, он поступил в школу инспекторов полиции Канн-Эклюз и два года спустя закончил ее первым в своем выпуске, получив право работать в Центральном бюро по борьбе с незаконным оборотом наркотиков (ЦББНОН), куда мечтали попасть все начинающие сыщики. Храм охотников за наркотиками.

Казалось, его путь был предопределен. Четыре года в центральном отделении или в элитной бригаде, потом – конкурс на должность комиссара. Прежде чем ему исполнится сорок, Поль Нерто получит высокий пост в Министерстве внутренних дел на площади Бово, за золочеными гардинами Большого Дома. Блистательный успех для мальчика из так называемой "неблагополучной среды".

Но Поля карьера не интересовала. У его призвания сыщика была другая подоплека, связанная с давним чувством вины. Пятнадцать лет прошло со дня их с матерью поездки в порт Женвилье, но его все еще мучило раскаяние, он руководствовался единственным желанием – исправить ошибку, замолить грех, вернуть утраченную невинность.

Пытаясь усмирить страхи и тоску, Поль изобрел собственные методики сосредоточения. Поль Нерто стал несгибаемым. В "конторе" его либо ненавидели, либо боялись, либо восхищались им – но никто не любил. Никто из коллег не понимал: непреклонность этого человека, его желание преуспеть – страховочная лонжа, спасательный трос. Способ держать в подчинении личных демонов. Никто не знал, что в правом углу ящика письменного стола Поль Нерто по-прежнему хранит тот самый медный ножик для разрезания бумаги...

Он крепче сжал руль и сосредоточился на дороге.

Какого черта он разворошил все это дерьмо именно сегодня? Дождь повлиял? Или воскресенье – самый тухлый день недели?

По обеим сторонам дороги тянулись черные борозды вспаханных полей. Линия горизонта напоминала последний рубеж обороны, опрокидывающийся в бездну неба. В этом месте не могло случиться ничего, кроме медленного погружения в отчаяние.

Он бросил взгляд на карту, лежавшую на пассажирском сиденье. Ему нужно было съехать с шоссе А-1 на шоссе государственного значения, ведущее в Амьен. Потом десять километров по департаментской дороге 235 – и он на месте.

Чтобы прогнать мрачные мысли, Поль стал думать о человеке, к которому ехал, единственном сыщике, с которым он в принципе не хотел встречаться. Никогда. Поль снял копию с досье в Генеральной инспекции по надзору и мог бы наизусть рассказать всю его биографию...

Жан-Луи Шиффер, родился в 1943 году в Олнэ-су-Буа, Сена – Сен-Дени. В зависимости от обстоятельств, его называли либо Цифером, либо Шухером. Цифером – за привычку "снимать процент" со всех дел, которые он вел; Шухером – из-за репутации беспощадного сыскаря с гривой длинных седых шелковистых волос.

Получив аттестат в 1959 году, Шиффер отправился служить в армию – в Алжир, в гористую местность близ пустыни Сахара. В 1960 году его переводят в столицу этой африканской страны, и он становится офицером разведки, служит в Оперативном подразделении поддержки (ОПП).

В 1963 году Шиффер в звании сержанта возвращается во Францию и поступает на работу в полицию. Сначала – обычным полицейским, позже, в 1966-м, следователем территориальной бригады 6-го округа. Он очень быстро выделился – благодаря врожденному чувству улицы и способности "внедряться". В мае 1968 года он бросается в гущу событий и растворяется среди студентов. В то время он носит хвост, курит гашиш и под шумок записывает в блокнот имена политических заводил.

В ходе столкновения на улице Гей-Люссак, когда бунтари забрасывали служителей порядка камнями, Шиффер спасает жизнь бойцу отряда особого назначения.

Первый акт мужества.

Первое отличие.

Подвиги Шиффера множатся. В 1972 году его переводят в уголовный розыск, он становится инспектором и продолжает совершать героические поступки, не боясь ни стрельбы, ни драк. В 1975-м Шиффер получает медаль за Акт мужества. Кажется, ничто не может остановить его восхождение на самый верх. Тем не менее, после недолгого пребывания в 1977 году в знаменитой Бригаде по борьбе с мафией, его внезапно переводят. Поль обнаружил среди документов рапорт, составленный и подписанный лично комиссаром Бруссаром, с резолюцией на полях: "Неуправляем".

Шиффер находит свою охотничью территорию в 10-м округе, в Первом подразделении уголовной полиции. Отказываясь от любого повышения или перевода, Шиффер двадцать лет царит и правит в Восточном квартале, на участке между бульварами, Западным и Северным вокзалами, устанавливает закон и порядок в турецком квартале и других зонах компактного проживания иммигрантов.

Все эти годы он руководит сетью осведомителей, контролирует азартные игры, проституцию, торговлю наркотиками, поддерживая тесные – "на грани фола", – но весьма эффективные отношения с главами всех преступных сообществ.

Кроме того, Шиффер добивается фантастического уровня раскрываемости в делах, которые ведет.

По мнению самых высоких инстанций, ему и только ему общество было обязано относительным спокойствием, царившим в период с 1978-го по 1998 год в этой части 10-го округа. Жан-Луи Шифферу – исключительный случай! – даже продлевают срок службы на три года, с 1999-го по 2001-й.

В апреле 2001 года полицейский официально уходит в отставку. В его активе: пять наград, в том числе орден "За заслуги", двести тридцать девять арестов и четверо убитых им при задержании преступников. К пятидесяти восьми годам он так и остался простым инспектором, знатоком улицы, хозяином одной и той же территории.

Таким был Шухер.

Цифер появляется на сцене в 1971 году, когда сыщика замечают за избиением проститутки на улице Мишодьер в квартале Мадлен. Расследование внутреннего отдела и полиции нравов заканчивается, практически не начавшись. Ни одна девушка не желает давать показания против инспектора с серебряными волосами. В 1979 году регистрируется новая жалоба. Поговаривают, что Шиффер "крышует" проституток на Иерусалимской улице и улице Сен-Дени.

Новое расследование, новая неудача.

Цифер умеет прикрывать свои тылы.

Серьезные проблемы начинаются в 1982 году. Крупная партия героина исчезает из комиссариата Бон-Нувель после разгрома сети турецких дилеров.

Имя Шиффера у всех на устах. За ним устанавливают наблюдение, но год спустя расследование прекращают. Нет ни доказательств, ни свидетелей.

Проходят годы, возникают новые подозрения. Процент от рэкета, азартных игр и букмекерства, делишки с воротилами из квартала, сутенерство... Старый легавый прогнил насквозь, но никому не удается его уличить. Шиффер "держит" свой сектор, и держит крепко. Следователям из отдела внутренних расследований отказывают в помощи даже бывшие коллеги Шиффера – полицейские.

В глазах всех Шиффер – это прежде всего Шухер. Герой, защитник общественного порядка.

Последняя ошибка едва не погубила Шиффера. Октябрь 2000 года. На рельсах Северного вокзала найдено тело турка-нелегала Газиля Гемета. Накануне Гемет, заподозренный в торговле наркотиками, был арестован лично Шиффером. Сыщика обвиняют в "преднамеренной жестокости", но он заявляет, что освободил подозреваемого прежде, чем истек срок задержания, – что совершенно не в его духе.

Умер ли Гемет от побоев Шиффера? Вскрытие не дает ответа на этот вопрос – поезд в 8.10 ужасно изуродовал труп. Но повторная экспертиза находит следы странных "повреждений", наводящих на мысль о пытках. Кажется, что на сей раз Шиффе-ру не отвертеться от тюрьмы.

Тем не менее в апреле 2001 года прокуратура снова отказывается от преследования. Что же произошло? Кто помог Жан-Луи Шифферу? Поль говорил с офицерами из отдела внутренних расследований, но они не захотели отвечать: все это было слишком омерзительно. Несколько недель спустя Шиффер лично пригласил их на "отвальную".

Продажный негодяй и горлопан.

Вот с этим-то мерзавцем и предстояло встретиться Полю.

Съездная дорога на Амьен вернула его к реальности. Он перебрался с автобана на национальную, ему оставалось проехать несколько километров до указателя на Лонжер.

Вскоре Поль добрался до городка, но останавливаться не стал и вырулил на шоссе, ведущее в залитую дождем долину. Он ехал мимо блестящих от воды зарослей высокой травы, и внезапно его осенило – он понял, почему думал о своем отце по пути к Жан-Луи Шифферу.

Счетовод был в каком-то смысле отцом всех сыщиков. Полугерой-полудемон, он воплощал в себе лучшее и худшее, жестокость и продажность, Добро и Зло. Отец Основатель, Великое Все, и Поль восхищался им против своей воли, как восхищался – ненавидя – своим жестоким отцом-алкоголиком.

8

Поль с трудом удержался от смеха, увидев здание, которое искал. Крепостная стена и две башенки-колокольни делали дом престарелых для бывших полицейских в Лонжере похожим на тюрьму.

По другую сторону стены сходство еще больше усиливалось. Во дворе в форме подковы стояли три корпуса с черными проемами галерей. Несколько человек играли под дождем в петанк. Все они были в спортивных костюмах и напоминали заключенных всех тюрем на свете. Неподалеку трое полицейских в форме, приехавшие навестить родственников, успешно играли роль надзирателей.

Поль оценил иронию момента. Богадельня в Лонжере, содержавшаяся на средства Национального общества взаимопомощи полицейских, была самым большим домом престарелых во Франции. Сюда принимали рядовых сотрудников и офицеров, если они не страдали никаким "хроническим психосоматическим недугом или алкогольной зависимостью". Приехав в Лонжер, Поль обнаружил, что "мирная гавань" с ее замкнутым пространством и постояльцами исключительно мужского пола – не более чем обычная тюрьма. Он подумал: "Все возвращается на круги своя".

Подойдя к главному зданию, Поль толкнул застекленную дверь. Очень темный квадратный вестибюль, лестница наверх с маленьким окошком из поцарапанного матового стекла. Здесь было жарко и душно, как в виварии, воняло лекарствами и мочой.

Поль пошел налево, к двери с хлопающими створками, ориентируясь по запаху еды. Был полдень, и постояльцы, вероятно, обедали.

Стены в столовой были выкрашены в желтый цвет, пол застелен кроваво-красным линолеумом. На длинных столешницах из оцинкованного железа аккуратными рядами стояли тарелки и лежали приборы, в мисках дымился суп. Все было готово, но люди еще не пришли.

Шум доносился из соседней комнаты. Поль пошел на звук, прилипая подошвами к грязному полу. Любой, кто попадал сюда, мгновенно поддавался царившему здесь ощущению, начинал стремительно стареть.

Поль переступил порог комнаты. Человек тридцать отставников в бесформенных спортивных костюмах застыли перед телевизором: "Пти Бонёр только что обошел Бартука..." По экрану скакали лошади.

Поль подошел ближе и тут заметил в соседней комнате сидевшего в одиночестве старика. Он вытянул шею, пытаясь разглядеть этого человека, терзавшего вилкой бифштекс.

Сомнений не было: сгорбившийся над тарелкой старик и есть тот человек, ради которого он приехал в Лонжер.

Цифер, он же Шухер.

Полицейский, произведший двести тридцать девять арестов.

Комментатор за спиной Поля бубнил: "Пти Бонёр, по-прежнему Пти Бонёр..." По сравнению с фотографиями, которые Поль видел в досье, Жан-Луи Шиффер постарел на двадцать лет.

Лицо его исхудало, утратив медальную четкость черт, морщинистая кожа стала серой и обвисла, как у ящерицы. Глаза, когда-то ярко-голубые, едва проглядывали из-под тяжелых век. Знаменитые длинные волосы были пострижены ежиком, благородная серебряная грива превратилась в жестяную щетку.

Сильное тело было облачено в старый синий костюм, отложной воротник куртки падал на плечи двумя крыльями. Рядом с тарелкой Шиффера Поль заметил стопку купонов Парижской букмекерской конторы (ПБК). Гроза улиц Жан-Луи Шиффер стал букмекером кучки бывших регулировщиков.

Как он мог надеяться на этого дряхлого старика? Но отступать было поздно. Поль поправил кобуру и наручники, придал лицу выражение "для особо важных случаев": тяжелый взгляд, сжатые челюсти. Шиффер поднял на него ледяные глаза и процедил сквозь зубы:

– Для отдела внутренних расследований ты слишком молод.

– Капитан Поль Нерто, Десятый округ, Первое подразделение уголовной полиции.

Это прозвучало нелепо – так, будто он докладывался начальству, но старик уж задавал следующий вопрос:

– Улица Нанси?

– Улица Нанси.

В словах Шиффера прозвучала скрытая лесть: он признавал в Поле сыщика, а не кабинетного служаку.

Поль подвинул к себе стул, бросив раздраженный взгляд на прилипших к телевизору игроков. Шиффер коротко хохотнул.

– Тратишь жизнь на то, чтобы упрятать за решетку побольше всякой швали, и что в финале? Сам оказываешься в какой-нибудь заплесневелой дыре.

Он поднес ко рту вилку. Челюсти, пережевывавшие мясо, были сильными, как у тигра. Да, Шиффер явно придуривался: если сдуть с этой мумии пыль ...

– Чего ты хочешь? – буркнул старик, проглотив еду.

Поль сообщил, изображая застенчивого новичка:

– Я приехал за советом.

– И о чем ты собираешься со мной советоваться?

– Вот об этом.

Он достал из кармана куртки конверт и положил перед Шиффером на стол, рядом с пачкой купонов. Тот отодвинул тарелку, медленно, почти небрежно, открыл его и достал штук десять цветных фотографий.

Взглянув на первый снимок, он спросил:

– Что это?

– Лицо.

Шиффер перешел к следующим фотографиям. Поль комментировал:

– Нос был отрезан куттером. Или бритвой. Порезы и разрывы на лице сделаны тем же инструментом. Подбородок отпилен. Губы отрезаны ножницами.

Не говоря ни слова, Шиффер вернулся к первому снимку.

– Но сначала, – продолжил Поль, – женщину зверски избили. Эксперт считает, что тело уродовали после смерти.

– Ее опознали?

– Нет. Отпечатки пальцев ничего нам не сказали.

– Сколько лет?

– Около двадцати пяти.

– Причина смерти?

– Выбирай не хочу! Побои. Раны. Ожоги. Тело в том же состоянии, что и лицо. Мучили ее не меньше суток. Я жду подробный отчет о вскрытии.

Отставник поднял на него глаза.

– Зачем ты все это мне показываешь?

– Труп был найден вчера, на рассвете, рядом с больницей Сен-Лазар.

– Ну, и?..

– Это ведь ваша бывшая территория. Вы больше двадцати лет проработали в Десятом округе.

– Что не делает меня специалистом по маньякам.

– Я думаю, жертва – турчанка, работница одной из мастерских.

– Почему именно турчанка?

– Во-первых, квартал. Во-вторых – зубы. В пломбирующем составе присутствует золото, сейчас так работают только на Ближнем Востоке. – Он повысил голос. – Вам назвать компоненты?

Шиффер снова подвинул к себе тарелку и вернулся к еде.

– Почему работница? – спросил он, прожевав очередную порцию.

– Пальцы, – пояснил Поль. – Подушечки в мелких шрамах. Это характерно для некоторых видов швейных операций. Я проверял.

– Ее приметы соответствуют описанию кого-то из поданных в розыск?

Старый сыщик по-прежнему делал вид, что не понимает.

– Никаких заявлений никто не подавал, – терпеливо пояснял Поль. – Она нелегалка, Шиффер. Женщина, у которой нет гражданского статуса во Франции. Никто не станет требовать, чтобы ее искали. Идеальная жертва.

Цифер медленно и методично доел бифштекс, отложил вилку и нож и снова взялся за фотографии. На этот раз он надел очки, внимательно разглядывая увечья.

Поль против воли тоже опустил глаза на снимки: черный провал отрезанного носа, свисающая лохмотьями кожа на лице, омерзительно-лиловая "заячья губа" на месте рта.

Шиффер уронил фотографии на стол и, аккуратно сняв крышечку, зачерпнул ложкой йогурт.

Поль чувствовал, как стремительно тают остатки терпения.

– Я начал обходить мастерские, общежития, бары. Ничего не нашел. Никто не исчез. И это нормально – люди ведь там не существуют. Это нелегалы. А как идентифицировать жертву в сообществе невидимок?

Шиффер молчал, методично поедая десерт. Поль продолжил:

– Ни один турок ничего не видел. Никто не захотел ничего мне сказать. Вернее – не смог. Потому что никто не говорит по-французски.

Цифер небрежно поигрывал ложечкой. Наконец он соизволил произнести:

– И тогда тебе назвали меня.

– Все говорили о вас. Бованье, Монестье, мои лейтенанты, мои осведомители. Послушать их – так, кроме вас, ни один человек не сдвинет с места это гребаное расследование.

Очередная пауза. Шиффер вытер губы салфеткой и снова взялся за пластиковый стаканчик.

– Все это давно в прошлом. Я в отставке, и мне не до того. – Он кивнул на купоны. – У меня теперь новые обязанности.

Поль вцепился в край стола, наклонился к собеседнику.

– Шиффер, он раздавил ей ступни ног. Рентген выявил больше семидесяти осколков костей, проткнувших плоть. Он так искромсал ей грудь, что можно ребра пересчитать, засунул во влагалище палку, утыканную лезвиями. – Он ударил ладонью по столу. – Я не позволю ему продолжать!

Старый сыщик поднял брови.

– Продолжать?

Поерзав на стуле, Поль выдернул из внутреннего кармана куртки свернутую трубочкой папку и процедил сквозь зубы:

– У нас три жертвы.

– Три?

– Первое тело обнаружили в ноябре прошлого года. Второе – в январе нынешнего. Теперь вот эта женщина. Все – в турецком квартале. Всех пытали, раны у всех на лице и теле идентичны.

Шиффер молча смотрел на него, поигрывая ложечкой. Сорвавшись, Поль заорал, перекрывая возгласы болельщиков:

– Черт побери, Шиффер, вы что, не понимаете? По турецкому кварталу бродит серийный убийца. Этот человек нападает только на нелегалок. На женщин, которые не числятся в зоне, которая и Францией-то не является!

Жан-Луи Шиффер наконец отреагировал: бросив на стол ложку, он выдернул папку из пальцев Поля.

– Долго же ты до меня добирался...

9

На улице было солнечно. На большом посыпанном гравием дворе блестели серебристые лужи. Поль нетерпеливо ходил перед центральным входом, ожидая, пока Жан-Луи Шиффер закончит собираться.

Другого решения не существовало – он с самого начала понимал это. Цифер не мог давать ему советы по телефону из своего убежища, направляя по верному следу. Нет. Бывший полицейский должен был вместе с ним допрашивать турок, ему следовало использовать старые связи, вернувшись в квартал, который он знал лучше любого парижского полицейского.

Поль поежился, представив возможные последствия своего поступка. Он никого не поставил в известность о принятом решении – ни судью, ни вышестоящих начальников, а выпускать на охоту мерзавца, почти "беспредельщика", прославившегося жестокими методами работы, было более чем опасно, так что придется держать его в "строгом ошейнике".

Поль поддал ногой камешек, и тот полетел в лужу. Он пытался уговорить себя, что выбрал правильное решение. Как он дошел до подобного состояния? Почему так усердствует в этом расследовании? Что заставило его сразу после первого убийства действовать так, словно вся его дальнейшая жизнь зависит от исхода дела?

Он на мгновение задумался, глядя на свое отражение в воде, и вынужден был признаться себе, что у его яростного рвения есть одна-единственная, не имеющая никакого отношения к расследованию причина.

Все началось с Рейны.

* * *

25 марта 1994 г.

Поль тогда работал в Управлении по борьбе с наркотиками. Дела шли хорошо, он вел спокойную, размеренную жизнь, готовился к конкурсу на звание комиссара и даже вполне успешно загнал в глубь сознания воспоминания об убийстве отца. Шкура сыщика служила броней против старых наваждений.

В тот вечер он сопровождал в парижскую префектуру наркоторговца-кабила, которого шесть часов допрашивал в своем кабинете в Нантере. Рутинное дело. На набережной Орфевр он попал в самую гущу серьезной заварушки: к зданию один за другим подъезжали фургоны, оттуда выскакивали вопящие, размахивающие руками подростки, во всех направлениях вдоль набережной разбегались спецназовцы, безостановочно выли сирены машину "скорой помощи", заезжавших во двор особняка Отель-Дье.

Поль выяснил, что демонстрация против проекта профессионального трудоустройства молодежи вылилась в беспорядки, на площади Нации были ранены около ста полицейских и десятки демонстрантов, материальные убытки тянули на миллионы франков.

Поль потащил задержанного в подвал. Если не найдется места в обезьяннике, придется ехать в тюрьму Сантэ или в другой изолятор. То еще удовольствие – перемещаться по Парижу с преступником, пристегнутым наручником к собственной руке!

Внизу Поля встретил обычный гвалт, правда, на сей раз задержанные шумели в тысячу раз сильнее: оскорбления, ругательства, вопли, плевки. Демонстранты цеплялись за решетки, понося надзирателей, те в ответ лупили их дубинками. Ему удалось пристроить дилера, и он поспешил ретироваться, удирая от оглушительного гвалта.

Он заметил ее в последний момент.

Она сидела на полу, обняв руками колени, и свысока, с презрением взирала на бурливший вокруг хаос. Поль подошел. У нее были взлохмаченные черные волосы, худенькая "бесполая" фигурка, облаченная во все темное a la "Joy Division" – по моде 80-х. Она даже нахлобучила на макушку куфию в бело-синюю клетку – только Ясир Арафат осмеливался носить этот головной убор подобным образом.

Стрижка под панка – и фантастически правильные черты лица, как у беломраморной статуэтки. Совершенные формы – тяжелые и одновременно мягкие, венец творения, волшебные изваяния, вышедшие из-под резца Бранкузи.

Он поговорил с дежурными, выяснил, что имя девушки не успели внести в протокол, и увел ее в здание своего Управления, на четвертый этаж. Шагая по лестницам, он мысленно перебирал собственные "плюсы" и "минусы".

К "плюсам" можно было, пожалуй, отнести привлекательную внешность – так, во всяком случае, считали проститутки, свистевшие ему вслед и зазывавшие "отдохнуть", когда он шустрил по "горячим" кварталам в поисках дилеров. Гладкие черные, как у индейца, волосы. Правильные черты лица, глаза кофейного цвета. Тело сухое и поджарое, повадка нервная, рост – не так чтобы очень, но он казался выше благодаря ботинкам "Paraboots" на толстенных подошвах. Поль выглядел бы просто красавчиком, если бы не жесткий взгляд (он отрабатывал его перед зеркалом!) и не вечная трехдневная щетина.

"Минус" существовал всего один, но капитальный – Поль был легавым.

Просмотрев досье девушки, он понял, что препятствие рискует оказаться непреодолимым. Рейна Брендоза, двадцать четыре года, проживает в Сарселе, улица Габриэль-Пери, 32, член Коммунистической революционной лиги, склонна к активным действиям, состоит в группе итальянских антиглобалистов, сторонница гражданского неповиновения; много раз арестовывалась за вандализм, нарушение общественного порядка, противоправные действия. Настоящая бомба.

Поль выключил компьютер и снова взглянул на взиравшее на него с другой стороны стола создание. Черные, подведенные хной глаза сразили наповал – почище двух заирских дилеров, как-то раз отметеливших Поля в Шато-Руж, когда он слишком расслабился.

Он повертел в руках ее удостоверение личности – полицейская привычка! – и спросил:

– Тебе нравится все ломать?

Нет ответа.

– Другого способа выразить свое мнение нет? Нет ответа.

– Тебя возбуждает насилие?

Нет ответа. И внезапно – низкий тягучий голос:

– Единственное настоящее насилие – частная собственность. Заражение масс. Порабощение умов. Худшее из всех – закрепленное на бумаге и разрешенное законами.

– Эти идеи давно устарели – ты не знала?

– Никто и ничто не помешает крушению капитализма.

– А пока ты сядешь на три месяца за решетку.

Рейна Брендоза улыбнулась.

– Ты играешь в бравого солдатика, а сам – просто пешка. Я дуну – и ты исчезнешь.

Поль улыбнулся в ответ. Никогда еще женщина не вызывала в нем подобной смеси раздражения и восхищения, такого бурного желания и опаски одновременно.

После первой проведенной вместе ночи он попросил о новой встрече – она обозвала его "грязным легавым". Месяц спустя – она каждый день оставалась у него ночевать – он предложил ей переехать, но она послала его куда подальше. Позже, когда он заговорил о том, чтобы пожениться, она просто расхохоталась.

Они поженились в Португалии, в ее родной деревне. Сначала расписались в коммунистической мэрии, потом обвенчались в маленькой церкви. Гремучая смесь веры, социализма и солнца. Одно из лучших воспоминаний Поля.

Несколько следующих месяцев были самыми прекрасными в его жизни. Он не переставал изумляться и восхищаться. Рейна казалась ему развоплощенным, бесплотным существом, но в ней жила и невероятная, почти животная, чувственность. Она могла часами объяснять ему свои политические убеждения, рисовать утопии, цитировать философов, чьих имен он никогда не слышал, а мгновение спустя подарить поцелуй, напомнив, что она – существо из плоти и крови.

В ее дыхании ощущался привкус крови – она вечно кусала губы. Казалось, что эта женщина каждое мгновение караулит дыхание мира, стараясь двигаться в унисон с тайными шестеренками бытия. Она была наделена природным, глубинным чутьем, связывавшим ее с нервными тканями Вселенной, с вибрациями Земли и дыханием всего живого.

Поль любил замедленность, плавность ее движений, почему-то напоминавших ему колокольный звон. Он восхищался ее обостренным, страдальческим восприятием несправедливости, нищеты, падения нравов. Он преклонялся перед выбранным ею жертвенным путем, возвышавшим их каждодневную жизнь до уровня трагедии. Жизнь с женой напоминала аскезу – ожидание пророчества. Это был путь веры, самопознания и самосовершенствования.

Рейна, или жизнь натощак... Это чувство было предвестником того, что случилось потом. В конце лета 1994 года она объявила ему, что беременна. Он воспринял новость как предательство: у него украли мечту. Его идеал тонул в банальности физиологии и семейной жизни. В действительности же он чувствовал, что потеряет ее. Сначала – физически, но и духовно тоже. Призвание Рейны наверняка изменится, ее утопия воплотится в совершающейся внутри нее метаморфозе...

Так и произошло. Очень скоро она отдалилась от него, запретила прикасаться к своему телу, почти не замечала его присутствия. Рейна превратилась в своего рода запретный храм, замкнутый на единственном идоле – ребенке. Поль мог бы привыкнуть, подстроиться под эти перемены, но он чувствовал – есть что-то еще, какая-то глубинная ложь, которой он прежде не замечал.

После родов, в апреле 95-го, их отношения окончательно разладились. Они существовали рядом с дочерью, как два посторонних друг другу человека. Несмотря на присутствие в доме новорожденного существа, в воздухе витал зловещий аромат похорон. Поль понимал, что стал для Рейны объектом полного, тотального отвержения.

Однажды ночью он не выдержал и спросил:

– Ты больше меня не хочешь?

– Нет.

– И никогда не захочешь?

– Нет.

Поколебавшись, он все-таки задал роковой вопрос:

– Ты когда-нибудь меня хотела?

– Нет, никогда.

Для легавого он оказался слишком недогадливым... Их встреча, их роман, их брак – все было блефом, надувательством.

Махинацией, единственной целью которой был ребенок.

Развод занял всего несколько месяцев. В кабинете судьи Поль словно выпал в другое измерение: хриплый голос оказывался его собственным голосом, что-то кололо лицо, и это была его собственная щетина. Он плыл по комнате, как привидение, как вызванный медиумом призрак. Он согласился на алименты и совместную опеку, не пожелав сражаться. Все ему было "по фигу" – он упивался жалостью к себе, мог думать только о коварстве Рейны. Он пал жертвой весьма своеобразной коллективизации. Рейна, как истинная марксистка, экспроприировала его сперму, осуществив оплодотворение "in vivo", на коммунистический манер.

Верхом нелепости была его неспособность возненавидеть ее, он даже восхищался этой интеллектуалкой, чуждой плотскому желанию. Поль был совершенно уверен – она больше никогда и ни с кем не вступит в сексуальные отношения. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Эта идеалистка, желавшая одного – дать жизнь новому существу, не испытывая наслаждения и ни с кем не делясь чувствами, – изумляла его, он не понимал, не мог понять...

С того момента он уподобился потоку сточных вод, стремящихся влиться в море грязи. Забросил работу, не показывался в своем кабинете в Нанте-ре, проводя дни и ночи в самых опасных кварталах, общаясь с худшим отребьем, курил травку, жил бок о бок с дилерами и бродягами, как будто хотел стать одним из них...

Потом, весной 1998-го, он решился наконец ее увидеть.

Девочку звали Селина, и ей исполнилось три года. Первые уик-энды оказались просто чудовищными. Парки, прогулки, отцовские обязанности: беспредельная скука. Неожиданно он открыл для себя нечто, к чему не был готов. Прозрачная прелесть движений и жестов его ребенка, ее лицо, ее лепет; воздушное, капризное, восхитительное создание завоевало его душу.

Протянутая ладошка, растопыренные пальчики, манера наклоняться к нему, смешно гримасничая, голосок, полный странного очарования, заставлявший его вздрагивать, как от прикосновения мягкой ткани или шершавой коры дерева. Внутри ребенка уже жила женщина. Не такая, как мать, – только не такая! – но хитрое, живое, единственное в своем роде создание.

Великая новость явила себя миру: рядом с ним на Земле существовала Селина.

Жизнь Поля совершенно переменилась, он со страстью отдался обязанностям отца, свирепо отстаивая свое право на совместную опеку. Регулярные встречи с дочерью вдохновляли его, он возжелал вернуть себе самоуважение, мечтал стать героем, неукротимым суперсыщиком, отмывшимся от грязи и подозрений.

Человеком, которому не стыдно будет смотреться по утрам в зеркало.

Чтобы окончательно излечиться, он выбрал единственное дело, которое умел делать: борьбу с преступностью. Наплевав на комиссарскую должность, попросил о переводе в парижский уголовный розыск и, несмотря на подмоченную репутацию, получил в 1999-м звание капитана. Поль стал неутомимым и безжалостным следователем, он жаждал получить такое расследование, о каком мечтают все честолюбивые сыскари: охоту на хищного зверя, дуэль, mano a mano[2] с врагом, достойным этого звания.

Именно тогда до него дошли слухи о первом трупе.

Рыжая женщина, которую страшно пытали и изуродовали, была найдена под аркой дома на Страсбургском бульваре. Это случилось 15 ноября 2001 года. Ни подозреваемых, ни мотивов, ни жертвы... Труп не соответствовал описанию ни одной из женщин, объявленных в розыск. Отпечатки пальцев в картотеке отсутствовали. Дело считалось фактически закрытым, его отнесли к разборкам между шлюхой и сутенером: улица Сен-Дени находилась метрах в двухстах от бульвара. Поль чутьем хорошего сыщика почуял нечто иное. Запросив дело – протокол обследования места происшествия, отчет о вскрытии, фотографии жертвы, – он все рождественские каникулы, когда другие его коллеги проводили время в семье, а Селина уехала к бабушке и дедушке в Португалию, изучал документы. Почти сразу Поль понял, что дело это не имеет никакого отношения к полиции нравов. То, как пытали жертву, повреждения лица не вязались с местью сутенера. Кроме того, если бы убитая действительно была проституткой, ее отпечатки нашлись бы в картотеке 10-го округа.

Он решил внимательно отслеживать события в квартале Страсбург-Сен-Дени. Долго ему ждать не пришлось. 10 января 2002 года во дворе турецкой мастерской на улице Фобур-Сен-Дени было найдено второе тело. Тот же тип – рыжая женщина. Об исчезновении никто не заявлял, следы пыток на теле, обезображенное лицо.

Поль всеми силами пытался сохранять спокойствие, но он был уверен, что получил-таки своего "серийного" убийцу, и кинулся к судье Тьери Бомарзо, чтобы узнать подробности. Увы, след давно остыл. Место преступления затоптали, эксперты ничего не нашли.

Интуитивно Поль понимал, что должен подстерегать убийцу на его территории, внедриться в турецкий квартал. Он перевелся в 10-й округ, рядовым следователем на улицу Де-Нанси и, вспомнив молодость, принимал заявления от ограбленных вдов, обворованных бакалейщиков и завистливых соседей.

Так прошел февраль. Поль сдерживал нетерпение, страшась и одновременно надеясь получить новый труп. Бывали дни, когда его охватывало лихорадочное возбуждение, но время от времени он впадал в такую депрессию, что приходилось отправляться за вдохновением в Валь-де-Марн, где в общей могиле похоронили двух несчастных, которых так никто и не опознал. Там, стоя перед каменными столбиками с выбитыми вместо имен номерами, он клялся отомстить за женщин, найти безумную сволочь, запытавшую их до смерти. А еще он давал обещание Селине. Да: он поймает убийцу. Для нее. И для себя. Чтобы весь мир узнал, какой он великий сыщик.

Шестнадцатого марта 2002 года, на рассвете, был обнаружен новый труп.

Жандармы вызвали его в 5 утра. Тело нашли мусорщики в канаве рядом с больницей Сен-Лазар (кирпичное здание на задах бульвара Мажента давно пустовало). Поль приказал, чтобы час никого не пускали, схватил куртку и полетел на место преступления. Там не оказалось ни агентов, ни полицейских машин с мигалками. Ничто не отвлекало его от осмотра.

Настоящее чудо.

Он попытается отыскать след убийцы, вынюхать его запах, его присутствие, его безумие... Поля ждало новое разочарование. Он надеялся найти материальные свидетельства, нечто особенное, "подпись" убийцы, а увидел просто труп, брошенный в бетонном желобе. Бескровное тело со следами страшных пыток и обезображенным лицом под гривой волос цвета желтого воска.

Поль понимал, что очутился в ловушке, что помощи он не дождется – ни от мертвых, ни от квартала.

Он уехал – побежденный, отчаявшийся, – решив не дожидаться полицейского фургона, и отправился на улицу Сен-Дени – наблюдать за пробуждением Маленькой Турции. Торговцы открывали лавки, рабочие торопились в мастерские, тысяча и один турок шли навстречу своей судьбе... Как по наитию, пришла уверенность: убийца прячется именно здесь, в эти непроходимые джунгли он вернулся в поисках убежища.

В одиночестве у Поля не было ни малейшего шанса отыскать зверя.

Ему требовался проводник. Разведчик.

10

В штатском Жан-Луи Шиффер выглядел лучше.

Он облачился в охотничью куртку "Барбур" оливкового цвета, вельветовые брюки чуть более светлого зеленого цвета и тяжелые ботинки в стиле "Чёрч", блестящие, как коричневые каштаны.

Одежда придавала ему некоторую элегантность, не скрывая мощной фигуры. Все в этом коренастом, широкогрудом и кривоногом человеке дышало силой, уверенностью и жестокостью. Такому полицейскому ничего не стоит выдержать отдачу табельного "манурена" 38-го калибра.

Словно бы прочитав его мысли, Цифер поднял руки.

– Можешь обыскать меня, малыш. Пушки нет.

– Очень на это надеюсь, – бросил в ответ Поль. – Здесь только один действующий полицейский, не забывайте об этом. И я вам не "малыш".

Шиффер по-клоунски щелкнул каблуками. Поль не улыбнулся в ответ. Он открыл старому сыщику дверцу, сел за руль и рванул с места, отбросив сомнения.

За всю дорогу Шиффер не произнес ни слова, он был погружен в изучение фотокопий документов. Поль выучил наизусть каждое слово досье, он знал все, что можно было узнать о неопознанных телах, которые про себя называл Телами.

На подъезде к Парижу Шиффер обрел наконец дар речи:

– Осмотр мест преступления ничего не дал?

– Ничего.

– Эксперты не нашли ни следов, ни отпечатков?

– Ничегошеньки.

– На телах тоже ничего?

– На них в первую очередь. Судебный медик считает, что убийца обрабатывает трупы промышленным моющим средством. Дезинфицирует раны, моет волосы, чистит ногти.

– Что дал опрос людей?

– Я же сказал, что допрашивал рабочих, торговцев, шлюх и мусорщиков вокруг каждого места преступления. Даже бродяг. Никто ничего не видел.

– Твое мнение?

– Думаю, убийца разъезжает на машине и выбрасывает тела при первой же возможности, на рассвете. Молниеносная операция.

Шиффер перелистывал страницы. Дойдя до фотографий убитых, он спросил:

– У тебя есть какие-нибудь идеи насчет лиц?

У Поля перехватило дыхание – он ночи напролет размышлял об этих ранах.

– Существует несколько возможностей. Первая: убийца просто путает след, потому что жертвы его знали, и их знакомые, если бы таковые нашлись, могли бы на него указать.

– Тогда почему он не расплющил им пальцы и не выбил зубы?

– Да потому, что они нелегалки и нигде не зарегистрированы.

Цифер кивнул, показывая, что согласен с таким выводом.

– Ладно, а вторая возможность?

– Мотив... скорее психологического характера. Я прочел уйму книг на эту тему. Психологи считают, если убийца разрушает органы опознавания, он знаком со своими жертвами и не может вынести их взгляд. Он уничтожает их человеческий статус, превращая в предметы.

Шиффер снова принялся листать документы.

– Я не слишком верю во все эти "психоштучки". Третья возможность?

– У убийцы вообще проблема с лицами. Что-то в облике этих рыжих женщин пугает его, напоминает о пережитой травме. Он должен не только убить их, но обязательно изуродовать. Я считаю, что эти три женщины похожи между собой. Их лица стали спусковым механизмом его срывов.

– Еще туманнее.

– Вы не видели трупов! – Поль невольно повысил голос. – Мы имеем дело с больным человеком. С психопатом чистой воды. Мы должны понять диапазон его безумия.

– А это что?

Он открыл последний конверт с фотографиями античных скульптур. Головы, маски, бюсты. Поль самолично вырезал эти картинки из музейных каталогов, туристических гидов и журналов "Археология" и "Вестник Лувра".

– Это моя идея, – пояснил Поль. – Я обратил внимание, что порезы на лице напоминают трещины и выемки в камне. Кроме того, отсеченные носы, отрезанные губы и спиленные кости похожи на повреждения, которые время наносит памятникам. Я сказал себе, что убийца, возможно, вдохновляется античными статуями.

– Ладно, давай посмотрим.

Поль почувствовал, что краснеет. Его идея была притянута за уши: он, несмотря на тщательный поиск, не нашел ничего, даже отдаленно похожего на увечья, нанесенные Телам. Тем не менее он выдохнул:

– Возможно, эти женщины для убийцы – богини, которых он почитает и ненавидит одновременно. Я уверен, что он турок и по уши завяз в средиземноморской мифологии.

– У тебя слишком богатое воображение.

– Вы сами никогда не шли за интуицией?

– Я только интуицией всегда и руководствовался. Но, знаешь, все эти "психо"-истории слишком уж субъективны. Правильнее будет сконцентрироваться на технических проблемах нашего парня.

Поль взглядом дал понять, что нуждается в разъяснениях, и Шиффер продолжил:

– Нам нужно понять, как он действует. Если ты прав, если эти женщины действительно нелегалки, значит, они мусульманки. И не стамбульские красотки на высоких каблуках. Крестьянки, дикарки, которые ни слова не говорят по-французски и ходят по стеночке. Чтобы приручить таких, их нужно знать. И говорить по-турецки. Наш убийца, возможно, хозяин мастерской. Торговец. Комендант общежития. Так, теперь о распорядке дня. Эти работницы почти все время проводят под землей, в подвалах, где обустроены подпольные мастерские. Убийца вылавливает их, когда они выходят на белый свет. Когда? Как? Почему эти шарахающиеся от собственной тени женщины соглашаются пойти с ним? Ответив на эти вопросы, мы возьмем его след.

Поль был согласен с Шиффером, но все эти вопросы свидетельствовали лишь о том, как мало они знают. Предположения можно строить какие угодно. Шиффер задал ему следующий вопрос:

– Полагаю, ты проверил все подобные убийства.

– Я сверился с новой картотекой Шардона. И с базой данных жандармов. Говорил со всеми парнями в уголовном розыске. Во Франции никогда не случалось ничего, даже отдаленно напоминающего подобное безумие. Я искал в турецкой диаспоре в Германии – ноль.

– А в Турции?

– Аналогично.

Шиффер зашел с другого конца. Он явно хотел учесть все возможности.

– Ты увеличил количество патрульных в квартале?

– Договорился с Монестье, шефом Луи-Блан. Мы усилились, но скрытно. Не хватает только посеять панику в этой зоне.

Шиффер расхохотался.

– Не будь наивным, дружок! Все турки давно в курсе.

Поль проглотил обиду.

– Ну, во всяком случае, нам пока удается сбивать со следа журналистов. Для меня это единственная возможность продолжать расследование в одиночку. Если вокруг дела поднимется шум, Бомарзо пустит по следу других ищеек. Пока что это турецкая история, и всем на нее насрать. Никто не дышит мне в затылок.

– Почему такое дело ведет не уголовный розыск?

– Я держу с ними связь. Бомарзо мне доверяет.

– И ты не попросил у него людей?

– Нет.

– Не собрал группу для расследования?

– Нет.

Цифер издал глумливый смешок.

– Хочешь взять его сам, да?

Поль не стал отвечать. Шиффер щелчком убрал пушинку с брючины.

– Плевать на твои мотивы. Да и на мои тоже. Мы его сделаем, уж поверь мне.

11

На окружном бульваре Поль поехал на восток, в направлении Отейя.

– Мы не едем в Ране? – удивился Шиффер.

– Тело в Гарше. В больнице Раймон-Пуанкаре. Там есть институт судебной медицины, который занимается вскрытиями для Версальских судов и...

– Я знаю. Почему там?

– Мера предосторожности. Чтобы сбить со следа журналистов или профайлеров-любителей, которые вечно таскаются по парижским моргам.

Казалось, что Шиффер перестал слушать. Он завороженно разглядывал поток машин на дороге и то и дело прищуривался, словно заново привыкая к свету. Сейчас он больше всего походил на условно освобожденного заключенного.

Полчаса спустя Поль проехал по мосту Сюрен, поднялся вверх по бульвару Селье и бульвару Республики. Миновав Сен-Клу, они добрались до Гарша.

На вершине холма показалась больница. На шести гектарах стояли корпуса, операционные блоки и белые палаты; настоящий город, населенный врачами, медсестрами и тысячами пациентов, – почти все здесь были жертвами дорожно-транспортных происшествий.

Поль поехал к корпусу Везаля[3]. Стоявшее высоко в небе солнце освещало фасады построенных из кирпича зданий. Стены были красные, розовые, кремовые, словно искусный гончар обжигал каждую в печи.

По аллеям шли посетители с цветами и сладостями в коробках. Походка у людей была напряженно-жесткой, словно все они страдали rigor mortis – трупным окоченением, – царившим в этой обители боли.

Они вошли во внутренний двор корпуса. Серо-розовое здание с тонкими колоннами под свесом кровли напоминало то ли санаторий, то ли водолечебницу с таинственными источниками.

Зайдя в морг, они пошли по белому фаянсовому коридору. Увидев комнату ожидания, Шиффер спросил:

– Куда это мы попали?

Поль был рад удивить его хоть такой малостью.

Несколько лет назад Институт судебной медицины Гарша был отремонтирован весьма оригинальным образом. Первая комната – пол, стены, потолок – была целиком выкрашена в бирюзовый цвет. Посетитель погружался здесь в чистое море живительной прозрачности.

– Здешние врачи пригласили современного художника, – пояснил Поль. – Мы уже не в больнице. Мы в произведении искусства.

Появившийся санитар кивнул на одну из дверей по правой стене.

– Доктор Скарбон присоединится к вам в ритуальном зале.

Они пошли следом за ним мимо других комнат. Синих, пустых, с люминесцентными лампами на верху стен у самого потолка. В коридоре по ранжиру стояли мраморные вазы пастельных тонов: розовые, персиковые, желтые, цвета небеленого полотна, белые... Повсюду в интерьере дизайнер попытался выразить свое странное стремление к чистоте.

При виде последнего помещения Шиффер присвистнул от восхищения.

В прямоугольном зале в сто квадратных метров царил голубой цвет. Слева от входной двери находились три высоких окна, через которые проникал дневной свет. В противоположной стене были устроены три ниши, как в греческой церкви. Внутри каждой, словно вырастая из пола, стоял синий мраморный куб.

На одном из них, прикрытое простыней, лежало тело.

Шиффер подошел к стоявшей в центре зала белой мраморной чаше. Тяжелая полированная емкость, наполненная водой, походила на античную кропильницу. От пузырившейся воды исходил аромат эвкалипта – он должен был перебивать запах мертвой плоти и формалина.

Полицейский обмакнул пальцы в воду.

– Все это меня не молодит.

В этот момент они услышали шаги доктора Клода Скарбона. Шиффер обернулся. Взгляды врача и бывшего полицейского встретились, и Поль мгновенно понял, что они знакомы. Он звонил врачу из дома престарелых, но ничего не сказал ему о новом партнере.

– Спасибо, что пришли, доктор, – поздоровался он.

Скарбон коротко кивнул, не отводя взгляда от лица Шиффера. Он был в темном шерстяном пальто и держал в руке тонкие лайковые перчатки. Скарбон был стар, очень худ и постоянно моргал – так, словно очки на кончике носа были для него совершенно бесполезны. Густые галльские усы делали его голос похожим на голоса актеров из довоенных фильмов.

Поль сказал, кивнув на своего спутника:

– Разрешите вам представить...

– Мы знакомы, – перебил его Шиффер. – Привет, доктор.

Не отвечая, Скарбон снял пальто, надел висевший в одной из ниш халат, потом натянул тонкие резиновые перчатки – бледно-зеленый цвет одежды прекрасно гармонировал с синим цветом комнаты.

Наконец он отдернул простыню. Запах разлагающейся плоти мгновенно заполнил все пространство зала.

Поль невольно отвел глаза. Когда мужество вернулось к нему, он взглянул на секционный стол и увидел тяжелое, белое, наполовину скрытое простыней тело.

Шиффер стоял в проеме ниши, надевая хирургические перчатки. На его лице не было и тени замешательства. На стене за его спиной висели деревянный крест, два черных кованых канделябра. Он пробормотал бесцветным голосом:

– Ладно, доктор, можете начинать.

12

– Жертва – женщина балкано-кавказской расы. Мышечный тонус позволяет предположить, что ей было от двадцати до тридцати лет. Полноватая, семьдесят килограммов при росте в метр шестьдесят. У нее была очень белая, характерная для рыжеволосых людей кожа, так что ее физический тип полностью совпадает с типом первых двух жертв. Наш убийца любит именно таких – лет тридцать, рыжие, пухленькие.

Скарбон произносил слова монотонно, словно читал текст отчета, стоившего ему бессонной ночи. Шиффер спросил:

– Ничего особенного?

– Что вы имеете в виду?

– Татуировки. Проколотые уши. След от обручального кольца. Следы, которые убийца мог не заметить.

– Нет.

Цифер схватил левую руку трупа и повернул ладонью к себе. Поль вздрогнул: он никогда не осмелился бы на подобный жест.

– Никаких следов хны?

– Нет.

– Нерто сказал мне, что состояние пальцев выдает в ней портниху. Что вы об этом думаете?

Скарбон кивнул, соглашаясь.

– Все эти женщины долго занимались ручным трудом, это совершенно очевидно.

– Вы согласны насчет шитья?

– Трудно сказать точно. На подушечках – следы уколов, между большим и указательным пальцами – мозоли. Возможно, от утюга или швейной машинки. – Он поднял глаза. – Их нашли недалеко от квартала Сантье, так ведь?

– И что же?

– Это работницы-турчанки.

Шиффер никак не отреагировал на утверждение врача. Он продолжал осматривать тело, и Поль, сам того не желая, подошел ближе. Он увидел на боках, груди, плечах и бедрах черные рвано-резаные раны: некоторые были такими глубокими, что виднелись кости.

– Расскажите нам вот об этом, – приказал Шиффер.

Врач подвинул к себе блокнот.

– На теле этой жертвы я насчитал двадцать семь порезов, поверхностных и глубоких. Можно утверждать, что пытки становились все более жестокими, – как и в случае с первыми двумя жертвами. Вывод: трех женщин пытал один и тот же человек.

– Каким орудием?

– Боевым ножом из хромированной стали с дополнительным лезвием-пилой. Стандартный армейский нож, описание соответствует десятку моделей. На нескольких ранах четко видны следы зубцов.

Счетовод склонился над ранами на груди жертвы – черные кружки походили на укусы или следы прижиганий. Когда Поль увидел эти отметины на теле первой жертвы, в голову ему пришла мысль о дьяволе, решившем полакомиться невинным человеческим телом.

– А это? – спросил Шиффер, указав пальцем на отметины на теле. – Укусы?

– На первый взгляд – ожоги. Но я нашел рациональное объяснение. Думаю, убийца использует автомобильный аккумулятор как электрошокер. Точнее, он пропускает ток через разводной ключ – на губах отметины от этого инструмента. Рискну предположить, что он обливает жертвы водой, чтобы боль от ударов током была сильнее. Отсюда черные следы. У последней на теле таких отметин около двадцати. – Он махнул свернутым в трубку отчетом. – Все здесь.

Шиффер подошел к секционному столу на уровне ног трупа – сине-черных, согнутых под немыслимым углом.

– А здесь?

Скарбон подошел к телу и встал с другой стороны – сейчас они напоминали двух топографов, изучающих карту местности.

– На рентгеновских снимках четко видно, что хрящи, плюсны и фаланги искорежены, раздавлены. Я насчитал семьдесят осколков костей, вонзившихся в мягкие ткани. Никакое падение не могло привести к подобным повреждениям. Убийца бил каким-то тупым предметом. Железной трубой или бейсбольной битой. Двух других женщин пытали так же. Я справлялся: подобная техника используется в Турции. Фелака или фелика – я не уверен.

Шиффер произнес с гортанным акцентом:

– Аль-Фалака.

Поль вспомнил, что Цифер бегло говорит на турецком и арабском.

– Я могу с ходу назвать вам десяток стран, где практикуется эта пытка.

Скарбон сдвинул очки на кончик носа.

– Да, конечно. Ладно, экзотики нам и впрямь хватает.

Шиффер переместился к животу жертвы, схватил одну из мертвых рук. Поль заметил черные распухшие пальцы. Патологоанатом начал давать пояснения:

– Ногти вырвали клещами. Подушечки сожгли кислотой.

– Какой именно?

– Это установить невозможно.

– Мог убийца сделать это после смерти жертвы, чтобы уничтожить отпечатки пальцев?

– Если и так, то цели своей он не добился. Узоры на пальцах просматриваются очень четко. Нет, тут скорее еще одна пытка. Убийца хотел использовать все возможности.

Цифер положил руку на место. Теперь все его внимание было сконцентрировано на зияющем влагалище. Врач тоже смотрел на рану. Теперь они напоминали не топографов, а мясников.

– Ее изнасиловали?

– Не в сексуальном смысле этого слова.

В первый раз за этот день Скарбон, казалось, заколебался. Поль опустил глаза и увидел изуродованное женское влагалище. Внешние части – большие губы, малые губы, клитор – были вывернуты наизнанку, словно кто-то решил насильственно изменить анатомическое строение тела. Врач откашлялся и начал объяснять:

– Он загнал ей внутрь какой-то похожий на дубинку предмет, утыканный бритвенными лезвиями. Вы видите, как изрезаны вульва и внутренняя часть бедер. Настоящая резня. Клитор отрезан. Как и половые губы. В этом причина столь сильного внутреннего кровотечения. У первой жертвы точно такие же раны. У второй...

Он снова замолчал, не в силах продолжать. Шиффер поймал его взгляд.

– Так что там у второй?

– Там все было иначе. Думаю, он использовал что-то... живое.

– Живое?

– Какого-то грызуна. Внутренние органы покрыты укусами и разорваны до самой матки. Кажется, подобные пытки весьма распространены в Латинской Америке...

Полю казалось, что голова его стиснута тугим обручем. Он знал все эти детали, каждая жестоко ранила его, от любого слова к горлу подкатывала тошнота. Он отступил к чаше с ароматизированной водой, машинально обмакнул пальцы в сосуд и тут же вспомнил, что его спутник несколькими минутами раньше поступил так же. Он поспешно отдернул руку.

– Продолжайте, – хриплым голосом приказал Шиффер.

Скарбон ответил не сразу, и в бирюзовой комнате повисла тишина. Все трое понимали, что оттягивать дальше нельзя: им придется перейти к осмотру лица.

– Это самое сложное, – начал наконец патологоанатом, очертив указательными пальцами рамку вокруг обезображенного лица. – Было несколько этапов насилия.

– Объясните.

– Во-первых, ушибы. Лицо представляет собой одну большую гематому. Убийца бил долго и свирепо. Возможно, надев кастет. В любом случае что-то металлическое – и это был не кусок трубы и не молоток. Дальше – порезы и рваные раны. Они практически не кровоточили, следовательно, их нанесли post mortem.

Они подошли совсем близко к маске воплощенного ужаса и могли разглядеть глубокие раны не на фотографиях, а "вживе". Лоб и виски были изрезаны в лохмотья, щеки изрыты ямами, нос сломан, подбородок раздроблен, губы истерзаны...

– Сами видите – он резал, рвал, пилил. Поражает его усердие. Он как артист отделывал свое произведение. Это его стиль, его подпись. Нерто полагает, что убийца пытается копировать...

– Я знаю, что он думает. Сейчас меня интересует ваше мнение.

Скарбон отступил на несколько шагов, заложив руки за спину.

– Этот убийца одержим лицами. Они завораживают и вызывают у него гнев. Он "лепит" их, отделывает, одновременно уничтожая человеческую индивидуальность.

Шиффер пожал плечами, показывая, что не склонен верить этой гипотезе.

– От чего она в конечном итоге умерла?

– Я уже сказал – от внутреннего кровотечения. Вызванного травмами внутренних органов, в основном – генитальных. Думаю, из нее вытекла вся кровь.

– А две другие?

– Первая – тоже от кровотечения. Если только сердце прежде не остановилось. Самым тривиальным образом – от ужаса. Резюмируя, скажу коротко – всех убило страдание. Мы делаем анализ ДНК последней жертвы, проводим токсикологический анализ, но я не думаю, что результат будет иным, чем в первых двух случаях.

Скарбон сухим и, пожалуй, слишком торопливым жестом отдернул простыню. Шиффер подошел ближе и спросил:

– Вы можете восстановить хронологию событий?

– Расписание составлять не возьмусь, но могу предположить, что эту женщину похитили три дня назад, то есть в четверг вечером. Она наверняка выходила с работы.

– Почему?

– Желудок был пуст. Как и у первых двух. Он подкарауливает их по пути домой.

– Давайте обойдемся без предположений.

Эксперт раздраженно продолжил:

– Затем, в течение двадцати – тридцати часов, ее подвергали пыткам.

– Как вы определили срок?

– Она отбивалась, пыталась вырваться. Веревки очень глубоко врезались в тело. Раны начали гноиться. Время можно восстановить именно благодаря нагноениям. Двадцать – тридцать часов – вряд ли я намного ошибся. В любом случае таков порог чувствительности человека.

Шиффер расхаживал по залу, глядя в зеркально-синий пол.

– Вы можете дать нам хоть какую-то зацепку насчет места преступления?

– Возможно.

Поль вмешался в разговор:

– Что именно?

Скарбон издал губами звук, напоминающий щелчок кинохлопушки.

– Я обратил на это внимание и у двух других жертв, но у последней женщины проявления особенно заметны: у нее в крови пузырьки азота.

– И что это означает?

Поль вытащил блокнот.

– Странно. Это может означать, что тело при жизни было подвергнуто воздействию давления более высокого, чем атмосферное. Такого, например, как в морских глубинах.

Врач впервые упомянул это странное обстоятельство.

– Я не ныряльщик, – продолжил он, – но явление это хорошо известно и изучено. По мере того как вы погружаетесь, давление растет. Азот, содержащийся в крови, растворяется. Если подниматься слишком быстро, не соблюдая уровней декомпрессии, азот стремительно возвращается в газообразное состояние, и образуются пузырьки.

Шиффер казался по-настоящему заинтересованным.

– Именно это и произошло с жертвой?

– Со всеми тремя. Пузырьки азота взрывались, продвигаясь по организму, что доставляло этим женщинам дополнительные страдания. На сто процентов я не уверен, но мы, скорее всего, имеем дело с "травмой ныряльщика".

Поль переспросил, делая пометки в блокноте:

– Они погружались – или их погружали – на большую глубину?

– Этого я не говорил. По словам одного нашего интерна, который занимается морскими погружениями, тела испытали воздействие давления как минимум в четыре бара. Такая величина регистрируется на сорокаметровой глубине. Мне кажется несколько проблематичным найти подобную толщу воды в Париже. Думаю, их скорее помещали в камеру высокого давления.

Поль быстро записывал.

– Где применяются подобные камеры?

– Нужно это узнать. Существуют камеры декомпрессии, которые используют профессиональные ныряльщики, но вряд ли такие есть в Иль-де-Франс. Кроме того, в некоторых больницах тоже установлены камеры высокого давления.

– В больницах?

– Да. Их используют для лечения больных с нарушениями кровоснабжения. Диабет, высокий холестерин... Высокое давление позволяет напитать организм кислородом. В Париже существует четыре или пять таких барокамер, но я не думаю, что наш убийца имеет доступ в больницу. Лучше поискать в промышленности.

– В каких отраслях применяется подобная техника?

– Понятия не имею. Ищите – это ваша работа. Повторяю еще раз: я ни в чем не уверен. Возможно, присутствие этих пузырьков объясняется совершенно иными причинами. Если так, я их не знаю.

Шиффер спросил:

– Есть ли на трех трупах нечто, дающее представление о нашем убийце – в физическом смысле?

– Ничего. Он очень тщательно их моет и, в любом случае, "работает в перчатках". Не вступает с ними в сексуальный контакт. Не ласкает. Не целует. Не его стиль. Совсем не его. Ваш человек – вообще клинический случай. Он как будто запрограммирован. Этот убийца... бесплотен.

– Его безумие возрастает с каждым новым убийством?

– Нет. Пытки он применяет в строго определенном порядке. Он одержим злом, но никогда не теряет контроля над собой. – Скарбон криво улыбнулся. – Организованный убийца, как пишут в учебниках по криминалистике.

– Что его, по-вашему, возбуждает?

– Страдание. Страдание в чистом виде. Он мучает их старательно и очень тщательно – до самой смерти. Его возбуждает боль, он питается страданиями жертв. В подоплеке – глубинная, животная ненависть к женщинам. К их телам и лицам.

Шиффер обернулся к Полю, издав злой смешок.

– Мне сегодня решительно везет на психологов.

Лицо Скарбона залилось краской.

– Судебная медицина – это всегда психология. Жестокость, с которой мы имеем дело, есть всего лишь проявление больного мозга...

Полицейский кивнул и, не переставая улыбаться, подхватил отчет о вскрытии, который Скарбон положил на соседний стол.

– Спасибо, доктор.

Когда Шиффер открыл дверь, находившуюся между окнами, в помещение ворвался солнечный свет, похожий на поток молока, хлынувший с небес.

Поль спросил, кивнув на другой экземпляр отчета:

– Я могу его взять?

Врач несколько мгновений молча смотрел ему прямо в глаза, потом поинтересовался:

– Ваши начальники в курсе насчет Шиффера?

Поль изобразил широкую улыбку.

– Не беспокойтесь. Все под контролем.

– Я беспокоюсь за вас. Он – чудовище.

Поль вздрогнул. Патологоанатом "добил" его, произнеся с полной убежденностью:

– Он убил Газиля Гемета.

Имя пробудило воспоминания. Октябрь 2000-го: турок, погибший под поездом, против Шиффера выдвинуто обвинение в убийстве. Апрель 2001-го: прокуратура загадочным образом закрывает дело. Он ответил ледяным тоном:

– Тело было раздавлено. Вскрытие ничего не смогло доказать.

– Я делал повторную экспертизу. Лицо было ужасно изуродовано. Один глаз вырвали из орбиты. На височных костях сохранились следы пыток сверлом. – Он кивнул на прикрытый простыней труп. – Вполне на равных с вашим убийцей.

Ноги у Поля стали ватными. Он не мог позволить себе усомниться в человеке, с которым собирался работать рука об руку.

– В отчете говорилось только о ранах на теле и...

– Они убрали из документа мои комментарии. Они его покрывают.

– Кто эти "они"?

– Они боятся. Все они боятся.

Поль шагнул назад, в яркую белизну коридора. Клод Скарбон выдохнул, снимая резиновые перчатки:

– Вы заключили союз с дьяволом.

13

– Они называют это Искеле. Ис-ке-ле.

– Что?

– Можно перевести как "пристань" или "платформа отправления".

– О чем вы говорите?

Поль присоединился к Шифферу в машине, но с места не трогался. Они находились во дворе корпуса Везаля, в тени тонких колонн. Цифер продолжил:

– О главной мафиозной организации, контролирующей доставку турецких нелегалов в Европу. Они находят им работу и жилье. Устраивают так, чтобы в каждой подпольной мастерской работали люди из одних мест, – в некоторых заведениях в Париже горбатятся только односельчане из анатолийской глуши.

Шиффер замолчал, побарабанил по дверце ящика для перчаток, потом продолжил:

– Цены у них разные. Самые богатые могут заплатить за билет на самолет и дать взятку таможеннику. Они десантируются во Франции с липовым разрешением на работу или с фальшивым паспортом. Самые бедные плывут в трюме грузового корабля через Грецию или едут в кузове грузовика через Болгарию. Но рассчитывать в любом случае нужно тысяч на двести как минимум. Семья на родине в деревне складывается и собирает около трети суммы. А нелегал десять лет выплачивает остальное.

Поль смотрел на чеканный профиль Шиффера на залитом солнцем стекле. Ему десятки раз говорили об этих сетях, но он впервые услышал столь точное и подробное описание.

Полицейский с серебристо-седым ежиком волос снова заговорил:

– Ты и представить себе не можешь, как хорошо организованы эти ребята. У них все задокументировано: имя, место рождения и работы, состояние долга каждого нелегала. По электронной почте они общаются с компаньонами в Турции, которые оказывают давление на семьи, а сами ведут все дела в Париже. Заменяют собой почту, банки, посольства. Хочешь послать игрушку одному из детей? Обратись в Искеле. Ищешь гинеколога? Искеле даст тебе адрес врача, который закроет глаза на твой статус во Франции. У тебя проблемы в мастерской? Искеле поможет разрешить спор. Они знают обо всем, что происходит в турецком квартале, хотя специально их никто не информирует.

Поль наконец понял, куда клонит Шиффер.

– Думаете, они в курсе убийств?

– Если эти девушки действительно были нелегалками, их хозяева проинформировали Искеле. Во-первых, им нужно было узнать, что происходит.

Во-вторых, заменить исчезнувших. Убитые женщины – это потерянные деньги.

Поль спросил с надеждой:

– Вы... Вы думаете, они могут идентифицировать этих работниц?

– В каждом досье есть фотография. Адрес в Париже. Имя и координаты нанимателя.

Заранее зная ответ, Поль все-таки задал вопрос:

– Вы знаете этих людей?

– Главу Искеле в Париже зовут Марек Чезиуш. Все называют его Мариус. У него концертный зал на Страсбургском бульваре. При мне родился один из его сыновей.

Он подмигнул.

– Так мы едем или нет?

Поль несколько мгновений смотрел на Жан-Луи Шиффера. Вы взяли в команду дьявола. Возможно, Скарбон был прав, но мог ли он пожелать лучшего партнера, охотясь на ту дичь, которую пытается затравить?

Часть III

14

В понедельник утром Анна Геймз незаметно покинула свою квартиру, села в такси и поехала на Левый берег. Она помнила, что многие магазины медицинской книги находятся на перекрестке близ Одеона.

В одной из книжных лавок она долго рылась на полках в поисках информации о биопсии мозга. Слова Акерманна звучали у нее в голове: "стереоток-сическая биопсия". Ей не стоило никакого труда обнаружить фотографии и детальное описание методики проведения операции.

Она увидела обритые головы пациентов, заключенные в металлическую арматуру наподобие клетки или куба, привинченного к вискам. В верхней части снимка фигурировало стальное зубило.

Анна проследила по снимкам все этапы операции. Сверло, протыкающее кость; скальпель, проникающий в отверстие и рассекающий твердую мозговую оболочку – мембрану, окружающую серое вещество; полая игла, погружающаяся в мозговое вещество. На одном из снимков можно было даже разглядеть розоватый цвет органа – фотограф поймал его в тот момент, когда хирург извлекал зонд.

Все что угодно, кроме этого.

Анна приняла решение: она будет искать другого врача, который поставит ей другой диагноз и предложит альтернативное лечение.

Она ринулась в пивную на бульваре Сен-Жермен, сбежала по лестнице в подвал, нырнула в телефонную кабину и начала листать телефонный справочник. После нескольких неудач – кто-то из врачей отсутствовал, другие были загружены под завязку – она наконец попала на Матильду Вилькро, психиатра и психоаналитика.

Низкий голос звучал легко, почти насмешливо. Анна, не вдаваясь в детали, сказала, что у нее "проблемы с памятью", и попросила о срочной встрече. Врач согласилась немедленно принять ее. Кабинет рядом с Пантеоном, в пяти минутах от Одеона.

Анна сидела в маленькой приемной, обставленной старинной резной мебелью, – казалось, что ее вывезли прямиком из Версальского дворца. Она разглядывала украшавшие стены фотографии в рамках: на каждом снимке был запечатлен спортивный подвиг в экстремальном виде спорта.

На первой фотографии человек летел на парашюте с горного склона; на следующем альпинист взбирался по отвесной ледяной стене; на третьей стрелок в лыжном комбинезоне и маске смотрел через оптический прицел винтовки на невидимую цель.

– Мои подвиги стареющей дамы.

Анна обернулась на голос.

Матильда Вилькро оказалась высокой женщиной с широкими плечами и сияющей улыбкой. Ее руки выглядывали из рукавов пиджака каким-то странным, почти нелепым образом. Длинные стройные ноги казались очень сильными. "Между сорока и пятьюдесятью", – определила Анна, заметив тяжелые веки и стрелки морщин вокруг глаз. Впрочем, при мысли об этой атлетически сложенной женщине думалось не о возрасте, а о силе, не о годах, но о килоджоулях.

Психиатр посторонилась, приглашая Анну войти:

– Прошу вас, сюда.

Кабинет был обставлен в том же стиле, что и приемная: дерево, мрамор, золото. Анна интуитивно догадывалась, что истинная сущность этой женщины выражена не в дорогущем декоре, а в запечатленных на фотографиях спортивных достижениях.

Они сели по разные стороны письменного стола огненного цвета. Врач взяла перьевую ручку и записала на верхнем листке бумажного блока обычные сведения о пациенте: имя, возраст, адрес... У Анны появилось искушение дать ложные сведения, но она поклялась себе играть честно.

Отвечая, она наблюдала за собеседницей. Ее поразила теплая, по-американски открытая манера поведения психиатра. Блестящие темно-каштановые волосы падали на плечи, широкие черты лица были правильными, очень красные чувственные губы притягивали взгляд. Анне мгновенно пришло в голову сравнение с фруктовым пюре – этакий глоток сахара и энергии. Эта женщина сразу внушила ей доверие.

– Так что у вас за проблема? – спросила она веселым тоном.

Анна постаралась ответить лаконично:

– Я страдаю провалами в памяти.

– Провалами какого типа?

– Я перестала узнавать знакомые лица.

– Все знакомые лица?

– Особенно лицо мужа.

– Прошу вас, уточните: вы его теперь совсем не узнаете? Никогда?

– Нет. Провалы длятся очень недолго. В какой-то момент его лицо не вызывает у меня в памяти никакого отклика. Чистой воды незнакомец. Потом в голове раздается щелчок. До сегодняшнего дня "черные дыры" существовали в моем мозгу не дольше секунды. Но мне кажется, они длятся все дольше и дольше.

Матильда стремительно записывала черной блестящей ручкой "Монблан". Анна заметила, что она тихонько сняла под столом туфли.

– Это все?

Анна колебалась:

– Иногда со мной происходит нечто прямо противоположное...

– Противоположное?

– Мне чудится, что я узнаю лица незнакомых людей.

– Приведите пример.

– Это случается с одним человеком. Я уже месяц работаю в "Доме Шоколада" на улице Фобур-Сент-Оноре. У нас есть постоянный клиент. Мужчина лет сорока. Каждый раз, когда он входит в магазин, у меня появляется чувство узнавания, но я еще ни разу не сумела точно вспомнить.

– А что говорит он?

– Ничего. Совершенно ясно, что он никогда не видел меня нигде, кроме как за прилавком.

Психиатр шевелила большими пальцами ног. Во всей ее повадке было что-то хулиганское, она просто искрилась весельем.

– Итак, подведем итог: вы не узнаете людей, которых должны были бы узнавать, но узнаете тех, кого не знаете, правильно?

У Матильды Вилькро была странная манера растягивать последние слоги слов, ее голос напоминал звучание вибрирующей виолончельной струны.

– Пожалуй, что так.

– А вы не пробовали заказать хорошие очки?

Анна пришла в ярость. Краска кинулась ей в лицо. Как можно смеяться над ее болезнью? Она встала, схватила сумку. Матильда Вилькро поспешила остановить ее:

– Извините меня. Это была шутка. Идиотская. Останьтесь, прошу вас.

Анна застыла на месте. Красная улыбка вспыхнула, обволакивая ее ласковым сиянием. Ее сопротивление растаяло, она без сил упала в кресло.

Врач тоже села и задала следующий вопрос:

– Случается вам испытывать тревогу при виде чьих-нибудь лиц? Я спрашиваю о людях, с которыми вы каждый день сталкиваетесь на улице или в общественных местах?

– Да. Но это другое чувство. Я переживаю... своего рода галлюцинации. В автобусе, за ужином, в любом месте. Лица оплывают, сливаются, превращаются в жуткие маски. Я не осмеливаюсь смотреть на людей. Скоро перестану выходить из дома...

– Сколько вам лет?

– Тридцать один год.

– Как давно вы страдаете этими провалами?

– Около полутора месяцев.

– Они сопровождаются физическим недомоганием?

– Нет... Ну, в общем... да. Больше всего меня мучат тоска и тревога. Дрожат руки. Все тело становится тяжелым, как камень. Ноги и руки деревенеют. Иногда я задыхаюсь. Недавно у меня было носовое кровотечение.

– Но в принципе вы здоровы?

– Совершенно. Не на что пожаловаться.

Психиатр замолчала, продолжая делать записи.

– Касаются ли провалы в памяти и событий прошлого?

Анна подумала о "жизни под открытым небом" и ответила:

– Да. Некоторые мои воспоминания отдаляются и как будто растворяются.

– Какие именно воспоминания? Они связаны с вашим мужем?

Она откинулась на деревянную спинку кресла.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Совершенно очевидно, что именно его лицо чаще всего провоцирует ваши приступы. Ваше общее прошлое тоже может стать проблемной зоной.

Анна вздохнула. Эта женщина расспрашивала ее так, словно считала, что причиной болезни являются ее чувства или подсознание, что она совершенно сознательно уводит свою память в заданном направлении. Это вступало в полное противоречие с тем, что говорил Акерманн. Возможно, именно за этим она сюда и пришла?

– Вы правы, – согласилась она. – Мои общие с Лораном воспоминания бледнеют, даже исчезают. – Она замолчала, но тут же продолжила, заговорив быстрее: – Впрочем, это до некоторой степени логично.

– Почему?

– Лоран находится в центре моей жизни, моей памяти. Большая часть воспоминаний относится тоже к нему. До "Дома Шоколада" я была обычной домохозяйкой. Мой брак был единственной моей заботой.

– Вы никогда не работали?

Анна заговорила едким тоном, словно издеваясь над собой:

– У меня диплом юриста, но я никогда не была в адвокатской конторе. У меня нет детей. Лоран – мое "великое все", если хотите, моя единственная линия горизонта...

– Сколько лет вы женаты?

– Восемь.

– Вы поддерживаете нормальные сексуальные отношения?

– Что вы называете нормальными отношениями?

– Обыденные отношения. Скучные.

Анна не поняла. Улыбка Матильды стала шире.

– Снова шутка. Я просто хочу знать, насколько регулярны ваши отношения.

– Тут все в порядке. Больше того – я сейчас... хочу его гораздо сильнее. Мое желание с каждым днем возрастает, становится все более страстным. Это так странно.

– Возможно, не так уж и странно.

– Что вы хотите сказать?

Доктор не стала отвечать.

– Чем занимается ваш муж?

– Он полицейский.

– Простите, не поняла...

– Чиновник, занимающий высокий пост в Министерстве внутренних дел. Лоран анализирует тысячи статистических отчетов и справок, касающихся состояния преступности во Франции. Я никогда точно не понимала, в чем заключается его работа, но выглядит она устрашающе значительной. Лоран очень близок к министру.

Матильда продолжила задавать вопросы самым естественным тоном:

– Почему у вас нет детей? Какие-то проблемы?

– Во всяком случае, не физиологического характера.

– Так в чем же тогда дело?

Анна колебалась. В памяти всплыло воспоминание о субботней ночи: кошмар, откровения Лорана, кровь на ее лице...

– Честно говоря, я и сама точно не знаю. Два дня назад я задала вопрос мужу. Он ответил, что я никогда не хотела детей. И якобы даже потребовала от него клятвы перед свадьбой. Но сама я об этом ничего не помню. – Ее голос внезапно сорвался на крик. – Как я могла забыть подобное? – Она произнесла по слогам: – Я-не-пом-ню!

Врач снова что-то записала, потом спросила:

– А ваши детские воспоминания? Они тоже стираются?

– Нет. Они кажутся мне далекими, но вполне реальными.

– Воспоминания о родителях?

– Нет. Я очень рано потеряла семью. Автомобильная авария. Я росла в пансионе, недалеко от Бордо, под опекой дяди. С ним я больше не вижусь – между нами никогда не было особой любви.

– Так что же вы помните?

– Пейзажи. Широкие пляжи в ландах. Сосновые рощи. Эти виды живут в моих воспоминаниях. Сегодня они кажутся мне реальнее, чем вся остальная жизнь.

Матильда записывала. Анна поняла, что доктор стенографирует. Не поднимая глаз, психиатр продолжила допрос:

– Как вы спите? Страдаете бессонницей?

– Напротив. Я все время сплю.

– Вы чувствуете сонливость, когда пытаетесь что-то вспомнить?

– Да. Своего рода оцепенение.

– Расскажите мне о ваших снах.

– С самого начала болезни я вижу один... странный сон.

– Слушаю вас.

Анна описала мучивший ее сон. Вокзал и крестьян. Человека в черном пальто. Знамя с четырьмя лунами. Детские рыдания. И апогей кошмара – вспоротая грудь человека, лицо, изрезанное в лохмотья...

Психиатр восторженно присвистнула. Анна не была уверена, что одобряет ее фамильярные манеры, но рядом с этой женщиной она чувствовала себя в безопасности. Следующий вопрос Матильды заставил ее застыть:

– Вы ведь консультировались с кем-то еще, я не ошиблась? – Анна вздрогнула. – С невропатологом?

– Я... Почему вы так подумали?

– Симптомы вашей болезни носят скорее клинический характер. Внезапный упадок сил, временная потеря памяти наводят на мысль о нейродегене-ративной болезни. В подобных случаях пациенты обычно обращаются к невропатологу. К врачу, который ставит точный диагноз и лечит лекарствами.

Анна сдалась.

– Его фамилия Акерманн. Он друг детства моего мужа.

– Эрик Акерманн.

– Вы с ним знакомы?

– Мы вместе учились.

Анна спросила с тревогой в голосе:

– Что вы о нем думаете?

– Блестящий специалист. Какой диагноз он поставил?

– В основном он брал анализы и проводил тесты. Сканировал. Делал рентген. ЯМР.

– A "Petscan"?

– И это тоже. В прошлую субботу. Больница кишела солдатами.

– Валь-де-Грас?

– Нет, Институт Анри-Бекереля, в Орсэ.

Матильда записала название.

– Какие результаты он получил?

– Ничего определенного. По словам Акерманна, у меня есть нарушения в правом полушарии, в нижней части височной доли...

– В зоне, отвечающей за опознавание лиц.

– Совершенно верно. Он предположил незначительный некроз, хотя машина его не зафиксировала.

– И какова, по его мнению, причина подобного поражения?

Анна заговорила быстрее – признания облегчали ей душу:

– Он ничего точно не знает. Сказал, что хочет провести новые обследования. – Голос у нее сорвался. – Взять биопсию, чтобы изучить эту часть моего мозга. Акерманн сказал, что должен обследовать мои нервные клетки – не знаю, зачем. Я... – Она постаралась успокоиться, выровнять дыхание. – Он заявил, что только после этого сможет назначить лечение.

Врач положила на стол ручку, скрестила на груди руки. Казалось, что она впервые взглянула на Анну без иронии и лукавства.

– Вы рассказали ему о других нарушениях? О бледнеющих воспоминаниях? О лицах, которые оплывают и смешиваются?

– Нет.

– Почему вы ему не доверяете?

Анна не ответила. Матильда настаивала:

– Почему вы решили проконсультироваться со мной?

Анна покачала головой и наконец ответила, прикрыв глаза:

– Я отказываюсь делать биопсию. Они хотят забраться в мой мозг.

– О ком вы говорите?

– О моем муже. Об Акерманне. Я пришла сюда в надежде, что вы выскажете другое предположение. Я не хочу, чтобы в моей голове проделали дыру!

– Успокойтесь.

Она подняла полные слез глаза.

– Я... Я могу курить?

Психиатр кивнула. Она тоже закурила. Когда дым рассеялся, на ее лицо снова вернулась улыбка.

Внезапно, по необъяснимой причине, к Анне пришло воспоминание детства. Долгая прогулка с классом по ландам, возвращение в пансион с охапкой маков в руках. Им объясняли, что нужно сжечь стебли, чтобы сохранить цвет лепестков...

Улыбка Матильды Вилькро напомнила Анне эту странную связь между огнем и жизнью цветка. Что-то выгорело в душе этой женщины с пунцовым ртом.

Психиатр выдержала паузу, потом спокойно спросила:

– Акерманн объяснил вам, что потеря памяти может быть вызвана психологическим шоком, а не физическим повреждением?

Анна яростно выдохнула дым.

– Вы хотите сказать... Значит, мои провалы в памяти могли быть спровоцированы... психической травмой?

– Такая возможность не исключена. Сильная эмоция могла вызвать торможение, вытеснение из сознания некоторых воспоминаний.

Анну залила волна облегчения. Теперь она знала, что пришла сюда именно за этими словами. Она выбрала психоаналитика, потому что подспудно хотела верить в чисто психическое происхождение своей болезни. Она постаралась сдержать возбуждение.

– Но я вспомню его, этот шок? – спросила она между двумя затяжками.

– Не обязательно. В большинстве случаев амнезия уничтожает свой собственный первоисточник. Изначальное событие.

– Эта травма будет иметь отношение к лицам?

– Возможно. К лицам и к вашему мужу.

Анна вскочила со стула.

– Но при чем тут мой муж?

– Если судить по признакам, которые вы мне описали, лица и ваш муж – две точки блокировки.

– Лоран может оказаться первопричиной моего эмоционального шока?

– Я этого не говорила. Но на мой взгляд все связано. Шок, который вы пережили, – если он имел место! – объединил в единое целое вашу амнезию и вашего мужа. Это все, в чем я могу быть уверена на данный момент.

Анна не произнесла ни слова в ответ. Она застыла, глядя на кончик горящей сигареты.

– Вы можете выиграть немного времени? – спросила Матильда.

– Выиграть время?

– Да, оттянуть биопсию.

– Вы... Вы согласны мною заняться?

Матильда схватила со стола ручку и наставила ее острием на Анну.

– Так вы можете выиграть время?

– Думаю, да. Несколько недель. Но если мои провалы...

– Вы согласны на проникновение в вашу память через слово?

– Да.

– Вы будете приходить сюда каждый день и надолго?

– Да.

– Согласны попробовать суггестивный метод, например гипноз?

– Да.

– Инъекции седативных препаратов?

– Да. Да. Да.

Матильда бросила ручку. Белая звезда "Монблана" сверкнула, отразившись от полированной поверхности.

– Мы расшифруем вашу память, поверьте мне.

15

Сердце у нее пело.

Она давно не чувствовала себя такой счастливой.

Простое предположение о том, что симптомы ее болезни связаны с психологической травмой, а не с физическими нарушениями, вернуло Анне надежду. Во всяком случае, это позволяло предполагать, что ее мозг не поврежден, что некроз не разъедает, как ржавчина, нервные клетки.

На обратном пути, в такси, она похвалила себя за столь неожиданное решение – забыть о якобы существующем поражении мозга, обо всей этой страшной медицинской аппаратуре и биопсиях. Он раскроет объятия пониманию, словам, вкрадчивому голосу Матильды Вилькро... Ей уже не хватало странного тембра этого голоса.

Когда она добралась до улицы Фобур-Сент-Оноре, было около часа. Все вокруг казалось ей таким живым, таким ясным. Она наслаждалась каждой деталью жизни своего квартала. Вдоль по улице тянулись островки, архипелаги особых магазинчиков.

На пересечении улицы Фобур-Сент-Оноре и авеню Ош царила музыка: с танцовщицами зала Плейель соперничали в блеске рояли, украшавшие витрину находившегося напротив магазина "Гамм". Чуть дальше, между улицей Невы и улицей Дарю, начиналась парижская Россия с ее московскими ресторанами и православным собором. Россию сменял мир пряностей и сластей: чаи в "Братьях Марьяж", лакомства в "Доме Шоколада". Фасады цвета темного красного дерева, полированные зеркала, похожие на дорогие музейные рамы.

Войдя в магазин, Анна застала Клотильду за уборкой полок. Она протирала керамические вазы, деревянные чаши и фарфоровые блюда, чей темно-коричневый, с красноватым оттенком, цвет так хорошо гармонировал с шоколадом, создавая ощущение благополучия и счастья. Уютная, сладкая, теплая жизнь...

Стоявшая на табурете Клотильда обернулась.

– Вот и ты! Отпустишь меня на часок? Мне нужно сходить в "Монопри".

Они понимали друг друга без слов. Анны не было все утро, так что она вполне могла "постоять на вахте" после обеда. Смена состава произошла безмолвно, но с улыбкой. Анна вооружилась тряпкой и принялась за работу. Она стирала пыль, чистила, убиралась с удвоенной энергией человека, к которому вернулось наконец хорошее настроение.

Внезапно силы оставили ее, словно она получила удар под ложечку. За несколько секунд она осознала всю искусственность своей радости. Чем уж так утешило ее утреннее свидание с врачом? Физическое поражение или психологический шок – что это меняет в ее состоянии тревожности? Как ей поможет Матильда Вилькро? И станет ли она от этого менее сумасшедшей?

Она без сил опустилась на стул за центральным прилавком. Возможно, предположение психиатра гораздо страшнее диагноза Акерманна. Почему-то теперь мысль о происшествии, о психологическом шоке, спровоцировавшем потерю памяти, только усиливала ужас в душе Анны.

Несколько фраз назойливо крутились в голове, особенно один ответ Матильды Вилькро: "Лица и ваш муж". Как Лоран может быть связан со всем этим кошмаром?

– Добрый день.

Голос прозвучал одновременно со звонком колокольчика: ей не нужно было поднимать глаза – она и так знала, что это он.

Человек в потертой куртке медленно подходил к прилавку. В это мгновение она совершенно точно поняла, что знает его. Впечатление было мимолетным, но она ощутила свое "знание", как жестокий удар в грудь наконечника стрелы. А память между тем наотрез отказывала ей в помощи.

Господин Бархатный подошел еще ближе. В его повадке не чувствовалось ни малейшего смущения, он не проявлял к Анне какого-то особого внимания. Взгляд его лилово-золотистых глаз рассеянно блуждал по полкам. Почему он ее не узнает? Он что, играет какую-то роль? Безумная идея скользнула по поверхности сознания: а что, если этот человек – друг или сообщник Лорана и ему поручено следить за ней, испытывать ее? Но зачем?

Он улыбнулся и объявил небрежным тоном, не обращая внимания на молчание Анны:

– Пожалуй, я возьму то же, что всегда.

– Конечно, конечно, я немедленно обслужу вас.

Анна пошла к прилавку, чувствуя, как дрожат бессильно висящие вдоль тела руки. Ей понадобилось несколько попыток, чтобы расправить прозрачный шуршащий пакетик и уложить в него конфеты. Наконец она положила шоколад на весы:

– Двести граммов. Десять с половиной евро, пожалуйста.

Анна снова бросила взгляд на мужчину. Она была уже не так уверена... Но отзвук неясной тревоги не покидал ее. Почему-то в голову пришла мысль, что этот человек, как и Лоран, изменил внешность, прибегнув к услугам пластического хирурга. Его лицо было лицом из ее воспоминаний, но оно было другим...

Покупатель снова улыбнулся, одарил ее задумчиво-внимательным взглядом, расплатился и исчез, едва слышно пробормотав "до свиданья".

Анна долго стояла неподвижно, потрясенная, не понимающая. Никогда еще приступ не был таким сильным. Словно все надежды, порожденные утренним свиданием с Матильдой Вилькро, бежали от нее прочь. Как будто, решив, что выздоравливает, она вдруг осознала, что умирает. Так бывает с заключенными, которых за попытку побега сажают в подземный карцер.

Колокольчик у двери снова звякнул.

– Привет.

Вымокшая под дождем Клотильда с пакетами в руках прошла через зал, исчезла в подсобке и тут же появилась снова, принеся с собой ощущение свежести.

– Что с тобой? Можно подумать, ты увидела зомби.

Анна ничего не ответила. Ее тошнило, к глазам подступали слезы.

– Тебе нехорошо? – настаивала Клотильда.

Анна посмотрела на нее, не понимая и не слыша, встала и произнесла:

– Мне нужно пройтись.

16

Ливень усиливался. Анна нырнула в самую гущу бури, и ветер понес ее вперед, заливая потоками воды. Не в силах преодолеть внутреннее оцепенение, она смотрела на оплывающий под серыми струями Париж. Тучи как волны накатывались на крыши домов, вдоль фасадов бежали ручьи, лепнина балконов и окон напоминала сине-зеленые лица утопленников, поглощенных разгневавшейся стихией.

Она поднялась вверх по улице Фобур-Сент-Оноре, миновала авеню Ош и свернула налево, к парку Монсо. Пройдя вдоль черных с золотом решеток сада, попала на улицу Мурильо.

Мимо нее в плеске воды и проблесках молний неслись машины. Мотоциклисты в капюшонах напоминали маленьких резиновых Зорро. Пешеходы боролись с порывами ветра, намокшая одежда облепляла тела, как простыня, прикрывающая неоконченную скульптуру в мастерской художника.

Все вокруг было залито коричнево-черным, маслянисто-серебряным болезненным светом.

Анна шла по улице Мессины мимо домов со светлыми фасадами и могучих деревьев. Она и сама не знала, куда направляется, но это не имело никакого значения. Она пробиралась по улицам наугад, на ощупь, вслепую, путаясь, как путались и сбивались мысли у нее в голове.

И тут она увидела его.

На противоположной стороне, в витрине, был выставлен живописный портрет. Анна перешла через улицу. Это была репродукция картины. Смазанное, искореженное, разбитое лицо, написанное кричаще яркими красками. Она подошла еще ближе, словно загипнотизированная: лицо в мельчайших деталях воспроизводило ее галлюцинации.

Она поискала фамилию художника. Фрэнсис Бэкон. Автопортрет, датирующийся 1956 годом. Выставка художника проходила на втором этаже этой галереи. Она нашла вход – через несколько дверей справа, на Тегеранской улице – и начала подниматься по лестнице.

Красные драпри, разделявшие анфиладу белых залов, придавали выставке торжественный, почти сакральный характер. Перед картинами толпились посетители. Повсюду царила полная тишина. Ледяное почтение витало в воздухе, казалось, что выставленные картины заполняют собой все пространство помещений.

В первом зале Анна обнаружила двухметровые полотна с одним и тем же сюжетом: священник в красной сутане на троне, разинувший рот в вопле ужаса и боли, словно его поджаривают на электрическом стуле. На одной из картин одеяние было красным, на другой – черным, на третьей – лиловым, но некоторые детали оставались неизменными: руки, вцепившиеся в подлокотники, горели, превращаясь в обугленные обрубки; рот, разверстый в крике и похожий на зияющую рану; языки пламени вокруг трона...

Анна миновала первый занавес.

В следующем зале голые мужчины на картинах Бэкона стояли на четвереньках в лужах разных цветов или были заключены в обычные клетки. Своими гладкими уродливыми телами они почему-то смахивали на диких животных. Этакие зооморфные существа, застрявшие на полпути от одного вида к другому. Их лица напоминали пунцовые кляксы, окровавленные рыла, изуродованные жестокой рукой. На заднем плане изображался интерьер то ли мясной лавки, то ли бойни. Место жертвоприношения, где тела заживо обдирают, низводя их до состояния остова и груды окровавленного мяса. Изображение было слегка смазанным и походило на картинку документального фильма, снятого оператором "с плеча" ручной камерой.

Анна чувствовала себя все хуже, но она пока не находила того, за чем пришла сюда: ликов страдания. Они ждали ее в последнем зале.

Двенадцать полотен небольшого размера, огороженных красным бархатным канатом. Изуродованные, разорванные, разбитые лица: мешанина из губ, носов и костей, через которую безнадежно пытались пробиться к зрителю глаза.

Картины были соединены в триптихи. Первый, названный "Три этюда человеческой головы", датировался 1953 годом. Иссиня-бледные, почти мертвые лица со следами первых ран. Второй триптих выглядел естественным продолжением первого, с той лишь разницей, что изображение переходило на следующую ступень жестокости. "Этюд к трем головам", 1962. Лица были белыми, они словно прятались в первое мгновение от взглядов зрителей, чтобы тут же напугать их жуткими шрамами, выступающими из-под клоунских белил. Анне они напомнили лица несчастных детей, которых в средние века безвозвратно уродовали, делая из них шутов на потеху публике.

Анна прошла дальше. Она не узнавала своих галлюцинаций. Ее просто окружали маски воплощенного ужаса. Рты, скулы, взгляды вращались вокруг нее, сплетаясь в немыслимые жгуты, выставляя напоказ собственное уродство. Казалось, что художник излил на эти лица всю свою ярость. Он словно кромсал их, открывая раны, срывая корки, разрывая щеки кистями, щетками, шпателем, ножом...

Анна шла, втянув голову в плечи, сгорбившись от страха, и время от времени украдкой бросала взгляд на картины. Серия этюдов, посвященная некоей "Изабель Росторн", была апофеозом жестокости. Черты лица женщины в прямом смысле слова разлетались в клочья. Анна отошла подальше, отчаянно ища человеческое выражение в обезумевшем нагромождении плоти, но видела только разрозненные фрагменты: рты-раны, глаза, вылезающие из окровавленных глазниц.

Внезапно ее охватила паника. Круто развернувшись, она кинулась к выходу. Пробегая по галерее, она заметила на белом столике каталог выставки и остановилась.

Она должна увидеть – увидеть его собственное лицо.

Анна лихорадочно листала буклет: не задержавшись на фотографиях мастерской художника и его творений, она наконец нашла снимок самого Фрэнсиса Бэкона. Напряженный взгляд художника на черно-белой фотографии блестел ярче глянцевой бумаги.

Анна разгладила ладонями страницы, чтобы лучше рассмотреть фотографию.

Она жадно вглядывалась в широкое, почти лунообразное лицо с крепкими челюстями. Короткий нос, непокорные волосы и крутой лоб дополняли лицо человека, способного каждое утро противостоять заживо ободранным маскам на картинах.

Странная деталь привлекла внимание Анны.

Одна из надбровных дуг на лице художника располагалась намного выше другой, круглый акулий глаз удивленно и хищно смотрел в одну точку. Анна осознала невероятную истину: внешне Фрэнсис Бэкон был похож на изображения на своих полотнах. В его лице было то же безумие, тот же хаос. Неужели асимметрично расположенный глаз навеял художнику эти искореженные видения или же картины в конце концов изменили его внешность?

В любом случае творения художника сливались воедино с его личностью...

Этот простой вывод спровоцировал неожиданное открытие.

Если у страшных лиц на полотнах Бэкона был реальный прототип, то почему в ее собственных галлюцинациях не может быть доли истины? Возможно ее бред и ночные кошмары основываются на каком-то реально существующем знаке или детали?

Новое подозрение заставило ее застыть от ужаса А что, если в пучине своего безумия она открыла истину? Что, если Лоран, как и Господин Бархатный, действительно изменили внешность?

Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Все становилось на свои места. Лоран, по совершенно непонятной причине, воспользовался одним из ее провалов в памяти, чтобы изменить внешность. Он прибег к услугам пластического хирурга, чтобы спрятаться внутри собственного лица. И мсье Бархатный проделал то же самое.

Эти двое были сообщниками. Они вместе совершили нечто ужасное и потому изменили свой облик. Из-за этого-то она и впадает в ступор при виде их лиц.

Она отогнала прочь всю абсурдность своей идеи, чувствуя, что подобралась к истине, какой бы дикой та ни казалась.

Ее рассудок против рассудка других людей.

Она побежала к двери. На стене над лестницей висела картина, которую она не заметила.

Нагромождение шрамов, пытающееся ей улыбнуться.

17

В конце авеню Мессины Анна заметила кафе-пивную. Она заказала в баре "Перье" и спустилась в подвал – ей нужен был телефонный справочник.

Она уже переживала подобную сцену – утром, на бульваре Сен-Жермен, когда искала телефон психиатра. Может, это какой-то ритуал, повторяемое действие – как при обряде инициации, испытания, которым подвергаешься, чтобы получить доступ к истине...

Анна листала мятые страницы, ища раздел "Пластическая хирургия". Она не смотрела на имена – ее интересовали только адреса. Необходимо было найти врача, живущего где-нибудь поблизости. Ее палец застыл на строчке: "Дидье Лаферьер, улица Буасси-Данглас, 12". Насколько она помнила, эта улица находилась недалеко от площади Мадлен, то есть метрах в пятистах от кафе.

После шести гудков ей ответил мужской голос. Она спросила:

– Доктор Лаферьер?

– Да, это я.

Удача была на ее стороне: даже не пришлось сражаться с коммутатором.

– Я звоню, чтобы договориться о встрече.

– Моя секретарша сегодня отсутствует. Подождите... – Она услышала звук нажимаемых клавиш компьютера. – Когда вы хотели бы прийти?

Голос звучал странно приглушенно, почти обезличенно. Она ответила:

– Немедленно. У меня неотложное дело.

– Вот как?

– Я вам все объясню. Прошу вас, доктор...

Наступила пауза. Анна почувствовала, что человек на другом конце провода насторожился, у него явно появились сомнения. Потом глухой голос спросил:

– Когда вы сможете быть у меня?

– Через полчаса.

Анна почувствовала, что врач улыбается – ее напор явно забавлял его.

– Я вас жду.

18

– Я не понимаю. Что конкретно вас интересует?

Дидье Лаферьер был маленьким человечком с бесцветным лицом в обрамлении вьющихся седых волос, которые как нельзя лучше соответствовали его глухому голосу. Сдержанный господин с неуловимыми движениями. Анне казалось, что его слова долетают до нее из-за рисовой бумажной ширмы, и поняла, что ей придется убрать эту преграду, если она хочет получить интересующую ее информацию.

– Я еще не определилась, – ответила она. – Сначала я хотела бы все узнать об операциях, позволяющих изменить лицо.

– Насколько серьезно изменить?

– Глобально.

Хирург заговорил тоном эксперта:

– Чтобы произвести серьезные улучшения, необходимо воздействовать на костную структуру. Есть две основные техники. Операции по выравниванию, направленные на смягчение слишком сильно выступающих черт лица, и костные трансплантации – с их помощью мы, напротив, подчеркиваем нужные зоны.

– Что именно вы делаете?

Врач помолчал, размышляя, как лучше "продать" свой товар. В кабинете царил полумрак. Окна были зашторены. Слабый свет ласкал мебель в азиатском стиле. Обстановка здесь была как в исповедальне.

– При выравнивании, – продолжил рассказывать врач, – мы уменьшаем костные выпуклости, проходя через кожу. При трансплантации сначала делаем забор фрагментов, а затем соединяем с намеченными участками. Иногда используются специальные протезы.

Он изящно взмахнул рукой, и голос его зазвучал мягче:

– Все возможно. Главное, чтобы вы остались довольны результатом.

– Но после всех этих операций остаются шрамы?

Он коротко улыбнулся.

– Конечно нет. Мы работаем эндоскопическим методом. Вводим оптические трубочки и микроинструменты через ткани и оперируем, ориентируясь по экрану. Этот способ минимально травмирует кожу.

– Я смогу увидеть фотографии этих шрамов?

– Конечно. Но давайте начнем с самого начала, не возражаете? Я бы хотел, чтобы мы вместе определили, какая именно операция вас интересует.

Анна поняла, что этот человек не покажет ей ничего, кроме цветных картинок, на которых она точно ничего не разберет, и сменила тему.

– Расскажите мне, что вы умеете делать с носом.

Он скептически поморщился. У Анны был прямой, ровный, аккуратный носик. И менять в нем было явно нечего.

– Вы хотите изменить какой-то определенный участок?

– Я рассматриваю все возможности. Так что вы можете сделать с этой зоной?

– Тут мы достигли большого прогресса. Можем вылепить нос вашей мечты. Выберем вместе линию, если хотите. У меня есть оборудование, позволяющее...

– Но в чем состоит хирургическое вмешательство?

Врач пошевелился, накрахмаленная белая блуза, которую он носил вместо халата, вкусно захрустела.

– Смягчив всю эту зону...

– Как именно вы ее смягчаете? Разбиваете хрящи, да?

Врач по-прежнему улыбался, но в глазах появилось сомнение. Дидье Лаферьер пытался разгадать истинные намерения Анны.

– Тут нам, безусловно, приходится проходить через очень... радикальный этап. Но все делается под наркозом.

– И что происходит дальше?

– Мы располагаем кости и хрящи по намеченной линии. Повторяю еще раз: я могу сделать предварительные промеры.

Анна не позволила сбить себя с толку.

– После такой операции должны оставаться следы, ведь так?

– Никаких следов. Инструменты вводятся через ноздри. Мы не дотрагиваемся до кожи.

– А какие техники вы используете при подтяжках?

– Только эндоскопические. Мы подтягиваем кожу и мышцы крошечными щипчиками.

– Значит, и тут обходится без шрамов?

– Абсолютно. Мы действуем из-за верхней части уха. Это совершенно незаметно. – Доктор махнул рукой. – Забудьте о шрамах: они ушли в прошлое.

– А липосакции?

Дидье Лаферьер нахмурился.

– Но вы сказали, что вас интересует зона лица...

– Мне кажется, сегодня врачи проводят липосакцию шеи, неужели я ошиблась?

– Вы правы. Кстати, это одна из самых простых операций.

– Но после нее остаются шрамы?

Этот вопрос оказался лишним. В голосе хирурга прозвучали враждебные нотки:

– Я не совсем понимаю, мадам, что же именно вас интересует: изменение внешности или шрамы?

Анна потеряла самообладание и на мгновение запаниковала, как в галерее. От горла ко лбу под кожей поднимался жар. Лицо у нее в это мгновение наверняка пошло красными пятнами.

Она прошептала, с трудом выговаривая слова:

– Извините меня. Я очень боязлива. Я... Я бы хотела... В общем, прежде, чем решиться, я бы хотела посмотреть фотографии разных операций.

Лаферьер отказал – категорично, но мягко:

– Простите, мадам, но – нет! Эти снимки производят слишком сильное впечатление. Вам следует думать лишь о результате операции. Остальное – моя забота.

Анна вцепилась в подлокотники кресла. Она должна добиться правды от этого человека – любым способом.

– Я никогда не лягу под нож, если не увижу собственными глазами, что вы будете со мной делать.

Врач встал, сделав извиняющийся жест.

– Сожалею, мадам. Думаю, вы психологически не готовы к подобного рода вмешательству.

Анна не шелохнулась.

– Чего вы боитесь, доктор? Что скрываете?

Лаферьер застыл.

– Прошу прощения?

– Я говорю о шрамах. Вы говорите, что их не существует. Я прошу вас показать мне снимки операций. Вы отказываетесь. Так что же вы скрываете?

Хирург наклонился вперед, уперевшись кулаками в стол.

– Я оперирую по двадцать человек в день, мадам. Я веду курс пластической хирургии в больнице Сальпетриер. Я хорошо знаю свое ремесло. Оно заключается в том, чтобы делать людей счастливыми, улучшая их лица, а не травмировать им психику разговорами о шрамах или демонстрацией снимков сломанных костей. Не знаю, чего вы добиваетесь, но вы ошиблись адресом.

Анна спокойно выдержала взгляд.

– Вы мошенник.

Лаферьер выпрямился, разразившись недоверчивым смехом:

– Ч...что?

– Вы отказываетесь показать мне свою работу. Вы лжете о полученных результатах. Хотите выдать себя за волшебника, а сами – обычный мошенник, лжец, каких сотни в вашей профессии.

Слово "мошенник" произвело должный эффект. Лицо Лаферьера стало таким бледным, что почти фосфоресцировало в полумраке комнаты. Повернувшись, он открыл шкаф с картотекой, вытащил альбом и почти швырнул его на стол перед Анной.

– Это вы хотите увидеть?

Он раскрыл альбом на первой фотографии. Лицо, вывернутое, как перчатка, с кожей, оттянутой гемостатическими щипцами.

– Или это?

Он показал ей вторую фотографию: отогнутые губы, из окровавленной десны торчат хирургические ножницы.

– А может, вот это?

Третий разворот: хирургическое долото забивают молотком в ноздрю. Анна заставляла себя смотреть, борясь с подступающей к горлу тошнотой.

На следующем развороте скальпель рассекал веко над выпученным глазом.

Она подняла голову. Ей удалось поймать врача в ловушку – теперь нужно продолжать.

– Не может быть, чтобы после таких операций не оставалось следов, – произнесла она.

Лаферьер вздохнул. Он снова пошарил в шкафу, положил на стол второй альбом и усталым голосом прокомментировал первую фотографию:

– Шлифовка лба. Эндоскопическим способом. Через четыре месяца после операции.

Анна внимательно разглядывала прооперированное лицо. На лбу, у корней волос, были ясно различимы три вертикальные черточки по пятнадцать миллиметров каждая. Хирург перевернул страницу.

– Взятие образца теменной кости для трансплантации. Через два месяца после операции.

На снимке был изображен череп с ежиком волос, под которыми четко просматривался розоватый шрам в форме буквы "S".

– Волосы отрастут и прикроют след, – добавил врач, – потом он совсем рассосется.

Он со щелчком перевернул страницу.

– Тройная эндоскопическая подтяжка. Шов внутрикожный, нитки саморассасывающиеся. Через месяц следов практически не останется.

На следующем развороте было представлено ухо – вид спереди, вид сбоку. На верхней кромке мочки Анна разглядела тонкий зигзагообразный шрам.

– Липосакция шеи, – продолжал комментировать Лаферьер, демонстрируя ей очередную фотографию. – Через два с половиной месяца после операции. Вот эта линия исчезнет. Такое вмешательство заживает легче и быстрее остальных.

Он снова перевернул страницу и, открыто провоцируя ее, произнес с садистскими нотками в голосе:

– А если хотите увидеть картину в целом, вот вам сканограмма лица, на котором была сделана трансплантация скул. Под кожей следы остаются всегда...

Это изображение было самым впечатляющим: отливающий синевой череп с расселинами и ввинченными в кость винтами.

Анна закрыла альбом.

– Благодарю вас. Я обязательно должна была это увидеть.

Врач обошел вокруг стола и внимательно вгляделся в ее лицо, словно пытаясь разгадать скрытый мотив ее прихода.

– Но... но я все-таки не понимаю, что вы ищете.

Она поднялась, надела свое мягкое черное пальто и улыбнулась – впервые за все время пребывания в кабинете Лаферьера:

– Я хочу принять решение, основываясь на фактах.

19

Два часа утра.

Дождь идет, не переставая. Мерный стук, раскаты, грохот. Струи бьют по стеклу и каменным перилам балкона.

Анна стоит перед окном в гостиной. Она мерзнет в толстой фуфайке и спортивных брюках, зубы выбивают дробь.

Она смотрит из темноты на черный силуэт столетнего платана и думает о трепещущем в воздухе скелете, обросшем корой. Обгоревшие кости в пятнах лишайников кажутся серебряными. Голые руки, жаждущие одеться плотью – весенней листвой!

Она опускает глаза. На столе перед ней разложены предметы, которые она купила после визита к хирургу. Миниатюрный электрический фонарик фирмы "Мэглайт", фотоаппарат "Поляроид" для ночной съемки.

Лоран уже час как спит в супружеской постели. Она лежала рядом, стерегла его сон, наблюдая, как муж слегка вздрагивает и передергивается, засыпая. Потом она еще какое-то время слушала его ровное дыхание.

Первый сон.

Самый глубокий.

Анна забирает приготовленное оборудование. Мысленно прощается с деревом за окном, с красивой просторной комнатой, обставленной белыми диванчиками. Вся ее повседневная жизнь связана с этой квартирой. Если она права и то, что она вообразила, реально, придется бежать. И попытаться понять.

Она идет по коридору. Ступает так осторожно, что слышит дыхание дома: скрипит паркет, булькает вода в батареях, дрожат оконные рамы, струи дождя бьют по стеклам...

Она проскальзывает в спальню.

Подойдя к кровати, бесшумно кладет фотоаппарат на ночной столик, направляет фонарик вниз и включает его, прикрыв ладонью.

Анна наклоняется к мужу, стараясь дышать как можно тише. Галогенный луч выхватывает из темноты неподвижный профиль, тело, прикрытое простыней. Горло у нее сжимается, она готова отступить, бросить свою затею, но сдерживается.

Анна светит фонариком в лицо мужа.

Он не реагирует – она может начинать.

Сначала Анна легким движением приподнимает волосы надо лбом мужа – ничего. Ничего похожего на три шрама с фотографии, показанной ей Лаферьером.

Она светит фонариком на виски Лорана и снова ничего не находит. Исследует нижнюю часть лица под челюстями и подбородком: ни тени чего-то необычного.

Анна снова начинает дрожать. А если все это – не более чем очередной приступ болезни? Новая глава в книге ее безумия? Анна передергивается и продолжает обследование.

Она тихонько касается верхней доли уха, чтобы взглянуть на кромку. Ни малейшего следа хирургического вмешательства. Слегка приподнимает веки. Ничего. Рассматривает крылья носа, заглядывает в темноту ноздрей. Ничего.

Анна обливается потом. Она почти не дышит, но воздух все равно вырывается из ноздрей и губ.

Она вспоминает о другом возможном шраме – шве на черепе в форме буквы "S". Выпрямляется, медленно погружает пальцы в волосы Лорана, приподнимает прядь за прядью, светя себе лампой. Ничего. Ни швов. Ни неровностей. Ничего. Ничего. Ничего.

Анна сдерживает рыдания и, забыв об осторожности, шарит по этой голове-предательнице, выставляющей напоказ ее безумие, ее...

Рука Лорана грубо перехватила ее запястье.

– Что ты делаешь?

Анна резко отпрянула. Фонарик упал и покатился по полу. Лоран рывком сел на кровати, зажег ночник и снова потрясенно повторил:

– Что, черт возьми, ты делаешь?

Он замечает фонарь на полу у кровати и "Поляроид" на столе.

– Что это значит? – шипит он, и губы его дергаются от тика.

Анна не отвечает, застыв у стены. Лоран откидывает одеяло и встает, чтобы подобрать фонарик.

Он с отвращением рассматривает его, потом восклицает, потрясая серебряной трубкой:

– Ты разглядывала меня, так? Среди ночи? Господи, да что ты ищешь?

Анна не отвечает.

Лоран проводит рукой по лбу, устало присвистывает. Вспомнив, что на нем из всей одежды только трусы, сдергивает с вешалки джинсы и свитер, молча одевается и выходит из комнаты, оставляя Анну один на один с ее безумием.

Она оседает вниз по стене, сворачивается калачиком на ковре. Она ни о чем не думает, ничего не замечает вокруг, чувствуя, что сердце с каждым ударом колотится все сильнее.

Лоран появился на пороге, держа в руке сотовый телефон. На его губах играла странная улыбка. Он участливо качал головой, как будто сумел всего за несколько минут успокоиться и взять себя в руки.

Он произнес мягко, почти нежно:

– Все будет хорошо. Я позвонил Эрику. Завтра я отвезу тебя в институт.

Он наклонился, поднял ее на руки и медленно понес в спальню. Анна не сопротивлялась. Он осторожно сел рядом, словно боялся сломать ее – или высвободить какую-то опасную силу.

– Теперь все будет хорошо.

Она кивает, глядя на электрический фонарик, который Лоран положил на ночной столик рядом с фотоаппаратом. Она бормочет:

– Только не биопсия. Только не зонд. Не хочу, чтобы меня оперировали.

– Сначала Эрик возьмет новые анализы. Он сделает все, чтобы избежать биопсии. – Лоран поцеловал Анну.

Он предлагает ей снотворное. Она отказывается.

– Прошу тебя, – настаивает он.

Она соглашается проглотить таблетку. Он укладывает ее, укрывает, ложится рядом и нежно обнимает. Не говорит ни слова о том, как озабочен. Не показывает, как горюет об окончательно сошедшей с ума жене.

О чем он на самом деле думает?

Возможно, чувствует облегчение, избавляясь от нее?

Скоро она услышала его ровное дыхание. Как может Лоран спать в такой момент? А может, прошло уже несколько долгих часов? Анна потеряла представление о времени.

Лежа щекой на груди мужа, Анна слушала, как бьется его сердце. Спокойно – как у любого нормального человека, который ничего не боится.

Она чувствует, как начинает действовать лекарство.

Внутри ее тела готов расцвести цветок сна...

Анне кажется, что кровать качается, покидает земную твердь. Она медленно плывет во тьме. Не стоит сопротивляться, бесполезно бороться с течением. Лучше отдаться на волю убегающей волны...

Анна еще теснее прижимается к Лорану и думает о блестящем от дождя платане под окном гостиной. На его пока, еще голых ветвях вот-вот появятся почки и листья. Грядет весна, которую она уже не увидит.

Она проживает последние дни в мире разумных существ.

20

– Анна! Что ты копаешься? Мы опоздаем!

Анна стояла под обжигающе горячей струей воды и едва различала голос Лорана. Она смотрела, как разлетаются капли у ее ног, наслаждалась покалывающими затылок струйками, подставляла лицо под воду. Тело было расслабленным и податливым, она наслаждалась душем. Все ее существо было покорным – как больной разум. Благодаря снотворному она проспала несколько часов и утром чувствовала себя спокойной и безразличной ко всему, что может с ней произойти. К отчаянию примешивались спокойствие и ощущение мира в душе.

– Анна, поторопись, прошу тебя!

– Я почти готова!

Она вышла из душевой кабины и прыгнула на коврик перед раковиной. Восемь тридцать: Лоран уже побрился, наодеколонился, оделся и нетерпеливо топчется у двери в ванную. Она быстро одевалась: сначала белье, потом черное шерстяное платье. Темное одеяние от Кензо, этакий стилизованный футуристический траур.

Очень к месту.

Она схватила щетку и начала причесываться, видя в запотевшем зеркале лишь туманное отражение своего лица: сейчас так было даже легче.

Через несколько дней, а может, недель ее каждодневная реальность станет похожа на изображение в этом мутном зеркале. Она перестанет узнавать и видеть, все вокруг будет ей безразлично. Она забудет даже о собственном безумии и позволит ему уничтожить последние проблески рассудка.

– Анна!

– Сейчас, уже иду!

Она улыбнулась нетерпению Лорана. Интересно, он боится опоздать на службу или ему не терпится смыться от чокнутой супруги?

Зеркало запотело от пара. Анна разглядывала свое покрасневшее от горячей воды лицо и мысленно прощалась с Анной Геймз. И с Клотильдой, и с "Домом Шоколада", и с Матильдой Вилькро, психиатром с губами цвета маковых лепестков...

Она воображала себя в Институте Анри-Бекереля. Белая палата, наглухо отгороженная от реальности. Вот что ей нужно. Ей почти не терпелось отдать себя в чужие руки, позволить сестрам и врачам заботиться о себе.

Она даже начала привыкать к мысли о биопсии и о зонде, который медленно заползет в ее мозг и, возможно, найдет причину болезни. Вообще-то ей было плевать на выздоровление. Она просто хотела исчезнуть, испариться, растаять и перестать наконец портить жизнь окружающим...

Анна причесывалась, когда время остановилось и замерло.

В зеркале под челкой она заметила три вертикальных шрама. Анна не могла в это поверить. Левой рукой она протерла запотевшее зеркало и придвинулась вплотную, почти не дыша. Следы были практически незаметны – но они были!

Шрамы, оставшиеся после пластической операции.

Те самые, что она безуспешно искала сегодня ночью.

Она закусила кулак, чтобы не закричать, и сложилась пополам, чувствуя мгновенно подступившую тошноту.

– Анна! Да что ты там, в конце концов, делаешь?

Ей казалось, что голос Лорана доносится до нее из параллельного мира.

Тело Анны сотрясала крупная дрожь. Она поднялась и снова посмотрела на свое отражение в зеркале. Повернув голову, опустила пальцем правое ухо и нашла на верхней кромке беловатую линию. За другим ухом обнаружилась точно такая же.

Она отшатнулась, стараясь унять дрожь. Опираясь ладонями о раковину, Анна подняла подбородок и попыталась отыскать другой след – от операции липосакции. Шрам нашелся в мгновение ока.

У нее закружилась голова.

Желудок скрутил жестокий спазм.

Она опустила голову и раздвинула пальцами волосы, ища последнюю отметину: шов в форме буквы "S" – доказывающий, что ей делали забор кости. Розоватая змейка, похожая на мерзкую рептилию, обнаружилась на коже головы, словно специально поджидала хозяйку.

Она отчаянно цеплялась за бортик, чтобы не упасть, и, не отводя взгляда от шрама, пыталась осознать глубину разверзшейся пропасти.

Истина была проста и очевидна: единственный человек, сменивший лицо, – она сама.

21

– Анна, господи, да ответь же мне!

Голос Лорана доносился до нее сквозь влажный пар, утекавший на улицу через открытую форточку. Призывы мужа были слышны во дворе дома, летели вслед Анне, успевшей добраться до карниза.

– Анна! Открой!

Она продвигалась вперед, прижимаясь спиной к стене. Каменная кладка холодила лопатки, дождь стекал по лицу, ветер прижимал к глазам намокшие волосы.

Она старалась смотреть прямо перед собой, сконцентрировавшись на стене дома напротив, а не вниз, на двор, до которого лететь было метров двадцать.

– ОТКРОЙ МНЕ!

Она услышала, что Лоран взломал наконец дверь ванной. Мгновение спустя он появился в окошке, через которое она сбежала: глаза у него налились кровью, лицо исказила жуткая гримаса.

В ту же секунду Анна добралась до балконной перегородки, одним движением перемахнула через нее и упала на колени с другой стороны, услышав, как треснуло черное кимоно, которое она накинула поверх платья.

– АННА! ВЕРНИСЬ!

Через столбики балюстрады Анна видела мужа искавшего ее взглядом. Она поднялась и побежала вдоль балкона, перелезла через следующую перегородку и прижалась к стене, чтобы преодолеть следующий карниз.

С этого мгновения началось настоящее безумие.

В руках у Лорана внезапно оказался передатчик УКВ. Он завопил, и Анна услышала панические нотки в его голосе:

– Сообщение для всех подразделений: она сбежала. Повторяю: она убегает!

Практически мгновенно во дворе появились двое мужчин. Они были в гражданской одежде, но с красными полицейскими повязками на рукаве, и целились в нее из автоматов.

В здании напротив, на четвертом этаже, открылось окно, и в нем возник человек, сжимающий обеими руками большой хромированный пистолет. Он окинул профессионально цепким взглядом стену и нашел Анну – она была для него идеальной мишенью.

Внизу снова раздался топот. Трое мужчин прибыли на подмогу к тем двоим, что уже караулили Анну (одним из них оказался их шофер Николя). Они тоже были вооружены автоматами.

Анна закрыла глаза и развела руки в стороны, стараясь удержать равновесие. Внутри у нее поселилась тишина, прогнав все мысли и подарив ощущение какого-то странного покоя.

Она продолжала двигаться с закрытыми глазами и разведенными руками, слыша крики Лорана:

– Не стреляйте! Черт возьми, не стреляйте, она нужна нам живая!

Анна открыла глаза. Несмотря на весь ужас ситуации, она мысленно восхитилась идеальной симметрией их "боевого" порядка. Справа – Лоран, тщательно одетый, причесанный волосок к волоску, кричит что-то в рацию, указывая на нее пальцем. Напротив замер в окне стрелок с пистолетом – теперь она видела микрофон у его губ. Внизу – пятеро изготовившихся для стрельбы мужчин.

И в центре всеобщего внимания – она, Анна. Женщина со смертельно бледным лицом, задрапированная в черное, в позе Христа.

Анна почувствовала изгиб водосточной трубы. Она выгнулась, обхватила трубу левой рукой и перебралась на другую сторону. Через несколько метров от нее находилось открытое окно.

Она вспомнила, что оно выходит на лестницу черного хода.

Анна нанесла резкий удар локтем по стеклу, но оно выдержало. Она ударила снова, изо всех сил, и осколки брызнули в разные стороны. Встав на цыпочки, Анна опрокинулась назад.

В падении ее сопровождал крик Лорана:

– НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!

На короткое мгновение время замерло, потом она приземлилась на твердую поверхность. Черная горячая вспышка охватила все ее тело, последовала серия ударов: спина, руки, пятки бились о жесткие ребра, боль была почти невыносимой. Анна катилась вниз, ноги закинулись за голову, подбородок уперся в грудь, не давая дышать.

Потом все исчезло.

Сначала она почувствовала вкус и запах пыли. Ощутила привкус крови на губах. Сознание возвращалось. Анна лежала, свернувшись калачиком, у подножия лестницы. Подняв глаза, она увидела над собой серый потолок и желтый шар плафона. Она находилась там, куда надеялась попасть: на лестнице черного хода.

Анна схватилась за перила и встала. Во всяком случае, ничего не сломано. Она обнаружила только порез на правой руке: осколок стекла рассек ткань пеньюара и платья и вонзился в плечо. Болела десна, рот был наполнен кровью, но зубы уцелели.

Анна медленно вытащила из раны осколок, резким движением оторвала кусок ткани от кимоно и сделала себе повязку-жгут.

Беглянка старалась собраться с мыслями. Она "спустилась" на один этаж на спине, значит, это – третий и ее преследователи вот-вот появятся снизу. Анна поднялась на шестой этаж.

Внезапно в пролете лестницы раздался голос Лорана:

– Шевелитесь! Она не должна добраться до соседнего дома через комнаты для прислуги!

Анна прибавила ходу, мысленно поблагодарив Лорана за информацию, и оказалась наконец на восьмом этаже.

Она пробежала по коридору, где находились нежилые помещения, мимо дверей, окон и раковин, и выскочила на другую лестницу. Опасность она осознала, преодолев несколько пролетов. Преследователи общаются по рации: одни будут ждать ее внизу, другие зайдут сзади.

Анна не знала, на каком этаже находится, но теперь это не имело значения: она стояла перед дверью квартиры, через которую сможет попасть на другую лестницу.

Она изо всех сил забарабанила по дубовой филенке, ничего не чувствуя – ни боли, ни ударов сердца в грудной клетке. Потом повторила попытку. Над головой, быстро приближаясь, слышался топот погони, вверх по лестнице тоже кто-то шел. Анна снова кинулась на дверь, работая кулаками, как кувалдами, и зовя на помощь.

Наконец ей открыли.

В проеме двери показалась маленькая женщина в розовом халате. Анна оттолкнула ее плечом, захлопнула за собой бронированную дверь, дважды повернула ключ в замке и положила его в карман.

Повернувшись, она увидела большую белоснежную кухню. Изумленная горничная стояла, вцепившись в швабру, и молча смотрела на Анну. Та почти прокричала ей в лицо:

– Вы никому не должны открывать, поняли?

Схватив служанку за плечи, Анна повторила:

– Не открывать, слышишь?

В дверь уже барабанили.

– Полиция! Откройте немедленно!

Анна летела по квартире. Уже через несколько секунд она поняла, что расположение коридора и комнат здесь такое же, как у нее дома, и повернула направо, чтобы попасть в гостиную. Картины, мебель красного дерева, восточные ковры и огромные диваны. Нужно повернуть налево, так она окажется в прихожей.

Она побежала дальше и споткнулась о большого добродушного пса с палевой шерстью. Навстречу ей из ванной появилась женщина в махровом халате и тюрбане из полотенца на голове.

– Кто... кто вы такая? – завопила она, придерживая тюрбан, как драгоценную чашу.

Анна едва не расхохоталась: этот вопрос ей сегодня задавать не следовало. Она оттолкнула хозяйку квартиры, подбежала к двери и в последний момент заметила на столике красного дерева ключи от машины и бипер: парковка! Все апартаменты в доме имели выход на одну и ту же подземную стоянку. Схватив электронный ключ, она понеслась вниз по лестнице, устланной пушистым алым ковром.

Ей удастся их "сделать" – Анна это чувствовала.

Она спустилась прямо на парковку. Легкие готовы были разорваться от напряжения, она дышала с трудом, коротко всхлипывая, но в голове уже складывался план. Полицейская мышеловка захлопнется на первом этаже, а она тем временем выберется через пандус парковки на улицу Дарю. Скорее всего, об этом выходе ее преследователи не подумали...

Оказавшись на стоянке, Анна, не зажигая света, помчалась к автоматической двери. Она уже поднимала руку с электронным ключом, когда створка скользнула вверх и в помещение ввалились четверо вооруженных мужчин. Она недооценила своих врагов... Анна едва успела нырнуть за машину.

Когда преследователи проходили мимо нее, Анне показалось, что звук их шагов отозвался вибрацией во всем ее теле, и едва не разрыдалась. Они обыскивали проходы между машинами, светили фонариками под днища.

Анна приклеилась к стене, стараясь остаться незамеченной, и внезапно обнаружила, что вся рука залита кровью. Она подтянула жгут зубами, мучительно ища выход.

Мужчины медленно удалялись по стоянке в другую сторону, тщательно обследуя каждый сантиметр периметра, но они вернутся и в конце концов найдут ее. Анна снова огляделась вокруг и в нескольких метрах справа заметила серую дверь. Если она не ошибается, этот выход приведет ее в здание, откуда она сможет попасть на улицу Дарю.

Не размышляя, Анна протиснулась между стеной и машинами, добралась до двери, приоткрыла ее и скользнула внутрь. Через несколько секунд она оказалась в светлом современном холле, где, к счастью, не было ни души, перемахнула через ступени и вырвалась на волю.

Анна бежала по дороге, наслаждаясь прикосновением дождевых капель к коже. Внезапно за ее спиной резко завизжали тормоза: машина остановилась в нескольких сантиметрах от нее, едва не задев крылом кимоно.

Анна в страхе отступила. Водитель опустил стекло и прорычал:

– Эй, цыпочка! Смотреть надо, когда дорогу переходишь!

Анна не обратила на него внимания. Она затравленно оглядывалась по сторонам, боясь, что появятся новые легавые. Ей казалось, что воздух напоен электричеством, словно собиралась гроза.

Напряжение исходило от нее самой.

Водитель медленно объехал ее.

– Не приголубить ли тебя, красотка?

– Вали отсюда...

Он затормозил.

– Что?

Анна угрожающе ткнула в его сторону окровавленным пальцем:

– Пошел прочь, урод!

Мужчина колебался, его губы исказила судорога. Он, похоже, сообразил, что происходит нечто куда более серьезное, чем обычная уличная перепалка, передернул плечами и нажал на педаль газа.

У Анны появилась новая идея. Она ринулась вверх по улице к православной церкви, пробежала вдоль решетки, миновала посыпанный гравием двор и в несколько прыжков преодолела ступени паперти. Толкнув тяжелую потемневшую от времени дубовую дверь, Анна попала в полумрак собора.

Неф показался ей погруженным во мрак, хотя в действительности ее зрение мутилось из-за острой боли в висках. Постепенно она начала различать цвета: старое золото утвари, красновато-коричневый фон иконостаса, спинки кресел того медного оттенка, что наводит на мысль об угасающем пламени...

Анна осторожно пошла вперед. Убранство церкви освещалось тусклым светом, проникавшим с улицы через витражные окна, пламенем свечей и массивной люстрой кованого железа. Казалось, что даже лица святых на иконах тянутся к свету, пытаясь вырваться из плена векового мрака. Все пространство церкви было залито серебристым светом, а в сумрачных углах свет боролся с ночью.

Анна старалась восстановить дыхание. Внутри у нее все горело. Тело и одежда были мокрыми от пота. Она остановилась и прислонилась спиной к колонне, наслаждаясь прохладой камня. Вскоре сердце забилось ровнее. Все в этой церкви успокаивало: колеблющееся пламя свечей в канделябрах, лики Христа, вытянутые и оплывающие, как воск, круглые, похожие на плоды лунника, светильники.

– У вас что-то случилось?

Анна обернулась – перед ней стоял священник. Огромного роста, в черной сутане с длинной белой бородой, он казался ожившим Борисом Годуновым. Несмотря на остроту момента, Анна невольно спросила себя, с какой картины сошел этот человек. Низким певучим голосом священник повторил свой вопрос:

– Вам не дурно?

Бросив взгляд в сторону двери, Анна спросила:

– У вас есть склеп?

– Простите?

Анна произнесла медленно, почти по слогам:

– Склеп. Место, где хоронят.

Ей показалось, что священник понял наконец смысл ее вопроса. Он придал лицу соответствующее случаю выражение и сложил руки на груди, спрятав ладони в широких рукавах.

– Кого вы хороните, дитя мое?

– Себя.

22

Когда Анна добралась до приемного покоя отделения "Скорой помощи" больницы Сент-Антуан, она поняла, что ее ждет новое испытание. Придется выстоять в столкновении с болезнью и безумием.

Свет люминесцентных ламп отражался от белых кафельных стен, заполняя собой все помещение.

Сейчас могло быть восемь часов утра или одиннадцать вечера. В приемном покое было жарко, как в тамбуре вагона, удушающая атмосфера обрушивалась на людей, как тяжелая свинцовая туча, пропахшая дезинфекцией. Попав сюда, вы оказывались в зоне перехода между жизнью и смертью, где не действуют законы пространства и времени.

На привинченных к стене стульях восседали фантастические образчики больного человечества. Мужчина с бритым черепом не переставая чесал запястья, периодически зажимая голову ладонями; его сосед-клошар, намертво приклеившийся к сиденью, гортанным голосом ругал медсестер и умолял, чтобы кто-нибудь "вправил ему яйца"; чуть в стороне от них старуха в одной рубахе все время пыталась раздеться, бормоча что-то нечленораздельное и демонстрируя окружающим серое тело в слоновьих складках, опоясанное детской пеленкой. Нормальным казался только человек, сидевший боком у окна. Впрочем, стоило ему повернуться, и Анна заметила, что другая половина его лица утыкана осколками стекла и залита успевшей засохнуть кровью.

Анна не была ни удивлена, ни напугана этим Двором Чудес. Напротив. Этот бункер казался ей идеальным местом, чтобы остаться незамеченной.

Четырьмя часами раньше она увлекла за собой священника в глубину склепа и начала рассказывать о своих русских корнях и страстной вере, о том, что тяжело больна и хочет быть похоронена в этом святом месте.

Настоятель смотрел на нее с недоверием, но все-таки слушал целых полчаса и, сам того не зная, спас от рыскавших по кварталу людей с красными повязками на рукавах.

Когда Анна выбралась на свет божий, путь был свободен. Кровь на ране свернулась, и она могла передвигаться по улицам, спрятав руку под кимоно и не привлекая к себе слишком много внимания.

Больше двух часов Анна бродила под дождем, затерявшись в толпе на Елисейских Полях. Она старалась не думать, не позволяла себе приблизиться к темной пропасти своего сознания.

Она была свободна, и она была жива.

И это немало.

В полдень, на площади Согласия, она спустилась в метро. Линия № 1, в направлении к Венсеннскому замку. Сидя в конце вагона, она твердо решила получить подтверждение, прежде чем искать пути отхода и спасения. Анна мысленно перебрала больницы, находившиеся на этой линии, и остановилась на заведении Святой Анны рядом со станцией "Бастилия".

Она ждала уже двадцать минут, когда появился врач: под мышкой он держал большой конверт. Положив снимки на пустую стойку, он начал шарить в одном из ящиков стола. Анна рванулась к нему.

– Вы должны немедленно принять меня!

– Дождитесь своей очереди, – бросил он через плечо, даже не оглянувшись. – Сестра вас пригласит.

Анна схватила его за руку.

– Прошу вас! Мне необходимо сделать рентген!

Он недовольно обернулся, но выражение его лица сразу изменилось.

– Вы подходили к регистратуре?

– Нет.

– И не предъявляли полис?

– У меня его нет.

Врач окинул ее взглядом с головы до ног. Это был высокий, темноволосый, очень смуглый парень в белом халате и сабо на пробковой подошве. Загар и золотая цепочка на волосатой груди делали его похожим скорее на ловеласа из итальянской комедии, чем на медика из отделения "Скорой помощи". Он беззастенчиво разглядывал ее с улыбкой знатока на губах, потом спросил, кивнув на разорванный рукав кимоно, промокший от крови.

– Дело в вашей руке?

– Нет. Я... У меня болит лицо. Я хочу сделать рентген.

Он нахмурился и почесал поросшую жесткой шерстью грудь.

– Вы упали?

– Нет. Скорее всего, невралгия лицевого нерва. Не знаю.

– Или обычный синусит. – Он подмигнул. – В это время года многие им страдают.

Он бросил взгляд на ожидавших своей очереди пациентов: наркоман, алкоголик, старуха... Обычный контингент. Врач вздохнул – похоже, он был готов позволить себе небольшую передышку в обществе Анны.

Улыбнувшись хорошенькой пациентке широкой улыбкой средиземноморского красавца, он нежно произнес:

– Мы пропустим вас через сканер, моя дорогая мисс. Сделаем панорамный снимок. – Он ухватил ее за разорванный рукав. – Но сначала – перевязка.

* * *

Часом позже Анна стояла на каменной галерее, нависавшей над больничным садом: врач разрешил ей дождаться здесь результатов обследования.

Погода изменилась, солнце пробивалось сквозь завесу дождя, превращая его в серебряный волшебный туман. Анна вглядывалась в капли дождя на листьях, в радужные лужицы и тонкие ручейки, сбегающие по гравию к корням деревьев. Эта маленькая игра позволяла ей не поддаваться панике. Главное – никаких вопросов. Еще не время.

Справа за ее спиной раздались шаги. Врач возвращался, неся в руке рентгеновские снимки. Он больше не улыбался.

– Вы должны были сказать мне о несчастном случае.

Анна поднялась ему навстречу.

– О каком несчастном случае?

– Что с вами произошло? Автомобильная авария?

Анна в ужасе отступила к стене. Врач недоверчиво покачал головой.

– Никогда бы не поверил, что пластические хирурги научились такое делать, если бы не увидел собственными глазами. И никогда бы не догадался по вашему внешнему виду...

Анна вырвала у него из рук сканограмму.

И увидела на снимке треснувший во многих местах череп – сшитый, склеенный, сросшийся. Черные линии указывали на участки на лбу и скулах, подвергшиеся пересадке тканей; нос был переделан полностью; штифты в углах верхней челюсти и у висков поддерживали протезы.

Анна издала смешок, больше похожий на рыдание, и побежала по галерее.

Сканограмма дрожала в ее пальцах, как огонек голубого пламени.

Часть IV

23

Уже два дня они колесили по турецкому кварталу. Поль Нерто не понимал стратегии Шиффера. Им следовало уже в воскресенье вечером отправиться к Мареку Чезиушу, по прозвищу Мариус, одному из руководителей Искеле, и вытрясти из этого работорговца имена и фамилии трех жертв.

Вместо этого Шиффер захотел возобновить связи со "своим" кварталом – найти зарубки, как он сказал. Два дня он принюхивался, приглядывался, наблюдая за своей бывшей территорией, но не задал ни единого вопроса. Ни на минуту не прекращавшийся ливень позволял им оставаться невидимками: они сидели в машине и наблюдали, а их никто не замечал.

Поль "грыз удила", но не мог не признать, что за эти сорок восемь часов узнал о Маленькой Турции больше, чем за три месяца расследования.

Сначала Жан-Луи Шиффер показал ему "примкнувшие" диаспоры. Они отправились в проезд Бради у Страсбургского бульвара, в самое сердце индийской диаспоры. Под длинной стеклянной крышей располагались крошечные лавочки и темные тесные ресторанчики. Официанты зазывали посетителей, а женщины в сари обольщали покупателей пряностей обнаженными животами. Влажный воздух обострял все запахи, вокруг витал аромат пряностей, как на бомбейском базаре в сезон дождей.

Шиффер заводил Поля в жалкие домишки, где собирались индусы, бенгальцы, пакистанцы, называл ему имена духовных руководителей всех религиозных общин – индуистской, мусульманской, сикхской, буддистской, секты Джайна.

– Через несколько лет, – объяснял он со злым смешком, – всеми перевозками в Десятом округе будут заправлять сикхи.

Потом они отправились на улицу Фобур-Сен-Мартен, в торговое королевство парижских китайцев. Бакалейные лавки в подвальчиках, пропахшие чесноком и имбирем, рестораны с зашторенными окнами, похожие на обтянутые бархатом шкатулки, магазинчики, торгующие едой "навынос", со сверкающими витринами и хромированными прилавками, заставленными салатами и румяными пирожками.

Не подходя слишком близко, Шиффер "представил" Полю глав общины – хозяев магазинов, для которых торговля была всего лишь прикрытием их истинной деятельности.

– Никогда не доверяй этим засранцам, – каркнул он. – Ни один не действует честно. И головы у китаезов похожи на их еду – набиты всякими хитростями вроде генетически измененной сои и глютамата, которые они выдают за мясо!

Позже они вернулись на Страсбургский бульвар, где парикмахеры – антильцы и африканцы – боролись за место под солнцем на тротуаре с торговцами косметикой и дешевыми украшениями. Группы чернокожих прятались от дождя под навесами магазинов, являя миру калейдоскоп этносов. Бауле, мбоши и бете с Берега Слоновой Кости, лари из Конго, баконго и балубас из бывшего Заира, ба-илеке и эвондо из Камеруна...

Поль не смог остаться равнодушным к этим праздношатающимся африканцам: он знал, что в большинстве своем они наркодилеры и мошенники, и все-таки чувствовал к ним какую-то странную нежность. Его восхищали их легкомысленная веселость, чувство юмора и тропический образ жизни, который они ухитрялись вести в асфальтовых парижских дебрях. Сильнее всего поражали воображение женщины с безмятежно-загадочными, черными, как ночь, глазами и волосами, распрямленными в "Афро-2000" или в "Королевской укладке". Большеглазые темнокожие феи с непроницаемыми лицами...

Шиффер дал куда менее романтичную, но реальную характеристику африканских обитателей бульвара:

– Камерунцы – короли подлога – подделывают талоны, билеты, голубые карточки. Конголезцы "трудятся" на ниве, так сказать, готового платья: ворованные шмотки, контрафактная продукция. У выходцев из Кот-д'Ивуар есть прозвище – "36 15". Они специализируются на фальшивых благотворительных организациях – всегда найдут способ вымозжить из тебя денежки на голодающих Эфиопии или ангольских сирот. Чудный пример солидарности. Но самые опасные – заирцы. Их вотчина – наркотики. Они управляют всем кварталом. Черные, они хуже всех, – заключил Шиффер. – Чистой воды паразиты. Живут тем, что пьют из нас кровь.

Поль никак не реагировал на расистские инвективы Шиффера, решив, что значение сейчас имеет только расследование. Ему нужен результат! Поль задействовал двух молодых сыщиков – Нобреля и Матковска, – чтобы они разрабатывали линию камер высокого давления. Лейтенанты уже посетили три больницы, но результат везде был отрицательным. Теперь они занимались диггерами, работающими на крупные строительные компании и отслеживающими состояние горизонтов грунтовых вод, чтобы те не заливали стройплощадки. Каждый вечер эти рабочие использовали камеру декомпрессии. Сумерки, подземелья... Поль кожей чувствовал – тут что-то есть. Через день оруженосцы должны были доложить ему результаты.

Молодому следователю из Бригады уголовного розыска Поль поручил добыть все возможные каталоги и буклеты об археологических раскопках в Турции, и тот накануне вечером завез ему первую порцию прямо домой, на улицу Шмен-Вер в 11-м округе. Поль не успел даже проглядеть эту кипу печатной продукции, которая очень скоро станет причиной его бессонницы.

На второй день они проникли на непосредственно турецкую территорию, ограниченную на юге бульварами Бон-Нувель и Сен-Дени, на востоке – улицей Фобур-Пуассоньер и на западе – улицей Фобур-Сен-Мартен. На севере границу замыкал перекресток между улицей Лафайет и бульваром Мажента. Становым хребтом был Страсбургский бульвар, поднимавшийся к Западному вокзалу, с неровными ответвлениями улиц Птит-Экюри и Шато д'О... Сердце зоны, снабжавшее кровью этот осколок Востока, билось в глубине станции метро "Страсбург-Сен-Дени".

С точки зрения архитектурной, в квартале не было ничего особенного: серые здания – ветхие, иногда отреставрированные, чаще совсем облезлые – казались вместилищами тысяч и тысяч прошлых жизней. У всех этих домов была одна и та же топография: в подвале и на первом этаже – лавки, на втором и третьем – мастерские; на верхних этажах и на чердаке – жилые помещения, перенаселенные, перегороженные и выгороженные квартиры, похожие на китайскую головоломку.

На улицах царила атмосфера переезда, создавалось впечатление, что все куда-то перебираются. Казалось, даже продавцы многочисленных магазинчиков готовы в любую минуту сорваться с якоря. У края тротуаров стояли тележки с бутербродами – чтобы можно было перекусить на бегу; работали турагентства – люди все время приезжали-уезжали; обменные пункты меняли валюту на евро; везде стояли ксероксы – местные жители снимали копии с документов... Витрины многочисленных агентств по продаже недвижимости пестрели объявлениями: "СДАЕТСЯ", "ПРОДАЕТСЯ"...

Поль чувствовал царившую здесь атмосферу вечного исхода: человеческий поток безостановочно перемещался по улицам. Впрочем, жил квартал другим – здесь шили одежду. Турки не контролировали это ремесло – главными тут были евреи, но уже в 50-х они сумели стать важным звеном в цепи. Они были поставщиками оптовиков, ведь на них работали сотни мастерских и рабочих-надомников; тысячи рук трудились тысячи часов и были в состоянии – почти – составить конкуренцию китайцам. У турок было, во всяком случае, одно преимущество: они давно жили во Франции – и практически на законных основаниях.

Полицейские погрузились в лабиринт тесных и шумных улиц, заполоненных торговцами, грузовиками, мешками, тюками и грудами одежды, переходящей из рук в руки. Счетовод изображал гида. Он знал имена владельцев магазинов и специализацию каждого. Он вспоминал турок, бывших его осведомителями, курьеров, которых он "держал на крючке", хозяев ресторанов, которые оставались его "должниками". Список казался бесконечным. Сначала Поль пытался записывать. Но быстро понял всю бессмысленность своей затеи. Он слушал Шиффера и наблюдал, впитывая в себя крики, гудки клаксонов, запахи – все, что составляло особенность квартала. И вот наконец во вторник, ровно в полдень, они пересекли последний рубеж и подобрались к ядру. "Маленькая Турция" располагалась между улицей Птит-Экюри, двором и проездом с тем же названием, улицами Д'Эншен, Де-Лешикье и Фобур-Сен-Дени. Всего несколько гектаров, где большинство домов, чердаков и подвалов были населены исключительно турками.

На сей раз Шиффер приступил к настоящей расшифровке, дав Полю коды и ключи к этому невероятному поселению. Он поведал Нерто секреты каждой подворотни, каждого дома, каждого окна. Вот на этом заднем дворе, выходящем на склад, на самом деле находится мечеть; а в этом вроде бы пустом доме в глубине дворика расположился штаб крайне левых... Шиффер ответил на все вопросы, которые неделями мучили Поля, разъяснил все загадки. Нерто узнал наконец, кто такие эти странные блондины в черном, вечно ошивающиеся во дворе у Малых Конюшен.

– Это лазы, – объяснил Шиффер, – уроженцы черноморского побережья на северо-западе Турции. Воины, забияки. Мустафа Кемаль самолично отбирал для себя охранников среди этих людей. Если верить греческим мифам, лазы стерегли золотое руно в Колхиде.

В темном баре на улице Птит-Экюри Шиффер сказал, кивнув на висевшую на стене фотографию усатого толстяка:

– Генеральный штаб курдов. На снимке – Апо. Тонтон. Абдула Оджалан, глава Курдской компартии. Сейчас он в тюрьме.

И Цифер пропел осанну, почти национальный гимн, курдам:

– Самый многочисленный народ, не имеющий родины. Их двадцать пять миллионов, двенадцать из которых живут в Турции. Они тоже мусульмане. Как и турки, носят усы. Как и турки, работают в мастерских по пошиву одежды. Единственная проблема заключается в том, что они НЕ турки. И в том, что никто и ничто не заставит их ассимилироваться.

Шиффер представил ему алеви – они собирались на Энгиенской улице.

– "Красные головы". Мусульмане-шииты, тайные. Жестокие ребята, можешь мне поверить... Мятежники, часто леваки. Они живут замкнутым сообществом, скорее даже – землячеством. Каждый выбирает себе "названого брата", "посвященного соратника", и так "на пару" они идут на встречу со своим Богом, убивая во имя Него. Эти люди – реальная угроза традиционному исламу.

Поль слушал рассуждения Шиффера, и ему казалось, что тот испытывает смутное уважение к этим народам, хоть и не перестает поносить их. Бывший полицейский разрывался между ненавистью и уважением к туркам. Поль вспомнил, ходили слухи о том, что Шиффер якобы едва не женился на уроженке Анатолии. Что произошло в действительности? Чем закончилась та история? Пока Поль фантазировал насчет великой романтической любви между Шиффером и Востоком, тот разглагольствовал как последний расист.

Они сидели в своей неприметной машине – в самом начале расследования Главное полицейское управление выделило Полю старенький "гольф" – на пересечении улиц Птит-Экюри и Фобур-Сент-Оноре, прямо перед пивной "Шато д'О".

На Париж опускалась ночь, по-прежнему шел дождь, и все вокруг напоминало серое вязкое болото. Поль взглянул на часы: 20.30.

– Чего мы ждем, Шиффер? Нужно сегодня же вытрясти душу из Мариуса и...

– Терпение. Концерт скоро начнется.

– Какой концерт?

Шиффер заерзал на сиденье, расправляя складки плаща.

– Я уже говорил тебе – у Мариуса зал на Страс-бургском бульваре. Бывший порнокинотеатр. Сегодня вечером там концерт. Его телохранители обеспечивают порядок. – Он подмигнул. – Идеальный момент, чтобы взять его тепленьким. Так что давай, поехали. Сворачивай на Шато-д'О.

Поль нехотя послушался. Мысленно он решил дать Циферу этот шанс – один-единственный.

Если в зале у Мариуса случится "облом", он немедленно отвезет его прямиком в Лонжер, в приют. Он ничего не мог с собой поделать – ему не терпелось увидеть этого дикаря за работой.

– Припаркуйся за Страсбургским бульваром, – приказал Шиффер. – Если начнется заварушка, мы испаримся через запасный выход.

Поль так и сделал, остановившись на углу улицы Бушардона.

– Забудь и думать о заварухе, Шиффер.

– Передай мне снимки.

Поль поколебался мгновение, но все-таки протянул отставному сыщику конверт с фотографиями жертв. Шиффер улыбнулся, открывая дверцу.

– Если не будешь мне мешать, все пройдет как по маслу.

Поль вышел из машины, мысленно пообещав своему случайному напарнику: "Один шанс, птенчик. Не больше".

24

Вибрация в зале была такой сильной, что остальные ощущения попросту исчезали. Ударная волна пробегала по телу, заставляя позвонки дрожать, как пластинки вибрафона.

Поль инстинктивно втянул голову в плечи и сложился пополам, словно хотел избежать ударов наотмашь по печени и ушам.

Он заморгал, привыкая к дымному полумраку и лучам прожекторов, пронзавших пространство со сцены.

В конце концов он смог разглядеть убранство зала. Резные золоченые балюстрады, колонны из искусственного мрамора, люстры под хрусталь, тяжелые занавеси алого цвета... Шиффер говорил о бывшем кинотеатре, но китчевая обстановка напоминала скорее старое кабаре, кафешантан, оперетку, где напомаженные призраки упорно отказывались уступить место на сцене тяжелым "металлистам".

На эстраде бесновались музыканты, выкрикивая вечные "fuckin'" и "killin'". Обнаженные по пояс, обливающиеся потом, они держали гитары и микрофоны, как боевые автоматы, до невозможности возбуждая первые ряды слушателей, то и дело устраивавших "волну".

Поль покинул бар, спустился в зал и нырнул в толпу, чувствуя, как в душе просыпается сладкая ностальгия: буйное пого, четыре аккорда, которые он выучился играть на чьей-то старенькой гитаре (он ее потом продал – струны почему-то напоминали ему располосованное окровавленное сиденье такси отца).

Внезапно он понял, что потерял из виду Шиффера, обернулся и попытался отыскать его среди посетителей, стоявших со стаканами в руках на ступеньках рядом с баром. Шиффера среди них не было.

Внезапно над ухом у него раздался вкрадчивый голос:

– Употребить не хочешь?

Поль обернулся. Перед ним стоял тип с зеленовато-бледным лицом и в бейсболке.

– Что?

– Есть чумовой "Черный Бомбей".

– "Черный" что?

Незнакомец наклонился, приобнял Поля за плечо.

– "Черный Бомбей". Голландский "Бомбей". Ты откуда свалился, чувак?

Поль высвободился и сунул парню в рожу свое удостоверение.

– Вот откуда. Вали отсюда, пока я тебя не забрал.

Дилер словно в воздухе растворился – как не было. Поль несколько мгновений созерцал свою полицейскую карточку, думая о пропасти, отделявшей сегодняшний рейв от концертов времен его молодости: суровый страж общественного порядка, неподкупный борец с криминалом, не боящийся разворошить муравейник. Думал ли он в двадцать лет, что такое возможно?

Кто-то с силой хлопнул его по спине.

– Все в порядке или как? – прокричал ему в ухо Шиффер. – Давай-ка соберись, дружок!

Поль обливался потом. Он попытался сглотнуть слюну, но не смог. Все вокруг него плыло, дрожало и колебалось; вспышки света выхватывали из темноты искаженные, словно рассеченные по диагонали, лица посетителей.

Цифер снова по-дружески ткнул его в плечо.

– Пошли. Мариус здесь. Прихватим крысу прямо в ее дыре.

Они начали протискиваться через плотную колышущуюся толпу: танцоры судорожно трясли плечами и вращали бедрами, спонтанно реагируя на поток музыки, изливающейся на них со сцены. Орудуя локтями и коленями, сыщики добрались до эстрады.

Шиффер повернул направо под ультразвуковое мяуканье гитар. Поль с трудом поспевал за старым сыщиком. Он видел, как тот спрашивает о чем-то вышибалу, перекрикивая грохот мелодии. Переговоры, видимо, увенчались успехом, потому что детина открыл-таки перед ними невидимую дверь. Поль едва успел протиснуться внутрь. Они попали в узкий полутемный проход со стенами, увешанными плакатами и афишами. На большинстве из них фигурировали турецкий полумесяц и коммунистический молот – вкупе они составляли весьма красноречивый политический символ. Шиффер снизошел до объяснений:

– Мариус руководит ячейкой крайне левых, у них штаб на улице Жарри. Это его дружки в прошлом году заварили кашу в турецких тюрьмах.

Поль краем уха слышал об этих беспорядках, но пикантных вопросов задавать не стал. Ему было не до геополитики. Музыка глухо бухала им в спину. Шиффер хмыкнул, не сбавляя хода:

– С концертами это он здорово придумал. Просто ловец душ!

– Не понимаю...

– Мариус подторговывает наркотиками. "Экстази". Амфетамины. Все, что делается на базе "спида"[4], – Поль передернулся, – или ЛСД. На концертах он вербует клиентуру. Многостаночник.

Поль спросил, повинуясь наитию:

– Вы знаете, что такое "Черный Бомбей"?

– Конечно, в последние годы он вошел в моду. "Экстази" пополам с героином.

Откуда пятидесятидевятилетний бывший полицейский, только что покинувший стены дома престарелых, мог знать о последних тенденциях в области производства "экстази"? Еще одна тайна.

– Идеально забирает, – добавил Шиффер. – "Спид" возбуждает, а героин расслабляет. Ты медленно переходишь от состояния "глазки плошками" к фазе "зрачки с булавочную головку".

– С булавочную головку?

– Именно, героин ведь усыпляет. У наркомана всегда течет из носу. – Шиффер замолчал. – Не понимаю. Ты что, никогда не вел дел по наркотикам?

– Я четыре года работал в отделе по борьбе с наркотиками. Что не делает из меня наркомана.

Цифер одарил Поля самой лучезарной из своих улыбок.

– Как ты хочешь победить зло, которое не пробовал? Как сможешь победить врага, если не знаешь его козырей? Необходимо понимать, что так привлекает подростков в этом дерьме. Сила наркотика в том, что это "вкусно". Черт, если не врубаешься, не лезь в драку!

Поль вспомнил свою первую, спонтанную реакцию на упоминание имени Жан-Луи Шиффера: отец всех легавых. Полугерой-полудемон. Человек, объединивший в себе все лучшее и худшее.

Поль подавил ярость и пошел следом за напарником. Они последний раз свернули за угол и увидели двух гигантов в кожаных пальто, охранявших выкрашенную в черный цвет дверь.

Сыщик с седоватым ежиком махнул удостоверением. Поль вздрогнул: откуда у него официальный документ? Эта деталь подтвердила худшие подозрения: Цифер перехватил у него инициативу. В довершение всех бед он заговорил с громилами по-турецки.

Охранник явно колебался, но в конце концов все-таки поднял руку, чтобы постучать в дверь.

Шиффер жестом остановил его и сам нажал на ручку.

Уже входя, он рявкнул через плечо Полю:

– Не разевай рта во время допроса.

Поль хотел ответить крепким словцом, но не успел. Эта встреча станет для него "полевым испытанием".

25

– Салям алейкум, Мариус!

Человек, сидевший в кресле за столом, от удивления едва не свалился на пол.

– Шиффер?.. Алейкум ассалям, брат мой!

Марек Чезиуш уже взял себя в руки. Он встал, обогнул металлический стол и пошел им навстречу, широко улыбаясь. Турок был одет в красную с золотом футболку – цвета клуба "Галатасарай". Из-за худобы он походил на транспарант, каким болельщики размахивают на трибунах. Поль вряд ли сумел бы определить точный возраст этого человека. Рыжие с сединой волосы напоминали тлеющие под пеплом угольки, выражение сдерживаемой веселости придавало ему зловещий вид старого мальчика. Кожа медного цвета гармонично дополняла шевелюру.

Мужчины горячо обнялись. Заваленная бумагами комната без окон насквозь пропиталась табачным дымом. На ковер явно не раз роняли непотушенные окурки. Вся обстановка была напоминанием о 70-х: серебристые металлические шкафы, круглые экраны, круглые табуреты "тамтам", лампы-мобили и конусообразные плафоны.

В углу кабинета Поль заметил печатное оборудование: ксерокс, две переплетные машины и бумагорезательный аппарат – джентльменский набор политического борца.

Густой смех Мариуса перекрывал далекую вибрацию зала.

– Сколько лет, сколько зим...

– В моем возрасте лучше не считать.

– Нам тебя не хватало, брат мой. Действительно не хватало.

Турок говорил по-французски без акцента. Они снова обнялись – играть следовало по правилам.

– Как дети? – спросил Шиффер насмешливым тоном.

– Они слишком быстро растут. Я глаз с них не спускаю. Боюсь что-нибудь упустить!

– А мой любимый малыш Али?

Мариус сделал шутливый выпад в сторону Шиффера, сделав вид, будто собирается нанести ему апперкот, но в последнее мгновение его кулак остановился.

– Этот самый шустрый из всех!

Внезапно Мариус заметил Поля, и глаза его заледенели, хотя губы продолжали улыбаться.

– Ты вернулся на службу? – спросил он у Шиффера.

– Просто консультирую. Представляю тебе Поля Нерто, капитана из Управления полиции.

Поколебавшись, Поль протянул руку, но ему не ответили. Секунду он смотрел на повисшие в пустоте пальцы. В этой комнате было слишком светло, улыбки выглядели фальшивыми, воняло табачным дымом. Пытаясь сохранить лицо, Поль притворился будто рассматривает стопку листовок.

– Все балуешься большевистскими сочинениями? – поинтересовался Шиффер.

– Мы живы благодаря идеалам.

Полицейский подцепил верхний листок и прочел вслух:

– "Когда трудящиеся овладеют средствами производства..." – Он фыркнул. – Я думал, ты вышел из того возраста, когда увлекаются подобной фигней.

– Шиффер, друг мой, то, что ты называешь "фигней", переживет нас.

– При условии, что кто-нибудь сегодня захочет прочитать написанное.

Мариус снова лучезарно улыбнулся – губами и глазами одновременно.

– Чаю, друзья мои?

Не дожидаясь ответа, он поднял высокий термос и наполнил три керамические чашки. Стены комнаты дрожали от шума и буханья оркестра.

– Тебе не надоели твои зулусы?

Мариус снова устроился за столом, откатившись в кресле к стене, медленно поднес чашку к губам:

– Музыка – колыбель мира, брат мой. Даже такая. Дома молодежь слушает те же группы. Рок объединит грядущие поколения, сотрет последние различия между людьми.

Шиффер облокотился на бумагорезку и поднял свою чашку:

– За тяжелый рок!

Мариус странно передернулся, выражая одновременно веселое удивление и усталость.

– Шиффер, ты ведь не затем сюда притащился, да еще в компании, чтобы поговорить со мной о музыке и наших былых идеалах?

Цифер присел на угол стола и несколько мгновений молча смотрел на турка. Потом вытащил из кармана фотографии изуродованных трупов и бросил их на стол. Марек Чезиуш инстинктивно отпрянул назад.

– Брат мой, что за мерзость ты мне показываешь?

– Три женщины. Три трупа, которые нашли в твоем квартале. С ноября по сегодняшний день. Мой коллега полагает, что речь идет о нелегалках. Я подумал, ты сможешь нас проинформировать.

Тон изменился. Казалось, что Шиффер нанизывает каждое слово на колючую проволоку.

– Я ничего об этом не слышал, – покачал головой Мариус.

Шиффер понимающе улыбнулся.

– Так уж и не слышал!.. После первого убийства в квартале наверняка только об этом и говорят. Выкладывай, что знаешь, так мы сэкономим время.

Наркоторговец нервным жестом схватил пачку "Каро" – турецких сигарет без фильтра.

– Брат, я тебя не понимаю.

Шиффер выпрямился и заблажил тоном ярмарочного зазывалы:

– Марек Чезиуш! Король лжи и подлога! Гений темных делишек!

Он шумно рассмеялся, и этот смех больше походил на рев разъяренного льва, бросил на собеседника недобрый взгляд.

– Колись, мерзавец, пока я не разнервничался.

Лицо турка закаменело. Продолжая неподвижно сидеть в своем кресле, он вытащил из пачки сигарету и закурил.

– Шиффер, у тебя ничего нет. Ни ордера, ни свидетелей, никакой зацепки. Ни-че-го. Ты пришел попросить у меня совета, который я не могу тебе дать, о чем очень сожалею. – Он махнул рукой в сторону двери, выдохнув струю серого дыма. – Теперь вам с другом лучше уйти, и все мы забудем об этом недоразумении.

Шиффер стоял перед столом Чезиуша, покачиваясь с пятки на носок на вытертом ковре.

– В этой комнате всего одно недоразумение – ты. В твоем гребаном кабинете все фальшивка, все вранье. Врут твои сраные листовки...

– Ты...

– Врешь ты, выставляя себя любителем музыки. Любой мусульманин считает рок сатанинским наваждением. Да ты бы своей рукой поджег этот зал, не будь он тебе нужен.

Мариус попытался было встать, но Шиффер толкнул его в кресло.

– И шкафы твои, набитые бумажками, – липа и лажа, и ты сам – чертов рабовладелец!

Шиффер подошел к бумагорезке, рассеянно погладил ладонью ножи.

– И оба мы прекрасно знаем, что машина нужна тебе для разрезания бумажных рулонов, пропитанных ЛСД.

Он развел руки жестом опереточного героя-любовника, словно призывал в свидетели грязный потолок:

– О брат мой, расскажи нам об этих трех женщинах, пока я не перевернул твой кабинет вверх дном и не отправил тебя во Флери на долгие-долгие годы!

Марек Чезиуш то и дело бросал взгляды на дверь. Шиффер зашел турку за спину и наклонился к его уху:

– Три женщины, Мариус. – Он массировал ему плечи. – Меньше чем за четыре месяца. Их пытали, изуродовали и бросили на тротуаре. Ты переправил их во Францию. Так что отдай мне досье, и мы уйдем.

Тишину комнаты нарушал доносившийся издалека грохот музыки. Можно было подумать, что это сердце турка бухает у него в груди. Наконец он прошептал:

– У меня их больше нет.

– Да? И почему же?

– Я их уничтожил. После каждого убийства сжигал карточку. Нет следов – нет и заморочек.

Поль внутренне ужаснулся, понимая, насколько важное признание сделал только что турок. Его расследование впервые за все время обретало почву под ногами. Все три женщины реально существовали: сейчас они словно рождались прямо у него на глазах. Тела действительно принадлежали нелегалкам.

Шиффер вернулся на середину комнаты.

– Следи за дверью, – сказал он Полю, не удостоив его даже взглядом.

– Ч...ЧТО-О-О?

– Дверь!

Не дожидаясь, пока Поль среагирует, Шиффер кинулся на Мариуса и ударил его головой об угол стола. Нос турка треснул, как скорлупа ореха в щипцах. Полицейский схватил его за волосы и ударил окровавленным лицом о стену:

– Давай сюда карточки, сволочь!

Поль рванулся было к ним, но Шиффер оттолкнул его, выставив локоть. Поль потянулся к кобуре, но окаменел: ему в лицо смотрело черное дуло "магнума" 44-го калибра. Цифер в мгновение ока выпустил турка и выхватил оружие.

– Следи за дверью, я сказал...

Поль замер. Откуда у Шиффера пушка? Мариус одним движением подъехал на стуле к столу, нырнул рукой в ящик.

– Сзади!

Шиффер крутанулся на каблуках и швырнул в лицо турку свой тяжелый пистолет. Мариус опрокинулся назад и рухнул на пол, развалив сложенные стопки листовок. Шиффер схватил его за майку, снова усадил на стул и приставил оружие к подбородку.

– Карточки, грязный турок! Иначе считай себя покойником.

Марека сотрясала дрожь. На зубах пенилась кровь, но он не переставал улыбаться. Шиффер сунул пистолет в карман и подтащил его к бумагорезке.

Поль тоже выхватил пистолет и заорал:

– Прекратите это!

Шиффер поднял крышку и затолкал внутрь машинки правую руку турка.

– Отдай мне эти досье, мешок с дерьмом!

– ПРЕКРАТИТЕ ЭТО ИЛИ Я БУДУ СТРЕЛЯТЬ!

Цифер даже глаз не поднял. Он начал медленно опускать резак. Кожа на пальцах сморщилась, из надрезов черными пузырьками выступила кровь. Мариус закричал, но вопль Поля заглушил его голос:

– ШИФФЕР!

Он целился в напарника, держа пистолет двумя руками. Он должен выстрелить. Должен...

Дверь с грохотом распахнулась, ударила Поля в спину, отбросив его к металлическому столу, и он упал, ударившись затылком об угол.

Телохранители попытались вытащить оружие, но тут комнату огласил вой гиены и на громил брызнула струя крови. Поль понял, что Шиффер довел дело до конца. Он опустился на колено и прокричал, махнув пистолетом:

– Убирайтесь!

Охранники не двинулись с места, загипнотизированные увиденным. Поля била крупная дрожь, он целился в охранников из своего 9-миллиметрового пистолета.

– Да отвалите же, черт вас побери!

Поль долбанул одного в грудь рукоятью пистолета, вытолкал наконец обоих за порог, захлопнул дверь, привалился к ней спиной и обернулся, чтобы взглянуть кошмару в лицо.

Мариус всхлипывал, стоя на коленях, его правая рука все еще была засунута в бумагорезку. Шиффер не довел дело до конца, но кожа и мясо на фалангах висели лохмотьями. Палач придерживал жертву за рукав, скалясь, как безумный.

Поль спрятал оружие в кобуру. Он понимал, что должен унять Шиффера, но тут Мариус махнул свободной рукой в сторону серебристых металлических шкафов рядом с ксероксом.

– Ключи! – рявкнул Шиффер.

Мариус попытался схватить висевшую на поясе связку ключей. Цифер опередил его и заставил указать подходящий к замку.

Пока старый сыщик возился с дверцей, Поль освободил раненого, осторожно подняв металлическую пластину, на которой висела окровавленная кожа. Турок тяжело рухнул на пол, свернулся калачиком и застонал:

– Больница... отвезите меня... в больницу...

Шиффер с недоумением обернулся. В руке он держал картонную папку на завязках. Он рывком дернул тесемки и нетерпеливо выхватил оттуда карточки с именами и поляроидные снимки трех жертв.

Ошеломленный Поль понял, что они победили.

26

Они выскочили через запасный выход и побежали к машине. Поль резко рванул "гольф" с места и едва не врезался в проезжавшую мимо машину.

Он повернул направо, к улице Люсьен-Сампе, и не сразу понял, что едет по встречной полосе. Резко взяв влево, он направился к бульвару Мажента.

Нерто едва видел, что происходит вокруг. Слезы мешались с дождем, красные огни светофоров на перекрестках выглядели кровоточащими ранами.

Он проскочил, не тормозя, два перекрестка, вслед ему неслись ругательства, оскорбления и гудки клаксонов. На третьем Поль наконец резко затормозил и через несколько секунд уже знал, что должен делать.

Зеленый свет.

Поль сорвался с места, мотор заглох, он ругнулся сквозь зубы и снова повернул ключ в зажигании.

– Куда ты едешь? – спросил Шиффер.

– В участок, – выдохнул Поль. – Я тебя арестую, сволочь.

На противоположной стороне площади, как океанский лайнер, сиял огнями Западный вокзал. Поль в очередной раз стартовал, но тут Шиффер внезапно нажал на педаль акселератора.

– Чертов...

Шиффер схватился за руль, крутанул вправо. Они въехали на улицу Сибур, змеившуюся вдоль церкви Сен-Лоран. По-прежнему удерживая руль одной рукой, Цифер резко приткнул "гольф" к тротуару.

Поль получил удар по ребрам, икнул и закашлялся, облившись горячим потом. Сжав кулаки, он повернулся к своему пассажиру, чтобы нанести тому удар по челюсти.

Его остановила смертельная бледность старого сыщика – Жан-Луи Шиффер снова постарел на двадцать лет. Лицо осунулось, остекленевшие глаза казались прозрачными – ну просто череп, да и только!

– Вы чокнутый! – прошипел Поль, подчеркивая обращением на "вы" отвращение к Шифферу. – Законченный псих. Я уж постараюсь упечь вас надолго, можете на меня рассчитывать! Да вы сгниете в тюрьме, чертов палач!

Не отвечая, Шиффер достал из перчаточного ящика старый атлас Парижа и вырвал несколько страниц, чтобы промокнуть закапанную кровью куртку. Руки в старческих пятнах дрожали, слова со свистом и клекотом вырывались из горла:

– С этими свиньями иначе нельзя...

– Мы полицейские.

– Мариус грязная тварь. Чтобы держать своих шлюх в подчинении здесь, он мучает их детей там, на родине. Уродует, калечит – кому руку, кому ногу, это здорово успокаивает турецких мамаш!

– Мы представляем закон.

Поль начал дышать ровнее, он почти успокоился и снова ясно различал перед собой черную церковную стену, видел горгулий, нависающих над их головами на манер виселиц, понимал, что на улице по-прежнему идет дождь.

Шиффер опустил стекло и сплюнул.

– Тебе поздно избавляться от меня, – заявил он, комкая грязную бумагу.

– Если вы думаете, что я побоюсь ответить за свои поступки... то глубоко заблуждаетесь. Вы отправитесь под замок, даже если мне придется сидеть с вами в одной камере!

Шиффер зажег свет, развязал лежавшую у него на коленях папку и выхватил листки с данными жертв. Открепив фотографии, он разложил их на приборной доске, на манер карт таро.

Откашлявшись, спросил:

– Что ты видишь?

Поль застыл в неподвижности. Свет уличных фонарей отбрасывал блики на глянцевую поверхность снимков. Два месяца он искал эти лица. Воображал их, рисовал и стирал, сотни раз начинал снова... А теперь вот испугался, как младенец.

Шиффер положил ему руку на затылок и заставил наклониться к фотографиям.

– Что ты видишь? – хрипло каркнул он.

Поль вгляделся. Три хорошенькие рыжеволосые круглолицые женщины смотрели на него удивленными глазами.

– Так что бросается тебе в глаза? – настаивал Шиффер.

Поль колебался.

– Они как будто похожи, я прав?

Шиффер с хохотом повторил:

– Похожи? Правильнее будет сказать, что это одна и та же женщина!

Поль повернулся к нему. Он не был уверен, что правильно ухватил суть дела.

– И что же?

– А то, что ты был прав. Убийца охотится за одним и тем же лицом. Тем лицом, которое он любит и ненавидит одновременно. Он одержим этим лицом, оно вызывает в нем противоречивые чувства. Мы по-прежнему ничего не знаем о побудительных мотивах его действий, но можем быть уверены, что он преследует совершенно определенную цель.

Гнев Поля уступил место ощущению одержанной победы. Итак, интуиция его не подвела: погибшие – нелегалки, похожие друг на друга... Интересно, прав ли он насчет античных статуй?

А Шиффер торопился закрепить успех:

– Эти лица – серьезный шаг вперед, поверь мне. Это дает нам главное – убийца знает квартал как свои пять пальцев.

– Тоже мне новость.

– Мы предполагали, что он турок, но не то, что он знает каждую мастерскую, каждый подвал. Ты понимаешь, каким терпеньем и упорством нужно обладать, чтобы находить женщин, до такой степени похожих друг на друга? Этот мерзавец ходит, где хочет.

Поль произнес – чуть спокойнее:

– Ладно. Признаю, что без вас никогда не получил бы этих фотографий. Поэтому я не сдам вас в полицию, а отвезу прямиком в Лонжер.

Он начал поворачивать ключ в замке зажигания, но Шиффер удержал его за руку.

– Ты совершаешь ошибку, малыш. Сейчас я нужен тебе, как никогда.

– Для вас все закончено.

Шиффер помахал одной из карточек.

– Теперь мы знаем не только их лица и имена, но и адреса мастерских, где они работали. С этим можно работать.

Поль замер.

– Хотите сказать, кто-то мог что-то видеть?

– Вспомни, что сказал судебный медик. У всех жертв желудок был пуст. Они возвращались с работы. Нужно допросить работниц, которые каждый вечер ходили этой дорогой. И хозяев мастерских. Но для этого, мой мальчик, тебе нужен я.

Шифферу не было нужды долго настаивать: три месяца Поль натыкался на одну и ту же глухую стену. Он уже представлял себе, как снова расследует дело один и в конце концов проигрывает.

– Даю вам день, – сдался он. – Обойдем мастерские. Опросим коллег, соседей, друзей – если таковые найдутся. И сразу – назад в приют. Предупреждаю: один неверный шаг – и я вас убью, на сей раз без малейших колебаний.

Шиффер попытался расслабиться, но Поль чувствовал, что старый сыщик испугался. Теперь страх завладел ими обоими. Он уже собирался тронуться с места, но снова остановился – хотел выяснить все до конца.

– Эта жестокость у Мариуса, к чему она?

Шиффер смотрел на выступавшие из темноты изваяния горгулий: черти, сидящие на насестах, курносые инкубы, демоны с крыльями летучей мыши. Наконец он ответил:

– Другого способа не было. Они решили молчать.

– Кто – "они"?

– Турки. Квартал "запечатан", ясно тебе? Нам придется выбивать из них правду!

Голос Поля сорвался почти на визг:

– Но почему они так поступают? Почему не хотят помогать нам?

Шиффер все еще разглядывал каменные головы. Лицо его было бледным, как побеленный известкой потолок.

– А ты еще не понял? Они защищают убийцу.

Часть V

27

В его объятиях она была рекой.

Могучим, свободным, полноводным потоком. Ночью и днем он обволакивал ее, как волна, ласкающая водоросли и не сдерживающая ни страсти, ни истомы. Когда он обнимал ее, она как ручей текла через леса по мхам и скалистым уступам. Она выгибалась навстречу свету, вспыхивавшему под веками, когда наслаждение становилось невыносимым, и снова отдавалась медленной мучительной ласке его рук...

Много лет они вместе переживали смену времен года в своей любви: веселое журчание весенних ручейков, яростное клокотание пенящейся осенней воды. Случались передышки, когда они не прикасались друг к другу, но отдыхали недолго, ощущая себя легким тростником или гладкими плоскими камешками, вынесенными водой на отмель.

А потом поток снова уносил их в пучину и выталкивал на вершину – через вздохи, приоткрытые губы – к единению в наслаждении.

– Вы понимаете, доктор?

Матильда Вилькро вздрогнула и бросила взгляд на диван от Флоренс Нолль – единственный предмет обстановки, сделанный не в XVIII веке. На диване лежал пациент. Мужчина. Отдавшись мечтам, она не услышала ни слова из его откровений.

Матильда ответила, постаравшись скрыть неловкость:

– Нет, я вас не понимаю. Вы недостаточно точно формулируете. Попытайтесь выразить свои мысли другими словами. Прошу вас.

Пациент сложил руки на груди, уставился в потолок и заново пустился в объяснения. Матильда незаметно вытащила из ящика увлажняющий крем. Ощущение свежести на ладонях привело ее в чувство. Эти "уходы" случались с ней все чаще и длились все дольше. Она довела свою нейтральность врача-психоаналитика до крайнего предела, практически не присутствуя на сеансах. Раньше она очень внимательно слушала своих пациентов, подмечая нелепости, сомнения и отклонения. Эти маленькие вешки помогали ей находить истоки болезни, причины неврозов в полученных в детстве психических травмах... Но сегодня, увы...

Она убрала тюбик и продолжила растирать пальцы. Питать. Увлажнять. Успокаивать. Голос пациента превратился в отдаленный гул, баюкавший ее собственную печаль.

Да, в его объятиях она была рекой. Но остановок делалось все больше, передышки от раза к разу длились все дольше. Сначала она отказывалась беспокоиться, не хотела видеть в этих паузах признаки упадка. Она ослепляла себя силой надежды и верой в любовь. Потом во рту появился привкус праха, а в теле поселилась назойливая ломота. Очень скоро Матильде стало казаться, что вены ее пересохли, превратившись в безжизненные каменистые желобки. Она почувствовала себя пустой. Прежде чем сердца дали имя беде, тела признали горькую правду.

А потом слова довершили начатое, и разрыв, вызревавший в их душах, стал официальным. Начался этап формальностей. Пришлось встречаться с судьей, договариваться о размере денежного пособия, переезжать. Матильда держалась безупречно. Была бодрой и ответственной. Но душа ее уже тогда пребывала в другом месте. При первой же возможности она вспоминала, путешествовала внутри себя самой, по своей собственной истории, и удивлялась, что память сохранила так мало следов и отпечатков былого. Все ее существо стало выжженной пустыней, древним городом, в котором несколько беломраморных обломков напоминают о прошлом.

Она утешала себя мыслями о детях. Они были воплощением ее жизненного предназначения, они станут источником ее существования. Она полностью отдалась их воспитанию, но в конце концов и дети покинули ее: сын погрузился в странный мир чипов и микропроцессоров, а дочь "нашла" себя в путешествиях и этнологии. Так, во всяком случае, она утверждала. В одном девочка была точно уверена: дорога ее жизни не пересекается с родительской.

Матильде пришлось перенести все внимание на единственного оставшегося на борту пассажира – себя саму. Она удовлетворяла все свои капризы, покупала одежду, мебель, заводила любовников. Ездила в круизы, посещала экзотические места, о которых всегда мечтала. Все было пустой тратой времени. Матильде даже казалось, что эти прихоти только ускоряют крах, стремительно подталкивая ее к старости.

Опустошение захватывало не только ее тело, но и сердце. Она становилась жестче и нетерпимее к окружающим. Ее суждения были категоричны и резки, принципы – непримиримы. Великодушие, понимание, сочувствие покидали ее. Ей требовалось сделать над собой невероятное усилие, чтобы проявить участие. Она страдала настоящим параличом чувств, в ней появилась враждебность к окружающему миру.

Кончилось тем, что она рассорилась с самыми близкими друзьями и осталась одна. За неимением противника она занялась спортом, решив сразиться с собой. Альпинизм, гребля, прыжки с парашютом, стрельба...

Тренировки стали для Матильды вечной битвой, вызовом, наваждением, в котором она топила свою тоску.

Сегодня все это было в прошлом, хотя время от времени она устраивала себе испытания: прыжки с парашютом в Севеннах; ежегодное восхождение на вершину близ Шамони; троеборье в Валь-д'Аосте. В пятьдесят два года Матильда Вилькро была в такой физической форме, что ей позавидовала бы любая старлетка. Каждый день она с некоторой долей тщеславия любовалась трофеями, блестевшими на антикварном оппенордтовском комоде.

Но больше всего Матильда гордилась другой своей победой – о ней не знала ни одна живая душа.

Ни разу за все проведенные в одиночестве годы она не прибегала к помощи лекарств. Никогда не пила ни антидепрессантов, ни транквилизаторов.

Каждое утро, глядя в зеркало, Матильда напоминала себе об этом рекорде. О главной своей награде. О личном дипломе мастера терпеливых наук, подтверждавшем, что она не исчерпала запасов мужества и силы воли.

Большинство людей живут надеждой на лучшее.

Матильда Вилькро больше не боялась худшего.

Конечно, в этом пустынном мире у нее оставалась работа. Консультации в больнице Святой Анны, прием в частном кабинете. Стиль жесткий и стиль изворотливый по классификации боевых искусств, которыми она иногда занималась. Психиатрическое лечение и психоаналитические беседы. К несчастью, полюса в конечном итоге сошлись в рутине повседневности.

В ее расписании присутствовало несколько строго обязательных ритуалов. Раз в неделю она обедала с детьми, которые говорили только о своих успехах и о неудаче родителей. Каждый уик-энд, в перерыве между тренировками, она посещала антикваров. Вечером по вторникам участвовала в семинарах Общества психоаналитиков, где общалась с немногими старыми знакомыми, в основном – бывшими любовниками (чаще всего она даже не помнила, как зовут мужчин, чья внешность всегда казалась ей пошловатой). Впрочем, возможно, она попросту утратила вкус к любви. Так бывает, когда обожжешь язык – перестаешь различать вкус еды...

Она бросила взгляд на часы: до конца сеанса оставалось пять минут. Мужчина все еще говорил. Матильда заерзала в кресле, ощущая приближение привычных ощущений: сухость в горле, когда она заговорит после долгого молчания, подводя итог сеанса; мягкое скольжение перьевой ручки по гладкой бумаге ежедневника; скрип кожи, когда она встанет...

Чуть позже, в прихожей, ее пациент обернулся и спросил с тревогой в голосе:

– Я не слишком утомил вас, доктор?

* * *

Матильда с улыбкой покачала головой и открыла дверь. Что такого важного он мог поведать ей сегодня? Не имеет значения: на следующем сеансе он все повторит. Матильда вышла на площадку и зажгла свет.

Увидев ее, она вскрикнула.

Женщина в черном кимоно стояла, прилепившись к стене. Матильда сразу ее узнала: Анна как-то там. Та самая, которой требовалась пара хороших очков. Она была смертельно бледна и дрожала всем телом. Это что еще за бред?

Матильда подтолкнула своего пациента к лестнице и с выражением гнева на лице повернулась к маленькой брюнетке. Она никогда не допустит, чтобы кто-нибудь из ее пациентов появлялся вот так, без предупреждения, не назначив встречи. У хорошего психоаналитика всегда стоит очередь перед дверью.

Она уже открыла рот, чтобы отчитать назойливую визитершу, но та опередила ее, закричав:

– Они стерли мою память. Они украли мое лицо.

28

Параноидальный психоз.

Диагноз был совершенно ясен. Анна Геймз считала, что муж, Эрик Акерманн и еще несколько человек, служащих во французской полиции, подменили ее личность. Что они якобы без ее ведома промыли ей мозги, лишив части воспоминаний, а внешность изменили с помощью пластической операции. Она не знала ни почему, ни как, но была уверена, что стала жертвой заговора, эксперимента, изуродовавшего ее личность.

Она излагала все это, захлебываясь словами и размахивая сигаретой, как дирижерской палочкой. Матильда слушала терпеливо, не перебивая, отметив для себя необычайную худобу молодой женщины: анорексия могла быть одним из симптомов паранойи.

Анна Геймз закончила свое невероятное повествование. Она сделала открытие этим утром, в ванной, заметив шрамы у себя на лбу, когда муж готовился везти ее в клинику Акерманна.

Она сбежала через окно, ее преследовали вооруженные до зубов полицейские в штатском с рациями. Она спряталась в православной церкви, потом сделала рентген лица в больнице Сент-Антуан, чтобы иметь неопровержимое доказательство операции. Проблуждав до вечера, она пришла искать убежища у единственного человека, которому доверяла, – у Матильды Вилькро. Ни больше, ни меньше.

Параноидальный психоз.

Матильда лечила сотни подобных больных в больнице Святой Анны. Главной задачей тут было снять остроту приступа. Ей удалось успокоить Анну и ввести 50 миллиграммов транксена внутримышечно.

Теперь Анна Геймз спала на диване, а Матильда, как обычно, сидела за своим столом.

Ей оставалось только связаться с Лораном Геймзом. Она даже могла сама заняться госпитализацией его жены или позвонить ее лечащему врачу – Эрику Акерманну. За несколько минут вопрос был бы решен. Рутинное дело.

Так почему же она не звонит и уже час сидит, не снимая трубки? Матильда рассеянно переводила взгляд с одного предмета обстановки на другой. Много лет она жила в окружении этой мебели в стиле рококо – почти все выбирал муж, а она при разводе сражалась за право оставить ее себе. Изначально ею руководило желание насолить мужу, но потом она осознала, что просто хочет сохранить хоть что-нибудь связанное с ним. Матильда так и не решилась ничего продать и жила в этой квартире, как в святилище. В мавзолее, полном лакированной старины, напоминавшей о тех годах жизни, что только и имели для нее значение.

Параноидальный психоз. Классический случай.

Классический-то он классический, но как быть со шрамами? Со следами хирургического вмешательства на лбу, ушах и подбородке молодой женщины? Ощупывая лицо Анны, Матильда почувствовала под рукой штифты и имплантанты, поддерживающие костную структуру. На жутковатой сканограмме она четко разглядела все детали операции.

За время своей работы Матильда повидала немало параноиков, но редко кто из них мог предъявить конкретные доказательства своего бреда, запечатленные прямо на лице. А лицо Анны Геймз действительно было рукотворной маской. Коркой из плоти – вылепленной, сшитой, скрепленной, – прикрывающей разбитые кости и атрофированные мышцы. Существует ли вероятность, что она говорит правду? Что некие люди, не просто люди – полицейские! – проделали с ней такое? Разбили, раздробили кости лица? Подменили память?

Еще одно обстоятельство смущало ее в этом деле: участие в нем Эрика Акерманна. Матильда хорошо помнила высокого рыжего парня с лицом в веснушках и угрях. Один из ее многочисленных поклонников в университете, человек редкого ума и очень увлекающийся.

В свое время Акерманн страстно интересовался мозгом и "внутренними путешествиями". Он повторил опыты, которые Тимоти Лири проводил с ЛСД в Гарварде, заявляя, что изучает таким образом неизвестные области сознания. Эрик употреблял всевозможные психотропные средства и анализировал собственный бред. Несколько раз он даже подсыпал ЛСД в кофе другим студентам – просто "чтобы посмотреть". Матильда улыбалась, вспоминая те годы: психоделический рок, левацкие демонстрации, движение хиппи...

Акерманн предсказывал, что однажды наступит такой день, когда приборы позволят путешествовать по мозгу и наблюдать за его работой в режиме реального времени. И оказался прав. Он стал одним из лучших специалистов в этой области – благодаря таким технологиям, как магнитная энцефалография.

Возможно ли, чтобы он ставил опыты на молодой женщине?

Матильда поискала в ежедневнике координаты одной студентки, которая в 95-м занималась у нее в семинаре в больнице Святой Анны. После четвертого гудка ей ответили.

– Я говорю с Валери Раннан?

– Совершенно верно.

– Это Матильда Вилькро.

– Профессор Вилькро?

Для одиннадцати вечера голос Валери звучал очень бодро.

– Мой звонок наверняка удивил вас, особенно учитывая позднее время...

– А что вы хотели?

– Мне необходимо задать вам несколько вопросов – по теме вашей диссертации. Если не ошибаюсь, работа касалась способов воздействия на мозг и сенсорного изолирования?

– В свое время эта тема вас не слишком заинтересовала...

В ответе Валери Матильда расслышала отзвук незабытой обиды. Она действительно отказалась стать ее научным руководителем, не веря в тему исследования. Для нее "промывка мозгов" была скорее частью коллективного безумия или городской легенды. Она смягчила голос улыбкой.

– Вы правы. Я скептически относилась к этому направлению нашей науки, но сегодня мне срочно необходима ваша консультация – я пишу статью.

– Спрашивайте, профессор.

Матильда не знала, с чего начать, она не была уверена даже в том, что именно хочет узнать, и решила действовать методом тыка.

– В автореферате диссертации вы писали, что существует возможность стирания памяти человека. Это... Так это правда?

– Подобные техники разрабатывались в пятидесятых годах.

– В Советском Союзе?

– Этим занимались русские, китайцы, американцы... Все. Одной из главных целей "холодной войны" было научиться стирать память. Разрушать убеждения. Моделировать новую личность.

– Какие методы использовались?

– Одни и те нее, вполне стандартные: электрошок, наркотики, сенсорное изолирование.

Она замолчала.

– Что за наркотики? – продолжила допрос Матильда.

– Я работала по программе ЦРУ: "МК-Ультра". Американцы использовали в основном болеутоляющие. Фенотразин. Хлорпромазин.

Матильда знала эти препараты – тяжелая артиллерия психиатров. В больницах их называют "химической смирительной рубашкой", но на деле это чистой воды мясорубка для мозгов пациентов.

– А сенсорное изолирование?

Валери Раннан хмыкнула.

– Дальше всех ушли канадцы – они начали уже в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, в одной из клиник Монреаля. Сначала психиатры допрашивали пациентов, страдающих депрессией, заставляя их признаваться в совершенных ошибках и постыдных желаниях. Потом этих людей запирали в полностью изолированной от света комнате, где невозможно было различить ни пола, ни потолка, ни стен. На следующем этапе на "подопытную крысу" надевали шлем наподобие футбольного с вмонтированным микрофоном, через который им в уши передавали обрывки их собственных признаний. Женщины постоянно слышали одни и те же слова, одни и те же – самые мучительные – признания. В перерывах проводились сеансы электрошока и искусственного сна.

Матильда бросила взгляд на спавшую на диване Анну. Молодая женщина дышала неслышно, грудь ее тихонько вздымалась. Валери продолжала:

– Когда пациентка уже не помнила ни своего имени, ни своего прошлого и полностью утрачивала волю, начиналась настоящая обработка. Через микрофон в шлеме передавались приказы и установки, формировавшие новую личность.

Как все психиатры, Матильда, конечно, слышала о подобных злоупотреблениях, но не могла поверить ни в то, что они действительно имеют место, ни – главное – в их действенность.

– Какие результаты были получены? – спросила она бесцветным голосом.

– Американцы сумели сотворить только зомби, русские и китайцы – они использовали примерно те же методики – преуспели больше. После окончания Корейской войны семь тысяч американских военнопленных вернулись домой полностью распропагандированными. Личность этих людей была перепрограммирована.

Матильда потерла ладонями плечи – ей вдруг показалось, что по телу расползается могильный холод.

– Полагаете, исследовательские лаборатории продолжали работать в этом направлении?

– Конечно.

– Какие именно?

Валери насмешливо расхохоталась.

– Да вы и вправду словно с Луны свалились! Мы говорим о военных исследовательских центрах. Армия всего мира работает над проблемами манипулирования сознанием.

– Во Франции тоже этим занимаются?

– И во Франции, и в Германии, и в Японии, и в Америке. Повсюду, где существуют соответствующие технологии. На рынке все время появляются новые продукты. Сейчас, например, много говорят о некоей химической субстанции под названием GHB, стирающей память о двенадцати последних прожитых часах. Вещество называют "наркотиком насильника" – жертва, которую им накачали, ничего не помнит. Я уверена, что военные работают именно в этом направлении. Мозг остается самым опасным оружием в мире.

– Спасибо, Валери.

Собеседница Матильды удивилась:

– Вам не нужны уточнения, список книг?

– Благодарю вас. Я позвоню, если мне что-нибудь понадобится.

29

Матильда подошла к спящей Анне. Осмотрела ее руки, ища следы уколов, но ничего не обнаружила. Взглянула на кожу под волосами – неумеренное употребление болеутоляющих и седативных препаратов вызывает электростатическое воспаление. Никаких признаков.

Она выпрямилась, поражаясь в глубине души, что поверила истории, рассказанной этой женщиной. Черт, да она сама, похоже, сходит с ума... В этот момент она снова увидела шрамы на лбу – три едва различимые черточки на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Она ощупала виски и челюсти Анны, почувствовав движение протезов под кожей.

Кто это сделал? Как Анна могла забыть о подобной операции?

В первый свой визит молодая женщина упомянула институт, где ей проводили томографическое обследование. Это в Орсэ. В больнице было полно солдат. Матильда помнила, что где-то записала название.

Перелистав страницы блокнота, она нашла нацарапанные в правом углу на одном из листков слова: "Анри-Бекерель".

Матильда схватила бутылку воды из ящика, стоявшего рядом со столом, сделала несколько глотков и, сняв трубку, набрала знакомый номер.

– Рене? Это Матильда. Матильда Вилькро.

Пауза. Неурочный час. Сколько лет прошло.

Удивление... Наконец он отвечает красивым низким голосом:

– Как поживаешь?

– Я не помешала?

– Прекрати, я всегда рад тебя слышать.

Рене Легарек был ее начальником и наставником по интернатуре в больнице в Валь-де-Грас. Армейский психиатр, специалист по поствоенным синдромам, он создавал первые пункты неотложной помощи жертвам насилия и природных катастроф и доказал Матильде, что не всякий человек в погонах – кретин.

– Я позвонила, потому что мне нужна небольшая справка. Тебе знаком Институт Анри-Бекереля?

Легарек ответил не сразу, и Матильда поняла, что он колеблется.

– Да, это военный госпиталь.

– Над чем они работают?

– Изначально – занимались ядерными методиками лечения.

– А сейчас?

Снова секундная пауза. Матильда больше не сомневалась: она влезла туда, куда соваться не следовало.

– Точно не знаю, – ответил врач. – Кажется некоторыми видами повреждений.

– Связанными с боевыми действиями?

– Думаю, да, но я должен уточнить.

Матильда три года работала с Легареком. Он никогда не упоминал при ней этот институт. Поняв, что его поймали на лжи, Легарек перешел в наступление:

– К чему все эти вопросы, Матильда?

Она не стала уклоняться:

– Одна из моих пациенток проходила там обследование.

– Какого рода обследование?

– Томографическое.

– Я не знал, что у них есть "Petscan".

– Томографию делал Акерманн.

– Картограф?

Эрик Акерманн написал когда-то работу о техниках изучения мозга, объединив в ней результаты исследований научных коллективов из разных стран. Книга почти сразу стала универсальным справочником, а сам невропатолог приобрел репутацию одного из крупнейших топографов человеческого мозга. Акерманн путешествовал по этой анатомической области, как по шестому континенту Земли...

Матильда подтвердила. Легарек заметил:

– Странно, что он с нами работает.

Это "с нами" насмешило Матильду. Да уж, армия – это даже не корпорация: семья!

– Ты прав. Я помню Акерманна по факультету. Настоящий бунтарь. Дозорный человеческого сознания, под завязку загруженный наркотиками. Мне трудно представить его сотрудничающим с военными. Кажется, его даже осуждали за "незаконное изготовление".

Легарек хохотнул.

– Может, потому он и сотрудничает! Хочешь, чтобы я с ними связался?

– Пожалуй, нет, но все равно спасибо. Мне было просто интересно, знаешь ли ты об этой работе.

– Как зовут твою пациентку?

В это самое мгновение Матильда поняла, что зашла слишком далеко. Легарек может затеять собственное расследование или – того хуже! – "доложит" вышестоящему начальству. Внезапно мир, описанный Валери Раннан, показался ей более чем реальным. Вселенная, где во имя высших интересов проводятся тайные исследования с непредсказуемыми последствиями.

Она попыталась ослабить напряжение.

– Не бери в голову. Это не так уж и важно.

– Но кто она? – настаивал ее военный коллега.

По телу Матильды пробежал противный холодок страха.

– Я очень тебе благодарна, – ответила она. – Я... Я сама позвоню Акерманну.

– Конечно...

Легарек отступил, и они вернулись к привычным ролям, к небрежному тону, хотя оба понимали, что этот короткий разговор был опаснее минного поля. Она повесила трубку, на прощание пообещав перезвонить и договориться об обеде.

Итак, сомнений быть не может: у Института Бекереля есть тайна, а присутствие в деле Эрика Акерманна только усугубляет глубину загадки. "Бред" Анны Геймз казался Матильде все менее психопатическим...

Она отправилась на личную половину квартиры. Походка – плечи развернуты, руки, сжатые в кулаки, опущены вдоль тела, бедра слегка колышутся, – которую она так долго отрабатывала в молодости, желая подчеркнуть достоинства фигуры, стала теперь второй натурой.

Войдя в спальню, она открыла полированный секретер, украшенный накладками в виде пальмовых листьев и пучков тростника. Работа Мессонье, 1740 год. Отперла ящик ключиком, который всегда держала при себе.

Внутри находилась плетеная бамбуковая шкатулка, инкрустированная перламутром. Она откинула крышку, приподняла легкую замшевую салфетку и взглянула на запрещенный предмет.

Автоматический "глок" калибра 9 миллиметров.

Сверхлегкое оружие, оборудованное механическим затвором и специальным устройством, смягчающим отдачу. Когда-то он был ее спортивным пистолетом и на него имелось разрешение, но теперь превратился в орудие убийства, заряженное шестью бронебойными пулями, о котором официальные власти понятия не имели...

Матильда взвесила "глок" на ладони, размышляя о своей собственной ситуации: разведенная женщина-психиатр без любовника, прячущая в секретере автоматическое оружие. Она пробормотала с улыбкой:

– Судите сами о значении символа...

Вернувшись в кабинет, она сделала еще один телефонный звонок и подошла к диванчику. Ей пришлось несколько раз резко встряхнуть Анну, чтобы та начала приходить в себя.

Наконец молодая женщина медленно потянулась, молча, без удивления, посмотрела на хозяйку дома, склонив голову к плечу. Матильда спросила тихим голосом:

– Ты никому не говорила о своем визите ко мне?

Анна покачала головой.

– Никто не в курсе нашего знакомства?

Аналогичный ответ. Матильде пришло в голову, что за Анной вполне могли следить.

Ее пациентка потерла глаза ладонями, невольно подчеркнув необычный разрез удлиняющихся к вискам глаз с тяжелыми веками. На щеке у нее остался след от подушки.

Матильда подумала о дочери, которая покинула ее, унося на плече китайский иероглиф – символ "Истины".

– Вставай, – прошептала она. – Мы уходим.

30

– Что они со мной сделали?

Анна и Матильда мчались по бульвару Сен-Жермен к Сене. Дождь прекратился, оставив в синем вечернем воздухе переливы и влажные отблески.

Матильда произнесла "преподавательским" тоном, пытаясь скрыть мучившие ее сомнения:

– Провели курс лечения.

– Какого лечения?

– Это какая-то неизвестная мне методика, позволившая стереть часть твоих воспоминаний.

– Такое возможно?

– В принципе – нет. Но Акерманн, видимо, применил нечто... революционное. Некое сочетание томографии и церебральных локаций.

Время от времени она бросала на Анну взгляды: молодая женщина застыла в неподвижности, глядя перед собой пустыми глазами и зажав ладони между коленями.

– Шок может вызывать частичную потерю памяти, – продолжила она. – У меня был пациент – футболист, во время одного из матчей он получил травму при столкновении с другим игроком. Так вот. Он помнил одну часть своего существования и совершенно забыл другую. Возможно Акерманн нашел способ вызывать сходный эффект, используя какое-то химическое вещество, или облучение, или бог его знает что еще. Можно сказать, что в твою память вмонтировали защитный экран.

– Но почему они так со мной поступили?

– По моему мнению, ключ ко всему в профессии Лорана. Ты видела что-то, чего не должна была видеть, или узнала секретную информацию, связанную с работой мужа, а может, на тебе просто поставили опыт – как на подопытной морской свинке... Все может быть, когда имеешь дело с чокнутыми.

В конце бульвара Сен-Жермен, справа, появилось здание Института Арабского мира. В стеклах огромных окон отражались облака.

Матильда удивлялась собственному спокойствию. Она вела машину на скорости сто километров в час, в сумочке лежал автоматический пистолет, рядом сидела полубезумная зомби, но ей не было страшно. Она испытывала скорее отстраненное любопытство с примесью детского возбуждения.

– Моя память может вернуться? – В голосе Анны прозвучали упрямые нотки. Матильда хорошо знала эту интонацию – она тысячи раз слышала ее, консультируя пациентов в больнице Святой Анны. Это был голос одержимости. Голос безумия. Разве что на сей раз безумие ничем не отличалось от правды.

Она заговорила, осторожно подбирая слова:

– Я не смогу ответить, пока не узнаю, какую методику они применяли. Если речь идет о химических препаратах, возможно, существует антидот. Если же имело место хирургическое вмешательство... Я ни за что не поручусь.

Их маленький "мерседес" ехал вдоль черной решетки зоопарка в Ботаническом саду. Звери спали, в парке было тихо и темно, казалось, там открывается дорога в вечность.

Матильда заметила, что Анна плачет, всхлипывая, как маленькая девочка, судорожно и пронзительно. Она постаралась взять себя в руки и спросила:

– Но зачем они изменили мою внешность?

– Этого я не знаю. Могу предположить, что ты оказалась не в то время и не в том месте, но не вижу ни одного разумного объяснения пластической операции. Или твоя история еще безумнее, чем кажется на первый взгляд: они изменили твою личность.

– Ты хочешь сказать, что раньше я была кем-то другим?

– Пластическая операция позволяет это предположить.

– Я... Лоран Геймз не мой муж?

Матильда не ответила, и Анна настаивала:

– Но... но мои чувства? Наша... близость?

Гнев овладел Матильдой. Среди этого кошмара Анна не перестает беспокоиться о своей любви, но тут уж ничего не поделаешь: идя ко дну, женщины думают в первую очередь о "желании и чувствах".

– Вся моя эмоциональная жизнь связана с Лораном, я не могла выдумать свои чувства!

Матильда пожала плечами, как будто хотела смягчить жестокость своих слов:

– Возможно, воспоминания были тебе имплантированы, ты ведь сама сказала, что они стираются, кажутся нереальными... Подобная процедура невозможна – априори, но присутствие в деле Акерманна все меняет. К тому же полиция предоставила в его распоряжение неограниченные средства.

– Полиция?

– Очнись, Анна! Институт Бекереля. Солдаты. Профессия Лорана. За исключением "Дома Шоколада" весь твой мир состоял из полицейских и военных. Они сделали с тобой это. И они тебя ищут.

Они подъезжали к закрытому на реконструкцию Аустерлицкому вокзалу. Зрелище напоминало декорации на съемочной площадке: провал в стене, пустые глазницы окон – как после бомбардировки. Слева, на заднем плане, текла Сена, похожая на ленивый поток жидкой грязи...

Наконец Анна прервала затянувшуюся паузу:

– Кое-кто в этой истории не полицейский.

– Кто?

– Клиент. Тот, которого я узнавала, как мне казалось. Мы с коллегой называли его Господин Бархатный. Не знаю, как тебе объяснить, но я уверена, что он выпадает из общего круга. Он – из "стертого" периода моей жизни.

– Но почему вы пересеклись в Париже?

– Возможно, случайно.

Матильда покачала головой.

– Послушай, я уверена в одном – в этом деле нет ничего случайного. Этот тип заодно с остальными, не сомневайся. А лицо его тебе знакомо только потому, что ты видела его с Лораном.

– Или потому, что он любит "Jikola".

– Что он любит?

– Шоколадки с миндальным марципаном – наши фирменные конфеты. – Анна улыбнулась сквозь слезы. – Теперь я хоть понимаю, почему он меня не узнавал. – Помолчав, она добавила с надеждой: – Нужно его найти. Он должен что-то знать о моем прошлом!

Матильда воздержалась от комментариев. Она вела машину вверх по Госпитальному бульвару вдоль стальных арок метромоста.

– Куда мы едем? – вскинулась Анна.

Матильда въехала на стоянку перед больницей Питье-Сальпетриер, поставила машину на ручной тормоз и повернулась к сидевшей рядом с ней маленькой Клеопатре.

– Единственный способ разобраться в этой истории – выяснить, кем ты была "до того". Если судить по твоим шрамам, операцию тебе сделали полгода назад. Мы должны тем или иным способом вернуться в тот период твоей жизни, который предшествовал хирургическому вмешательству. – Матильда постучала себя по лбу указательным пальцем. – Ты должна помнить.

Анна бросила взгляд на вывеску на фасаде университетской больницы.

– Ты хочешь... Хочешь допросить меня под гипнозом?

– У нас нет на это времени.

– Так что же ты собираешься делать?

Матильда поправила Анне волосы.

– Твоя память бессильна, твое настоящее лицо разрушено, но есть одна вещь, которая может вспомнить за тебя.

– Какая вещь?

– Твое тело.

31

Научно-исследовательский биологический центр Питье-Сальпетриер располагался в здании медицинского факультета. Длинное шестиэтажное здание со множеством окон и невероятным количеством лабораторий.

Этот дом, выстроенный в стиле 60-х, напоминал Матильде университеты и больницы, где она училась и стажировалась. У нее всегда было особое пристрастие к архитектуре, и этот тип зданий ассоциировался для нее со знанием, учением и жизненным опытом.

Они направились к воротам. Их каблуки глухо стучали по посеребренному дождем тротуару. Матильда набрала код: внутри их встретили темнота и холод. Миновав огромный холл, Матильда и Анна сели в левый похожий на стальной сейф лифт. Это место подавляло Матильду: несмотря на возраст и опытность, она воспринимала его как храм. Как священную землю.

Они все ехали и ехали вверх, Анна закурила. Чувства Матильды так обострились, что ей мерещилось, будто она слышит треск горящей бумаги.

Она дала своей протеже вещи дочери, которые та забыла после празднования Нового года. Молодые женщины были одного роста, и обе предпочитали черный цвет.

На Анне был бархатный плащ с длинными узкими рукавами, пестрые шелковые брюки и лакированные туфли. Вечерний туалет делал ее похожей на маленькую девочку в трауре.

Они доехали до шестого этажа и пошли по коридору, устланному красной дорожкой, куда выходили двери с круглыми окошками наверху. Где-то в конце коридора из-под двери пробивался свет.

Они направились туда, и Матильда вошла, не постучав. Профессор Ален Вейнерди ждал их, стоя рядом с белым столом.

Шестидесятилетний исследователь был маленьким шустрым человечком, смуглым, как индус, и сухим, как папирус. Под белоснежным халатом угадывался безупречный костюм, наманикюренные перламутровые ногти были светлее кожи на руках, седые напомаженные волосы профессор зачесывал назад.

Больше всего Ален Вейнерди напоминал цветного человечка из мультфильмов про Тэнтэна. Роскошная бабочка выглядела ключом к секретному механизму, который следовало завести.

Матильда представила Анну и профессора друг другу и вкратце повторила сочиненную ими историю: Анна восемь месяцев назад попала в автомобильную аварию. Машина сгорела, а с ней и документы, память была уничтожена. Серьезно пострадало лицо, так что понадобилась даже пластическая операция.

Таким образом, тайна ее личности остается неразгаданной.

Поверить в эту историю было почти невозможно, но Вейнерди, на их счастье, существовал в своем, особом, а не в обыденном мире. Единственным, что имело значение, был вызов ему как ученому.

Он кивнул на оцинкованный стол.

– Мы начнем немедленно.

– Подождите, – запротестовала Анна. – По-моему, вам пора объяснить мне, о чем идет речь...

Матильда попросила:

– Профессор, расскажите ей.

Вейнерди повернулся к молодой женщине.

– Боюсь, вам придется прослушать небольшую лекцию по анатомии, мадемуазель...

– Оставьте этот отеческий тон.

Биолог кисло улыбнулся в ответ.

– Элементы, из которых состоит человеческое тело, обновляются по строго определенным циклам. Красные кровяные тельца воспроизводятся за сто двадцать дней. Кожа отшелушивается за пять дней. Кишечная стенка обновляется за сорок восемь часов. Тем не менее в ходе этой непрестанной перестройки в иммунной системе живут клетки, очень долго сохраняющие след "общения" с внешней средой. Их называют клетками, наделенными памятью.

У него был голос курильщика, низкий, хриплый и хорошо поставленный.

– Когда человек болеет, клетки вырабатывают молекулы – защитные или опознавательные, – помеченные "агрессором". Обновляясь, они передают "защитное послание" свежим клеткам. Своего рода биологическое воспоминание. На этом основывается принцип действия любой вакцины. Человеческому организму достаточно один раз вступить в контакт с патогенным возбудителем, и клетки будут годами вырабатывать защитные молекулы. То, что справедливо в отношении болезни, справедливо и для любого элемента внешней среды. Мы храним в себе отпечаток прожитой жизни и многочисленных контактов с миром. Эти отпечатки, их происхождение и возраст возможно изучить.

Он склонил голову в учтивом поклоне.

– Сия малоизученная область и есть моя специальность.

Матильда вспомнила первую встречу с Вейнерди: это случилось в 1997 году на Майорке, на семинаре по проблемам памяти. Большинство приглашенных были невропатологами, психиатрами и психоаналитиками. Разговор шел о синапсах[5], сплетениях, подсознании, и в каждом выступлении звучали слова о сложных проблемах памяти.

На четвертый день на трибуну поднялся биолог в галстуке-бабочке, и система отсчета изменилась. Ален Вейнерди говорил о памяти – но не мозга, а тела.

Ученый рассказал о своей работе над исследованием духов. Постоянное нанесение спиртовой субстанции на кожу в конце концов "помечает" некоторые клетки, оставляя распознаваемый след, который не исчезает даже после того, как объект перестает пользоваться духами. Вейнерди упомянул женщину, которая десять лет душилась "Шанелью № 5", и четыре года спустя ее кожа все еще хранила "химическую подпись" знаменитого аромата.

Матильда помнила, что слушатели выходили из зала ошеломленными. Память внезапно предстала перед ними как нечто материальное, что можно подвергнуть химическому анализу и разглядеть под микроскопом... В мгновение ока абстрактная сущность, не дававшаяся ученым в руки, несмотря на самые продвинутые технологии, стала материальной, осязаемой, доступной для наблюдения. Наука о человеке превращалась в точную науку.

Лицо Анны, освещенное свисавшей с потолка лампой, было усталым, но глаза сияли странным светом.

– Что вы можете найти в моем случае?

– Доверьтесь мне, – ответил биолог. – Ваше тело, ваши клетки тайно хранят следы вашего прошлого. Мы отыщем отпечатки среды, в которой вы жили до несчастного случая: воздуха, которым вы дышали, продуктов, которые ели, духов, которые предпочитали. В чем-то – готов поклясться! – вы остались прежней...

32

Вейнерди включил сразу несколько приборов, и в свете визиров и экранов компьютеров они смогли оценить истинные размеры лаборатории: огромный зал был разделен перегородками на стеклянные кабины со стенами, отделанными пробкой. Кафель и оцинкованный стол отражали свет, мерцая зелеными, желтыми, розовыми и красными бликами. Биолог указал на дверь на левой стороне:

– Прошу вас, разденьтесь в этой кабине.

Анна исчезла. Вейнерди натянул резиновые перчатки, разложил на фарфоровой стойке стерильные пакетики и подошел к батарее колб и пробирок. Он напоминал музыканта, собирающегося играть на стеклянном ксилофоне.

Когда Анна вернулась к ним, на ней были только черные трусики. Ее тело выглядело болезненно худым, казалось, кости при малейшем неосторожном движении могут проткнуть кожу.

– Ложитесь, прошу вас.

Анна залезла на стол.

Матильде показалось странным, что, совершая физическое усилие, молодая женщина выглядит крепче, чем в состоянии покоя. У Анны действительно была тайна, в ней жила какая-то затаенная сила. Матильде пришло в голову сравнение с яичной скорлупой, в которой на просвет виден силуэт тиранозавра.

Вейнерди достал из стерильного набора инструментов иглу и шприц.

– Мы начнем с анализа крови.

Он воткнул иглу в левую руку Анны, но она никак не отреагировала. Вейнерди нахмурился и спросил у Матильды:

– Вы дали ей транквилизаторы?

– Да, транксен. Внутримышечно. Она была возбуждена вечером и...

– Сколько?

– Пятьдесят миллиграммов.

Биолог поморщился, опасаясь, что инъекция могла нарушить картину. Он вытащил иглу, наклеил пластырь и ушел к своему столу.

Матильда не спускала с него глаз. Он смешал кровь с магнезией, чтобы разрушить красные кровяные тельца и получить насыщенное содержание белых, и поставил образец в черный цилиндр, похожий на маленькую печь, – в центрифугу. Вращаясь со скоростью тысячи оборотов в секунду, машина отделяла от белых кровяных телец оставшиеся примеси. Через несколько секунд Вейнерди получил полупрозрачный осадок.

– Ваши иммунные клетки, – прокомментировал он для Анны. – В них содержатся следы, которые меня интересуют. Сейчас рассмотрим поближе...

Биолог добавил физиологический раствор и поместил колбу в цитометр – серый ящик, в котором каждая частица изолировалась и подвергалась воздействию лазерного луча. Матильде эта процедура была хорошо знакома: машина найдет и идентифицирует защитные молекулы благодаря каталогу отпечатков, составленному Вейнерди.

– Ничего особенного, – наконец сообщил он. – Я вижу следы обычных болезней и патогенных веществ. Бактерии, вирусы... В количестве ниже среднего. Вы вели очень здоровую жизнь, мадам. Нет и следов экзогенных веществ, ни духов, ни особых пропиток. Воистину нейтральная территория.

Анна неподвижно сидела на столе, обняв колени руками. Ее полупрозрачная, белая до голубизны кожа отражала цвета, как осколок зеркала. Вейнерди подошел к ней с новой иглой – эта была намного длиннее первой.

– Сделаем биопсию.

Анна отшатнулась.

– Не бойтесь, – шепнул он. – Больно не будет. Я просто возьму капельку лимфы из узла, расположенного под мышкой. Поднимите правую руку, пожалуйста.

Анна задрала локоть над головой. Вейнерди воткнул в ее тело иглу, бормоча хрипловатым голосом курильщика:

– Эти железы соприкасаются с легочным отделом. Если вы вдыхали какую-то особую пыль, газ, пыльцу или еще хоть что-то специфическое, белые кровяные тельца вспомнят об этом.

Анна даже не вздрогнула – на нее продолжали действовать анксиолитики. Биолог вернулся за свой "прилавок" и приступил к новым манипуляциям.

Прошло минут десять, прежде чем он счел нужным поделиться полученными результатами:

– Я нашел никотин и гудрон. В прежней жизни вы курили.

– Она и сейчас курит, – вмешалась Матильда.

Биолог кивнул и добавил:

– Больше никаких следов особой среды или атмосферы.

Вейнерди схватил со стола маленький флакон и вернулся к Анне.

– Ваши кровяные тельца не оправдали моих надежд, мадам. Мы перейдем к другому типу анализов. Некоторые участки тела хранят даже не отпечатки, а частицы привнесенных извне веществ. Мы обшарим все эти "микросклады". – Он взмахнул флаконом. – Попрошу вас сделать пипи в эту емкость.

Анна медленно поднялась и вошла в кабинку. Она была похожа на сомнамбулу. Матильда проводила ее взглядом и сказала:

– Не понимаю, что вы надеетесь найти в ее моче. Мы ищем следы, которым больше года, и...

Ученый с улыбкой перебил ее:

– Моча вырабатывается почками, они действуют как фильтры, в которых оседают кристаллы. Я могу найти след этих многолетних отложений, которые проинформируют нас о вкусовых пристрастиях пациентки.

Анна вернулась в комнату с флаконом в руке. Вид у нее был отсутствующий, как будто происходящее ее совсем не интересовало.

Вейнерди снова включил центрифугу, подошел к массивному спектрометру и, поместив жидкость в кювету, запустил анализатор.

На экране компьютера появились зеленые всполохи. Ученый неодобрительно пощелкал языком.

– Ничего. Да уж, вашу молодую особу не так-то просто разгадать...

Вейнерди сменил тактику: он брал анализы из всех возможных и невозможных мест, только что не ввинчиваясь в тело Анны.

Матильда внимательно следила за всеми его действиями, выслушивая комментарий.

Сначала биолог взял для анализа частицы дентина – живой ткани из тела зуба, абсорбирующего некоторые вещества, в том числе антибиотики, разносимые по организму кровью. Потом занялся мелатонином, считая, что уровень этого гормона, который мозг производит в основном ночью, мог сообщить им что-нибудь интересное о старых привычках Анны относительно "бдения/сна".

Покончив с мелатонином, доктор взялся за стекловидное тело глаза, полагая, что в жидкости могут накапливаться микроскопические отходы пищеварительной деятельности. Потом он состриг несколько волосков, не только хранящих в "памяти" экзогенные вещества, но и производящих эти самые вещества. Известно, что труп человека, отравленного мышьяком, еще долго выделяет через корни волос этот яд.

После трехчасовых поисков ученый отступился: он ничего – или почти ничего – не нашел, так что портрет прежней Анны не складывался.

Женщина, ведущая очень здоровый образ жизни, если не считать курения; страдающая бессонницей, если верить скачущему уровню мелатонина; с детства употребляла в пищу много оливкового масла – он нашел в слезной жидкости жирные кислоты. И последнее – она красит волосы в черный цвет, натуральный цвет – шатенка с рыжим отливом.

Ален Вейнерди снял перчатки и вымыл руки, на лбу у него блестели бисеринки пота. Он выглядел разочарованным и усталым. Биолог в последний раз приблизился к уснувшей Анне и начал ходить вокруг стола, выискивая след, знак, намек, который позволил бы ему расшифровать это полупрозрачное тело.

Внезапно он склонился над руками Анны и осторожным движением разбудил ее. Как только молодая женщина открыла глаза, он спросил, с трудом сдерживая возбуждение:

– Я вижу у вас на ногте коричневое пятно. Вы знаете, откуда оно?

Анна растерянно озиралась вокруг. Она взглянула на свою руку и подняла брови.

– Нет, – пробормотала она. – Может, никотин?

Матильда подошла ближе и тоже заметила на краю ногтя Анны крошечную точку цвета охры.

– Как часто вы стрижете ногти, мадам? – спросил Анну Вейнерди.

– Не знаю... Я... Пожалуй, раз в три недели.

– Как вы полагаете, они быстро растут?

Анна вместо ответа зевнула. Вейнерди вернулся к своему столу, бормоча себе под нос:

– Как я мог этого не заметить?!

Он схватил крошечные ножницы и прозрачную коробочку, вернулся к Анне и состриг заинтересовавший его фрагмент.

– Если они растут в нормальном режиме, – комментировал он тихим голосом, – эти роговые оконечности относятся к периоду "до аварии". Пятнышко из вашей прошлой жизни.

Он снова включил приборы и аккуратно опустил образец в пробирку с растворителем.

– Мы едва успели, – радостно ухмыльнулся он. – Через несколько дней вы сделали бы маникюр – и прощай драгоценное свидетельство!

Он поставил стерильную пробирку в центрифугу и запустил машину.

– Если это никотин, – рискнула заметить Матильда, – не вижу, что бы вы могли...

Вейнерди поместил жидкость в спектрометр.

– Возможно, я определю марку сигарет, которую эта юная особа курила до аварии.

Матильда не понимала причин его энтузиазма – эта деталь не даст им ничего существенного. Вейнерди рассматривал на экране светящиеся диаграммы. Время тянулось мучительно медленно.

– Профессор, – не выдержала Матильда, – я вас не понимаю. Это нас все равно никуда не приведет. Я...

– Невероятно...

В свете монитора Матильда прочла на его лице восхищение.

– Это не никотин.

Матильда подошла к спектрометру. Анна села на столе, обняв колени. Вейнерди крутанулся на стуле, поворачиваясь к ним.

– Хна.

Тишина нахлынула на них, как морская волна.

Биолог выдернул из машины лист миллиметровки и принялся вводить данные в компьютер. Экран выдал в ответ список химических составляющих.

– По моему каталогу это пятно соответствует специфическому растительному составу. Это очень редкая хна, которую выращивают на равнинах Анатолии.

Ален Вейнерди бросил на Анну торжествующий взгляд. Казалось, он прожил жизнь в ожидании этого мгновения:

– Мадам, в вашей прежней жизни вы были турчанкой.

Часть VI

33

Он проснулся с тяжелой головой: всю ночь ему снились кошмары.

Он видел грозного каменного великана, бродившего по улицам 10-го округа, Молоха, держащего в страхе турецкий квартал и требующего человеческих жертвоприношений. На чудовище из его сна была маска получеловека-полузверя, греческая и персидская одновременно. Каменные губы раскалились добела, огромный пенис был утыкан бритвами. От каждого шага монстра дрожала земля, в воздух поднималась пыль, трескались стены домов.

В результате он проснулся в три утра, в липком поту. Дрожа от холода, сварил себе кофе и погрузился в изучение новых археологических материалов, которые лейтенант из уголовного розыска оставил накануне вечером под дверью его крошечной трехкомнатной квартирки.

До самого утра он листал музейные каталоги, туристические брошюры и научные труды, изучая и сравнивая скульптуры с посмертными фотографиями жертв и – неосознанно – с маской из своего сна. Саркофаги Анталии. Киликийские фрески. Барельефы Каратепе. Бюсты из Эфеса...

Поль путешествовал сквозь эпохи и цивилизации, но результат оказался нулевым.

Нерто вошел в пивную "Три снаряда" у ворот Сен-Клу, и в лицо ему ударили запахи кофе и табака. Он с трудом сдержал подступившую тошноту. Его убийственное настроение спровоцировали не только ночные кошмары. Наступила среда, и он вынужден был – в который уже раз! – позвонить Рейне и сообщить, что не сможет забрать Селину.

Поль заметил стоявшего в углу у стойки Жан-Луи Шиффера: он был свежевыбрит, одет в плащ "Берберрис", бодр и явно полон сил. Брезгливым жестом старый сыщик макал круассан в кофе со сливками.

Увидев Поля, он широко улыбнулся.

– Выспался?

– Еще как!

Шиффер взглянул на помятую физиономию Поля, но от комментариев воздержался.

– Кофе?

Поль кивнул, и перед ним на стойке немедленно материализовалась чашка крепкого кофе с ароматной пенкой. Цифер кивнул в сторону свободного столика у окна.

– Садись. Ты, похоже, не в своей тарелке.

Он протянул ему корзинку с круассанами. Поль отказался. При одной только мысли о еде к горлу подступала едкая желчь, но Шиффер этим утром решил поиграть в "друга", так что Полю пришлось быть вежливым:

– А вы как спали?

– Как топор!

Перед мысленным взором Поля встали искромсанные в бумагорезке пальцы хозяина клуба. Тем вечером он отвез Цифера к воротам Сен-Клу, где у него была квартира на улице Гудена. С того самого момента его мучил один вопрос:

– Что вы забыли в Лонжере, у вас же есть жилье?

– Стадный инстинкт. Привычка находиться среди своих. В одиночестве я совсем загибался от скуки.

Звучало неубедительно. Поль вспомнил, что Шиффер жил в Лонжере под псевдонимом – он записался под девичьей фамилией матери. Еще одна загадка. Неужели он прятался? Если да, то от кого?

– Достань карточки, – приказал Шиффер.

Поль открыл папку и положил документы на стол. Это были копии, не оригиналы, рано утром он заскочил на работу, чтобы их сделать. Он изучил каждую карточку, вооружившись турецким словарем, и сумел разобрать имена жертв и основную информацию о них.

Первую жертву звали Зейнеп Тютенгиль. Она работала в мастерской рядом с турецкими банями под названием "Голубые ворота", хозяин – некий Талат Гурдилек. Двадцать семь лет. Муж – Бурба Тютенгиль. Детей нет. Жила на улице Фиделите, 34. Родилась в деревне с непроизносимым названием рядом с Газиантепом на юго-западе Турции. В Париже – с сентября 2001 года.

Имя второй убитой – Руйя Беркеш. Двадцать шесть лет. Не замужем. Работала на дому, улица Энгиен, 58, на Гозара Галмана. Его имя Поль неоднократно встречал в протоколах: этот рабовладелец занимался кожей и мехами. Руйя Беркеш приехала из Аданы – большого города на юге Турции. В Париже она жила всего восемь месяцев.

Третья убитая – Рукье Таньоль. Тридцать лет. Не замужем. Работала в швейной мастерской Сю-релик в Промышленном проезде. Приехала в столицу год назад, в августе. Никаких родственников в Париже. Жила одна в женском общежитии на улице Птит-Экюри, 22. Как и первая жертва, родилась в провинции Газиантеп.

Во всех этих сведениях не было ни одного совпадения, ничто не позволяло предположить, как убийца находил этих женщин, как подбирался к ним. Но главное – за скудными строчками не угадывались живые женщины, а турецкие имена еще больше усиливали их непроницаемый характер. Чтобы убедить себя в реальности этих женщин, Поль вернулся к полароидным снимкам. Круглые лица с широкими чертами позволяли предположить пышные формы, Поль где-то читал, что именно такими были турецкие каноны красоты...

Шиффер все еще изучал данные. Поль никак не мог решиться выпить свой кофе – его по-прежнему мутило. Гул голосов, звяканье стекла и металла ударяли ему в голову. Хуже всего было ввинчивавшееся в мозг бормотанье алкашей, судорожно цеплявшихся за барную стойку. Он ненавидел этих бродяг, которые очень часто так и подыхают за рюмкой...

Сколько раз он мальчишкой отдирал родителей – обоих или порознь – от такой же оцинкованной стойки? Сколько раз находил их валяющимися на полу, среди опилок и окурков, испытывая одно желание – наблевать им на головы?

Цифер снял очки и сообщил:

– Начнем с третьей мастерской. С последней жертвы. Это лучший способ собрать самые свежие впечатления и воспоминания. Потом займемся первыми двумя мастерскими, их жильем, соседями, выясним, какими маршрутами и куда они ходили. Убийца должен был где-то их отлавливать, а невидимок в природе, как известно, не бывает.

Поль одним глотком выпил кофе и выдохнул, захлебываясь горячей слюной и желчью:

– Повторяю вам, Шиффер: одна ошибка – и я вас...

– ... и ты меня закопаешь. Я понял. Но сегодня утром мы будем действовать иначе.

Он пошевелил пальцами, как артист-кукловод:

– Работаем изворотливо.

Поставив на крышу мигалку, они выехали на скоростную полосу. Серые воды Сены вкупе с гранитными небесами и каменными набережными создавали ощущение безучастно-тусклого мира вокруг. Поль любил такую погоду – печальную и скучную до зубовного скрежета, он воспринимал ее как еще одно препятствие, которое приходится преодолевать силой своего характера.

В дороге он говорил по мобильному. Судья Бомарзо раздраженным тоном сообщил, что дает Полю два дня, после чего задействует следователей Уголовной бригады. Нобрель и Матковска доложили, что продолжают копать и весь предыдущий день общались с "кессонщиками" – парижскими землекопами, которые каждый вечер проходят декомпрессию в специальных камерах. Они опросили руководителей восьми разных предприятий, и результат оказался нулевым, побеседовали с главным конструктором декомпрессионных камер в Аркейле, и тот заявил, что не верит в возможность использования герметизированной камеры человеком без инженерной подготовки. Возможных выводов два: либо убийца обладает соответствующими знаниями, либо они пошли по ложному пути. Лейтенанты проинформировали Нерто, что продолжат копать в других местах.

На площади Шатле Поль заметил въезжавшую на Севастопольский бульвар патрульную машину. Он догнал ее на уровне улицы Ломбардцев и сделал знак водителю остановиться.

– Я на минутку, – бросил он Шифферу.

Он выхватил из ящика для перчаток "Киндер-сюрприз" и пакетик "Карамбар", купленные час назад, бумажный пакет раскрылся, и конфеты посыпались на пол. Покраснев от смущения, Поль собрал сласти и выпрыгнул из машины.

Патрульные полицейские ждали его возле машины, заложив большие пальцы за форменные ремни. Поль в нескольких словах объяснил им свою просьбу и побежал назад. Пока он устраивался за рулем, Шиффер махнул перед его носом карамелькой.

– Среда, родительский день.

Не отвечая, Поль повернул ключ в замке зажигания.

– Я тоже использовал рабов в качестве посыльных. Чтобы доставлять подарки подружкам...

– Под рабами вы, надо думать, подразумеваете подчиненных...

– Вот именно, малыш, вот именно...

Шиффер развернул фантик и кинул конфетку в рот.

– Много у тебя детей?

– Дочь.

– Сколько ей лет?

– Семь.

– Как ее зовут?

– Селина.

– Слишком великосветское имя для дочери легавого.

С этим Поль был согласен. Он никогда не мог понять, почему фанатичная марксистка Рейна дала ребенку такое манерное имя.

Шиффер шумно жевал конфету.

– А где ее мать?

– Мы развелись.

Поль проскочил светофор на улице Реомюра.

Его неудачный брак был последней темой, которую он стал бы обсуждать с Шиффером, но справа уже маячила красно-желтая вывеска "Макдоналдса", отмечавшая начало Страсбургского бульвара.

Поль нажал на педаль газа, не оставив партнеру времени на очередной вопрос.

Перед ними лежала их охотничья территория.

34

В 10 утра улица Фобур-Сен-Дени напоминала поле битвы под обстрелом. По тротуарам и мостовой, между гудящими и рычащими машинами, бежали прохожие. Казалось, что бесцветное небо, тяжелое, как промокшая насквозь парусина, готово в любое мгновение рухнуть на головы людей.

Поль оставил машину на углу улицы Птит-Экюри и последовал за Шиффером: тот маневрировал между людьми с коробками и охапками одежды в руках. Они углубились в Промышленный проезд и оказались под каменным сводом, ведущим в маленькую улочку.

Ателье Сюрелик было кирпичным строением на несущей металлической конструкции. Фасад венчал ломаный щипец с широким окном под крышей, а резные фризы были выполнены из обожженной глины. Ярко-красное здание излучало энтузиазм и радостную веру в индустриальное будущее, словно за этими стенами изобретали вечный двигатель.

Когда до двери оставалось несколько метров, Поль резко схватил Шиффера за отвороты плаща и толкнул его под арку, чтобы обыскать и проверить, нет ли у него оружия.

Старый сыщик осуждающе поцокал языком:

– Теряешь время, малыш. Я же сказал – действуем мягко.

Не говоря ни слова, Поль двинулся к мастерской.

Они вместе толкнули тяжелую железную дверь и вошли в помещение с белыми стенами и цементным крашеным полом. Все было чистым, ухоженным, сверкающим. Впечатление надежности усиливали бледно-зеленые металлические конструкции с круглыми заклепками болтов. Через большие окна в помещение вливался тусклый свет, вдоль каждой стены тянулся этажный коридор, напоминающий палубу корабля дальнего плавания.

Поль ожидал увидеть трущобу, а перед ним была художественная мастерская. Человек сорок мужчин работали за швейными машинками, сидя на достаточном расстоянии друг от друга в окружении груды тканей и раскрытых коробок. Больше всего эти одетые в халаты люди напоминали радистов, отстукивающих срочные сообщения азбукой Морзе. Из кассетного магнитофона лилась турецкая мелодия, на плитке булькал кофейник. Ремесленный рай, да и только.

Шиффер стукнул каблуком об пол.

– То, что ты себе представлял, находится там, внизу. В подвалах. Сотни рабочих теснятся там, как сельди в бочке. Все – нелегалы. То, что ты видишь здесь, не более чем витрина.

Он тащил Поля мимо рабочих, старавшихся не поднимать на них глаз.

– Хороши, правда? Образцово-показательные работяги, мой мальчик. Послушные. Дисциплинированные.

– К чему столько иронии?

– А к тому, что турки – вовсе не трудяги, они шкурники. Они не подчиняются – им просто все безразлично. Они не знают дисциплины, а живут по собственным правилам. Чертовы гребаные вампиры. Мародеры, которые даже не дают себе труда выучить наш язык... Зачем? Они приехали сюда, чтобы срубить побольше бабок и унести ноги – чем раньше, тем лучше. Их принцип: "Все забрать, ничего не оставить".

Шиффер схватил Поля за руку.

– Это проказа, сынок.

Поль резко оттолкнул его.

– Никогда меня так не называй.

Старый сыщик поднял вверх руки, как будто Поль наставил на него оружие. В его взгляде была насмешка. Поль почувствовал непреодолимое желание стереть ухмылку с лица Шиффера, но тут за их спинами раздался голос:

– Чем могу быть полезен, господа?

Коренастый человек в безупречном голубом халате шел к ним, слащаво улыбаясь в усы.

– Господин Инспектор? – произнес он удивленно. – Как давно мы не имели удовольствия видеть вас!

Шиффер расхохотался. Музыка стихла. Машины остановились. Вокруг них воцарилась мертвая тишина.

– Ты больше не называешь меня Шиффером? И не обращаешься на "ты"?

Вместо ответа хозяин мастерской бросил недоверчивый взгляд на Поля.

– Поль Нерто, – произнес сыщик. – Капитан из Первого отдела Управления уголовной полиции.

Мой начальник, но в первую очередь – друг. – Он похлопал Поля по спине. – Говорить при нем – все равно что говорить при мне.

Подойдя к турку, он обнял его за плечи. Спектакль следовало сыграть по всем правилам.

– Ахмед Золтаной, – сказал он, обращаясь к Полю, – лучший хозяин мастерской Маленькой Турции. Такой же жесткий, как его накрахмаленный халат, но в глубине души неплохой парень. Здесь его называют Таноем.

Турок поклонился. Глаза из-под угольно-черных бровей цепко смотрели на Поля: друг или враг? Наконец он повернулся к Шифферу и произнес угодливым тоном:

– Мне говорили, что вы ушли в отставку.

– Форс-мажорные обстоятельства. Кого зовут в случае несчастья? Тонтона Шиффера.

– Что за срочность, господин Инспектор?

Шиффер смахнул с раскроечного стола лоскутки и выложил фотографию Рукье Таньоль.

– Знаешь ее?

Турок наклонился к снимку: руки он держал в карманах, выставив наружу только указательные пальцы на манер револьверных курков. Он казался совершенно спокойным под защитой накрахмаленных складок своего халата.

– Никогда не видел.

Шиффер перевернул снимок. Внизу, на белой полосе окантовки, фломастером было написано имя жертвы и адрес мастерских Сюрелик.

– Мариус согласился сотрудничать. Поверь, все вы этим кончите.

Турок переменился в лице, неохотно взял со стола фотографию, надел очки и вгляделся.

– Да, пожалуй, она мне кого-то напоминает.

– Гораздо больше чем напоминает! Эта женщина работала здесь с августа две тысячи первого года. Так?

Таной осторожно вернул фотографию на место.

– Да.

– Какую работу она выполняла?

– Швеи-мотористки.

– Внизу?

Хозяин мастерской непонимающе вздернул брови и убрал очки в очешник. Рабочие за их спинами снова занялись делом. Казалось, они поняли, что полицейские пришли не из-за них и проблемы на сей раз только у хозяина.

– Внизу? – переспросил он.

– В твоих подвалах, – разозлился Шиффер. – Проснись, Таной! Иначе я и правда потеряю терпение.

Турок слегка покачивался на каблуках. Несмотря на преклонный возраст, больше всего он сейчас напоминал нашкодившего школьника.

– Ну да... Она работала в нижних мастерских.

– Откуда она была родом, из Газиантепа?

– Не из самого Газиантепа, из деревни по соседству. Она говорила на южном диалекте.

– У кого ее паспорт?

– Нет никакого паспорта.

Шиффер вздохнул – со стороны могло показаться, что он смирился с этой новой ложью.

– Расскажи мне о ее исчезновении.

– Рассказывать нечего. Девушка ушла из мастерской в четверг утром. Домой она не вернулась.

– В четверг утром?

– Да, в шесть часов. Она работала по ночам.

Полицейские переглянулись. Женщина действительно возвращалась с работы, когда ее схватили, вот только случилось это на рассвете. Они вычислили точно все, кроме времени.

– Говоришь, домой она так и не пришла, – продолжил допрос Шиффер. – Кто тебе это сказал?

– Ее жених.

– Они возвращались не вместе?

– Он работал в дневную смену.

– Где его можно найти?

– Нигде. Он вернулся на родину.

Таной отвечал на все вопросы коротко и резко.

– Парень не пытался забрать тело?

– У него не было документов. Он не говорил ни слова по-французски. И он просто сбежал, унеся с собой свою тоску. Такова судьба турка. Жребий изгнанника.

– Обойдемся без соплей. Где другие коллеги девушки?

– Какие коллеги?

– А те, что возвращались вместе с ней. Я хочу их допросить.

– Это невозможно. Все уехали. Испарились.

– Почему?

– Боятся.

– Убийцы?

– Вас. Полиции. Никто не хочет быть замешанным в этом деле.

Цифер остановился перед турком, заложив руки за спину.

– Я думаю, тебе известно гораздо больше, чем ты нам говоришь, толстяк. Поэтому мы сейчас спустимся вместе в твои подвалы. Возможно, это тебя вдохновит.

Турок не шевельнулся. Стрекотали швейные машинки. Под стальной крышей звучала музыка. Поколебавшись несколько мгновений, Таной направился к железной лестнице под одним из проходов.

Полицейские пошли следом. Спустившись, они попали в полутемный коридор, прошли мимо металлической двери и свернули в другой коридор с глинобитным полом. Чтобы идти дальше, им пришлось пригнуться. Помещение освещали свисавшие с потолка голые лампочки. По обе стороны коридора тянулись дощатые двери с написанными мелом номерами. Из глубины этого чрева доносился гул.

На очередном повороте их проводник остановился и достал из-за старого пружинного матраса железную палку. Продвигаясь вперед медленными осторожными шагами, он стучал по змеившимся по потолку трубам. Коридор наполнился металлическим гудением.

Внезапно появились невидимые враги: на стальной балке над их головами было полно крыс. Поль вспомнил слова судебного медика: "Со второй дело обстоит иначе. Думаю, он использовал что-то... живое".

Хозяин мастерской выругался по-турецки и снова изо всех сил долбанул по потолку: грызуны исчезли.

Коридор вибрировал, двери дрожали на петлях. Наконец Таной остановился перед № 34.

Толкнув плечом, он не без труда открыл дверь, раздалось гудение, и в помещении зажегся свет: перед ними был верхний цех в миниатюре. Человек тридцать женщин сидели перед работающими швейными машинками, составляя с ними единое целое. Склонив головы под мерцающими лампами дневного света, женщины подводили куски кроя под иглу, не обращая ни малейшего внимания на посетителей.

В двадцатиметровой комнате отсутствовала вентиляция. Воздух был таким плотным от запаха красителей для ткани и растворителей, что легкие едва выдерживали. Некоторые женщины прикрывали рты платками, другие держали на коленях грудных малышей. Работали здесь и дети: стоя над ворохом тканей, они сворачивали готовые изделия и раскладывали их по коробкам. Поль задыхался. Он казался себе персонажем фильма ужасов, который, проснувшись среди ночи, понимает, что его кошмар стал явью.

Шиффер произнес тоном Мистера Безупречность:

– Истинное лицо предприятий Сюрелик! Двенадцать – пятнадцать часов работы, тысячи вещей в день на каждую работницу. Работа в три смены на турецкий манер – это когда работают всего две команды, а то и одна вместо трех! И так в каждом подземелье, мальчик мой. – Казалось, что Шиффер наслаждается жестокостью зрелища. – Но обрати внимание – все это делается с благословения государства. Все закрывают глаза. Производство готового платья держится на рабстве.

Турок пытался выглядеть смущенным, но в глазах у него блестел гордый огонек. Поль наблюдал за работницами. Некоторые поднимали глаза в ответ, но руки продолжали работать так, словно никто и ничто не могло остановить их движения.

Он вспомнил стертые лица жертв – изуродованные и окровавленные. Как убийца подбирался к этим подземным жительницам? Как узнал об их сходстве друг с другом?

Цифер продолжил свой ураганный допрос:

– Поставщики забирают готовую продукцию в тот момент, когда меняются смены, так?

– Совершенно верно.

– Значит, в шесть утра на улице оказывается довольно много народу. И никто ничего не видел?

– Клянусь, что это правда.

Полицейский прислонился к хлипкой стенке.

– Не клянись. Твой Бог не так милостив, как мой. Ты разговаривал с хозяевами других жертв?

– Нет.

– Ты лжешь, но это не важно. Что ты знаешь о серии убийств?

– Говорят, женщин пытали и у них совсем не осталось лиц. Больше мне ничего не известно.

– Никто из полицейских к тебе не приходил?

– Нет.

– А куда смотрит ваша милиция?

Поль вздрогнул... Он никогда ни о чем подобном не слышал. Итак, в квартале была своя собственная полиция. Таной старался перекричать шум машин:

– Не знаю. Они ничего не нашли.

Шиффер кивнул на работниц:

– А эти что думают?

– Они не осмеливаются выходить на улицу. Они боятся. Аллах не должен допускать подобного. Квартал проклят! К нам слетел Азраил[6], ангел смерти!

Цифер улыбнулся, дружески похлопал турка по спине.

Они вышли в коридор, и машинный ад остался за их спинами. Внезапно Поль услышал приглушенный хрип – Шиффер прижал Таноя к трубам.

– Кто убивает женщин?

– Я... я не знаю.

– Кого вы покрываете, засранцы?

Поль не стал вмешиваться, понимая, что далеко Шиффер заходить не станет. Его грубость была последним всплеском ярости.

Таной не отвечал, только хрипел и таращился.

Шиффер ослабил хватку, позволив турку глотнуть воздуха, и пробормотал ему в ухо, глядя на свисавшую с потолка голую лампочку, которая ходила ходуном, как обезумевший маятник:

– Держи язык за зубами, Таной. Никому ни слова о нашем визите.

Хозяин мастерской поднял глаза на старого сыщика. На его лицо вернулось угодливое выражение.

– Мой рот всегда на замке, господин Инспектор.

35

Вторая жертва – Руйя Беркеш – работала не в мастерской, а у себя дома, по адресу улица Энгиен, 58. Она шила на руках подкладки для шуб, которые потом сдавала меховщику по имени Гозар Гальман (склад находился на улице Сен-Сесиль, 77, выходящей к предместью Пуассоньер). Они могли бы начать с квартиры, но Шиффер был давно знаком с нанимателем и предпочел отправиться в мастерскую.

Поль молча вел машину, наслаждаясь возвращением в мир нормальных людей, но радовался он недолго: улицы Фобур-Сен-Дени и Фобур-Сен-Мартен остались позади, ткани и фурнитура в витринах лавочек сменились томными складками мехов и кожами.

Поль повернул направо, и они оказались на улице Сен-Сесиль.

У дома 77 Шиффер сделал ему знак остановиться.

Поль предполагал увидеть жуткую клоаку, забитую кожами и окровавленными шкурами, провонявшую бойней, но, войдя, они попали в маленький засаженный цветами дворик, умытый утренней росой. В глубине стояло нужное им здание, и только забранные решетками окна фасада выдавали в нем промышленный склад.

– Предупреждаю, – бросил Шиффер, переступая порог, – Гозар Гальман поклоняется идолу. Это Тансу Чиллер.

– Кто такой Циллер? Футболист?

Сыщик хмыкнул. Они поднимались по длинной деревянной лестнице.

– Тансу Чиллер – бывший премьер-министр Турции. Факультет международного права Гарварда. Министерство иностранных дел. Глава правительства. Блестящая карьера.

Поль недоуменно пожал плечами:

– Классическая карьера политического деятеля.

– Бесспорно, если не считать того, что Тансу Чиллер – женщина.

Они прошли площадку второго этажа, просторную и темную, как часовня. Поль заметил:

– В Турции, наверное, мужчины часто берут за образец для подражания женщин...

Шиффер захохотал.

– Знаешь, не будь ты реальным человеком, тебя следовало бы выдумать. Гозар – тоже женщина! Она – "тейзе", "тетушка", "крестная" – в широком смысле этого слова. Тейзе заботится о своих братьях, племянниках, кузенах и тех, кто на нее работает, улаживает их дела. Посылает маляров подлатать стены их лачуг. Отправляет посылки семьям на родину, продлевает документы, "подмазывает"

легавых, чтобы не досаждали. Она "плантаторша" но добрая.

Третий этаж. Склад представлял собой огромный зал с серым паркетным полом, усыпанным кусками пенопласта и папиросной бумагой. В центре из досок, положенных на козлы, были устроены прилавки, заваленные коробками, пластиковыми корзинами, розовыми миткалевыми мешками с надписью "ТАТИ" и чехлами для готовой одежды...

Мужчины вытаскивали пальто, куртки, блузоны и накидки, щупали, разглаживали, проверяли качество подкладки и развешивали на плечики. Стоявшие напротив них смуглолицые женщины в платках и длинных юбках обреченно ждали приговора.

Над залом нависала застекленная антресоль, задернутая белой шторой: идеальный командный пункт для наблюдения за работой подданных. Шиффер без малейших колебаний, ни с кем не здороваясь, начал взбираться по крутым ступенькам на площадку, держась за перила.

Комната в мансарде была чуть меньше нижнего зала и выходила окнами на черепично-цинковый пейзаж парижских крыш, перед дверью был разбит настоящий сад из комнатных растений.

Несмотря на внушительные размеры, забитая мебелью и безделушками студия напоминала скорее будуар начала века. Поль шагнул внутрь и разглядел первые детали. Вышитые скатерти и салфетки были повсюду: на компьютере, музыкальном центре, телевизоре, под фотографиями в рамочках, стеклянными безделушками и огромными фарфоровыми куклами в пышных кружевных платьях. На стенах висели рекламные постеры, воспевающие красоты Стамбула. Маленькие яркие килимы на перегородках заменяли шторы. Национальные флажки из бумаги и почтовые открытки, прикнопленные к несущим деревянным колоннам, дополняли картину.

Письменный стол из массива дуба с кожаным бюваром стоял у правой стены, а в центре, на огромном ковре, располагался крытый зеленым бархатом диван. В комнате никого не было.

Шиффер направился к дверному проему, закрытому жемчужной шторой, и позвал непривычно нежным голосом:

– Драгоценная принцесса, это я, Шиффер. Так что красоту можешь не наводить.

Ответа не последовало. Поль сделал еще несколько шагов по комнате и вгляделся в фотографии. На каждом снимке хорошенькая рыжеволосая женщина с короткой стрижкой улыбалась знаменитым президентам – Биллу Клинтону, Борису Ельцину, Франсуа Миттерану. Наверняка та самая знаменитая Тансу Чиллер...

В этот момент полог из бусин раздвинулся, и Поль повернул голову: на пороге стояла женщина с фотографий – вполне реальная, только более массивная.

Гозар Гальман намеренно подчеркивала сходство с премьер-министром – без сомнения, желая еще больше укрепить свою власть. Черные брюки и туника, оттененные несколькими драгоценностями, подчеркивали нарочитую строгость стиля. Ее движения и походка окончательно дополняли высокомерный образ деловой женщины. Весь этот антураж словно ограждал ее невидимой чертой от остального мира. Посыл был ясным и недвусмысленным: никакого кокетства, обольщение не пройдет.

Лицо хозяйки между тем было "сделано" в прямо противоположном стиле. Круглое белое, как у Пьеро, лицо в ореоле ярко-красных волос с загадочно мерцающими глазами: веки Гозар были подведены оранжевым карандашом и усеяны блестками.

– Шиффер, – позвала она гортанным голосом, – я знаю, зачем ты здесь.

– Слава богу, хоть один сообразительный человек попался на нашем многотрудном пути!

Женщина рассеянно передвинула несколько бумаг на своем столе.

– Я не сомневалась, что тебя в конце концов вытащат из нафталина!

Она говорила почти без акцента, разве что слегка растягивала слова в конце каждой фразы – казалось, она делает это намеренно.

Шиффер коротко представил Поля и Гозар друг другу. Он был более чем вежлив, и Поль догадался, что с этой женщиной он будет говорить на равных.

– Что тебе известно? – спросил он без долгих проволочек.

– Ничего. Меньше чем ничего.

Гозар еще несколько секунд перебирала документы на столе, потом медленно подошла к дивану и села, изящно скрестив ноги.

– Квартал напуган, – прошептала она. – Болтают невесть что.

– То есть?

– Слухи. Противоречивые. Кое-кто считает, что убийца – один из ваших.

– Из наших?

– Да, полицейский.

Шиффер махнул рукой, показывая, насколько бредовой считает эту идею.

– Расскажи мне о Руйе Беркеш.

Гозар разгладила ладонью салфетку, прикрывавшую подлокотник дивана.

– Она сдавала работу через день. Была здесь шестого января две тысячи первого. Восьмого не пришла. Это все, что я знаю.

Шиффер достал из кармана блокнот, полистал страницы, сделав вид, что читает. Поль угадал в этом жесте растерянность – тейзе явно смущала старого сыщика.

– Руйя – вторая жертва убийцы, – продолжил разговор Шиффер. – Ее тело было найдено десятого января.

– Пусть Аллах примет ее душу. – Гозар по-прежнему теребила пальцами кружево. – Меня это не касается.

– Это всех вас касается. И мне нужны сведения. В голосе Шиффера прозвучали раздраженные нотки, но тон разговора был скорее фамильярным. Поль удивился этой странной близости льда и пламени, не имеющей ничего общего с расследованием. – Мне нечего сказать, – повторила Гозар. – Квартал переживет эту историю. Как и все остальные.

Слова, голос и тон заставили Поля внимательнее приглядеться к турчанке. Она не сводила с Цифера взгляда черных, в золотисто-красном обрамлении, глаз. Поль почему-то подумал о шоколадных лепестках с начинкой из апельсиновых цукатов. В это мгновение он совершенно точно понял: Гозар Гальман – та самая оттоманская женщина, на которой чуть было не женился Шиффер. Что у них произошло? Почему ничего не вышло?

Меховщица закурила, выпустив струю голубоватого дыма.

– Что ты хочешь знать?

– Когда она приносила свои изделия?

– В конце дня.

– Одна?

– Одна. Всегда.

– Ты знаешь, каким путем она ходила?

– По улице Фобур-Пуассоньер. Вечером там толпа – если ты об этом спрашиваешь.

Шиффер перешел к вопросам общего порядка:

– Когда Руйя Беркеш приехала в Париж?

– В мае две тысячи второго. Ты виделся с Мариусом?

Он проигнорировал вопрос.

– Какой она была?

– Крестьянка, но она знала город.

– Адану?

– Жила в Газиантепе, потом в Адане.

Шиффер наклонился к ней – последняя фраза заинтересовала его.

– Она родилась в Газиантепе?

– Кажется, да.

Шиффер начал ходить по комнате, машинально притрагиваясь к безделушкам.

– Грамотная?

– Нет. Но современная. Не раба традиций и обычаев.

– Она гуляла по Парижу? Ходила куда-нибудь? В клуб или в кино?

– Я сказала – современная, а не сбившаяся с пути. Руйя была мусульманкой. Ты не хуже меня понимаешь, что это значит. Но в любом случае она ни слова не говорила по-французски.

– Как одевалась эта девушка?

– По западной моде. – Гозар повысила голос. – Шиффер, что ты ищешь?

– Я хочу понять, как убийце удалось застать ее врасплох. Девушка, которая сидит дома, ни с кем не разговаривает, не развлекается – к такой не очень-то подберешься.

Разговор не клеился. Они задавали те же вопросы и получали те же ответы, что и час назад в другом месте. Поль подошел к окну, выходящему на мастерскую, и отдернул занавеску. Турки продолжали работу: деньги переходили из рук в руки над мехами, прикорнувшими на прилавках, как уставшие зверьки.

За его спиной прозвучал новый вопрос Шиффера:

– Что было у нее на уме?

– То же, что у остальных: "Тело мое здесь, мысли – там..." Она думала лишь о том, как бы поскорее вернуться домой, выйти замуж и завести детей. Здесь она жила "на чемоданах". Трудилась, как муравей – шила на своей машинке, делила квартиру с двумя девушками.

– Я хочу с ними поговорить.

Поль перестал слушать, наблюдая за суетой на нижнем этаже. Все, что там происходило, выглядело меной, древним обрядом. Слова Шиффера дошли до его сознания:

– А ты сама что думаешь об убийце?

Молчание Гозар продлилось так долго, что Поль обернулся.

Турчанка встала и подошла к окну. Глядя вниз, она прошептала:

– Я думаю... думаю, тут скорее политика.

Шиффер подошел к ней.

– О чем ты?

Она резко обернулась:

– О том, что это дело затрагивает интересы других людей.

– Черт бы тебя побрал, Гозар, да объясни же мне все толком!

– Мне нечего объяснять. В квартале поселился страх, и я не исключение. Никто не станет помогать тебе.

Поль вздрогнул. Молох из ночного кошмара внезапно показался ему реальным существом. Каменный бог-истукан, приходящий за добычей в подвалы и трущобы Маленькой Турции.

Тейзе заключила:

– Свидание окончено, Шиффер.

Сыщик сунул блокнот в карман и отступил, не собираясь настаивать. Поль бросил последний взгляд вниз.

В это мгновение он его и заметил.

В здании склада появился еще один темноволосый усач в синей адидасовской куртке. В руке он нес коробку. Мужчина машинально поднял глаза, встретился взглядом с Полем, и лицо его исказилось от ужаса.

Он бросил коробку на прилавок, сказал несколько слов стоявшему у кронштейна с вешалками рабочему и пошел назад к двери. Последний взгляд, брошенный им наверх, подтвердил догадку Поля: страх.

Полицейские спустились вниз. Шиффер раздраженно буркнул:

– Старая кляча достала меня своими тонкими намеками! Чертовы турки... Все они ненормальные, настоящие психи...

Поль ускорил шаги, выскочил за порог и успел заметить скользнувшую по перилам смуглую руку. Усач бежал со всех ног.

Он шепнул вышедшему следом Шифферу:

– Скорее.

36

Поль добежал до машины, скользнул за руль и одним движением повернул ключ в зажигании. Шиффер едва успел сесть рядом.

– Что происходит? – буркнул он.

Поль, не отвечая, тронулся с места. Силуэт турка мелькнул в конце улицы Сен-Сесиль. Поль повернул направо, на шумную, забитую машинами улицу Фобур-Пуассоньер.

Человек шел очень быстро, пробираясь через толпу поставщиков, обычных прохожих, торговцев блинами и питой, и то и дело затравленно оглядывался через плечо. Он направлялся к бульвару Бон-Нувель. Шиффер снова спросил недовольным тоном:

– Может, все-таки объяснишь наконец, в чем дело?

Поль пробормотал, переключаясь на третью скорость:

– Тот человек был у Гозар. Увидел нас и сбежал.

– И что?

– Почуял легавых. Испугался допроса. Возможно, он что-то знает о нашем деле.

"Клиент" повернул налево, на улицу Энгиен. Им везло – турок шел в направлении движения.

– Или у него нет регистрации, – прокомментировал Шиффер.

– У Гозар? Я вас умоляю! Нет, у этого типа есть особая причина бояться. Я чувствую.

Шиффер уперся коленями в приборную доску и недовольно буркнул:

– Где он?

– Левый тротуар. Адидасовская куртка.

Турок шел вверх по улице. Поль старался вести машину как можно аккуратнее, чтобы их не заметили. Красный на светофоре. Синее пятно удалялось. Поль чувствовал, что Шиффер не выпускает беглеца из поля зрения. Молчание в кабине было безмолвием особого рода: полицейские теперь понимали друг друга без слов, они были одинаково спокойны, их внимание концентрировалось на преследуемой цели.

Зеленый.

Поль тихонько тронулся с места, чувствуя, как жаркая волна бежит по ногам. Он увидел, что турок свернул направо, на улицу Фобур-Сен-Дени, и поехал следом.

Улица стояла, водители задыхались в пробке, оглашая воздух раздраженными возгласами и нетерпеливыми гудками.

Поль вытянул шею и прищурился, вглядываясь поверх голов и крыш автомобилей... Адидасовская куртка исчезла. Он перевел взгляд еще дальше, туда, где фасады домов расплывались в мареве смога. На заднем фоне арка ворот Сен-Дени плыла в лучах дымного света.

– Я его не вижу.

Шиффер опустил окно, и в кабину ворвался гомон улицы. Он высунулся наружу по плечи.

– Выше, – сообщил он, – справа.

Машины тронулись, и синее пятно отделилось от группы пешеходов. Снова остановка. Поль старался уговорить себя, что затор им на руку: они "едут шагом" по следу своей добычи...

Турок снова исчез, но тут же материализовался между двумя грузовичками поставщиков, прямо перед кафе "Ле Сюлли". Он не переставал оглядываться. Неужели заметил их?

– Подыхает со страху, – прокомментировал Поль. – Значит, что-то знает.

– Это ничего не значит. У нас всего один шанс на тысячу, что...

– Доверьтесь мне. Хоть раз.

Поль снова переключился на первую скорость. У него ломило затылок, воротник куртки промок от пота. Они поравнялись с турком в самом конце улицы Фобур-Сен-Дени.

Внезапно беглец перешел на другую сторону прямо перед машиной сыщиков, но, к счастью, не заметил их и побежал по бульвару Сен-Дени.

– Дьявол! – выругался Поль. – Здесь одностороннее движение.

Шиффер выпрямился.

– Припаркуйся! Дальше пойдем... О, черт! Он спускается в метро!

Турок пересек бульвар и исчез в черном зеве станции "Страсбург-Сен-Дени". Поль ударил по тормозам, остановив машину у бара Аркады, на петле, огибающей Триумфальную арку.

Шиффер выскочил первым.

Поль опустил козырек с надписью "ПОЛИЦИЯ" и тоже покинул "гольф".

Плащ Цифера развевался между машинами, как знамя. Поля обдала волна азарта, он почувствовал, как дрожит от напряжения воздух, ощутил ту же решимость, которая гнала вперед Шиффера.

Он бежал между машинами через бульвар и догнал своего партнера, когда тот начал спускаться по лестнице.

Толпа внесла сыщиков в вестибюль станции. Поль взглянул на табло: слева – кассы скоростного поезда, справа – метро, в центре – автоматические турникеты.

И никаких следов турка.

Шиффер, как слаломист, помчался через толпу к пневматическим дверям. Поль привстал на цыпочки и нашел глазами беглеца – тот заворачивал направо.

– Линия четыре! – закричал он, обращаясь к Шифферу, которого не мог разглядеть из-за толчеи.

Послышалось чмоканье открывающихся дверей, на толпу накатила волна паники. Что происходит? Кто кричал? Кого-то толкнули? Неожиданный рев перекрыл гул голосов:

– Двери, черт возьми!

Это был голос Шиффера.

Поль понял: без билета им не пройти. Он кинулся налево, к кассам, и прокричал, задыхаясь:

– Откройте турникет!

Дежурный напрягся:

– Что-о-о?

В этот момент прозвучал сигнал к отправлению поезда. Поль шлепнул удостоверением по стеклу:

– Идиот чертов, да открывай же наконец!

Заграждения раздвинулись.

Поль споткнулся, прокладывая себе дорогу локтями, но успел проскользнуть на другую сторону. Шиффер бежал под красным сводом, и ему казалось, что тот ходит ходуном, как его грудь.

Нерто нагнал Шиффера на лестнице. Они прыгали через ступеньки и все-таки не успели – раздался хлопок, и двери закрылись.

Шиффер взревел, но не остановился, и Поль схватил его за воротник, не дав выпрыгнуть на платформу. Цифер онемел от изумления. Больше всего он напоминал сейчас сумасшедшего.

– Он не должен нас видеть! – выпалил ему в лицо Поль.

Шиффер молча смотрел на него непонимающим взглядом. Он дышал тяжело, как загнанное животное. Поль добавил на тон ниже – шум поезда удалялся от станции:

– У нас сорок секунд на то, чтобы добраться до следующей станции. Отловим его на Шато-д'О.

Они поняли друг друга без слов, бросились к лестнице, перебежали на другую сторону и вскочили в машину.

Прошло двадцать секунд.

Поль обогнул Триумфальную арку, повернул направо и опустил стекло, чтобы поставить на крышу мигалку, и въехал на Страсбургский бульвар, включив сирену.

Они преодолели пятьсот метров за семь секунд, и на пересечении с улицей Шато-д'О Шиффер собрался выйти, но Поль снова удержал его:

– Будем ждать наверху. Здесь всего два выхода – на четной и нечетной сторонах бульвара.

– А с чего ты взял, что он выйдет здесь?

– Ждем двадцать секунд. Если он останется в поезде, у нас будет еще двадцать секунд, чтобы прижать его на Западном вокзале.

– А если он не выйдет и на следующей?

– Парень не покинет турецкий квартал – он либо спрячется, либо предупредит кого-нибудь. В любом случае это произойдет здесь, на нашей территории. Мы должны отследить его до самого конца. Посмотреть, куда он направится.

Цифер взглянул на часы.

– Вперед!

Поль в последний раз объехал бульвар и рванул вперед на полной скорости. Он чувствовал в крови вибрацию поездов метро, над которыми они мчались.

Через семнадцать секунд он тормозил перед решетками перрона Западного вокзала, выключив сирену и мигалку. Шиффер готов был выскочить но Поль приказал:

– Остаемся в машине. Отсюда видны почти все выходы. Центральный. Справа – выход к улице Фобур-Сен-Мартен. Слева – на улицу Восьмого Мая тысяча девятьсот сорок пятого. Так у нас три шанса из пяти.

– Где два последних?

– По бокам от вокзала. К улице Фобур-Сен-Мартен и Эльзасской улице.

– А если он выберет один из них?

– Они дальше всего от платформы; чтобы добраться туда, ему понадобится не меньше минуты. Ждем здесь тридцать секунд. Если он не появится, я подброшу вас на Эльзасскую улицу, а сам рвану на Сен-Мартен. Связь будем держать по сотовому... Он от нас не уйдет.

Шиффер промолчал, потом спросил, задумчиво нахмурив лоб:

– Откуда знаешь про выходы?

Поль улыбнулся, стараясь справиться с возбуждением:

– Выучил наизусть. На случай погони.

Серое черепашье лицо послало ему ответную улыбку.

– Если подонок не появится, я тебя урою.

Десять, двенадцать, пятнадцать секунд.

Поток пассажиров колыхался в такт биению его сердца.

Тридцать секунд.

Поль перешел на первую скорость, выдохнув:

– Высажу вас на Эльзасской улице.

Скрипнув шинами, машина свернула налево, на улицу 8 Мая, и Поль тут же высадил своего спутника в самом начале Эльзасской улицы, не оставив тому времени на комментарии, и на полной скорости рванул на Фобур-Сен-Мартен.

Прошло еще десять секунд.

Улица Фобур-Сен-Мартен сильно отличалась от турецкой части: пустые тротуары, зоны складов и административных зданий. Идеальный путь отхода.

Поль взглянул на секундную стрелку: каждый щелчок терзал ему слух. Безликая толпа не выглядела плотной на этой слишком широкой улице. Поль окинул взглядом вокзал – стеклянная крыша делала его похожим на оранжерею... полную ядовитых растений и плотоядных цветов.

Десять секунд.

Шансов на появление турка практически не оставалось. Поль подумал о бегущих под землей поездах метро, о станциях, откуда отправлялись в путь поезда дальнего следования и электрички, о тысячах лиц и душ, теснившихся в этих серых стенах.

Он не мог ошибиться: это просто невозможно!

Тридцать секунд.

Ничего.

Наконец его мобильный зазвонил. Он ответил и услышал гортанный голос Шиффера:

– Чертов идиот...

Поль подъехал к лестнице, делившей Эльзасскую улицу надвое точно посередине: по ней можно было попасть на холм с фуникулером. Старый сыщик сел в машину, повторяя:

– Кретин.

– Попробуем на Северном вокзале. Может, ничего еще не потеряно... Никогда не знаешь... Мы...

– Заткнись. Все кончено. Мы его потеряли.

Поль прибавил скорость и все-таки поехал на север.

– Я не должен был тебя слушать, – буркнул Шиффер. – У тебя же опыта ни на грош. Ты ни о чем ни хрена не знаешь. Ты...

– Вот он.

Справа, в конце улицы Двух Вокзалов, Поль заметил адидасовскую куртку. Турок бежал по верхней части Эльзасской улицы, прямо над железнодорожными путями.

– Мразь, – прошипел Шиффер. – Прошел по внешней лестнице и выбрался через платформы.

Он вытянул указательный палец.

– Давай прямо. Никакой сирены. Не ускоряйся. Мы перехватим его у следующей улицы. Без шума.

Поль перешел на другую передачу и поехал вперед со скоростью километров двадцать в час, держа руль дрожащими руками. Они проезжали улицу Лафайет, когда турок бросил затравленный взгляд через плечо и застыл от ужаса как соляной столп.

– Черт! – закричал Поль, вспомнив, что забыл снять синюю мигалку с крыши.

Турок кинулся бежать, как будто асфальт жег ему пятки. Поль вдавил в пол педаль скорости. Мост впереди показался ему каким-то странным символом: каменный гигант вздымал черные переплеты к грозовому небу, как будто молил о помощи.

Поль поехал еще быстрее и обогнал турка у перехода. Шиффер на ходу выскочил из машины. Поль затормозил и увидел в зеркале, что тот прижал беглеца к земле борцовским захватом.

Он выругался, выключил зажигание и вывалился из "гольфа". Шиффер бил турка лицом о решетку моста, схватив его за волосы. У Поля перед глазами встала окровавленная рука Мариуса в бумагорезке. Такого он больше не допустит.

Поль несся к мужчинам, вытаскивая на бегу "глок".

– Прекратите!

Шиффер подталкивал свою жертву к решетке. Сила и скорость этого человека потрясали. Турок, зажатый между двумя металлическим прутьями, вяло отбрыкивался.

Поль не сомневался, что Шиффер швырнет турка в пустоту, но Цифер сам вскарабкался на парапет и подтянул жертву следом за собой.

Вся операция заняла у него несколько секунд, в очередной раз подтвердив, как силен и ловок этот опасный человек. Когда Поль добрался наконец до верха, Шиффер и турок балансировали над пустотой на бетонном перекрытии. Беглец орал, а мучитель колотил его, не переставая спрашивать о чем-то по-турецки.

Поль застыл на полпути к ним.

– БОЗКУРТ! БОЗКУРТ! БОЗКУРТ!

Крики турка разносились далеко во влажном воздухе. Полю показалось, что несчастный зовет на помощь, но вдруг он увидел, что Шиффер выпустил свою жертву, как будто добился желаемого.

Пока Поль доставал наручники, турок улепетывал, прихрамывая.

– Пусть идет!

– Ч...что?

Шиффер спрыгнул на асфальт, держась за левый бок, потом, морщась от боли, привстал на одно колено.

– Он сказал то, что знал, – каркнул он между двумя приступами кашля.

– Что? Что он сказал?

Шиффер встал. Дыхание у него сбивалось, в паху кололо. Кожа была синюшной, в белых точках.

– Он живет в одном доме с Руйей и видел, как они забрали девушку прямо с лестницы. Восьмого января, в восемь вечера.

– Они?

– Бозкурты.

Поль ничего не понимал. Взглянув в сине-стальные глаза Шиффера, он подумал о другом его прозвище – "Шухер".

– Серые Волки.

– Серые... что?

– Серые Волки. Крайне правая группировка. Убийцы на службе у турецкой мафии. Мы с самого начала шли по ложному пути. Женщин убивают они.

37

Железнодорожные пути простирались до горизонта. Застывшее нагромождение металла утомляло взгляд, беря в плен ум и чувства. Стальные переплеты въедались в сетчатку на манер колючей проволоки, стрелки указывали новые направления, но их удерживали на месте заклепки и гвозди. Просветы в арках мостов с их лесенками, балясинами и фонарями усиливали ощущение тяжести.

Шиффер спустился по лестнице на рельсы, наплевав на табличку со строгим запретом. Поль догнал его, едва не вывихнув лодыжку на узких ступеньках.

– Кто такие эти Серые Волки?

Шиффер шагал, жадно вдыхая воздух, и ничего не отвечал. Черные булыжники раскатывались из-под его ног.

– Черт, да говорите же! Вы должны мне дать объяснения.

Шиффер сделал еще несколько шагов, держась за бок, и наконец заговорил глухим голосом:

– В семидесятых годах политическая обстановка в Турции была накалена так же, как и во всей Европе. Левые имели большинство. Готовилось нечто вроде мая шестьдесят восьмого... Но в Турции традиции всегда побеждают. В стране появилась группа крайне правых политиков, которыми руководил Альпаслан Тюркеш, чистой воды нацист. Сначала они создавали небольшие кланы в университетах, потом стали вербовать молодых крестьян в деревнях. Они называли себя Серыми Волками – Бозкуртами. А еще – Молодыми Идеалистами. Их главным аргументом немедленно стала жестокость. Поль был разгорячен, но зубы у него стучали так, что отзывалось в мозгу.

– В конце семидесятых, – продолжил Шиффер, – крайне правые и крайне левые взялись за оружие. Покушения, грабежи, убийства: в то время каждый день убивали по тридцать человек. Это была настоящая гражданская война. Серых Волков обучали в специальных лагерях. Их забирали совсем детьми и превращали в машины для убийства.

Шиффер упрямо шагал вперед. Он дышал ровнее и не спускал глаз со сверкающих линий рельсов, словно они помогали ему думать.

– В тысяча девятьсот восьмидесятом году турецкие военные взяли власть в свои руки. Порядок был восстановлен. Бойцов враждующих сторон посадили. Серых Волков очень быстро выпустили – у них с военными были общие убеждения, но они остались без работы. Эти ребята, которых воспитывали и обучали в лагерях, хорошо умели делать одно: убивать. Нет ничего удивительного в том, что их стали использовать те, кто нуждался в подручных, в исполнителях. Правительство, устранявшее руками Волков армянских лидеров и курдских террористов. Турецкая мафия, желавшая пробиться на рынок торговли опиумом в зоне Золотого Полумесяца. Для мафиозных кланов Волки были находкой – сильные, вооруженные, опытные и, главное, союзники действующей власти.

Теперь Серые Волки работают по контракту. Али Агджа, стрелявший в тысяча девятьсот восемьдесят первом году в Папу, был бозкуртом. Большинство из них стали сегодня политиками, забывшими прежние убеждения. Но самые опасные остались фанатиками, террористами, способными на худшее. Мечтателями, которые верят в превосходство турецкой расы и возрождение великой империи.

Поль не верил своим ушам. Он не видел никакой связи между этими давними историями и своим расследованием.

– И они убили всех этих женщин?

– "Адидасовская Куртка" видел, как они похитили Руйю Беркеш.

– Он видел их лица?

– Они были в масках и десантных комбинезонах.

– В десантных комбинезонах?!

Шиффер хмыкнул.

– Это воины, мой мальчик. Солдаты. Они уехали в черном седане. Турок не запомнил ни номера, ни марки. Или не хочет вспоминать.

– Почему он уверен, что это были Серые Волки?

– Они выкрикивали лозунги. У них есть опознавательные знаки. Кстати, все сходится: молчание общины, рассуждения Гозар о "политическом деле". Серые Волки в Париже. И квартал подыхает от страха.

Поль не мог согласиться со столь неожиданной сменой направления в расследовании – оно полностью расходилось с его собственными предположениями. Он слишком долго шел по следу убийцы-одиночки.

– Но зачем такая жестокость?

Шиффер не сводил глаз с покрытых инеем рельсов.

– Они пришли издалека. С равнин, пустынь и гор, где подобные пытки – обычное дело. Ты исходил из предположения о серийном убийце. Вы со Скарбоном будто бы вычислили – по ранам жертв, – что в детстве он пережил какую-то травму и жаждет страдания... Но вы забыли о простейшем из решений: женщин пытали профессионалы. Эксперты, прошедшие подготовку в лагерях Анатолии.

– А посмертные повреждения? Изрезанные лица.

Цифер раздраженно отмахнулся.

– Один из них, возможно, законченный псих. Или они просто хотят, чтобы по лицам жертв нельзя было опознать то, которое они ищут.

– Они ищут лицо?

Сыщик остановился и повернулся к Полю.

– Ты до сих пор не понял, что происходит, парень: Серые Волки получили контракт. Они ищут женщину.

Он достал из кармана закапанного кровью плаща поляроидные снимки и протянул их Нерто.

– Женщину с таким вот лицом, подходящую под следующее описание: рыжая, швея, нелегалка, уроженка Газиантепа.

Поль молча смотрел на фотографии в морщинистой руке.

Все обретало смысл. Все становилось ясным как божий день.

– Эта женщина что-то знает, и они должны выбить из нее признание. Трижды эти люди думали, что поймали ее, и трижды ошибались.

– Откуда такая уверенность? Почему вы думаете, что они ее не нашли?

– Потому что если бы одна из убитых оказалась той самой, будь уверен – она бы заговорила. А они бы испарились.

– Вы... Вы полагаете, что охота продолжается?

– Можешь быть уверен.

Голубые глаза Шиффера блестели из-под тяжелых век. Поль вдруг подумал о серебряных пулях, которыми только и можно убить волка-оборотня.

– Ты ошибся расследованием, малыш. Ты искал убийцу. Оплакивал мертвых. А найти должен живую женщину. Очень даже живую. Женщину, по следу которой идут Серые Волки.

Он обвел широким жестом дома, окружавшие железнодорожные пути.

– Она где-то здесь, в этом квартале. В подвалах. На чердаках. В пустующем доме или в общежитии. Ее преследуют худшие из убийц, и ты для нее – единственная надежда на спасение. Но тебе придется бежать быстро. Очень, очень быстро. Потому что твои соперники-подонки здорово натренированы и в квартале они – хозяева.

Цифер схватил Поля за плечи и посмотрел ему в глаза:

– Ну, а поскольку беда одна не ходит, сообщу тебе плохую новость: я твой единственный шанс преуспеть.

Часть VII

38

Звонок телефона ударил по барабанным перепонкам.

– Я слушаю...

Никто не ответил, и Эрик Акерманн медленно опустил трубку на рычаг, после чего взглянул на часы: 15.00. Со вчерашнего дня это был двенадцатый анонимный звонок. В последний раз он слышал человеческий голос накануне утром, когда Лоран Геймз позвонил, чтобы предупредить о побеге Анны. Когда он во второй половине дня решил связаться с Лораном, ни один из номеров не отвечал. Неужели с ним уже покончили?

Он попытался дозвониться другим людям – безуспешно.

В тот же вечер раздался первый безответный звонок, и Эрик тут же проверил окно: перед домом на авеню Трюден караулили двое полицейских. Ситуация стала предельно ясной: он больше не партнер, ему не звонят, его ни о чем не информируют. Он превратился в того, за кем наблюдают, во врага, которого необходимо контролировать. За несколько часов граница у его ног переместилась, и он оказался по "ту сторону", среди виновников провала.

Он встал и направился к окну в спальне. Двое легавых все так же стояли на посту у лицея Жак-Декур. Эрик смотрел на газон, делящий авеню надвое по всей его длине, на платаны, тянущиеся голыми ветвями к солнцу, на серый киоск на Антверпенском сквере. Ни одна машина не ехала мимо, и проспект казался забытой Богом и людьми дорогой. В памяти всплыла цитата – то ли из Фрейда, то ли из Юнга: "Мы страдаем физически, когда нам грозит реальная опасность, но мучения наши становятся психологическими, если мы о ней только догадываемся". Как реализуется опасность, грозящая ему самому? Его убьют на улице? Застигнут врасплох во сне? Или просто посадят в военную тюрьму? Будут пытать, чтобы он отдал все разработки по программе?

Ждать. Нужно дождаться ночи, чтобы привести в исполнение свой план.

Стоя в амбразуре окна, он стал вспоминать события, которые в конце концов привели его на порог смерти.

Все началось со страха.

Им все и закончится.

* * *

Его одиссея началась в июне 1985-го, когда он присоединился к команде профессора Уэйна С. Дривеца в университете Вашингтона в Сент-Луисе, штат Миссури. Исследователи поставили перед собой масштабную задачу: пользуясь позитронным томографом, выделить в мозгу "зону страха". Для достижения этой цели был разработан строгий протокол эксперимента: у подопытных добровольцев старались вызвать ужас, пугая их змеями или ударом тока.

Проведя не одну серию опытов, ученые нашли таинственную зону, которая находилась в лобной доле, на маленьком участке, называемом миндалевидной железой: эта своего рода ниша соответствует нашему "прамозгу". Эта самая древняя часть нашего мозга – кстати, она есть и у рептилий! – отвечает также за сексуальный инстинкт и агрессивность.

Акерманн хорошо помнил те потрясающие ощущения: впервые он наблюдал на экранах, как включаются различные зоны человеческого мозга, впервые видел, как движется мысль, как работают ее тайные пружины. Он знал, что нашел свой путь, сел на правильный корабль. Позитронная камера будет его средством передвижения по коре головного мозга.

Он станет одним из пионеров картографии мозга.

Вернувшись во Францию, Акерманн подал заявки на гранты в Национальный институт здравоохранения и медицинских исследований (НИЗМИ), в Национальный центр научных исследований (НЦНИ), в Высшую школу общественных наук, в разные университеты и клиники Парижа, чтобы увеличить таким образом шансы на получение денег.

Прошел год, но ему так никто и не ответил. Он уехал в Англию, в Манчестерский университет, к профессору Энтони Джонсу. Став членом новой команды, Акерманн начал изучать боль.

В Манчестере Эрик участвовал в серии опытов на добровольцах, к которым – с их согласия – применялись различные болевые стимуляторы. И снова на мониторе высветился неизвестный участок: страна страдания. Это была не компактная территория, но архипелаг, группа островков, которые активировались одновременно, паук, распоряжающийся всей поверхностью коры.

Год спустя профессор Джонс писал в журнале "Science": "После того как ощущение боли регистрируется таламусом и направляется пучком нервных волокон к лобному участку коры головного мозга, оно становится страданием".

Этот факт имел первостепенное значение, подтверждая главенствующую роль размышления в восприятии боли. Теперь появилась возможность смягчать страдание с помощью психологического тренинга, уменьшать его "резонанс" и даже направлять. Обожженному человеку достаточно, например, подумать о солнце, а не о превратившейся в угольки плоти, чтобы боль утихла... Страдание может быть побеждено разумом, и топография мозга это доказала.

Акерманн вернулся во Францию в состоянии полной эйфории. Он воображал себя руководителем междисциплинарной исследовательской группы, этакой суперструктуры, объединяющей картографов, невропатологов, психиатров, психологов... Теперь, когда мозг раскрыл перед наукой свои физиологические коды, работать следовало вместе. Соперничать ни к чему: смотри в карту и работай вместе со всеми на благо всех!

Увы, ни одна