/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Лекарство от скуки

Мизерере

Жан-Кристоф Гранже

В армянском соборе Святого Иоанна Крестителя в Париже убит чилийский беженец Вильгельм Гетц, регент хора мальчиков и органист. Касдан, офицер полиции в отставке и прихожанин собора, немедленно начинает собственное неофициальное расследование. К нему присоединяется Волокин из отдела по защите прав несовершеннолетних. Оказывается, в прошлом исчезло несколько мальчиков из хоров, которыми руководил Гетц. За первым преступлением следуют еще более кровавые убийства. Между полным опасностей расследованием, в которое пускаются герои, и старинным хоралом «Мизерере» существует таинственная связь…

Жан-Кристоф Гранже

Мизерере

Посвящается Луи, Матильде, Изе — солнышкам моей жизни

I

Убийца

1

Крик был узником органа.

Он свистел в его трубах. Разносился по церкви. Приглушенный. Отрешенный. Бесплотный. Сделав три шага, Лионель Касдан остановился у зажженных свечей. Окинул взглядом пустые хоры, мраморные колонны, стулья, обитые темно-малиновой искусственной кожей.

Саркис сказал: «Наверху, возле органа». Касдан развернулся и скользнул вверх по винтовой каменной лестнице, ведущей на галерею. У органа церкви Иоанна Крестителя есть одна особенность: трубы, похожие на батарею ракетных установок, расположены по центру, а клавиатура пристроена сбоку — справа, под прямым углом к корпусу.

Касдан двинулся по красному ковру вдоль синих каменных перил.

Труп был втиснут между органными трубами и клавиатурой.

Лежит ничком, правая нога согнута, руки судорожно сжаты, словно человек пытается ползти. Вокруг головы нимбом расползлась красная лужица. Рядом валяются партитуры и молитвенники. Машинально Касдан взглянул на часы: 16.22.

На миг он позавидовал этому смертному покою. Ему всегда казалось, что с возрастом страх перед небытием должен становиться все более невыносимым. Но с ним получилось наоборот. В нем появилось какое-то нетерпение, напоминающее магнетическую тягу к смерти, которое с каждым годом только росло.

Тогда он наконец обретет успокоение.

И смолкнут одолевающие его бесы.

Кроме кровавого пятна, никаких следов насилия. Возможно, органист скончался от сердечного приступа и разбил голову при падении. Касдан опустился на одно колено. Лицо мертвеца скрыто согнутой рукой. Нет, убийство. Он это нутром чуял.

Локоть жертвы упирался в педаль органа. Касдан не разбирался в устройстве инструмента, но догадался, что прижатая педаль открыла оловянные и свинцовые трубы, увеличив силу крика. Как убили этого человека? И почему он закричал?

Касдан поднялся и достал телефон. По памяти набрал несколько номеров. Каждый раз его голос узнавали и отвечали «о'кей». Живое тепло растеклось по жилам. Выходит, он пока не умер. Во всяком случае, не совсем.

В памяти всплыл «Секретный агент» Альфреда Хичкока, черно-белый фильм из тех, что помогали ему убивать послеобеденное время в артхаусных кинозалах Латинского квартала. Там двое шпионов обнаружили в швейцарской церквушке за клавиатурой органа труп, чьи окостеневшие пальцы выжимали из инструмента нестройный аккорд.

Подойдя к балюстраде, он оглядел зал у себя под ногами. В глубине апсиды полотно с изображением распятия в окружении ангела евангелиста Матфея и орла евангелиста Иоанна. Люстры с подвесками. Расшитый золотом алтарный занавес. Пурпурные ковры. Армянская версия той же сцены из фильма Хичкока.

— Какого черта вы здесь делаете?

Касдан обернулся. Возле лестницы стоял незнакомый ему мужчина — низколобый, с густыми бровями. В полумраке он смахивал на нарисованную черным фломастером карикатуру. Казалось, он в ярости.

Касдан молча приложил палец к губам: «Ш-ш». Он еще пытался прислушиваться к замиравшему свисту. Когда звук окончательно стих, он представился:

— Лионель Касдан, майор уголовного отдела.

Гнев на лице незнакомца сменился недоумением:

— Все еще служите?

Вопрос не требовал ответа. Вид Касдана уже никого не мог ввести в заблуждение. В спортивной куртке и брюках песочного цвета, с ежиком поседевших волос, с замотанной шарфом шеей, он выглядел на все свои шестьдесят три года и скорее походил на наемника, брошенного на каменистой дороге в Чаде или Йемене, чем на офицера полиции при исполнении.

Тот, другой, являл собой его полную противоположность: молодой, полный сил, самоуверенный. Тяжеловес, затянутый в блестящую зеленую куртку-бомбер, он и не думал прятать табельный «глок» на поясе мешковатых джинсов. Общими у них были только габариты. Два бугая ростом больше метра восьмидесяти пяти и весом под сто килограммов.

— Стойте на месте, — сказал Касдан. — Затопчете улики.

— Капитан Эрик Верну, — назвался полицейский. — Из первого подразделения судебной полиции. Кто вас вызвал?

Несмотря на досаду, он говорил тихо, словно боялся нарушить некую церемонию.

— Святой отец Саркис.

— До меня? А почему именно вас?

— Я его прихожанин.

Тот нахмурился, так что брови слились в сплошную черную линию.

— Вы — в армянском храме Иоанна Крестителя, — пояснил Касдан. — А я армянин.

— Как вы так быстро сюда добрались?

— Я уже был здесь. В церковной конторе на другом конце двора. Отец Саркис обнаружил труп и попросил взглянуть. Только и всего. — Он показал руки. — Перчатки взял в машине. Вошел через главный вход, как и вы.

— И ничего не слышали? Я хочу сказать, перед этим. Шум борьбы?

— Нет. Из конторы не слышно, что происходит в церкви.

Верну сунул руку под куртку и достал мобильник. Касдан не сводил глаз с цепочки и перстня с печаткой. Настоящий опер. Вульгарный увалень. Эти детали вызвали у него прилив нежности.

— Кому звоните? — спросил он.

— В прокуратуру.

— Уже.

— Что?

— Я связался со своими бригадами.

— Вашими бригадами?

Снаружи на улице Гужона завыли сирены. Неф мгновенно заполнили криминалисты в белых комбинезонах. Несколько человек с хромированными чемоданчиками в руках уже поднимались на галерею. Шедший первым светло улыбался из-под капюшона. Уг Пюиферра, один из руководителей службы криминалистического учета.

— Касдан! Неугомонный ты наш.

— Жив курилка, — улыбнулся армянин. — Ты здесь все прочешешь?

— Будь спок.

Верну то и дело переводил взгляд с криминалиста на отставного сыщика. Похоже, он был ошеломлен.

— Уходим, — приказал Касдан. — Все мы здесь не поместимся.

Не дожидаясь ответа, он спустился вниз. По всей церкви уже сверкали вспышки, и криминалисты с пакетиками в руках сновали между стульями, снимая отпечатки пальцев.

Справа от апсиды показался отец Саркис. Белый воротничок. Строгий костюм. Черные брови и волосы с проседью, как у Шарля Азнавура. Он дождался, пока Касдан подойдет поближе, и прошептал:

— Просто невероятно. Не понимаю…

— Ничего не украли? Все проверил?

— Что тут красть?

Святой отец говорил чистую правду. Армянская церковь отвергает идолопоклонство. Никаких статуй, совсем немного картин. В храме не было ничего, кроме масляной лампы и двух-трех позолоченных престолов.

Касдан молча смотрел на священника. Старик держался стойко. Черные глаза выражали покорность судьбе. Ту покорность, какую обретает народ, переживший две тысячи лет гонений, или человек, вся жизнь которого прошла в изгнании, а родня уничтожена геноцидом. И виновные отказываются признать свое преступление.

Он оглянулся. Неподалеку Верну, отвернувшись от него, что-то шептал в телефон.

Он подошел и прислушался.

— Откуда я знаю, что он тут делает? Ага… Как пишется фамилия? Без понятия. Как-как? Капкан?

— Кастет! — расхохотался у него за спиной армянин.

2

Первая картина изображала полководцев в битве при Аварайре: тогда, в 451 году, армяне восстали против персов. На второй был святой Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита. Третья посвящалась знаменитым мыслителям, депортированным или погибшим во время геноцида 1915 года. Эрик Верну разглядывал бородатых людей, нарисованных на опоясавшей двор стене, а вокруг него гонялись друг за дружкой десятка два мальчишек. Он казался сбитым с толку, растерянным, словно приземлился на Марсе.

— Сегодня среда, — объяснил Саркис. — Только что закончился урок катехизиса. Обычно после него дети идут на хор. Сейчас бы уже вовсю пели. Скоро их родители заберут. Им позвонили. А пока пусть поиграют здесь, ладно?

Легавый из первого подразделения кивнул в ответ. Не слишком уверенно. Он поднял глаза к большому кресту из туфа, украшавшему стену рядом с фреской:

— А вы… Вы католики?

Касдан ответил не без издевки:

— Нет. Апостолическая армянская церковь — это православная восточная автокефальная церковь. Одна из церквей трех Соборов.

Верну вытаращил глаза.

— Исторически, — продолжал Касдан, повысив голос, чтобы перекричать мальчишек, — из христианских церквей армянская — самая древняя. Ее основали в первом веке от Рождества Христова два апостола. Потом у нас то и дело возникали разногласия с другими христианами. Соборы, споры… Например, мы — монофизиты.

— Моно… что?

— В нашем представлении Иисус Христос не был человеком. Он — Сын Божий, то есть его природа исключительно божественная.

Верну хранил молчание. Касдан улыбнулся. Его всегда забавляло потрясение, которое вызывало в людях знакомство с миром армянской культуры. Его обычаями. Его верованиями. Его отличительными особенностями. Хмурый полицейский вытащил блокнот. Проповеди ему осточертели.

— Ладно. Жертву звали… — Он сверился с блокнотом. — Вильгельм Гетц, верно?

Саркис, скрестив руки на груди, кивнул в ответ.

— Это армянское имя?

— Нет. Чилийское.

— Чилийское?

— Вильгельм не принадлежал к нашей общине. Три года назад наш органист вернулся на родину. Мы искали ему замену. Музыканта, который мог бы также быть регентом хора. Кто-то посоветовал мне Гетца. Органист. Музыковед. Он уже руководил несколькими хорами в Париже.

— Гетц… — с сомнением повторил Верну. — Не слишком-то похоже на чилийское имя…

— Имя немецкое, — вмешался Касдан. — Многие чилийцы — немецкого происхождения.

Капитан нахмурился:

— Нацисты?

— Необязательно, — улыбнулся Саркис. — Насколько я знаю, семья Гетца обосновалась в Чили в начале двадцатого века.

Капитан постукивал по блокноту фломастером.

— Что-то я не пойму. Он чилиец, вы армяне — что у вас общего?

— Музыка. — Касдан помолчал и добавил: — Музыка и изгнание. — Мы, армяне, сочувствуем беженцам. Вильгельм — социалист. Он подвергся репрессиям при Пиночете. Мы стали его новой семьей.

Верну продолжал записывать. Как видно, происходящее не слишком ему нравилось. Но в то же время Касдан чувствовал, что тот готов взяться за расследование.

— В Париже у него была семья?

— Кажется, нет. Ни жены, ни детей… — Саркис задумался. — Вильгельм был человек замкнутый. Очень скрытный.

Мысленно Касдан попытался набросать портрет чилийца. Два раза в месяц, по воскресеньям, он играл на органе во время службы и каждую среду репетировал с хором. Друзей в руководстве собора у него не было. Лет шестидесяти, худощавый, тихий. Призрак, скользивший вдоль стен, сломленный пережитыми страданиями.

Армянин прислушался к тому, что говорит Верну:

— Кто-нибудь имел на него зуб?

— Нет, — сказал Саркис, — не думаю.

— Может, политика? В Чили у него остались враги?

— Хунта пришла к власти в семьдесят третьем. Гетц приехал во Францию в восьмидесятых. Срок давности ведь истек? И военная хунта уже много лет не правит Чили. А Пиночет недавно умер. Все это — древняя история.

Верну продолжал писать. Касдан прикинул, каковы шансы, что дело останется у капитана. Вообще-то прокуратура должна передать расследование уголовному отделу, разве что Верну удастся доказать, что у него уже есть серьезные зацепки и он быстро раскроет убийство. Касдан готов был поспорить, что так оно и выйдет. По крайней мере, он на это надеялся. Гораздо легче манипулировать этим тяжеловесом, чем своими бывшими сослуживцами по уголовке.

— Как он здесь оказался? — продолжал капитан. — Я имею в виду, один в церкви?

— По средам он приходил пораньше. Пока ждал детей, играл на органе. Я обычно в это время заглядывал к нему, поздороваться. И сегодня пришел…

— В котором точно часу?

— В шестнадцать пятнадцать. И обнаружил его наверху. Тут же позвал Лионеля, он ведь бывший полицейский. Он наверняка вам сказал. Потом позвонил вам.

Касдан вдруг осознал, что, когда Саркис нашел труп, убийца, вероятно, был еще на галерее. Он убежал, пока священник ходил за Касданом. Явись он несколькими секундами раньше, они могли бы столкнуться на каменной лестнице. Верну обратился к Касдану:

— А вы-то что делали в конторе?

— Я возглавляю несколько сообществ, связанных с нашим приходом. В следующем году мы проводим кое-какие мероприятия. Две тысячи седьмой объявлен во Франции годом Армении.

— Что за мероприятия?

— Как раз сейчас готовимся к встрече армянских детей, изучающих французский язык. В феврале они приезжают на благотворительный гала-концерт Шарля Азнавура во дворце Гарнье. Мы их называем юными посланцами и…

У него зазвонил мобильный.

— Извините.

Он отошел в сторону:

— Алло?

— Мендес.

— Ты где?

— А ты как думаешь?

— Я сейчас.

Касдан еще раз извинился перед Саркисом и Верну и выскользнул через дверцу, ведущую в неф. Рикардо Мендес — один из лучших специалистов Института судебной медицины. Старый задира родом с Кубы. В уголовке все его звали Мендес-Франс.[1]

Судебный эксперт как раз спускался по лестнице, когда Касдан подошел к освещенному свечами главному входу. Они сдержанно поздоровались.

— Что скажешь? От чего он умер?

— Понятия не имею.

На коренастом Мендесе был помятый бежевый плащ. Цвет лица напоминал сигару, а волосы — сигарный пепел. Под мышкой он всегда держал старый учительский портфель, словно торопился на урок.

— Ран нет?

— Пока ничего такого не видел. Надо дождаться вскрытия. Но при поверхностном осмотре — нет. Одежда не порвана.

— А кровь?

— Кровь есть, но раны нет.

— Что ты об этом думаешь?

— Думаю, это кровь из естественного отверстия. Изо рта, из носа, из ушей. Или рана под волосяным покровом. Там всегда сильно кровоточит. Но точно пока ничего не скажу.

— Смерть могла быть естественной? Я хочу сказать, от болезни? Может, инсульт?

— И не надейся, — усмехнулся кубинец. — Мужика замочили. Сто пудов. Но чтобы выяснить как, мне придется в нем, так сказать, порыться. К вечеру буду знать больше.

Мендес слегка присюсюкивал, словно персонаж испанской оперетты.

— Я не могу ждать, — сказал Касдан. — Через несколько часов дело у меня заберут. Понимаешь?

— Еще бы. Сам не знаю, почему я с тобой разговариваю…

— Потому что я здесь у себя дома, а какой-то негодяй осквернил храм моих отцов!

— Когда тело перевезут на набережную Рапе, это будет уже не у тебя дома, приятель. Там ты — легавый в отставке, который всех достал своими вопросами.

— Ты мне сообщишь?

— Звякни, так и быть. Только на копию протокола не рассчитывай. Кое-чем я с тобой поделюсь. Но не больше.

Кубинец попрощался на ковбойский манер, коснувшись указательным пальцем виска, и вышел, прижимая рукой портфель. Касдан окинул взглядом неф, сверкавший в свете прожекторов. Четыре арки, обрамлявшие зал, изображение Богоматери под балдахином. Он приходил сюда каждое воскресенье на службу, больше двух часов внимал песнопениям и вдыхал запах ладана. Это место стало для него чем-то вроде второй кожи, неизменно согревавшей и дарившей чувство защищенности. Обряды. Голоса. Знакомые лица. Кровь Армении, текущая в венах.

На лестнице послышались шаги. Уг Пюиферра на ходу мотнул головой, сбрасывая капюшон. С первого взгляда армянин догадался, что он возвращается не с пустыми руками.

— След обуви, — подтвердил криминалист. — Среди кровавых брызг. За трубами органа.

— След убийцы?

— Скорее свидетеля. Тридцать шестой размер. Или убийца карлик, или, как я предполагаю, там стоял кто-то из ребятишек, поющих в хоре. И все видел.

Касдану тут же вспомнились детские голоса во дворе. Он представил себе эту сцену. Один из мальчиков зачем-то идет к Гетцу. Застает органиста в момент встречи с убийцей. Прячется за трубами. Потом спускается назад. Он в шоковом состоянии и никому не говорит о том, что произошло у него на глазах.

Касдан схватил мобильник и позвонил Ованесу, ризничему:

— Касдан. Мальчишки еще здесь?

— Собираются по домам. Почти все родители уже приехали.

— Планы изменились. Никто из ребят не выйдет из церкви, пока я их не допрошу. Никто, понял?

Нажал отбой и посмотрел прямо в глаза Пюиферра:

— Окажешь мне услугу?

— Нет.

— Спасибо. Ничего не говори Верну, парню из судебной полиции. Я имею в виду, пока.

— Я сажусь писать рапорт.

— Договорились. Но Верну узнает об отпечатке, только когда получит рапорт. Это даст мне два-три часа форы. Ты ведь можешь это сделать?

— Он получит рапорт сегодня вечером, до полуночи.

3

— Как тебя зовут?

— Бенжамен. Бенжамен Зирекян.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Где ты живешь?

— Пятнадцатый округ, улица Коммерс, дом восемьдесят четыре.

Касдан записал все ответы. Пюиферра поделился с ним кое-какими подробностями. По его словам, бороздки на отпечатке указывают на кроссовку фирмы «Конверс». «На мне такие же», — добавил криминалист. Касдан велел Ованесу найти мальчишку в «конверсах». Ризничий привел к нему семерых — все в двухцветных кроссовках. Очевидно, лидер продаж зимы 2006 года.

— Ты в каком классе?

— В пятом.

— Где учишься?

— В коллеже Виктора Дюруи.

— И поешь в хоре?

Короткий кивок. Он допрашивал уже третьего мальчика, но добился только односложных ответов, перемежавшихся паузами. Касдан и не рассчитывал на внезапную откровенность. Скорее он высматривал следы замешательства, психологической травмы у ребенка, видевшего убийство. Но пока ничего не заметил.

— Какая у тебя тесситура?

— Чего?

— Каким голосом поешь в хоре?

— Сопрано.

Касдан пометил и это. На данном этапе расследования следует учитывать любую деталь, даже не связанную с убийством.

— Что вы сейчас репетируете?

— Одну штуку к Рождеству

— Какую?

— «Аве Мария».

— Это ведь не армянское произведение?

— Нет. Шуберт, кажется.

Саркису пришлось позволить такое отступление от православных устоев. И Касдану это не понравилось. Все теряется.

— А сам играешь на каком-нибудь инструменте?

— На пианино.

— Нравится?

— Не очень.

— А что тебе нравится?

Новое пожатие плечами. Они сидели на кухне, под приходской конторой. Другие дети ждали рядом в библиотеке. Армянин перешел к хронологии событий.

— Куда ты пошел после катехизиса?

— Во двор. Играть.

— Во что?

— В футбол. Ребята мяч принесли.

— Ты не возвращался в церковь?

— Нет.

— А к месье Гетцу не заходил?

— Нет.

— Точно?

— Я не подлиза.

Мальчишка произнес это хриплым голосом, слишком серьезным для своего возраста. В белой рубашке, свитере с крупным узором и вельветовых брюках, он был ниже остальных на целую голову. Образ пай-мальчика завершали большие очки. Однако в нем чувствовался скрытый вызов, желание избавиться от ярлыка маменькиного сынка. Он то и дело ежился, будто свитер кололся.

— Какой у тебя размер обуви?

— Не знаю. Вроде тридцать шестой.

Возможно, ему следовало действовать иначе. Изъять каждую пару «конверсов». Подписать их. Пронумеровать. Сдать криминалистам для исследования. Но полагаться на это нельзя — испуганный ребенок мог и вымыть кроссовки. А главное, для такой процедуры у него не было полномочий.

— О'кей, — сказал он. — Можешь идти.

Мальчишку как ветром сдуло. Касдан взглянул на свой список. Первый мальчик, Бриан Зараслян, оказался более разговорчивым. Спокойный коротышка девяти лет от роду. Выслушав его, Касдан пометил в нижней части карточки: нет. Со вторым, Кевином Дадаяном, одиннадцати лет, пришлось повозиться. Массивный, широколобый, черные волосы пострижены почти под ноль. На вопросы отвечал односложно. Но никаких признаков смятения. Нет.

В дверь постучали. Вошел четвертый парнишка. Долговязый, растрепанный. Узкая черная куртка, белая рубашка, разметавшая по плечам концы воротника, похожие на два бледных крыла. Вылитый лидер рок-группы.

Давид Симонян. Двенадцать лет. Живет в Шестом округе, улица Ассас, дом двадцать семь. В пятом классе лицея Монтеня. Альт. Тридцать седьмой размер.

— Ты ведь сын Пьера Симоняна, гинеколога?

— Ага.

Касдан был знаком с его отцом, принимавшим пациенток в Четырнадцатом округе, на бульваре Распай. Спросив, как дела у отца, он замолчал, краем глаза наблюдая за мальчиком и пытаясь уловить хотя бы отзвук, тень страха. Ничего.

Попробовал зайти с другого конца:

— Месье Гетц был симпатичный?

— Ничего себе.

— Строгий?

— Да так. Он был… — мальчик задумался, — как его партитуры.

— В смысле?

— Говорил как робот. Вечно одно и то же. «Тяни ноту», «держи дыхание», «четче» и все такое… Он нам даже баллы ставил.

— Баллы?

— Ну, за пение, за то, как стоишь на сцене, за осанку… Записывал после каждого концерта. А на фига они нам?

Касдан представил себе, как Гетц дирижирует поющими мальчиками, цепляясь к мелочам, которые кроме него никого не интересуют. За что можно убить такого грустного и безобидного человечка?

— А вне занятий он с вами разговаривал?

— Нет.

— Он когда-нибудь упоминал свою родину, Чили?

— Никогда.

— Ты знаешь, где это?

— Да нет. Мы по географии Европу проходим.

— Ты сегодня играл во дворе?

— Ну. Мы всегда по средам играем, после катехизиса.

— Ничего странного не заметил?

— В смысле?

— Никто из ребят не выглядел испуганным? Не плакал?

Мальчуган изумленно посмотрел на него.

— О'кей. Позови следующего.

Касдан уставился на крест над холодильником. Взглянул на раковину из нержавейки и на кран: в горле пересохло, но он не хотел пить. Только не расслабляться. Не распускаться. Он напомнил себе, что один из мальчишек видел убийцу. Черт побери. Свидетели на дороге не валяются…

Дверь открылась. Показался пятый мальчишка. Маленький, но уже денди. Черные волосы якобы небрежно растрепаны, спадая на лоб косой челкой. Глаза очень светлые, почти бесцветные. На нем был защитный костюм и рюкзак, похоже, набитый камнями. Сутулый, насупленный, в руках он вертел какую-то плоскую коробочку. Видеоигра. У Касдана на миг закружилась голова. Мобильник. Интернет. Аська… Поколение, перекормленное технологиями, картинками, звуками, непонятными знаками. Он опросил парня. Арут Захарьян, десять лет, Восемнадцатый округ, улица Ордоне, семьдесят два. Предпоследний класс начальной школы на улице Каве. Сопрано. Тридцать шестой размер. Паренек не выпускал из рук игрушку. Нервный, но не более того. Касдан наудачу задал ему пару-тройку наводящих вопросов. Все впустую. Следующий.

Элиас Кареян, одиннадцать лет. Улица Лабрюйер, дом тридцать четыре. В шестом классе лицея Кондорсе. Бас. Тридцать шестой размер. Особые приметы: скрипач, дзюдоист. Болтает без умолку. По средам, после хора, ходит на занятия боевыми искусствами. А сегодня из-за этого дурдома пропустил тренировку. Попробуй теперь получить оранжевый пояс! Следующий.

Тимоте Аветикян. Тринадцать лет. Одного взгляда на его кроссовки Касдану хватило, чтобы понять — не тот. Очень высокий, размер обуви не меньше тридцать девятого. Для проформы он все же провел допрос. Живет в Баньоле, улица Сади-Карно, сорок пять. Учится в четвертом классе. Бас. Увлекается гитарой. Электрической, грохочущей, с насыщенным звуком. Отставной полицейский сфотографировал его взглядом: жесткие волосы, круглые очки. С виду больше похож на примерного ученика, чем на культового гитариста.

Между шестнадцатью и шестнадцатью тридцатью Тимоте был во дворе, разговаривал с подружкой по мобильному. Последний взгляд в круглые очки. Ни двойного дна. Ни секретов.

— Можешь идти, — разрешил армянин.

Кухонная дверь закрылась, оставив за собой тишину — и крест.

Касдан взглянул на свой список: ничего.

Шанс сдвинуться с мертвой точки не оправдался.

Девятнадцать тридцать.

Касдан поднялся.

Он знал, что ему делать дальше.

Но сначала надо съездить в Альфорвилль — за угощением.

4

В холле возвышались мраморные бюсты бывших директоров Института судебной медицины: Орфила (1819–1822), Тардье (1861–1879), Бруарделя (1879–1906), Туано (1906–1918)…

— Честно говоря, ты раздался.

Касдан обернулся: показался Рикардо Мендес в зеленом халате, на шее бейдж «ИСМ». В этом одеянии он из испанской оперетты перескочил в серию «Скорой помощи». Но смуглая кожа осталась при нем, а вместе с ней солнечное, золотистое очарование островов Карибского моря.

Касдан подмигнул ему и показал на статуи:

— Может, однажды и ты здесь окажешься?

— Ты меня достал. Я же сказал, что сам позвоню.

Армянин помахал стеклянной бутылкой и пластиковым пакетом:

— Тебе нужен перерыв, по глазам вижу. А я принес ужин!

— Некогда. Я по локоть в формалине.

Отставной полицейский указал на окна, за которыми темнел центральный сад:

— Устроим пикник на свежем воздухе, Рикардо. Закусим, выпьем по маленькой, и я тут же свалю.

— Ну достал… — Он снял перчатки и сунул в карман. — Пять минут, не больше.

Еще в девяностых годах по настоянию директрисы Института судебной медицины профессора Доминик Леконт двор морга превратили в цветущий сад. Место отдыха, засаженное кустами самшита и сирени, ландышами и нарциссами. Слева плакучая ива склонилась над фонтаном. Пусть и без воды, его круглый светлый бассейн действовал умиротворяюще. Правую стену украшала роспись. Полустертые женские фигуры, в томных позах застывшие на фоне кирпичных сводов. Старые приятели расположились на скамье, которую, похоже, кто-то приволок сюда из общественного сада. Касдан вынул свертки в алюминиевой фольге. Осторожно развернул один:

— Пахлава. Это вроде блинов с начинкой из меда и орехов.

— Их что, под мышками раскатывают? — прыснул Мендес.

— Попробуй, — сказал Касдан, протягивая ему бумажную салфетку. — А потом уже смейся.

Патологоанатом взял одну из лепешек, нарезанных треугольными кусками, и стал есть. Касдан последовал его примеру. Оба смаковали лакомство молча. Поодаль слышался гул машин на скоростном шоссе, проходившем за моргом, и время от времени с гудком проносились поезда надземного метро.

— Смотрел новости? — Касдан решил завязать разговор. — В Ассамблее наши дела продвигаются. Рассматривают проект закона…

— Предупреждаю, — выговорил Мендес с набитым ртом. — Если ты заведешься насчет армянского геноцида, я лучше сразу перелезу через стену и брошусь под колеса на шоссе.

— Ты прав. Мне надо следить за собой. Я стал повторяться.

— Ты всегда повторялся.

Касдан рассмеялся и снова порылся в пакете. Извлек из него два пластмассовых стаканчика и наполнил их густой белой жидкостью.

— Мацун, — пояснил он. — Это такой йогурт. А ты знаешь, что йогурт придумали армяне?

Они чокнулись. Мендес снова взялся за пахлаву.

— Вкусные фиговины. Ты их сам готовишь?

— Нет. Одна знакомая. Вдова из Альфорвилля.

— Просто находка.

— Настоящая жемчужина.

У них над головами прогудел поезд.

— Вдовы… — задумчиво повторил кубинец. — Мне бы тоже стоило о них подумать. При моей-то профессии — плевое дело.

Касдан снова наполнил стаканчики и, смеясь, провозгласил:

— За мужскую смертность.

Они выпили и замолчали. Изо рта у них вырывались облачка пара. Касдан поставил стаканчик и скрестил руки.

— Думаю скоро отправиться в путешествие.

— Куда?

— На родину. И в этот раз — по большому кругу.

— Какому кругу?

— Старина, если бы ты меня чаще слушал, то знал бы, что Армению самым скандальным образом растащили на части. От трехсот пятидесяти тысяч квадратных километров исторической территории осталось маленькое государство, занимающее десятую часть этих земель.

— И куда делось все остальное?

— Главным образом перешло к Турции. Я сменю имя и пересеку границы Анатолии.

— А имя-то зачем менять?

— Затем, что если ты приехал в Турцию и у тебя армянская фамилия, мало тебе не покажется. А если вздумаешь отправиться на гору Арарат, к тебе приставят военный конвой, и нет никакой уверенности, что ты оттуда вернешься.

— И что ты там забыл?

— Хочу посмотреть на первые в мире церкви. Когда в римских цирках христиан бросали на растерзание зверям, мы, армяне, уже возводили храмы. Я хочу обойти все места, где строительство велось еще в пятом веке. «Мартирии» — усыпальницы, в которых покоились останки святых мучеников. Часовни, выдолбленные в скалах, стелы… А потом посещу базилики золотого седьмого века. Я уже набросал маршрут.

Мендес взял еще пахлавы:

— Хрен знает что, а вкусно.

Касдан улыбнулся. Он дожидался, когда еда окажет свое действие. Мед, орехи, сахар. Все эти компоненты попадут кубинцу в кровь и погасят его попытки к сопротивлению. Патологоанатом тем временем грыз пахлаву, даже не подозревая, как она изнутри подгрызает его самого.

— Ладно, — произнес наконец армянин. — Что же тебе поведал этот труп?

— Сердечная недостаточность.

— Ты же клялся, что это убийство!

— Дай договорить. Сердечная недостаточность, вызванная острой болью.

Касдан подумал о крике, застрявшем в органе.

— А точнее, болью в барабанных перепонках. Кровь вытекла из ушей.

— Ему прокололи барабанные перепонки?

— Вот-вот. Барабанные перепонки и вообще орган слуха. Это установлено специалисткой-отоларингологом. По всей видимости, убийца с силой воткнул ему в каждое ухо что-то острое. И я неспроста говорю о силе. Будь такое возможно, я бы назвал вязальную спицу и молоток.

— Поподробнее, если можешь.

— Мы исследовали уши отоскопом. Острие проткнуло барабанную перепонку, разрушило слуховые косточки и достигло улитки. Поверь мне, нужно очень постараться, чтобы затронуть эту область. У твоего чилийца не было ни единого шанса. Мгновенная остановка сердца.

— Неужели так больно?

— У тебя самого когда-нибудь был отит? В органе слуха до фига нервных окончаний.

За сорок лет службы в полиции Касдан о таком слышал впервые.

— Разве можно умереть от боли? Я считал, что это сказки.

— Не вдаваясь в подробности, у нас две нервные системы: симпатическая и парасимпатическая. Все жизненные функции основаны на балансе этих двух структур: сердцебиение, артериальное давление, дыхание. Сильный стресс способен нарушить равновесие и привести к роковым последствиям. Так бывает, например, когда кто-то теряет сознание при виде крови. Эмоциональный шок вызывает дисбаланс двух нервных систем и провоцирует расширение сосудов. И человек тут же падает в обморок.

— Тут речь не об обычном обмороке.

— Нет, конечно. В данном случае стресс был невероятно сильным. И равновесие нарушилось мгновенно. Вот сердце и не выдержало. Убийца хотел, чтобы жертва умерла от боли. И поэтому он выбрал этот способ. Что такого натворил Гетц, чтобы вызвать такую ненависть?

— А об орудии преступления что скажешь?

— Игла. Очень длинная. Очень крепкая. Наверняка металлическая. Завтра утром будем знать точнее.

— Ждешь результатов анализов?

— Ага. Мы извлекли пирамиду височной кости, в которой находится улитка. Ее отправили в биофизическую лабораторию при больнице Анри Мондора для проверки на металлизацию. Думаю, они обнаружат частицы, оставленные острым предметом при столкновении с костью.

— Результаты пришлют тебе?

— Сперва эксперту-отоларингологу.

— Фамилия?

— Даже не думай. Я тебя знаю: начнешь донимать ее ни свет ни заря.

— Фамилия, Мендес.

Рикардо вздохнул, достал из кармана сигариллу:

— Франс Одюссон. ЛОР-отделение, больница Труссо.

Касдан записал имя в блокноте. Уже не первый год память играла с ним скверные шутки.

— А токсикологические анализы?

— Через два дня. Но там ничего не найдут. Все очевидно, Касдан. Хоть и необычно, но очевидно.

— А что ты можешь сказать о самом убийце?

— Очень сильный. Очень быстрый. Он в два счета проколол обе барабанные перепонки, прежде чем органист упал. Одно молниеносное движение. И очень точное.

— По-твоему, он знаком с анатомией?

— Нет. Но сноровки ему не занимать. Попал в десятку.

— Ты можешь вычислить его рост и вес?

— Кроме его силы, тут ничего не вычислишь. Говорю тебе, чтобы проткнуть кость, нужна редкая сила. Разве только он использовал какой-то прием, о котором нам пока ничего не известно.

— Ты не нашел следов на теле? Например, на мочках? Слюны или еще чего-нибудь, чтобы определить ДНК?

— Какое там. Сам убийца не касался жертвы. Контакт был только с орудием убийства.

Касдан встал и положил руку на плечо эксперта:

— Спасибо, Мендес.

— Не за что. И вот тебе бесплатный совет. Брось ты это дело. Ты уже слишком стар. Парни из уголовки обстряпают все в лучшем виде. И двух дней не пройдет, как они найдут мерзавца, который это сделал. Готовься к своему путешествию и оставь всех в покое.

У Касдана вырвалось изо рта облачко пара.

— Убийца осквернил мою территорию, — тихо сказал он. — Я найду его. Я — хранитель храма.

— Ты — зануда каких поискать.

Касдан наградил его самой обаятельной улыбкой на свете:

— Остатки пахлавы — твои.

5

Вильгельм Гетц жил на улице Газан, в доме номер 15–17, напротив парка Монсури.

Касдан пересек Сену по Аустерлицкому мосту и по бульвару Опиталь добрался до площади Италии. Следуя линии надземного метро, доехал до бульвара Огюст-Бланки, затем до площади Данфер-Рошро и отсюда двинулся по проспекту Рене-Коти, где уже ощущался простор и покой парка Монсури, расположенного в самом конце.

Возле парка он свернул налево и припарковался на проспекте Рей, в трехстах метрах от цели поездки. Просто по привычке соблюдать осторожность.

Всю дорогу он переживал из-за неудачи с мальчишками. Он поспешил воспользоваться удобным случаем — и просчитался. А уж если допрос не задался, этого не исправить. Из ребят больше ничего не вытянуть. Тут он облажался по полной.

Ты уже слишком стар, сказал Мендес. Возможно, он прав. Но выпустить из рук это убийство — выше сил Касдана. То, что насилие добралось до него в самой его норе, — знак свыше. Он обязан раскрыть тайну. И остановиться на этом. Потом будет великое путешествие. Исконные церкви. Каменные кресты. Древние стелы.

Прежде чем включить в машине освещение, Касдан убедился, что на проспекте никого нет. В конторе собора он стащил карточку Вильгельма Гетца, заполненную самим органистом при поступлении на службу. Чилиец сообщил о себе очень немного. Родился в Вальдивии (Чили) в 1942 году. Холост. Проживает в Париже с 1987 года.

К счастью, Саркис тогда сам опрашивал музыканта и сделал карандашом кое-какие пометки. До 1964 года Гетц получал музыкальное образование в Вальпараисо. Играл на органе и рояле, изучал гармонию и композицию. Затем поселился в Сантьяго, преподавал в Национальной консерватории фортепиано. Участвовал в политической жизни страны, поддерживал Сальвадора Альенде на пути к власти. В 1973-м, когда военщина во главе с Пиночетом устроила государственный переворот, Гетца арестовали и подвергли допросам. Дальше в биографии зиял провал. До 1987-го, когда Гетц появился во Франции, получив статус политического беженца.

За двадцать лет в Париже чилиец нашел себе место под солнцем: играл на органе во многих приходах и был регентом нескольких церковных хоров. Кроме того, давал частные уроки фортепиано. Все очень солидно. На это он мог жить в столице, наслаждаясь радостями старой доброй демократии. Вильгельму Гетцу удалось осуществить мечту каждого эмигранта: раствориться в общей массе.

Касдан мысленно представил себе чилийца. Красноватое лицо. Густая высокая шапка белоснежных волос, курчавых, как овечья шерсть. Ничего примечательного. Под густыми бровями — глубоко посаженные глаза. Бегающий взгляд. Касдан никогда ему не доверял. Одар. Неармянин…

Бывший сыщик подавил в себе прилив первобытного расизма и тут же осознал, как мало сострадания вызвала у него смерть бедолаги. Что это — равнодушие? Или просто старость? Чем дольше он служил в полиции, тем толще делалась его шкура. Особенно в последние годы, в уголовке, когда чуть ли не ежедневно приходилось иметь дело с трупами и кровавыми убийствами.

Касдан выключил в машине свет. Достал из бардачка ручку-фонарик «сирчлайт», хирургические перчатки, обрывок рентгеновского снимка. Вышел из машины. Запер ее, заодно осмотрев капот. Тщательно стер крохотное пятнышко птичьего помета и окинул машину удовлетворенным взглядом. Вот уже пять лет он сдувал пылинки с «вольво-универсала», купленного при выходе на пенсию. Не придерешься.

Вдоль решетки парка он двинулся по проспекту Рей к улице Газан, наслаждаясь мирной атмосферой квартала на границе Четырнадцатого округа. Покой. Тишина. Если бы не отдаленный шум с бульвара Журдан, можно было бы поверить, что ты где-то в провинции.

Для 22 декабря погода стояла пугающе теплая. Необъяснимо мягкая зима нынешнего 2006 года нагоняла на людей страху, суля более или менее скорое наступление конца света.

Эта мысль повлекла за собой другую. Он подумал о будущих поколениях. О сыне Давиде, от которого уже два года не получал никаких известий — с тех пор как умерла жена, Нарине. У него свело желудок. Где сейчас Давид? По-прежнему в Армении, в Ереване? Когда Давид уезжал, он упрекнул его в том, что тот будет «объедать Армению». Словно до него этим не озаботились поколения завоевателей…

Боль в желудке обернулась яростью. У него отняли все — семью и возможность ее защищать, вот уже почти тридцать лет составлявшую стержень его существования. Ему хотелось, чтобы бешенство обратилось против небес, против судьбы, но в глубине души он злился на себя самого. Как мог он позволить сыну уехать? Как допустил, чтобы между ними встали гордыня, гнев и упрямство? Он всем пожертвовал ради мальчишки, но хватило одной-единственной ссоры, чтобы разрушить между ними мосты.

Он дошел до перекрестка проспекта Рей и улицы Газан. Дом 15–17 — чуть подальше по правой стороне. Один из уродливых корпусов постройки шестидесятых, самый вид которых неизменно нагоняет тоску. Бежевый оштукатуренный фасад. Давно не мытые окна. Загаженные балконы с решетками, смахивающими на тюремные. Социальное жилье. Наверняка чилиец получил его благодаря своему статусу беженца.

Кастан воспользовался универсальным ключом, чтобы проникнуть в подъезд. Тусклое освещение. Крашенные под мрамор стены. Застекленные двери. Армянин и сам долгие годы прожил в похожем здании. Они с тем же успехом способны заменить нормальное жилище, с каким пластиковая мебель заменяет деревянную. Подделка, фальшивка, туфта. И в ее окружении текут, не оставляя следа, неразличимые людские жизни. Он подошел к почтовым ящикам и отыскал указатель с именами жильцов и номерами квартир. Гетц жил на третьем этаже, в квартире 204. Касдан тихо поднялся по ступенькам и осмотрел коридор. Никого. Только приглушенные звуки телевизора за стеной. А вот и квартира 204. Хлипкая, расшатанная дверь из фанеры, покрытой коричневым лаком. Дешевый замок двухточечной фиксации. Открыть такой — раз плюнуть. Дверь не опечатана. Полицейские еще не приходили. Разве что Верну заскочил втихаря. Он ведь, наверное, нашел в карманах у Гетца ключи…

Касдан приложил ухо к перегородке. Тишина. Он вынул кусочек рентгеновской пленки, свернутый в кармане трубочкой, и просунул его между дверью и косяком. Дверь не заперта — Гетц не опасался воров. Касдан резко провел рукой сверху вниз, одновременно нажав на дверь плечом. Через секунду он оказался внутри.

Он не сделал в прихожей и шага, когда в квартире раздался какой-то шум.

Хлопнула застекленная дверь.

Он закричал: «Стоять! Полиция!» — и бросился в коридор. И тут же его рука схватила пустоту — он не взял с собой оружия. Наткнулся на мебель, выругался, побежал дальше, неуверенно оглядываясь, но всякий раз его взгляд упирался в темноту.

Коридор вел в гостиную.

Застекленная дверь распахнута: тюлевая занавеска колышется в потемках.

Касдан выскочил на балкон.

Вдоль ограды парка бежал человек.

Армянин не понял, как беглецу удалось спрыгнуть с третьего этажа. Потом он разглядел фургончик, стоявший прямо под балконом. На крыше от удара осталась вмятина. Не раздумывая, Касдан перешагнул через перила и прыгнул.

На крыше фургона его подбросило, и он покатился набок, неловко схватился за прикрученный к крыше багажник и спустился, цепляясь за дверцу. Оказавшись на земле, он не сразу сориентировался: улица, дома, фигура бегущего с подпрыгивающим рюкзаком за плечами, который уже сворачивал налево, на проспект Рей.

Касдан выругался себе под нос:

— Твою мать!

Он поспешил за ним. Ежедневные тренировки — утренний джоггинг, спортзал, строгая диета — наконец-то сослужат ему службу.

Проспект Рей.

Тень опережала его метров на двести. В темноте она казалась лишенной суставов. Руки мотаются по сторонам, рюкзак подпрыгивает в такт бегу. Беглец выглядел молодым. Неровный шаг выдавал его панику. Касдан, напротив, чувствовал себя в отличной форме: разогреваясь, он ощущал прилив сил. Он догонит подонка.

Тот пересек проспект Рене-Коти, не свернув направо, к Данфер-Рошро, — Касдан готов был поклясться, что он выберет это направление, — и продолжал бежать прямо, по левому тротуару, вдоль стены водопроводной станции Монсури. Касдан в свою очередь перешел на другую сторону. Расстояние между ними сокращалось. Теперь их разделяло не больше ста метров. Шаги гулко разносились по темной улице, отдаваясь от глухой стены огромного здания, похожего на гигантский храм майя с покатыми стенами.

Пятьдесят метров. Касдан не сбавлял темп. Он должен как можно скорее догнать негодяя. Еще несколько минут, и у него не хватит пороху, чтобы сделать бросок и уложить его на землю. К тому же он чувствовал, что беглец ориентируется на местности. Он не случайно выбрал этот проспект. У него какой-то план. Или его ждет тачка?

Словно в ответ на его мысли бегущий пересек проспект, направляясь к столбу на автобусной остановке. Вцепившись в указатель маршрута, он вскарабкался вверх, еще подпрыгнул и сумел ухватиться за край стены водопроводной станции. Только что казавшийся неуклюжим, он на глазах превращался в чуть ли не акробата. Перекатившись на бок, вскочил и снова побежал, удерживая равновесие на узкой стене.

На все ушло меньше пяти секунд.

Касдан сомневался, что ему удастся повторить этот подвиг. К тому же ни сам столб, ни тем более указатель не выдержат его ста десяти килограммов. Но искать иной выход слишком поздно. Он перебежал на другую сторону. Закинул руку на край указателя. Мгновенно подтянулся. Указатель прогнулся, но он успел ухватиться другой рукой за край стены. Вцепившись в камень, оперся локтем, снова подтянулся и в свою очередь тяжело перекатился на бок. Откашлялся, сплюнул и поднялся на ноги. Сердце билось как бешеное, но его охватила гордость. Он это сделал.

Он поднял глаза. Его добыча уже неслась по вершине холма, четко вырисовываясь на фоне темного неба. Кинокадр, достойный старого доброго фильма Хичкока. Тень словно бежала по небу, обрамленная двумя керамическими башенками, отражавшими лунные блики.

Не размышляя, Касдан бросился следом, поднялся по каменным ступеням, затем ухватился за железные перила наружной лестницы, ведущей на плоскую крышу пирамиды. Сгибаясь от усталости, задыхаясь, армянин добрался до вершины.

От того, что он увидел, у него окончательно перехватило дыхание. Три гектара лужайки, настоящее футбольное поле, парящее над Парижем. Уличный свет снизу окутывал его фантастическим сиянием, превращая храм майя в светящийся космический корабль. И по этому полю все бежал и бежал человек, словно метафизический символ, олицетворение человеческого одиночества перед лицом Вселенной. Кровь стучала в висках, легкие горели, но Касдан позволил себе еще одно поэтическое сравнение. Вся эта сцена напоминала картину Ди Кирико. Пустой пейзаж. Бесконечные линии. Вездесущее небытие.

Касдан снова бросился в погоню, задыхаясь, почти теряя сознание. Теперь у него кололо в боку, ныли колени. Он пересек необъятную поверхность, зеркало ночи, чувствуя под подошвами упругую траву. Человечек по-прежнему бежал впереди…

Вдруг он остановился. Над крышей возвышался стеклянный гриб. Он наклонился, приподнял панель, отразившую лунный свет, и исчез.

Беглец нырнул в глубины водопроводной станции Монсури.

6

Армянин добрался до оставшегося открытым отверстия. Вот еще одно подтверждение: беглецу знакомы эти места. Стеклянный люк ему удалось открыть в рекордное время. Может, у него есть ключи? Бред какой-то. Зажимая рукой колющий бок, Касдан стал спускаться по ведущей прямо во тьму лестнице.

Винтовая. Перила железные. И уже ощущается сырость. На нижних ступеньках он застыл, давая себе время освоиться с темнотой. Он знал, где находится. Как-то по телевизору показывали документальный фильм об этой станции. Здесь сосредоточена треть парижской питьевой воды. Тысячи гектолитров, отведенных из многих родников и рек, защищенные от воздействия тепла и нечистот, ждут, пока парижане используют их для питья, душа, мытья посуды…

Касдан ожидал увидеть цистерны, закрытые емкости. Но вода плескалась у него под ногами просто так, ничем не прикрытая. Необъятная зеленая поверхность, утыканная сотнями красных столбов, едва различимых в полумраке. Сейчас, ночью, уровень воды достигал максимальной отметки. Не самое подходящее время для купания. Он достал фонарик и направил свет на поверхность бассейна. В глубине ему удалось различить номера у подножия столбов, словно древние мозаики, ушедшие под воду. Е34, Е39, Е42…

Касдан прислушался. В недрах пещеры ни звука, не считая легких всплесков и глубокого невнятного отзвука, издаваемого водой. Где его беглец? Либо уже далеко отсюда, бежит по проходу, о котором он и не подозревает, либо, напротив, совсем близко, в каком-нибудь укрытии — тогда он его отыщет…

Он поводил фонариком, чтобы лучше осмотреться. Оказывается, он на огибающем верх резервуара балконе, который справа и слева переходит в сводчатый коридор. Решив повернуть направо, он нырнул в галерею. По стенам стекала вода. На полу собирались лужицы. Левая стена местами доходила только до пояса, открывая вид на воду. Жидкая зеленоватая масса, прозрачная и недвижная. Столбы, соединяясь наверху, превращались в множество стрельчатых арок, будто в древнем монастыре, образуя бесконечную перспективу. Зеленая вода и красные колонны напоминали мавританские узоры, яркие цвета эмалей. Альгамбра для троглодитов.

Лампа высветила кое-что еще. В правой стене, прямо в камне, был выдолблен целый ряд аквариумов. Внутри над устланным камешками дном плавали форели. Бывший полицейский вспомнил фильм. Раньше этих форелей помещали прямо в воду, чтобы проверить ее чистоту. От малейшего загрязнения рыба дохла. Сейчас у хранителей подземных вод появились другие методы тестирования, но форелей оставили. Видимо, чтобы сохранить атмосферу.

И по-прежнему ни звука. В конце концов он затеряется в этих коридорах. В голову пришло очередное сравнение. Лабиринт Минотавра. В водяном исполнении. Он вообразил морское чудище, которое подстерегает добычу и затем пожирает ее в глубине неподвижных вод…

Послышался кашель.

Звук был такой короткий и неожиданный, что Касдан решил — ему померещилось. Он выключил лампу. Пронизывающий холод, как ни странно, шел ему на пользу. С каждой минутой его тело приходило в норму.

И снова кашель.

Тот, кого он искал, прячется где-то здесь и дрожит от холода. Касдан вслепую пошел дальше, стараясь повыше поднимать ноги. Шум раздался в нескольких десятках метров от него.

Опять кашель.

Осталась всего пара шагов.

Касдан улыбнулся. Этот тихий болезненный кашель выдавал слабость противника. Уязвимость, хорошо вязавшуюся с фигуркой, которую он видел бегущей вдоль решетки парка.

— Выбирайся из норы. — Его голос звучал успокаивающе. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

Молчание. Водяные всплески. Хлюпанье под ногами, погружавшимися в слякоть. Запах залитого водой подвала, от которого у него защекотало в носу. Справа в аквариумах — равнодушные форели. Слева — бесконечные сводчатые галереи. Касдан сменил тон:

— Выходи, я вооружен.

После короткой паузы послышалось:

— Я здесь…

Касдан включил фонарик и двинулся на голос. Под обшарпанным сводом скорчился человек. Армянин посветил ему в лицо, чтобы подкрепить свою угрозу. Тот забился в нишу. Касдан слышал, как громко стучат его зубы. Скорее от страха, чем от хо-лода. Не торопясь, он рассматривал поверженную добычу с головы до ног, водя лучом фонарика.

Индиец.

Молодой человек с темной кожей и еще более темными волосами.

Правда, глаза у парня были зеленые. Радужки неестественно светлые, словно он носит контактные линзы. Эта прозрачность странным образом гармонировала с огромным бассейном у них за спиной. Касдан подумал о креольских и голландских полукровках, которые встречаются на Карибских островах.

— Ты кто?

— Не бейте меня…

Касдан схватил парня за руку и вытащил из укрытия. Одним рывком поставил его на ноги. Не больше шестидесяти насквозь промокших килограммов.

— ТЫ КТО?

— Меня звать… — Он закашлялся, затем продолжал: — Меня звать Насерудин Саракрамата. Но все называют меня Насером.

— Ну ты даешь. Ты откуда?

— С острова Маврикий.

От экзотики никуда не денешься. Легавый-армянин допрашивает маврикийца насчет регента-чилийца. Прямо не расследование, a «world kitchen»[2] какая-то.

— Что ты забыл в квартире Гетца?

— Хотел забрать свои вещи.

— Свои вещи?

Мимолетная улыбка возникла на розовых губах индийца. Улыбка, которую Касдану тут же захотелось стереть ударом кулака. Он начинал догадываться, о чем пойдет речь.

— Я друг Вилли. То есть Вильгельма.

Касдан выпустил его.

— Объясни.

Молодой человек неприятно извивался. Приходя в себя, он обретал привычные манеры.

— Его друг… Короче, его бойфренд.

Касдан не выносил гомиков — всех вообще, а пассивных особенно. Он посмотрел на пленника. Тонкая фигура. Хрупкие запястья и пальцы, унизанные кольцами и браслетами. Джинсы с заниженной талией. Все эти детали только подтверждали первое впечатление.

Мысленно армянин перетасовал карты, чтобы начать новую игру. У Вильгельма Гетца была причина держать личную жизнь в тайне. Педик старой закалки. Скрывающий свои сексуальные предпочтения как постыдный секрет.

— Рассказывай.

— Что… что вы хотите знать?

— Все. Для начала.

7

— Я познакомился с Вилли в префектуре полиции. Мы стояли в очереди за документами. За видом на жительство.

За годы службы в полиции Касдан привык верить таким историям. Чем. она нелепее, тем больше шансов, что человек не врет.

— Мы оба — политические беженцы.

— Ты — беженец?

— После победы Маврикийского социалистического движения и прихода к власти Анируда Джагнота я…

— Твои документы.

Маврикиец ощупал куртку и вытащил бумажник. Касдан выхватил его у него из рук. Фотографии островов, Гетца и смазливых парней. Презервативы. Армянин подавил тошноту. Он боролся с душившими его отвращением и бешенством, готовыми вырваться наружу.

Наконец он нашел вид на жительство и паспорт. Касдан сунул их в карман, а остальное швырнул мальчишке в лицо.

— Конфисковано.

— Но…

— Заткнись. Когда вы познакомились?

— В две тысячи четвертом. Мы посмотрели друг на друга. И… Ну, в общем, мы друг друга поняли.

Он говорил гнусаво, с каким-то тягучим акцентом, полуиндийским, полукреольским.

— Давно в Париже?

— С две тысячи третьего.

— Жил у Гетца?

— Я ночевал у него три раза в неделю. Но мы созванивались каждый день.

— Другие мужчины у тебя есть?

— Нет.

— Лучше не заливай.

Гомик томно изогнулся. Все в нем дышало женственностью. У Касдана сдавали нервы. Настоящая аллергия на голубых.

— Ну да, я встречаюсь и с другими.

— Они тебе платят?

Экзотическая птица промолчала. Касдан посветил ему лампой прямо в лицо. Темная кошачья мордочка с выступающими челюстями. Короткий нос с круглыми маленькими ноздрями, расположенными очень близко к спинке носа, словно дырки от пирсинга. Чувственные губы, более светлые, чем кожа. И светлые глаза, такие заметные на медном лице, под припухлыми, как у боксера, веками. Для любителей этот золотистый паренек — просто лакомый кусочек.

— Ну да, они подкидывают мне деньжат.

— И Гетц тоже?

— И он.

— Почему ты именно сегодня пришел за своими вещами?

— Я… — Он снова откашлялся, потом сплюнул. — Неприятности мне ни к чему.

— Какие неприятности?

Насер поднял на него полные истомы глаза. От слез они блестели еще ярче.

— Я знаю про Вилли. Он умер. Его убили.

— Откуда ты узнал?

— Вечером у нас было назначено свидание. В кафе на улице Вьей-дю-Тампль. Он не пришел. Я беспокоился. Позвонил в церковь Иоанна Крестителя. Поговорил с кюре.

— Иоанн Креститель — армянская церковь. У нас не кюре, а батюшки.

— Короче, я с ним поговорил. И он мне сказал.

— Откуда у тебя телефон?

— Вилли составил расписание. Время, адрес и телефоны. Церквей и семей, в которых он давал уроки. Так я всегда знал, где он.

На губах у него появилась улыбочка. Сладенькая. Липкая. Мерзкая.

— Я вообще-то ревнивый.

— Давай сюда расписание.

Насер безропотно снял рюкзак и открыл передний карман. Из него он достал сложенный листок. Касдан схватил его и пробежал глазами. О таком улове он и не мечтал. Названия и адреса приходов, где работал Гетц. Координаты каждой семьи, в которой он давал уроки фортепиано. Чтобы собрать только эти сведения, Верну понадобится не меньше двух дней. Он убрал список в карман и снова обратился к индийцу:

— Не похоже, чтобы ты был потрясен.

— Я потрясен, но не удивлен. Вилли грозила опасность. Он говорил мне, что с ним может что-то случиться.

Заинтересовавшись, Касдан наклонился к нему:

— Он сказал тебе почему?

— Из-за того, что он видел.

— А что он видел?

— В Чили, в семидесятых.

Значит, все-таки политика?

— О'кей, — произнес Касдан. — А теперь не будем спешить. Ты подробно расскажешь мне, что именно говорил тебе Гетц.

— А он никогда и не говорил. Я только знаю, что в семьдесят третьем Вилли бросили в тюрьму. Допрашивали. Пытали. Он перенес жуткие страдания. А теперь, когда ситуация поменялась, решил дать показания.

— Какая еще ситуация?

Насер снова улыбнулся. Но теперь это была презрительная усмешка. Чтобы не ударить его, Касдан засунул кулаки подальше в карманы.

— Вы разве не знаете, что тогдашних палачей сейчас преследуют? В Чили? В Испании? В Великобритании? Во Франции?

— Да, что-то такое слышал.

— Вилли собирался дать показания против этих негодяев. Но чувствовал, что за ним следят.

— Он обращался к судье?

— Вилли об этом не рассказывал. Говорил: меньше знаешь — крепче спишь.

История не внушала Касдану доверия. Он не понимал, с какой стати органисту чувствовать себя в опасности из-за событий тридцатипятилетней давности, тем более что большинство процессов так и не состоялось, потому что обвиняемые, в том числе Аугусто Пиночет, умерли естественной смертью до окончания суда.

— Он называл имена?

— Говорю вам, ничего он мне не рассказывал. Но он боялся.

— Выходит, эти люди знали, что он намерен заговорить?

— Да.

— И ты понятия не имеешь, что за тайну он скрывал?

— Слышал краем уха про операцию «Кондор».

— Что-что?

— То, что вы совсем тупой.

Касдан занес руку. Индиец втянул голову в плечи. Рядом с громоздким армянином он выглядел крошечным.

— Вы признаете только насилие, — упрямо пробормотал Насер. — Вилли боролся против таких, как вы.

— Что это за операция «Кондор»?

Маврикиец набрал воздуху:

— В середине семидесятых диктатуры Латинской Америки решили объединиться, чтобы уничтожить всех своих противников. Бразилия, Чили, Аргентина, Боливия, Парагвай и Уругвай создали что-то вроде международной милиции, которая должна была выслеживать левых эмигрантов. Они собирались искать их повсюду — не только в Латинской Америке, но и в США и в Европе. Планировали похищения, пытки и убийства.

Касдан слышал об этом впервые. Насер подлил масла в огонь, добавив:

— Это же всем известно. Элементарно.

— Откуда Гетц прознал про операцию?

— Наверное, что-то слышал в тюрьме. Или просто мог опознать своих палачей. Исполнителей операции «Кондор». Не знаю…

— Когда он собирался дать показания?

— Без понятия. Но он нанял адвоката.

— Фамилия?

— Не знаю.

Касдан подумал, что надо будет посмотреть телефонные распечатки Гетца, — разве что старый гомосек проявил осторожность и пользовался телефонной будкой. Он представил себе его безумный образ жизни — в вечном страхе перед любой тенью. И тут же вспомнил, что дверь его квартиры не была закрыта на ключ. Не сразу сообразил, что ее открыл индиец.

— У тебя были ключи от квартиры Гетца?

— Да, Вилли мне доверял.

— Почему ты пришел за вещами?

— Не хочу оказаться замешанным в этом деле. Для полиции я всегда виноват. Я иностранец. И гомосексуалист. Вот сразу два преступления.

— Ты сам это сказал. Где ты был сегодня в шестнадцать часов?

— Вы меня подозреваете?

— Где ты был?

— В турецких банях на Больших бульварах.

— Проверим.

Он произнес это машинально. Проверять он ничего не собирался по той простой причине, что ни в чем не подозревал мальчишку. Ни на секунду.

— Расскажи-ка мне о вашей совместной жизни.

Насер вздернул плечо и вильнул бедрами.

— Мы прятались. Вилли не хотел, чтобы это вышло наружу. Разрешал мне приходить к нему только ночью. Он всего боялся. Я думаю, что Вилли так и не оправился после того, что ему пришлось перенести.

— Другие любовники у него были?

— Нет. Вилли слишком робкий. Слишком… чистый. Он был мне другом. Настоящим другом. Даже если нам было непросто встречаться, он осуждал, что я… Ну, хожу налево. Он и самого себя осуждал. Не принимал собственных наклонностей… Его вера не давала ему покоя, понимаете?

— Более-менее. А с женщинами он не встречался?

Насер прыснул. Касдан продолжал:

— Как по-твоему, у него были враги, кроме политических?

— Нет. Мягкий, спокойный, щедрый. Он бы и мухи не обидел. Его единственная страсть — это хоры. У него был дар учить детей. Он собирался разработать программу обучения пению для подростков, у которых ломается голос, чтобы они могли продолжать заниматься музыкой. Если бы вы его знали…

— Я его знал.

Насер удивленно посмотрел на него:

— Тогда как же вы…

— Забудь. Сегодня, когда ты убегал от меня, ты бросился сюда. Тебе знакомо это место?

— Да. Мы с Вильгельмом бывали здесь. Нам нравилось прятаться, ну и… — Он снова прыснул. — Для остроты ощущений…

Касдан отчетливо представил себе двух мужчин, предающихся страсти над массой зеленоватой воды. Он и сам не знал, тошно ему или смешно.

— Дай-ка мне мобильный.

Насер повиновался. Одним пальцем Касдан записал свой номер под именем «легавый».

— Вот мой номер. Если хоть что-нибудь вспомнишь, звони. Меня зовут Касдан. Нетрудно запомнить, верно? У тебя есть жилье?

— Да, комната.

— Адрес?

— Бульвар Малерб, сто тридцать семь.

Касдан записал адрес и внес в память номер его сотового. На прощание он схватил его рюкзак и вывернул прямо на грязный пол. Зубная щетка, две книги, рубашки, майки, дешевые безделушки, несколько фотографий Гетца. В этих предметах заключалась вся печальная судьба несчастного педика.

Армянина охватила жалость, и сама эта жалость вызвала у него гадливость. Помимо воли он нагнулся, чтобы помочь парнишке собрать вещи.

В этот момент Насер мягко поймал его руку:

— Защитите меня. Может, меня они тоже убьют. Я сделаю все, что вы хотите.

Касдан резко отдернул пальцы:

— Убирайся.

— А мои документы?

— Их я оставлю.

— Когда я получу их обратно?

— Когда я скажу. Убирайся.

Индиец не двигался с места, не спуская с него затуманенных глаз. Касдан заорал по-настоящему:

— Вали отсюда, пока я тебе не врезал!

8

Паркет уплывал у него из-под ног.

Иначе не скажешь. Пол в квартире, когда он ступал на него, кренился, вызывая ощущение качки. Как будто он стоял на палубе корабля, плывущего по вершинам деревьев в парке, на который выходила все еще открытая застекленная дверь балкона. Касдан запер дверь, задернул занавески, поискал на оконной раме выключатель. Он предполагал, что шторы закрываются при помощи какой-то системы. Наконец он нащупал и нажал кнопку. Штора медленно опустилась, отрезая комнату от внешнего мира и от света уличных фонарей. Когда стало совсем темно, Касдан ощупью закрыл обе двери, ведущие в комнату, и вынул свой «сирчлайт», чтобы найти другую кнопку и включить свет в гостиной. Теперь он не боялся, что его увидят снаружи. Он зажег люстру. Гостиная обставлена грошовой мебелью. Продавленный диван. Книжный шкаф из фанеры. Разрозненные кресла. Гетц не слишком потратился на меблировку.

Ни одной картины на стенах. Ни единой безделушки на полках. Никакой личной ноты во всем этом убранстве. Все вместе напоминало комнату в дешевом пансионе. Касдан подошел к книжному шкафу. Партитуры, биографии композиторов, несколько книг на испанском. Касдан догадывался, что свое пристрастие к скрытности Гетц распространил на собственную квартиру: здесь ничего не найдешь.

Натянув хирургические перчатки, армянин взглянул на часы: почти полночь. Сколько бы времени это ни заняло, он прочешет квартиру частым гребнем.

Начал он с кухни. При свете уличных фонарей. В сушке рядом с раковиной — чистая посуда. В стенных шкафах расставлены тарелки и стаканы. Гетц обожал порядок. Холодильник почти пуст. Морозильник набит замороженными блюдами. Похоже, повар из органиста был никудышный. Внимание Касдана привлекла одна деталь: ни намека на пряности или какой-нибудь продукт чилийского производства. Гетц постарался изгнать любые напоминания о прошлом даже из своих кулинарных предпочтений. И ничто не выдавало, что здесь бывал малыш Насер. Гетц не держал дома хлопья для своего любовника.

Перейдя к спальне, он и там первым делом опустил шторы. Включил свет. Тщательно заправленная постель. Голые стены. В гардеробе — унылая поношенная одежда. Ничто не выдавало личности владельца, не считая двух книг из музыкальной серии издательства «Микрокосм». Одна о Бартоке, другая о Моцарте. И крест над кроватью. Все говорило о размеренной жизни лишенного причуд пенсионера. Жизни, хорошо знакомой ему самому…

Но Касдан угадывал здесь нечто другое. За этой сдержанностью, намеренной безликостью что-то кроется. Разумеется, Насер. И другие тайны — в этом Касдан готов был поклясться. Где же музыкант прятал свои секреты?

Ванная. Чисто прибранная, и только. Гетц сам наводил порядок и запретил Насеру приносить сюда косметику. Лекарств тоже не оказалось. Для своих лет Гетц обладал отменным здоровьем. Выйдя в коридор, Касдан обнаружил еще одну комнату. Музыкальный салон, в котором почетное место занимали пианино и огромная, отделанная под старину стереоустановка. Гетц обклеил потолок упаковками от яиц, очевидно затем, чтобы сделать комнату звуконепроницаемой. И снова штора. Свет. Бесчисленные выемки на потолке отбрасывали множество теней, достойных кисти Вазарели.

Изучая стены, Касдан осознал, что здесь он прикоснулся к личному пространству Гетца. В салоне все было проникнуто страстью органиста к музыке. Две стены уставлены дисками, но также виниловыми пластинками. Коллекционные экземпляры. Исторические записи опер, симфоний, концертов для фортепиано. И эта комната выдавала присущую старому холостяку чрезмерную педантичность. Несмотря на величие предмета — музыки, — на всем ощущался налет жалкой мелочности, словно припорошивший салон тонким слоем пыли.

Касдан подошел к пианино. Электрическая модель с подключенными стереонаушниками. Он долго рассматривал стереоустановку. Встроенные усилители от «Харман-Кардона». Две звуковые колонки. Сабвуфер. Профессиональные навороты. Все деньги органиста уходили на высокое качество звука.

На проигрывателе лежала коробочка от диска. Касдан посмотрел на этикетку. Запись хорала Грегорио Аллегри «Мизерере». Армянин с удивлением прочитал текст на обороте коробочки: дирижировал хором Вильгельм Гетц. Он извлек из футляра вкладыш и перелистал его. На развороте — групповая фотография. Окруженный одетыми в белое и черное детьми еще не старый Гетц, улыбаясь, смотрит в объектив. В его глазах был различим отблеск гордости, то сияние, которого Касдан никогда у него не замечал. Уже седовласый, он буквально лучился радостью среди своего хора, своей машины, производящей небесные звуки…

Касдан открыл дисковод и убедился, что там действительно стоит «Мизерере». Не снимая перчаток, он взял с пианино стереонаушники, подсоединил их к усилителю, нажал на «пуск», проверил, выключены ли колонки.

И тут же испытал потрясение.

Хоралы были ему не в диковинку. По воскресеньям в соборе Иоанна Крестителя исполнялись армянские песнопения а капелла. Но здесь звучали не мужские голоса, низкие и мужественные. По-видимому, партитура «Мизерере» предназначалась для детей. Многоголосье, в котором сплетались аккорды невероятной невинности и чистоты.

Хорал начинался длинными выдержанными нотами, словно застрявшими в записывающем устройстве. Казалось, что слышишь округлые и мелодичные звуки живого органа, трубами которому служили дети…

Касдан опустился на пол, не снимая наушников. Он слушал и проглядывал текст вкладыша. Очевидно, «Мизерере» считается шедевром вокальной музыки. Его записывали тысячи раз. Он был сочинен в первой половине семнадцатого века. Грегорио Аллегри служил в хоре Сикстинской капеллы. Более двух веков ежегодное исполнение его произведения составляло часть ритуала. Касдана поразила одна деталь: контраст между мрачным названием «Мизерере»[3] и именем композитора — Аллегри, — скорее напоминавшим, как и музыкальный термин «аллегро», о радости, празднике, ликовании.

Вдруг из наушников выплеснулся высокий голос. Голос удивительной нежности и полноты, разрушая все преграды, проникал прямо в душу, мгновенно заставляя горло сжиматься. Голос мальчика, рвущийся ввысь, неуловимый, уходящий за пределы аккордов, следуя очень высокой мелодической линии, словно взлетавшей над миром.

Касдан чувствовал, как глаза заволокло слезами. Боже милостивый, он вот-вот заплачет, здесь, в квартире мертвеца, в полночь, сидя на полу в наушниках и хирургических перчатках. Чтобы справиться с волнением, он сосредоточился на вкладыше. Текст был написан самим Вильгельмом Гетцем. Он рассказывал, как в восемьдесят девятом году, в дождливый день, неожиданно для себя самого он сделал эту едва ли не божественную запись. Всего десять минут назад маленькие певчие играли в футбол в садах церкви Святого Евстахия в Сен-Жермен-ан-Лэ, где проводилась звукозапись. А потом солист хора, мальчик по имени Режис Мазуайе, с еще испачканными в уличной грязи коленками, с первого раза пропел свою партию. И тогда в ледяной часовне свершилось чудо. Поразительный голос вознесся высоко под своды нефа…

От вновь навернувшихся слез расплывались строчки. Перед Касданом пронеслась череда воспоминаний. Нарине. Давид. Внезапно на него навалилась печаль, которую он всегда старался загнать внутрь, зная, что ему никогда от нее не отделаться. Такова была власть маленького хориста Режиса Мазуайе. Одним только звуком своего голоса ему удалось пробудить самую потаенную грусть, воскресить в памяти усопших. Тех, кто никогда не даст вам покоя.

Касдан остановил музыку. И прислушался к тишине, окружавшей его в этих покрытых дисками стенах, под потолком из коробок для яиц. И тогда он словно получил знак свыше. Озарение. Один из ключей к убийству заключен в этом волшебном голосе. Или в самом произведении — «Мизерере». Он встал, вынул диск, положил в коробочку и убрал в карман. Этот хор еще не раскрыл ему все свои тайны. Касдан погасил свет. Закрыл штору. Вышел.

Вернувшись в гостиную, он тщательно перерыл все ящики. Обнаружил личную бухгалтерию Гетца. Бланки социального обеспечения, банковские выписки, страховки, платежные квитанции от объединений и приходов, учрежденных по закону 1901 года. Армянин быстро просмотрел документы — ничего интересного. К тому же он не в том настроении, чтобы копаться в цифрах.

В памяти всплыли слова Насера: «Вилли чувствовал, что за ним следят». Возможно, квартиру прослушивали? Наверняка по старинке, при помощи жучка, вставленного в телефонную трубку. Армянин разобрал телефон. Что касается незаконной прослушки, тут у него изрядный опыт, приобретенный в антитеррористическом подразделении. Ясное дело, пусто. Ни следа микрофона.

Он сел в кресло. Подумал. У него уже сложилось определенное мнение о Гетце: не просто скрытный, но прямо-таки одержимый тайной. Если здесь вообще что-то можно найти, придется разобрать всю квартиру по кирпичику. На то у Касдана нет ни времени, ни полномочий. Его взгляд упал на компьютер, стоявший на письменном столе в углу гостиной. Здесь тоже делать нечего. Наверняка машина защищена паролем, и даже если в ней есть секретная информация, Гетц спрятал ее так же тщательно, как и все остальное.

Касдан дал волю воображению. Он обдумывал главное, что ему удалось узнать в этот вечер: Гетц был гомосексуалистом. Вырисовывалась возможная версия: преступление на почве страсти. Конечно, убил его не Насер, а другой любовник, с которым Гетц встречался тайком от маврикийца. Этот ненормальный чего-то не поделил с чилийцем и задумал убить его болью. Или просто возникла случайная связь, которая затем плохо обернулась. Как бы Касдан ни боролся со своими предрассудками, все гомосексуалисты представали в его глазах ненасытными извращенцами. Может, Гетц напоролся на психопата?

Его взгляд блуждал по комнате. Он осматривал каждую щель, каждый плинтус, сам не зная, чего ищет. И вдруг над карнизом с занавесками Касдан заметил кое-что необычное. Узкая полоска между дверью и потолком немного отличалась по цвету от остальной стены. Очевидно, ее недавно красили. Касдан ощупывал ее, пока пальцы не наткнулись на бугорок. Он несколько раз провел по нему рукой. Круглый, размером с монету в один евро.

Он принес из кухни нож и снова взгромоздился на свой насест. Осторожно поскреб краску вокруг выступа, подсунул под него лезвие. Резким движением отодрал краску и извлек предмет.

Мороз пробежал у него по коже.

На ладони лежал микрофон.

И не какой попало: одна из фирменных корейских моделей — точно такие в последние годы использовали в судебной полиции. Ему самому не раз случалось устанавливать их в квартирах подозреваемых. Жучок был снабжен звукоснимателем, который включал устройство при превышении определенного порога громкости, например, когда хлопала входная дверь.

По мере того как он собирался с мыслями, кровь в жилах леденела. За Вильгельмом Гетцем действительно следили, но не чилийская милиция и не южноамериканские тайные агенты. Его прослушивала судебная полиция! Если только это были не спецслужбы. В любом случае французишки. Они, родимые.

Касдан посмотрел на улику и перевел взгляд на городской телефон. То, что он не нашел микрофона в трубке, еще ничего не доказывает. В наше время полиция может прослушивать телефонные звонки через «Франстелеком» или операторов мобильной связи. Впрочем, это легко проверить, сделав несколько звонков.

Он положил жучок в карман и возобновил поиски. На этот раз он знал, что ищет. Меньше чем за полчаса он обнаружил еще три микрофона. Один в спальне. Один на кухне. Один в ванной. Пощадили только музыкальный салон. Касдан подбросил все четыре жучка на обтянутой перчаткой ладони. Почему легавые следили за чилийцем? Он действительно готов был дать показания на процессе о преступлении против человечности? И каким боком это касалось Конторы?

Касдан обошел квартиру, проверяя, не оставили ли его «изъятия» слишком заметных следов. Если Верну и его люди будут обыскивать квартиру поверхностно, они ничего не увидят. Армянин поставил мебель на место, выключил свет, поднял шторы и вышел из квартиры пятясь, тихонько прикрыв за собой дверь.

На сегодня с него довольно.

9

Крик раздирал его на части.

Вопил не он, Седрик Волокин, а его нутро. Неслыханная боль, выплеснувшаяся из самых его потрохов, в горле превратилась в огненную струю. Его вырвало. И снова вырвало. Это был уже сплошной поток, судорога, разрывающая все на своем пути, отдающаяся в каждом хряще, пронизывающая мозг, доводящая почти до обморока.

Стоя на коленях над унитазом, Волокин чувствовал, как пульсирует обожженная трахея. И уже дрожал от страха перед следующим приступом рвоты…

Далеко, очень далеко послышались шаги. Сосед по общаге. Пришел поглазеть, жив он или уже подыхает. — Ты как?

Он знаком велел ему убираться. Хотел домучиться до конца. В одиночестве. Коснуться самого дна и никогда больше не выныривать.

Сосед уходил, когда новая судорога отбросила его к краю толчка.

Он дрожал, склонившись над унитазом. Изо рта стекала струйка слюны, капая на желчь, уже скопившуюся в сливе. Волокин не шевелился. Малейшее движение или попытка сглотнуть могли разбудить зверя…

И все-таки он не желал сдаваться. Он не станет принимать никаких лекарств. Ни метадона, ни суботекса. Его послали сюда, в общежитие в Уазе, храм безмедикаментозного лечения. Вот он и будет до конца держаться за это решительное «без».

Приступ отступал. Он это чувствовал. Жар отпускал, сменяясь ознобом. Кровь превратилась в стукающиеся друг о друга льдинки, ранящие стенки сосудов.

Второй день без наркоты.

Один из самых поганых. Да и третий будет не лучше.

Сказать по правде, их впереди еще немало.

Но нужно держаться. Чтобы доказать самому себе, что ты не болен. Или хотя бы что болезнь излечима. Что можно соскочить. Об этом он знал. Ему говорили. Но его мозг, измученный ломкой, отказывался в это верить. Пустые слухи.

Он выпрямился. Опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Левая рука лежала на унитазе, правая отброшена, словно в ожидании жгута. Он перевел на нее взгляд. Будто она и не принадлежала ему. Желто-сине-фиолетовая, худая как плеть. У него вырвался короткий зловещий смешок. Ты не в лучшей форме, Воло… Он медленно помассировал предплечье, ощущая под пальцами жесткую, как кора, кожу, а под ней — мускулы и кости, усохшие, изъеденные.

Два дня без наркоты. Сегодня он пережил классическую «черную дыру». Сперва — затишье перед бурей. Пока чудище не выглянет из колодца, чтобы потребовать свою дозу. И он дожидался, когда гидра поднимет мерзкую голову. Она воспрянула ровно в полночь, и вот уже два часа, как он бьется с ней, будто античный герой.

Он обхватил плечи руками и попытался унять дрожь. Зубы и кости стучали так, что унитаз подрагивал им в такт. Он почувствовал, как желудок снова сжимается, и подумал было, что сейчас все начнется по новой. Но нет. Он срыгнул воздухом, и его отпустило. Все правильно… Теперь он сможет доползти до своей комнаты и молиться, чтобы сон накрыл его хотя бы до рассвета. Все-таки днем даже ад выглядит иначе.

Он нащупал спуск. Слил воду.

На четвереньках пополз к выходу. Промокшая от пота рубашка прилипла к спине. От озноба руки дрожали, словно у нарика, коловшегося сотни раз…

Вернуться в комнату. Забиться в спальный мешок. Молить о сне.

Когда он очнулся, часы показывали 4:20. Он был в отключке больше двух часов, но так и не выбрался за дверь клозета. Растекся как лужа прямо здесь, на кафельном полу.

Он снова пустился в путь. Со скоростью улитки. Скорчившись, согнувшись пополам в своих жестких от высохшего пота шмотках, добрался до коридора. Закралась смутная надежда: он станет сильнее, когда выберется из этого кошмара. Да. Сильнее и с выжженным в каждом уголке мозга клеймом. Больше никогда.

Ему удалось встать, опираясь плечом о косяк двери. Держась за стенку, он вышел в коридор, каждый раз приподымая себя на несколько сантиметров, чтобы продвинуться еще чуть-чуть. Штукатурка, фанерная дверь. И снова, и снова. В каждой комнате он ощущал присутствие других мучеников, таких же, как он, нариков, проходивших курс дезинтоксикации…

Одна дверь. Вторая. Третья…

Наконец он схватился за дверную ручку своей конуры и перешагнул через порог. Пространство в пятнадцать квадратных метров освещал утренний свет. До него не доходило, как такое возможно. И словно чтобы довершить его смятение, в соседней деревне зазвонили колокола. Он уставился на часы: семь утра. Выходит, он снова вырубился и даже не заметил, что провел остаток ночи в коридоре.

Планы изменились.

Пытаться заснуть уже нет смысла. Выпить кофе и в путь.

С непривычной четкостью он сфотографировал взглядом каждую деталь в своей комнате. Вытертый, покрытый пятнами ковер. Красноватый линолеум. Спальный мешок. Стол с лампой из «Икеи». Рисунки на обоях. Окно, за которым хмурится день.

Из созерцания его вырвала судорога.

Его знобило. Вот уже два дня, как его бросало то в жар, то в холод, одежда постоянно была влажной. Даже глазные белки пожелтели, как и вся кожа, вплоть до пальцев на ногах. Моча стала красной. Ни дать ни взять, черная лихорадка. В сущности, ломка и впрямь похожа на тропическую болезнь. Он как свои пять пальцев знал далекий прогнивший край — топкие героиновые земли, — где он и подцепил эту гадость.

Ему был нужен горячий душ, но возвращаться в коридор не хотелось. Он предпочел кофе. Здесь у него есть все, что нужно. Горелка, «Нескафе», вода. Он подошел к раковине, набрал воды в походный котелок, вернулся к горелке. Дрожащей рукой чиркнул спичкой и замер, зачарованный синеватыми отсветами огня. Так он и стоял, пока боль от ожога не привела его в чувство. Снова чиркнул спичкой, потом еще одной.

Только с четвертой попытки ему удалось зажечь конфорку. Обернувшись, он осторожно взял ложку. Погрузил ее в банку с растворимым кофе. Когда в кастрюльке уже закипала вода, он снова замер. Ложка. Порошок. Тут до него дошло, что, выполняя все так тщательно, он словно повторяет тот самый ритуал, который стремился забыть.

Он высыпал кофе в стакан. И снова свалился в обморок перед дрожащей поверхностью воды. Отзвонили колокола. Прошел еще один час. Отныне время расширилось. Превратилось в нечто мягкое, как на полотнах Дали, где стрелки часов изогнуты, словно ленты лакрицы.

Он втянул руку в рукав. Схватился за ручку кастрюльки. Вылил воду в стакан, который тут же наполнился коричневатой жидкостью, прекрасно сочетавшейся с этим унылым часом.

И только тогда он вспомнил о назначенной встрече.

Сегодня ночью перед приступом он получил вызов.

Знак во тьме…

Он с улыбкой подумал о перехваченном для него телексе.

Убийство, церковь, дети: все, что ему нужно.

Сложившуюся ситуацию можно выразить аксиомой.

Это расследование нуждается в нем. Но главное, он сам нуждается в этом расследовании.

10

И, как всегда, человек валится в пыль. Красную пыль африканской земли.

Путаясь в джеллабе, он пытается подняться, но тяжелый походный ботинок бьет его в живот, потом под подбородок. Человек выгибается и падает. Удары ногой. В лицо. В живот. В пах. Кованые подошвы находят скулы, ребра, хрупкие кости под самой кожей. Человек уже не шевелится. Истязатель может рассыпать удары, куда вздумается. Челюсть, зубы, нос, губы, глаза. Кожа лопается, обнажая мускулы, сухожилия, все в кровавой каше, смешанной с землей.

Руки хватают канистру. Вонь дизельного топлива заглушает запах крови. Струя заливает разбитое лицо, шею, волосы. На тело кидают горящую зажигалку. Огонь вспыхивает мгновенно. Фиолетовое пламя, которое тут же становится красным. И вдруг человек выпрямляется: это ящерица. Огромная ящерица, чья острая пасть торчит из-под капюшона, а когтистые лапы — из-под рукавов джеллабы…

Лионель Касдан проснулся с бешено колотящимся сердцем. Он все еще чувствовал запах пылающего полотна, а вместе с ним — кошмарный смрад обугленной плоти и паленых волос. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять: треск пламени — не что иное, как телефонный звонок.

— Алло?

— Это я.

Воркующий голос патологоанатома Рикардо Мендеса:

— Я тебя разбудил?

— Ага. — Он взглянул на часы: четверть девятого. — И правильно сделал.

— По статистике, старики спят на четыре часа дольше, чем мужчины среднего возраста.

— Отвянь.

— Ты не в духе — это тоже типично для стариков. Ладно. Я собираюсь на боковую. Всю ночь возился с твоим чилийцем. Хочешь узнать наше заключение?

Касдан приподнялся на локте. Страх таял в его крови.

— Короче, — продолжал Мендес, — я подтверждаю то, что говорил тебе вчера. Остановка сердца, вызванная резкой болью, причиненной острием, введенным в оба ушных отверстия. Главная новость — это его исходное состояние.

— Что ты называешь исходным состоянием?

— У клиента были проблемы с сердцем. Оно носит характерные следы инфаркта. Сердечная мышца красноватая, испещрена полосками. Детали я опускаю. Мотор у него уже останавливался. Несколько раз.

— И о чем это говорит?

— Обычно подобное состояние сердца свидетельствует об излишествах: курево, выпивка, жратва… Но артерии у твоего Гетца — как у юнца. Ни малейших следов злоупотреблений.

— Следовательно?

— Я склоняюсь к предположению, что речь идет о коротких остановках сердца, о спазмах коронарных сосудов, вызванных сильным стрессом. Невыносимым страхом. Мучительной болью.

Касдан потер лицо. Он снова способен мыслить трезво. Кошмар с запахом паленой свинины рассеялся.

— Гетц побывал в лапах чилийской хунты. Его пытали.

— Это могло бы объяснить рубцы на сердце. И кое-что еще.

— Что?

— Шрамы. На члене, туловище, руках и ногах. Но особенно на члене. Над ним мне еще придется потрудиться. Рассмотреть шрамы под микроскопом, чтобы точно определить их возраст. И подумать, чем их нанесли.

Касдан молчал. Он вспомнил о причине смерти Гетца: боли. Между мученическим прошлым и обстоятельствами его гибели существовала связь. Чилийские палачи вернулись, чтобы казнить его?

— И последнее, — продолжал Мендес. — Твой подопечный перенес операцию по поводу спинномозговой грыжи. Был установлен протез французского производства. По марке и серийному номеру я могу выяснить, где сделана операция.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что клиент приехал во Францию под тем же именем. — Мендес раскатисто засмеялся. — С этими иммигрантами надо держать ухо востро!

— Ты что-то говорил об исследовании слухового органа в больнице Мондора.

— Ответ пока не получен.

— А твой эксперт из больницы Труссо?

— Ей я еще не дозвонился. Надеюсь, тебе не взбредет в голову завалиться туда, с твоей-то зверской рожей? Это ведь детская больница, там полно глухих детишек, им и Рождество не в радость.

Касдан повесил трубку и потянулся в постели. Ему вспоминались фрагменты сна. Он читал книги о мире сновидений, в том числе Фрейда. Имел общее представление о механизмах сна. Сгущение. Замещение. Символизация. За этими бессвязными сценами всегда кроется сексуальное желание. Что же прячется за зверской расправой, которая снится ему уже не первый десяток лет? Армянин потряс головой. В его-то возрасте! Кого он пытается обмануть, принимая кошмарное воспоминание за обычный страшный сон. Он поплелся в ванную. Вот уже три года, как он жил в бывших служебных комнатушках под самой крышей дома на углу улицы Сент-Амбруаз и бульвара Вольтера. Первую комнату он купил здесь в 1997-м, для сына. Позже, в 2000-х годах, ему предложили еще три, соседние. Он приобрел и их, отремонтировал и привел в порядок, надеясь сдать внаем и получить прибавку к пенсии.

Но судьба распорядилась иначе. Умерла жена, Нарине. Сын уехал. И в квартире на площади Балар, где прошли последние двадцать лет жизни, он остался один. Тогда он предпочел перевернуть страницу и перебраться в эти смежные комнатушки, еще пахнувшие свежей краской. Что еще нужно одинокому человеку, если, конечно, он не против постоянно ходить через комнаты. И еще скошенные потолки. Стоило Касдану пересечь некую боковую линию, как ему приходилось склонять голову. Половину времени он проводил в согбенном положении, что, по его мнению, прекрасно передавало унизительность жизни на пенсии.

Стоя под душем, он размышлял о расследовании. Обычно по утрам он держался раз и навсегда заведенного распорядка. Подъем. Поездка в Венсенский лес. Бег трусцой. Зарядка. Возвращение домой. Завтрак. До одиннадцати — просмотр газет. Потом, до двенадцати, бумаги, Интернет, почта. Обед. Во второй половине дня он занимался «делами» всевозможных армянских ассоциаций, которые сам на себя и взвалил. И которые никому не были нужны. Даже ему самому. Наконец, в четыре часа он, с «Парископом» в кармане, брел в Латинский квартал в поисках доброго старого фильма. Ему случалось добираться до самой Синематеки, крупнейшего в мире киноархива, который зачем-то перевели на окраину, в Берси.

Выйдя из ванной, он посмотрелся в зеркало. Шапка коротких седоватых волос только подчеркивала резкие черты, никак не желавшие расплываться. Глубокие морщины, словно прорисованные ножом. Огромный носище, настоящая скала, от которой вниз спускаются горькие складки. И посреди этого сурового пейзажа — единственное исключение, серые глаза, похожие на озерца. Оазисы его пустыни Тенере.

Он вернулся в спальню. Оделся. Зашел на кухню и принял утренний коктейль. Капсулу депа-кота-500 и таблетку семплекса-10. За сорок лет лечения ему никогда по-настоящему не хотелось узнать, как действуют лекарства, которые он поглощает. Но одно он понял: депакот — нормотимик, регулятор настроения. Семплекс — антидепрессант нового поколения. Вместе они таинственным образом позволяли ему держаться на плаву.

В свои шестьдесят три года Касдан наслаждался относительным покоем. В области психиатрии он испытал все. Депрессии. Галлюцинации. Бредовые состояния. И чем только не лечился. Превратился в ходячий медицинский справочник Видаль. Тералит и анафранил в семидесятые годы. Депамид и прозак в восьмидесятые. Не считая нейролептиков, которые он глотал горстями во время обострений циклотимии. Тех периодов, которые еще называют острым психозом. В течение десятилетий препараты совершенствовались, их действие становилось более точным. Без побочных эффектов. И это вовсе не было роскошью.

Он приготовил себе кофе. По старинке. Смолол зерна. Сварил в капельной кофеварке с фильтром. От капсульных машин он отказался после того, как в выдержанном в теплых тонах бутике улыбающиеся продавщицы предложили ему получить членскую карту, заполнив анкету с вопросами о его интимных пристрастиях. Тогда он ответил, что хочет просто пить хороший кофе, а не вступать в секту. Он на дух не переносил общество потребления, помешавшееся на рекламных акциях и бонусных картах. Общество шкурное, мелочное и трусливое, в котором вершиной риска считается смотреть, как твой лучший друг закуривает сигарету, а величайшим счастьем — делать рождественские покупки, расплачиваясь одними подарочными купонами. Он улыбнулся. Сказать по правде, он уже мало что переносил. Мендес верно подметил: быть не в духе — «типично для стариков».

С чашкой кофе Касдан уселся за письменный стол и развернул документ, которым хотел заняться в первую очередь. Расписание, составленное Гетцем для своего дружка. Надев очки, он прочитал список. Органист работал как проклятый. Кроме армянского собора он сотрудничал с еще тремя парижскими храмами: с Нотр-Дам-дю-Розер на улице Реймон-Лоссеран в Четырнадцатом округе, Нотр-Дам-де-Лоретт на улице Флешье в Девятом округе, церковью Святого Фомы Аквинского на одноименной площади в Седьмом округе. Касдан выделил маркером их координаты. Чтобы успокоить своего любовника, Гетц заботливо пометил имена всех ризничих и капелланов, к которым следовало обращаться в экстренных случаях. Касдану оставалось только засесть за телефон, а потом обойти церкви.

Кроме того, музыкант давал частные уроки фортепиано по всему Парижу. Касдан поморщился. Придется наведаться в каждую семью. Нет, хватит и простого звонка. Но нельзя исключать ни одной возможности. Даже интимной связи с учеником, убийства из ревности или мести разгневанных родителей.

Он снова сложил список. Сунул его в карман джинсов. Прежде чем начать обход, ему предстояло обзвонить много народу. Начал он с Пюиферра из службы криминалистического учета.

— Ничего новенького насчет нашего органиста?

— Нет. Все «пальчики» на галерее принадлежат жертве. Ничего другого не нашли. А единственная сенсация тебе уже известна: отпечаток «конверса». — Он замолчал, листая свой рапорт. — Ах да… вот еще кое-что. На галерее обнаружены фрагменты дерева. Мелкие осколки, щепки.

— Порода дерева?

— Пока не могу сказать. Я отправил их в Лион, в лабораторию. По-моему, это частицы органа. Должно быть, Гетц цеплялся за него во время драки.

Касдан представил себе место преступления. Корпус с трубами. Клавиатуру. Пюиферра ошибается. Поверхности нетронуты. Ни царапины. Дерево не оттуда.

— Ты отправил рапорт?

— Сейчас отправляю.

— По электронке?

— Мейлом и почтой.

Выходит, от его форы ничего не осталось. Теперь Верну вызовет в комиссариат всех мальчишек в кроссовках. Добьется ли он большего, чем Касдан? Нет. Зато поймет, что тот уже попытал счастья, и наорет на него по телефону.

— Ты мне позвонишь, когда получишь результаты?

— А то. Мне сегодня ночью такой анекдот рассказали. В общем, Супермен встречает на крыше небоскреба Чудо-женщину, и…

— Я уже слышал. Перезвони мне.

Касдан набрал номер ЦОСТП — Центральной операционной службы технической поддержки. Там работает с десяток парней, которые ставят на прослушку квартиры подозреваемых. У них больше общего с бригадой, устанавливающей кабельную связь, чем с отделом высоких технологий. Расположена ЦОСТП в городишке Шене семьдесят восьмого департамента.

Касдану ответил один из старых знакомых, Николя Лонго:

— Чего тебе, старичок?

— Узнать насчет прослушки. Вильгельм Гетц. Пятнадцать-семнадцать по улице Газан, Четырнадцатый округ.

— А в чем дело?

— Мужика пришили. Я нашел в квартире вашу игрушку, установленную над занавесками.

— Первый раз слышу.

— Похоже на вашу контору. Звукосниматель прямо над карнизом.

— Зачем ты суешься в эти дела?

— Его нашли мертвым в моем приходе, в армянском храме.

— Он армянин?

— Нет, чилиец. Наличие жучка доказывает, что он был объектом наблюдения. Я хочу знать, в связи с чем. И какой судья дал санкцию на прослушку.

— А ты сам на кого работаешь?

— Я уже пять лет на пенсии.

— Так я и думал.

— Ты сможешь проверить?

— Поговорю с ребятами. Но если речь идет о чилийце, я бы на твоем месте скорее обратился в контрразведку. Или в Главную военную разведку.

Лонго прав. Вполне вероятно, что это дело рук МИДа. Хуже не придумаешь: служа в полиции, Касдан не раз пересекался с ними, и всегда в атмосфере соперничества, если не враждебности. От них он никакой информации не получит.

Он набрал еще один номер. Старинного приятеля, который перешел в отдел розыска беглых подозреваемых. Прежде Ложье-Рюстен работал в наркоотделе. Все звали его Рюстином.

Касдан дозвонился ему на мобильный. Узнав его голос, полицейский расхохотался:

— Как ловится рыбка, пенсионер?

— Я как раз насчет нее и звоню. Крупной рыбы.

— Только не говори, что еще не наигрался в сыщика.

— Один вопрос. Ваш отдел работает в обоих направлениях?

— Ты о чем?

— Вы разыскиваете и французов, сбежавших за границу, и иностранцев, скрывающихся во Франции?

— Ну, у нас есть договоренности с другими европейскими полициями.

— У тебя есть сведения о военных преступниках?

— Скорее наш конек — бандиты, серийные убийцы, педофилы.

— Ты не мог бы взглянуть?

— А кто тебе, собственно, нужен?

— Чилийцы. Пособники режима Пиночета. Парни, на чей арест выписана санкция, а они окопались во Франции.

— Чили малость далековато от Шенгенской зоны. Даже не знаю, существует ли у нас с ними договоренность о юридической взаимопомощи.

— Их, вероятно, разыскивает не чилийское правосудие. Ордер может исходить из другой страны. Из Испании, Великобритании, Франции. Жалобы поступают из стран, чьи граждане пропали в Чили. Многие из жертв были выходцами из Европы. Потому-то Пиночета и прихватили в Лондоне. Ордер о задержании подписали в Мадриде.

— Спасибо за лекцию, старик, но, по правде говоря, все куда сложнее. Потому что твои парни остаются чилийцами. И чтобы их преследовать, нам нужен договор с Чили, а не со страной, подающей жалобу. Дошло?

— Но проверить-то ты можешь!

— Имена у тебя есть?

— Нет.

— Описания?

— Какое там.

— Думаешь, мне больше заняться нечем, как только за призраками гоняться?

— Вчера был убит чилиец. Политический беженец. Он якобы собирался выступить свидетелем против своих палачей. Все, о чем я тебя прошу, — взглянуть, есть ли в списках хоть кто-нибудь из этих мерзавцев.

— Забавно, что ты спрашиваешь меня о Чили.

— Почему?

— Меньше часа назад один из наших сотрудников получил запрос, касающийся как раз этой страны. Одну минуту.

Касдан терпеливо ждал. Рюстин заговорил снова:

— Запрос поступил от Эрика Верну, первое подразделение судебной полиции. Знаешь такого?

— Он дышит мне в затылок. Полицейский, которому официально поручено это дело. Перезвони мне как можно скорее.

— Я потолкую с коллегой. Вместе мы добудем информацию сегодня же.

— Можно мне получить ее раньше Верну?

— Не зарывайся, Касдан.

Он отключился. Имя легавого из судебной полиции указывало на два факта. Во-первых, дело осталось у капитана. Во-вторых, легавый в бомбере не отказался от версии о политическом следе.

Армянин встал и натянул куртку. Прежде чем обходить церкви, надо пополнить знания.

11

«Личное дело Пиночета». «Золото диктатур».

«Недостижимая авторитарная демократия».

«Пиночет против испанского правосудия».

«Двадцать лет безнаказанности».

«„Кондор“: теневой заговор»…

В книжном Чили со своими политическими потрясениями занимал целых три полки. Две из них были отведены Пиночету и его диктатуре. Касдан выбрал самые интересные книги, спрыгнул с приставной лесенки и направился к лестнице, ведущей на первый этаж.

Он находился в подвале своего любимого книжного магазина «Арматтан» на улице Эколь, 16. Магазин специализировался на африканской тематике и казался выстроенным из книг, ровным слоем покрывавших его стены. Книжные перегородки были так высоки, что каждому покупателю предоставлялась приставная лестница, чтобы добраться до нужных полок.

Касдан заплатил в кассе кругленькую сумму и с грустью вспомнил счастливые времена, когда служебные расходы ему возмещала полиция. Выйдя на улицу, он жадно втянул воздух. Книжный располагался в самом конце улицы Эколь. Здешние здания словно замыкали Латинский квартал, открывая другие районы: улицу Монж, ведущую куда-то вверх, магазин фортепиано «Амм», выступающий вперед, как форштевень пакетбота, последние артхаусные кинозалы…

Армянин проверил мобильный. Пришло сообщение от отца Саркиса. Он тут же перезвонил.

— Что-то случилось?

— Ко мне приходил другой полицейский.

— Из уголовки?

— Нет. Что-то на «з». И там было слово «несовершеннолетние».

— ОЗПН. Отдел по защите прав несовершеннолетних.

— Вот-вот.

Касдан вздрогнул. Верну получил рапорт Пюиферра, в котором упоминался отпечаток кроссовки, около девяти утра. Сейчас одиннадцать. Неужели капитан тут же связался с ОЗПН, чтобы они присутствовали при допросе малолетних хористов? Странно. Не в интересах Верну обращаться в другой отдел.

— А как выглядел легавый?

— Довольно необычно.

— В смысле?

— Молодой. Грязный. Небритый. Смазливый. Больше похож на рок-музыканта. Он даже поиграл на органе.

— Что-что?

— Клянусь. Пока ждал меня, поднялся на галерею. Желтые ленты так и не сняли. Он подлез под них и сел за клавиатуру. Включил ее и заиграл хит семидесятых…

Саркис напел своим хриплым голосом несколько нот. Касдан узнал песню:

— «Light my fire»,[4] группа «Дорс».

— Похоже на то.

Касдан попытался представить себе легавого, который затаптывает место преступления и играет музыку «Дорс» в «его» церкви. Чудеса, да и только.

— Он представился?

— Да. Я записал… Седрик Волокин.

— Не знаю такого. А удостоверение показал?

— Да, сразу.

— О чем конкретно он тебя спрашивал?

— Когда именно обнаружили тело, как оно лежало, о следах крови… Но главное, он хотел допросить мальчиков. Как и ты. Всех, на ком были кроссовки «конверс».

Ясное дело. Верну кому-то слил информацию. Но зачем? Чувствовал, что сам не справится с допросом?

— Постараюсь разузнать, — подвел итог Касдан. — Больше ничего нового?

— Еще звонил Верну, вчерашний полицейский. Тоже хочет допросить мальчишек. Вы же не собираетесь все…

Что-то тут не сходится. Раз Верну намерен сам допросить детей, значит, рок-легавый появился не с его подачи. Но как он пронюхал об этом деле?

— Ты сказал Верну, что я их уже допрашивал?

— Мне пришлось, Лионель.

— И как он это воспринял?

— Обругал тебя старым придурком.

— Я тебе перезвоню. Не бери в голову.

Касдан вернулся к своей машине. Сев за руль, набрал номер капитана первого подразделения судебной полиции. Тот даже не дал ему поздороваться:

— Проклятье! Что за игры, черт побери!

— Я продвигаюсь. Только и всего.

— Кто вам позволил? На кого вы работаете?

— Это моя церковь.

— Послушайте. Если вы хоть раз встанете у меня на пути, я вас арестую. Это остудит ваш пыл.

— Понимаю.

— Ни черта вы не понимаете, но клянусь, я так и сделаю!

Помолчав, Верну сбавил тон:

— Дети вам что-нибудь сказали?

— Нет.

— Вот черт. Ну вы мне и подгадили. Завалили расследование!

— Успокойся. Тут что-то нечисто. Я не великий психолог и не рассчитывал, что кто-то из них раскроет мне душу. Но непременно заметил бы признаки смятения у мальчика, ставшего свидетелем убийства.

— Никто из них не выглядел потрясенным?

— Нет. И этому должно быть какое-то объяснение. А сам ты до чего докопался?

— Хотите рапорт с подписью? Мне вам нечего сказать! И держитесь подальше от моего расследования! — Он снова взорвался: — Какое право вы имели допрашивать ребят без всякого разрешения? Без малейших предосторожностей?

Касдан не ответил. Он просто дожидался, пока голос в трубке поутихнет. А вместе с ним и гнев Верну. Наконец он произнес:

— Последняя деталь: ты связывался с отделом по защите прав несовершеннолетних?

— С ОЗПН? Зачем мне это?

Не ответив на вопрос, Касдан заговорил другим тоном:

— Слушай сюда. Я понимаю, почему ты дерешь глотку. Ты, верно, думаешь, что тебе ни к чему такая старая рухлядь, как я. Но не забывай: у тебя только неделя, чтобы распутать дело.

— Неделя?

— Да. Срок раскрытия «по горячим следам». Потом назначат следственного судью и обнулят счетчик. Тебе придется просить разрешение на каждый обыск. А пока ты сам себе хозяин.

Верну замолчал. Он знал закон. В течение восьми дней после обнаружения трупа служба, которой прокурор поручил расследование, располагает всеми полномочиями. Полицейские, ведущие следствие, в это время не нуждаются в ордерах и разрешениях. Обыски, допросы свидетелей, задержания — все в их руках.

— Но тебе нужна помощь, — продолжал Касдан. — Убийство совершено на армянской территории. И оно затрагивает другую общину — чилийскую. Такой старый иммигрант, как я, может тебе пригодиться. А все лавры достанутся тебе.

— Я тут о вас порасспрашивал, — признался Верну. — Вы были отличным полицейским.

— Вот именно что был. Вы закончили опрос соседей?

— Да, по всему кварталу. Никто ничего не видел. Улица Гужона — просто пустыня какая-то.

— А вскрытие?

Верну пересказал ему то, что он уже и так знал. Зато он мог убедиться в его откровенности. Легавый с ним не хитрил. Просто молод и честолюбив.

— Твоя версия? — спросил он.

— Я склоняюсь к политическому следу. Стараюсь разузнать, кем был Гетц в Чили.

— В посольство звонил?

— А то. Но единственный атташе, который мог мне помочь, парень по имени Веласко, куда-то свалил на два дня. А чилийского офицера связи в Париже нет. На всякий случай попробую обратиться к аргентинскому. Еще я позвонил в подразделение международных связей и в Интерпол. Хочу быть уверен, что не было выдано международных постановлений об аресте.

— Гетца?

— Почему Гетца? Нет. Я имею в виду палачей, прихвостней Пиночета, которые имели на него зуб. Я также связался с отделом розыска беглых подозреваемых. Они мне уже перезвонили. У них на крючке ни одного чилийца. Кроме того, я передал отпечатки Гетца для проверки по международным базам данных. Результаты будут завтра.

— Отличная работа. А что еще?

— Начал поиски в «Салваке», чтобы проверить, не было ли во Франции или Европе других убийств, совершенных таким же способом. То есть через барабанные перепонки.

«Салвак», аналитическая система поиска связей между насильственными преступлениями, хранила в своей компьютерной памяти сведения обо всех убийствах, совершенных на французской земле. Новинка наподобие американских аналогов, о которой Касдан имел лишь смутное представление. Ничего не скажешь, Верну даром времени не теряет.

— А вы?

Касдан повернул ключ зажигания и тронулся с места.

— Я только проснулся, — солгал он.

— Что собираетесь делать?

— Сначала пробежка. Потом пороюсь в архивах наших прихожан. Как знать, может, среди армян есть рецидивисты…

— Только без глупостей, Касдан. Если снова перебежите мне дорогу, я…

— Я понял. Но будь так добр: держи меня в курсе.

Он отключился. Разговор окончился ничем. Доверия не возникло, и трудно было решить, кто кого перехитрил в этой игре. Все же Касдану казалось, что начало сотрудничеству положено.

Спускаясь вниз по улице Фоссе-Сен-Бернар, мимо здания Института математики Жюсье, Касдан вспомнил о неряшливом полицейском, который явился в церковь Иоанна Крестителя поиграть на органе. Он находил этому визиту только одно объяснение: утечка в Генеральном штабе. Отчет о дом важном расследовании отправляют телексом на площадь Бово, в МВД. Вероятно, Верну вчера вечером послал туда рапорт. Каким-то образом Волокин оказался в курсе его содержания. От кого он получал сведения? Отдел работал круглосуточно и состоял из двух-трех женщин, дежуривших посменно.

Касдан предположил, что одна из девиц неравнодушна к этому парню. Даже Саркис заметил, что он красив. Но откуда Волокин узнал про отпечаток?

Касдан позвонил Пюиферра. Криминалист возмутился:

— Черт подери, Касдан, ты меня достал, я…

— Тебе утром звонили из ОЗПН, насчет Гетца?

— Сразу после твоего звонка. Еще и девяти не было.

По предплечьям Касдана пробежала дрожь. Он словно ощутил быстроту и энергию молодого полицейского.

— Ты сказал ему про отпечаток?

— Уже и не помню. Кажется, да. Да он ведь и так знал? Сам заговорил со мной о ребятишках…

Произошло недоразумение. Волокин позвонил в службу судебной идентификации наудачу, чтобы хоть что-нибудь разнюхать. Он упомянул мальчиков из хора. Вот Пюиферра и решил, что ему уже известно о «конверсах». И выдал все подробности.

— А ты не подумал, откуда ему знать? — буркнул Касдан. — Ты тогда еще не отослал Верну свой рапорт.

— Черт, ты прав, не сообразил. Это важно?

— Проехали. Перезвони мне, когда получишь результаты анализа.

Касдан посмотрел на часы: одиннадцать. Он доехал до конца Аустерлицкой набережной, перекрытой надземным метро. Слева, на другом берегу Сены, возвышалась огромная пирамида с плоской крышей — Дворец спорта «Берси».

Армянин повернул руль. Пора было поговорить с экспертом-отоларингологом в больнице Труссо. Вероятно, она уже получила результаты исследования органа слуха Вильгельма Гетца.

12

Больница Армана Труссо походила на шахтерский поселок, в котором кирпичные домики переставили так, чтобы образовались квадратные внутренние дворики. Каждый следующий дворик был теснее предыдущего, серые, розовые, кремовые фасады так и норовили раздавить вас, и машина крутилась в этом лабиринте, как крыса в клетке.

Касдан не выносил больниц. Всю жизнь ему регулярно приходилось отбывать срок в одном из этих унылых заведений. Святая Анна и Мэзон-Бланш в Париже. А еще Вилль-Эврар в Нейи-сюр-Марн, Поль-Гиро в Вилльжюиф… В таких вот лагерях проходила его жизнь солдата мирного времени. Точнее, война-то шла, но это была его личная война, в которой полем битвы служил его собственный мозг. Бред и реальность то и дело сходились врукопашную, пока не наступало перемирие. Зыбкое перемирие. И тогда Касдан выписывался из больницы, уязвимый, напуганный, уверенный лишь в одном: рано или поздно очередное обострение вынудит его вернуться.

А все же худшее из больничных воспоминаний связано не с его безумием, а с женой, Нарине. Касдан познакомился с ней в тридцать два года, на армянской свадьбе. В ту пору он слыл героем антитеррористического подразделения. Сначала он страстно ее любил, потом просто уважал, а после возненавидел, пока она не стала для него привычкой, такой же неотъемлемой частью существования, как тень или табельное оружие. Он не сумел бы подвести итог их двадцатипятилетнего супружества. Ни даже просто его описать. В одном он был уверен: за всю жизнь он никого не узнал лучше Нарине. И наоборот. Вместе они прошли через все возраста, все чувства, все испытания. Но теперь, когда он вспоминал о ней, перед глазами стояла единственная сцена, всегда одна и та же. Последний раз, когда он навестил ее в палате больницы Неккера, за несколько часов до кончины.

В той женщине уже ничего не осталось от его жены, делившей с ним горе и радость. Без косметики и парика, в хлопчатобумажном зеленом халате она походила на изнуренного буддийского монаха. Речь ее от морфина стала странной, замедленной, и каждое слово, лишенное всякого смысла, падало в мозг Касдана, как маленькая смерть.

Однако он улыбался, сидя у изголовья супруги, и отводил взгляд, рассматривая окружавшие ее приборы. Светящиеся зеленоватые линии на мониторе. Блестящий прозрачный пакет на капельнице, от которого отражался белый свет неоновых ламп. Все эти инструменты для него ассоциировались с ритуалом наркомана — шприцем с героином или трубкой с опиумом. В этих приспособлениях, как и в связанных с ними привычных движениях, было что-то педантичное и убийственное. Значит, все кончается так же, как когда-то начиналось. Под знаком наркотика. Касдан помнил, как, узнав имя своей будущей жены, Нарине, он сразу же связал его со словом «наргиле» — длинная курительная трубка…

Нарине не умолкала. И ее нелепые слова удерживали его на расстоянии. Вещал призрак, уже пропитанный смертью, словно настоянный на ней.

Вдруг вспыхнуло далекое воспоминание. Камерун, 1962 год. Как-то ночью жители деревни устроили праздник. Тамтамы, пальмовое вино, голые ступни, обмазанные красной глиной. Одна танцовщица особенно запомнилась ему. Она вздымала лицо к звездному небу, томно раскрывая объятия, кружилась с застывшей, отсутствующей улыбкой на губах. Напряженный взгляд был устремлен в такую даль, что казался надменным, неуловимым. Касдан не сразу сообразил, в чем тут дело. Танцовщица была слепа. И вглядывалась она в глухое сердце ритма. Изнанку ночи.

Нарине напомнила ему ту танцовщицу. Слова ее плавали в сумраке, глаза были прикованы к другому берегу. К невыразимому потустороннему миру. В тот вечер Касдану не хотелось садиться в машину. Он бродил по кварталу Дюрока. И встречал других слепых — Институт незрячих был всего в нескольких шагах от больницы Неккера. Он словно оказался в мире зомби, где один он пока был жив.

Когда наконец он вернулся домой, его ждало сообщение: Нарине угасла во время его блужданий. И тогда он понял, что навсегда запомнит странное создание, с которым только что расстался. Призраку суждено было вытеснить все прочие ее образы.

Касдан остановил машину посреди больничного городка. Зажмурился. Сжал виски ладонями, пытаясь загнать воспоминания внутрь, и глубоко вдохнул. Когда он открыл глаза, он снова был в настоящем. Больница Труссо. Эксперт-отоларинголог. Расследование.

В глубине одного из дворов он отыскал корпус имени Андре Лемари, знаменитого детского отоларинголога. Здание из светлого кирпича с застывшими потеками более темного цвета. На двери под номером шесть перечислены врачебные специальности, представленные в этом блоке, среди них и ЛОР-отделение.

Начиная с холла, здесь постарались создать атмосферу веселья. На стенах — фигурки носорогов, львов и жирафов. Квадратом расставлены лесные хижины и разноцветные скамейки. Повсюду разбросаны игрушки. Касдану вспомнились слова Мендеса: «Это ведь детская больница, там полно глухих детишек, им и Рождество не в радость». С потолка свисали пестрые шары и гирлянды. В углу мигали огоньки рождественской елки, хотя уже горели лампы дневного света.

Посреди комнаты медсестры в зеленых колпачках с бубенцами устанавливали игрушечный театр из дерева и картона.

Он шагнул к ним, сразу почувствовав здешнее тепло и запах лекарств. Ему все больше делалось не по себе. Сам не зная почему, он ощущал связь между трупом Гетца и этой вымученной обстановкой праздника, устроенного для детей, отрезанных от мира.

— Я ищу доктора Франс Одюссон.

Красный занавес миниатюрного театра раздвинулся. Показалась широкоплечая женщина:

— Это я. В чем дело?

Лет пятидесяти, полная, крупная. Волосы с проседью разделены прямым пробором на два полукружия. Франс Одюссон напоминала старую рекламу детского питания «Мами Нова». Поднявшись, она отошла в сторону. Как и все остальные, она была в костюме веселого домового: широкая ядовито-зеленая фуфайка с бретельками, черные башмаки с крупными пряжками в виде бабочек. Колпачок с бубенцами.

Касдан извлек полицейское удостоверение, которое сохранил с помощью простой уловки. Как все легавые, неохотно уходящие в отставку, за полгода до пенсии он заявил о его утере. Получил новый документ, который вернул перед уходом. А старую карточку трепетно берег, будто драгоценную реликвию.

— Я из следственной группы, которая занимается убийством Вильгельма Гетца, — сказал он.

Звякнув бубенчиками, Франс Одюссон сняла колпак.

— Утром я получила результаты из лаборатории Мондора. Идемте.

Касдан пошел за ней следом под любопытными взглядами медсестер-домовых. Они уже миновали несколько лесных хижин, когда бывший легавый догадался, что это не декорации, а настоящие кабинеты. ЛОР-эксперт отперла предпоследнюю дверь, украшенную профилем северного оленя.

— Мы готовим рождественское представление, — пояснила она. — Для детей.

Внутри было не повернуться. Справа стоял письменный стол, к нему жалось кресло, сбоку еще один стул, и все завалено папками. К стенам приколоты схемы срезов барабанных перепонок, томограммы. Со своими ста десятью килограммами Касдан боялся шелохнуться.

— Садитесь, — предложила Одюссон, снимая стопку папок с кресла.

Касдан осторожно сел, а она тем временем сбросила костюм домового. Под ним ее пышное тело обтягивал тонкий черный свитер и черные джинсы. У нее была тяжелая грудь, и белый лифчик проглядывал между черными петлями, обрисовывая снежные холмики. Касдан почувствовал теплую волну внизу живота. Ощущение было приятным.

— Тут есть одна загвоздка. — Она взяла в руки прислоненный к стене конверт и, присев, открыла его. — Лаборатория ничего не нашла.

— Вы хотите сказать, никаких частиц?

— Вообще ничего. Специалисты из Мондора исследовали внутренность пирамиды височной кости под электронным микроскопом. Они провели химические тесты. Ни следа осколка, ни металлических опилок, ничего.

— И что это значит?

— Видимо, игла была из такого прочного сплава, что от нее при столкновении с костью не отделились микрочастицы. А это действительно очень странно. Ведь игла прошла через ушные косточки и достигла улитки. Так что она терлась о кость. Однако орудие убийства не оставило никаких следов.

— Как, по-вашему, выглядела эта игла?

— Очень длинная. Она пронзила орган слуха, как мощная звуковая волна. Кончик разрушил реснитчатые клетки улитки, в которой находится кортиев орган. Сейчас я вам покажу снимки, сделанные под электронным микроскопом.

Она разложила на столе черно-белые фотографии. Нечто похожее на подводные равнины со спутанными водорослями. Снимки казались порождением кошмарного сна. Это была микрожизнь, сумрачная, пугающая. К тому же скопление ресничек чем-то напоминало волнение на море.

— Внешние реснитчатые клетки, — продолжала женщина, — воспринимают и усиливают звуковые вибрации. Как вы сами видите, реснички разрушены орудием преступления. Если бы жертва выжила, она бы до конца дней осталась глухой.

Касдан поднял глаза. Его взгляд снова упал на ее груди. Но теперь это зрелище на него никак не подействовало.

— Доктор Мендес упоминал вязальную спицу. А как по-вашему?

— Наверняка нет. Острие иглы гораздо тоньше.

Встав из-за стола, она указала на прикрепленную к стене схему: нечто вроде разноцветной улитки. Она наставила указательный палец на узкий проход.

— На этой схеме вы видите ушные косточки, образующие очень тесный коридор. Игла проникла в этот промежуток. Из чего следует, что у нее был очень тонкий кончик. Думаю, что у острия имелась ручка и все вместе сделано из очень прочного сплава.

Франс Одюссон снова села. У Касдана вдруг возникла дикая мысль.

— А острие могло быть ледяным? Замороженная вода не оставила бы никаких следов…

— Нет. Такая тонкая ледяная игла сломалась бы о кость. Я говорю об оружии толщиной в несколько микронов. Сделанном из… неизвестного сплава. Что-то из области фантастики.

Она улыбнулась, осознав смысл своих слов.

— Извините меня, наверное, я смотрю слишком много телесериалов. На самом деле я просто хотела сказать, что в этом вся загадка. В орудии преступления.

Касдан снова взглянул на снимки. Эти угольно-черные равнины — словно окаменевшие, материализовавшиеся страдания убитого. Интуиция подсказывала ему, что между причиной смерти, болью и мотивом преступления, который, возможно, имелся у чилийских истязателей, есть связь.

— Мне удалось очень быстро оказаться на месте преступления, — объяснил он. — Крик жертвы все еще звучал в органных трубах. Очевидно, Вильгельм Гетц издал страшный вопль. Рикардо Мендес полагает, что он умер от боли. Как по-вашему, такое возможно?

— Вполне. Мы здесь провели немало исследований болевого порога барабанной перепонки. Это очень чувствительная область. Мы постоянно лечим баротравмы, полученные при резких перепадах давления во время глубоководных погружений или авиаперелетов. Пострадавшие утверждают, что боль была чрезвычайно острой. В данном случае острие проникло очень глубоко. Боль вызвала сильнейший шок на уровне всего организма и привела к остановке сердца.

Армянин осторожно встал, стараясь ничего не уронить, и уверенно произнес:

— Спасибо, доктор. Можно мне забрать снимки и заключение?

Отоларинголог замерла. В ее глазах мелькнуло недоверие.

— Я бы предпочла следовать обычной процедуре. Я отправляю все в Институт судебной медицины, а вы получите копию у себя в конторе.

— Ну конечно, — уступил Касдан. — Я всего лишь хотел миновать один этап. Но благодаря вам я и так выиграл много времени.

Франс Одюссон взяла визитку и записала свой телефон.

— Номер моего мобильного. Это все, что я могу вам предложить.

Касдан поднял колпак и потряс им, чтобы зазвенели бубенцы:

— Спасибо. И счастливого Рождества!

13

После больницы Труссо Касдан объехал все три прихода, где Гетц служил органистом и регентом. В Четырнадцатом округе, в Нотр-Дам-дю-Розер, он не застал никого, с кем стоило переговорить. Капеллан болел, а священника не оказалось на месте. В Нотр-Дам-де-Лоретт на улице Флешье отец Мишель набросал ему стандартный портрет Гетца. Сдержанный, смирный, уравновешенный. Касдан съездил и в церковь Святого Фомы Аквинского рядом с бульваром Сен-Жермен, но снова впустую. Весь причт отправился в двухдневную поездку.

В 15.30 Касдан вернулся домой. Зашел на кухню и сделал себе сэндвич. Хлеб для тостов. Ветчина. Гауда. Корнишоны. Запивая еду остывшим кофе, он думал, что ему совсем не хочется обзванивать семьи, в которых Гетц давал уроки музыки. И погрузиться в новейшую историю Чили он тоже не жаждал. Зато странный молодой полицейский задел его за живое. Ему не терпелось оценить конкурента.

Быстро проглотив сэндвич, он подлил себе кофе и устроился за письменным столом. Позвонил Жан-Луи Греши, с которым вместе работал в уголовке. Позднее тот возглавил отдел по защите прав несовершеннолетних.

— Как жизнь? — обрадовался комиссар. — Все еще крошишь чужие зубы?

— Скорее свои. О хлебный мякиш.

— Каким недобрым ветром тебя принесло?

— Тебе знаком Седрик Волокин?

— Один из лучших моих кадров. А зачем тебе?

— Похоже, этот парень расследует убийство в моем приходе. В армянском соборе.

— Быть того не может. Он отстранен. На неопределенный срок.

— В честь чего?

Помолчав, Греши продолжал, понизив голос:

— У Волокина проблема.

— Какая?

— Наркотики. Он на игле. Его застукали в клозете с одной героинщицей. Непорядок. Пришлось отправить его на лечение.

— Его уволили?

— Нет. Я замял это дело. С возрастом становлюсь сентиментальным.

— А где он лечится?

— В Уазе. Центр «Юность и надежда». Но все называют его «Cold Тurкеу».

— Почему?

— По-английски это значит «соскочить». Отказ от наркотиков всухую, без медикаментов и химических веществ. Вроде как они врачуют словом. И спортом. Хиппи-переростки. Последыши антипсихиатрии.

Касдан попробовал выражение «Cold Тurкеу» на вкус. Ему представился ледяной дождь в Стамбуле, трубки с опиумом, минареты, наргиле. Тут же он понял свою ошибку. «Тurкеу» означало не Турцию, а домашнюю птицу. «Cold Тurкеу» — это всего лишь «холодная индейка». Прозрачный намек на симптомы ломки: ледяной пот и гусиная кожа…

— По-твоему, — настаивал Касдан, — он никак не мог встрять в мое дело?

— Его поместили в центр три дня назад. По-моему, он сейчас клацает зубами в своем спальном мешке.

— Сколько ему лет?

— На вид двадцать семь-двадцать восемь.

— Образование?

— Магистр права, магистр философии, к тому же окончил не что-нибудь, а Канн-Эклюз. Большой умница, и не только. Первый по стрельбе. Когда-то был чемпионом Франции по боевому искусству, уж не помню какому.

— А по службе?

— Сперва два года в наркоотделе. Там-то он, я думаю, и подсел.

— И после этого ты взял его к себе?

— У него на лбу не было клейма «наркоман». И потом, он ведь сам к нам просился. Парнями с такими данными не разбрасываются. Между прочим, в наркоотделе уровень раскрываемости у него был девяносто восемь процентов. Его можно заносить в книгу рекордов.

— Что еще?

— Музыкант. Кажется, пианист.

Касдан складывал кусочки мозаики. Картинка получалась интересная. Весьма необычный легавый.

— Женат?

— Нет. Но настоящий сердцеед. Все девчонки от него без ума. Бабы обожают таких парней. Смазливый. Дерганый. Своевольный. Он притягивает телок, как магнит.

Выходит, Касдан угадал. Наверняка по Волокину сохнет одна из служащих Генерального штаба, и через нее он отслеживает дела, которые его цепляют.

— Он сам предложил свою кандидатуру в ОПЗН. А в чем причина?

— Он жаждет крови. У него есть личный мотив, я уверен. Волокин сирота. В каких только приютах, приемниках, религиозных учреждениях он не побывал. Отсюда до предположения, что он сам пережил сексуальное насилие, всего один шаг. А от этого до мысли, что у него с педофилами свои счеты, и того меньше.

— Как у тебя все просто.

— Чем проще, тем вероятнее, что это правда, Касдан. Сам знаешь.

Армянин не стал спорить. За сорок лет в полиции ему пришлось убедиться, что род человеческий особым воображением не отличается. В жизни легавого закон повторяемости подтверждается день ото дня.

— Как бы то ни было, он частенько переступает черту. Недавно зверски избил педофила. У себя в отделе мы закрыли на это глаза, а тому гаду пригрозили, что бросим его в камеру к убийцам, если вздумает жаловаться. Но с тех пор я с парня глаз не спускал. Не наше дело калечить подозреваемых. Хотя в нашем отделе кулаки иной раз так и чешутся.

Касдан попробовал представить себе странного полицейского. Способный. Умный. Опасный. Почему он заинтересовался убийством в церкви Иоанна Крестителя? Потому что оно затронуло детей?

Греши продолжал:

— Но его главный талант перевешивает все недостатки. Он умеет обращаться с детворой. Наша главная трудность в детях. Они ведь у нас единственные свидетели обвинения. Запуганные дети. В шоковом состоянии. Из них слова не вытянешь. Только Волокину это и удается.

Касдану вспомнился его собственный провал с мальчиками-хористами.

— В чем тут фокус?

— Это его тайна. Он умеет найти к ним подход. Расположить к себе. Понимает их молчание. Их недомолвки. Умеет расшифровывать их рисунки, их жесты. Прямо психолог, зуб даю. Работает как зверь, денно и нощно. У нас в отделе о нем ходит шутка: мол, он лучше знаком с ночными уборщицами, чем со своими товарищами по работе.

Армянин вдруг задумался, а не встретил ли он потенциального союзника. Действующего, как и он, на грани закона, но на тридцать пять лет моложе и наделенного умением, которого лишен он сам.

— У тебя есть точные координаты центра?

Греши дал ему адрес в пятидесяти километрах от Парижа, по-прежнему настаивая на своих сомнениях. Сейчас Волокин наверняка лежит в корчах ломки.

Касдан попрощался с комиссаром.

Ему хотелось побольше узнать об этом парне. Он отвел себе час, чтобы разнюхать кое-какие детали, и начал с полицейской школы в Канн-Эклюз. Сказал, что хочет поговорить с офицером-координатором. Благодаря самоуверенности, регистрационному номеру и особой манере выражаться можно вытянуть любые сведения у коллеги-полицейского.

— Припоминаю, — ответил офицер. — Он учился у нас с сентября девяносто девятого по июнь две тысячи первого. Пожалуйста, подождите. Я возьму его личное дело. — Через минуту в трубке вновь послышался его голос. — Ребята такого калибра у нас редкость. Он был первым в своем выпуске. Только высшие баллы. По всем дисциплинам. К тому же, если позволите так выразиться, крутой парень. Это отмечали все руководители стажировок. Смелый. Цепкий. Исключительное чутье.

— Сколько лет ему было в июне две тысячи первого, когда он окончил вашу школу?

Полицейский насторожился:

— Вы не знаете дату его рождения?

— У меня сейчас нет ее под рукой.

— Ему исполнилось двадцать три года. Он родился в сентябре семьдесят восьмого.

— Где?

— Париж, Девятый округ.

— Судя по моим записям, после вашей школы он поступил в наркоотдел.

— По его просьбе. Учитывая его результаты, он мог бы выбрать место получше.

— Вот именно. Почему он не предпочел более перспективную должность? Например, в МВД?

— Бумажная работа не для него. Какое там. Он хотел работать на улице. Попробовать дилера на зуб.

Поблагодарив офицера, Касдан повесил трубку. Греши подчеркнул, что Волокин — сирота. Касдан набрал номер ДСРЗ — Департамента по социальной работе и здравоохранению. Волокин — не классический подкидыш, рожденный от неизвестных родителей, иначе ему, как принято, дали бы фамилию, представляющую собой личное имя: Жан-Пьер Ален, Сильви Андре. И свидетельство о рождении им выдают в Четырнадцатом округе, где находится ДСРЗ. Приметы того, что детишки родились под несчастливой звездой.

Как и следовало ожидать, Касдану пришлось иметь дело с чиновником, предпочитавшим держать рот на замке. Он процедил сквозь зубы лишь несколько односложных ответов. И все же Касдан узнал один адрес. Эпине-сюр-Сен — первый приют, куда в 1983 году попал Седрик Волокин. Ему было тогда пять лет.

После долгих переговоров он нашел пожилую женщину, которая помнила мальчика.

Армянин выдумал историю о статье, которую собирается написать для внутриведомственной газеты судебной полиции, и даже объяснил, по какому случаю. За проявленное мужество Седрик Волокин заслужил благодарность в приказе.

— Я так и знала! — обрадовалась воспитательница. — Так и знала, что Седрик выбьется в люди…

— Каким он был?

— Такой одаренный ребенок! Вы знаете, что он сам, без учителя, научился играть на пианино? И еще пел в церкви. Голос ангельский. Он поступил бы в хор «Певцы с деревянным крестом», если бы не дед с отцовской стороны. Противный старикашка.

— Расскажите поподробнее.

— Вам правда все это нужно?

— Расскажите все, что помните. Я уж сам разберусь.

— Седрик попал к нам в пять лет. Его отец умер вскоре после его рождения. Пьяница. Никчемный человек. Зарабатывал чем придется.

— А мать?

— Тоже пила. И с головой у нее не все было в порядке. После рождения Седрика стало еще хуже. Когда у нее забрали ребенка, она уже разучилась читать и писать.

— А почему дед не взял ребенка к себе?

— Потому что был не лучше своего сына. Русский. Мерзкий тип.

— А у вас он его навещал?

— Время от времени. Дрянной был человечишка. Озлобленный. Всех ненавидел. Я благодарила Бога за то, что Седрик живет не с ним. Но через несколько лет он поместил его в другой приют. Кажется, при монастыре. Он вернул себе права на опеку. — Старуха спросила шепотом: — Можно я скажу, что думаю?

— Конечно.

— По-моему, он сделал это из-за денег. Надеялся получать социальное пособие. Но тут его прихватил рак. Он умер, а Седрика перевели куда-то еще. Не знаю только куда.

— А после вы о нем слышали?

— Лет десять ничего. А потом он приехал меня навестить. Он тогда стал бакалавром. В семнадцать лет! Настоящий красавчик. И с тех пор наезжал по несколько раз в год. Или звонил. Представляете, я в курсе всех его новостей…

Касдан делал заметки. Очевидно, Волокин до самого своего совершеннолетия кочевал по приютам. Как он оплачивал учебу? Получал помощь от ГПО — Городского приемного отделения, которое предоставляет сиротам скромное пособие?

Армянин поблагодарил любезную старушку и подвел итоги. Раз Волокин стал бакалавром до того, как ему исполнилось восемнадцать, значит, это произошло в июне девяносто шестого. Видимо, после этого он записался в Сорбонну, на юридический факультет в Ассасе или Нантерре. Связаться с его преподавателями? Нет. Касдан предпочел заняться его спортивными достижениями. Возможно, их следы остались в Интернете.

Долго искать ему не пришлось. Набрав ключевые слова «кикбоксинг» — вид спорта, выбранный наудачу, — «чемпион» и «Франция», он набрел на подробный сайт «Ножной и кулачный бокс». Речь там шла и о кикбоксинге, и об американском боксе, и о французском, и о муай тай — тайском боксе. Одна из страниц предлагала списки чемпионов каждого десятилетия по всем дисциплинам: «80-е годы», «90-е годы», «чемпионы будущего»… В разделе «90-е» Касдан легко обнаружил список достижений Волокина вкупе с фотографией скверного качества.

Седрик Волокин.

Дважды чемпион среди юниоров по муай тай (1995 и 1996). Родился 17 сентября 1978 года в Париже.

Рост: 1,78 м. Вес: 70–72 кг. Достижения: 34 боя, 30 побед (23 победы нокаутом), 2 ничьих, 2 поражения.

В статье указывалось, что спортсмен всегда выступал за один клуб, «Муай тай-Досуг» в Ле-валлуа-Перре.

Касдан набрал номер клуба.

— Алло?

Запыхавшийся голос. Касдан позвонил в разгар тренировки. Он представился и сказал, что ему нужен директор.

— Это я. Я тренер клуба.

— Я звоню вам по поводу Седрика Волокина.

— У него неприятности?

— Вовсе нет. Просто приводим в порядок личные дела.

— Вы из службы внутренней безопасности?

Похоже, Касдану попался крепкий орешек. Он продолжал как можно доверительнее:

— Нет. Это чисто административный запрос. Мы уточняем данные наших лучших сотрудников. Для принятия решений относительно их будущего, понимаете?

Молчание. Похоже, он не сумел расположить к себе тренера. И то сказать, его легенда звучала не слишком убедительно.

— Что вы хотите знать?

— По нашим сведениям, Седрик перестал участвовать в соревнованиях в тысяча девятьсот девяносто шестом году, после двух побед на чемпионате Франции среди юниоров.

— Точно.

— Почему он прекратил соревнования? Он никогда не выступал во взрослом разряде?

Снова пауза. Более продолжительная. Более напряженная.

— Сожалею. Это профессиональная тайна.

— О чем вы? Вы не врач и не адвокат. Я слушаю.

— Нет. Профессиональная тайна.

Касдан откашлялся. Хватит миндальничать. Пора взять его в оборот.

— Послушайте. Речь идет о куда более серьезном деле, чем вы могли подумать. Так что либо мы с вами сейчас поговорим по телефону и покончим с этим за три минуты, либо завтра утром вы получите повестку. Вызов на набережную Орфевр, тридцать шесть, и кучу неприятностей.

— Тридцать шесть — это не уголовный отдел?

— Не только.

— А вы из какого отдела?

— Вопросы здесь задаю я. И я все еще жду вашего ответа.

— Я уже не помню, на чем остановился, — пробормотал тренер.

— Все на том же. Почему Волокин не участвовал в других чемпионатах?

— Вышла одна закавыка, — признал он. — В девяносто седьмом году. С антидопинговым контролем.

— Волокин употреблял допинг?

— Нет. Но в моче у него кое-что обнаружили.

— Что именно?

Поколебавшись, тот ответил:

— Следы опиатов. Героин.

Поблагодарив тренера, Касдан повесил трубку. Информация оказалась бесценной. И полностью меняла расклад. Ему описали образцового парня, который подсел на наркоту в двадцать пять лет, общаясь с дилерами и наркоманами.

Но все было не так.

Совсем не так.

Волокин стал наркоманом задолго до поступления в наркоотдел. Теперь Касдану рисовался образ мальчишки, подавлявшего свои психологические травмы. Паренька, который рано приобщился к наркоте. Пытаясь забыть то, что ему пришлось пережить в приютах или у своего подлого деда.

Из головы не шел прежний вопрос. На какие шиши молодой Волокин жил, пока учился в университете? На тысячу франков ежемесячного пособия дневную дозу не купишь. Вывод напрашивался сам собой. Волокин торговал наркотиками. Или занимался другими незаконными видами деятельности.

Касдан связался с одним из бывших сотрудников по судебной полиции и попросил кое-что поискать в базах данных. После некоторого сопротивления тот согласился выяснить номер водительских прав Седрика Волокина и адреса квартир, в которых тому довелось жить в студенческие годы.

В девяносто девятом, когда Волокин писал магистерскую диссертацию, он жил в трехкомнатной квартире площадью сто метров на улице Тронше, неподалеку от площади Мадлен. Квартирная плата за такие хоромы никак не ниже двадцати тысяч франков…

Дилер.

Касдан спросил, какая у него была машина. Компьютеру понадобилось несколько секунд, чтобы найти ответ. В девяносто восьмом он приобрел «мерседес 30 °CЕ 24». В то время — самая дорогая и модная тачка. Модель для понтов. Волокину всего двадцать лет. ДИЛЕР.

И наконец он попросил проверить Седрика Волокина через систему регистрации и учета правонарушений. Эта база данных запоминает все: от штрафа за неправильную парковку до утвержденного приговора. Безрезультатно. Хотя это еще ничего не значит. Если даже Волокин совершил незначительное преступление, его могли амнистировать в связи с проходившими в то время президентскими выборами. В таких случаях все сведения уничтожаются.

Касдан повесил трубку и задал себе главный вопрос. Что могло толкнуть дилера-наркомана в расцвете сил поступить в полицейскую школу и два года носить форму? Ответ оказался одновременно простым и мудреным. Волокин решил не быть дураком. Он понимал, что рано или поздно попадется и будет медленно загибаться от ломки в тюряге. А где можно раздобыть наркотики, почти ничем не рискуя? В полиции. Волокин перешел на другую сторону просто для того, чтобы получать наркотики, оставаясь безнаказанным. И задарма.

Высокой моралью тут и не пахло.

Но Касдана чем-то привлекал этот сумасброд, который так заигрался со своей жизнью, что совсем сбился с пути. Армянин догадывался о другой правде. Наркотики и работа в наркоотделе были для русского лишь эпизодом. Касдан чувствовал, что на самом деле Седрик Волокин стал полицейским по иной причине.

Через два года он перевелся в отдел по защите прав несовершеннолетних. И с головой ушел в работу. Истинными врагами и истинной мотивацией Волокина были педофилы. Защищать детей. Для этого ему требовалась ежедневная доза, и он горбатился в наркоотделе, чтобы создать свои сети. Только тогда он всерьез взялся за дело. Начал крестовый поход против хищников-педофилов. Касдан просматривал свои записи, словно читал биографию супергероя, вроде тех, что когда-то попадались ему в комиксах компании «Марвел». Суперполицейский, наделенный сверхспособностями: умом, храбростью, искусством муай тай, умением метко стрелять. При этом у него непременно должна быть слабость, ахиллесова пята, вроде хрупкого сердца Железного человека и криптонита, отнимающего силы у Супермена.

Слабостью Седрика Волокина были наркотики. С этой напастью ему пока не удалось совладать. Доказательство тому — его нынешнее пребывание в центре дезинтоксикации.

Касдан улыбнулся.

Он знавал только одного легавого с такой запутанной мотивацией. Себя самого.

14

С Эриком Верну, которому официально поручено расследование, трудностей не возникнет.

А вот со вторым, армянином, придется повозиться.

Побывав в соборе Святого Иоанна Крестителя, Волокин обзвонил семьи семерых ребятишек, носивших «конверсы». И был принят в штыки. Детей уже опросил майор полиции Лионель Касдан. Воло не пытался настаивать. Отец Саркис упоминал Касдана, «деятельного члена прихода», офицера полиции в отставке, оказавшегося на месте в момент обнаружения тела…

В полдень Волокин отправился в чилийское посольство, но здесь дорогу ему перебежали. Верну уже побывал по адресу проспект Мотт-Пике, 2. Чего ради к ним заявляется еще один полицейский и задает те же самые вопросы? Не многовато ли легавых для одного трупа?

Воло сделал выводы. Раз нельзя разобраться с трупом, он пока разберется с живыми. Со своими соперниками. Одного звонка хватило, чтобы составить представление о Верну. Тридцать пять лет. Уже три года капитан первого подразделения судебной полиции. На хорошем счету у начальства. Дело свое знает, раз сумел убедить прокурора оставить ему расследование. Добросовестный болван, который угробит всю отпущенную ему неделю, выслеживая убийцу. Этот парень ему не помеха. По очень простой причине: он идет по политическому следу, а Воло отлично известно, что убийство никак не связано с чилийским прошлым жертвы.

С другим будет посложнее.

Он кое-что разузнал об отставном легавом. Лионель Касдан. Шестьдесят три года. Нехилый послужной список и нехилые связи. Воло где-то уже слышал его имя. Армянин служил в антитеррористических подразделениях в ту легендарную эпоху, когда ими командовал комиссар Бруссар. Некоторое время провел в полицейском спецназе и триумфально завершил карьеру в уголовке, раскрывая самые громкие преступления, в том числе дело серийного убийцы Ги Жоржа.

Что касается его боевых заслуг, тут Боло наслушался баек, которым не слишком доверял. Как бы то ни было, Касдан оказался из тех полицейских, которые предпочитают работу на земле. Настырный, напористый, с верным чутьем на людей и преступления. Настоящий опер, не рвущийся к власти: он и майора-то получил почти против воли, в основном из-за благодарностей в приказе и отличных результатов.

Касдан не раз рисковал своей шкурой. В уголовке тоже добивались рекордных результатов раскрываемости, пусть и не лучше, чем его собственные. А еще рассказывали о нюхе Касдана, упорстве Касдана, героизме Касдана и чувстве товарищества, присущем Касдану. О всех тех дурацких ценностях, на которые Воло плевать хотел. О ценностях старомодного легавого, чуточку фашиста снаружи, бравого придурка внутри. В то время, когда до Воло доходили эти слухи, сам он вкалывал в наркоотделе, зажатый между иглой и наручниками, озабоченный своей дозой и созданием надежного канала поставок. Лионель Касдан шел вперед под звуки «Марсельезы», ну а его заводили слова Нила Янга: «I've seen the needle and the damage done / A little part of it in every one / But every junkie's like a settin'sun…»[5]

Воло были нужны подробности. Даты. Факты. Во второй половине дня он добрался до архивов Парижской полиции, где хранились личные дела всех полицейских. Вот они, даты, черным по белому. И факты не опровергали легенду.

1944.

Родился в Лилле. Иранский подданный. 1959. Учится в школе-интернате в Аррасе, стипендиат. Благодаря настойчивости родителей, кожевников в Третьем округе Парижа, получает французское гражданство. 1962. Призван в армию. Служил в Камеруне, где — этого Воло не знал, — как в Алжире, проводилась «операция по поддержанию порядка». 1964. Возвращение во Францию. До 1966 — никаких сведений. Касдан проходит административный конкурс в Парижскую полицию. Регистрационный номер RY 456321. Вступает во второе подразделение в Восемнадцатом округе.

Привыкший к войне, он наверняка подыхал от скуки, патрулируя город. Но в этот момент война сама хлынула на парижские улицы. Май 1968 года. В смутное время Касдан расстается с формой, чтобы затеряться в толпе и принять участие в главном сражении.

На этом месте Воло, погрязший в полицейских архивах, взялся за телефон, чтобы сухие факты в личном деле Касдана обрели плоть. Он знал кое-кого из стариков, которые могли ему в этом помочь.

Тогда, перед баррикадами, армянин и встретил Робера Бруссара. Все силы полиции были мобилизованы на борьбу с левацкими подонками. Бруссар умел распознать настоящего легавого. Он взял на заметку бесстрашного армянского великана.

Через три года, когда Бруссар вступил в антитеррористическое подразделение, он вспомнил бывшего солдата. В 1972 году Кастет, он же Дудук — так его прозвали в честь армянского духового инструмента, — поступил в отдел по борьбе с бандитизмом. То были годы президентства Жискара д'Эстена. Эпоха гангстеров. Месрин. Братья Земур. Франсуа Бесс. Серийные вооруженные нападения, захваты заложников… С «манурином» в руках Дудук участвует во всех операциях.

Каждый год непосредственный начальник заносит в личное дело полицейского оценку, от одного до семи, играющую ключевую роль в его продвижении по службе. И к каждому Рождеству Касдан получал свои «семь из семи». Волокин ощутил, как в нем растет восхищение перед старым армянином и в то же время глухое раздражение к этому верному солдату Республики. Его собственным потолком была «четверка», и все из-за его сомнительной репутации, хотя он наверняка в сто раз одареннее Дудука.

В личном деле Волокин обнаружил ксерокопию отрывка из «Мемуаров» Бруссара. По словам старого комиссара, «Лионель Касдан был одним из лучших в отделе. Щедро наделенный и мозгами, и мускулами, он приберегал кулаки для бандитов. А свои мысли держал при себе. Я всегда подозревал, что армянин — настоящий интеллектуал, но он никому не докучал своими проповедями. Молчаливый, четкий, одиночка по природе, он умел работать в команде и отличался безупречной лояльностью».

За семь лет работы в полиции Касдан прошел огонь и воду.

Ранение.

В 1974 году в Бресте уволенный служащий берет в заложники восемь сотрудников компании, в которой работал. В тот же вечер в дело включается отдел по борьбе с бандитизмом. Касдан подкрадывается к дверям фирмы. В этот момент кто-то из журналистов включает прожектор. Обезумевший человек замечает за стеклянной дверью фигуру Касдана и с перепугу открывает стрельбу. Пятьдесят четыре пули попадают армянину в шею и грудь. Лишь чудом хирургам лечебного комплекса при Брестском университете удается его спасти. Выздоровление заняло три месяца. В награду он получит поздравительное письмо от министра внутренних дел и представление к ордену «За заслуги», который обычно присваивают посмертно.

Злоупотребления.

В 1978 году в результате напряженной погони в Восьмом округе Парижа в тупике Робер-Этьен был задержан марсельский правонарушитель. Через несколько часов он скончался на набережной Орфевр, после допроса, проведенного Касданом. Тот только и сказал себе в оправдание, глядя на свои раскрытые ладони: «Я не заметил, как это случилось». Заключение патологоанатомов — смерть от сотрясения мозга, вызванного ударом. Когда был получен этот удар: во время погони или на допросе? Вопрос остается без ответа. Дело против Касдана прекращено.

1979.

Три года о Дудуке ни слуху ни духу. Волокину не удалось найти ни одного документа, относящегося к этому периоду. Армянин вновь всплывает в 1982-м. При президенте Миттеране. То время назвали «годами жучков» из-за нелегальной прослушки, которую устанавливали по приказу президента. Касдан был втянут в это дело. Кристиан Пруто, основатель антитеррористического подразделения французской национальной жандармерии, только что создал собственную антитеррористическую ячейку. Он предлагает Касдану, с которым познакомился на стрельбищах, присоединиться к нему. Армянин вступает в подразделение, которое быстро превращается в координационный центр, иначе говоря, в центр внутренней разведки. Касдан несомненно выполнял задания по нелегальной прослушке, направленной против политических соперников, известных деятелей, журналистов. В 1998 году он выступил свидетелем на процессе Кристиана Пруто. Но сам вышел сухим из воды.

В 1984 году Касдан опять исчезает.

В 1986 году министр внутренних дел Пьер Жокс создает ПСВР — «Поиск, содействие, вмешательство, разубеждение», аналог антитеррористического подразделения французской национальной жандармерии, но уже для полиции. И на этот раз формированием подразделения занимается Бруссар. Он вновь вспоминает о капитане Касдане. Армянину около сорока. Он женат, у него пятилетний сын. Он уже не в том возрасте, чтобы играть в ковбоев. Теперь он обучает элитных стрелков. Касдан — специалист по полуавтоматическим пистолетам. Именно благодаря ему пистолеты такого типа стали широко использоваться в полиции. В Бьевре, где тренируются стрелки, проходят годы. В 1991 году Касдан возвращается к оперативной работе. Он переходит в уголовный отдел. Никогда прежде Дудук не занимался собственно сыском. Он был человеком действия, тайным агентом, инструктором, но не связывался с поиском улик, бумажной волокитой, производством по делу, лабораторными анализами. И вот в сорок семь лет Касдан становится чудо-сыщиком. Экспертом, способным находить улики, анализировать факты, разгадывать головоломки и раскалывать подозреваемых…

Волокину удалось поговорить об этом периоде с одним из бывших сотрудников Касдана. Армянин наконец оказался в своей шкуре — шкуре ищейки. Этот человек всегда шел по следу. Внимание к деталям плюс абсолютная память. Он был наделен способностью читать по губам, запоминать увиденные однажды лица, а главное, обладал искусством проникать в чужие мысли, угадывать мотивы и распознавать ложь.

Волокин догадывался, что к этому возрасту Касдан накопил огромный опыт в области зла и насилия, которые ему удалось обуздать, перенаправив на поимку убийц. Он научился терпению и не жалел времени, чтобы вычислить виновного.

1995.

В пятьдесят один год Касдан стал майором, а в пятьдесят семь, как и положено по уставу, вышел в отставку. С того дня в судебной полиции никто о нем и слыхом не слыхивал. Он не заглядывал в кабинеты на набережной Орфевр, 36. Никому никогда не докучал нудными воспоминаниями.

Касдан на самом деле перевернул эту страницу.

16.00. Волокин покинул архив и попрощался со служащими, всем видом демонстрируя, что он по уши погружен в расследование. Голова гудела от полученных сведений. Касдан, сорок лет прослуживший верой и правдой, полицейский без страха и упрека. Настоящий полицейский. Не какой-нибудь свистун из тех, кого описывают в детективах, играющий по выходным на скрипке или увлекающийся филологией. Когда Воло шел к машине, его поразила одна мысль. За образом идеального сыщика Волокину чудилось что-то другое. Он нюхом чуял, что где-то концы с концами не сходятся, но не мог понять, где именно.

Он отправился в интернет-кафе и устроился в самой дальней кабинке. Намеченная цель — найти следы Касдана в Сети. Газетные вырезки, участие в армянских объединениях, свадебные речи… Не важно что, лишь бы что-то личное.

Волокин принялся щелкать мышкой и вдруг замер, глазам своим не веря.

Он обнаружил неожиданный источник. Автобиографию армянина, собственноручно им подписанную. Она не была нигде напечатана и даже не тянула на хронологически выстроенный текст. Источником оказалась серия статей, опубликованных в «Арарате» — ежемесячном иллюстрированном журнале армянской общины, который издавало объединение «Главный армянский союз», обосновавшееся в Альфорвилле. Вот уже несколько лет Касдан ежемесячно писал по статье на заданную тему и каждую начинал какой-нибудь забавной историей из собственной практики, затем переходя к предмету, действительно его интересовавшему, — к своей возлюбленной Армении.

Эта летопись затрагивала самые разные вопросы. Проблему паспортов для армян. Монастырь Сан-Лаццаро, расположенный на острове вблизи Венеции. Романы Уильяма Сарояна. Карьеру Анри Вернёя, французского режиссера, настоящее имя которого — Ашот Малакян. Касдан даже написал о группе американских металлистов «System of a down», все участники которой — армяне по происхождению. Эта подробность удивила Волокина. Он годами слушал лос-анджелесскую группу и с трудом представлял себе папашу, внимающего хитам вроде «Chop-Suey» или «Attack», состоящим в основном из воплей и воя электрогитар.

По мере чтения его удивление только возрастало. Армянин представал тонким, сложным человеком, глубоко чувствующим оттенки. Бруссар назвал его «настоящим интеллектуалом». Совсем не похоже на грубого, ограниченного легавого, который не заметил, «как это случилось», когда подозреваемый отдал концы у него на допросе.

Особенно трогательной оказалась статья о Сан-Лаццаро Дельи Армени. В 1964 году, вернувшись из Камеруна, Касдан удалился на этот остров, населенный одними армянскими монахами. Там он погрузился в армянскую культуру и улучшил знание языка. Рассказ Касдана, то, как он описывал свое одиночество и умиротворение, пробудили в Волокине собственные воспоминания. Он тоже знавал мгновения ухода от мира, уединения. И он наслаждался душевным покоем, полным борений, когда отдалялся, или пытался отдалиться, от хаоса собственного существования, проходившего под знаком насилия и наркотиков.

Еще одна статья поразила его. Она была посвящена художнику Арману Татеусу Манукяну, американцу родом из Турции, который в тридцатых годах влюбился в Гавайи и поселился в Гонолулу. Его полотна, как картины Гогена, были полны красок, но в двадцать семь лет он отравился, сраженный депрессией.

Текст Касдана брал за душу. Армянин изобразил оба лика художника. Чистые линии и цветовые поверхности на его полотнах, сумерки в его больном мозгу. Воло не поддался обману. Касдан рассказывал о депрессии изнутри. Полицейский страдал психическим расстройством.

Последним из заметных портретов был рассказ об Ашоте Малакяне, он же Анри Верней. Все в этом французском режиссере привлекало Касдана. Прежде всего, он, как и Касдан, иммигрант, и его творчество нередко было проникнуто подспудной тоской изгнанника. К тому же Верней принадлежал к поколению режиссеров шестидесятых годов, снимавших боевики с Жан-Полем Бельмондо и Аленом Делоном. Интуитивно Волокин понимал, что Касдан видел в их персонажах себя. Да он и внешне был похож на Бельмондо в «Страхе над городом».

Более того, Волокин угадал любовь Касдана к черно-белому кино. Эстетика контрастов, отбрасываемых теней, лиц, снятых как пейзажи. Да, Касдану жизнь представлялась в черно-белом цвете. Он отождествлял себя с героем детективного фильма с тягучей речью — защитником устаревших ценностей. С Жаном Габеном в «Мелодиях подземелья».

Волокин вышел из интернет-кафе в 18.00. В центре дезинтоксикации вот-вот наступит время вечернего супа. Поглощенный своими мыслями, он спустился в скоростное метро. Попытался суммировать все, что узнал о Касдане. Шестьдесят три года, метр восемьдесят восемь, сто десять килограммов. Мастер облавы, тайный агент, инструктор, ищейка.

Но также и армянин, меланхоличный изгнанник, не пропускавший ни одной воскресной службы, на свадьбах подражавший Шарлю Азнавуру — об этом он узнал от другого полицейского-армянина, с которым говорил по телефону, — подпитывавший собственную личность соками своей общины. Нервный, возможно склонный к депрессии, состоявший из множества противоречивых качеств. В некотором роде интеллектуал, скуповатый и, если верить слухам, бабник, хотя с женой так и не расстался.

По дороге в центр воображение Воло поразил один образ: Касдан представился ему в виде осколочной бомбы. Сжатые вместе фрагменты, готовые разлететься в любой миг. Если Дудук так никогда и не взорвался, разбрасывая вокруг смертоносные осколки, то только благодаря своей профессии легавого, позволившей ему сохранить целостность и устоять на ногах.

Волокин без звонка открыл калитку и проскользнул на пустырь, служивший реабилитационному центру садом. Здесь он устроился в брошенной у огорода садовой тачке. Его обычное укрытие, чтобы выкурить косячок. Он вынес решение о своем сопернике. Возможный партнер, с которым у него не было ничего общего, кроме одного. Сыщицкого призвания. То есть самого главного.

Сидя в тачке и ощущая, как ночной холод понемногу пробирает его до костей, Волокин неторопливо вспорол ногтем сигарету «крейвен» и рассыпал светлый табак по двум склеенным вместе листкам папиросной бумаги. Скрип калитки заставил его поднять глаза и замереть.

У Волокина отвисла челюсть.

Из проема калитки показалась осколочная бомба собственной персоной.

Походкой плохо выдрессированного медведя к нему приближался Лионель Касдан.

В спортивной куртке песочного цвета и намотанном на шею шарфе.

Воло улыбнулся.

Он ждал этой встречи, но не так скоро.

15

— Привет, — сказал Касдан.

Ни звука в ответ.

— Ты знаешь, кто я?

Молчание.

При свете одной из лампочек, висевших на ограде, Касдан рассмотрел его лицо. Куда отчетливее, чем на фотографии. Ему сразу же бросилась в глаза красота Волокина. Саркис его не обманул: молодой человек, несмотря на слипшиеся от дождя волосы и трехдневную щетину, производил ослепительное впечатление. Правильные черты, большие светлые глаза под густыми — ровно настолько, чтобы не походить на девушку, бровями; чувственный, хорошо очерченный рот, напоминавший молодых рок-музыкантов в стиле гранж.

— Похоже, ты сейчас в стадии «овоща», — продолжал он. — Но мне в это не верится. Совсем не верится.

Волокин и бровью не повел. Уперев каблуки в бортик тачки, он уставился куда-то в даль, не обращая внимания на моросящий дождь. Армянин огляделся по сторонам: на козлах лежали колышки. Он решил прибегнуть к сильным средствам. Схватил палку обеими руками на манер японского меча и замахнулся, чтобы обрушить ее на голову нарка.

Но ему удалось только начать движение. Волокин одной левой перехватил обе его руки в полете. В то же время Касдан почувствовал его правый кулак в нескольких миллиметрах от своего горла. У него подкосились ноги. Сомневаться не приходилось: юный бунтарь способен прикончить его одним ударом, несмотря на его сто десять килограммов веса и хваленую силу.

— Я смотрю, твои рефлексы восстанавливаются.

Волокин в ответ только кивнул. Светлый табак, разложенный на папиросной бумаге, даже не просыпался с колен.

— Уж получше ваших, папаша.

Касдан отступил, высвобождаясь из его хватки. Он швырнул на землю свой «меч».

— Не сомневаюсь, сынок. Но давай обойдемся без обидных кличек. — Он хлопнул в ладони. — Не пора ли нам познакомиться?

— Ни к чему. Я и так все о вас знаю.

— Это меня и интересует. Что тебе обо мне известно?

— Лионель Касдан. Армянский крестоносец. Готовый защищать любыми средствами вдову, сироту и всех невинных… Особенно если они армяне.

— Как ты узнал об убийстве?

— Через Генеральный штаб. Одна приятельница дежурит на площади Бово. Она пересылает мне то, что меня интересует.

Выходит, Касдан угадал. Он попытался изобразить мужскую солидарность.

— Трахаешь ее? — Он подмигнул.

— Нет. — Волокин наконец свернул самокрутку, наверняка предназначавшуюся под косяк, но теперь он не стал добавлять в нее травку. — Я не такой, как вы.

— Как я?

— Мне говорили, вы и дырку в стене готовы натянуть.

Армянин испытал смешанное чувство. Лестно, что ему до сих пор приписывают достоинства жеребца. Но и обидно. Легенда, которую он всю жизнь старательно поддерживал, отчасти ложная, теперь казалась ему пошлой. От истощенного, плохо выбритого молодого человека веяло куда более притягательной чистотой.

— Проехали. Значит, ты получил телекс Верну?

— Ну да, по электронке.

— В котором часу?

— Вчера вечером. Около одиннадцати.

— А сегодня утром ты позвонил в криминалистический учет?

— Хватит вопросов. Вы знаете ответы.

— Но я не знаю, почему тебя так интересует это дело.

— Оно касается детей.

— Оно касается одного ребенка. Свидетеля. Ты считаешь себя специалистом?

Русский улыбнулся ему краешком губ. Чувственная вспышка, наверняка потрясавшая целые этажи секретарш в префектуре полиции.

— Касдан, вам ведь тоже известна моя история. Так что давайте сэкономим время.

— Ты — легавый из отдела по правам несовершеннолетних. У тебя свои счеты с педофилами. Но ты не специалист по насильственным преступлениям. И не психолог, которому поручено допрашивать детей, замешанных в этом деле.

Тот улыбнулся еще шире, и Касдана поразило, сколько в этой улыбке того, о чем он и не догадывался: юности, пылкости, жизнерадостности.

Русский закурил и направил сигарету на Касдана:

— Я вам нужен.

— Чтобы допрашивать ребятишек?

— Не только. Чтобы сорвать банк в этой игре.

Касдан расхохотался:

— Не строй из себя крутого, дай мне наводку.

Молодой полицейский глубоко затянулся и бросил на старого вояку взгляд. Под усилившимся дождем его глаза блестели хрустальным блеском. На ресницах сверкали дождевые капли. Касдан понял. Ломка, апатия, уязвимость соскочившего наркомана — все это лишь для отвода глаз.

Развалина обернулась гением. Солдат, способный стать командиром.

— Отпечаток кроссовки.

— И что?

— Его оставил не свидетель.

— Нет?

— Это след убийцы.

Светлые глаза погрузились в зрачки Касдана.

— Убийца — мальчишка, Касдан.

— Мальчишка? — тупо повторил за ним армянин.

— Вот моя версия: Гетц был педофилом. Один из певчих свел с ним счеты. Конец истории, Касдан. Месть изнасилованного ребенка. Детский заговор.

16

Всю обратную дорогу одна фраза не шла у Касдана из головы. Знаменитая реплика Ремю из фильма Анри Декуэна «Неизвестные в доме». В роли адвоката-пьяницы он бросает суду: «Дети никогда не виновны!» Касдан повторил эти слова вслух, подражая южному акценту актера: «Дети никогда не выно-о-овны…»

И тут же ему вспомнились слова молодого полицейского: «Убийца — мальчишка». Нелепо. Чудовищно. Бред. За сорок лет службы Касдан ни разу не сталкивался с убийством, совершенным ребенком, — разве что очень редко читал о таком в газете, в разделе происшествий. И вот пожалуйста. Проехал пятьдесят километров, потратил три часа времени, чтобы услышать такую чушь.

О Волокине у него уже сложилось определенное мнение. Молодой русский — чокнутый. Накрученный, переживший детскую травму, не удивительно, что ему повсюду мерещатся стервятники-педофилы. Они пожали друг другу руку, обменялись номерами мобильных, но Касдан дал понять, что этим стоит ограничиться. Пусть отдыхает в своей клинике и больше не встревает в его расследование.

Он посмотрел на часы. 21.00. Меньше чем через полчаса он будет дома. Сварит себе горячего кофе и возьмется за книги. Похоже, политический след самый правдоподобный. К утру он будет знатоком политической истории Чили.

Он подъезжал к кольцевому бульвару, когда зазвонил мобильник.

— Это Мендес.

— Есть новости?

— И да и нет. Как я и думал, результаты анализа на токсины отрицательные. Зато есть кое-что другое. — Патологоанатом прокашлялся и продолжал: — Кое-что непонятное. Я завершил исследование шрамов — в частности, на члене. Изучил их под микроскопом.

— И что?

— Они появились не в семидесятых годах. Куда там. В некоторых даже содержится гемосидерин. Следы железа, проще говоря, крови. А это значит, что рубцы едва образовались.

— Неужели его пытали в этом году?

— Да нет, не пытали. По-моему, тут все куда гаже…

— То есть?

— Он сам себя изувечил. Такие раны характерны для некоторых видов извращений. Ты перевязываешь себе член, чтобы повысить чувствительность…

Армянин хранил молчание. Мендес продолжал:

— Знал бы ты, с чем приходится сталкиваться… Да вот на прошлой неделе я получил фрагмент фаллоса. По почте. Кусочек члена, клянусь. И на этом кусочке…

— Ты считаешь Гетца извращенцем?

— Садомазохистом. Хотя я не уверен на все сто. Но мне нетрудно себе представить, как он кромсает свой пенис…

Касдан подумал о Насере — молодом педике. Участвовал он в этих грязных забавах? Тут он вспомнил об их эротических играх на водопроводной станции. Наметился новый след. Причудливый мир извращенцев. И версия о неизвестном сексуальном партнере, садисте и убийце.

— Больше ничего?

— Еще с протезом не все ясно.

— Какой протез?

— Я тебе вчера говорил, что Гетц перенес операцию.

— О'кей. Вспомнил.

— По номеру протеза я хотел выяснить, где он изготовлен и кем была сделана операция.

— Не вышло?

— Нет. Хотя происхождение мне известно — протез изготовлен крупной французской лабораторией, но не удалось установить, какая клиника его приобрела. Никаких следов.

— Как ты это объяснишь?

— Получается, что его вывезли за границу. Но тогда остался бы след на таможне. А его нет. Протез покинул Францию, но никакой иной границы не пересекал. Совершенно непонятно.

Касдан терялся в догадках. Может, это просто бюрократическая ошибка? Пока его больше занимало другое открытие: возможная склонность чилийца к садомазохизму.

Касдан поблагодарил Мендеса за очередной факт, который узнал на несколько часов раньше Верну, и отключился. Свернул с кольцевого бульвара на улицу Шапель, наслаждаясь отсутствием пробок. Вообще-то эта дорога вечно забита. А еще ему нравился ночной Париж под дождем: блестящий и умытый. Сорок лет ему приходилось ездить ночью по городу, и до сих пор не надоело.

Снова зазвонил телефон.

Касдан ответил, выруливая на улицу Мак-Дормуа.

— Месье Касдан?

— Это я, — сказал он, не узнавая голос.

— Я отец Станислас. Священник прихода Нотр-Дам-дю-Розер в Четырнадцатом округе.

Один из тех, кого он не застал, объезжая сегодня храмы.

— Я узнал о смерти Вильгельма Гетца. Чудовищно. Невероятно.

— Кто вам сообщил?

— Отец Саркис. Оставил сообщение. Мы хорошо знакомы. Вы — тот инспектор, которому поручено следствие?

«Инспектор». Сколько еще веков будут использовать это слово, полностью вышедшее из употребления? Но не ему привередничать.

— Да-да, — подтвердил Касдан.

— Чем я могу вам помочь?

— Я хочу больше узнать о Гетце. Понять, что он был за человек.

Святой отец набросал привычный портрет. Образцовый иммигрант, безгранично преданный музыке. Из духа противоречия Касдан задал провокационный вопрос:

— А о том, что он гомосексуалист, вы знали?

— Догадывался.

— И вас это не смущало?

— С какой стати? Похоже, у вас не слишком… широкие взгляды, инспектор.

— Как по-вашему, Гетц жил двойной жизнью?

— Вы имеет в виду его гомосексуализм?

— Или что-нибудь еще. Извращенные вкусы, сексуальные отклонения…

Касдан ожидал возмущенной вспышки — он нарочно перегнул палку. Но ответом ему было только молчание. Казалось, священник задумался.

— Вы что-то за ним замечали? — настаивал армянин.

— Не совсем так…

— Вам что-то известно?

— Возможно, здесь нет никакой связи… Но у нас кое-что произошло.

— Что именно?

— Пропал певчий. Из нашего хора.

— Ребенок?

— Да, ребенок. Два года назад.

— Как это случилось?

— Мальчик исчез, вот и все. Словно испарился. Бесследно. Сначала думали, он сбежал из дома. Следствие выяснило, что он собирал вещи. Но от такого ребенка, как он, никто не ожидал ничего подобного.

— Погодите, я припаркуюсь.

Касдан подъехал к надземному метро на бульваре Шапель. Он поставил машину в тени металлических конструкций, выключил мотор и вынул блокнот.

— Имя мальчика, — процедил он, снимая колпачок с фломастера.

— Танги Визель.

— Еврей?

— Нет. Католик. Возможно, у него еврейские корни, я не знаю. Фамилия пишется как слышится.

— Сколько ему было лет?

Судя по голосу, у священника перехватило горло:

— Вы говорите о нем в прошедшем времени. Но мы не знаем наверняка…

— Сколько лет ему было тогда?

— Одиннадцать.

— При каких обстоятельствах он исчез?

— После репетиции. Он покинул приход, как и другие дети, в шесть часов вечера во вторник. Но домой так и не вернулся.

— Какого числа?

— В начале учебного года. В октябре две тысячи четвертого.

— Расследование проводили?

— Ну конечно. Но оно ничего не дало.

— Не помните, какой отдел занимался этим делом?

— Нет.

— А фамилию полицейского?

— Не припомню.

— Вы когда-нибудь слышали об ОЗПН?

— Нет.

— А почему вы вдруг заговорили об этой истории? Вильгельма Гетца в чем-то подозревали?

— Нет, конечно! Куда вы клоните?

— Его допрашивали?

— Всех нас допрашивали.

Короткая пауза. Касдан чувствовал, что вот-вот узнает нечто важное.

— Святой отец, если вам что-то известно, самое время сказать об этом.

— Мне нечего добавить. Просто Вильгельм был последним, кто видел Танги в тот вечер.

Священник был в смятении. Армянин продолжал:

— Потому что он был регентом?

— Не только. После репетиции Вильгельм тоже уходил. Так что часть пути он шел вместе с детьми. Полицейские спросили, не провожал ли он Танги…

— И что же?

— Вильгельм Гетц сказал «нет». Им было не по дороге.

— Где жил мальчик?

— Это важно для вашего расследования?

— Все важно.

— Визели живут в Четырнадцатом округе. На улице Булар, пятьдесят шесть, неподалеку от улицы Дагер.

Записав адрес, Касдан спросил:

— Это все, что вы можете сообщить мне о Гетце?

— Да. И повторяю: в деле Визеля его никогда ни в чем не подозревали. Сожалею, что рассказал вам об этом.

— Не переживайте. Я все понял правильно. Я зайду к вам завтра.

— Зачем?

У Касдана едва не вырвалось: «Чтобы прочитать по глазам, что ты утаил», но вместо этого он ответил: «Простая формальность». Отключив телефон, он почувствовал, как по телу прокатился озноб. Не исключено, что исчезновение ребенка и убийство Гетца как-то связаны.

Он убрал блокнот и фломастер, вгляделся в высокие арки надземного метро. Подумал о том, что узнал от Мендеса. Подозрение в сексуальных извращениях. А теперь еще и пропавший ребенок… Касдан задумался, а был ли Гетц таким уж безобидным… Он с трудом подавлял желание сложить вместе три определения: гомосексуалист-извращенец-педофил.

А что, если Волокин прав?

Касдан боролся с сомнениями. Сам способ убийства противоречил предположению об убийце-ребенке. Неизвестное орудие убийства. Неведомый сплав. То, что мишенью послужили барабанные перепонки. Все это шло вразрез с версией о детской мести.

Касдан завел машину и поехал дальше по бульвару Рошешуар.

«Дети никогда не виновны».

Теперь реплика Ремю звучала фальшиво.

Она уже не казалась аксиомой.

17

Седрик Волокин принарядился.

Поношенный черный костюм. Грубая белая рубашка с торчащим воротником. Темный помятый галстук, вроде тех, что носят дети, с ложным узлом на резинке. Все тонуло под тяжелой военной курткой цвета хаки.

В этом наряде было что-то трогательное — неловкое, наивное. Не говоря уже о кроссовках, разом сводящих на нет все попытки выглядеть элегантным. Кроссовки «конверс». В этой детали Касдан усмотрел вещественное доказательство сходства Волокина с ребятишками из собора.

Русский ждал его у решетки «Сold Тurкеу», словно автостопщик. Едва заметив «вольво» Касдана, он подхватил сумку и побежал навстречу.

— Ну что, папаша? Передумал?

Касдан позвонил рано утром и предупредил, что заедет за ним ровно в десять. Условия сделки простые: он давал Волокину день, чтобы допросить детей и найти доказательства его теории. Одновременно он позвонил начальнику ОЗПН Греши и предупредил, что забирает парня из заключения. «На стажировку». Комиссар, похоже, удивился, но вопросов задавать не стал.

— Залезай.

Волокин обошел машину. Касдан заметил у него на плече армейскую сумку. В таких в Первую мировую солдаты таскали гранаты.

Русский сел на пассажирское сиденье. Армянин тронулся. Первые километры прошли в молчании. Минут через десять парень взялся за вчерашнее. Папиросная бумага. Светлый табак…

— Ты что делаешь?

— А вы как думаете? Сам директор центра раздает нам гашиш. Говорит, это природный продукт. В столовой висит табличка: «Да здравствует конопля!» Представляете?

— А тебе никогда не говорили, что это вредно для мозгов?

Волокин провел языком по клейкому краю папиросной бумаги и склеил два листочка.

— Там у нас это наименьшее из зол.

— В Камеруне говорили: «Пуля в заднице лучше пули в сердце».

— Вот-вот. А какой он, Камерун?

— Далекий.

— От Франции?

— И от нынешних времен. Иногда мне не верится, что я там был.

— Я и не знал, что там была война…

— Ты не один такой. И слава богу.

Волокин осторожно извлек из фольги палочку конопли. Поджег зажигалкой уголок и раскрошил его над табаком. Пьянящий запах наркотика заполонил салон. Касдан опустил стекло, подумав, что денек уже принимает странный оборот.

Он решил перейти прямо к делу:

— Как ты прознал про Танги Визеля?

— Кого-кого?

— Танги Визеля. Пропавшего мальчишку из хора Нотр-Дам-дю-Розер.

— Какой мальчишка? Какой еще хор?

Касдан оглянулся на Волокина — тот скручивал косяк.

— Так ты не в курсе?

— Клянусь, ваша честь, — ответил тот, поднимая правую руку с косяком.

Касдан сдал назад и свернул на подъездной путь к автомагистрали. Ночью он выяснил, какая следственная группа занималась исчезновением маленького Танги: ребята из третьего подразделения судебной полиции на проспекте Мен, а вовсе не отдел по защите прав несовершеннолетних. Так что русский вполне мог и не знать.

Он вкратце изложил ему суть дела:

— Два года назад пропал мальчишка. Он пел в одном из хоров, где Гетц был регентом. В церкви Нотр-Дам-дю-Розер.

— Я не знал даже, что Гетц руководил не одним хором. А при каких обстоятельствах он пропал?

— Вечером мальчик вышел из прихода, а домой так и не вернулся.

— Может, пустился в бега?

— Говорят, он и правда собрал вещи. Следствие ни к чему не привело. Танги Визель испарился.

— Возможно, это подтверждает мое предположение о педофилии. Но не стоит забегать вперед.

— Ты прав. Нет никаких доказательств, что Гетц причастен к исчезновению мальчишки. Совершенно никаких.

Волокин закурил косяк. Запах гашиша в салоне усилился. Касдану он всегда нравился. Он напоминал ему об Африке. Он отметил контраст между этим жарким экзотическим ароматом и унылым видом, открывавшимся из машины: черные поля, грязные домишки, размалеванная в кричащие цвета торговая зона.

— Я всю ночь копался в разных базах данных, — продолжал он. — Хотел выяснить, был ли Гетц раньше замечен в чем-то подобном. Но ничего не нашел. — Он щелкнул по зубам ногтем большого пальца. — Я перерыл всю базу данных на лиц, замеченных в сексуальных правонарушениях. Заглянул в архивы твоего отдела, отдела по борьбе с преступлениями против личности. Но фамилия Гетца мне не попадалась ни разу. Он белее снега.

Волокин медленно выдохнул дым через нос.

— Раз вы приехали за мной, вы не так уж в этом уверены. — Он старательно выдохнул еще одну длинную струю. — Вообще-то с педофилами нельзя полагаться на базы данных. Я знавал многих, которые годами ускользали из сетей. Педофил — зверь сверхосторожный. И хитрый. Уж точно не из тех отморозков, с которыми вы привыкли иметь дело. Он опасается не только легавых, но и всех вообще. Даже самого Бога. Он противостоит всему миру. Ему известно, что он чудовище. Что никто его не понимает. Что в тюрьме другие подонки его прикончат. Это придает ему изворотливости и умения стать невидимым.

Касдан дернул плечом и продолжил свой рассказ:

— На Насера я тоже ничего не нарыл.

— На кого?

— На дружка Гетца. Ты хоть знаешь, что чилиец был педиком?

— Нет.

Армянин вздохнул:

— Насер — маврикиец индийского происхождения. Он уже несколько лет сожительствовал с Гетцем и потихоньку приторговывал собой. Я даже удивился, что у вас в отделе не заведено на него дела. Я-то думал, парня уже задерживали где-нибудь на площади Дофин, в квартале Маре, в общем, там, где тусуются такие, как он. И он был несовершеннолетним.

— А я ничего не знал.

— По-моему, ты вообще ничего не знаешь.

Хотя вслух Касдан этого не произнес, но даже неведение Волокина усиливало его восхищение. Не располагая никакими уликами, парень, возможно, угадал насчет Гетца. Русский предложил ему косяк, но армянин лишь покачал головой.

— Вы ведь не все мне говорите, — упрекнул его молодой легавый. — Вчера, когда я поделился с вами своей теорией о педофилии Гетца и детской мести, вы решили, что я псих. А сегодня сами за мной приехали. За это время вы, вероятно, узнали, что Гетц был педиком. И что пропал тот мальчишка. Но у вас есть что-то еще.

— Есть, — признал Касдан. — Вчера вечером мне звонил судмедэксперт. У Гетца на теле нашли шрамы, особенно на члене. Сперва я подумал, что это память о чилийской хунте. Но раны совсем свежие. Вероятно, Гетц сам себя увечил. Если этого не делал его дружок.

— Понимаю, к чему вы клоните. Для вас педик и садомазохист — почти одно и то же. А там недолго додуматься и до того, что ему нравились дети…

— А ты так не считаешь?

— Нет. Вы говорите о трех совершенно разных сексуальных наклонностях.

— Пусть педик и педофил — не одно и то же. Но ведь Гетц теперь выглядит настоящим извращенцем, разве не так? Да и у его дружка Насера рыльце в пушку. Проститутка мужского пола, привыкшая удовлетворять самые дикие желания клиентов…

Транспортная развязка у Порт-де-ла-Шапель. Здесь автомагистрали пересекались, сплетались и спутывались, будто непроходимые заросли. Черные зевы туннелей зияли подобно чудовищным пастям. Чтобы проникнуть в город, надо пройти испытание мраком.

Волокин скрутил очередной косяк. Долго ли он продержится при таком ритме? — подумал Касдан. Шорох бумаги и запах гашиша мешался с воем гудков и моторов. Он свернул на кольцевой бульвар в сторону Порт-де-Берси.

Русский снова провел языком по папиросной бумаге и объявил:

— Давайте играть в открытую. Вы нуждаетесь во мне. Я нуждаюсь в вас. В том, что касается детей, у меня есть опыт, которого нет у вас. И, скажем, вы обладаете авторитетом, которого у меня никогда не будет. В то же время оба мы действуем совершенно нелегально. Я надеюсь, что мы можем схватить подонка, но с тем же успехом, учитывая, как мало у нас возможностей, мы способны сесть в лужу.

— И что?

— Да ничего. В обоих случаях мы чему-то научимся друг у друга. Оба мы на стажировке.

Касдан открыл бардачок, держа руль одной рукой:

— Это тебе.

Зажав пальцами косяк, Волокин погрузил левую руку в бардачок. Он извлек оттуда «глок-19» — компактный, пятнадцатизарядный, из полимеров и стали. Касдан следил за выражением его лица. Оно не изменилось.

— А вы не перебарщиваете?

Касдан взвесил в руке свое оружие, девятимиллиметровый Р226-Пара марки «Зиг Зауэр», который утром взял из сейфа.

— Первое правило на стажировке — быть готовым к худшему.

Не выпуская косяка, Волокин засунул пушку за пояс, сперва проверив предохранитель. Потом невозмутимо закурил. Похоже, от ношения оружия ему не было ни жарко ни холодно.

— А другие правила? — спросил он, окутав себя облачком дыма.

— Всех, кроме детишек, допрашиваю я. Всегда. И представляюсь тоже я. У меня в кармане старое удостоверение, еще способное пустить пыль в глаза. Пусть я рожей не вышел, чтобы допрашивать детишек, взрослых я еще могу держать в узде.

— Верю на слово.

— Чуть что не так, отвезу тебя обратно в твою богадельню. Ляпнешь что-нибудь невпопад, начнется ломка или еще какая хрень, тут же возвращаешься на исходные позиции, о'кей?

— Идет.

— О наркоте и говорить нечего.

— Я чист, Касдан.

— Все как один преступники, которых я встречал, были невиновны. А все нарики чисты. Стоит мне только заподозрить, что ты взялся за старое, и ты прямиком отправишься в «Холодную индюшку». Но прежде я набью тебе морду. Capisci?[6]

Волокин, улыбаясь, выплюнул дым:

— Как приятно чувствовать себя окруженным материнской заботой. А Верну?

— Верну я беру на себя.

Волокин слишком громко хихикнул. Сказывалось действие гашиша.

— Спорим, из нас двоих получится один сносный легавый?

У Касдана кружилась голова. Как бы им не пришлось вести расследование под постоянным кайфом, подумалось ему.

Чтобы справиться с головокружением, он заговорил тоном военного инструктора:

— Вопросов нет?

— Нет.

— А твои условия?

— Никаких. И в этом моя сила.

Волокин взмахом руки разогнал дым перед глазами и стал рассматривать дорожные указатели. Касдан только что проехал через Порт-де-Венсен.

— Куда едем?

— Начнем все сначала. Ты допросишь одного за другим ребятишек из храма. Проверим твой пресловутый талант. Если, как ты считаешь, убийца — один из них, тебе ничего не стоит его расколоть.

— Дети же сегодня учатся?

— Точно. Придется заезжать в каждый коллеж. У меня есть список.

— Не зря я надел галстук.

— В точку. Будем надеться, что Верну там еще не появлялся. Иначе все пропало.

18

— Как тебя звать?

— Кевин.

— Дед Мороз скоро принесет тебе крутую приставку Wii?

— Дед Мороз — мой папа. Мы с ним уже ходили в «Score Games».

— Верняк? Ты в списке?

— В первых рядах, — улыбнулся подросток. — Еще в сентябре записался.

— «Zelda», «Need for Speed Саrbоn», «Splinter Call Double Agent» — тебе какая игра по кайфу?

— «Need for Speed Саrbon» для Wii — самая клёвая.

— А ты в курсе, что выходит футбольный симулятор для Wii?

— А то.

Разговор продолжался все на том же непонятном Касдану языке. Но в одном он был уверен: контакт налажен. Тон. Голоса. Теперь все по-другому. Касдан стоял в стороне. Прислонился спиной к стене в пустом классе, в нескольких шагах от собеседников.

Они добрались до лицея Элен-Буше в половине двенадцатого. Время обеда в школьной столовой. Чтобы поговорить с мальчиком наедине, лучше не придумаешь. Директриса не возражала. Родители Кевина Дадаяна упоминали об убийстве, когда привели сына в школу, а Верну пока не объявлялся. Официальное расследование продвигается по накатанной дороге. Для них, свободных электронов, притяжения не существует…

Волокин перешел к главному:

— Гетц был прикольный?

— Ну да. Ничего себе.

— Что бы ты сказал о нем в двух словах?

Касдан оставил напарника наедине с мальчиком. Пошел вверх по коридору. Он сомневался, что Воло вытянет из мальчика больше, чем он сам, даже говоря на его языке. Но он, возможно, заметит какую-то нестыковку, мелочь, которая выдаст маленького свидетеля или маленького убийцу…

Он спустился по лестнице — допрос проходил на втором этаже. Здание лицея впечатляло. Огромный дом красного кирпича с высокими, величественными помещениями, напоминавший городские строения Южной Америки, способные соперничать с прериями и горами за их стенами.

Касдан вынул мобильный. Сигнала не было. Он направился к дверям. Все здесь подавляло: бронза, мрамор, кирпич. Мобильный по-прежнему не работал. Переступив порог, он вышел на Кур-де-Венсен.

Наконец на экране появились полоски. Он набрал номер бывшего коллеги и попросил его заглянуть в кое-какие базы данных.

Если он принимает всерьез версию о ребенке-убийце, ему есть чем заняться. Паренек, способный сотворить подобное, не так прост. Вероятно, у него есть прошлое: психологические, юридические прецеденты. Надо проверить каждую фамилию в списке.

Коллега упирался. Все запросы регистрируются программой, действующей как всеобщий надсмотрщик: она способна выдать день, час и регистрационный номер легавого, который входил в систему. Ничто не теряется. И не забывается. Касдан еще поторговался и в конце концов уговорил собеседника, решив про себя, что эти «заходы в базу» по телефону не займут много времени.

Спустя полчаса он так ничего и не нашел. Ни намека на правонарушение, совершенное одним из мальчишек, или хотя бы на пребывание в психиатрическом отделении. Убрав очки, Касдан поблагодарил коллегу, услышав в ответ:

— Уж не знаю, что ты там затеял, Дудук. Но я помогаю тебе в последний раз.

Касдан вернулся в вестибюль. Волокин шел ему навстречу.

— Ну как?

— Да никак. Ничего он не знает, и мне трудно представить его в роли убийцы органиста.

Армянин не сдержал улыбки. Сумасброд продолжал:

— Кто следующий?

— Перебираемся на Левый берег. Давид Симонян. Десять лет. Лицей Монтеня в Шестом округе.

От площади Насьон по бульвару Дидро они доехали до Аустерлицкого моста. На Левом берегу по набережным двинулись в сторону Нотр-Дам. Каменные здания сливались с хмурым небом, выхлопные газы серой дымкой окутывали все вокруг. В такие минуты кажется, будто Париж построен из одного материала — скуки.

Касдан свернул налево. Поднялся по улице Сен-Жак. В конце вырулил направо, на улочку Аббе-де-л'Эпе, пересек бульвар Сен-Мишель и въехал на улицу Огюст-Конт, оказавшись прямо перед лицеем Монтеня. Волокин и словом не обмолвился о его умении ездить по городу. Как и Касдан, он знал, что любой легавый к концу карьеры запросто переплюнет водителя такси.

В лицее они использовали прежнюю схему. Касдан предъявил просроченное удостоверение. Упомянул об официальном расследовании. Один-единственный звонок директора родителям или в судебную полицию разоблачил бы их. Вместо этого Давида Симоняна забрали с обеда и пересадили в угол столовой.

Когда Касдан увидел его в полный рост, с растрепанными стрижеными волосами, ему тут же бросилась в глаза их общность с Воло. Словно они были из одной рок-группы. И на этот раз он вышел. Хотел проверить одну свою задумку. Если Гетц действительно был педофилом и совершил что бы то ни было, способное травмировать ребенка и довести его до мести, то эту мысль надо развить до конца. Маленький убийца мог быть и из другого хора. Например, из Нотр-Дам-дю-Розер.

Он вернулся к началу и перезвонил отцу Станисласу. Касдан твердо решил навестить его лично, но ему не хотелось оставлять Воло одного. Там видно будет. Священник послушно продиктовал ему список своих хористов. Поломав голову, Касдан с трудом нашел еще одного легавого, который согласился проверить фамилии по базам данных.

Водрузив на нос очки, армянин называл одну за другой фамилии и ждал ответа, меряя шагами вестибюль лицея. Попутно сравнивал архитектуру двух лицеев. Здесь царил тесаный камень. Светлый. Вечный. Заведению не меньше трех столетий, и его полностью отреставрировали. Белые камни. Ухоженные сады. Просторные помещения, в которых шаги отдаются, будто похоронный марш.

За полчаса он так ничего и не выловил, и, судя по каменному лицу появившегося Волокина, тому повезло не больше.

В 14.00 они высадились у коллежа имени Виктора Дюруи на бульваре Инвалидов. Бенжамен Зирекян.

Волокин попросил Касдана смотаться за сэндвичами, пока он будет разговаривать с мальчишкой. Касдан вышел, скрывая досаду на то, что оказался у щенка на побегушках. К его возвращению Волокин уже освободился. Опять ничего. В душе Касдана радовали его неудачи. Волокин не ловчее, чем он.

14.45. Бриан Зараслян.

Лицей Жака Декура, авеню Трюден, Девятый округ.

Облом.

15.30. Арут Захарьян.

Школа Жана Жореса, улица Каве, Восемнадцатый округ.

Ни черта.

Теперь Касдан присутствовал при каждом разговоре. Из их болтовни о видеоиграх, героях телесериалов и новейших способах связи он не понимал ни слова. Как видно, это обязательный ритуал перед нормальным общением взрослого с ребенком. И все равно доверительная обстановка ни к чему не привела. Ни тени смущения. Ни единого слова, за которым бы что-то крылось.

16.45. Элиас Кареян.

Лицей Кондорсе, улица Гавр.

В центре квартала у вокзала Сен-Лазар уличное движение становилось все более плотным. Чем ближе к вечеру, тем труднее было протиснуться в потоке машин. И на этот раз впустую.

18.00. Им осталось допросить еще одного мальчишку.

Тимоте Аветикян, тринадцать лет, коммуна Баньоле.

Решились они не сразу. Уже стемнело. Из-за уличных пробок они сегодня больше никуда не успеют.

И все же они поехали. Если не дойти до конца списка, не стоило и затевать расследование.

Волокин не раскрывал рта. Или бесплодный день нагнал на него хандру, или это ломка, пришло в голову Касдану.

У Порт-де-Баньоле Касдан решился сунуть голову в пасть ко льву.

— Ну что скажешь?

— Ничего. Они непробиваемы. Или невиновны. Просто-напросто.

Теперь они ехали по Баньоле. Унылый пригород. Черный пригород. Словно обмазанный смолой. Тимоте Аветикяна в школе они уже не застали. Касдан знал его адрес. Разыскали дом на улице Поль-Вайян-Кутюрье. Покончив с ритуалом представлений, Волокин занялся мальчишкой.

Армянин устроился в саду, на старых расшатанных качелях, опасаясь, что родители пристанут к нему с расспросами. Ему передалось дурное настроение Волокина. А главное, в нем вскипал гнев. Как он здесь оказался? Он убил целый день в погоне за призраком. Слишком доверился чутью молодого полицейского-нарика и потратил драгоценные часы, а ведь время и так работает против него.

Злости способствовало то обстоятельство, что у Касдана был другой след — политический. Вильгельма Гетца прослушивали. Органистом интересовались и контрразведка, и служба госбезопасности. Этим стоило заняться. Следовало потрясти тех и других, добыть информацию о политическом прошлом чилийца. Ему бы порыться в телефонных счетах Гетца и отыскать номер адвоката, к которому тот обращался. А еще обзвонить все семьи, в которых Гетц давал уроки музыки. Всем этим сейчас занимается Верну, а он, опытный полицейский, даром убил день на наркомана, помешанного на педофилии.

В глубине души он знал, почему прислушался к мальчишке. Его направляла та рана, с которой он жил. Рана, нанесенная ему отъездом сына. И вот небо послало ему в напарники ровесника Давида. Еще более близкого, чем Давид. Легавого, работавшего на улице. Касдан никогда не забывал: истинным камнем преткновения для них с сыном, кремниевым ножом, рассекшим их привязанность, стало его ремесло.

Не то чтобы Давид ненавидел фараонов. Он их попусту презирал. Однажды он сказал ему с досадой и иронией: «Легавый — это бандюга, которому не удалось преуспеть». Он и вправду так думал. Мальчишка, принадлежавший к поколению, опьяненному мгновенным успехом, новейшими технологиями и легкими деньгами, не понимал, как его отец мог сорок лет таскаться по улицам за нищенскую зарплату.

Так что ему нетрудно было убедить себя объединиться с Волокиным. Хотелось побыть рядом с парнем, который нравился ему, напоминал о его лучших годах и помогал забыть о неудаче с собственным сыном. Он был ослеплен. Он… Нет, и это не вся правда. Волокин не околдовал его до такой степени. Он привез русского и решил заново допросить ребятишек вместе с легавым ненамного старше их самих, нутром чуя, что наркоман нащупал в этом деле что-то важное. Мальчишка, оставивший на галерее собора свой отпечаток, не просто свидетель. Теперь он готов в этом поклясться.

Позади послышались шаги.

Это был Волокин в своем дешевом костюме и куртке. Опустив голову, он заправлял галстук.

— И что?

— Опять ничего.

— Может, пора пересмотреть твою теорию?

— Нет. Не мог я ошибиться. Не настолько.

— Упрямство — худший враг легавого…

Русский поднял глаза и уставился на Касдана. В полумраке его глаза блеснули как светлячки. Он вытащил свой «крейвен». Закурил. Челюсти его напряглись и тут же расслабились, чтобы затянуться.

— Я всегда доверял своему чутью, — сказал он, резко выдыхая дым. — И оно меня не подводило.

— Тебе всего тридцать. Рановато делать выводы на всю жизнь.

Волокин круто повернулся, окутав себя облачком светлого дыма.

— Идемте. Я кое-что придумал.

Касдан с трудом поднялся с ржавых качелей. Он догнал Волокина уже на улице. Рядом с ним он чувствовал себя шестеркой в следственной группе. Тем, кто опрашивает свидетелей, которые наверняка ничего не видели, и осматривает окрестности за километр от места преступления.

— Ты о чем?

— Едем к Гетцу.

— Я там уже все обыскал. Пусто.

— А в его компьютер вы влезали?

— Нет, в этом я ничего не смыслю.

— Тогда едем.

Касдан преградил ему дорогу:

— Послушай, Гетц был скрытным человеком. Настоящим параноиком. Никогда бы он не оставил ничего компрометирующего. Ни в компьютере, ни в любом другом месте.

Впервые за всю вторую половину дня Волокин улыбнулся:

— Педофилы как слизни. Как ни стараются, всегда оставляют за собой след. И этот след — в их компьютерах.

19

— Мак «Power PC G4», — прошептал Волокин, выглядев компьютер в темной квартире. — Более известный как «G4». Устаревшая модель. — Он опустил ставни и включил компьютер. — Пусть загрузится.

— Справишься с макинтошем?

— Справлюсь. «Пи-си» или «мак» — мне без разницы. Кому что нравится. Но шансов нет ни у кого. Ни у компьютера, ни у пользователя.

— Ты так хорошо сечешь в компьютерах?

Волокин кивнул. Свет от компьютера выгодно оттенял его черты, подсвечивая глаза снизу, словно две перламутровые капли. Пират, нашедший свой клад.

— Я прошел выучку в Германии, у лучших хакеров Европы. У ребят из «Хаос Компьютер Клаб».

— Что за ребята?

— Компьютерные гении. Они называют себя «галактической общиной» и борются за свободу информации. Стараются показать обществу уязвимость высоких технологий. В Германии они много раз взламывали банковские сети. Но всегда возвращали деньги на следующий же день.

— Как ты с ними познакомился?

— Они помогли нам в одном расследовании. Искали нескольких педофилов и вышли на Берлин. С их помощью мы выследили подонков в Сети. Я же вам говорил: ахиллесова пята извращенцев — их компы. В них сохраняются все следы поисков и контактов. Я ночами отслеживал фотографии и видеозаписи в Интернете через децентрализованные сети. Киберохота — лучшее оружие против педофилов.

Касдан встал у него за спиной. Он чувствовал, что ему все это уже не по зубам. Картинка на рабочем столе у Гетца изображала соляную пустыню, белую и бескрайнюю. Наверное, чилийский пейзаж.

— Вход в компьютер не запаролен. Уже неплохо. Иначе нам бы туго пришлось. Пришлось бы везти его в мастерскую, чтобы покопаться в потрохах.

Касдан недоумевал. На экране как раз открылось окно, требующее пароля. Волокин понял его замешательство:

— Пароль, который он запрашивает, нужен для работы в системе, чтобы просмотреть папки Гетца. А это совсем другое дело. Его я могу обойти.

Он скинул куртку и застучал по клавишам. В своем черном костюмчике, слишком плотной рубашке и ложном галстуке он смахивал на брокера, который понятия не имеет о непреложных правилах своего круга, в частности о дресс-коде. А больше всего он походил на молодого принарядившегося крестьянина, сошедшего со страниц новеллы Мопассана.

Касдан наблюдал за ним. Выйдя на пенсию, он было увлекся Интернетом и заранее радовался всему, что сможет извлечь из своего нового знания. Но вскоре разочаровался. Виртуальный мир оказался подобием информационного фастфуда: поверхностным, лишенным каких бы то ни было оттенков и глубины. «Отчуждающая машина», как говорят марксисты. Теперь он использовал Интернет как старый добрый Минитель: заказывал через него книги и DVD.

— Что ты сейчас делаешь? — спросил Касдан.

— Перехожу в режим «shell».

— Пожалуйста, по-французски.

— Язык программирования. Для компьютера человеческий язык — всего лишь набор символов. Кажется, будто он понимает французский, он запрограммирован, чтобы создавать такую иллюзию, но он считывает только цифры, да и те в двоичной системе исчисления…

Касдан смотрел, как по экрану бегут строки, написанные шрифтом «курьер». Сами буквы выглядели более тонкими и хрупкими, чем в обычных шрифтах. Вспомнился фильм «Матрица». Братьям Вачовски удалось обыграть сходство между языком информатики и восточной каллиграфией.

— Ну и как?

— Я создал конфигурационный файл. Что-то вроде «суперпользователя», который обойдет обычных пользователей, чтобы получить доступ к списку файлов.

Воло перезагрузил компьютер. Снова зашумел кулер, и на экране всплыла табличка с требованием пароля. На этот раз русский набрал несколько букв. Компьютер послушно выдал список иконок.

— Теперь я перехожу к корню программы. Компьютеры похожи на генеалогические древа. Надо пройти по цепочке поддиректорий, вставленных одна в другую: система, программное обеспечение, файлы…

Замелькали, множась на глазах, колонки файловых имен.

— Документы, созданные и сохраненные Гетцем. Тексты, картинки, звуки…

С безумной скоростью по экрану проносились аббревиатуры, цифры, буквы. Строчки изгибались и вертелись, как сорняки на ветру.

— Как ты можешь это понимать?

— Я и не пытаюсь понять. Я фильтрую. Пропускаю через программу, которую скачал из Интернета. Это как сеть, которая находит ключевые слова, даже зашифрованные, используемые педофилами.

По экрану все еще бежали символы. Время от времени Волокин останавливал список и открывал какой-нибудь документ. Затем мельтешение продолжалось с новой силой.

— Твою мать, — прошептал он. — Пусто. Этот мак — комп примерного чилийского музыканта. Даже мейлы выглядят чистыми. Говнюк был чрезвычайно осторожен.

— Напоминаю, что пока Вильгельм Гетц считается жертвой. Пожилым шестидесятитрехлетним человеком, которому прокололи барабанные перепонки.

— Вы забываете, что он был под прослушкой. Вы же сами сказали.

— Мы даже не знаем, кто и почему его прослушивал. Ты сам вдруг взял и решил, что Гетц был сексуальным извращенцем.

Волокин снова застучал по клавишам:

— А теперь займемся его обращениями в Интернет. Как правило, это настоящая золотая жила.

— Допустим, Гетц посещал сайты педофилов. В таком случае он ведь сразу бы стер все следы своих манипуляций?

— Ну конечно. Да только в компе ничего не сотрешь. Это просто невозможно, понимаете?

— Нет.

— Предоставить эту функцию пользователям значило бы косвенно дать им доступ к фундаментальным основам системы. К исходному коду. Тому, на котором работает жесткий диск. Так вот, этот код — одна из самых охраняемых в мире тайн. Иначе кто угодно создаст собственный диск, и рынок информационных услуг рухнет. В компьютере все происходит лишь на поверхности. Для пользователя создается видимость, будто он стирает свои данные, но это простая уступка ограниченной человеческой логике. В мире алгоритмов, в глубинных слоях бинарных структур все сохраняется. Навсегда.

— Это касается даже мгновенных соединений? Не дольше одного клика мыши?

Волокин улыбнулся и развернул монитор к армянину:

— Какого угодно. При любом соединении компьютер создает то, что мы называем временным файлом. Он сохраняет и выводит на экран каждую страницу, к которой обращается пользователь. Вам кажется, что вы заходите на сервер, а на самом деле машина уже сохранила копию, и вы видите только ее.

Он снова защелкал клавишами.

— Эти временные файлы архивируются в ячейке памяти, и их всегда можно извлечь, зная волшебное слово.

— Язык «shell»?

— Нет. На этом этапе с компьютером разговаривают с помощью особого алфавита — аски-кода. Это уже другой уровень. Кажется сложным, но на самом деле во все эти операции легко врубиться. Касдан, чтобы разговаривать с железом, надо говорить на его языке. И следовать его логике.

Стук клавиш. Новые символы на экране.

— Временные файлы. Сохраненные в порядке посещаемости. Сайты, на которые вы заходите чаще всего, в верхней части списка и готовы к использованию. Я пропущу эти файлы через свою поисковую программу. Тысячи педофильских сайтов опознаны и сохранены. Нам известны их адреса, их коды и ключевые слова… Проклятье.

— Что?

— Я снова ничего не нахожу. Ни сайтов для геев, ни даже заказа на «виагру». Быть того не может.

— Почему не может?

— Вы что, никогда не заходили на порносайты?

Касдан не ответил. У него в мозгу замелькали названия сайтов: «Big Natural Tits», «Big Boobies Heaven». He хотелось бы ему, чтобы Волокин вздумал покопаться в его «макинтоше».

— У меня есть кое-что в запасе, — сказал Волокин. — Иноды.

— Что-что?

— Компьютер — словно город. Каждый файл — как дом со своим уникальным адресом. Это и называют инодом. Я расшифрую документы через их инод, а не через имя, которое всего лишь фасад. Как правило, чтобы спутать следы, те, кому есть что скрывать, создают несколько документов с одним и тем же именем. Пустые скорлупки оставляют на виду, а настоящий, компрометирующий файл — в недрах памяти компьютера.

Волокин напечатал несколько строк одних цифр. На экране появился очередной список. Касдан попытался урезонить парня:

— Воло, мы же говорим о безобидном престарелом музыканте. Трудно представить, чтобы он создавал виртуальные обманки…

— Повторяю: педофил — зверь сверхосторожный. Он чувствует себя изгоем. И знает, что большинство людей мечтают об одном: отрезать ему яйца. Тут поневоле станешь компьютерным гением.

По экрану все еще бежали символы. Касдану мерещилось, что он пытается продраться сквозь непроходимые джунгли. Зато Воло явно оказался в своей стихии. Со сдержанной яростью он стучал по клавишам. В нем чувствовалось напряжение охотника, знающего, что зверь неподалеку, но боящегося его вспугнуть.

— К чертям собачьим!

— Ничего?

— Да какое там. Гетц наверняка учился у специалистов. Он неуловим.

— А ты не преувеличиваешь?

— Педофилы всегда заодно. Держатся друг за друга. Один специалист обучает других, и дальше по цепочке. Доверьтесь моему опыту.

Он наклонился и засунул руку в свою сумку.

— Остается последнее средство.

Волокин высоко поднял блестящий диск и тут же сунул его в дисковод.

— Программа восстановления. Нечто вроде зонда, который погружается в самые глубины компьютера. Те, что называются нижним уровнем. Она сканирует нутро компьютера и восстанавливает все, что считалось стертым. Это скоростная программа, ее применяют при задержаниях.

Компьютер урчал, словно мотор. Казалось, дуновение вентилятора гонится за ним, стараясь охладить его и не дать взорваться. Выскочили новые списки. Каждая строчка в них начиналась вопросительным знаком:

?uyteu§(876786"oan;tnierpuygf

?hgdf654!"a)89789789?(Ovjhgjhv

?kjhgfjhgdg5435434345

?iuytiuyY64565465RC

?yutuytyutzftvcuytuyw

Волокин прошептал, словно исподтишка заглядывая в сокровенную жизнь спящего чудовища:

— Компьютер никогда не стирает. Он просто освобождает место для новой информации. Чтобы расчистить пространство, он отодвигает предыдущий файл, скрывая его первую букву, отсюда и вопросительные знаки. Остальная часть заглавия не меняется, и нам нетрудно их распознать.

Касдан уставился на строчки, все как одна начинавшиеся вопросительным знаком. Он не представлял, что можно отыскать в подобной тарабарщине. Но парень, похоже, знает, что делает. Под звуки вентилятора текли секунды.

Армянин спросил, также понизив голос:

— Что ты нашел?

— Все то же безобидное дерьмо. Гетц просто святой.

— Может, так оно и есть? Что, если он просто коротал время между музыкой и воспоминаниями о родине? Пусть даже он предавался необычным утехам со своим любовником.

— Касдан, вы старше меня. Вам известна человеческая натура. Вильгельм Гетц был гомосексуалистом. Насер у него не первый и не единственный. Педики горячие, как печка. А здесь ни следа его контактов. Я нахожу только одно объяснение: он пользовался другой машиной. В другом месте.

Волокин извлек свой диск и коротко выдохнул:

— Или же Гетц предпочитал излюбленный террористами метод: личный контакт. Ни технологий, ни следов. Если так, то его тайны умерли вместе с ним.

Пальцы молодого легавого порхали над клавишами. Касдан догадывался, что он стирает следы своего вмешательства.

Наконец Волокин выключил компьютер.

— За что вы так ненавидите педофилов? — спросил наконец Касдан.

— Вижу, к чему вы клоните, — улыбнулся русский. — Раз я преследую мерзавцев, значит, у меня с ними личные счеты. Сиротка, которого изнасиловали в детстве…

— А это не так?

— Нет. Жаль вас разочаровывать. У святых отцов мне жилось несладко, но до этого не доходило.

Волокин застегнул сумку и встал.

— Я готов сказать вам, какие травмы меня так потрясли. Те, что называются «изнасилованиями», «анальными разрывами», «пытками», «инфекциями», «убийствами», «самоубийствами». Архивы отдела защиты прав несовершеннолетних забиты всем этим под завязку. Мои травмы — те неизвестные мне детишки на всех широтах, которых принуждают к подобным мерзостям. К мерзостям, которых они не понимают. К мерзостям, разрушающим их детский мир. Которые их калечат, если не убивают. Чтобы гоняться за извращенцами, сотворившими с ними такое, необязательно пережить это самому. Мне достаточно подумать об этих ребятах.

Касдан хранил молчание. Все это так, но по собственному опыту он знал, что если человек готов наизнанку вывернуться, значит, у него есть личный мотив.

Он поднял штору и указал на входную дверь:

— А не потолковать ли нам с его дружком, Насером? По старинке, с глазу на глаз? С человеком нужно говорить по-человечески, а если понадобится, то и пара человеческих затрещин не повредит.

20

Насерудин Саракрамата жил неподалеку от парка Монсо, на бульваре Малерб, 137. Внушительное здание в стиле Осман, украшенное гербами и кариатидами. Касдан припомнил: маврикиец уточнил, что ютится на самом верху, в одной из так называемых комнат для прислуги.

Первую дверь открыли универсальным ключом. За ней следовала другая, на этот раз с домофоном. Консьержки нет. О том, чтобы звонить наудачу, рискуя засветиться, нечего и думать. Оба молча прислонились к стене друг против друга. В полумраке вестибюля они расслабились в положении «вольно». Придется дожидаться, пока войдет или выйдет кто-нибудь из жильцов.

Через несколько секунд Касдан улыбнулся:

— Прямо как в молодости. В первые годы работы в антитеррористическом подразделении.

— Ну, я-то в юности не дожидался, пока откроют дверь. Влезал через окно.

— Хочешь сказать, когда приторговывал наркотой?

— Я торговался с судьбой, Касдан. Это не то же самое.

Армянин с притворным восхищением покачал головой: ну еще бы! Послышался шум лифта. Женщина в меховом манто с вечерней сумочкой открыла застекленную дверь. Недоверчиво взглянула на двух верзил, которые вежливо поздоровались с ней.

Они прямиком отправились на верхний этаж. Длинный коридор напомнил Касдану его собственное жилище. Шагая по этой сероватой кишке, он вспомнил жалкого педика, чей рюкзачок с таким омерзением обыскивал. Все здесь было под стать его убогой жизни. Облупившаяся краска. Растрескавшиеся форточки. Уборные без унитазов…

Свет они включать не стали.

— Не ломиться же нам во все двери подряд.

— Нет. — Касдан вынул мобильный.

Армянин набрал номер Насера. Тишину коридора нарушил негромкий звонок. Кивком Касдан предложил Волокину следовать за ним. Они продвигались в потемках. Миновали два слуховых окна. До них донесся приглушенный звук телевизора. Где-то говорили по телефону на азиатском языке.

И по-прежнему слышался звонок, указывавший им путь…

Насер не отвечал.

Они двигались вперед. Голубоватые полоски ночного света, просочившиеся сквозь форточки, — словно штрихи лака, перечеркнувшие темную картину. И вот они у двери. Внутри надрывался мобильный. Почему педик не отвечает?

Армянин постучался:

— Насер, открой. Это Касдан.

Молчание. Только звонит мобильный. Из-за какой-то двери высунулись две филиппинки. Волокин выставил трехцветную карточку. Девушек как ветром сдуло.

Звонок умолк. Касдан приложил ухо к двери. Ему удалось услышать автоответчик. Тягучий голос Насера. Где-то в глубине его мозга этот голос отозвался тревожным сигналом. Оба, не сговариваясь, выхватили оружие. Касдан встал напротив двери, а Волокин прижался к стене справа, с «глоком» на изготовку.

Удар ногой не принес результата.

Еще один. Сорвавшаяся с петель дверь едва не врезалась ему в лицо.

Но Касдан уже развернулся и оттолкнул летящую дверь плечом.

Он ворвался внутрь, выставив свой «Зиг Зауэр».

Волокин шел по пятам.

Сначала в глаза Касдану бросилась надпись на скошенном потолке:

Избавь меня от кровей, Боже,
Боже спасения моего,
И язык мой восхвалит правду Твою.[7]

Затем он увидел тело, сидящее на плиточном полу и уже окоченевшее. Бедный гомик, такой же холодный, как штукатурка стены, на которую он опирался спиной.

И наконец, рана, рассекающая его лицо. Уголки губ разрезаны от уха до уха, так что плоть раскрылась в жуткой ухмылке. Он припомнил этот обычай: в тюрьмах такое увечье наносили опущенным. Его называют «тунисской улыбкой». Лезвие засовывают в рот и одним ударом взрезают щеку. Чпок. Только здесь «улыбка» была с обеих сторон. Как у кошмарного клоуна.

Тут он заметил струйку крови, вытекавшую из левого уха жертвы. Голова Насера была слегка повернута вбок. Видны три четверти лица, застывшего, словно покрытого лаком. Казалось, холодная кожа излучает мертвенный свет. Мальчика-проститутку убили так же, как и его друга. Пробили барабанные перепонки. Касдан понял, что преступник, ребенок он или взрослый, превращается в серийного убийцу, вычеркивая имена из известного ему одному списка.

— Пошевеливайтесь, Касдан. Здесь нечем дышать. И задерживаться нам нельзя.

Армянин осмотрелся. Парень прав. В комнатушке не больше пяти квадратных метров, а он, стоя в центре, занимал своими ста десятью килограммами почти все пространство.

— Дай-ка мне перчатки.

Волокин, на коленях возле трупа, бросил ему пару хирургических перчаток. Разгоряченный Касдан натянул их. Стекавший с пальцев пот собирался в кончиках перчаток. Он наклонился, схватил стиснутый кулак Насера.

И попытался разжать сведенные судорогой пальцы мертвеца.

Внутри была кровь. Сгусток крови.

Он ощупал черноватую массу пальцем. Нет, не сгусток, а орган.

Касдан взял его и развернул на обтянутой перчаткой ладони.

Отрезанный язык Насера.

Касдан поднял глаза.

Буквы, написанные не кистью, а языком:

Избавь меня от кровей, Боже,
Боже спасения моего,
И язык мой восхвалит правду Твою.

21

«Макдоналдс» на проспекте Ваграм, девять вечера.

В нескольких шагах от площади Этуаль.

Волокин вгрызался во второй «Роял Бекон». Его поднос заполонили упаковки картошки фри, коробка с девятью наггетсами, а еще мороженое с карамелью и россыпь пакетиков кетчупа и майонеза. Центр занимал самый большой стакан диетической колы. Парнишка резвился среди этого изобилия, словно перепачканный младенец в своей тарелке.

Касдан наблюдал эту сцену в некотором замешательстве. Он выпил только кофе. Пусть и толстокожий, он так и не сумел избавиться от тягостного чувства после соприкосновения с трупами, от мучительного воспоминания, всякий раз уносившего частицу его души. Но Волокин, похоже, слеплен из другого теста. Зрелище смерти его не волновало.

Армянин даже подозревал, что при виде покойника у него разыгрался аппетит. Русский заметил его взгляд:

— Не представляю, откуда у вас такой вес. Вы же в рот ничего не берете.

Касдан пропустил замечание мимо ушей:

— Из-за тебя я потерял кучу времени. Твой день истек. Мы ничего не нашли, а убийство Насера сводит на нет все твои выдумки.

— Почему?

— Мне и прежде казалась нелепой твоя теория об убийце-ребенке, но все-таки я мог представить себе изнасилованного мальчишку, утратившего все иллюзии, который убивает своего мучителя. И все равно приходилось закрывать глаза на способ убийства. Слишком изощренный для ребенка. Ну а теперь, после второго убийства, ясно, что это ложный след.

— По-вашему, одного насильника ребенок еще мог убить, а двух — нет?

— Мне трудно представить, чтобы мальчишка провел расследование, нашел любовника Гетца, пришел к нему домой, подольстился, а потом проткнул ему барабанные перепонки и вырезал язык. Это уж чересчур, тебе не кажется?

Волокин обмакнул сэндвич в розоватую лужицу — омерзительную смесь кетчупа с майонезом. Другой рукой он подхватил пригоршню картошки:

— А вы не обратили внимания на почерк?

— Какой еще почерк?

— Которым сделана надпись. Округлые, прилежно выписанные буквы. Детский почерк.

— Я больше не желаю слушать твои дурацкие выдумки.

— И напрасно.

— Ты ошибаешься. Мы заново допросили детей из хора. И все впустую. Эти ребята невиновны.

Русский открыл коробку с наггетсами, затем открутил колпачок у пакетика с соусом барбекю.

— Эти, может, и нет. Но Гетц руководил и другими хорами.

— Я также проверил прошлое всех мальчиков в хоре Нотр-Дам-дю-Розер, в котором пел маленький Танги Визель. Ни у кого из мальчиков не было ни неприятностей с полицией, ни психических расстройств. Мы имеем дело с абсолютно нормальными ребятишками, в абсолютно нормальном мире. Черт. Нужно копать в другом месте.

Касдан глотнул кофе. Совершенно безвкусный. Может, по ошибке ему всучили чай? Они расположились в глубине закутка, возле урны с вращающейся крышкой. Их окружал обычный для фастфуда гул голосов. Единственным оригинальным штрихом здесь были тускло поблескивавшие рождественские украшения, добавлявшие нотку печали в эту стерильную атмосферу.

— Вся твоя теория держится на том, что Гетц — педофил, — продолжал Касдан. — Я всю ночь копался в специальных базах данных. Нигде его имя даже не мелькнуло. Мы перерыли его компьютер, но не нашли ни единой зацепки. Гетц — гомосексуалист. О'кей. У него был дружок и, разумеется, чудные пристрастия. Ладно. Но и только. Выходит, предрассудки как раз у тебя. Педик и садомазохист вовсе не обязательно педофил.

Волокин поставил перед собой мороженое с карамелью:

— А как же мое чутье? Куда вы его денете?

Касдан собрал на поднос остатки пиршества и одним махом сбросил в мусорку.

— Таков ваш ответ, — улыбнулся Волокин.

Армянин в упор посмотрел на молодого легавого:

— А хуже всего то, что мне, возможно, удалось бы предотвратить убийство Насера. Приди я пораньше потолковать с ним, я…

— Касдан, вы же сами в это не верите. Закончили свою проповедь?

— Ты сам все закончил. Свой ужин. Свое расследование. Я отвожу тебя обратно в «Холодную индюшку».

Русский не ответил. Он невозмутимо перемешивал пластиковой ложечкой свое мороженое. Наконец лукаво спросил:

— По-вашему, откуда взята кровавая цитата на потолке?

— Понятия не имею.

— Это отрывок из «Мизерере».

— Хорала?

— Прежде чем стать хоралом, «Мизерере» был псалмом. Пятидесятым или пятьдесят первым в зависимости от традиции. Древнееврейской или римской. В христианской литургии без этой молитвы шагу не ступишь. Чаще всего ее читают во время утренней службы. Это молитва об искуплении. Призыв к милосердию. В тех немногих монастырских орденах, которые еще практикуют самобичевание, например, у редемптористов, монахи стегают себя хлыстом, произнося «Мизерере». Чтобы очищаться снова и снова. В тексте есть отрывок, в котором говорится: «Омой меня, и буду белее снега…»

Касдан не сводил глаз с изголодавшегося парня, в котором причудливо смешались энергия и болезненность, худоба и редкая прожорливость. С молодого человека, выглядевшего крайне уязвимым, но способного в один миг совладать с ним, самим Касданом, и в следующую секунду убить его голыми руками.

— Откуда ты все это знаешь?

— Десять лет в религиозных школах. Накушался досыта.

Вдруг Касдану вспомнилась необъяснимая уверенность, которую он ощутил позавчера, когда в наушниках слушал «Мизерере». Хорал играет роль в этом деле. Неожиданно он спросил:

— А по-твоему, почему убийца написал этот отрывок?

— Это дар.

— Дар?

— Убийца отомстил за себя, но он проявил милосердие. Этими словами он молит Господа простить Насеру. По-моему, убийца религиозен. Он верит в священную силу слов. Вы же знаете, для верующего человека молитва — сигнал, отправленный Богу, но в то же время сигнал, в котором «присутствует» Бог. Написать эти слова — уже означает воззвать к прощению…

— Почему же там, где убили Гетца, надписи не было?

— Возможно, убийцу спугнули. Он не успел закончить работу. Или же, по его мнению, Гетц не заслуживал прощения, в отличие от малыша Насера. Одному — ад. Другому — чистилище. Тут надо еще покопаться, Касдан.

— Если я не отвезу тебя в «Холодную индюшку», что ты будешь делать сегодня вечером?

— Отправлюсь в службу розыска пропавших без вести на улице Шато-де-Рантье, проверю, не было ли других случаев пропажи детей, связанных с Гетцем, с тех пор как он поселился во Франции. Во всех хорах, которыми он руководил. Затем забегу в отдел по защите прав несовершеннолетних, пороюсь в прошлом мальчиков из всех этих хоров.

— Это я уже сделал, но ничего не нашел.

— Вы проверили хористов Иоанна Крестителя и Нотр-Дам-дю-Розер. Если не ошибаюсь, остается еще церковь Фомы Аквинского и Нотр-Дам-де-Лоретт. К тому же вы проверяли по телефону. А я пройдусь частым гребнем по нашим архивам. Все-таки надежнее хорошенько поискать в папках.

— Это все?

— Нет. Обзвоню семьи, в которых Гетц давал уроки фортепьяно. Поищу в базе психологический портрет каждого ребенка. А еще неплохо бы найти следственное дело Танги Визеля. По-моему, в ОЗПН есть копия. И я бы покопался в чилийском прошлом Гетца. Трудно объяснить, Касдан, но я чувствую, что с этим типом не все так просто.

— Ты что, вообще не спишь?

— Изредка. И это не от меня зависит. А вот вам я бы посоветовал спокойно идти домой и пополнить свои познания.

— В плане религии?

— В плане криминалистики. Дети-убийцы. Поищите-ка в Нете. Сами увидите, что это никакая не ошибка. Пусть мне тридцать, но из нас двоих новичок — вы.

Повисло молчание. Касдан размышлял, стоит ли дать мальчишке еще один шанс.

Волокин ответил сам, словно угадав его мысли:

— Дайте мне эту ночь и следующий день. Чтобы я мог доказать вам свою правоту. Эти два типа согрешили, и их грех затрагивает детей. Готов прозакладывать свои яйца.

Касдан вытащил мобильный.

— Кому вы звоните?

— Верну. Должен же кто-то навести порядок на бульваре Малерб.

22

Служба розыска пропавших без вести, отдел по борьбе с преступлениями против личности.

Улица Шато-де-Рантье, Тринадцатый округ.

Воло блуждал в самом сердце этого странного, в форме полумесяца здания, словно одинокий охотник. Он окинул взглядом архивы. В узких и глубоких металлических ящиках теснились тысячи разноцветных карточек. Каждый цвет означал определенный год, каждая карточка — одного человека. Расставленные в алфавитном порядке карточки содержали описание и фотографию пропавшего.

Воло потер руки от удовольствия.

Старые добрые архивы, которые можно листать, перебирать, сортировать.

Он глубоко вдохнул пыльный воздух, прежде чем при свете потолочных светильников выдвинуть первый ящик. Часть его мозга тут же сосредоточилась на работе, а другую занимали иные мысли.

Сутки без наркоты. Каждый шаг, каждая минута удаляли его от бездны — разверстой воронки, подобной циклону в глубинах его собственной плоти. Он греб и греб на утлой лодчонке, изо всех сил пытаясь удалиться от края гигантского слива, постоянно затягивающего его. Оранжево-черный шар, который жег его изнутри, беспрестанно взывал: «…every junkie's like a settin'sun…»

За день у него было два приступа. Два разных лика ломки. В первый раз его скрутило по дороге в Баньоле: словно прожгло огнем от копчика до затылка. Казалось, он вот-вот взорвется, позвоночник выгнуло вместе со спинным мозгом и бесчисленными нервными окончаниями. Подавившись криком, он открыл окно в машине, глубоко вдохнул и посчитал про себя.

Второй приступ настиг его на обратном пути. Полная апатия. Нервы налились свинцом. Летаргия действовала подобно сырому цементу, «схватывавшемуся» у него внутри. В такие минуты поднять руку было непосильной задачей. Все помыслы о будущем казались бессмысленными. На висках выступил ледяной пот, а желудок скрутила жуткая боль, словно там ворочалась тварь, твердившая «убей себя».

У Гетца за компьютером он почувствовал себя лучше. Хотя из носа текло. Мучила тошнота. Но за всеми мыслями была одна, которая его согревала. За любым его действием стояло самое главное: он ничего не принимает. Все это время его терзала боль, но все это время он был clean — чист.

Присутствие Касдана тоже его поддерживало. Он подозревал, что у этого громоздкого плюшевого медведя есть свои секреты, но его возраст, спокойствие, массивность успокаивали. К тому же он чувствовал, что старый армянин нуждается в нем. И это усиливало его желание жить, держаться, бороться…

Касдану нужны его молодость, энергия, гибкий ум. А еще его знание людских пороков. Сам армянин для такого расследования слишком правильный.

Зато у Воло с этим никаких трудностей.

Психованный, порочный, продажный.

Нарик. Неуравновешенный, лжец, вор. Никогда не приходит на встречу вовремя. Никогда не держит слово. Словно зомби, которому ни в чем нельзя доверять. И возбуждается он разве что при виде дилера. По сути такой же, как те, за кем он охотится. Как жулики, бандиты, подонки всех мастей. Существа, главное у которых — их мутное, преступное, незаконное ядро. Он способен угадывать их рефлексы, их мысли, их логику. Потому что он — это они. Вот чем объясняется его рекордный уровень раскрываемости. Он сам — один из них. Нет лучшего охотника, чем тот, кто охотится на своих…

Тем временем Воло продолжал перебирать карточки — какая-то часть его сознания отмечала каждую дату, возраст, описание. Одновременно перед глазами проходила его жизнь нарка. Кошмарные воспоминания.

Амстердам, 1995. Заброшенный склад. Когда товарищи по игле обнаружили, что один из них умер от передоза, все, что они смогли придумать, — это избавиться от тела. Нет трупа — нет проблемы. Но это была лишь смутная, бесформенная идея. Идея нариков. Именно Воло, все еще под кайфом после дозы героина, взялся за дело. На последнем этаже склада отыскал пластиковый мешок. Запихал в него покойника и спустил в темные воды реки под фундаментом здания. С тех пор он каждую ночь видел во сне этот плывущий в потемках странный саркофаг. Вспоминал поскрипывающий на волнах пакет и молчание товарищей, которые смотрели, как их дружка уносит течение. Мерзкий похоронный обряд ждал и их. Всех. Безвестная, темная, гнусная смерть, которая наступит завтра или через несколько лет. В то время Воло не было и семнадцати.

А еще он вспоминал свою испанскую невесту, с которой встретился в Танжере, куда поехал в надежде раздобыть наркоту подешевле. Их любовная идиллия продолжалась недолго. Девушка пропала в Медине, в поисках дозы. Ее нашли изнасилованной, с пробитой камнем головой.

Новость быстро расползлась по базару, ее нашептали ему другие нарики. Это могло оказаться правдой. Воло отправился в больницу и нашел там девушку. После трепанации черепа. Половина головы была выбрита. Когда он вошел в палату, она его не узнала. И тогда у него возникло убеждение: ей удалили ту половину мозга, которая была связана с ним. Так что для нее его больше не существует. Когда он стоял в залитом солнцем коридоре, по-настоящему его мучил другой вопрос: для кого же он действительно существует?

Другие воспоминания.

О других мерзостях.

Париж. Бесконечное ожидание дилера. В конце концов Воло бросился к нему в студию. Парень якобы был художником. Он застал его без сознания, в конвульсиях. Передоз. Следовало вызвать спасателей, «скорую». Вместо этого Воло перевернул всю комнату в поисках пакетиков с наркотой. Нашел кое-что под паркетом и тут же в ванной укололся. И только тогда пришел в себя. Позвонил в полицию, чтобы прислали подкрепление. Дождался их с пятьюдесятью граммами в кармане, утверждая, что умирающий — его информатор.

Нарки. Вечно они пытаются выглядеть нормальными, любезными, открытыми. Притворяются общительными, улыбчивыми, любознательными. Всеми силами они стараются убедить окружающих, что у них есть связь с миром. Но все это сплошная ложь. Порывы наркомана никогда далеко не заходят. Его вопросы, рассуждения никогда не преодолевают невидимую преграду — наркоту. Есть она или нет. Только это имеет значение. Ему самому случалось спать с девушками, торговавшими порошком. Льстить богатеньким придуркам, потому что те устраивали вечеринки с наркотиками. Воровать у задержанных, у дилеров, у дружков.

Дерьмо.

Волокин рухнул в проход между стеллажами. Сильнейшая судорога согнула его пополам. Он думал, его сейчас вывернет наизнанку. «Роял Беконом» и всем остальным. Но нет, отпустило. Он встал на колено, чувствуя, как струя желчи обжигает горло, словно напалм.

Он улыбнулся. Словно оскалившийся череп. Без наркоты ему с этим не справиться. Потребность в них у него на клеточном уровне. Думая о своем состоянии, он всегда вспоминал диабетиков. Он в точно таком же положении. Он страдает физиологическим дефицитом. Сама его кровь ущербна, и помочь ему может только наркотик. Разве только черная дыра имеет психологическую основу… Да какая разница? Покой и безмятежность для него — на конце иглы. Разве диабетиков упрекают за то, что они колют себе инсулин? А страдающих депрессией — за то, что принимают антидепрессанты?

Он уцепился за выдвинутые ящики. Сумел подняться на ноги. И несмотря на сотрясавшую его дрожь, дал себе слово. Он не станет ничего принимать, пока не найдет убийцу Гетца. Ребенка — он это знал, он это чувствовал, — который решил отомстить за причиненное ему зло. Он не примет ни грамма, пока не поймает мальчишку. Не затем, чтобы арестовать. Чтобы спасти…

23

Дети-убийцы.

Жестокие, порочные мальчишки-пироманы.

Вооруженные до зубов подростки — серийные убийцы.

Вот уже второй час, как Касдан сидел перед экраном.

Факты проходили у него перед глазами, отпечатываясь в мозгу.

2004, Анкуртвиль, Сен-Маритим.

Четырнадцатилетний Пьер Фольо застрелил из охотничьего ружья мать, сестру, младшего брата, а затем отца, между убийствами продолжая смотреть «Шрека».

1999, Литтлтон, штат Колорадо.

Эрик Харрис и Дилан Клеболд сеют панику в колледже Колумбина, выпуская по классам очереди из автоматического оружия. Они убили преподавателя и двенадцать студентов, ранили больше двадцати человек, прежде чем покончить с собой, обратив оружие против себя.

1999, Лос-Анджелес.

Пятнадцатилетний Марио Падилла наносит матери 47 ножевых ударов, ему помогает четырнадцатилетний Самуэль Рамирес. Оба — в костюмах убийцы из фильма «Крик».

1993, Ливерпуль.

Одиннадцатилетние Роберт Томпсон и Джон Венейблз зверски избивают трехлетнего Джеймса Балджера кирпичами и железными прутьями. Затем бросают тело на рельсы.

1993, штат Нью-Йорк.

Тринадцатилетний Эрик Смит в общественном парке избивает, а потом душит четырехлетнего Деррика Роби. После чего совершает с телом акт содомии при помощи палки.

1989, Калифорния.

Эрик и Лил Менендесы убивают отца и мать, несколько раз выстрелив им в спину из ружья, в надежде на наследство.

1978, пригород Осера.

Четверо мальчишек от двенадцати до тринадцати лет забрасывают бродягу камнями и оставляют его умирать.

Стоило Касдану сесть за компьютер и набрать «дети-убийцы» — и пошло-поехало. О некоторых случаях он уже слышал, но, поставленные в ряд, они производили впечатление кошмарной вереницы. Ящика Пандоры. Школьники резали друг друга из-за бейсболки. Убивали родителей. Становились насильниками в восемь лет…

Чтобы смягчить жестокость этого списка, Касдан попытался найти им объяснение. Противопоставить ужасу разум. Отгородиться от голых фактов комментариями аналитиков.

Он быстро отыскал в Интернете отчеты психиатров, психологические тесты, экспертизы — в основном на английском, — сумбурные и противоречивые, они никак его не успокоили. Одни толковали о наследственности: мол, существует ген насилия, который предрасполагает к преступлению. Другие искали объяснение в безумии: ребенок-убийца был шизофреником, страдал раздвоением личности. Третьи ссылались на влияние социальной среды и семьи: бедность и насилие толкают к убийству с самых юных лет. Проявления крайней жестокости у детей также пытались объяснить воздействием массовой культуры: телевидение, Интернет, видеоигры.

Одна беда: ни одно из предложенных объяснений не подходило ко всем детям-убийцам. Не существовало их типичного психологического портрета. А это означало, что не было и единого решения. Не считая самого очевидного: человек по природе злой, и, как следствие, «человеческий детеныш» ничем не лучше…

Полпервого ночи Касдан оторвался от экрана. Полный отвращения, подавленный, измученный. Он пошел на кухню сварить кофе. Вернулся в гостиную. Подошел к сводчатому окну под скошенной крышей. С восьмого этажа из его окна открывался прекрасный вид на бульвар Вольтера и церковь Святого Амвросия.

Зазвонил мобильный. Он подумал, это Волокин. Оказалось, Верну.

— Ну? — спросил он нетерпеливо.

— Никто ничего не видел, — заговорил тот. — Мендес делает вскрытие. И я жду первых результатов от службы криминалистического учета. Но пока у нас ни единой зацепки. Надпись сделана языком жертвы, но его брали руками в перчатках. А так ни волоска, ни капельки слюны. Работа профи. И снова этот странный прием с протыканием перепонок. Вам уже известно, что проба на металлизацию в органе слуха Гетца так ничего и не дала?

Касдан не ответил. Верну продолжал говорить. Кажется, убийство Насера выбило его из колеи. Теперь он был готов сотрудничать. Следовало объединить силы против врага, оказавшегося куда опаснее, чем он мог предположить.

Верну повезло лишь в том, что бульвар Малерб находился на его территории. Так что новое дело само свалилось ему в руки. Но непросто будет убедить прокуратору оставить оба расследования судебной полиции. Они так и просятся в уголовку.

Взамен армянин кое-что подкинул Верну, в частности рассказал ему, что кровавая надпись — цитата из «Мизерере». Он просто повторял слова Волокина. Но ни словом не обмолвился ни об исчезновении Танги Визеля, ни о подозрениях насчет педофилии. Этот след он хотел сохранить для себя. Дурацкий он или нет.

— А что с Гетцем? — спросил он в заключение. — Как там политический след?

— Тот тип из посольства еще не вернулся. Я переговорил с аргентинским офицером связи. Но он знать ничего не знает о Чили. Похоже, считает Чили страной дураков.

Касдан подумал о жучках. И едва не проговорился о них Верну. Но вовремя одумался.

— Ты проверил его телефонные счета? — спросил он на всякий случай.

— Как раз проверяю. Но пока ничего интересного.

— А к адвокату Гетц в последнее время не обращался?

— При чем тут адвокат?

— Ну не знаю, — уклонился тот. — Может, чувствовал себя в опасности.

— Мы проверяем все звонки. Но ничего похожего пока не было.

Верну не заговаривал о детях из собора Святого Иоанна. Должно быть, закрутившись, он не успел вызвать семьи в комиссариат. Значит, ему не известно, что армянин снова его обскакал. К тому же на пару с другим легавым, из отдела по защите прав несовершеннолетних.

Касдан отсоединился. Взглянул на часы. Уже час ночи. Сам он не уснет. Сходил на кухню за двумя таблетками ксанакса — все равно что комариный укус для его бычьей шкуры — и снова сел за компьютер.

Гугл. Дети. Война. Петля ужаса затянулась еще туже, когда от отдельных убийств он перешел к массовым. Дети-солдаты в Мозамбике. Дети-людоеды в Либерии. Дети, отрубающие руки в Сьерра-Леоне. Дети-чудовища, обкуренные, обколотые, порочные, безразличные, которые раковой опухолью расползаются по Африке…

Щелчок мыши — и ужас перекинулся на Латинскую Америку. Колумбия. Боливия. Перу. Банды. «Ваbу-killers»,[8] работающие на наркоторговцев. В этих странах заказные убийства, как правило, совершают уличные дети, наркоманы, выросшие среди ненависти и насилия.

Касдан продолжал читать через силу, борясь с тошнотой. Его спас звонок мобильного. Он взглянул на часы в компьютере. Час сорок пять. Опять подумал о Волокине, но узнал голос Пюиферра из службы криминалистического учета.

— Не разбудил?

— Нет. Появилось что-то новое?

— Хочется надеяться. Я как раз составляю протокол о месте убийства Насера… Ну, ты понял, о ком я…

— Понял.

— У меня снова следы обуви. Невооруженным глазом их не увидеть. Но я обработал комнату люминолом.

Старый добрый люминол. Вещество, которое проявляет малейшую частицу железа, а значит, и малейший след крови. Через десять лет после убийства пятнышко гемоглобина, отмытое хлоркой, засветится при контакте с этим веществом.

— Следы кроссовок, — продолжал Пюиферра.

— Тридцать шестого размера?

— В точку. Бред какой-то.

Новое подтверждение теории Волокина. Касдан вздохнул. Кому понадобилось, чтобы его последнее расследование раздвинуло границы ужасного? Русский говорил ему: «Пусть мне тридцать, но из нас двоих новичок — вы». И был прав.

— Но что еще хуже, — продолжал эксперт, — их несколько.

— Несколько следов?

— Несколько детей.

— Что?

— Определенно. Разве что убийца сам себе наступал на ноги.

Внутри у него все оборвалось. В голове что-то вспыхнуло. Такое чувство, будто он на борту падающего самолета. Касдану вспомнилась еще одна деталь. При первой встрече Волокин упоминал о детском заговоре. Он говорил об одном ребенке, но само слово оказалось точным. Словно русский уже тогда предвидел правду.

— Следы перекрещиваются. И все маленького размера. Кури я травку, наверно, решил бы, что его замочила шайка обкуренных ребятишек. Некоторые отпечатки более четкие, чем первый. Я отправил их в Форт Рони-су-Буа, в Институт криминалистических исследований национальной жандармерии. У них есть каталоги всего на свете. Оружия, отпечатков зубов, отпечатков ушей. А также указатель слепков обуви.

— Ты уже не уверен, что это «конверсы»?

— Нет. На самом деле рисунок совпадает не полностью.

— К черту. Выходит, я два дня разрабатывал ложный след?

— Ничего ты не разрабатывал, Дудук. То, что я тебе позвонил, просто любезность с моей стороны.

Касдан подавил гнев.

— Это все?

— Нет. Здесь тоже были частицы дерева.

Щепочки, найденные на балконе собора. Деталь, которая совершенно выпала у него из памяти.

— Дерево то же, что и в прошлый раз?

— Пока рано судить. У меня и по первым пробам еще нет результатов. Эти тоже отправили в лабораторию в Лионе. Скоро узнаем.

— О'кей. Перезвони мне поскорее. И… спасибо.

— Не за что, старина.

Армянин почувствовал — или ему только показалось — действие снотворного. Мозг реагировал с опозданием. Он все больше расслаблялся. Мысли отпускали его. Сознание расплывалось, как лужица теплого чая. Он включил принтер, чтобы распечатать последние сохраненные страницы о детях-солдатах. Встал, чтобы забрать распечатки, и замер.

Ему послышался другой звук.

24

Звук легкий, отдаленный, с правильными интервалами.

Он подумал, что это какой-то механизм: холодильник или другая бытовая техника, и внимательно вслушался, мгновенно собравшись. Тук-тук-тук… Звук шел не из квартиры, а из коридора. Снаружи. Может, из уборных на лестничной клетке?

Это не был плеск воды.

И не скрип оконных стекол.

Скорее легкое постукивание, слабое, но настойчивое. Словно стук палки слепого. Два часа ночи.

Но что слепой забыл в такое время у него в коридоре?

Он встал, продолжая прислушиваться к звукам за стеной. Подошел к выключателю. Вынув из кобуры «Зиг Зауэр», выключил свет в гостиной. Подкрался к входной двери. Приложив к ней ухо, Касдан прислушался. Стук не прекращался. Тук-тук-тук-тук…

Звук приближался. Во всяком случае, перемещался по коридору. Касдан попытался представить себе источник шума. Да, трость слепца. Или это трубка из бузины, очень гибкая, которую используют как зонд…

Этот простой звук стал для него сигналом тревоги. Он чувствовал, как по лбу стекает пот. Сердце забилось как бешеное. Он снял с предохранителя девятимиллиметровый «Пара», потом передернул затвор. С еще большими предосторожностями повернул верхний замок. Открыл дверь.

Вокруг него расползалась тишина, становясь все более гнетущей.

В коридоре непроглядная тьма. Гость, если только он там был, продвигался в темноте. Касдан наклонился и прислушался. Звук не смолкал. Не приближался, не удалялся.

Тук-ту к-тук-тук…

Касдан попытался взять себя в руки. Возможно, кто-то из соседей возвращается домой. Ключик покачивается у него на пальце, или сумка задевает стену…

Неслышными шагами выскользнул наружу. Словно черные воды, сумрак его квартиры смешался с сумраком коридора. Поддавшись порыву, Касдан воспользовался старым добрым полицейским окриком.

Встав посреди коридора, он направил дуло вверх:

— Не двигаться. Полиция!

Звук умолк.

Левой рукой Касдан ощупал стену в поисках выключателя. Ничего не нашел и вспомнил, что нужно пройти еще несколько шагов, чтобы до него добраться.

Он шел, держа «Зиг Зауэр» перед собой словно факел, колеблясь, ничего не видя вокруг. Однако он ощущал чье-то присутствие, напротив, в конце коридора.

Шаг. Еще один. Выключателя все нет.

Непрерывный поток адреналина в крови.

Касдан был готов взорваться.

Секундой позже он не выдержал и заорал:

— Кто там, черт тебя дери?

Молчание, потом вдруг из глубины коридора послышался шепоток:

— Кто там, черт тебя дери?

Касдан окаменел, словно в зад ему засунули сосульку. Левая рука наконец нащупала выключатель.

Свет.

В коридоре пусто.

Но страх все еще не отпускал его. Голос, который только что ему ответил, принадлежал ребенку.

25

Телефонный звонок вырвал его из сна. Сердце замерло. Кровь прихлынула к лицу. Разум балансировал на грани реальности… Новый звонок.

Нет, это не телефон… Звонят во входную дверь. Касдана вдруг осенило. Это само по себе странно. Ведь внизу установлен домофон. Поэтому напрямую, стоя на пороге квартиры, никто никогда не звонил. Разве только сосед.

Он приподнялся, оценивая свое состояние. Насквозь мокрый. На теле не осталось ни единого сухого места. Сны вышли из него потом. Как и страх. Смятые простыни пропитаны следами его ужаса. Тело окоченело, словно обернутое этой тонкой, уже застывшей пленкой.

Снова звонок в дверь.

Он поднялся, даже не натянув свитер или штаны.

— Кто там?

— Волокин.

Взглянул на часы. Восемь сорок пять. Почти девять. Боже мой. Он встает все раньше и раньше. Что забыл ребенок на его лестничной клетке? Он злился за то, что его застали врасплох. И все-таки открыл дверь в кальсонах и футболке, смирившись со своей уязвимостью.

— Room-service.[9]

Волокин держал в руке бумажный пакет с логотипом булочной. Костюм выглядел еще более мятым, чем накануне.

— Как ты узнал мой адрес?

— Я как-никак легавый.

— А домофон?

— Ответ тот же.

— Входи и закрой дверь.

Развернувшись, Касдан через гостиную прошел в кухню.

— А у вас здесь недурно. Похоже на баржу.

— Только реки не хватает. Кофе?

— Ага, спасибо. Хорошо спалось?

Не отвечая, он схватил фильтр и наполнил его коричневым порошком.

— Кошмары мучили. А все из-за тебя.

— Из-за меня?

— Дети-убийцы. Часть ночи я забивал себе голову этим дерьмом.

— Много интересного узнали?

Касдан бросил взгляд на Волокина. Опираясь о дверной косяк, тот широко улыбался.

Армянин покачал головой. Но он лгал. Ему вовсе не снились дети-убийцы. Новые кошмары ему ни к чему — своих хватает.

На этот раз он преследовал в африканских дебрях карательную экспедицию. Солдат, которые вконец распоясались, забыв о порядке и воинской дисциплине. Белые подонки грабили, насиловали, убивали… Во сне у Касдана глаза были воспалены из-за какого-то микроба или вируса. Как раз перед тем как позвонили в дверь, он наконец-то их нагнал. Расхристанные, окровавленные солдаты еле плелись под багровым дождем. В этот миг он осознал истину. Это был его отряд. Он сам — их начальник, с распухшими, воспаленными от слез и дождя глазами.

Касдан включил кофемашину. На дисплее замелькали секунды, превращаясь в тонкую черную струйку, душистую и аппетитную.

— А сам-то ты спал? — спросил он.

— Пару часов.

— Где?

— В архивах пропавших без вести. У меня сложные отношения со сном. Когда он приходит, я встречаю его с распростертыми объятиями, где бы я ни был. Беда в том, что я не сделал и трети того, что собирался сделать. Можно мне принять душ?

Касдан оглядел парня. Несмотря на белую рубашку и галстук, он выглядел как бомж. Бродяга в спортивной куртке и охотничьей сумкой через плечо.

— Давай. Пока готовится кофе.

— Спасибо. — Он вытащил из сумки довольно пухлую картонную папку. — Держите. Мой ночной улов. Я сфотографировал документы своим цифровым фотоаппаратом, а сегодня утром мне все распечатали.

— И что ты нашел? — спросил Касдан, выкладывая круассаны в фарфоровую вазу. Ему нравилась изысканность.

— Еще один пропавший без вести. Из другого хора. В две тысячи пятом. Хор при церкви Святого Фомы Аквинского. Под управлением месье Гетца, ныне покойного.

— Ты бредишь.

— Оба мы бредим. Все это следовало проверить в первую очередь. Гетц был регентом четырех хоров. В двух из них за два года исчезли два мальчика. Конечно, вы все свалите на случайность и совпадения. А я говорю вам, что Гетц был замешан в этих делах по самое не хочу. По самый член, если вы еще не поняли.

Схватив стопку документов, Касдан перелистал ее.

— Гетц причастен к этим исчезновениям, — настаивал Волокин. — Он педофил, черт побери. И один мальчишка решил за себя отомстить. Ему и его дружку.

— Ты не все знаешь.

Армянин рассказал Воло о ночном открытии. О следах, которые доказывали, что убийц было несколько. Несколько мальчишек.

Русский почти не удивился.

— Это подтверждает то, что я думаю, — заметил он. — Мальчишки восстали против своего обидчика.

— Еще слишком рано…

— Почитайте. Я прихватил и дело Танги Визеля. А я в душ.

Воло скрылся. Касдан просмотрел папку. Услышав шум воды, он подумал: а не колется ли сейчас парень? Душ — любимая уловка нариков: уединиться в ванной и предаться своему ритуалу, укрывшись за шумом струй.

Тут же им овладела другая мысль, не связанная с предыдущей. Он не станет рассказывать о странном ночном визите. «Кто там, черт тебя дери?» Может, ему все приснилось? Или в глубине коридора правда прятался мальчик, стучавший по полу деревянной палочкой? И это было действительно так ужасно, как ему показалось?

Данные о пропаже Танги Визеля не дали ничего нового. Ребята из Четырнадцатого округа провели расследование, но безрезультатно, и отправили дело в архив «пропавших без вести». То, что мальчик прихватил с собой вещи, подтверждало предположение о побеге из дома. Хотя ему было всего одиннадцать, возможно, ему удалось прожить одному, вдали от семьи.

Этот случай влился в бесконечный поток исчезновений людей во Франции. Ежегодно отдел по борьбе с преступлениями против личности, в чью компетенцию входила область Иль-де-Франс, разбирался с 3000 «потеряшек», не считая 250 неопознанных трупов и 500 страдавших амнезией, память которых следовало пробудить.

Еще один пропавший, двенадцатилетний мальчик Уго Монетье, проживал в Пятом округе, и его исчезновение во многом походило на исчезновение Танги. Он словно испарился по дороге из школы. Взял с собой вещи, что наводило на мысль о побеге. Следствие тянулось несколько недель и не принесло результатов. Легавые сравнили оба дела. Отметили много общего. Оба мальчика пели в хоре. Оба сопрано. Регентом у обоих был месье Гетц. Чилийца допросили и признали белее снега.

Армянин выпустил листки из рук и сделал хороший глоток кофе. По ассоциации он подумал об отце Паолини, приходском священнике в церкви Святого Фомы Аквинского. Как раз сегодня утром он должен был вернуться из поездки. Касдан схватился за мобильный.

Набрал номер церкви — в душе по-прежнему лилась вода.

Трубку сняли после четвертого гудка. Касдан попросил к телефону святого отца.

— Это я, — откликнулся звучный баритон.

Касдан представился и упомянул дело Уго Монетье.

— В свое время я уже все рассказал.

— Новые факты вынуждают нас возобновить расследование.

— Что за новые факты?

— Тайна следствия не позволяет мне вам ответить.

— Понимаю. Что вы хотите знать?

— Какого вы мнения о Вильгельме Гетце?

— Теперь я понимаю, куда вы клоните. Гетц убит.

— Вы в курсе?

— Да. Отец Саркис из храма Иоанна Крестителя оставил мне сообщение. Какой ужас.

По-видимому, Саркис обошел все приходы. Голос был низким, тягучим, с легким корсиканским акцентом.

Касдан добавил:

— Уточню вопрос: что вы сами думаете о возможной связи между исчезновением Уго Монетье и убийством Гетца?

— Вильгельм невиновен. Полицейские быстро отказались от этого следа. Поначалу, я припоминаю, они кружили над ним, будто стервятники. Неприятно об этом говорить, но его гомосексуализм в глазах ваших коллег, похоже, был отягчающим обстоятельством.

— Вы знали, что он гомосексуалист?

— Шила в мешке не утаишь. Как ни старался Гетц держать свою личную жизнь в тайне, он все же не мог отрицать очевидное.

— Он никогда не допускал вольностей с детьми?

— Нет. Всегда абсолютно корректен. Потрясающий музыкант. К тому же великолепный педагог. На вашем месте я бы искал мотив убийства в чем-то другом.

— А у вас есть другое предположение?

— Не предположение. Скорее, ощущение. Вильгельм Гетц чего-то боялся. Смертельно боялся.

— Чего же?

— Не знаю.

Касдан взглянул на часы: десять.

— Мне бы хотелось обсудить это с вами не по телефону.

— Когда пожелаете.

— Я подъеду меньше чем через час.

— Жду вас в ризнице. Церковь на площади Святого Фомы Аквинского, неподалеку от бульвара Сен-Жермен.

Армянин отключился, когда на пороге возник Волокин: причесанный, выбритый, сияющий, как новенькая монетка. На нем был все тот же мятый костюм, но теперь он буквально излучал свет, подобно окропленному росой пейзажу. Схватив из вазочки круассан, он умял его в два счета. Показал на папку на столе:

— Вам понравилось?

— Хорошая работа. Но дел невпроворот.

— Не спорю. Я уже начал. В службе розыска пропавших без вести и в ОЗПН. Посмотрим, не было ли других улетучившихся певчих.

— В хорах, которыми Гетц не руководил?

— Я вот о чем подумал. Мы сосредоточились на чилийце. Но у этих ребятишек есть и другая точка соприкосновения: голос — чистый, верный, невинный. Я знаю, о чем говорю: я и сам пел. Это дар. Благодать, которую ты не ценишь, пока не подрастешь. Манна небесная, исчезающая, когда ломается голос.

— Голос мог стать мотивом исчезновения мальчиков?

— Понятия не имею. А вдруг за всем этим стоит извращение, основанное на церковных песнопениях. Я всякого навидался…

Касдан подумал о диске «Мизерере», который слушал в квартире Гетца в самый первый вечер. Тот голос, который перевернул ему душу и обнажил самые болезненные ее раны. Стряхнув с себя оцепенение, он твердым голосом произнес:

— О'кей. Поделим работу. Я еду в церковь Святого Фомы Аквинского, поговорить с приходским священником. Мне кажется, ему есть что мне рассказать.

Волокин взял еще один круассан:

— А я отправлюсь в Нотр-Дам-де-Лоретт в Девятом округе. Утром, перед тем как прийти сюда, я раздобыл список участников всех четырех хоров Гетца, потом проглядел дела малолетних правонарушителей в отделе по защите прав несовершеннолетних. Если речь действительно идет о детях-убийцах, у них в прошлом могли быть неприятности с полицией.

— Я уже проверил хор церкви Святого Иоанна Крестителя и Нотр-Дам-дю-Розер.

— А я прочесал два других хора и наткнулся на одно имя. Сильвен Франсуа. Двенадцать лет. Подопечный департамента по социальной работе и здравоохранению. Был принят в хор при Нотр-Дам-де-Лоретт за свои вокальные данные, а также потому, что приход хотел сделать доброе дело. И они сорвали банк. Парень, кажется, совершенно неуправляемый. Кража. Драки. Побег. Сегодня утром хор в полном составе репетирует песнопения для рождественской мессы. Я украду малютку Сильвена и прощупаю его. Как знать, а вдруг это наш убийца?

— Ты сам-то в это веришь?

— Я верю, что если ему есть что сказать, мне он скажет. Мы с ним одного поля ягоды. Связь по мобильному.

26

Церковь Святого Фомы Аквинского оказалась просторной и изысканной. Чистейший образчик Второй империи. Под ее светлыми сводами были, как в музее, развешаны большие темно-золотистые картины. Благородство и имперский размах подавляли здесь молитвенную атмосферу.

Касдан прошел по центральному нефу. Слишком богатое и пышное убранство вызывало у него презрение. Презрение армянина, привыкшего к безыскусным храмам без всякой вычурности, где изображение Бога было едва ли не под запретом. У католиков он встречал подобное только в романских церквях, грубых и лишенных украшений. Выражение истинной веры, без трепа и никчемных символов.

— Вы тот полицейский, что нам звонил?

Касдан обернулся. Двое в черных сутанах стояли у алтаря. Один — низенький, с шапкой волнистых с проседью волос. Второй — высокий и лысый. Встреча с ними возвращала вас на век-два назад. Они как будто сошли со страниц «Писем с моей мельницы».

— Он самый. Лионель Касдан. А вы отец Паолини?

Обращался он к низенькому, но оба хором ответили «да». Заметив его удивление, священники улыбнулись:

— Мы братья.

— Простите?

Они заулыбались еще шире. Низенький пояснил:

— В миру мы братья.

Второй добавил:

— А в церкви — отцы.

Они откровенно рассмеялись, радуясь своей шутке, которой, наверное, угощали каждого посетителя. Касдан протянул руку. Священники поочередно крепко ее пожали. Армянин воспользовался этим, чтобы получше их рассмотреть.

Коротышка улыбался, демонстрируя прекрасные зубы. Тот, что повыше, улыбался, сжав губы, словно старался унять свое веселье. Несмотря на разницу в росте и прическе, братья были похожи. Одинаковый темно-оливковый цвет лица. Одинаковые крупные носы, как у тукана. И одинаковый корсиканский акцент. Зато передвигались они с разной скоростью. Уменьшенная модель выступала с достоинством похоронной процессии. Высокий носился будто танцор. Лысая голова напоминала маску с прорезями для глаз. Касдану вспомнился Санто, знаменитый кечист в маске.

— Идемте с нами, — сказал Седоватый.

— Нам будет удобнее в общей зале, — добавил Санто.

Они вышли из церкви и пересекли пустынную площадь у бульвара Сен-Жермен. Коротенький Паолини отпер дверь под витражом в виде креста. Они погрузились в полумрак. В общей зале ничего примечательного. Школьные столы, расставленные прямоугольником. Плакаты, призывающие следовать «Путем Иисуса». Два окна выходят на унылый двор. Лысый священник зажег потолочный светильник и знаком предложил Касдану присесть за один из углов прямоугольника. Оба кюре уселись с двух сторон противоположного угла. Сперва Касдан напомнил об убийстве Вильгельма Гетца. Несколькими словами он обрисовал ситуацию. Место, время, обстоятельства. И хор. Он представил все как «расследование среди ближайшего окружения жертвы». За неимением мотива и подозреваемого, полиция сосредоточила свои усилия на жертве и ее психологическом портрете.

— Вы хорошо ладили с Вильгельмом Гетцем?

— Отлично, — ответил Седоватый. — Я тоже пианист. Мы вместе играли.

— И я, — добавил Санто. — Произведения для двух роялей.

— Да. Франк. Дебюсси. Рахманинов…

Касдан понял, что братья так и будут отвечать по очереди на одни и те же вопросы, словно Труляля и Траляля. Он достал блокнот и очки:

— Мне бы хотелось узнать ваши собственные ощущения. Что вы подумали, когда услышали об убийстве Гетца?

— Я решил, что это ошибка, — сказал коротышка. — Что его с кем-то перепутали.

— Или, — добавил тот, что повыше, — нелепая случайность.

— Случайность?

— Гетца убил сумасшедший, безо всякой причины.

— По-вашему, ему не в чем было себя упрекнуть? Никто не мог держать на него зла?

Седой медленно произнес:

— Гетц был пожилым человеком, чьи последние годы счастливо протекали под сенью Божьей. Скромный, улыбчивый, добрый. После тех зверств, которые он вынес в Чили, он заслужил немного покоя.

— Вы знали, что он гомосексуалист?

— Да, с самого начала.

Похоже, только в церкви Иоанна Крестителя никто не догадывался об ориентации органиста.

— Откуда?

— По наитию. В его мире не было места женщинам.

— Его словно окружала невидимая стена, — подтвердил Санто. — Стена, которая удерживала женщин на расстоянии и как бы защищала его. Его мир был исключительно мужским.

Касдан взглянул на Паолини-коротышку:

— По телефону вы упомянули, что Гетц боялся. Он с вами об этом говорил?

— Нет.

— Тогда с чего вы это взяли?

— Он выглядел нервным. Взбудораженным. Вот и все.

Санто поспешно добавил:

— Однажды он спросил у нас, не расспрашивал ли кто-нибудь о нем.

— Кто же?

— Он не уточнял.

— Выходит, он чувствовал, что за ним следят?

— Трудно сказать, — ответил Седоватый. — Он играл на органе, репетировал с хором. И уходил домой.

Армянин чувствовал, что от этой парочки толку не будет.

— О'кей. А какие отношения были у него с детьми?

— Прекрасные. Не к чему придраться. Он был очень терпелив.

— Замечательный педагог, — вставил Санто. — Он жил ради детей. И всегда строил планы…

Касдан сменил тему:

— Вообще-то я пришел, чтобы расспросить вас об исчезновении Уго Монетье.

— Вы считаете, что между этим исчезновением и убийством Вильгельма есть какая-то связь?

— А вы?

— Ни в коем случае, — возразил Седоватый. — Ни малейшей связи.

— Расскажите мне о том случае.

— Мы ничего не знаем. Уго просто исчез. Было расследование. Показывали его фотографии. Искали свидетелей. Но это ничего не дало.

— Вам случалось вспоминать об этом?

— Да, каждый день.

— Мы молимся за него, — добавил Санто.

От братцев Пинг-Понг у него уже трещала голова. Он подлил масла в огонь:

— Мне говорили, что в две тысячи четвертом исчез другой мальчик. И тоже из хора, которым руководил Гетц.

— Мы слышали об этом. От полицейских, которые допрашивали нас в связи с этим делом. Нам показалось, что подозревают Вильгельма. Но вы ведь знаете, сколько несовершеннолетних исчезает каждый год?

— Около шестисот. Это моя профессия.

— Тогда, возможно, это простое совпадение?

Касдан лишь понапрасну терял здесь время. Он подумал о Волокине, который сейчас допрашивает маленького правонарушителя, чтобы выяснить, не он ли верующий убийца, который увечит свои жертвы. Еще один ложный след.

— Я хотел у вас спросить… — заговорил Седоватый. — Насчет убийства Вильгельма. В этом деле не было новых трупов?

Касдан замялся. Отвечать было ни к чему. И все-таки он утвердительно кивнул. Тот продолжал:

— Тогда, возможно, это дело рук серийного убийцы?

— Серийного убийцы?

— Мы интересуемся убийцами-рецидивистами, — пояснил Санто. — Пытаемся проникнуть в их тайну.

«Однако», — подумал Касдан. И терпеливо заметил:

— Странное увлечение для священников.

— Напротив, эти люди дальше всего от Бога. Поэтому их следует спасать в первую очередь. Многих мы посетили в тюрьме…

— Мои поздравления. Но это не тот случай.

— Вы уверены? Между убийствами есть различия?

Армянин не ответил. Ни к чему делиться информацией с этими двумя священниками. И все же, повинуясь внутреннему чутью, он дал кое-какие пояснения. Рассказал о пробитых барабанных перепонках. О различиях между первым и вторым убийством. О «тунисской улыбке». Об отрезанном языке. А также о надписи из «Мизерере». Братья одинаково улыбнулись в ответ.

— У нас есть теория о серийных убийцах, — поделился Седоватый. — Хотите, расскажем?

— Валяйте.

— Вам знакомы «Вариации Диабелли»?

— Нет.

— Одно из лучших произведений Бетховена. Его шедевр. Некоторые даже называют его шедевром фортепианной музыки. Возможно, это преувеличение, но как бы то ни было, его можно рассматривать как квинтэссенцию произведений для фортепиано. Вначале звучит одна тема, почти неуловимая, которая набирает силу, раскрывается, бесконечно изменяется…

— Не вижу связи с убийствами.

Санто покачал головой:

— Мы знавали великого пианиста, который отказывался записывать вариации в студии. Он непременно хотел исполнять их на концерте, без перерыва. И произведение превращалось в настоящее путешествие. Постепенное движение чувства. Каждая вариация обогащала другие. Каждый отрывок хранил в себе усталость предыдущего фрагмента и обещание следующего. Возникала сеть шахматных партий, перекличек, в некоем тайном порядке…

— Я по-прежнему не вижу связи.

Седоватый улыбнулся:

— Серию убийств можно рассматривать как вариации на тему. В каком-то смысле убийца пишет партитуру. А возможно, партитура пишет его. Как бы то ни было, его развитие неизбежно. Каждое убийство — это вариация предыдущего. Каждое убийство сообщает о следующем. За этим хитросплетением надо отыскать начальную тему, источник…

Касдан облокотился о стол и иронически заметил:

— И как, по-вашему, мне следует искать эту тему?

— Наблюдать общие мотивы. Но также и нюансы, отличия в каждом преступлении. Таким образом, тема неизбежно проявится.

Армянин встал и заключил тем же саркастическим тоном:

— Извините, но все это слишком сложно для меня.

— Вы читали Бернаноса?

— Давно.

— Подумайте о фразе, которой заканчивается «Дневник сельского священника»: «Что с того? Все благодать».[10] Все благодать, майор. Даже ваш убийца. За поступками всегда есть партитура. Всегда есть воля Божья. Вам надо найти тему. Лейтмотив. Тогда вы найдете убийцу.

27

Черт бы побрал рождественские гирлянды.

Они нависали над каждым проспектом и кололи ему глаза, словно иглы.

Волокин молча страдал, сидя в такси. Блестящие фонарики, звезды, шарики, словно расплавленный свинец, терзали его нервы, как и все вообще, что связано с праздниками, а с детскими — в особенности. Но что-то в нем еще любило Рождество. Праздник до сих пор затрагивал какой-то кусочек его плоти.

Машина обогнула Опера Гарнье и застряла на пересечении с бульваром Оссман. Ничего не поделаешь — в субботу, 23 декабря, Галереи Лафайет ломятся от покупателей. На языке уличного движения — хуже не придумаешь.

Волокин разглядывал витрины. Огромный мишка с самым глупым видом лежал на спине, облепленный роем медвежат. А еще там были мишки внутри прозрачных рождественских шариков: они смахивали на подвешенных зародышей. Повсюду в самых причудливых позах торчали худые как спички женские манекены, напоминавшие анорексические призраки, у их ног паслись кролики-альбиносы, очень похожие на чучела. Его ломало от одного их вида.

Но пределом всему была очумевшая толпа. Впавшие в детство родители прижимали к себе своих отпрысков, словно собственные несбывшиеся мечты, и в полном восторге пялились на эти наивные сценки. На витрины, напоминавшие им, что время ушло и детство не вернешь, а впереди только кладбище. Кажется, Гегель говорил, что дети толкают нас к могиле.

Сквозь охватившие его ярость и презрение Волокин ощутил укол другого чувства. Его детской ностальгии. На поверхность, как скачущие кадры, вынырнули воспоминания. Ему стало дурно. Тошнота подступила к горлу, как бывало всякий раз, когда он вспоминал. И мгновенная реакция: сейчас бы ширнуться. В двух шагах, в районе Пигаль и улицы Бланш, он знал по меньшей мере трех дилеров. Один звонок, небольшой крюк, все шито-крыто, и сжимавший его обруч тоски разомкнётся.

Он сжал кулаки. Обещание, данное им самому себе. Ни грамма до окончания следствия. Ни единого укола, пока не взглянет убийце или убийцам в глаза.

Воло разрыдался. Горячие слезы омывали его гнусную рожу нарика. Из носа текли сопли, смачивая губы, так что он почувствовал привкус соленой морской воды. Подумал о своих расшатанных зубах, о прогнившем теле наркомана в период ремиссии — и разрыдался еще сильнее.

— Вы в порядке, месье?

Таксист настороженно поглядывал на него в зеркало заднего вида.

— Да. Все из-за Рождества. Терпеть не могу.

— Вот и я тоже. Все эти придурки так и лезут…

Водитель разразился обличительной речью против праздников. Воло не прислушивался. От рыданий ему полегчало. Они словно очищали его. Заглушали зов героина. Движение возобновилось. Он с облегчением разглядел улицу Лафайет. Шофер проскользнул в открывшуюся брешь, затем выехал на улицу Лафит прямо к Нотр-Дам-де-Лоретт. Наконец припарковался на улице Шатоден, рядом с Флешье.

Расплатившись, Воло выбрался из такси, вытирая глаза. Поднялся по ступенькам Нотр-Дам-де-Лоретт. Толкнул вращающуюся дверь. У каждой церкви есть своя изюминка, свое тайное сокровище. Очевидно, здесь эту роль выполнял кессонный потолок. Стоило поднять глаза, как в полумраке проступал ряд деревянных резных рельефов, тускло поблескивавших, словно пчелиные соты.

Он прошел несколько шагов задрав голову, прежде чем испытал новое потрясение. В церкви раздавалось хоровое пение, как в кошмарном сне, доносившееся неизвестно откуда. Русский был готов к удару, но реальность превзошла его ожидания. Он рухнул на стул. Проклятье! Столько лет прошло, а его фобия на голоса тут как тут, во всей красе, на кончиках его нервов…

Все его существо отторгало пение. Слышать детские хоры было выше его сил. Сам не зная почему, он их не выносил. Он зажал уши руками, когда один из голосов вознесся ввысь совсем рядом с ним.

— Что с вами, сын мой? Я отец Мишель.

Перед ним стоял священник, прищурив глаза, как дремлющий кот. Легавый едва не заехал ему по роже, но тут в нефе стало тихо. Голоса смолкли. Он успокоился.

— Мы готовимся к полунощной, — продолжал священник тихим благостным голосом. — Мы…

Он оборвал себя на полуслове. Волокин только что поднялся со стула и сунул ему под нос трехцветное удостоверение. Замешательство священника, словно бальзам, пролилось на его сердце. Он был счастлив доказать ему, что он не какой-нибудь бродяга и не нуждается в его сострадании. Черт побери, он легавый. И способен испортить священнику остаток дня…

Без дальнейших церемоний Воло объяснил, что расследует убийство Вильгельма Гетца и желает допросить Сильвена Франсуа.

— Вы подозреваете… Сильвена?

— Я просто должен его допросить.

Священник побледнел. Волокин проявил великодушие:

— Такова процедура. Мы обязаны допросить всех лиц из окружения Вильгельма Гетца, у которых есть судимости.

— У Сильвена нет судимостей.

— Потому что он несовершеннолетний. — К Воло возвращалась уверенность в себе. — Послушайте, святой отец, я работаю не в уголовке, а в отделе по защите прав несовершеннолетних. Меня направили сюда, потому что я умею разговаривать с мальчишками. Особенно с трудными. Так что позвольте мне несколько минут поболтать с Сильвеном, и все будет в порядке.

— Я… Ладно. Хорошо. Но позавчера уже приходил один полицейский и…

— Я знаю. Лионель Касдан. Мы работаем вместе.

Успокоившись, священник простер руку в глубину церкви. В полумраке русский разглядел мальчишек, которые цепочкой спускались с галереи. Он тут же узнал Сильвена Франсуа. Или решил, что узнал. Рыжий, с подстриженными ежиком волосами, он был на голову выше других. Казалось, он прожил больше лет. Глухих, порочных лет, каждый из которых стоил двух или трех.

— Сильвен тот, что…

— Ладно, — бросил Воло. — Я его узнал. Где бы нам поговорить?

Через несколько минут Седрик Волокин сидел напротив рыжего мальчишки в тесном кабинете, похожем на телеграфную будку начала двадцатого века. Над деревянным столом низко нависала голая лампочка. В углу бумаги, распечатки: приглашения на мессы, призывы к молитве, украшенные скверными фотографиями и набранные устаревшим шрифтом. У Волокина мелькнула мысль о запустении и изоляции католической веры, затем он сосредоточился. Потом вынул пачку «крейвен» и предложил сигарету парнишке.

Сильвен Франсуа, настороженно замкнувшийся в своей скорлупе, взял сигарету, как волк выхватывает протянутое ему мясо. Они сидели за маленьким столиком друг против друга, так что их лица едва не соприкасались.

— Давно поешь в этом хоре?

— Два года.

— Полный отстой?

— Да нет, терпимо.

Парнишка уклонялся от любого общения. Воло отметил про себя, что Сильвен Франсуа носит обувь сорокового размера. Значит, он не мог быть одним из убийц. Однако русский чувствовал, что из этого разговора может выйти толк.

— Вильгельм Гетц сегодня не пришел. Ты знаешь почему?

— Его убили. Все только об этом и говорят.

Парень глубоко затянулся. Волокин присмотрелся к нему получше. Черные глаза, очень белая кожа, какая часто бывает у рыжих, со следами от угрей, которые придавали ему нездоровый вид. Ежик волос охватывал голову словно обруч. Обруч, чтобы держать мысли в узде.

За этим лицом Воло видел нечто иное. Совершенно особую мозговую географию. Он читал книги о функциональных участках мозга: зоны, отвечающие за органы чувств, речь, эмоции… Эти зоны определяет воспитание. Их место. Площадь, которую они занимают в мозгу. Русскому вспомнилась фраза одного специалиста: «Если бы ребенка-волка, найденного в девятнадцатом веке в Авероне, можно было бы протестировать с помощью современного оборудования, несомненно, не удалось бы выявить ни единой зоны, характерной для человеческого мозга. Но зато его мозг оказался бы близок к волчьему, если действительно именно это животное занималось его воспитанием. Обонятельные тесты показали бы, что обширная территория его коры отвечает за эту способность…»

Вот что он прочел во взгляде Сильвена: особый мозг, отличающийся от мозга других детей. Мозг брошенного мальчишки, выросшего в джунглях человеческой мерзости. Основой служили родители, чью повседневную жизнь составляли наркотики и алкоголь, чья привязанность выражалась тумаками и окриками. Да, вполне определенная география. С обширными участками, отведенными недоверию, страху, агрессии, интуиции…

— А каким был Гетц?

— Жалкий тип. Одинокий, старый. Вечно носился со своими нотами.

— По-твоему, кто его убил?

— Старый педрила, такой же, как он.

— Откуда ты знаешь, что он был гомиком?

— У меня на такие дела нюх.

— А к тебе он никогда не приставал?

Новая затяжка. Долгая. Неторопливая. Отлично сыгранная роль невозмутимого крутого парня.

— Это у тебя только одно на уме. А Гетц не был извращенцем.

Инстинктивно Волокин понял, что ни дружескими разговорами, ни копанием в психологии он ничего не добьется. И решил говорить с ним на том языке, который в этом возрасте нравился ему самому.

— О'кей, приятель, — сказал он. — Ты знаешь, что мне нужно. Так что давай играть в открытую. Пятьдесят евро, если у тебя есть что мне сказать. А если вздумаешь морочить мне голову, схлопочешь по роже.

Сильвен Франсуа улыбнулся. Справа у него недоставало одного зуба. В этой черной дыре на мальчишеском лице было что-то устрашающее. Слуховое окошко, за которым открывался примитивный мозг.

— Травки у тебя не найдется?

Волокин выложил на стол десятисантиметровую палочку гашиша, завернутую в фольгу. Под голой лампой она сверкала, словно загадочный слиток.

— Из личных запасов. Гони информацию, чмо. И кури за мое здоровье.

Сильвен Франсуа раздавил под столом сигарету:

— Мы с Гетцем неплохо ладили. Он трындел, что у меня способности к пению. Даже говорил со мной по душам. Однажды мы с ним были в ризнице. Он запер дверь на два оборота. Я и подумал: одно из двух. Или я дам ему в морду, или он засадит мне в задницу. Но он просто хотел языком почесать.

— И что он тебе наговорил?

— Нес всякую дребедень. Что голос у меня супер-пупер, что я далеко пойду…

— И все?

— Дай еще сигаретку.

Воло снова протянул ему сигареты и дал прикурить. Надеясь, что дурачок не водит его за нос.

— Он быстро просек, что мне это все по барабану, и стал меня пугать. Всякими дурацкими наказаниями. Самое страшное, чем он мне угрожал, это что меня попрут из хора. Я чуть живот не надорвал от смеха.

— Ну и?…

— Тогда он сменил пластинку. Сказал, что если так пойдет и дальше, за меня возьмется Людоед.

— Людоед?

— Ага. Он несколько раз это повторил. Вообще-то он говорил по-испански: «Еl Ogro».

— Что за бред?

— Почем мне знать? Но, честно, он пристал как банный лист. Понес про какого-то Людоеда, который следит за нами и может жестоко наказать…

Сильвен посмотрел на горящий кончик сигареты и тихонько прыснул:

— El Ogro, прикинь…

— Твоя история ни хрена не стоит.

— Потому что я еще не закончил.

— Тогда продолжай.

Сильвен выпустил несколько идеальных колечек дыма. Очередное прекрасно сыгранное представление.

— Гетц все твердил об El Ogro. Это вроде как безжалостный великан, который слушает, как мы поем. И может разозлиться. Он меня уже достал со всей этой фигней. А потом до меня вдруг доперло. Гетц и правда в это верил…

— Как это?

— Он сам боялся. Прямо в штаны наложил от страха. Будто все это правда.

— Ну и чем закончился ваш разговор?

— Мы вернулись в церковь и снова стали репетировать. Гетц тогда положил руку мне на плечо, и тут я понял, что попал в точку. Он это сделал, чтобы успокоиться самому. Он-то думал, что выболтал мне страшную тайну. Что я ничего не понял, и это к лучшему. Его тайна — слишком страшная для ребенка, догоняешь?

Волокин задумался. Ничего подобного он не ожидал. El Ogro — что бы это могло значить? Опасность, которой так боялся Гетц? То, что убило его болью? У Волокина разыгралось воображение. El Ogro. Может, это он похитил Танги Визеля, а потом — Уго Монетье? Чудовище, которого привлекали чистые и невинные голоса. По причине, пока ему неведомой. Впервые он почувствовал, что его чутье дало сбой. Возможно, он с самого начала заблуждался со своими предположениями о педофилии и мести.

— И когда это было?

— Да недавно. Три недели назад.

Он подтолкнул к рыжему серебристую палочку:

— Из Афгана. Самое оно.

Мальчишка протянул руку. Воло накрыл ее своей ладонью.

— Слушай сюда. Только не вздумай даже пробовать герыч или крек, я об этом узнаю. Я знаком со всеми парижскими дилерами. Дам им твое имя и описание. И если что-нибудь выкинешь, гадом буду, вернусь и сверну тебе шею. С этого дня я буду за тобой приглядывать, гаденыш.

Сильвен Франсуа моргнул. В глазах у него промелькнул страх. Волокин улыбнулся ему. Он знал, почему парнишка испугался. Мальчик, состоящий на попечении социальных служб, как в зеркале, увидел в глазах легавого такую же, как у него самого, географию мозга. Внутренние участки, отвечающие лишь за инстинкт, страх, насилие. Примитивный мозг, занятый только выживанием, в конечном счете оборачивающийся конкретной, эффективной, беспощадной жестокостью.

Мозговая география волчонка.

28

Вот уже полчаса Касдан ждал перед церковью Нотр-Дам-де-Лоретт. Он кое-как, въехав на тротуар, припарковался на огибающей церковь улочке, внеся свою долю в царивший в квартале хаос. Он заранее послал русскому эсэмэску, предупредив, что едет за ним. Не получив ответа, отправил второе сообщение, что уже ждет его перед церковью. Но ответа по-прежнему не было.

Касдан уже снова взялся за трубку, когда Волокин вышел из церкви. В спортивной куртке и с ягдташем через плечо он походил на активиста движения за переустройство мира — такие ошиваются возле церквей с сумками, набитыми листовками, и вербуют себе сторонников.

Сумасброд спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Когда он устроился на пассажирском сиденье, Касдан взорвался:

— Ты что, вообще мобильный не слушаешь?

— Извини, папочка. Важное совещание. Я только сейчас проверил сообщения.

— Есть новости?

— Ага, только не те, каких я ждал.

— В смысле?

— Сильвен Франсуа не убийца. К тому же он носит сороковой или сорок второй размер.

— Тогда в чем дело?

Волокин изложил суть дела. Страх Гетца. Еl Ogro. Разговоры о чудовище, которое похищает детей из-за их голосов.

Касдан не увидел в этих сведениях ничего стоящего:

— Чушь собачья.

Волокин извлек свой походный набор для косяков. Касдан проворчал:

— Ты не мог бы сделать передышку?

— Мне это полезно. Езжайте. Здесь повсюду легавые.

Касдан тронулся с места. За рулем он успокаивался, а ему это было необходимо.

— А что у вас? — спросил Волокин, склонившись над папиросной бумагой.

— Я нарвался на двух единственных в мире священников-криминологов.

— И что нам это дает?

— Дурацкие, но заразные теории.

— Например?

Касдан не ответил. Он поехал вверх по улице Шатоден до станции метро «Каде», затем свернул направо, на улицу Сольнье. У него была цель. Несколько сотен метров он ехал по улице Прованс против движения, словно у него был спецсигнал и настоящее удостоверение полицейского. Добравшись наконец до улицы Фобур-Монмартр, густо запруженной прохожими, остановился перед «Фоли-Бержер».

— Почему здесь? — спросил Воло, доводя до совершенства и без того уже безупречный косяк.

— Из-за толпы. Лучшего прикрытия не придумаешь.

Русский согласился, закуривая самокрутку. Клубы ароматного дыма заполнили салон. На самом деле для Касдана это было особенное место. В конце шестидесятых он влюбился в танцовщицу из «Фоли-Бержер». Эти воспоминания со временем не померкли. Как он в полицейской форме ждал ее в патрульной колымаге. Как она после выступления, все еще с блестками на груди, садилась к нему в машину. И ее вечные отговорки. Она была замужем. И не любила ни легавых, ни парней на мели…

Касдан молча улыбался. Воспоминания убаюкали его. Он уже в том возрасте, когда любой парижский квартал связан для него с памятным событием.

— Обхохочешься, — ухмыльнулся Воло. — Курю я, а вставляет вас.

Армянин очнулся от воспоминаний. В машине висела плотная дымовая завеса. Ни зги не видно.

— Не опустишь стекло со своей стороны?

— Легко, — ответил русский. — Так что за теории?

Касдан повысил голос, чтобы перекричать гул толпы, заходившей в театр:

— Оба священника подметили любопытную деталь. В общем-то вполне очевидную.

— Что за деталь?

— Отсутствие мотива. Не было причин устранять Гетца. Я повелся на твои россказни о педофилии, но никаких доказательств мы не нашли.

— А политический след?

— Одни догадки, ничего конкретного. Даже если допустить, что бывшие генералы устраняют лишних свидетелей, хотя и само по себе это дикость, к чему им все так усложнять? Увечья, надпись и прочее.

— И что дальше?

— Кюре выдвинули версию о серийном убийце. Которому не нужен особый мотив, он получает удовольствие от убийства.

Волокин уперся каблуками в приборную доску:

— Касдан, нам известно, что их несколько. И что это дети.

— Знаешь, Фрейд что-то говорил о том, как нас зачаровывают маленькие дети и большие преступники. Наши маленькие дети вполне могут оказаться большими преступниками. Одновременно.

— Еще вчера вы и слышать не хотели о том, что ребенок может быть жестоким.

— Для полицейского самое главное — гибкость мышления. Священники навели меня на мысль. Преступления следуют определенному ритуалу. И этот ритуал совершенствуется. Гетца убили болью, проколов барабанные перепонки.

Так же поступили и с Насером, но в его случае добавились новые страшные детали. «Тунисская улыбка». Отрезанный язык. Кровавая надпись. Убийца или убийцы говорят с нами. Их послание усложняется.

Волокин выпустил в окно длинную струю дыма, похожую на ящерицу.

— Поподробнее.

— В одном из четырех хоров, которыми руководил Гетц, есть два-три мальчишки, вроде такие же, как все, а на самом деле — другие. Бомбы замедленного действия. Их смертоносный заряд срабатывает от какого-то сигнала. Что-то в Гетце превращает детей в убийц. Это «что-то» имеет огромное значение: теперь нам придется по-другому взглянуть на самого Гетца, лучше изучить его, пока мы не определим, что в нем и его поведении вызвало подобную реакцию. В самом чилийце, в его личности, профессии, действиях кроется некий знак, некая деталь, которая побудила детей к убийству. Когда мы обнаружим этот знак, мы вплотную подойдем к тем, кого ищем.

— А Насер?

— Возможно, в нем тоже есть тот же знак. Или преступный заговор по неизвестной нам причине включал в себя маврикийца. А может, Насера убили, потому что он что-то видел. Но теперь убийцы будут следовать своим путем. Машина запущена.

— А если этот сигнал — какая-то вина, преступление? И это возвращает нас к моей первоначальной теории о мести.

— Вот только за два дня мы так и не нашли доказательств того, что Гетц в чем-то провинился.

— Пусть так. У вас есть идеи получше?

— Я думаю о музыке.

— О музыке?

— Когда Гетца убили, он как раз играл на органе. Что, если приступ у детей вызвала определенная мелодия?

— Вы точно сегодня ничего такого не принимали?

Касдан повернулся к напарнику. Голос его усилился. Он развел руками:

— Шестнадцать часов. Ребятишки играют во дворе, за собором Иоанна Крестителя. Вдруг до них доносится игра на органе. Среди шума дети-убийцы различают мелодию. Этот отрывок манит к себе, затягивает. Они вступают под свод, ведущий внутрь церкви… Толкают приоткрытую дверь… Проникают в неф и поднимаются по ступенькам, ведущим на галерею… Музыка гипнотизирует, околдовывает их…

— Иначе говоря, мы возвращаемся к мальчикам из хора Иоанна Крестителя?

— Не знаю.

— А под мелодией вы подразумеваете какое-то определенное произведение?

— «Мизерере» Григорио Аллегри.

— Но это вокальное произведение.

— Наверное, его можно исполнять на органе.

— Почему же Гетц в тот день выбрал именно эту вещь?

— У меня нет объяснения. Но я уверен, что «Мизерере» играет в этом деле какую-то роль. Дай мне договорить. И вот звучит определенная мелодическая линия. Знаменитые очень высокие ноты. Да ты наверняка знаешь…

— Это самое высокое «до» из всех вокальных партий. Спеть его может только ребенок или кастрат.

— О'кей. И эти ноты ударяют детям в голову. Они им что-то напоминают. Они изменяют их личность. Им нужно оборвать эту мелодию. Уничтожить того, кто ее играет. Да. Я уверен, что музыка — один из ключей к этой истории.

Русский снова затянулся своим косяком:

— Ну, старина, не вздумайте взяться за наркотики, а не то греха не оберетесь…

Касдан продолжал размышлять вслух:

— Это преступление послужило толчком. Для следующего, а возможно, и для других, которые еще будут совершены. Уверен, что убийство Насера раскрывает истинную сущность убийц. Увечья. Надпись. В этом чувствуется ритуал. Возможно, месть. Но главное, удовлетворение желания. Это садистское преступление. Убийцы извлекли из него удовольствие. Они не торопились. Вдоволь натешились кровью и истерзанной плотью. Завершив жертвоприношение, они испытали удовлетворение и блаженство. И тогда они написали Богу… Они…

Его прервал звонок мобильного. Он ответил:

— Да?

— Это Верну. Вы где?

— На Фобур-Монмартр.

— Жду вас в церкви Блаженного Августина, в Восьмом округе. Только пошевеливайтесь.

— В чем дело?

— Еще один.

— Что-что?

— Еще один убитый, черт возьми! Все уже здесь.

29

Предъявив удостоверения, они направились в глубь нефа. Необъятное сумрачное пространство было еще темнее и холоднее, чем пасмурный день снаружи. Напрасно пытался проникнуть сюда скудный свет витражей. Лучи терялись во мгле, так и не достигнув каменных стен. Запах ладана лишь утверждал превосходство тьмы. Он клубился в полумраке, плотный, душный, горьковатый. За кадильницами полицейские в форме натягивали оградительные ленты. Напарники снова предъявили удостоверения и пошли по центральному проходу.

Бывший «внештатный певчий», Волокин знал многие парижские церкви, но в церкви Блаженного Августина ему прежде бывать не приходилось. Она оказалась огромной. Еще на улице он подивился куполу и крестам, придававшим храму нечто византийское. Теперь же его поразила царившая здесь удушливая атмосфера. В воздухе, будто напитанном отрицательной энергией, витало что-то зловещее.

В конце прохода парни из службы криминалистического учета устанавливали прожекторы. Издали вспышки света навевали мысли о празднике. Непривычное сияние, сулившее что-то необычное, как бывает, когда на улице снимают фильм. Хотя Волокин догадывался, что там, рядом с алтарем, кому-то уже не до праздника…

Они шли вперед. Волокин осматривался на ходу. Церковь была построена из сланца или лигнита. Казалось, она хранит в себе дух времени. Или это души умерших? Порождение сумрачного разума, темной стороны сознания. Сейчас, когда его глаза привыкли к полутьме, он разглядел справа и слева угольно-черные часовни, а над ними — серо-белые витражи. Одни эти витражи леденили кровь своим серебристым оттенком, напоминавшим зубные пломбы. От холода у Волокина заныли челюсти. Он разглядывал проступавшие в окнах изображения в свинцовых переплетах и размышлял о беспощадных холодных ангелах, чья логика абсолютно чужда человеческой.

Ни одной картины, если только их не скрывал полумрак. Прямые, застывшие скульптуры, такие же непреклонные, как колонны, поддерживающие свод. Все пространство, словно Эйфелева башня, было покрыто металлическими конструкциями, выдававшими истинное время постройки: конец XIX — начало XX века. Зато люстры напоминали о Прекрасной эпохе. Собранные в гроздья шары висели на гнутых крючьях, как старинные газовые рожки.

— Ну и дерьмо.

Навстречу им вышел чернобровый верзила в блестящем зеленом бомбере.

Волокин догадался, что перед ним Эрик Верну, возглавлявший следственную группу.

Тот тоже его заметил и спросил у Касдана:

— Что за тип?

— Седрик Волокин из ОЗПН. — Армянин обернулся к русскому. — Эрик Верну, первое подразделение СП.

Волокин протянул руку, но тот уклонился от рукопожатия.

— Что вы еще задумали? — прошептал он на ухо Касдану.

— Он мне нужен, — заверил Касдан. — Положитесь на меня.

Волокин посмотрел в глубь прохода. На алтарных ступенях суетились похожие на астронавтов криминалисты. Щелкали вспышки, усиливая мертвенно-белое сияние. Наверху возвышался балдахин. Нечто вроде катафалка метров десяти в высоту, закрытого пологом медно-ржавого цвета с блестящим рисунком. Сам оттенок, говоривший о промышленности, о некой темной энергии, перекликался с цинковыми и свинцовыми конструкциями этой церкви. Поистине, мертвец выбрал себе подходящее место.

— Идите за мной, — приказал Верну.

Он заставил посторониться полицейских в форме. В белой луже у подножия алтаря, прямо перед первым рядом стульев, был распростерт голый мужчина. Верхняя часть туловища лежала на ведущих к возвышению ступенях. Ноги сжаты. Одна рука опущена, другая воздета. «Поза мученика», — подумалось русскому.

Тело сверкало в лучах прожекторов. Его нагота выглядела непристойной, и в то же время в ней, бесстыдно выставленной на обозрение, было что-то нереальное. Казалось, что, впитывая в себя свет, плоть утрачивает материальность. Волокину пришла на ум сияющая скульптура из белого мрамора, вроде «Пьеты» Микеланджело. Скульптура, которой совсем не место в сланцево-свинцовой церкви.

— Вы знаете, кто это? — спросил Касдан.

— Один из приходских священников, отец Оливье. Одежду нашли неподалеку. Раздели и изувечили его после смерти.

Не нужно быть судмедэкспертом, чтобы обнаружить эти увечья. Пустые глазницы плачут кровавыми слезами. Залитый кровью рот превращен в разверстую рану, тянущуюся от уха до уха. Кулаки жертвы сжаты. Если следовать логике убийцы, легко догадаться, что они скрывают. В правой руке язык. В левой — глаза. Или наоборот.

— Похоже, его убили во второй половине дня, — пояснил Верну. — И ни одного свидетеля. Такая бойня в церкви — и никто ничего не видел. Надо думать, днем здесь никого не бывает.

Волокин и Касдан подошли к телу. Верну простер руку:

— Стойте. Не то наступите на самое главное.

Оба сыщика замерли. У их ног на черном паркете виднелась кровавая надпись:

Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал.[11]

Фраза была дугой развернута к нефу, словно предназначалась верующим, которые соберутся в церкви. Волокин подавил дрожь. Тот же почерк, что и в квартире Насера. Округлый. Старательный. Как из прописей. Детский почерк.

— Значит, серия, — пробормотал Верну у них за спиной. — Хренова серия.

Касдан обернулся к нему:

— Что-нибудь удалось найти?

— Пусто. Но есть новость и похуже.

Волокин подошел поближе. Ему хотелось узнать, что могло быть «похуже».

— Мне звонили, — прошептал Верну. — Пытались давить на меня.

— Кто?

— Контрразведка. Служба госбезопасности. Говорят, это их дело. Уже произвели обыск у Гетца.

Касдан и Волокин понимающе переглянулись: жучки.

— Они заберут у меня расследование, — продолжал Верну с холодной яростью. — И я, черт побери, даже не узнаю почему. А все-таки я с самого начала был прав: за всем этим стоит политика.

— Уж скорее похоже на ритуальные убийства, — заметил Волокин.

Верну взглянул на него. Отер лицо ладонью и обратился к Касдану:

— В этом вся загвоздка. Явно дело рук серийного убийцы, и в то же время тут замешана политика. Я уверен.

— Что известно о священнике? — продолжал армянин.

— Пока ничего. Только начали опрашивать его окружение.

Волокин заметил смуглого седоволосого коротышку, укутанного, словно сигара в обертку, в непромокаемый плащ. Под мышкой он держал портфель. Нечто вроде лейтенанта Коломбо, который, похоже, посреди этой бойни чувствовал себя вполне непринужденно. Наверняка судмедэксперт.

Оставив Верну, Касдан направился к нему. Волокин оказался в одиночестве. И снова стал изучать церковь. Это место выбрали не случайно. Оно предназначалось для очищения и прощения. Убийство и на этот раз олицетворяло искупление. Подняв глаза, он заметил крест из красной меди, возвышавшийся посреди алтаря. В лучах света он отбрасывал медовые отблески. Вся сцена представляла собой картину. Голое тело и этот крест составляли единую вертикальную композицию. Все вместе вызывало в памяти тревожные полотна Эль Греко.

Волокин подошел к Касдану, говорившему с Коломбо. Он расслышал последние слова доктора:

— Та же песня, что и с первыми двумя.

— Ему проткнули барабанные перепонки?

— Думаю, да.

Медик говорил с испанским акцентом, напоминавшим опереточное сюсюканье, довольно забавное, но Касдан не улыбался:

— А увечья?

— Убийца не вырезал язык, как у индийца. Он вырвал глаза. И опять уже у мертвого. Ты, верно, догадываешься, что у него в каждой руке по глазу. Плюс «тунисская улыбка». Но это, по-моему, так, для антуража.

— Антуража?

— Ну да, чтобы усилить ужас целого. И ему это удалось. Как по-твоему?

Волокин бросил взгляд на жертву, заставив себя всмотреться в жуткую рану на лице. Черный оскал от уха до уха. Он не решился сказать Касдану — для него это было бы слишком, — но он чувствовал за этой улыбкой что-то детское, клоунское, только в стиле ужастика.

— А что ты скажешь об увечьях? — спросил Касдан. — Работа профи?

— Вовсе нет. Скорее жестокого дикаря. К тому же сделанная в спешке. Убийца и не пытается изощряться. Все, чего он хочет, — вырвать то, что связано с кровавой цитатой. «Лукавое пред очами Твоими сделал…»

— Это все?

— Нет. У меня для тебя хорошая новость. Похоже, тест на металлизацию у предыдущей жертвы кое-что дал.

— В ушах?

— Нет, во рту. На месте отрезанного языка выявлены следы металлизации. Их сейчас изучают. Я получу результаты вечером. Самое позднее завтра утром.

— Супер. Дашь знать?

— Ясное дело, дружище. Но за это вечером тебе снова придется меня угостить.

Касдан наконец улыбнулся:

— Вижу, ты вошел во вкус, негодник! Успокойся, принесу тебе пирожков. Позвони мне, когда закончишь вскрытие.

Армянин направился к криминалистам, толпившимся справа от алтаря. Русский последовал за ним. Касдан явно чувствовал себя здесь как акула в глубоких водах океана. Он обратился к одному из экспертов. Тот опустил капюшон, обнажив продолговатую седую голову.

Когда Воло подошел к ним вплотную, он как раз говорил:

— Напоминает кусочки паркета, но это не так. На мой взгляд, здесь то же дерево, что и на первом месте преступления.

— А на бульваре Малерб, где убили индийца, ты ведь тоже его нашел?

— Точно, в коридоре.

— Той же породы?

— Скажу через пару часов.

«Космонавт» вернулся к своим коллегам, суетившимся среди фотографических вспышек. Каждый раз сноп света превращал призраки из позитивов в негативы. Они чернели и тут же опять становились светлыми. В этом святилище их мгновенная трансформация казалась чудом. Вспышки святости, мелькавшие в храме сумрака.

— Все, валим отсюда.

Как верный пес, Волокин последовал за хозяином. В душе русский улыбался. Ведь он один владел стоящей информацией о месте преступления.

Они прошли через портал, украшенный медальонами из базальта. На площади перед церковью полицейские еле сдерживали растущую на глазах толпу. Над рядами зевак торчали камеры со знакомыми логотипами: TF1, I-TELE, LCI, FRANCE 2… У некоторых через плечо висели магнитофоны с цветами крупнейших радиостанций: RTL, EUROPE 1, NRJ.

Значит, свора почуяла добычу. Наконец-то. Журналисты пытались прорваться сквозь кордон, вопя о «свободе прессы» и «праве на информацию».

Волокин ощущал себя странно легким, свободным, ничем не стесненным.

Массмедиа вступили в большую игру.

Но никто пока не знал, что настоящими следователями в этом деле были два безымянных изгоя.

30

— Если вы еще не догадались, эта надпись тоже из пятидесятого псалма. Из «Мизерере».

Касдан не ответил. Он только отметил про себя, что накануне даже не потрудился прочитать полный текст псалма. Боже милостивый, он стареет. Он стареет, а они всё топчутся на месте.

— Этот текст в центре всего.

— Да неужели? — раздраженно проворчал армянин.

Он отпил глоток кофе. Какая дрянь. Чтобы подвести итоги, они выбрали забегаловку на улице Ла-Боэси. Лампы дневного света напоминали ему шары в люстрах церкви Блаженного Августина. Здесь царил тот же причудливый дух кабаре, разве что кабак был ярко освещен. На фоне ненастной ночи свет казался еще ярче.

Волокин склонился к нему. Он вертел в ладонях бутылку диетической колы. Касдан уже привыкал к его перепадам настроения. Парень словно загорался изнутри. Наверняка все дело в ломке. Если только он не принимает что-то втихую.

— Можно мне поговорить с вами о псалме?

— Валяй. Ты, похоже, в ударе.

— Считается, что большая часть молитв «Книги псалмов» написана самим Давидом. Давидом, царем-пророком. Царем-поэтом.

— И что с того?

— А то, что Давид — воплощение вины и прощения.

— Как это?

— Немного библейской истории вам не повредит. Однажды Давид увидел купающуюся женщину. То была жена Урии Хеттеянина. Он ее возжелал. И начал подбивать к ней клинья. Беда в том, что у нее был муж. Как видите, за три тысячи лет ничего нового не придумали. Но Давид — царь, у него власть. Он призывает Иоава, своего военачальника, и приказывает ему: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер…» Значит, Давид согрешил вдвойне, совершив прелюбодеяние и убийство. Впрочем, судьба его предначертана.

— Почему?

— Потому что он рыжий. Давид — красный царь. Тот, у кого кровь на руках. На его коже от рождения есть отметины.

— И чем все кончилось?

— Давид молит Господа о прощении и получает отпущение грехов. Он вновь будет «белее снега», как сказано в «Мизерере».

— Спасибо за урок. Но к чему ты клонишь?

— Да все к тому же. Отрывки из «Мизерере» объединяют вину и прощение. Убийцы приносят грешников в жертву, чтобы покарать их. А также чтобы их спасти. Вот почему они наносят им символические увечья.

— У нас по-прежнему нет ни единого доказательства, что жертвы в чем-то провинились.

Волокин хлебнул диетической колы. От ледяного напитка у него сел голос.

— Насчет двух первых жертв я и не спорю. Но с сегодняшним все иначе. Я знаю, в чем вина отца Оливье.

— Что ты несешь?

— В миру его имя — Ален Манури. Я его сразу узнал. Как говорится, широко известен в наших кругах. Я имею в виду, в отделе по защите прав несовершеннолетних.

— В связи с чем?

— Педофилия. Эксгибиционизм, фроттеризм, сексуальное домогательство с применением насилия. В двухтысячном и две тысячи третьем он был под следствием. Манури никак не мог держать член в штанах. Но привлечь его так и не удалось. Под давлением церковных властей родители забрали заявления. Манури даже не лишился сана. Доказательство — он служил в церкви Блаженного Августина. Одно мы знаем наверняка: отец Оливье — настоящий грешник.

Касдан был потрясен. У русского наверняка еще полно сюрпризов.

— Наказание, — продолжал Волокин, — вот ключ к убийствам. Наказание, которое сливается со словами молитвы. Первая надпись гласила: «Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою». И убийца вырезал Насеру язык. Вторая надпись: «Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал». Убийца вырывает у священника глаза. Эти увечья — искупительные жертвы. Они олицетворяют слова «Мизерере». Облекают молитву плотью. Чтобы наделить еще большей силой заключенное в словах прощение…

Касдан чувствовал себя совершенно измотанным. Он подозвал официанта. Ему хотелось расплатиться. И убраться отсюда. Чтобы больше не слушать всю эту чушь.

Но этот трепач, Волокин, не умолкал:

— Я скажу вам, что в этом деле не так. Мы буксуем, потому что все здесь правда. Одновременно. Факты накапливаются, но ни один из них нельзя опровергнуть. Невозможно исключить какой-либо след.

Касдан протянул официанту деньги. Волокин продолжал:

— Вы верите в политический след? И вы правы. Гетц погиб, потому что обладал сведениями о чилийских палачах. Первая правда. Его прослушивали, потому что его разоблачения были опасны и для французского правительства. Вторая правда. Да и с самим Гетцем не все ясно. Даже если он не был педофилом, я уверен: он совершил нечто непотребное, связанное с детьми. Правда третья. Следовательно, убийцы, дети, мстят за его преступные действия. Правда четвертая. С другой стороны, вы склоняетесь к версии о серийном убийце. И так или иначе вы правы. Дети, замешанные в этой истории, ненормальные. Они одержимы. Вы полагаете, что сигналом к преступлению им служит музыка. И в этом случае я согласен с вами. Обобщая, я уверен в том, что эти убийства связаны с человеческим голосом. С голосами детей. Короче, за всем этим кроется что-то другое. Какая-то угроза. Кто-то, кого Гетц называл «Эль Огро». Вот в чем наша проблема, Касдан: все здесь правда. Мы не можем, как обычно, действовать методом исключения. Нам скорее приходится накапливать факты. Чтобы найти правду, которая объединит все, что мы накопили.

Армянин хранил молчание. Он встал, взял мобильник и машинально проверил полученные сообщения. Войдя в церковь, он его выключил, а потом позабыл включить. Только что с ним пытался связаться Пюиферра.

Нажав кнопку, он перезвонил криминалисту.

— Приезжай ко мне, — сказал тот, едва услышав его голос.

— Куда?

— В Ботанический сад, в оранжерею. Войдешь через калитку на улице Буффона. Она будет открыта.

— А в чем дело?

— Приезжай. Не пожалеешь.

31

Улица Бюффона, 18 часов.

Касдан припарковал машину, заехав на узенький тротуар самой прямой парижской улицы. Разразилась гроза. Тугие плотные струи образовали дождевую завесу, скрывавшую темноту ночи. Полоски сумрака едва пробивались сквозь серебристое озеро, по которому, словно светящиеся буйки, плавали отблески уличных фонарей.

Касдан и Волокин без оглядки неслись под проливным дождем.

Открыв калитку, они добежали до стеклянного строения. Оранжерея блестела в ночи, как айсберг на черной морской глади. Под ударами дождевых струй они с трудом отыскали главный вход. Касдан подумал о зверье, живущем в Ботаническом саду и вынужденном покорно переносить дождь. О волках. О стервятниках. О хищниках.

Им открыл Пюиферра: узкое лицо, черные волосы, как у шайена. Касдан, от дождя накрывший голову курткой, надел ее как следует. Он проворчал:

— Может, объяснишь мне, какого хрена…

Криминалист улыбнулся. Его тонкие поджатые губы, казалось, были созданы для курения трубки.

— Не злись, приятель.

Он нахмурился, заметив Волокина. На этот раз Касдан представил их друг другу:

— Седрик Волокин, ОЗПН. Пюиферра, СКУ.

Они обменялись рукопожатием. Касдан уже любовался царством, ожидавшим их под стеклянной крышей. Буйные джунгли, от которых исходят зеленые и белые испарения. Огромные стволы почти полностью скрыты густой листвой. Лишь местами проглядывает кора, обросшая мхом и оплетенная лианами. Неописуемо душная чаща под гигантским стеклянным колпаком. Пюиферра шел по вымощенной плиткой тропинке, проложенной в этом рукотворном лесу. Напарники следовали за ним. В тишине было слышно, как их куртки шуршат о листву и по куполу стучат дождевые струи. Касдану чудилось, что он снова погрузился в воду. Прежде здесь была вода. Теперь она обрела тело. Руки из листьев, туловище из коры, ноги из земли… Сыщики шли молча, то и дело оказываясь в тупике. Оранжерея была еще открыта для посетителей. Но никого из сотрудников музея не оказалось на месте.

Они достигли лужайки, где деревья и растения наконец расступились. Их ожидала женщина. Миниатюрная, с покатыми плечами, закутанная в непромокаемый плащ. Руки тонули в рукавах. Удлиненное бледное лицо обрамляли чёрные волосы. В ней чувствовалось что-то восточное. Возможно, длинные черные брови или круги под темными, текучими, полными истомы глазами.

— Познакомьтесь с Авишан Хажамеи.

Касдан пожал ей руку — от ливня и оранжерейной сырости с него ручьями текла вода. Волокин кивнул, не подходя ближе.

— Добрый вечер. Вы ботаник?

— Вовсе нет. Я специалист по арамейскому языку. А также по библейской истории.

Армянин взглянул на Пюиферра.

— Музейный ботаник не смог к нам присоединиться. Но он позволил мне прийти и показать вам вот это. — Криминалист обернулся к серому дереву, чьи ветви ощетинились страшными шипами. Смертоносной порослью, густой, как листва других растений в этой оранжерее, но сухой и опасной.

— Acacia seyal. Более того, особый ее вид.

— Что это?

— Дерево, частицы которого нашли на галерее церкви Святого Иоанна Крестителя и в коридоре комнат для прислуги, где жил Насер. Точнее, то, что я принял за осколки дерева, оказалось шипами. Речь идет не об обычной древесине. Когда я получил результаты из лаборатории, то гдазвонил в Ботанический сад. Так и узнал, что это акация и растет она только в полупустынях Востока. В частности, в Израиле: в пустыне Негев и на Синайском полуострове.

— А в Европе?

— Какое там. Она нуждается в тепле, солнце и мистическом дуновении.

— Почему мистическом?

Теперь заговорила женщина:

— Это дерево очень часто упоминается в Библии. А главное, возможно, из него был сделан терновый венец Христа. Легионеры могли использовать его ветви, чтобы «увенчать» Христа и насмехаться над ним.

Профессор говорила с завораживающе-тягучим иранским акцентом. Касдану вспомнился удав Каа из «Книги Джунглей».

— На самом деле, — продолжала она, — мы не знаем точно, из какого материала был изготовлен терновый венец. Существует несколько школ. Некоторые колеблются между Paliurus Spina-Christi, Sarcopoterium Spinosum, Zizyphus Spina-Christi, Rhamnus catharticus. И еще Euphorbia Milii Splendens, известная также как терновник. Но что касается последней, это скорее недоразумение: ее так называют из-за шипов и красных цветов, которые символизируют пятна крови. На самом деле это растение в те времена не было известно в Палестине. Я же считаю, что речь идет именно об Acacia seyal. В иврите всегда используют множественное число — «ситтим», из-за переплетенных шипов…

Касдан повернулся к Пюиферра, который с улыбкой произнес:

— О'кей. Сейчас я все переведу на язык полицейских. Здесь есть по крайней мере два важных факта. Первый: этому дереву нечего делать в Париже. Мы находимся в том единственном месте, где его можно найти. Второй, хотя, я думаю, ты уже и сам догадался: его символическое значение. Я понятия не имею, что чертов убийца делает с этим растением. Носит ли он терновый венец или плетеную обувь из акации, но одно очевидно — это как-то связано с Христом.

Повисло молчание.

Только дождь продолжал стучать по крыше…

— Связано с Христом, — повторил криминалист, — и с грехом.

— Ваш коллега хочет сказать, — подхватила иранка, — что это дерево символизирует страдания Христа и одновременно искупление человеческих грехов. Чем больше физических страданий перенес Христос, тем больше людских грехов он, в символическом смысле, поглотил.

В голове Касдана все смешалось. Сейчас он очень отчетливо различал постукивание, которое слышал накануне у себя в коридоре. Трость. Палочка. У убийцы была трость, которой он пользовался, как слепец, чтобы ощупывать землю. И эта трость сделана из того же дерева, что и терновый венец…

Внезапно возникла еще одна идея. Прут. Прут для самобичевания. Армянин припомнил эту деталь. «Мизерере» — молитва, которую читают последние монахи, все еще практикующие самобичевание. Между всеми этими элементами несомненно существовала связь, но ему никак не удавалось ее найти. «Мизерере». Флагелляция. Дерево Христа. Наказание. Прощение…

Пюиферра подвел итог:

— Но самое лучшее я приберег на закуску. Прежде чем тебе звонить, я решил побольше узнать об этих частицах дерева. Знаешь, что такое палинология?

— Нет.

— Наука, изучающая рассеивание органической пыли, обнаруженной на предмете, — пыльцу, споры. Эта дисциплина позволяет определить регионы, в которых побывал предмет. Липкую ленту накладывают на образец и собирают пыль, которую затем изучают под микроскопом. В Форте Рони есть отдел, где проводятся такие исследования. Я передал им свои образцы, чтобы точно знать их происхождение. У них есть прибор, который…

Касдан раздраженно прервал его:

— Ты получил результаты — да или нет?

— Только что получил. Судя по найденной пыльце и спорам, дерево действительно побывало в Палестине. Возможно даже, в окрестностях Иерусалима. Иначе говоря, это то самое дерево, из которого изготовили терновый венец. Я имею в виду современное дерево.

Армянин заметил горящий взгляд Волокина. Казалось, русский полностью захвачен новыми сведениями. Пюиферра завершил свой рассказ:

— Была также обнаружена пыльца, характерная для других регионов. Чили. Аргентина. А также умеренная полоса Европы. Ничего не скажешь, эта акация повидала мир…

Еще одно важное слагаемое, с которым Касдан не знал, что делать. Ему вспомнились египетские иероглифы. Перед ним Розеттский камень, к которому у него нет ключа. И все же он мог представить себя Шампольоном, раскрывающим значение всего этого бреда благодаря одному-единственному символу, чью истинную роль ему предстояло понять…

— Спасибо за показ, — сказал он, пожав руку Пюиферра. — Нам пора.

— Я вас провожу. Я еще жду результатов анализа отпечатков обуви.

— Рассчитываю на тебя, когда ты их получишь.

Снова листва. Снова шорохи. На пороге оранжереи Пюиферра удержал Касдана за рукав, пропустив вперед Волокина.

— Он при исполнении?

— Отстранен.

Пюиферра усмехнулся:

— Ну и команда у вас. Прямо заирская армия.

32

Прикрыв голову курткой, они добежали до «вольво». Ливень не прекращался. Забравшись в машину, русский предложил:

— Тут рядом, в начале улицы Бюффона, есть «Макдак».

— Твои «Макдаки» у меня уже поперек горла встали.

— Ой-ой-ой, какие мы сердитые…

— А чему радоваться? Мы по уши в дерьме. И чем дальше, тем глубже.

Волокин промолчал. Касдан взглянул на него: сумасброд, с чьих волос струилась вода, улыбался ему. Он дружески подсмеивался над ним.

— Если ты еще что-то знаешь — самое время сказать об этом.

— Как по-вашему, «христово дерево» вяжется со всем остальным?

— А то.

— Та женщина права. Это дерево — дерево страдания. Но такого страдания, которое ведет к искуплению. Христос пришел «стереть» людские грехи. Взять их на себя, чтобы они были прощены. Это как превращение: Иисус взял в руки земные грехи… — Волокин сомкнул ладони. — А потом, так сказать, выпустил их в небо. — Русский разжал ладони. — И это дерево — напоминание о том, что он сделал. Наши убийцы чисты. Они страдают за грехи тех, кого убивают. И поэтому причиняют им страдания. Чтобы тем вернее спасти их души.

Касдан, сидя за рулем, проверил сообщения на мобильнике.

— Вот что я чувствую, Касдан. Это дерево чисто, как карающая длань. Гетц, Насер, отец Оливье понесли наказание во искупление грехов. А поразившие их руки принадлежат истинным ангелам. Воплощенной чистоте. Тем…

— У меня сообщение от Верну.

Касдан включил громкую связь и набрал номер.

— Алло?

В салоне раздался голос Верну, неразборчивый из-за шума дождя.

— Это Касдан. Я с Волокиным. Есть новости?

— Я официально отстранен. Дело передают в уголовку.

— Кому?

— Начальнику группы по фамилии Маршелье.

— Знаю такого.

— Этот козел сумеет договориться с контрразведкой.

Касдан попытался изобразить сочувствие:

— Мне очень жаль.

— Ваши соболезнования мне ни к чему. У меня есть кое-что жареное. Вернулся атташе чилийского посольства. Его зовут Симон Веласко. Я только что говорил с ним. Он долго смеялся, когда узнал, что мы расследуем убийство политического беженца, жертвы диктатуры Пиночета.

— Почему?

— Если ему верить, Вильгельм Гетц сроду не подвергался преследованиям хунты. Совсем наоборот: он был по ту сторону баррикад.

— ЧТО?

— Что слышали. Гетц укрылся во Франции, потому что в конце восьмидесятых для палачей ветер переменился. Начались допросы свидетелей. Жалобы семей пострадавших, не только из Чили, но и из других стран. Я так и знал, Касдан, что ключ к разгадке — это политический след.

— Где мне найти этого парня?

— У него дома. Он только что вернулся из поездки.

Верну продиктовал координаты Симона Веласко в Рей-Мальмезон.

— Действуйте, — заключил он. — У вас пара часов форы. Я ничего не сказал Маршелье.

— С чего ты такой добрый?

— Сам не знаю. Из солидарности отодвинутых в сторону. Удачи.

Касдан помолчал. Тишину нарушали лишь дождевые струи, хлеставшие, царапавшие, встряхивавшие машину. Кое-что теперь стало для него очевидным. Все, что ему с самого начала было известно о Гетце, исходило от самого Гетца. Паутина лжи, которую он даже не пытался проверить. Вот вам и хваленое чутье легавого.

Через пару секунд он спросил:

— Кто будет говорить?

— Давайте вы. После речи о терновом венце у меня во рту пересохло.

— У нас две правды. Первая: теперь нам известно, в чем вина Гетца. Если в Чили он был палачом, значит, вины на нем предостаточно. Вторая: решись Гетц дать показания против своих бывших соратников, его свидетельства были бы очень важны. До сих пор я не понимал, что такое он узнал, когда его с завязанными глазами пытали в подвале. Но раз он был в команде негодяев, это все меняет. Нет никого опаснее раскаявшегося. Нашлось бы немало желающих заставить его молчать…

— Два мотива — чересчур, Касдан.

— Согласен. Но я полагаю, что в душе мы оба склоняемся к одному.

Напарники замолчали. Отныне они разделяли одну истину. В Париже пробил час возмездия. И взвалили на себя эту работенку ангелы с чистыми руками.

II

Палачи

33

— Надеюсь, вы на меня не в обиде, но меня очень насмешило ваше предположение, что Вильгельм Гетц был жертвой чилийской диктатуры.

Касдан и Волокин переглянулись. Им было не до смеха.

— Мы не специалисты, — возразил армянин.

— Достаточно посмотреть на даты, — сказал Веласко. — Гетц покинул Чили в восемьдесят седьмом. Политические беженцы, я имею в виду тех, у кого были причины опасаться Пиночета, уехали в семьдесят третьем, сразу после переворота.

— Нам сообщили, что, когда Гетц уезжал, у него были проблемы с чилийским правосудием. Как это возможно, если он был на стороне властей?

— Даже там кое-что изменилось. Демократические организации при содействии Католической церкви собрали сведения о замученных, пропавших без вести и казненных и завели досье. Например, хорошо поработала команда адвокатов при «Викариате солидарности». В начале восьмидесятых годов поступили первые заявления. О похищениях, пытках, убийствах. То есть о том, что военные называли: арест, допрос, уничтожение. Считается, что в самые страшные годы пропало около трех тысяч человек. Среди них были не только чилийцы. Более того, «иностранцев» похищали чаще. Испанцы, французы, немцы, скандинавы… Их было много. До Пиночета режим Сальвадора Альенде создал нечто вроде социалистического интернационала. Воплощенная утопия, привлекавшая коммунистов со всего мира. Прекрасная эпоха! По крайней мере, для тех, кто верил в эти идеи.

Похоже, к Симону Веласко это не относилось. Высокий, борода с проседью. Его движения были широкими, а подкупающая улыбка еще шире. Он говорил по-французски без акцента, разве только с легким налетом снобизма, наверняка приобретенным на дипломатических раутах. Чилиец и не пытался скрывать свой социальный статус: выходец из среды крупной буржуазии, принадлежащий к высшему обществу Сантьяго, который в жизни не видывал ни застенков, ни леваков.

Атташе предложил им ледяной лимонад, не слишком подходящий напиток в такую погоду. Но у Веласко, похоже, всегда царило бабье лето, как на широте Сантьяго-де-Чили. Он принял их в своем кабинете: лакированное дерево, коричневато-красная кожаная мебель, запах сигар. В тусклом свете Касдан разглядел золотистые обложки изданий «Плеяды». Он надел очки и прочитал: Монтень, Бальзак, Мопассан, Монтерлан… Истинный франкофил.

Наполнив стаканы, Веласко поставил хрустальный графин на стол и уселся напротив:

— В восьмидесятых годах в Чили возобладала негласная амнистия, защищавшая палачей. Прежде всего, остается проблема пропавших. Нет трупа — нет убийства. Кроме того, в чилийском уголовном кодексе само слово «пытка» не упоминается. По умолчанию, военным нечего было опасаться. Но только по умолчанию, так как поступали жалобы из других стран. Множились требования экстрадиции. В самом Чили об этих жалобах говорили все чаще. О них упоминали газеты. На улицы выходили манифестанты. Пиночет старел. Да и сам мир менялся: диктатуры рушились одна за другой. Южноафриканский апартеид был на грани краха. Пошатнулся «железный занавес». Даже США уже не поддерживали так открыто южноамериканские диктатуры. Таким образом, встал вопрос: будет ли Чили экстрадировать своих убийц?

Касдан перебил его:

— Что и произошло с Пиночетом, верно?

— Не совсем. У Пиночета были проблемы со здоровьем. В Лондоне его оперировали по поводу поясничной грыжи. Он проявил беспечность. В самом деле, английская сторона не выдвигала против него обвинений, но судья Бальтазар Гарзон из Мадрида добился признания испанской жалобы действительной на территории Соединенного Королевства. Между двумя странами существует соглашение. Пиночет угодил в ловушку. Он больше не обладал неприкосновенностью. Не считая состояния здоровья и якобы старческого слабоумия. Именно так он и выкрутился.

Волокин перевел разговор в интересующее их русло:

— Вернемся к Вильгельму Гетцу. Что вы знаете о его участии в репрессиях?

— Оно не было ни существенным, ни официальным. Вильгельм Гетц не военный. Точно так же он не принадлежал к аппарату, обслуживавшему режим. Зато он был близок к руководству секретной полиции Пиночета.

— А чем, собственно, он занимался?

Веласко отер бороду:

— Точно не известно. Мало кто выжил после этих допросов. Но его имя упоминалось во многих жалобах. Очевидно, он присутствовал при пытках.

— Кое-чего я никак не возьму в толк, — вмешался Касдан. — Если жалобы поступают из Европы, зачем Гетцу укрываться во Франции? То есть лезть в пасть ко льву?

— Хороший вопрос… Здесь какая-то тайна. Похоже, что во Франции Гетц чувствовал себя в безопасности. Словно здесь он пользовался иммунитетом. На этот счет даже ходили слухи.

— Слухи?

Чилиец сложил ладони, намекая, что вопрос слишком щекотливый.

— В политическом отношении семидесятые годы были сложным периодом. Иногда страны заключали между собой странные соглашения. К тому же тайные. Известно, что некоторые чилийцы во Франции пользовались защитой.

— С какой стати?

— Тайна. Однако Гетц не единственный чилиец, нашедший здесь убежище. Франция приняла и некоторых членов секретной полиции. Все они получили статус политических беженцев. Что-то невероятное.

— У вас есть список этих «беженцев»?

— Нет. Тут нужно поработать. Если хотите, я могу этим заняться.

Касдан размышлял. Открывшиеся факты объясняли наличие жучков в квартире Гетца. Его свидетельство могло дискредитировать французское правительство, и контрразведка приняла меры.

Он предпочел играть в открытую:

— Мы думаем, что Вильгельм Гетц собирался выступить свидетелем на процессе по поводу преступлений против человечности в Чили, до вас не доходили такие слухи?

— Нет.

— Вам это кажется вероятным?

— Ну конечно. Совесть может заговорить в любом возрасте. Или же Гетц был каким-то образом заинтересован в том, чтобы все выложить. Допустим, его настигла чья-то жалоба. И так он хотел выкупить свою свободу. В этом отношении сейчас все происходит очень быстро.

— Что вы имеете в виду?

— Смерть Пиночета всех взбудоражила. Это подстегнуло уже начатые судебные разбирательства. Смерть генерала доказала, что большинство виновных вот-вот умрут своей смертью, так и не понеся наказания. Полагаю, судебные власти развили бурную деятельность. Вскоре начнутся процессы и полетят чьи-то головы.

— В Европе или в Чили?

— Да повсюду.

— А вы не знаете французских адвокатов, занимающихся подобными делами?

— Нет. Я в подобных преследованиях не участвую. У меня иная роль. Зато я назову вам человека, который может оказаться полезен. Это политический беженец. — Он усмехнулся. — Настоящий. «Sobreviviente», выживший, который вынес страшные допросы, прежде чем оказался во Франции. Этот человек основал сообщество, цель которого разыскивать палачей, где бы они ни были.

Волокин вынул блокнот «Rhodia»:

— Как его зовут?

— Петер Хансен. Швед. Все тот же левый Интернационал… Это его и спасло. Шведское правительство вытащило его из чилийских застенков.

Веласко поднялся и обошел письменный стол, чтобы выдвинуть ящик. Надел очки и полистал записную книжку в кожаном переплете. Показал координаты шведа. Волокин переписал их.

— Последний вопрос, — сказал Касдан. — Из чистого любопытства. Откуда вы-то все это знаете? Похоже, вы хорошо осведомлены.

Веласко расплылся в улыбке:

— Я стал атташе всего пять лет назад. Это почетный пост после выхода на пенсию. Прежде я был следственным судьей.

— Вы хотите сказать…

— Да, я один из судей, преследовавших Аугусто Пиночета. На его собственной территории. И поверьте, это было непросто. У генерала хватало сторонников, и никто в Чили — я имею в виду влиятельных лиц — не стремился вынимать скелеты из шкафов.

— Вы допрашивали Пиночета?

— Я даже посадил его под домашний арест!

Теперь уже Касдан живо заинтересовался этими историческими событиями:

— А как проходили эти допросы?

— Доходило до абсурда. Сначала и речи не шло о том, чтобы он лично приезжал на допросы. Поэтому я сам со своей секретаршей, ведущей протокол, наносил ему визит на вилле в Сантьяго. Просто звонил в дверь. С целой армией журналистов за спиной.

— А потом?

— Он предлагал мне чаю, и мы спокойно беседовали о том, сколько крови он пролил.

Касдан представил себе эту сцену — диктатор, который произнес знаменитые слова: «Так, чтобы я об этом не узнал, даже лист не шелохнется в этой стране», вдруг припертый к стене и вынужденный давать отчет в своих поступках перед этим элегантным аристократом…

— Вы знаете, — продолжал Веласко, — Пиночет был совсем не таким, каким его представляют. Он сам создал образ всезнающего безжалостного диктатора, хотя ничего особенного собой не представлял. Так, мелкий подхалим. Муж-подкаблучник. Его тщеславная супруга занимала более высокое положение в обществе. Когда ему было лет тридцать, она узнала, что он ее обманывает. С тех пор он больше не рисковал. До семидесятого года Пиночет мечтал стать таможенником. Это поприще казалось ему перспективнее военного.

Веласко отпил лимонаду. Даже спустя столько лет эти события казались ему нереальными.

— Самое дикое, — продолжал он, — то, что «Пиноккио», как его называли, был против государственного переворота. Он боялся! К власти он пришел случайно. Просто-напросто американцы возвели на трон самого старшего генерала сухопутной армии. Аугусто Пиночета. И вот тут-то он дал себе волю. Словно жестокий ребенок, которому позволили играть целой страной. Американцы могли радоваться: он расправился с социалистами, словно стремясь искоренить заразную болезнь. Тогда генералы говорили: «Надо убить суку, пока она не ощенилась».

Его рассказ напомнил Касдану то, что он слышал от Насера об операции «Кондор», направленной на уничтожение «коммунистического рака», где бы он ни был. Он упомянул об этом плане. Веласко ответил:

— Возможно, Гетц и обладал какой-то информацией. Не исключено, что он участвовал в операциях… Как знать? Его секреты умерли вместе с ним. Разве что он уже сделал свое признание. Попробуйте найти его адвоката.

Волокин вернул ему его записную книжку и закрыл блокнот. Дипломат встал и открыл дверь кабинета. В заключение он сказал:

— Вероятно, вы догадались, что я не был на стороне социалистов. Ни в коей мере. Я принадлежу к высшему чилийскому обществу и признаюсь, во времена Альенде мне было страшно, как всем обеспеченным людям. Мы опасались за свое имущество. Боялись оказаться под властью русских. Боялись, что страна погибнет. В экономическом отношении она уже оказалась на краю пропасти. Так что, когда произошел путч, мы перевели дыхание. И закрывали глаза, когда военные убивали тысячи человек на стадионе Сантьяго. Когда в Чили свирепствовали карательные отряды. Когда студентов, рабочих, иностранцев расстреливали на улице. Мы вернулись к своему прежнему буржуазному образу жизни, в то время как половина страны томилась в застенках.

Касдан и Волокин прошли за чилийцем до холла его жилища. Дом в испано-американском стиле, где было полно комнатушек с узкими окошками за решетками из кованой стали, по кастильскому обычаю.

На пороге Касдан спросил:

— Тогда почему вы преследовали Пиночета?

— Так получилось. На мой письменный стол случайно положили папку с делом. Она могла бы оказаться в соседнем кабинете. Я отчетливо помню этот день. Вы знаете Сантьяго? Это серый город. Город цвета свинца и олова. В той папке я увидел знак Божий. Мне дали шанс искупить свой грех равнодушия и соучастия. К несчастью, Пиночет так и умер безнаказанным, а я все так же разыгрываю аристократа в вашей стране, попивая лимонад…

— Во всяком случае, Гетц искупил свою вину. Его наказанием стала смерть.

— Вы полагаете, что его смерть связана с прошлыми событиями?

Касдан отделался дежурной фразой:

— До сих пор мы не исключаем никакую возможность.

Веласко кивнул. Он усмехнулся в бороду, словно говоря: «Вы в дерьме, а я хорошо знаю, каково это». Открыл дверь, позволив ливню залить порог:

— Удачи. Я позвоню вам, когда раздобуду список палачей, «импортированных» во Францию.

Касдан и Волокин бросились к седану. Дом Веласко находился в жилом квартале Рей-Мальмезон. По обе стороны шоссе были видны только густые кусты и столетние деревья.

Волокин по-прежнему держал в руке блокнот с координатами Петера Хансена, политического беженца, преследовавшего чилийских палачей. Они поняли друг друга без слов. Впереди у них целая ночь, чтобы идти по политическому следу.

34

Спустя полчаса Касдан маневрировал в тесном квартале Восемнадцатого округа, обливаясь потом от страха поцарапать свою тачку. Улица Рике.

Улица Пажоль. И наконец, слева улица Гваделупы. Под проливным дождем эта узкая, как кишка, улица смахивала на барабан стиральной машины, в котором полоскались припаркованные машины. Петер Хансен жил в доме четырнадцать. Строение неопределенного возраста, зажатое между другими домами, словно пыльная коробка.

Универсальный ключ. Несколько слов консьержу, и вот они уже поднимаются на шестой этаж. Без лифта.

Лестница провоняла мастикой, лампы не горели. Они ступали по ступенькам при уличном свете, пробивавшемся в окна на каждом этаже.

На шестом этаже они нашли дверь Хансена — его фамилия была написана на карточке фломастером. Касдан подтянул штаны, поправил куртку и постарался выглядеть дружелюбным. Большой старый плюшевый дядя-полицейский. Он позвонил в дверь. Тишина. Позвонил снова. Опять ничего. Переглянулся с Волокиным: из-под двери пробивался свет.

Он забарабанил в дверь:

— Полиция. Откройте!

Русский уже вытащил «глок». Армянин тоже достал оружие, тихонько ругнувшись. Он толкнул дверь плечом, просто чтобы проверить запоры. Она не была заперта. Касдан отступил, чтобы распахнуть дверь ударом ноги.

И тут дверь открылась. На пороге показался высокий тощий мужчина, длинноволосый, с проседью в бороде.

— Кто вы такие? — спросил он очень спокойно.

Касдан спрятал оружие за спиной.

— Мы из полиции, — мягко произнес он. — Я майор Касдан. А это капитан Волокин. Вы действительно Петер Хансен?

Мужчина кивнул в ответ. На нем был бежевый полотняный фартук, в руке — деревянная ложка. Казалось, он ничуть не удивился появлению двух типов, на которых падал свет из прихожей. Спокойный и непринужденный, швед походил на того, кем он, несомненно, и был: типичный старый холостяк, стряпает себе ужин, пусть и немного поздно по французским понятиям.

— Можно войти? Нам надо задать вам несколько вопросов.

— Прошу.

Развернувшись, Хансен предложил им следовать за собой. Напарники незаметно убрали оружие и по узкому коридору прошли в крошечную гостиную. Продавленный диван и два потертых кресла окружали черный матросский сундук, заменявший низкий столик. По стенам развешаны разноцветные пончо. Кожаные маски, вещицы из лазурита, керамика, стремена из резного дерева, старинные медные навигационные приборы дополняли убранство. Касдан подумал, что подобными безделицами, вероятно, торгуют старьевщицы Сантьяго и Вальпараисо.

— Я провел в Чили всего несколько лет, — заговорил Хансен. — Худших в моей жизни. Но я полностью проникся этой культурой.

Касдан разглядывал старика в бесформенном свитере и линялых джинсах под фартуком. Он выглядел точь-в-точь как состарившийся хиппи, участник митингов протеста семидесятых. Армянин спросил еще спокойнее, стараясь смягчить свой обычный полицейский тон:

— Мы к вам долго стучались. Почему вы не открыли?

— Извините, не слышал вас с кухни.

Армянин взглянул на Волокина, который тоже казался озадаченным: в квартире было не больше шестидесяти квадратных метров. Но они не стали настаивать. Хансен указал на кресла:

— Пожалуйста, садитесь. Хотите вина, мате?

— Вина, спасибо.

— У меня есть дивное чилийское красное вино. VinoUnto.

Хансен говорил со странным акцентом, полускандинавским, полуиспанским, рубя слоги, словно тонкие кольца лука. Он вернулся на кухню. Касдан последовал примеру Волокина, уже скрючившегося на диване, и рухнул в кресло. Из кухни доносились вкусные запахи. Фасоль. Тыква. Стручковый перец. Кукуруза…

Через открытую дверь армянин наблюдал за хозяином. Чем-то он походил на Веласко. Такой же улыбчивый верзила с проседью в бороде и элегантными движениями. Но в шведе было и что-то нескладное, небрежное. Скорее он напоминал аристократа-битника. В семидесятых, когда Веласко беспокоился за будущее Чили в элитных клубах Сантьяго, Петер Хансен со своими друзьями-социалистами, вероятно, перестраивал мир.

Швед вернулся в гостиную с черной бутылкой, штопором и тремя пузатыми бокалами. Устроился во втором кресле и стал открывать свое «дивное вино». Пальцы у него были длинные и тонкие, словно щупальца.

— Вам известно, что в Чили — древняя традиция виноградарства? Говорят, будто она идет от конкистадоров, которые сеяли косточки от испанского винограда, чтобы получить вино для причастия… — Он открыл бутылку. — В Чили много чего рассказывают… Один певец написал: «Страна, полная надежды, где никто не верит в будущее. Страна, полная воспоминаний, где никто не верит в прошлое…»

Он медленно наполнил бокалы:

— Отведайте.

Они выпили. Касдан не пил вина целую вечность. Первая мысль при соприкосновении с напитком была о его мозгах — и о лечении. Он надеялся, что смесь таблеток с алкоголем не слишком ему навредит.

— Ну как?

— Прекрасно.

Касдан ответил наугад, в винах он ничего не смыслил. И уж тем более нечего было рассчитывать на любителя косяков, который, словно собака, нерешительно обнюхивал свой бокал.

— Чем я могу вам помочь? — спросил швед.

Касдан заговорил о деле, изо всех сил стараясь обходить истинную цель их поисков. Из его речи следовало, что они занимались убийством, «возможно» связанным с палачами чилийской хунты, «возможно» укрывшимися во Франции…

Ничуть не удивившись, Хансен спросил:

— Вы можете назвать имена?

— Давайте начнем с Вильгельма Гетца. Уже двадцать лет как он в Париже.

Хансен подскочил и дрожащим голосом произнес:

— У вас есть фотография?

Касдан вынул снимок, который тайком взял в администрации храма. Швед пристально вгляделся в него и мгновенно переменился в лице. Черты его заострились. Резче обозначились глаза, морщины, губы. Затем кожа посерела, стала тусклой и слилась с бородой. Хансен превращался в статую командора.

— Дирижер, — прошептал он, возвращая фото.

— Дирижер?

Хансен не ответил. После продолжительного молчания, с застывшим взглядом, он тихо пробормотал:

— Извините меня. Это все волнение. Я считал, что справился с этим, но… — Он овладел собой. — Главное, я думал, что этот человек мертв. — Тень улыбки прорезала его бороду. — Вернее, я на это надеялся…

Казалось, он онемел от шока. Встреча с прошлым потрясла его. Или все дело в Касдане, слишком массивном и грозном.

Вмешался Волокин. В их паре он был добрым полицейским.

— Мы понимаем ваше волнение, месье Хансен. Не торопитесь. Что вы можете сказать об этом человеке? Почему вы называете его «дирижером»?

Хансен глубоко вдохнул:

— Меня арестовали в октябре семьдесят четвертого. Я обедал дома. Наверняка соседи донесли. Тогда то, что ты иностранец, было достаточным поводом для ареста. Некоторых расстреливали прямо у двери дома, без суда и следствия. Нередко заодно убивали и доносчиков. Воцарился хаос. Короче, ко мне нагрянула военизированная полиция. Меня избили и отвезли в ближайший полицейский участок, где продолжали бить. Я не жаловался. Там была настоящая бойня. Одному студенту пуля попала в спину. Солдаты по очереди обеими ногами прыгали на рану…

Хансен умолк. От нахлынувших воспоминаний у него перехватило дыхание. Волокин как можно мягче спросил:

— Что было потом?

Помолчав, швед снова заговорил со своим монотонным акцентом:

— Меня бросили в синий грузовичок национальной разведки. Их называли «синими мухами». Уши заткнули влажной ватой, а лицо закрыли кожаной маской, из-за которой я ничего не видел. По пути мне в голову приходили странные мысли. Я не сказал вам главного: я не был членом «Народного единства». Скорее, просто социалистом… В то время я достиг пика своей бродячей жизни. Много наркотиков, много секса, чуточку медитации… В семидесятом я оказался в Катманду и встретил там чилийцев, которые описывали режим Альенде как волшебную сказку. Воплощенная мечта битников о жизни в общине. Из чистого любопытства я отправился в Сантьяго. Курил коноплю. Бывал на политических сходках Движения революционных левых… В основном чтобы клеить активисток. В общем, мне мало что было известно. И все же в тот день, в автобусе, я дал себе слово. Ничего не говорить. Странная штука — пытка и страх. Сила, которая потрясает вас в прямом и переносном смысле слова. Вы узнаете о себе, кто вы на самом деле: трус или храбрец. Когда я увидел, как эти гады изо всех сил стараются причинить мне боль, я решил больше ничего не говорить. Проявить героизм. Пусть и бесполезный. Что ни говори, до тех пор я не сделал ничего особенного. Так хотя бы умру красиво!

Теперь заговорил Касдан:

— Куда вас отвезли?

— Не знаю. Наверное, на Виллу Гримальди. Главный центр пыток в Санть