/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Библиотека зарубежной фантастики «Флокс»

Боги войны. Запрещенная реальность. Зеленая машина.

Жерар Клейн

Герой романа Жерара Клейна странствует во времени, стремясь предотвратить кровопролитнейшую войну в прошлом Галактики. Современный английский фантаст Филип Хай рассказывает о тоталитарном обществе будущего. Роман американского писателя Фрэнка Ридли, переведенный и впервые опубликованный в 20-е годы, переносит читателя на Марс. Содержание: Жерар Клейн. БОГИ ВОЙНЫ (перевод с французского И.Невструева) Филип Хай. ЗАПРЕЩЕННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ (перевод с английского X.Иванова) Фрэнк Ридли. ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА (перевод с английского Е.Бируковой и Е.Толкачева) Художники: П.Засухин, С.Шабанов

Современная зарубежная фантастика

Фантастика Приключения Детектив

Жерар Клейн

БОГИ ВОЙНЫ

1

Бестия плакала, как ребенок. Не от раскаяния, что погубила три дюжины человек, а потому что оказалась так далеко от родной планеты. Корсон понимал ее отчаяние и прилагал все усилия, чтобы не разделить его.

В темноте он осторожно ощупывал землю, боясь пораниться о траву, судя по инструкции, острую, как бритва. Почувствовав свободное пространство, он очень медленно двинулся вперед. Трава была мягкой, как мех. Удивленный, Корсон отдернул руку. Трава должна быть твердой и острой. Урия была планетой враждебной, и, согласно инструкции, мягкая трава должна означать ловушку. Урия воевала с Землей.

Однако важнее всего был вопрос, обнаружили туземцы прибытие Бестии и Жоржа Корсона или нет. Бестия могла с ними бороться, Корсон — нет. В двадцатый раз он обдумывал свое положение. Туземцы видели, как корабль развалился в океане огня, и, вероятно, решили, что экипаж погиб. Будь джунгли Урии хотя бы вполовину так опасны, как утверждала инструкция, аборигены никогда не стали бы искать их ночью.

И вновь Корсон пришел к тому же выводу. Он должен противостоять трем смертельным опасностям: Бестии, туземцам и фауне Урии. Подумав, он решил встать — на четвереньках далеко не уйдешь. Будь он рядом с Бестией, это стоило бы ему жизни. Он мог определить, в какой стороне находится Бестия, но не мог оценить разделяющего их расстояния. Ночь поглощала все звуки, а может, его просто оглушал страх. Он медленно поднялся, не желая касаться травы. Над его головой спокойно светили звезды, чужие, но совсем не враждебные, похожие на те, что он десятки раз видел с планет, рассеянных по всей Галактике. Звездное небо было зрелищем успокаивающим, но бессмысленным. Когда-то люди на Земле придумали названия для созвездий, думая, что они неизменны, но это было всего лишь временное расположение небесных тел, видимых из определенной точки. Точка сменялась, и привычный звездный узор исчезал.

“Положение безнадежно”, — подумал Корсон. У него было хорошее, но почти разряженное оружие; перед самой катастрофой он поел и попил, хоть об этом не надо было думать. Но самым важным было то, что ему невероятно повезло — он один уцелел из всего экипажа. Кроме того, он не был ни ранен, ни контужен.

Стоны Бестии раздались с удвоенной силой, и это заставило его сосредоточиться на ближайшей проблеме. Если бы он не стоял совсем рядом с клеткой Бестии, когда та начала атаку, то сейчас дрейфовал бы легким облачком в верхних слоях атмосферы Урии. Он был занят обычной работой — пытался договориться с Бестией. С другой стороны невидимой стенки Бестия вглядывалась в него шестью из восемнадцати глаз, расположенных на том, что принято было называть ее талией. Лишенные век глаза ритмично меняли свой цвет. Это было одним из способов общения Бестии. Шесть длинных, вооруженных когтями пальцев на каждой из шести ее ног колотили — то полу клетки, а длинная и монотонная жалоба неслась из верхнего отверстия, которое Корсон не мог видеть. Бестия была по крайней мере в три раза выше его, а ее морду окружали многочисленные отростки, которые издалека походили на гриву, но вблизи оказывались крепкими, как сталь, нитями-антеннами.

Корсон никогда не сомневался, что Бестия разумна. Впрочем, это же утверждала инструкция. Может быть, она была даже разумнее человека. Основной слабостью вида, к которому относилась Бестия, было пренебрежение коллективизмом, которому человечество и другие расы обязаны своей мощью. Инструкция говорила, что это был не единственный случай. Даже на сам й Земле, еще перед космической эрой и началом систематической эксплуатации океанов, в море существовал исключительно индивидуалистический вид, который так и не поднялся до создания цивилизации: дельфины. Их вымирание стало итогом такого же пренебрежения. Однако создание сообщества вовсе не было гарантией выживания вида, и доказательством этому была война между Землей и Урией.

Глаза, пальцы и голос Бестии с другой стороны невидимой стены ясно и очевидно повторяли одно и то же, хотя Корсон и не знал ее языка: “Я уничтожу тебя, как только смогу”. И такой случай, наконец, представился. Он не мог поверить, что сдали генераторы корабля. Вероятнее всего, урианцы обнаружили “Архимед” и открыли огонь. На одну пикосекунду, что понадобилось компьютеру для постановки экрана, понизился энергетический потенциал клетки, и Бестия проявила небывалую активность. Используя способность контролировать время и пространство, она отбросила часть своего окружения далеко в космос, это и вызвало катастрофу. Все это доказывало, если, конечно, доказательства требовались вообще, что Бестия недаром считалась лучшим оружием землян в войне против Урии.

Ни Корсон, ни Бестия не пострадали при первом взрыве, поскольку ее защищала энергетическая клетка, а его — такая же сфера, предохранявшая от возможной атаки Бестии. “Архимед” нырнул в атмосферу Урии, и из всех уцелели только Корсон и Бестия. Корсон достаточно быстро сообразил, что нужно соединить свою сферу с клеткой. Когда корабль оказался в нескольких сотнях метров над землей, Бестия закричала и отреагировала на явную опасность. Потянув за собой часть окружающего ее пространства, она переместилась на долю секунды во времени. Частью этого пространства был Корсон, — другими словами, он оказался в чужом мире с чужой тварью. Излучение его энергетической сферы смягчило падение, а Бестия, заботясь о собственной безопасности, сделала остальное. Корсон приземлился рядом с ней и, пользуясь суматохой и темнотой, удрал.

Прекрасная демонстрация возможностей Бестии. Корсон знал о некоторых из них и догадывался о других, однако, никогда не отважился бы написать в рапорте, что ее так трудно убить.

Представьте себе преследуемого зверя, окруженного толпой охотников, которые на мгновение заколебались. Им кажется, что зверя от них отделяет невидимый барьер. Наконец они бросаются вперед и вдруг оказываются за секунду до этого момента. А может, и за две. В тех же самых позах, в каких были перед броском через невидимую границу. Они никогда не настигнут добычу, ибо та непрерывно отбрасывает их в прошлое, а когда они уже достаточно дезориентированы — сама бросается в атаку.

Теперь представьте, что этим зверем является Бестия, обладающая разумом, по крайней мере, равным человеческому, с реакцией более быстрой, чем у электрического угря, воплощающая холодную жестокость и ненависть ко всему, что на нее не похоже.

Вот это и будет портрет Бестии в самых общих чертах.

Она могла контролировать вокруг себя около семи секунд локального времени как в прошлом, так и в будущем. Могла вырвать из будущего кусочек Вселенной и отбросить его на несколько секунд в прошлое. Или наоборот. Могла предвидеть, что случится через несколько секунд. Поэтому она и напала так внезапно. Бестия знала, когда в дело вступит флот или наземные батареи Урии. С достаточной точностью она определила ту пикосекунду, в которую стенки ее клетки из чистой энергии стали слабее, ударила в нужный момент и выиграла.

Или проиграла. Это уж как посмотреть.

Итак, Бестия была предназначена для Урии. После тридцати лет безрезультатной войны против Империи Урии Солнечная Держава выбрала тактику, которая должна была, наконец, уничтожить горных Князей. Точнее говоря, десять лет назад был найден союзник, стоивший Державе сначала целого флота, потом — нескольких тяжелых кораблей, космической базы, одной планеты, которую пришлось эвакуировать, плюс одной планетной системы, которую потребовалось изолировать. Точное число человеческих жертв считалось государственной тайной. Короче говоря, это был огромный военный эксперимент, хотя все эффекты нового оружия не были еще изучены до конца.

Цель использования: спровоцировать на одной планете Империи, лучше всего на планете-столице, самую страшную из известных в истории катастроф. Предупреждение: не нарушить официально установленного Перемирия, положившего конец активному периоду войны. Способ использования: высадить Бестию в определенном месте Урии и позволить ей действовать.

Шестью месяцами позднее Бестия дала бы жизнь восемнадцати тысячам себе подобных. Годом позже столицу Империи Урии охватила бы паника. Чтобы избавиться от Бестии, Князьям Урии пришлось бы побороть свою гордость и просить помощи у Солнечной Державы.

Любой ценой требовалось избежать опознания “Архимеда”. Если Князья Урии смогут доказать, что Бестия была выпущена на их планету с корабля землян, Державе будет трудно объяснить свою акцию Галактическому Конгрессу. В этом случае Державе грозил бойкот.

Бойкот означал прекращение межзвездной торговли, конфискацию торговых кораблей, кроме кораблей местного значения, уничтожение всех встреченных военных кораблей, лишение граждан всех прав. Время действия: не ограничено.

По всем этим причинам миссия “Архимеда” была самоубийственной. И в этом смысле она увенчалась полным успехом. За одним исключением: Жорж Корсон уцелел. От корабля не осталось ни кусочка, позволяющего его опознать, и Князья Урии вынуждены будут признать, что Бестия прибыла на планету-столицу в собственном корабле. Только земляне знали точные координаты ее родной планеты и генетические возможности их вида. Единственным следом, позволяющим установить происхождение Бестии, был сам Корсон. Если туземцам удастся его поймать, он станет основной уликой против землян. Самым логичным решением проблемы было самоубийство, Корсон хорошо знал это. Однако не было никакой возможности исчезнуть без следа. Заряда в пистолете хватило бы только на то, чтобы убить себя. Бестия разорвала бы его на куски, но следов осталось бы достаточно, чтобы убедить Галактический Конгресс. Ни одна пропасть этой планеты не была достаточно глубока, чтобы там не смогли найти его тело. Оставалось одно — замаскироваться и продолжать жить.

В конце концов, Бестия была доставлена к месту назначения.

2

Ночь защищала Корсона от Бестии, ее глаза не реагировали на инфракрасное излучение, зато хорошо видели в ультрафиолете. Она могла ориентироваться в темноте и с помощью ультразвука, но сейчас слишком сильно горевала о своей судьбе, чтобы выслеживать Корсона.

Корсон никак не мог понять причину жалоб Бестии. Он был уверен, что ей неведом страх. На ее родной планете не было никого, кто мог бы всерьез угрожать ее жизни. Она не знала неудач и, несомненно, не представляла себе противника более могучего, чем была сама, пока не встретилась с людьми. Единственным ограничителем экспансии Бестии был голод. Она могла размножаться только тогда, когда имела достаточно пищи, если же пищи не было — оставалась бесплодной. Во время реализации проекта главной проблемой было прокормить Бестию.

Корсон не мог поверить, что Бестия может голодать или мерзнуть. Могучая машина ее организма могла утолить голод большинством органических или минеральных соединений. Обширные прерии Урии могли в изобилии поставить ей пищу. Климат в общих чертах напоминал климат лучших районов ее планеты. Правда, атмосфера была иной, но не до такой степени, чтобы повредить существу, которое, как следовало из опытов, могло сутками жить в вакууме и купаться в серной кислоте. Одиночество тоже не могло привести Бестию в отчаяние: психологические тесты показали, что только в очень немногих случаях бестиям нужно общество. Хотя они и собирались в орды, чтобы достичь непосильной одиночкам цели или для любовных игр, общительными существами их нельзя было назвать.

Нет, это объяснение не подходило. Голос Бестии напоминал плач ребенка, случайно или в наказание запертого в темном шкафу, ребенка, который чувствует себя потерянным в широком непонятном и пугающем мире, населенном кошмарами и фантазиями. Хорошо бы войти с ней в контакт, узнать, что ее мучает, но это невозможно. Во время полета он уже пытался говорить с ней. Он знал, что она может общаться разными способами, но, как и его предшественники, не дошел с ней до стадии осмысленного разговора. Вероятно, из-за неистребимой враждебности, с которой она относилась к людям. Причин этой враждебности никто не знал. Это мог быть запах людей, цвет, звуки, что угодно. Ксенозоологи пытались обмануть ее, но напрасно. Трагедией Бестии была излишняя разумность в тех случаях, когда она не пользовалась инстинктом, правда, она не могла долго бороться со своими базальными разрушительными позывами, из-за которых считалось, что бестий нужно уничтожать.

Через несколько шагов Корсон споткнулся и дальше пополз на коленях, потом устал и решил поспать, обещая себе, что не ослабит бдительности. Проснулся он, как ему показалось, через несколько минут, однако часы говорили, что прошло четыре часа. Было по-прежнему темно, но Бестия успокоилась.

Казалось, по небу двигается черная туча — слева от Корсона одна за другой гасли звезды. Туча двигалась быстро и имела четкие очертания. Какое-то огромное тело, несомненно, летательный аппарат, о каком Корсон никогда не слыхал, хотя изучал боевые машины Князей Урии, бесшумно пролетал над ним. Поскольку аппарат был почти невидим, оценить высоту и скорость его полета было трудно. Однако, оказавшись над Корсоном, черное пятно стало быстро увеличиваться, и он понял, что через минуту будет раздавлен.

Появление аппарата утихомирило Бестию, эта тишина и разбудила Корсона. С опережением в несколько секунд Бестия узнала, что произойдет, и, сама того не желая, предупредила человека. Корсон почувствовал, что кровь стынет у него в жилах, что мышцы живота сводит судорога. Он не сомневался, что корабль прибыл за ним. Знал он и то, что сопротивляться бесполезно. Теперь надо было заставить экипаж корабля взять на борт Бестию, а уж она сама знает, что делать. Немного везения, и чужой корабль будет уничтожен, как и “Архимед”, а Князья Урии не найдут и следа Жоржа Корсона на этой планете.

3

Из темноты выступили детали корабля, потом из черного полированного корпуса вырвался луч света и прочесал заросли, где прятался Корсон. Князья Урии были настолько уверены в себе, что даже не пользовались инфракрасным локатором. Корсон инстинктивно направил оружие на прожектор. Низ корабля был гладкий и полированный, словно какая-нибудь безделушка. Его конструктор, вероятно, был приверженцем самонесущих конструкций, что проявлялось в способе соединения металлических плиток. Корабль ничем не напоминал военный.

Корсон ждал какого-нибудь разряда, газового облака или падающей сверху стальной сетки. Однако луч прожектора поймал его и уже не выпускал. Корабль еще более снизился и замер. Даже не вставая, Корсон мог бы его коснуться. По периметру аппарата зажглись большие иллюминаторы. Он мог бы попробовать поразить их из своего оружия, но не сделал этого.

Он дрожал, но был скорее заинтересован, чем обеспокоен странным поведением хозяев корабля.

Пригнувшись, он обошел его, пытаясь заглянуть в окна, но разглядеть ничего не смог; правда, ему показалось, что он различает человеческую фигуру, и это его вовсе не удивило. Издалека туземцы вполне сходили за людей.

Вдруг по глазам ударил свет, и он зажмурился, захваченный этим врасплох. В корпусе, чуть выше висящей в воздухе складной лестницы, открылся люк. Корсон присел и прыгнул внутрь. Дверь бесшумно закрылась за ним, но он ожидал этого, и даже не обратил на нее внимания.

— Входите, мистер Корсон, — донесся молодой женский голос. — Не вижу причин держать вас в коридоре.

Это был человеческий голос. Настоящий, не подражание. Уриане не сумели бы так совершенно имитировать его. Быть может, это могла сделать машина, но Корсон сомневался, что его враги стали бы так утруждать себя, раз уж он попал в ловушку.

Корсон толкнул дверь, и она исчезла в стене. Перед ним был обширный зал, весь его пол был одним огромным иллюминатором. Он ясно видел и темные контуры леса, над которым они пролетали, и сверкающую гладь океана, над которым уже вставал день. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, он увидел перед собой молодую женщину, ее окружало что-то вроде туманной дымки. Лицо окаймляли светлые волосы, а в серых глазах не видно было и следа враждебности, она даже улыбалась. Прошло уже почти пять лет с тех пор, как Корсон последний раз видел женщин, если не считать пластоидов, выполняющих их роль на военных кораблях. Люди не решались рисковать в космосе жизнью женщины: слишком ценна была способность воспроизведения вида. Эта женщина была исключительно красива. Он глубоко вдохнул воздух, быстро проанализировал ситуацию и подавил в себе рефлекс борьбы. В нем проснулась другая личность, и он спросил:

— Откуда вы знаете, что меня зовут Корсон?

На лице молодой женщины отразилось удивление, смешанное со страхом. Корсон понял, что положил палец на пульс событий. Женщина знала его фамилию, это значило, что Князья Урии располагали подробной информацией о миссии “Архимеда” и даже знали фамилии всего экипажа. С другой стороны, женщина явно относилась к людям, и само ее присутствие на Урии было необъяснимой загадкой. Ни один хирург не мог бы снабдить урианина подобной внешностью, ни одна операция не позволила бы заменить роговой клюв чувствительными губами. Если бы женщина была одета, Корсон продолжал бы сомневаться, однако все анатомические детали выдавали земное происхождение. Он отчетливо видел у нее пупок, а уриане, рождавшиеся из яиц, его не имели. Пластоиды никогда не достигали такой степени совершенства.

— Но ведь вы только что сами сказали мне это, — ответила она.

— Нет, сначала вы назвали меня по имени, — сказал он, чувствуя, что топчется на месте. Мозг работал быстро, но безрезультатно. Он испытывал сильное желание убить женщину и завладеть кораблем, но она, наверняка, была на борту не одна. Кроме того, он должен был узнать у нее, что к чему. Может, тогда и не придется ее убивать.

Корсон никогда не слышал, чтобы люди переходили на сторону Князей Урии. Профессия предателя не существовала на войне, у истоков которой лежала биологическая разнородность, соединенная с возможностью жить на одних типах планет; предателей не было. Он вдруг вспомнил, что, поднимаясь на корабль, не почувствовал характерного запаха уриан. А ведь если бы на борту был хотя бы один урианин, он обязательно источал бы запах хлора.

— Вы в плену?

На искренний ответ он не рассчитывал, но надеялся хоть что-то понять.

— Вы задаете странные вопросы. — Глаза ее широко открылись, губы задрожали. — Вы — чужой, а я думала… Почему я должна быть в плену? Разве на вашей планете женщин берут в плен?

Внезапно лицо ее изменилось, в глазах появился страх.

— Нет!

Крича, она пятилась назад, ища предмет, которым можно было бы защищаться. Корсон понял, что нужно делать. Он пересек зал, уклонился от слабого удара, закрыл ей рот рукой и прижал женщину к себе. Потом большим и указательным пальцами коснулся двух точек на ее шее, и женщина перестала сопротивляться. Нажми он сильнее, она была бы уже мертва, но в этом пока не было нужды. Он хотел немного подумать.

Обойдя корабль, он убедился, что они одни на борту. Это казалось невероятным. Молодая женщина на борту прогулочного корабля, летящего над лесами враждебной планеты, — это было для него совершенно непонятно. Он обнаружил пульт управления, но не понял его устройства. Красная точка, явно представлявшая корабль, двигалась по стенной карте, но он не узнал ни континентов, ни океанов Урии. Неужели командир “Архимеда” перепутал планеты? Вздор! Флора, солнце, состав атмосферы — все говорило о правильности их маршрута, а удар по кораблю рассеивал последние сомнения.

Он выглянул в окно. Корабль летел на высоте около трех тысяч метров и, по оценке Корсона, со скоростью около четырехсот километров в час. Минут через десять они будут над океаном.

Вернувшись в зал, он сел в кресло, глядя на молодую женщину, которую положил на пол, подложив под голову подушку. Не часто можно было найти на борту военного корабля подушку. Тем более вышитую подушку. Он пытался вспомнить, что произошло, когда он поднялся на корабль.

Она назвала его по имени прежде, чем он открыл рот.

Испугалась прежде, чем ему пришло в голову броситься на нее.

В некотором смысле, именно страх в ее глазах заставил Корсона действовать.

Телепатка? Тогда она знает о его задании и о существовании Бестии, и, значит, должна умереть, особенно, если работает на Князей Урии.

Но она попятилась еще до того, как он надумал ее усыпить.

Женщина зашевелилась, и Корсон принялся ее связывать, отрывая от драпировки длинные ленты. Он связал ей руки и ноги, но затыкать рот кляпом не стал. Его очень интересовала субстанция, окружавшая женщину. Это не было ни тканью, ни газом; что-то вроде светящегося тумана, такого слабого, что глаз с трудом различал его. Видимо, это было поле, но явно не защитное.

Язык, на котором она говорила, был чистейшим пангалом, но это еще ничего не доказывало — уриане говорили на нем не хуже землян. Он сам пытался научить основам пангала — языка, на котором общались все разумные существа, — Бестию, но напрасно.

Бестия и дала ему ключ к решению загадки.

Молодая женщина имела, по крайней мере, одно свойство, роднившее ее с Бестией. В каких-то пределах она могла предвидеть будущее. Когда он прибыл на корабль, она знала, что он спросит: “Откуда вы знаете, что меня зовут Корсон?”. Факт, что ее испуг подтолкнул Корсона к действиям, ничего не меняет, однако возникает вопрос, кто начал первым. Как и в большинстве временных парадоксов. Те, кто сталкивались с Бестией, постигали это на собственном опыте, и сейчас он определил возможности женщины в две минуты. Это было лучше, чем находиться рядом с Бестией, однако не объясняло, что она делает на Урии.

4

Спустя час после рассвета они летели над океаном, вдали от какой-либо земли. Когда Корсон начал задумываться, чего ждет урианский флот и почему он не вмешивается, женщина пришла в себя.

— Вы грубиян, Корсон, — сказал она. — С варварских времен Солнечной Державы не было более презренного негодяя. Нападать на женщину — разве это достойно гостя?!

Он внимательно разглядывал ее. Хотя она была связана, на лице ее не было беспокойства, только злость. Значит, она знала, что в ближайшем будущем он не сделает ей ничего плохого. Потом ее тонкое лицо расслабилось, и злость сменилась холодной решительностью. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы плюнуть ему в лицо, но в моральном смысле сделала именно это.

— У меня не было выбора, — сказал он. — Такова война.

Она удивленно уставилась на него.

— О какой войне вы говорите? Вы сошли с ума, Корсон.

— Жорж, — сказал он. — Жорж Корсон.

Она не знала его имени или просто не хотела произносить. Он неторопливо принялся развязывать ее и понял, что именно поэтому ее лицо расслабилось. Она молча позволила ему распутать узлы, после чего одним движением встала, растерла запястья, подошла к нему и, прежде чем он успел шевельнуться, дала ему две пощечины.

— Так я и думала, — презрительно сказала она. — Вы даже не способны предвидеть. Интересно, откуда такой регресс? И для чего вы можете пригодиться? Только со мной могло случиться такое!

Пожав плечами, она отвернулась и посмотрела на море, несущееся под кораблем.

— “Совсем, как героиня старых фильмов, — подумал Корсон. — Еще довоенных. Они подбирали на дорогах разных типов, и с ними всегда происходили потрясающие истории. Чаще всего они просто в них влюблялись. Мифология, как табак или кофе. Или как корабль вроде этого”.

— Будет мне урок на будущее, чтобы не подбирала людей, которых не знаю, — продолжала она, как бы играя свою роль в одном из этих мифологических фильмов.

— Посмотрим, кто вы такой, когда доберемся до Диото. До того времени можете быть спокойны: у меня могущественные друзья.

— Князья Урии, — саркастически сказал Корсон.

— Никогда не слышала ни о каких князьях. Может, в легендарное время…

Корсон проглотил слюну.

— На вашей планете мир?

— Уже тысячу двести лет, насколько мне известно, и, надеюсь, так будет до конца света.

— Вы знаете туземцев?

— Да, это интеллигентные и безвредные птицы, они проводят время в философских дискуссиях. У них слегка декадентские взгляды. Нгал Р’нда — один из моих лучших друзей. А с кем, вы думали, вы имеете дело?

— Не знаю, — признался он, и это была чистая правда. Она смягчилась.

— Я хочу есть. Думаю, вы тоже. Посмотрим, смогу ли я что-нибудь приготовить после того, что вы со мной сделали.

— Как вас зовут? — спросил он. — В конце концов, вы знаете мое имя.

— Флория, — ответила она, — Флория Ван Нелл.

“Первая женщина, которая представилась мне за последние пять лет. Нет, в самом деле, неужели я не сплю, неужели все это не ловушка и не цветная предсмертная галлюцинация”.

Он едва не выронил стакан, который она ему подала.

После еды его мозг заработал нормально. Он не понимал, что случилось на Урии, если между миллионами живущих здесь людей и туземцев и вправду царит мир. Он знал, что летит в Диото — крупный город — в обществе женщины, прекраснее которой не встречал. И что Бестия бродит в лесах Урии, готовая дать жизнь восемнадцати тысячам новых Бестий, которые быстро станут такими же опасными, как и она сама.

Корсон уже успел выработать для себя версию. Когда перед самым взрывом Бестия удалилась от корабля, она прыгнула во времени не на несколько секунд, а на тысячелетие. И потащила за собой Жоржа Корсона. Не существовали больше Князья Урии и Солнечная Держава, выигранная или проигранная война была забыта. Он мог считать себя демобилизованным и снять мундир солдата, или же дезертиром, против своей воли заброшенным в будущее. Сейчас он был только человеком, затерянным среди мириадов граждан какой-нибудь Галактической Федерации, занимающей целую Галактику и переселяющейся в Туманность Андромеды, объединяющей миры, которых он никогда не увидит, хотя между ними действует транспространственная связь, позволяющая почти мгновенно переноситься с планеты на планету. У него не было больше личности, прошлого и никакого задания, он ничего уже не знал. Из Диото он мог добраться до любой звезды, сверкающей на ночном небе, и заниматься там единственным известным ему делом — войной — или же избрать другую профессию. Он мог уйти, забыть о Земле и Урии, забыть о Бестии, о Флории Ван Нелл и навсегда потеряться на дорогах космоса, оставив новым жителям Урии заботы о Бестии и ее восемнадцати тысячах потомков.

Но он был не настолько наивен, чтобы не понять, какие вопросы его мучают.

Почему Флория Ван Нелл прибыла именно в этот момент, чтобы забрать его на корабль? Почему она произвела на него впечатление актрисы, плохо помнящей свою роль? Почему ее искренняя злость сменилась сердечностью, как только она полностью пришла в себя?

5

Издалека Диото походил на огромную пирамиду с основанием, висящим в километре над землей. Он напоминал потрепанную тучу, чьи потемневшие клубы громоздились, словно геологические пласты на скальном обнажении. У Корсона захватило дух. Тем временем пирамида, казалось, рассыпалась, и туча превратилась в лабиринт. Здания, слагающие город, располагались на большом расстоянии друг от друга. Из земли вертикально поднималась двойная река, пересекавшая город, будто колонна, заключенная в невидимую трубу. Вдоль трехмерных артерий города летали различные аппараты. Когда корабль с Корсоном добрался до пригородов, два больших кубических блока поднялись в воздух и улетели в сторону океана.

— Диото, — сказал себе Корсон, — прекрасный пример урбанистики, основанной на антигравитации, но несущий пятно анархической концепции общества.

До сих пор антигравитация существовала для него только на борту военных кораблей. Если говорить об анархии, она была только исторической категорией, которую война совершенно исключала. Каждый человек и каждая вещь имели свое место. Но за тысячу двести лет, а может, и за многие тысячелетия, все это должно было измениться. Антигравитация, на первый взгляд, стала таким же повсеместным явлением, как атомная энергия. А может, она стала и источником энергии? Корсон слышал о каких-то проектах подобного рода. На палубах военных кораблей антигравитационные машины потребляли чудовищные количества энергии, но это ничего не значило. Взаимодействие масс тоже обладало значительной потенциальной энергией.

Город этот, в отличие от известных ему, не был постоянным набором разных конструкций — он изменялся. Можно было бросить или поднять якорь. Была сохранена только основная функция города: объединение людей для обмена товарами и идеями.

Корабль Флории медленно поднимался вдоль одной из граней пирамиды. Размещение зданий было таким, что даже нижние этажи получали достаточно солнечного света. Из этого следовало, что здесь была центральная власть, руководившая циркуляцией населения и распределением мест для новоприбывших.

— Мы прибыли, — сказала Флория Ван Нелл. — Что вы собираетесь делать?

— Мне казалось, вы хотите выдать меня полиции.

Флория заинтересовалась.

— Так случилось бы в вашей эпохе? Они сами легко вас найдут, если захотят. Хотя сомневаюсь, знают ли они, что такое арест. Последний раз такое случилось десять лет назад.

— Ведь я напал на вас.

Она рассмеялась.

— Скажем так: я вас спровоцировала. А встретить человека, который не может предвидеть будущее, это волнующее переживание.

Она подошла к нему, поцеловала в губы и отскочила, прежде чем он успел ее обнять. Корсон стоял, остолбенев от удивления. Потом подумал, что она говорит правду: ее взволновала эта встреча. Она не знала мужчин такого типа, но он знал этот тип женщин. Он видел это в ее глазах, когда применил против нее силу. Основные психологические черты не меняются за тысячу двести лет, даже если эволюционируют некоторые внешние признаки.

Ему вдруг захотелось бежать. Какой-то инстинкт толкал его бежать за тридевять земель от этого мира. Инстинкт этот поддерживался образом будущего, который он себе создавал. Быть может, за тысячу двести лет (или даже больше) люди продвинулись вперед достаточно, чтобы без труда справиться с восемнадцатью тысячами Бестий. А узы, возникающие между ним и Флорией Ван Нелл, серьезно ограничивали его свободу.

— Спасибо за все, — сказал он. — Если когда-нибудь я смогу…

— Вы очень уверены в себе, — ответила она. — А куда вы хотите идти?

— На другую планету. Я… много путешествую. На этой планете я был слишком долго.

Флория широко раскрыла глаза.

— Я не спрашиваю, почему вы лжете, Корсон, но меня интересует, почему вы лжете так плохо.

— Для удовольствия, — ответил он.

— Не заметно, чтобы вы были довольны.

— Я пытаюсь.

Ему хотелось задать ей тысячу вопросов, но он удержался. Нужно самому открывать эту новую вселенную. Незачем выдавать свою тайну. Лучше удовлетвориться информацией, которую он получил во время разговора.

— Я надеялась, что будет иначе, — сказала она. — Ну что ж, вы свободны.

— И все-таки, я могу оказать вам кое-какую услугу. Скоро я покину эту планету и советую вам то же самое. Через несколько месяцев здесь станет невыносимо.

— С вами? — иронически спросила она. — Вы не можете предвидеть, что случится через минуту, а строите из себя пророка. Я то лее дам вам совет: смените одежду, иначе над вами будут смеяться.

Смущенный Корсон сунул было руки в карманы своего мундира, но уже через минуту переодевался в тунику, которую она ему подала. На Марсе каркай, как марсианин… Корабль подлетел к причалу и остановился. В новой одежде Корсон чувствовал себя воистину смешно.

— Где у вас мусоропровод?

Флория нахмурилась.

— Не понимаю.

Корсон закусил губу.

— Устройство, которое убирает отбросы.

— Уборщик? Вот он.

Она показала ему, как действует уборщик, он свернул свой мундир и бросил в аппарат. Свободная одежда, в которую он переоделся, достаточно скрывала пистолет под левым плечом. Он был почти уверен, что Флория заметила оружие, но не имеет понятия о его назначении.

Корсон подошел к двери, и она открылась перед ним. Уже выходя, он хотел что-то сказать, но не нашел слов и только махнул рукой на прощанье. В этот момент он думал только об одном: найти спокойное место, подумать и как можно скорее покинуть Урию.

6

Перрон под его ботинками, нет, теперь, уже под сандалиями, был мягким. Пожалуй, нужно было остаться с девушкой подольше и собрать побольше информации. Насколько он мог оценить, торопливость была вызвана старым солдатским правилом: не оставаться в убежище ни одной лишней минуты. Непрерывно двигаться.

Его поведение диктовалось войной, что кончилась более тысячи лет назад, но он-то расстался с нею только вчера. Кроме того, Флория была молода, красива и желанна, а Корсон прибыл с войны, из эпохи, в которой почти вся человеческая энергия направлялась на борьбу или экономические усилия для ее поддержания. И вдруг он обнаружил мир, где личное счастье казалось законом. Контраст был слишком резок. Корсон покинул корабль потому, что не ручался за себя, пока был рядом с Флорией.

Он дошел до конца перрона и недоверчиво посмотрел на узкие, лишенные поручней и, к тому же, сильно наклоненные мостики. Корсону казалось, что это колебание может его выдать, но вскоре он понял, что никто не обращает на него внимания. В его мире чужого человека сразу заподозрили бы в шпионаже, хотя было абсурдом предполагать, что урианин рискнул бы прогуляться по городу, построенному человеком. Понятие “шпионаж” в его время касалось не только обеспечения безопасности. Его навязывали, и Корсон был достаточно циничен, чтобы понимать это.

Жители Диото выказывали большую смелость. Они перескакивали с одного уровня на другой даже тогда, когда разница между ними достигала десятков метров. Поначалу Корсон думал, что они снабжены небольшими антигравитаторами, укрытыми под одеждой, но скоро пришел к выводу, что это не так. При первой своей попытке он прыгнул с высоты трех метров, приземлился на согнутые ноги и едва не упал. Он ждал гораздо более сокрушительного удара. Осмелев, он прыгнул на десять метров и заметил мчащийся прямо на него небольшой воздушный экипаж. Тот резко свернул, а его пилот повернул к Корсону побледневшее от гнева или страха лицо. Корсон подумал, что нарушил какое-то правило, и быстро удалился, чтобы не встречаться со стражем порядка.

Пешеходы, казалось, шли без определенной цели. Они кружились, как насекомые, падали на три уровня ниже, потом поднимались на шесть уровней выше, задерживались, чтобы поговорить с кем-нибудь, после чего отправлялись дальше. Время от времени кто-нибудь входил в одно из массивных зданий, составлявших скелет города.

Одиночество стало докучать ему часа через три. Он был голоден и уже устал. Возбуждение прошло. Сначала он считал, что без труда найдет какой-нибудь ресторан или общую спальню для солдат и путешественников, как это было на всех планетах Солнечной Державы, но тут его ждало разочарование. Спросить проходящих мимо людей он боялся ид наконец, решил войти в одно из больших зданий. За дверью был обширный зал. На огромных полках были разложены товары, а по залу кружились тысячи людей.

Если он возьмет какую-нибудь вещь, будет ли это кражей? Кражи сурово наказывались в Солнечной Державе, и Корсон твердо усвоил это. Общество на военном положении не могло допускать таких явно антиобщественных поступков. Когда он нашел сектор питания, вопрос разрешился сам собой. Выбрав продукты, похожие на те, которыми угощала его Флория, он сунул их в карманы, подсознательно ожидая сигнала тревоги, и направился к выходу, петляя, чтобы запутать следы.

Когда он собрался переступить порог, сзади раздался голос, и Корсон вздрогнул. Это был низкий голос приятного тона.

— Простите, вы ничего не забыли?

Корсон огляделся.

— Вы ничего не забыли? — настаивал бестелесный голос.

— Корсон, — сказал он. — Жорж Корсон.

Зачем скрывать свое имя в мире, где оно ни для кого ничего не значит?

— Быть может, я забыл о какой-то формальности, — признался он. — Я здесь чужой. А кто вы такой?

Больше всего его удивляло, что проходившие мимо люди, казалось, не слышали этого вопроса.

— Я бухгалтер этого учреждения. Хотите поговорить с директором?

Корсон, наконец, определил место, из которою шел голос. Точка на высоте плеч, в добром метре от него.

— Я нарушил какое-то правило? — спросил Корсон. — Полагаю, вы хотите меня задержать?

— На ваше имя не открыто кредита, мистер Корсон. Если не ошибаюсь, вы впервые в этом магазине. Поэтому я и позволил себе спросить вас. Надеюсь, вы на нас не в обиде?

— Боюсь, что не имею никакого кредита. Разумеется, я могу все вернуть.

— Ну зачем же, мистер Корсон? Достаточно заплатить наличными. Мы принимаем валюту всех объединенных планет.

Корсон вздрогнул.

— Как вы сказали?

— Мы принимаем валюту всех объединенных планет.

— Нет… у меня нет денег, — ответил Корсон.

Слово это обожгло ему губы. Деньги были для него понятием чисто историческим и, в некотором смысле, ненавистным. Как и все люди, он знал, что задолго до войны на Земле пользовались деньгами, как средством обмена, но сам никогда их не видел. Армия снабжала его всем необходимым. Практически, у него никогда не было желания получить больше того, что ему выделяли. Как и все его современники, он считал, что обычай денежного обмена неприемлем в развитом обществе. Когда он покидал корабль Флории, ему и в голову не пришло, что могут понадобиться деньги.

— Я мог бы… гм…

Он откашлялся.

— Может, я отработаю за… гм… за то, что взял?

— Никто не работает ради денег, по крайней мере, на этой планете, мистер Корсон.

— А вы? — недоверчиво спросил Корсон.

— Я — машина, мистер Корсон. Если позволите, я могу предложить вам решение, пока вы не получите кредит. Может, вы укажете человека, который может за вас поручиться?

— Я знаю здесь только одного человека, — сказал Корсон. — Флорию Ван Нелл.

— Отлично, этого достаточно, мистер Корсон. Простите, что остановил вас. Надеюсь, вы нас еще навестите.

Голос умолк. Корсон пожал плечами, злой от того, что попал в дурацкое положение. Что подумает Флория, открыв, что ее кредит стал меньше? Но это его не касалось. Его потряс сам голос. Он был вездесущим, мог разговаривать одновременно с тысячей клиентов, информировать их, советовать и стыдить.

Неужели невидимые глаза, укрытые в складках пространства, непрерывно следили за ним? Он снова пожал плечами: ведь он был свободен.

7

Корсон нашел относительно спокойное место и открыл банку. Не откладывать обед — тоже солдатская привычка. Поев, он принялся размышлять, но, несмотря на все усилия, ему не удалось представить свое будущее.

Проблема денег. Без них ему будет трудно покинуть Урию. Межзвездные путешествия, конечно, были дороги. Ловушку во времени дублировала ловушка в космосе. Разве что за шесть месяцев он найдет способ добывать деньги.

Но не зарабатывать, поскольку никто не работал ради денег. Чем дольше он думал, тем труднее казалась ему проблема. Не было ничего, что он мог бы делать и что заинтересовало бы людей Урии. Хуже того, он в их глазах будет выглядеть инвалидом. Мужчины и женщины, гуляющие по улицам Диото, могли предвидеть события собственной жизни, а у него не было такой способности, и все указывало на то, что он никогда ею не обзаведется. Может, это было результатом мутации, которая проявилась внезапно и быстро распространилась среди человечества? А может, эта способность присуща всем и ее можно развить упражнениями?

Как бы то ни было, это означало, что в контактах с людьми Урии он никогда и никого не сможет захватить врасплох. Впрочем, за одним исключением.

Он знал отдаленное будущее планеты.

Через шесть месяцев орда Бестий радостно бросится в атаку на Диото, преследуя свои жертвы в лабиринте пространства и времени. Быть может, способность предвидеть будущее даст людям минутную передышку, но не более.

Это давало неплохую возможность поторговаться. Он может предупредить власти планеты, посоветовать полную эвакуацию Урии или же попробовать усовершенствовать придуманные Солнечной Державой методы борьбы против Бестии. Однако это было рискованно — уриане могли его просто-напросто повесить.

Он выбросил за ограждения пустые банки и смотрел, как они падают. Ничто не тормозило их падения. Значит, антигравитационное поле действовало только на живые организмы. Может, нервная система подсознательно отдавала нужные распоряжения. Корсон не представлял себе устройства, которое могло это делать.

Он встал и снова пошел бродить по городу, надеясь найти межзвездный космопорт, место, где стартуют галактические транспорты или садятся транспространственные корабли, и попасть на борт одного из них, хотя бы и силой. Если его задержат, у него всегда есть выход — рассказать о Бестии.

Корсон уже познакомился в общих чертах с планом города, и он показался ему удивительно неуклюжим. В его эпоху все военные базы были построены по единому проекту: одни дороги предназначались для машин, другие — для пешеходов. Здесь этого не было. Возможность предвидеть события повлияла и на правила движения. Он вспомнил экипаж, с которым недавно едва не столкнулся. Водитель не предвидел его появления на дороге; значит, чтобы предвидеть, уриане должны были делать какое-то усилие. А может, эта способность дана не всем в равной степени?

Он попытался сосредоточиться и представить, что сейчас произойдет. Вот идет пешеход. Он может пойти прямо, повернуть направо, прыгнуть вверх или вниз. Корсон решил, что тот повернет, но человек пошел прямо. Корсон повторил опыт, но вновь безуспешно.

И еще, и еще раз.

Неудач было слишком много! Может, какой-то блок в его нервной системе делал предвидение невозможным?

Он стал вспоминать давние интуитивные решения, которые в решающий момент какой-нибудь схватки, словно молния, вспыхивали у него в мозгу. Случаи, которые скоро забываются и которые называют простыми совпадениями.

У него была твердая репутация счастливчика. Его товарищи часто подшучивали над его везением, и, похоже, напрасно: он был жив, а они все погибли. Может, на Урии везение стало измеримой величиной?

Легкий экипаж остановился перед ним, и Корсон инстинктивно отпрянул. Мышцы напряглись, ноги согнулись, рука метнулась к левому плечу. Он не тронул оружия, поскольку в аппарате была только одна пассажирка — молодая красивая брюнетка — и явно безоружная. Она улыбнулась ему.

Корсон выпрямился и вытер пот со лба. Молодая женщина жестом пригласила его в экипаж.

— Жорж Корсон, не так ли? Прошу вас.

Чтобы дать ему войти, борт аппарата как бы смялся, как если бы был из ткани или искусственного материала, подвергшегося действию термических лучей.

— Кто вы? Как меня нашли?

— Антонелла, — ответила она. — Это мое имя. А сказала мне о вас Флория Ван Нелл. Мне захотелось с вами встретиться.

Он заколебался.

— Я знаю, что вы войдете, Корсон. Не будем терять времени.

Он едва удержался, чтобы не уйти. Можно ли обмануть способность предвидения? Но женщина была права — он действительно хотел войти. Ему уже надоело одиночество, и он чувствовал потребность поговорить с кем-нибудь. Для опытов еще будет время. Он сел в аппарат.

— Приветствуем вас на Урии, мистер Корсон, — несколько церемонно сказала Антонелла. — Я должна принять вас.

— Это официальная миссия?

— Можете называть и так, если хотите. Но мне это доставляет удовольствие.

Аппарат набрал скорость, он двигался без видимого участия молодой женщины. Она улыбнулась, показав ослепительные зубы.

— Куда мы летим?

— Предлагаю небольшую прогулку вдоль берега моря.

— Вы меня куда-то забираете?

— Но не в те места, где бы вы не хотели оказаться.

— Пусть будет так, — сказал Корсон, опускаясь на подушки, а поскольку они покидали Диото, добавил: — Вы не боитесь? Флория рассказала вам обо мне?

— Она сказала нам, что вы обошлись с ней немного грубо, и она не знает, обижаться на вас или нет. Пожалуй, больше всего она обиделась на то, что вы ее оставили. Эхо здорово задевает самолюбие.

Она снова улыбнулась, и он расслабился. Он ей верил, непонятно почему. Если ее выбрали для приема иноземцев, выбор, следует признать, был безошибочен.

Корсон повернул голову и снова увидел огромный пирамидальный гриб Диото, который, казалось, покоился на двух сверкающих колоннах вертикальных рек. Море дышало, прибой омывал прибрежную полосу. Небо было почти пусто. Прозрачная радуга, словно зыбкое облако, окружала город.

— Что вы хотите обо мне знать? — резко спросил он.

— Ваше прошлое нам безразлично, мистер Корсон. Нас интересует ваше будущее.

— Почему?

— Вы не догадываетесь?

Он на несколько секунд закрыл глаза.

— Нет. Я ничего не знаю о своем будущем.

— Сигарету?

Он взял из ее рук овальную коробочку, вынул сигарету. Сунул ее в рот и затянулся, ожидая, что она зажжется сама. Антонелла щелкнула зажигалкой, и Корсона на мгновенье ослепило.

— Что вы собираетесь делать?

Он потер глаза и затянулся. Это был настоящий табак, совершенно непохожий на водоросли, которые он курил когда-то во время войны.

— Покинуть эту планету, — машинально ответил он и тут же прикусил язык. Однако светящаяся точка двигалась перед его глазами, словно попавший на сетчатку блеск зажигалки выгравировал на ней сложный рисунок. Внезапно Корсона осенило, и он потушил сигарету о пульт управления корабля. Потом закрыл глаза и так сильно нажал на них, что увидел стартующие ракеты и взрывающиеся солнца. Его правая рука поползла под тунику к оружию. Блеск зажигалки был не простым блеском. Его гипнотическое воздействие совместно с наркотиком в сигарете должно было развязать ему язык. Но тренировки сделали его психику устойчивой к таким сюрпризам.

— Вы очень сильны, мистер Корсон, — спокойно сказала Антонелла. — Однако едва ли вы настолько сильны, чтобы покинуть эту планету.

— Почему вы не предвидели, что ваша хитрость не удастся?

— А кто вам сказал, что она не удалась?

Она улыбалась так же мило, как и тогда, когда приглашала его в аппарат.

— Я сказал только, что собираюсь покинуть эту планету. Это все, что вы хотите знать?

— Возможно. Сейчас мы уверены, что вы действительно собираетесь это сделать.

— И хотите помешать мне?

— Не знаю, как мы могли бы это сделать. Вы вооружены и опасны. Мы хотим отговорить вас.

— Конечно, для моего же блага.

— Конечно, — ответила она.

Аппарат снизился и сбросил скорость, потом замер над небольшой бухточкой, начал медленно опускаться и, наконец, сел на песок. Края его опали, как расплавленный воск. Антонелла выскочила на песок, потянулась и прошлась танцующим шагом.

— Разве это не романтично? — спросила она.

Она подняла многогранную раковину, которая, вероятно, когда-то защищала морского ежа. “Ежа из другого мира”, — подумал Корсон. Подержав ее несколько секунд, женщина бросила раковину в воду, что лизала ее босые ноги.

— Вам не нравится эта планета?

Корсон пожал плечами.

— На мой вкус, она слишком декадентская.

— Догадываюсь, что вы предпочитаете войну — действия резкие и грубые. Может, и здесь найдутся кое-какие остатки этого, Жорж.

— И любовь, — саркастически заметил он.

— Почему бы и нет?

Она прикрыла глаза и ждала, приоткрыв губы. Корсон сжал кулаки. Он не встречал другой такой притягательной женщины, даже во время своих отпусков в центрах отдыха. Отбросив воспоминания, он шагнул к женщине и обнял ее.

— Я не думала, Жорж, что ты можешь быть таким нежным, — сказала она сдавленным голосом.

8

— На вашей планете всех чужеземцев так принимают? — его голос выдавал глухое раздражение.

— Нет, — ответила она, и в уголках ее глаз он заметил слезы. — Нет, наши обычаи, конечно, очень свободны… по сравнению с обычаями твоего мира, но…

— Любовь с первого взгляда?

— Ты должен понять меня, Жорж. Я не могла противиться. Уже так давно…

Он засмеялся.

— Несомненно, с нашей последней встречи?

Она взяла себя в руки, и лицо ее вновь стало спокойным.

— В некотором смысле да, Жорж. Ты поймешь это позднее…

— Когда вырасту, да?

Он встал и подал ей руку.

— Теперь, — сказал он, — у меня есть еще одна причина покинуть эту планету.

Она покачала головой.

— Ты не должен этого делать.

— Почему?

— После выхода из транспространства, независимо от планеты, тебя задержат и подвергнут определенной процедуре. Нет, тебя не убьют, но ты уже никогда не будешь таким, как прежде. Ты лишишься воспоминаний и многих из своих желаний. Это почти то же, что умереть.

— Хуже, — сказал он. — И что, этому подвергают всех межзвездных путешественников?

— Нет, только военных преступников.

Корсон вздрогнул. Окружающий мир окутался туманом и стал почти неразличим. До некоторой степени он мог понять поведение этой женщины, хотя ее слова были неясны. Ее поведение было не более абсурдно, чем вздымающийся к небу город, вертикальные реки или все это сумасшедшее общество, прогуливающееся по воздуху на палубах воздушных яхт. Но в словах Антонеллы звучала и угроза.

Военный преступник… Потому что принимал участие в войне, что закончилась более тысячи лет назад.

— Не понимаю, — признался он наконец.

— Но это же очевидно. Органы безопасности не занимаются контролем на планетах и вмешиваются только тогда, когда какой-нибудь преступник переносится с одной планеты на другую. Если ты воспользуешься транспространственным транспортом, хотя бы для того, чтобы долететь до спутника этой планеты, тебе конец. Есть всего один шанс из миллиона, что ты спасешься от них.

— Но почему они хотят со мной расправиться? Антонелла нахмурилась.

— Я уже сказала тебе. Думаешь, мне приятно называть военным преступником человека, которого я люблю?

Он сильно сжал ее запястья.

— Антонелла, прошу тебя, скажи, о какой войне идет речь?

Она рванулась.

— Грубиян! Пусти меня. Как ты можешь требовать, чтобы я это говорила? Ты должен знать это лучше меня. В прошлом были тысячи войн, и ты мог участвовать в любой из них.

Он отпустил женщину, в глазах у него потемнело.

— Антонелла, помоги мне. Ты слышала о войне между Солнечной Державой и Князьями Урии?

Она сосредоточилась.

— Наверное, это было очень давно. Последняя война, коснувшаяся этой планеты, закончилась более тысячи лет назад.

— Между людьми и туземцами?

Она покачала головой.

— Наверняка нет. Люди более шести тысяч лет делят эту планету с туземцами.

— Значит, — спокойно сказал он, — я последний человек, спасшийся с войны, которая велась более шести тысяч лет назад. Полагаю, за давностью лет все забыто.

Она подняла голову и с удивлением посмотрела на него.

— Это невозможно, — сказала она бесцветным голосом. — Это было бы слишком легко: проиграть войну, прыгнуть в будущее так далеко, чтобы избежать наказания, и начать все сначала.

— Ты хочешь сказать… — начал он и замолчал.

Правда медленно доходила до него. Века, а может, тысячелетия, человек умеет перемещаться во времени. Побежденные генералы или смещенные тираны то и дело искали убежища во времени, в прошлом или будущем, предпочитая бегство сдаче врагам. Спокойные века были вынуждены защищаться от этих пришельцев, иначе войны тянулись бы бесконечно. Органы безопасности охраняли время. Они не вмешивались в конфликты на самих планетах, но, строго контролируя коммуникации, мешали распространять конфликты на всю галактику и историю. Это было головокружительное предприятие. Нужно было иметь воистину неограниченные ресурсы бесконечного будущего, чтобы придумать такое.

И Жорж Корсон, неожиданно выскочивший из прошлого, солдат, заблудившийся в веках, был автоматически классифицирован, как военный преступник. Перед его глазами замелькали картины конфликта между Солнечной Державой и Князьями Урии. С обеих сторон это была война безжалостная и неистовая. Когда-то он даже на секунду не мог представить себе, что можно испытывать жалость к урианам, но с тех пор прошло шесть тысяч лет, если не больше. Ему было стыдно за самого себя, за своих товарищей, за триумфальную радость, которую он испытал, доставив Бестию на планету.

— Я не военный преступник в буквальном смысле этого слова, — сказал он. — Да, я участвовал в давней войне, но никто не спрашивал моего мнения. Я родился в мире, который вел войну, в определенном возрасте прошел обучение и был вынужден принимать участие в боях. Я не пытался уйти от ответственности, ныряя во времени. В будущее я попал… случайно. Я охотно подвергнусь всем необходимым тестам, если они не повредят моей личности. Думаю, мне удастся убедить любого беспристрастного судью.

В глазах Антонеллы появились слезы.

— Мне так хочется тебе верить! Ты не представляешь, как я страдала, когда мне сказали, кем ты был. Я любила тебя с первой минуты и думала, что у меня не хватит сил выполнить эту миссию.

Теперь он был уверен в одном: он увидит ее, найдет ее в том будущем, где она его еще не встретила. Непонятным образом их судьбы пересеклись. Он видел ее впервые, но она его уже знала. И в один из дней разыграется сцена, противоположная сегодняшней. Это было немного сложно, но, по крайней мере, имело смысл.

— Есть ли на этой планете правительство? — спросил он. — Я должен им кое-что сказать.

9

Антонелла заколебалась, прежде чем ответить, и он подумал, что она настолько взволнована, что не смогла предвидеть его вопроса.

— Ты говоришь о центральной власти? Уже тысячу лет на Урии нет ничего подобного. У нас есть машины, выполняющие кое-какие функции правительства, распределительные, например. Полиция тоже есть, но она почти ни во что не вмешивается.

— А органы безопасности?

— Они контролируют только коммуникации и, кажется, колонизацию новых планет.

— А кто обеспечивает связь Урии с органами безопасности?

— Совет. Трое людей и уриане.

— Ты работаешь на них?

Это ее шокировало.

— Я ни на кого не работаю. Меня попросили встретить тебя,

Жорж, и предупредить, что тебя ждет, если ты покинешь планету.

— Почему ты это сделала? — резко спросил Корсон.

— Потому что, попытавшись покинуть планету, ты потеряешь свою индивидуальность, твое будущее изменится, и мы никогда не встретимся.

Губы ее дрожали.

— Это личная причина, — сказал Корсон. — А почему мною интересуется Совет?

— Этого мне не сказали. Думаю, они считают, что ты будешь нужен Урии. Боятся, что какое-то несчастье обрушится на планету, и думают, что только ты сможешь этому помешать. Почему? Этого я не знаю.

— Зато у меня есть кое-какие догадки, — сказал Корсон. — Ты можешь меня к ним проводить?

Антонелла поникла.

— Это будет нелегко, — сказала она. — Они живут через триста лет в будущем, а сама я не могу запросто путешествовать во времени.

10

Корсон с трудом проглотил слюну.

— Ты хочешь сказать, что прибыла из будущего, отстоящего на триста лет?

Она подтвердила.

— А какую миссию хочет доверить мне ваш Совет?

Она покачала головой, ее волосы рассыпались по плечам.

— Никакой. Они только хотят, чтобы ты остался на планете.

— И моего присутствия хватит, чтобы предотвратить катаклизм?

— Что-то в этом роде.

— Это вдохновляет. Так значит, сейчас на этой планете никто и ни за что не отвечает?

— Нет, — сказала она. — Нынешний Совет присматривает за семью веками. Это не много. На других планетах Советы отвечают за тысячу лет и больше.

— По крайней мере, — сказал Корсон, — это обеспечивает непрерывность власти. А как ты собираешься вернуться в свое время?

— Не знаю, — ответила она. — Предполагалось, что это ты должен найти способ.

Корсон присвистнул.

— Час от часу не легче. Значит, мы оба затеряны во времени?

Антонелла взяла его за руку.

— Я не затеряна, — сказала она. — Вернемся, день кончается.

Задумавшись, склонив головы, они направились к аппарату.

— Пока я уверен только в одном, — сказала Корсон. — Если ты говоришь правду, то неизвестным мне способом я достигну будущего, из которого ты прибыла, и встречу тебя, причем ты увидишь меня впервые, а я тебя вторично. Мои слова будут для тебя непонятны, и, может, в конце этого путешествия я открою истинный смысл этой бессмыслицы.

Опустившись на подушки, Корсон почти сразу заснул.

11

Разбудили его крики, скрежет, топот ботинок по неровной поверхности, приказы, произносимые злыми голосами, и лязг оружия. Темнота была полная, а аппарат раскачивало из стороны в сторону. Корсон повернулся к Антонелле, но не смог разглядеть ее лица в чернильной темноте. Собственный голос показался ему приглушенным.

— Катастрофа?

— Нас атаковали. Я предвидела только эту черную тучу, а потом не было видно ничего.

— А что случится сейчас?

— Я ничего не могу предвидеть. Темнота, полная темнота… — В ее голосе звучало отчаяние.

Он протянул руку и сжал ее плечо, но в этой абсолютной темноте даже самый интимный контакт не мог побороть отчуждения.

— Я вооружен, — шепнул он ей на ухо.

Осторожно вынув оружие из кобуры, он нажал на спуск и повел стволом вокруг себя. Однако вместо знакомого серебристого луча из ствола вырвался тонкий фиолетовый лучик, исчезавший уже в полуметре. Эта туча была не просто туманом. Вероятно, это было какое-то поле, развернутая в пространстве энергетическая сеть, которая связывала и видимый свет и другие виды излучения. В глубине тела Корсон ощущал неприятную щекотку, будто клетки, из которых он состоял, собирались разделиться.

Голос, такой глубокий и могучий, что задрожали внутренности, выплыл из какой-то огромной далекой пещеры:

— Не стреляй, Корсон. Мы твои друзья.

— Кто ты? — воскликнул Корсон, но его голос прозвучал слабо.

— Полковник Веран, — ответил голос. — Ты меня не знаешь, но это не имеет никакого значения. Прикройте глаза, мы поднимем экран.

Корсон спрятал оружие и в темноте пожал пальцы Антонеллы.

— Слушай, это имя тебе что-нибудь говорит?

Она прошептала:

— Я не знаю никого с именем Полковник.

— Полковник — это звание. Зовут его Веран. Я, как и ты, его не знаю. Не знаю…

Молния. Сначала Корсон видел между пальцами только сплошную белизну, которая вскоре превратилась в массу кровавых иголок, колющих сжатые веки. Наконец он смог открыть глаза и увидел, что аппарат висит над какой-то поляной. Был день. Их окружали мужчины в серых мундирах, вооруженные неизвестным оружием. За рядом солдат он заметил то ли две машины, то ли просто два пригорка, деталей он никак не мог разглядеть. По обеим его сторонам было еще по два, а когда он повернулся, увидел сзади еще два таких же.

При них несли охрану солдаты.

Танки?

Один из них шевельнулся, и Корсон едва сдержал крик.

Пригорки были Бестиями.

Точно такими, как и та, которую “Архимед” должен был высадить на Урии. Существа эти были настолько страшны, что люди во времена Корсона не нашли для них другого названия.

Корсон взглянул на Антонеллу: та выглядела вполне спокойной. От группы одетых в серое солдат отделился человек в зеленом мундире и направился к ним. Став по стойке “смирно” в трех метрах от аппарата, он резко сказал:

— Полковник Веран. Чудом уцелевший с остатками 623-го кавалерийского полка при сражении на Эргистале. Благодаря вам, Корсон. Ваша идея выхода из окружения спасла нам жизни. Кроме того, вам удалось взять заложницу. Это хорошо. Мы допросим ее чуть позднее.

— Я никогда не… — начал Корсон и замолчал.

Если этот человек считал себя чем-то обязанным ему, то пусть так оно и будет. Корсон соскочил с экипажа и только тогда заметил грязь и дыры на мундирах, следы сильных ударов на потемневших защитных масках. Интересно, что ни один из солдат не выглядел даже легко раненым. Прошлый опыт автоматически подсказал ему, что солдаты, скорее всего, убьют и его и Антонеллу.

Название Эргистал ничего ему не говорило, мундиры солдат были незнакомы, а звание “полковник” появилось, по меньшей мере, пятнадцать тысяч лет назад. Полковник Веран мог прийти из любой битвы между эпохой Корсона и современностью. Факт, что его люди пользовались дрессированными Бестиями, позволял предположить, что он явился из времени более позднего, чем время Корсона. Сколько потребовалось времени, чтобы установить контакт с Бестиями, чтобы их выдрессировать, начиная с первых неудачных попыток Солнечной Державы? Десять лет? Век? Тысячелетие?

— Какое у вас звание? — спросил полковник Веран.

Корсон машинально выпрямился, хотя отлично понимал гротескность своего наряда. И ситуации тоже. Веран и он были всего лишь призраками, а Антонелла вообще еще не родилась.

— Лейтенант, — глухо сказал он.

— Именем Его Высочества Священного Птара Мурфи, — торжественно сказал Веран, — произвожу вас в капитаны.

Потом добавил уже более сердечно:

— Разумеется, когда мы выиграем войну, вы получите звание маршала. В данный момент я не могу присвоить вам более высокого звания, ибо вы служили в чужой армии. Надеюсь, вы счастливы, найдя настоящую армию и крепких людей. Вероятно, часы, проведенные на этой планете, были для вас не самыми веселыми.

Он подошел к Корсону и тихо спросил:

— Как по-вашему, найду я на этой планете рекрутов? Мне нужно около миллиона человек. И, кроме того, двести тысяч гипронов. Мы еще можем спасти Эргистал.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал Корсон. — Но что такое гипрон?

— Это наши скакуны, капитан Корсон. — И Веран широким жестом указал на восемь Бестий.

— У меня великие планы, капитан, и я не сомневаюсь, что вы захотите участвовать в них. Отбив Эргистал, я хочу ударить на Нафур, захватить арсеналы и свергнуть это ничтожество, Птара Мурфи.

— Признаться, — сказал Корсон, — я сомневаюсь, что вы найдете столько рекрутов на этой планете. Если же говорить о гипронах, то я оставил одного где-то в джунглях. Но он совсем дикий.

— Чудесно, — сказал Веран и снял каску. На его бритом черепе начинали отрастать волосы, делая его похожим на подушечку для игл. Его серые, глубоко сидящие глаза напоминали твердые камни. Лицо покрывал загар цвета старой бронзы со светлыми пятнами шрамов. На руках у него были перчатки из гибкого блестящего металла.

— Покажите мне свое оружие, капитан Корсон, — сказал он.

Корсон заколебался было, но потом подал его Верану.

Полковник внимательно осмотрел оружие, взвесил его в руке, потом улыбнулся.

— Игрушка.

Подумав, Веран бросил оружие Корсону, который от удивления едва не уронил его.

— Учитывая ваши заслуги, думаю, что могу вам его оставить. Разумеется, оно должно служить только против наших врагов. Все же я думаю, что этого будет мало, чтобы защитить вас, капитан, и потому даю вам двух своих людей.

Он сделал знак, к ним подошли два солдата и замерли по стойке “смирно”.

— С этой минуты вы подчиняетесь капитану Корсону. Следите, чтобы он не попал в ловушку за пределами лагеря. Эта заложница…

— Останется под моей опекой, полковник, — сказал Корсон.

Веран быстро взглянул на нее.

— Пожалуй, это даже необходимо. Смотрите, чтобы она не шаталась по лагерю. От этого может пострадать дисциплина. Можете идти.

Оба солдата повернулись на каблуках. Чувствуя свое бессилие, Корсон сделал то же самое, прикрикнув для вида на Антонеллу. Все четверо двинулись с места, но их остановил твердый голос Ве-рана:

— Капитан!

Когда тот повернулся, полковник продолжал:

— Я не думал, Корсон, что встречу такую сентиментальность у закаленного солдата. Мы поговорим об этом завтра.

Они вновь пошли. Солдаты двигались размеренным шагом, словно автоматы. Усталость и дисциплина. Корсон невольно пошел в ногу с ними. Он не строил иллюзий относительно своего положения, оружия и эскорта. Ясно, он был пленником.

Конвоиры привели их к серым палаткам, которые ставили другие точными и быстрыми движениями. Перед тем, как их поставить, солдаты старательно опалили землю, и теперь поляна была покрыта тонким ковром пепла. Там, где проходили отряды Птара Мурфи, трава росла с трудом.

Один из сопровождающих поднял полог палатки и жестом предложил войти. Там все было оборудовано согласно уставу. Надувные сиденья окружали широкую металлическую плиту, что висела в воздухе, выполняя роль стола. Убранство завершали две узкие кровати. Однако, суровость обстановки подняла настроение Корсона. Здесь он чувствовал себя лучше, чем среди роскоши Диото. На минуту он дал волю воображению. Как жители Урии отнесутся к агрессии? Хотя отряд Верана был немногочислен, он, безусловно, не встретит серьезного сопротивления. Конечно, известие об этом так или иначе дойдет до Совета будущего, но тот не сможет выставить никакого отряда. А может, его уже вообще нет? Вопрос: как может существовать в будущем правительство, если прошлое, которое его создало, изменилось? Может, уриане никогда не задавались таким вопросом, но ответ они вскоре узнают. В некотором смысле эта угроза отводила на второй план угрозу Бестий, которых цивилизация Верана приручила и назвала гипронами.

Совпадение было просто невероятным: вынырнувший из ниоткуда Веран утверждал, что знает Корсона и нуждается в двухстах тысячах гипронов. Через шесть месяцев, выловив все потомство Бестии, которую привез на Урию Корсон, он будет располагать восемнадцатью тысячами гипронов. Через неполный год у него их будет даже больше, чем нужно. При благоприятных условиях Бестии быстро размножаются и быстро достигают зрелости.

Не было ни одного шанса на миллиард, что Веран появился в этом времени случайно. Но зачем ему нужен дикий гипрон?

Наверное, потому, что прирученные гипроны Верана не могли размножаться. Тысячелетия назад на Земле часть тягловых животных составляли волы, чье послушание обеспечивалось небольшой операцией. Было вполне вероятно, что гипроны Верана подверглись такой же операции. И значит, ему нужна была дикая Бестия. Полноценная.

Корсон перевел взгляд на Антонеллу. Она сидела в одном из надувных кресел и разглядывала свои руки, лежавшие на столе. Потом посмотрела на Корсона, ожидая, что тот заговорит. Лицо ее было сосредоточено, но спокойно. Надо сказать, она вела себя лучше, чем он мог предполагать. Он сел напротив нее.

— Весьма вероятно, что нас подслушивают, — начал он, — однако я кое-что скажу тебе. Полковник Веран кажется мне человеком разумным. На этой планете нужно навести порядок. Я уверен, что с тобой ничего не случится, если ты признаешь его и мою власть. Тем более, что твое присутствие может облегчить его планы.

Он надеялся, что она поймет: он не собирается предавать ее и сделает все, чтобы вытащить из этой передряги целой и невредимой, просто сейчас не может сказать больше. У Верана были другие заботы, кроме слежки за ними, но он явно был человеком предусмотрительным. Один из его помощников, несомненно, подслушивал их и все записывал. Будь Корсон на месте Верана, он поступил бы точно так же.

Какой-то солдат поднял полог и заглянул в палатку. Другой вошел и поставил на стол два подноса. Корсон почти сразу опознал яства: солдатские пайки во все века одинаковы. Он показал Антонелле, как разогреть консервы и как потом открыть банку, не обжигая при этом пальцев. Поел он с аппетитом. Антонелла, не колеблясь, последовала его примеру, и Корсон почувствовал уважение к людям Урии.

Ему пришло в голову, что способность к предсказанию, наверное, помогает им сохранять присутствие духа. Непосредственную опасность они просто предвидели. Может, они доставят Верану даже больше хлопот, чем он полагает.

Закончив есть, Корсон встал, подошел к выходу из палатки и, стоя на пороге, обратился к Антонелле:

— Я обойду лагерь и посмотрю, совпадают ли взгляды полковника Верана на оборону с теми, что внушили мне. Не выходи отсюда ни в коем случае. Не выходи из палатки и не ложись, пока я не вернусь. Да, удобства находятся под кроватями. Через час я приду.

Она молча смотрела на него, и он попытался угадать, осуждает ли она его за то, что он делает, но потом отбросил эти мысли. Если она играла, то была великой актрисой.

Как он и ожидал, у входа держали пост два солдата. Корсон шагнул вперед, и полог упал.

— Я собираюсь прогуляться по лагерю, — сказал он.

Один из солдат немедленно щелкнул каблуками и стал рядом с ним. В лагере Верана дисциплина была на высоте. Это немного успокоило Корсона относительно ближайшего будущего Антонеллы. Лагерь был разбит в военное время, и Веран не допускал никаких послаблений. Руководствуясь здравым смыслом, он запретил Антонелле шататься по лагерю и оставил ее под опекой Корсона. У него были другие заботы, кроме как устраивать тюрьму для одного человека. С другой стороны, женщина вполне могла вызвать некоторое ослабление дисциплины. Если бы у Верана не было намерения использовать ее в политических целях, он немедленно приказал бы ее ликвидировать. Позднее, когда лагерь будет укреплен, и люди отдохнут, все может повернуться совсем по-другому.

Корсон отогнал эту неприятную мысль и осмотрелся. Земля была выжжена на сотни метров вокруг. По периметру поляны солдаты вбивали колышки и соединяли их блестящим проводом. Сигнализация? Сомнительно. Люди, раскручивавшие проволоку, были в тяжелых защитных костюмах. Скорее, линия обороны. Несмотря на кажущуюся зыбкость, она была, вероятно, достаточно грозной.

Половину защищенной таким образом территории занимали палатки, числом около сотни. Корсон поискал взглядом большую палатку с флажком, но напрасно. Штаб-квартира Верана ничем не отличалась от палаток солдат.

Немного дальше он почувствовал под ногами глухую вибрацию: значит, Веран приказал оборудовать подземные убежища. Несомненно, он хорошо знал свое дело.

На другой стороне поляны Корсон насчитал двадцать семь гипронов. Судя по числу палаток, Веран располагал более чем шестьюстами солдатами. Если со времен Корсона звание полковника сохранило свое прежнее значение, то в начале кампании у Верана должно было быть от десяти до ста тысяч людей. Что и говорить, у Эргистала он явно потерпел поражение. 623-й кавалерийский полк Птара Мурфи был почти полностью уничтожен. Верану пришлось проявить сверхчеловеческую твердость, чтобы установить порядок в рядах уцелевших и заставить их разбить этот небольшой лагерь, как будто ничего особенного не произошло. Кроме того, он демонстрировал феноменальное честолюбие, если еще думал о продолжении борьбы.

То, что он позволил Корсону спокойно разглядывать принятые меры обороны, достаточно ясно определяло характер этого человека. Так же, как и намерение набрать миллион рекрутов, чтобы докомплектовать свою призрачную армию. Блеф? Возможно. Разве что он располагал резервами, о которых Корсон не подозревал.

Раздумья эти привели Корсона к вопросу (странно, что он не задал его себе раньше): с кем же сражался Веран на Эргистале?

12

Гипроны не были ранены. Они были настолько неподвижны, что издалека их можно было принять за пни огромных деревьев, а шестипалые лапы — по шесть у каждого — за корни. В глазах, окружавших туловище, то и дело сверкали огоньки. Время от времени один из гипронов издавал крик, за которым следовало свиное хрюканье. Настоящие жвачные, не имеющие ничего общего с диким зверем, которого Корсон начал изучать перед катастрофой “Архимеда”. Сложная упряжь оставила на их боках глубокие шрамы, как железо на коре дерева.

Как на них можно было ездить? Казалось, ни одно место на теле гипрона не годилось под седло. Сколько людей мог нести гипрон? Ответ на этот вопрос давали планы Верана. Миллион людей и двести тысяч гипронов. Значит, один гипрон мог нести пятерых со снаряжением. Какую роль выполняли они во время битвы? До сих пор Корсон, особо над этим не задумываясь, полагал, что они заменяют боевые машины. Их подвижность и первобытная жестокость должны были творить чудеса в наземной войне, а способность предвидеть ближайшее будущее и перемещаться во времени делала их почти неуловимыми. Но гипроны, которых Корсон видел перед собой, вовсе не казались хищными. Он мог бы поклясться, что они гораздо тупее дикаря, который блуждал сейчас в джунглях и искал места для размножения.

Корсону была известна концепция использования живого транспорта в военных целях. Во времена войны между Землей и Урией он встречал на союзных Земле планетах дикарей, объезжавших змей, гипногрифов и даже гигантских пауков. Но сам он привык к механизированной армии. Что его здесь удивляло, так это существование развитой техники и верховых животных. Что же представлял из себя Эргистал?

Он никак не мог представить его. Если бы у планет были названия, соответствующие их внешнему виду, эта могла бы быть миром, утыканным острыми скалами со стальным блеском. Но с тем же успехом Эргистал мог быть зеленым радостным раем. Не на Урии, а где-то там, на другой планете. Ни Флория Ван Нелл, ни Антонелла не говорили Корсону о войне, идущей на Урии, хотя бы даже на другом континенте. Совсем наоборот.

Нет, битва, в которой Веран потерял большую часть своих людей, велась на другой планете. Веран торопливо эвакуировал остатки своих отрядов и принялся искать гостеприимную планету, чтобы восстановить свой военный потенциал. Случайно он наткнулся на Урию, выгрузил людей и зверей и послал крейсер на орбиту, опасаясь, как бы его не пригвоздили к земле.

Но…

Эту битву Веран вел совсем недавно. Когда Корсон попал к нему в руки, его люди были еще в боевых одеждах, грязны и усталы. Независимо от расположения Эргистала и скорости крейсера Верана нужно было много часов, а может, и дней, чтобы преодолеть космические расстояния. Корсон попробовал вспомнить строение звездной системы, в которой находилась Урия. У нее не было спутника. Система включала еще две планеты, но это. были газовые гиганты, которые не могли стать полем битвы, по крайней мере для людей. Плотность звезд в этой части неба была невелика. Таким образом, Эргистал находился не меньше, чем в шести световых годах от Урии, а скорее всего — намного дальше. Мысль, что крейсер мог преодолеть много световых лет за несколько минут, была попросту абсурдной. И все же…

Корсон был единственным человеком, уцелевшим от Вселенной, что исчезла более шести тысяч лет назад. За шестьдесят веков можно много чего изобрести. Уже то, что он видел в Диото, выходило за пределы его фантазии. Крейсер, достигающий почти абсолютной скорости, был не более абсурден, чем анархическое общество или летающий город.

Корсон вдруг почувствовал ностальгию. Правда, сам он никогда не был чересчур воинственным, но сейчас чувствовал себя как дома в этом мире постоянного напряжения. Он посмотрел на человека, охранявшего гипронов, взглянул на свою охрану. Ни одного из них, казалось, не заботили проблемы, потрясающие Вселенную. В битве на Эргистале они потеряли друзей, но заметить это по ним было нелегко. Два дня назад Корсон бы таким же. Удивительно, что может произойти с человеком за два дня! Два дня или шесть тысяч лет. “Нет, — с горечью подумал Корсон, — два дня, шесть тысяч лет и две женщины”.

Он остановился, охранник тоже.

— Ну как, тяжело было на Эргистале?

Солдат и глазом не моргнул. Он смотрел на точку в шести шагах прямо перед собой. Корсон повысил голос:

— Отвечайте, я капитан Корсон!

И тогда солдат произнес сквозь сжатые зубы:

— Полковник Веран сам вас проинформирует.

Таков приказ. Корсон не настаивал. На вопрос, где находится Эргистал, солдат наверняка не ответит. А третий — когда это было — вообще не имел смысла: Корсон был уверен, что битва разыгралась в прошлом. Крейсер Верана преодолел не только пространство, но и время. Он явно был из эпохи межзвездных войн, когда органы безопасности еще не следили за законом и порядком.

Корсон задумался, как они отреагируют, когда обнаружат отряд Верана на Урии.

Он обошел загон гипронов. Сумерки уже сменялись ночью, но заходящее солнце еще освещало верхушки деревьев. Поднялся ветер, и Корсон вздрогнул от холода. Он впервые понял смехотворность своей гражданской одежды. Охраннику, конечно, трудно было признать в нем офицера. Сейчас Корсон жалел, что снял и уничтожил свой мундир. Хотя он не был похож на мундиры людей Верана, ему сейчас не помешал бы более воинственный вид. Он улыбнулся сам себе — недолго же он ходил демобилизованным. Всего сорок восемь часов. Может, Веран послан ему судьбой? Корсон явно был нужен ему для единственного дела, которое знал, — солдатской службы. На риск можно было не обращать внимания. Опасность была везде: в лесу, где бродила Бестия, и в космосе, где он, Корсон, был военным преступником, поставленным вне закона. С тем же успехом он мог окончить свои дни вместе с командой “Архимеда”.

Корсон подумал об Антонелле и поморщился. Верно говорили солдатам, чтобы они держались подальше от настоящих женщин и не проводили с ними больше нескольких минут. Из-за них все усложняется, а ситуация и так достаточно сложна.

И все же, он не мог бросить ее на произвол судьбы. Корсон сжал кулаки На фоне темного леса провод ограждения горел красным огнем. О побеге нечего было и думать.

— Я возвращаюсь, — сказал он в пустоту.

Солдат двинулся следом за ним.

13

Едва заснув, он оказался на Земле. Он бежал подземным коридором меж бетонных стен, а над головой была километровая толща. Глаза слепил свет неоновой змеи. Все тело сотрясалось отзвуками ядерных взрывов, бушующих на поверхности. Бомбы бросали со слишком большого расстояния, никуда особо не целясь. Их выпускали с орбиты Плутона урианские корабли. Девять десятых из них перехватывались еще за пределами земной атмосферы. Некоторые не тормозили, входя в атмосферу, и сгорали, не успев взорваться. Четыре пятых из тех, что достигали поверхности Земли, падали в море, не причиняя никаких разрушений. Всего одна или две из сотни попадали в континент, однако трюмы урианских кораблей, похоже, были бездонными. Впервые сама Земля подвергалась бомбардировке, и наверху, по эту сторону планеты, был ад.

Разумеется, там никого не осталось. Те, кто не нашел себе места в убежищах, то есть большинство, погибли в первые же секунды атаки. На бегу он машинально повторял цифру потерь: по крайней мере двести миллионов убитых. За десять секунд.

Он не знал, куда бежит, просто не мог остановиться, не мог даже замедлить движение. Ноги сами выбрасывались вперед, словно поршни какой-то машины. Он бежал, вытянув руки, будто через мгновение должен был врезаться в стену. Но подземный коридор был не менее двадцати километров длиной. Взрывы ударяли все чаще, и Корсону показалось, что они — только эхо его топота. Кто-то гнался за ним…

Разбудило его легкое касание. Он резко повернулся, едва не опрокинув узкую кровать. Над ним склонялась Антонелла. Вероятно, он кричал во сне. Ноги у него болели, как после долгого бега. Не в первый раз видел он этот сон, вновь и вновь переживая страшную беду, свалившуюся на Землю, но никогда еще видение не было таким явственным.

— Сейчас что-то произойдет, — прошептала Антонелла. — Я это чувствую, но еще не очень четко.

Когда он протянул руку, чтобы зажечь свет, она добавила:

— Нет, лучше их не тревожить.

Она проявила больше здравого смысла, чем он. Корсон отбросил одеяло и так резко спрыгнул на пол, что толкнул Антонеллу. Она поддержала его, а он прижал ее к себе, чувствуя, как губы молодой женщины шевелятся возле его уха.

Он не успел разобрать ни слова, в лагере поднялся переполох. Люди бегали и ругались, лязгало оружие. Заработал какой-то двигатель, и резкая вибрация сотрясла все вокруг. Раздались первые выстрелы. Офицеры, выкрикивая команды, пытались собрать людей. Прожекторы осветили палатку, но не стали долго задерживаться на ней — они искали иную цель. Сквозь ругань и лязг металла Корсон отчетливо слышал причитания испуганных гипронов.

Потом прожекторы погасли, и тени, метавшиеся по стенам палатки, сменились полной темнотой. Суматоха явно стихала. Стрельба прекратилась, потом кто-то споткнулся и упал на палатку, поднялся и отошел, приволакивая ногу.

В тишине раздался голос Верана, усиленный мегафоном.

— Корсон, ты там? Если это одна из твоих штучек…

Окончание было непонятным. Корсон колебался, не понимая, что происходит. Он уже хотел ответить, но Антонелла приложила руку к его губам.

— Сейчас сюда кто-то придет.

Он ничего не видел в темноте, но поначалу это его не беспокоило. Но глаза должны были к ней привыкнуть, и вскоре он понял, что темнота была ненормальной. Их окружало такое же темное облако, как и тогда, когда их пленили. Какое-то поле уничтожало свет.

Лагерь подвергся атаке. Акция длилась всего минуты три и уже закончилась. В такой темноте никто не мог сражаться. Веран, хотя и умел ее создавать, но рассеять не мог.

— Веран, — прошептал он на предсказание Антонеллы.

— Нет, нет, это не он. Он вообще не из лагеря. Кто-то…

Она вдруг замерла, прижавшись к нему.

Один из нападавших. Освободитель или новая опасность. Кто-то поднял ткань, закрывавшую вход, и рядом с лицом Корсона вспыхнула точка. Затем она увеличилась и превратилась в вихрь, поглощающий клубы черного тумана. Вскоре Корсон уже видел свои руки, лежащие на плечах Антонеллы. Сфера света напоминала галактику, кружащуюся вокруг своей оси, в лоне искаженного тяготением пространства. Сфера стабилизировалась, достигнув двух метров в диаметре, и вращение прекратилось. Теперь Антонелла и Корсон оказались внутри шарообразного светлого кокона со стенами из рукотворной тьмы.

Антонелла сдавленно вскрикнула.

Из тумана высунулась рука в перчатке и поднялась, нереальная, как отрезанная. Она была раскрыта в жесте, демонстрирующем мирные намерения. Рука принадлежала человеку или, по крайней мере, человеческой фигуре в космическом скафандре. Шлем его был черен, как ночь. Пришелец молча протянул Корсону и Антонелле два одинаковых скафандра и знаком предложил надеть их.

— Кто вы? — нарушил тишину Корсон.

Пришелец нетерпеливо указал на скафандры, которые Корсон все не решался взять. Антонелла схватила один из них и быстро начала натягивать.

— Подожди, — сказал Корсон. — Нет никаких причин доверять ему.

— Он нас вытащит отсюда, — ответила она. — Мы уберемся из этого лагеря.

— Но как?

Она покачала головой.

— Этого я не знаю. Он воспользуется способом, которого я не понимаю.

Корсон наконец решился, снял свою легкую одежду и надел скафандр. Закрепив шлем, он удивился, что слышит все, как и прежде, и обменялся с Антонеллой несколькими фразами. Значит, незнакомец молчал отнюдь не по техническим причинам. Но почему космические скафандры? Может, длительное воздействие темного тумана было опасно?

Незнакомец проверил герметичность скафандра Антонеллы и повернулся к Корсону. Потом кивнул, махнул рукой в туман и взял Антонеллу за руку. Та сразу поняла и подала свободную руку Корсону. Все трое нырнули в темноту.

Незнакомец двигался уверенно. Он старательно избегал преград и следил, чтобы его спутники делали то же самое. Много раз Корсона толкали проходившие мимо солдаты, а один раз кто-то схватил его за руку. Инстинктивно он ударил свободной рукой, и противник со стоном повалился.

Темнота принесла тишину. Тут и там еще раздавались голоса, но в этой абсолютной темноте казалось, что люди не собираются искать друг друга иначе, чем на ощупь. Может, они боялись спровоцировать новую атаку? Офицеры тоже перестали выкрикивать приказы, и только гипроны продолжали стонать. Рыдания их напомнили Корсону его первую ночь на Урии.

Постепенно они стали громче, значит, незнакомец вел их к гипронам. Корсон заколебался было, но рука Антонеллы потащила его вперед. Он злился на себя за то, что испытывал тревогу, которой не чувствовала Антонелла. Потом ему пришло в голову, что она никогда не видела Бестию в деле.

Наконец, они остановились. Незнакомец что-то делал в темноте. Корсон был уверен, что он седлает гипрона. Это и был тот способ, который он выбрал для бегства. Появился небольшой шар света, и Корсон увидел, что его догадка верна. По бокам животного свисала сложная упряжь. Кавалерийское седло было чем-то вроде качелей со стременами. Был здесь и страховочный пояс. Едва Корсон забрался в седло, как почувствовал, как грозные отростки гривы гипрона опутывают его щиколотки. Захват оказался легким, он ждал худшего. Волокна, которые могли быть прочными, как стальная проволока, даже не сковывали движений. Интуитивно он чувствовал, что они служат кавалеристу поводьями, но не имел ни малейшего понятия, как управлять гипроном.

Бестия дрожала от возбуждения. Она перестала стонать и тихо посвистывала. Поднимая голову, Корсон видел слабое свечение ее глаз. Потом он услышал, как незнакомец издал странный звук, напряг мышцы в ожидании толчка, и тут ему показалось, что он падает. Тяготение исчезло. Если бы Корсон не чувствовал страховки, а рядом — массивного тела гипрона, он мог бы подумать, что под ним разверзлась бездна. Антонелла вскрикнула от испуга. Он хотел поддержать ее, но не успел и рта раскрыть, как они вынырнули из темноты.

Над ними спокойно светили звезды. Корсон повернул голову, но не смог увидеть Антонеллу, скрытую массивным туловищем Бестии. Затаив дыхание, он увидел вверху второго гипрона, похожего на огромный гриб, заслоняющий большую часть неба. Глаза его мигали, как контрольные лампы испуганного компьютера. Незнакомец висел сбоку и махал руками, стараясь приободрить Коре она и Антонеллу.

Осмелев, Корсон взглянул на землю. Он ожидал увидеть пятно мрака, но в слабом ночном освещении увидел только землю поляны. Ветер колыхал высокую траву там, где несколько часов назад был только пепел. Казалось, что лагерь Верана никогда не существовал.

Они прыгнули во времени. Гипрон умел перемещаться не только в пространстве, но и во времени. Может, они отступили на одну ночь, или на неделю, а может, на целый век до того, как Веран высадился на Урию. Корсон вспомнил о способностях Антонеллы.

— Что теперь произойдет?

— Я ничего не знаю и ничего не вижу, — неуверенно ответила она.

Они поднимались вертикально вверх, и поляна исчезла в черной путанице джунглей. Теперь Корсон понял, зачем нужны скафандры: при такой скорости они за несколько минут достигнут границ атмосферы.

Какое-то пятно двигалось по небу, на долю секунды закрывая то одну, то другую звезду. Два удирающих гипрона взлетели так высоко, что за восточным краем планеты всадникам открылось солнце. Они мчались по темному небу, а Урия под ними выглядела, как огромный ковш тьмы с пылающим краем.

Снова какое-то пятно появилось на небе. Хотя оно появилось лишь на секунду, Корсон его опознал. Это был гипрон, несомненно, один из скакунов Верана. Полковник не терял времени. Впрочем, выражение это не имело смысла, поскольку гипроны могли легко путешествовать во времени. Мелькавшие гипроны были только разведчиками, рассекавшими прошлое и будущее в поисках беглецов.

Они оказались в центре сферы из гипронов. Солнце заглянуло Корсону в глаза, и он зажмурился. Когда он открыл глаза, солнце гигантским прыжком преодолело небо. Корсон понял: чтобы вырваться из окружения, незнакомец прыгнул во времени. Некоторое время они вели с кавалеристами Верана странную игру, однако исход ее не вызывал сомнений. С каждым прыжком сфера гипронов делалась все теснее. Корсону казалось, что он слышит радостные крики солдат. Солнце танцевало по небу, словно безумное, а планета пульсировала светом дня и темнотой ночи.

Внезапно Корсон увидел, что второй гипрон, гипрон незнакомца, опасно приблизился к ним. Он предостерегающе крикнул, Антонелла повторила его крик. Незнакомец наклонился и захватил в кулак гриву их гипрона. Вселенная изменила цвет и форму, а все знакомые очертания исчезли.

14

Пространство вокруг них освещало разноцветное пламя. Звезды исчезли, а вместе с ними и планета. Тело гипрона казалось кроваво-красным. Атаковавшие их языки пламени били со всех сторон, но пространство, в котором они пульсировали, не имело глубины, и Корсон не мог бы сказать, плясали они в нескольких миллиметрах от его лица или в нескольких световых годах.

Это была картина настоящей Вселенной или, по крайней мере — ее обратной стороны. Гипроны двигались во времени с огромной скоростью, в этом Корсон был уверен, и это искажало перспективу. Человек привык к статичному образу мира. Для него звезды двигаются по небу очень медленно. Силы, которые зажгли их и поддерживали их пламя, действовали слишком медленно, чтобы человек, живущий в нормальных условиях, мог их заметить. Большая часть важных событий в истории Вселенной не касалась его, он ничего о них не знал. Человек воспринимал только узкий диапазон излучений, заполняющих космос. Он мог жить в уверенности, что мир состоит из вакуума, что редкие и изолированные звезды создают разреженный газ, концентрирующийся в определенных местах Галактики.

Но в действительности Вселенная была наполнена до краев. Не было точки в космосе, не связанной с определенным моментом времени, частицей, излучением или любым другим проявлением первичной энергии. В некотором смысле Вселенная была сплошным материальным телом, и сторонний наблюдатель не нашел бы способа воткнуть в нее даже булавку. А поскольку гипроны перемещались во времени с огромной скоростью, Вселенная для кавалеристов имела тестообразную консистенцию. Если бы они достигли абсолютной скорости, подумал Корсон, если бы одновременно оказались в начале и на самом конце Вселенной, они были бы просто размазаны по ней.

При их скорости движения световое излучение было совершенно не видно. Но эти голубые лучи могли быть электромагнитными волнами длиной во много световых лет, а пурпурное излучение могло соответствовать изменению гравитационного поля звезд или целых галактик. Они галопировали во времени, и так же, как кавалерист на полной скорости не замечает камней на дороге, а только самые важные знаки, расположенные рядом с ней, точно так же только основные события в жизни Вселенной воздействовали на их чувства.

Корсон кое-что понял. Он ошибался, думая, что Веран располагал крейсером. И он, и его люди бежали с поля битвы при Эргистале на своих скакунах. Они прибыли перед самым моментом пленения Корсона и Антонеллы, а Эргистал мог находиться хоть на другом конце Вселенной.

Танец пламенных языков замедлился — они тормозили. Светящееся пространство вокруг них разделилось на тысячи пятен, которые уменьшались по мере того, как их пожирала пустота. Вскоре их вновь окружали только светящиеся точки — звезды. Осталось только одно пятно, сохранившее два измерения — золотой диск солнца. Когда небосвод перестал кружиться вокруг них, они оказались над шаром, полностью покрытым тучами. Планета.

Только теперь Корсон заметил, что второй гипрон исчез. Они ушли от погони, но потеряли своего проводника и оказались над неизвестной планетой, привязанные к животному, которым не умели управлять.

15

Отдышавшись, Антонелла спросила:

— Урия?

— Нет, — ответил Корсон. — Эта планета дальше от своего солнца. И созвездия другие. Мы путешествовали и в пространстве.

Они нырнули в тучи, потом попали под мелкий дождь. Гипрон опускался медленно, но уверенно.

Дождь перестал. Они пробили тучи, как пробивают потолок, и увидели сплошную равнину, поросшую травой. Ее пересекала блестящая от дождя дорога, которая начиналась за горизонтом и вела к гигантскому зданию, параллелепипеду из камня и бетона, чья вершина терялась во мраке. Никаких окон. Корсон прикинул, что самая узкая часть фасада имела в ширину не менее километра. “Дом” был гол, гладок и сер.

Гипрон опустился на землю. Корсон расстегнул пояс, обошел животное и помог спуститься Антонелле. Явно довольный, гипрон принялся косить траву жгутиками своей гривы и шумно есть ее.

Трава была ровной, как на газоне. Равнина, в свою очередь, была настолько совершенна, что показалась Корсону искусственной. Дорога была сделана из голубого блестящего материала, а примерно в километре впереди вздымалась могучая стена здания.

— Ты видела уже это место? — спросил Корсон. Антонелла покачала головой.

— Тебе что-нибудь говорит этот стиль? — настаивал Корсон. — Эта равнина, трава, это здание?

Поскольку она не ответила, он спросил:

— Что случится? Сейчас?

— Мы подойдем к этому зданию. Войдем в него, и до этого момента никого не встретим. Что будет потом, не знаю.

— Опасности нет?

— Ничего, что я могла бы предвидеть.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Антонелла, что ты думаешь о нашем положении?

— Я с тобой, и этого мне пока хватает.

— Ну, хорошо, пойдем, — сказал он, пожав плечами.

Он двинулся к зданию большими шагами, и ей пришлось почти бежать, чтобы поспеть за ним. Через минуту его заела совесть, и он сбавил темп. Вероятно, Антонелла была единственным его союзником во всей Вселенной. Может, именно поэтому ее присутствие и раздражало его.

Дорога кончилась перед герметически закрытой дверью, размерами под стать самому зданию. Когда они к ней подошли, она бесшумно поднялась вверх. Корсон прислушался, но все было тихо. Все это походило на огромную мышеловку.

— Когда мы войдем, дверь за нами закроется?

Антонелла закрыла глаза.

— Да. Однако внутри нам ничто не грозит. По крайней мере в первые минуты.

Они переступили порог, и дверь начала опускаться. Корсон шагнул назад. Дверь замерла и поднялась вверх. Простая одноэлементная реакция. Корсон почувствовал себя уверенней. Он вовсе не хотел осматривать здание, о котором знал так мало, но нельзя же было вечно стоять на газоне. Рано или поздно они бы проголодались, да и ночь была уже близко. Она могла быть холодной и враждебной. Им требовалось убежище. Нужно было действовать по старому солдатскому правилу: не стоять на месте. Перемещаться и пытаться застать противника врасплох.

Когда глаза их привыкли к полумраку, по обе стороны дороги, уходящей вдаль, стали видны овальные контейнеры, их ряды исчезали в голубоватой дымке.

Ближайший контейнер содержал десять совершенно нагих женских тел, погруженных в фиолетовый газ, который не рассеивался, хотя, казалось, его ничто не удерживает. Женщины лежали неподвижные, застывшие, словно мертвые. Все они были очень красивы и находились в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Казалось, что они имеют какие-то общие черты. Корсон глубоко вздохнул и попробовал прикинуть: если все контейнеры были заполнены точно так же, тогда только в той части, которую он видел, мог быть, по крайней мере, миллион тел.

Антонелла тихо спросила:

— Они мертвы?

Корсон протянул руку и, не встречая сопротивления, погрузил ее в туман. Возможно, он выполнял роль антисептика. Рука, которую он нащупал, была теплой и эластичной, температура ее была не ниже двадцати градусов. В некотором смысле можно было сказать, что женщина жива. Он осторожно взял ее за запястье. Пульс не прослушивался, но сердце, пожалуй, билось. Правда, очень медленно.

— Нет, — сказал Корсон, — они не совсем мертвы.

Слабый ритмичный свет танцевал над ступнями спящих, как семицветная радуга. Корсон задумался, и ему показалось, что он понял значение этого ритма. Это напоминало энцефалоскоп, хотя именно такого устройства он никогда не видел. Две первые цветные полосы были неподвижны.

— Они в коме, — прошептал он. — Тело живет, но мозг спит.

Он видел уничтоженные города и опустошенные планеты, пылающие флотилии и людей, гибнущих тысячами и даже миллионами, но никогда не встречал ничего похожего на этот мавзолей. Может, какой-то народ весь, целиком выбрал такой конец? Может, газон снаружи был кладбищенским газоном? Имело ли смысл поддерживать жизнь этих тел, если они обречены на растительное прозябание? Сколько времени это могло продолжаться? Поддержание процесса, конечно, велось автоматически, о чем свидетельствовали тонкие, как волос, проводки, уходящие под кожу.

Корсон побежал, глядя при этом на очередные контейнеры, и остановился, весь в поту, только пробежав почти километр. Он не заметил ни одного мужского тела. Разумеется, он не мог видеть содержимого контейнеров, расположенных выше, громоздящихся до самого потолка зала, но был почти уверен, что и там только женщины. Ни одной из тех, кого он видел, не было на вид больше двадцати пяти лет, и все были поразительно красивы. Они принадлежали ко всем известным Корсону расам. Замеченное вначале сходство было вызвано определенной системой классификации. Волосы той, которую он потрогал, были черными, волосы последней, против которой он остановил свой бег, были более светлого оттенка. По другую сторону в контейнерах были негритянки с иссиня-черной кожей.

Это была коллекция, собранная со скрупулезностью энтомолога. Корсон вспомнил один эпизод из своего прошлого. Однажды он сражался в музее бабочек. В витринах были не только земные бабочки, но и создания с сотен других планет. Выстрелы и взрывы взметали облака из крыльев мертвых насекомых. Воздух стал тяжелым от сухой разноцветной пыльцы, обжигавшей легкие, несмотря на маски. Под конец музей загорелся, и в вихрях теплого воздуха он увидел стаи бабочек, поднявшихся в свой последний полет.

Разумеется, цвет кожи и волос были не единственными критериями классификации. В вертикальных рядах женщины могли различаться цветом глаз, но Корсон не мог проверить эту гипотезу.

Может быть, мужчины находились в другом блоке? Или же коллекционера интересовали только женщины? Это несомненно означало бы, что он человек. Невероятно извращенный, но человек; у чужака, например, урианина, не было никаких причин коллекционировать именно женщин.

Корсон медленно повернул к выходу. И вдруг ему в голову пришла мысль, единственно возможное объяснение: он открыл лагерь невольниц. Где-то там, в пространстве и времени, боги войны, ведущие невообразимые войны, захватывали толпы невольниц. Побежденные народы они истребляли, а для себя оставляли, согласно древнейшему закону, самых красивых пленниц. Жизнь хуже смерти — здесь это выражение обретало вещий смысл. Богов войны мало волновал комфорт своего стада, а так можно было не заботиться о жилье, пропитании и охране. В истории было полно вождей, убитых своими невольницами. Боги войны обдумали прошлое и сделали соответствующие выводы: они ликвидировали сознание своих жертв. Когда им хотелось, они могли вернуть их к жизни, снабдив искусственной, механической индивидуальностью, больше подходящей для робота. Обработанные таким образом женщины не были способны на самостоятельные решения, даже малое усилие мысли было им недоступно. Если говорить о разуме, то у них его было меньше, чем у человекообразных обезьян. Но богов войны это не заботило. Они не ждали от невольниц ни шуток, ни чувств, ни понимания. Пожалуй, они были психопатами и некрофилами в буквальном смысле этого слова.

Отвращение и ненависть. Корсон попытался убедить себя, что земляне в период войны с урианами вели себя иначе. Он порылся в памяти и вспомнил генерала, приказавшего ликвидировать тысячи урианских заложников в первые же часы конфликта. Вспомнил он и другого вождя, которого видел танцующим на развалинах разбомбленного города. Это был город людей, но его жители пытались вести с урианами переговоры. Потом он вспомнил бежавшего с Эргистала Верана, который, ни на секунду не задумавшись, сделал бы то же самое, если бы увидел в этом какую-нибудь выгоду.

Корсон почувствовал растущее желание убивать и стиснул кулаки и зубы. В глазах помутилось. Вскоре ярость прошла, и он уже только дрожал. Неужели насилие вызывает только насилие? Неужели у человечества такое кровавое лицо, и оно носит на плечах, словно кривляющегося демона, призрак отчаяния и смерти?

Диото. Он подумал об утопии, выросшей на руинах войны, о мире, не знающем принуждения, у которого было одно правительство на семь веков и вообще не было армии. Об одном человечестве, которое стоило защищать, но не ценой насилия и крови. Но как победить насилие, не пользуясь насилием? Как выйти из заколдованного круга справедливых войн?

Антонелла сидела прямо на дороге и плакала. Когда он увидел ее, все мрачные мысли исчезли, как сосулька под лучами солнца. Она была настоящей. Он встал между нею и зловещими контейнерами, мягко поднял ее и прижал к себе.

16

Корсон был голоден. Машинально он направился к двери, как будто выход из здания вел к какому-то решению. Конечно, решение было, но он содрогался при мысли о нем. Будь он один, все выглядело бы иначе. Солдаты во время войны едят то, что добудут, но не умирают от голода. Если же у них ничего нет, то они стараются достать еду любым способом. Корсон знал, что располагает гигантскими запасами протеина, но не желал рисковать, объясняя Антонелле, каким образом они могут прожить некоторое время.

Может, даже бесконечно долго.

В мифологические времена это имело свое название.

Согласно легендам, вурдалаки пожирали на кладбищах трупы. В истории такое тоже случалось, и не только во время войн. Корсон задумался, не были ли боги войны скорее людоедами, чем некрофилами. Монгольские завоеватели подавали на пирах красивейшую из своих наложниц, а ее украшенная голова стояла на золотом подносе, чтобы все могли видеть, что хозяин не скупится ни в чем. То, что один человек вообразил, другой может сделать.

Дверь поднялась, открыв зеленую равнину, покрытую ковром свежей травы, по которому тянулась голубая дорога. Пасущийся гипрон виднелся вдали расплывчатым пятном. Корсон позавидовал ему и тут увидел на дороге какой-то предмет.

Это был мешок. В профильтрованном сквозь тучи свете блестела прикрепленная к нему металлическая пластинка. В три шага Корсон оказался рядом и, не касаясь мешка, внимательно осмотрел его. Должно быть, его подбросили, пока они были в здании.

На пластинке виднелась надпись. Корсон не сразу ее разобрал — буквы плясали перед глазами.

КОРСОН, В ЭТОМ МЕШКЕ ПРОДУКТЫ. ДАЖЕ ПУСТАЯ УПАКОВКА МОЖЕТ ЕЩЕ ПРИГОДИТЬСЯ. ИМЕЕТСЯ МНОГО СПОСОБОВ ВЕСТИ ВОЙНУ, ЗАПОМНИ ЭТО. ТЫ ДОЛЖЕН ОТПРАВИТЬСЯ НА ЭРГИСТАЛ. ТАМ ПРЕСТУПЛЕНИЯ СУДЯТ И ИСПРАВЛЯЮТ ВРЕМЕНЕМ. НАЗОВИ ЭРГИСТАЛ. ГИПРОН ПОЙМЕТ.

Кто-то с ним играл. Бегство, исчезновение, потом этот мешок и письмо. Почему незнакомец не показывался, если они были союзниками? А если он враг, то почему не убил их?

Он взвесил мешок в руке и открыл его. Внутри лежало штук двадцать солдатских пайков. Корсон машинально забросил ремень мешка на плечо и вернулся в мавзолей. Антонелла ждала его. Щеки ее запали, под глазами легли тени. Она все еще всхлипывала, но пик депрессии, похоже, уже прошел.

— С голоду мы не умрем, — сказал Корсон, подавая ей мешок. — Кто-то кормит нас, словно птиц.

Прежде чем начать есть, он посмотрел, как она открывает паек. Она разорвала мешочек с водой в нужном месте, как он и показывал, подала ему. Он покачал головой и сказал:

— У нас их много.

Только после этого она согласилась попить, а он сел на землю и принялся за еду. Он пил маленькими глотками и старательно жевал. Если следовать письму, он должен попасть на Эргистал, где преступников судят и исправляют временем. Может, на Эргистале он сможет откупиться от приговора, который его ждал?

С другой стороны, это было или будет поле битвы, и он вовсе не хотел забирать туда Антонеллу. Но и здесь ей было нечего делать. Он не знал в этой Вселенной ни одного места, где мог бы спокойно оставить ее.

Когда они поели, он старательно собрал все остатки и поискал, куда бы их выбросить. Вскоре нашелся небольшой колодец, из него, едва Корсон снял крышку, донесся шум бегущей воды. По крайней мере, они не оставят видимых следов на этой планете. Впрочем, если в здании были детекторы, все это не имело смысла.

Наконец, он решился.

— Мы отправляемся на Эргистал, — сказал он, показывая сообщение. — Не знаю, что нас там ждет. Даже не уверен, что мы туда доберемся.

Он ожидал, что Антонелла испугается, но она осталась спокойной. “Вероятно, она полностью доверяет мне, — с горечью сказал себе Корсон, — и это хуже всего”.

Он подошел к ней и поцеловал.

Потом они вышли и направились к гипрону. Корсон привязал Антонеллу, потом закрепился сам. На мгновенье он заколебался, таким абсурдным показалось ему выкрикивать слово “Эргистал” вместо обычного понукания. Откашлявшись, он неуверенно произнес:

— ЭРГИСТАЛ!

И мир вокруг вновь изменил цвет и форму.

17

Они вынырнули над широкой равниной, с которой поднимались столбы дыма. Какие-то пульсирующие артерии пересекали небо, придавая ему зловещий вид. На горизонте, над низкими, но отчетливо видимыми горами, вздымались три столба пламени.

Они быстро спускались, а внизу вольтижировали сверкающие насекомые. Корсон с удивлением узнал рыцарей в латах. С копьями наперевес они атаковали высокие травы. Внезапно саванна вздрогнула — это индейцы с орлиными перьями в волосах поднялись, хрипло крича, и выпустили тучу стрел. Кони встали на дыбы, началась свалка — гипрон проскочил мимо. Потом в воздух взвилась еле видимая струя гейзера, и гипрон отскочил во времени и пространстве. Горы слегка изменили свое положение. На этот раз равнина была пуста и испятнана воронками, но небо не изменилось.

Какое-то движение привлекло внимание Корсона. В сотне метров от него медленно двигался огромный валун. Только геометрическая форма выдавала его механическую природу. Это был танк, такого большого Корсон никогда не видел. Ему показалось, что машина движется к пригорку, где могли скрываться какие-то устройства, или же он сам был укреплением. На боку у гипрона Корсон чувствовал себя совершенно беззащитным. Ему очень хотелось ступить на твердую землю и поискать убежища на этом поле, распаханном войной. От пригорка оторвался черный предмет, похожий на линзу с вибрирующими краями, описал сложную кривую и понесся к танку. Он ударил в броню, и во все стороны брызнули искры. Через мгновенье снаряд взорвался, ничем не повредив танку — на нем осталась лишь ровная блестящая царапина. Танк, как ни в чем не бывало, полз вперед.

И вдруг совершенно неожиданно земля расступилась, обрушилась под тяжестью машины, как волчья яма. Та наклонилась и выбросила манипуляторы в надежде зацепиться за край, но напрасно. Тогда танк попытался отступить и повернулся на месте, но не сумел остановиться и начал сползать по обрыву. В его бортах открылись люки, из них начали выскакивать люди, едва заметные в маскировочных накидках, цвет которых менялся в зависимости от цвета местности. Люди бросили в яму гранаты, и оттуда вырвались клубы огня и дыма. Крышка ловушки наклонилась еще круче и замерла. Однако наклон был слишком велик, а поверхность слишком гладка, чтобы танк мог по ней подняться. Он перестал сопротивляться и почти вертикально завис в яме. Моторы, до сих пор тихие, оглушающе взвыли и остановились. Еще несколько людей выскочили из люков и присоединились к тем, что старались выбраться на равнину. Тогда из пригорка вылетели пять ракет и взорвались, заливая все вокруг огнем, люди в нем мгновенно сгорали. Уцелевшие укрылись в воронках.

Все это продолжалось не более тридцати секунд. Гипрон оставил крепость по левую сторону и летел так низко, что был вынужден перескакивать через холмы и пригорки. Наконец он приземлился под защитой скального гребня.

Корсон заколебался. Ему не нужно было управлять гипроном. Он вполне мог довериться инстинкту самосохранения Бестии, она удержит их за пределами досягаемости любого оружия в пространстве и времени. Но у гипрона могло быть совершенно другое представление об опасности, нежели у его кавалеристов. Он мог не бежать от тучи активных газов, которая разрушила бы скафандры.

Наконец Корсон решил воспользоваться минутой относительного затишья. Он отстегнулся сам и освободил Антонеллу.

Местность походила на полигон. Камни, скатившиеся со склона, создали у его подножия что-то наподобие укрытия. Корсон взял Антонеллу за руку, и они побежали. На полпути он заметил, что на равнине расцвел красный цветок, и бросился на землю, потянув за собой Антонеллу. Кувыркаясь, они докатились до углубления между подножием и каменным валом. Снаряд ударил в склон горы, словно молот циклопа. Когда пыль рассеялась, Корсон заметил, что гипрон исчез.

— Это не ядерный заряд, — сказал он и посмотрел на равнину. Эргистал… Это похоже на поле битвы. Самое большое из всех возможных.

Антонелла вытерла пыль с лица.

— Но кто сражается? И с кем?

— Понятия не имею, — сказал Корсон. — Все это выглядит совершенно бессмысленным.

Впрочем, не меньше и не больше, чем любая война. Обычная война, по крайней мере, означала хорошо укрепленные лагеря и четко определенных противников. Здесь же, казалось, все сражаются со всеми. Почему рыцари в латах бились с индейцами? Где находились города и империи, что вели эти войны и одновременно были желанными трофеями? Что скрывало это розовое пульсирующее небо, лишенное солнца и лун? Даже горизонт казался фальшивым, уходящим в бесконечность, как будто поверхность Эргистала была одной безграничной плоскостью. А если это была огромная планета, то почему притяжение было нормальным или близким к нему?

— Воздух, кажется, пригоден для дыхания, — сказал Корсон, взглянув на вшитые в рукав анализаторы. Он снял шлем и набрал воздуха в легкие. Он был холодный, безо всякого запаха. Лицо овевал легкий ветерок.

Корсон снова отважился поднять голову над камнями. До самых дальних гор равнина выглядела одинаково уныло. Тут и там поднимался к небу дым. Потом он заметил блеск молнии и снова нырнул вниз.

Им некуда было идти.

— Нам нужно перевалить через гребень, — сказал он. — Может быть, наткнемся на…

У него не было ни малейшей надежды встретить союзников или даже просто разумное существо. Они с Антонеллой оказались посреди невообразимой войны.

В небе появилась черная точка, за ней тянулась полоса дыма, образуя символы. Первая серия была совершенно непонятной. Во второй Корсон с трудом распознал буквы кириллицы. Третья состояла из одних точек, зато четвертую он прочел, не дожидаясь, пока аппарат закончит свою работу.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЭРГИСТАЛ.

Черная точка быстро исчезла за гребнем, а символы и буквы лениво поплыли по небу к горам.

Корсон пожал плечами.

— Пойдем, — сказал он.

Они поднялись по крутому склону, и Корсон осторожно выглянул из-за гребня, отлично понимая, что представляет собой прекрасную мишень. От удивления он едва не упал. Второй склон горы полого понижался к идеально ровному пляжу. Голубое, абсолютно спокойное море тянулось до горизонта. В нескольких кабельтовых1 от берега около дюжины парусных судов обменивались артиллерийскими залпами, в стороне пылал корабль со сбитой мачтой. На пляже, в нескольких сотнях метров друг от друга, были разбиты два лагеря. Палатки одного были голубые, другого — красные. На ветру трепетали боевые знамена. Между лагерями стояли друг напротив друга две шеренги солдат и по очереди стреляли залпом. Корсону показалось, что он видит то и дело падающие тела. Он слышал залпы, громкие команды офицеров, рев труб и, время от времени — глухой грохот корабельных орудий.

Перенеся взгляд поближе, он заметил, что из углубления в грунте начал подниматься огромный, серый, мягкий и почти круглый предмет, невидимый в обоих лагерях из-за складок местности. Какой-нибудь заблудившийся кит?

Недалеко от них, метрах в ста за лагерем голубых, у деревянного стола сидел какой-то человек и спокойно писал. На голове у него была синяя треуголка с белой кокардой, а одет он был в странный бело-голубой сюртук с золотыми эполетами. К поясу была прицеплена длинная сабля.

Корсон перевалил через хребет и направился к писарю. Когда они были от него в нескольких метрах, тот повернул голову и сказал совершенно спокойно, не выказывая ни удивления, ни страха:

— Хотите завербоваться, молодые люди? Недавно у нас повысили жалование. Еще до того, как вы наденете прекрасные мундиры, я вручу вам по пятьсот талеров.

— Я не… — начал Корсон.

— Я вижу, что вы умираете от желания служить нашему доброму королю Виктору Бородатому. Кормят у нас хорошо, продвижение быстрое. Война будет длиться век или два, и вы можете надеяться, что закончите ее в звании маршала. Что касается дамы, то вы будете иметь успех у наших парней, и я предсказываю вам скорое богатство.

— Я хотел только узнать, где находится ближайший город, — сказал Корсон.

— Город Минор, как мне кажется, — сказал мужчина, — находится прямо перед нами, в двадцати или тридцати милях. Покончив с этими чудаками в красном, мы направимся именно туда. Признаюсь вам, что никогда там не был, и это вполне естественно: ведь это город наших врагов. Но прогулка стоит цели. Итак, прошу подписать вот здесь, если вы умеете писать, чтобы все было по правилам.

И он зазвенел кружками желтого металла, которые будили в памяти Корсона какие-то туманные воспоминания. Вероятно, это были деньги. Антонелла нервно сжала его запястье.

На столе перед мужчиной по обе стороны большого реестра лежали два экземпляра интересного ручного оружия. Корсону захотелось рассмотреть их поближе.

— А эти корабли? — спросил он, указывая на море.

— Они, приятель, не имеют с нами ничего общего. Каждый ведет здесь свою войну, не обращая внимания на соседа. И так — до самой победы над противником. Тогда победитель собирает уцелевших и ищет другого хозяина. А вы отступили, не так ли? Я никогда не видел таких мундиров, как у вас.

— Мы не хотим вербоваться, — решительно сказал Корсон. — Мы только хотели бы… где-нибудь поработать.

— Тогда мне придется убедить вас, друзья мои, ибо это моя работа, она дает мне хлеб.

Он схватил лежавшие на столе пистолеты и направил на Корсона.

— А ну, вписывайте свою фамилию, пока я не разозлился и не задержал ваше жалование!

Корсон бросил Антонеллу на землю и пинком перевернул стол. Но его противник успел отскочить и нажать на спуск. Грохот оглушил Корсона, и тут же он почувствовал сильный удар в левое плечо, как ему показалось, кулаком. Одновременно что-то заскрежетало. Наверное, один из пистолетов был неисправен.

Корсон бросился вперед сквозь густой дым. Мужчина в треуголке отшвырнул пистолеты и попытался вытащить саблю. На этот раз Корсон был быстрее. Перескочив через стол, он пнул вербовщика в живот и почти одновременно ударил локтем в висок. Он не хотел убивать. Мужчина свалился на землю, прижав руки к животу.

Корсон коснулся рукой левого бицепса, ожидая увидеть кровь, но пуля, вероятно, срикошетила от скафандра. Он едва не рассмеялся, но повернулся на пятке, и смех замер у него в горле. Грохот вызвал тревогу в лагере, и сейчас к ним спешил целый отряд, хотя и небольшой.

Корсон помог Антонелле встать и потянул ее за собой. Но тут же передумал, вернулся, подобрал саблю, оброненную противником, и побежал, таща Антонеллу. Направление выбирать не приходилось: единственная свободная дорога вела к тому самому углублению, где он раньше заметил странный объект, похожий на дохлого кита.

Загремели выстрелы, и пули засвистели вокруг них. К счастью, преследователи не теряли времени на прицеливание или же хотели их просто испугать. Было очевидно, что их оружие не имело автоматических прицелов, а когда пальба вдруг стихла, Корсон с удивлением понял, что оно, к тому же, и не автоматическое, ибо требует времени на перезарядку.

Запыхавшись, они поднялись по внешнему склону воронки и перевалили через бруствер. Кратер был гораздо глубже и шире, чем ожидал Корсон, а кит оказался огромным шаром из прорезиненной ткани. Он находился в сети и уже поднимался в воздух, таща за собой толстый канат, крепивший его к скале. Под ним полулежала на земле плетеная корзина. Мужчина, одетый в красные брюки, матросскую блузу и берет, возился с какими-то клапанами. Кожа у него была черной.

Увидев бегущих Корсона и Антонеллу, он улыбнулся, оскалив зубы. Однако улыбка исчезла, когда он заметил саблю, которую держал Корсон. Негр бросился к оружию, ствол которого торчал из гондолы, но Корсон остановил его.

— За нами гонятся, — сказал он. — Этот аппарат может поднять троих?

— Правила запрещают… — начал было негр, но потом с беспокойством взглянул на другую сторону кратера, где уже начали появляться головы в треуголках. — Думаю, будет лучше, если мы отсюда уберемся, — решил он.

Он прыгнул в корзину, Корсон с Антонеллой последовали за ним. Все вместе они принялись торопливо выкидывать за борт мешки с песком. Гондола оторвалась от земли и начала опасно крениться.

— Ложись на дно! — крикнул Корсон Антонелле. Потом; увидев, что негр теряет время на отвязывание каната, рубанул по нему саблей. Волокна оплетки разошлись. Второй удар перерезал сердцевину каната, а резкий порыв ветра завершил дело. Освобожденный шар взмыл вверх, словно ракета. Раздались выстрелы, но пули прошли слишком низко. Прежде чем оружие зарядили вновь, беглецы были уже слишком высоко, чтобы их можно было достать пулей.

Корсон взялся за край гондолы и встал. Стремительный старт прижал его ко дну плетеной корзины, которая опасно потрескивала. Посмотрев на негра, который обеими руками держался за веревки, он положил саблю на дно корзины и помог встать Антонелле.

— Независимо от того, на чьей стороне вы сражаетесь, — сказал он негру, — спасибо вам, что вы вовремя оказались здесь. Меня зовут Корсон, я был членом экипажа…

Он замолчал. Ни к чему упоминать здесь об “Архимеде”, линейном космическом крейсере, участвовавшем в войне между Землей и Урией. На самом-то деле он был солдатом без армии. Если бы не огромное поле битвы Эргистала, он вообще забыл бы о своем военном прошлом.

— А я зуав Туре, — сказал негр. — Начальник взвода и, временно, летчик в транспортном полку. Я был инженером и пилотом геликоптера. Потому мне и доверили этот шар.

Он засмеялся.

— Я сказал, что знаю кое-что об аэронавтике. Мне казалось, что безопаснее летать над всей этой неразберихой. А вы из какой войны?

Корсон заколебался.

— Из межпланетной, — сказал он наконец. — Но я прибыл сюда не прямо оттуда.

— Межпланетная война, — задумчиво сказал Туре. — Значит, вы из времени гораздо более позднего, чем мое. В мое время только начинали интересоваться космосом. Я еще помню день, когда первый человек высадился на Марсе. Это было великое событие…

Он кивнул на Антонеллу.

— А она? С той же войны, что и вы?

Корсон покачал головой.

— Антонелла из мирного времени.

Негр нахмурился.

— Тогда ее не должно здесь быть, — решительно сказал он.

— Почему?

— На этой планете находятся только воины, солдаты, люди, которые по той или иной причине признаны военными преступниками. Я выпустил самонаводящуюся ракету по мирной деревне. Это было в Европе, на острове Сицилия. Я не говорю, будто знал, что делаю, но и не отрицаю своей вины. На войне как на войне.

У Корсона появилась одна идея.

— Вы говорите на пангале, а я всегда считал, что он появился уже после завоевания звезд.

— Это не родной мой язык. Я выучил его здесь. На Эргистале все говорят на пангале и нескольких его диалектах.

— А какой ваш родной язык?

— Французский.

— Ага, — сказал Корсон. Это ничего ему не говорило.

В голове у него множились загадки., но они могли подождать. Шар летел вдоль берега, понемногу меняя направление. Вскоре под ними уже расстилался плоский безбрежный океан.

18

Они пролетели над группой галер, которые упорно пытались таранить друг друга, но ветер был слаб, и они не могли хорошенько разогнаться. Немного дальше виднелись пузырчатые конструкции, за них сражались создания, похожие на пауков. На Эргистале были не только люди, хотя в районе, где они находились, людей было больше всего. Один или два раза они заметили под водой какие-то большие тени.

Шар постепенно удалялся от берега.

— От голода мы не умрем, — широко улыбнулся Туре, открывая плетеный сундук.

Корсон машинально потянулся к своему мешку с продуктами. Мешка не было, он потерял его в схватке с писарем.

— Здесь есть колбаса, вполне свежий хлеб и красное вино, — сказал негр. Из кармана брюк он достал огромный складной нож и принялся резать хлеб и колбасу. Потом откупорил бутылку и подал Антонелле.

Корсон с интересом смотрел на него.

— Никогда не видел ничего подобного? — спросил Туре, перехватив его взгляд. — Наверное, в ваше время питались таблетками и другой химией. Но и то, что есть у меня, вовсе неплохо. На войне как на войне.

Вино разогрело Корсона. Он закусил хлебом и решил задать несколько вопросов. Перед ним сидел человек, который знал об этом странном мире гораздо больше, чем он сам.

— Меня удивляет, — осторожно начал он, — это пустое небо. Война в воздухе должна повсеместно сеять разрушения.

— Таких правил нет, — ответил Туре. — По крайней мере, мне так кажется. В этом секторе нет ни самолетов, ни ракет, ни геликоптеров. Конечно, это не значит, что в другом районе Эргистала не ведутся воздушные схватки. Я бы первый удивился, будь это так.

— Правила? — Корсон перестал жевать.

— Может, вы заметили одну вещь, — продолжал Туре. — Никто здесь не пользуется ядерным оружием. Разве это вас не удивляет? Хотя вы его вполне можете и не узнать. Но по другую сторону гор атомные бомбы время от времени рвутся. Причем, очень мощные.

Корсон вспомнил столбы огня и грибы дыма, видневшиеся за горами.

— А кто следит за соблюдением этих правил?

— Если бы я знал, то пошел бы к нему и вежливо попросил выпустить меня отсюда. Вероятно, какой-нибудь бог или демон.

— Вы действительно верите, что мы в аду?

Слово это не имело для Корсона особого смысла, и он употребил его, вспомнив о почти забытой в его время мифологии, которую сменил холодный позитивизм. В галактическом языке ад означал исключительно неприятное место.

— Я немало думал над метафизическими вопросами, — признался Туре. — Эргистал похож на исключительно материальный ад. Например, это небо: я бы поклялся, что оно твердо, как стеклянная плита. Я делал триангуляционные замеры, поднимаясь и опускаясь на своем шаре, и мне кажется, что оно находится на высоте от десяти до двадцати километров. Потому-то этот мир, хотя и материальный, выглядит неестественно. Отсутствие горизонта, одна сплошная плоскость… это не поверхность какой-то планеты. У планеты с таким горизонтом должно быть колоссальное притяжение. Мы были бы раздавлены, едва появившись здесь.

Корсон с некоторым удивлением согласился: этот человек из далекого прошлого знал удивительно много.

— Мы находимся не в нормальном пространстве, — сказала Антонелла. — Я ничего не могу предвидеть. Сначала я не беспокоилась, поскольку способность эта временами пропадает, хотя и не совсем. А здесь я как будто… ослепла.

Корсон с интересом посмотрел на нее.

— И в каких условиях твои способности исчезают?

Антонелла покраснела.

— Прежде всего, на несколько дней в месяц. Но сейчас… это совсем не то. Бывает это и во время путешествий в космосе, но это случалось со мной нечасто. Бывает после прыжка во времени, но тогда это длится недолго. И наконец, когда вероятность многих событий почти одинакова. Но в любых условиях у меня оставалась частичка этих способностей, а здесь… ничего.

— О каких способностях она говорит? — спросил Туре.

— О способности, которой обладает ее раса. Они могут заранее предвидеть события, минуты за две до них.

— Понимаю. Это так, как если бы у них был перископ, способный пробить поверхность современности. Близорукий перископ. Две минуты — это немного.

Корсон попробовал осмыслить все, что рассказала Антонелла. Опережающая информация была некоторым образом связана с космогоническим принципом Маха, учитывающим особенности каждой точки Вселенной относительно целого. Означало ли это, что они находились во Вселенной, с которой была синхронизирована нервная система Антонеллы? А может, они были мертвы, хотя и не помнили момента смерти?

— Разве это не удивительно? — сказал Туре. — В Африке, задолго до моего рождения, колдунов считали предсказателями будущего. В мое время им уже никто не верил, а в будущем это обернулось действительностью.

— Откуда этот хлеб? — спросил Корсон, указывая на свой бутерброд.

— Из интендантства. Сейчас, когда вы задали мне этот вопрос, я подумал, что, действительно, не видел нигде ни полей, ни фабрик, ни пекарен. Но разве это не естественно во время войны? Оружие, одежда, лекарства, продукты прибывают издалека, из какой-то легендарной страны. Если война длится долго, то человек над этим даже не задумывается. Только поля, которые он видит, уничтожаются, ибо принадлежат врагу.

— А где командиры? Почему они затягивают эти бессмысленные сражения?

— Над нами. Высоко, очень высоко над нами. Обычно их никто не видит.

— А если их убивают?

— Тогда их сменяют другие, — сказал Туре. — Те, которые идут за ними по старшинству. В настоящей, отчаянной войне сражаются потому, что есть противник и нет выбора. А может, у вождей есть и свои личные причины.

Корсон глубоко вздохнул.

— Но где мы находимся? — яростно воскликнул он.

Туре спокойно посмотрел на него.

— Я мог бы сказать, что мы летим на шаре над плоским океаном, но это и так видно. Я много думал над этим вопросом и нашел только три варианта ответа. Можете выбрать любой из них или предложить что-то новое.

— Что это за варианты?

— Первый: мы просто-напросто умерли и находимся в метафизическом чистилище, где проведем неограниченное время, может, целую вечность, безо всяких шансов выбраться отсюда, даже если умрем снова в этих войнах. Для этого существуют Перемирия.

— Перемирия?

— Так вы еще этого не пережили? Ах да, вы же здесь недавно. Я расскажу об этом чуть позже. По второй моей гипотезе мы реально не существуем. Мы — только информация, замкнутая в гигантской машине, и кто-то ведет огромную Kriegspiele, War Game или, если хотите, Военную Игру. Речь идет о результате того или иного конфликта. Это так, как если бы все войны Вселенной велись только в одном месте. В таком случае, мы являемся чем-то вроде фигурок на макете, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю, — сухо ответил Корсон.

— А теперь — противоположная гипотеза. Мы действительно существуем, но не в этом мире. Быть может, мы лежим где-то в склепе, соединенные с машиной множеством проводов, и нам кажется, что мы все переживаем наяву. Может, речь идет о психологической терапии, чтобы отвратить нас от войны, а может, это какой-то спектакль? Или эксперимент? Моя третья гипотеза предполагает, что этот мир реален. С нашей точки зрения это странно, но верно. Он был создан людьми или человекоподобными существами, хотя в этом я сомневаюсь, для целей, о которых я не имею ни малейшего понятия. Эта гипотеза нравится мне больше всего, потому что допускает способ выбраться отсюда, причем без утраты своей личности.

— У ваших трех гипотез есть одна точка соприкосновения, — сказал Корсон. — Они одинаково хорошо подходят к другому миру, тому, из которого мы пришли.

— К миру, который остался у нас в памяти, — поправил Туре. — Это не одно и то же. Вы уверены, что мы явились из одного и того же мира? Есть еще одна точка, общая с тем… миром. У нас одинаковое понятие о свободе, и мы одинаково неспособны жить так, как нам нравится.

Они помолчали.

— Как вы сюда попали? — спросил наконец Корсон.

— Я мог бы спросить вас о том же. Вам не кажется, что я говорю слишком много?

— Не знаю, поверите ли вы мне.

— Я научился верить, — просто сказал негр.

Корсон коротко описал ему свою одиссею, начав с лагеря Верана. Эпизод с планетой-мавзолеем он опустил.

— Кто-то взял на себя большой труд, чтобы вас сюда доставить, — подытожил Туре. — Вероятно, один из тех, кого я числю в моей гипотезе.

Потом он добавил:

— Я впервые слышу о ваших гипронах, животных, которые могут путешествовать во времени. Однако сомневаюсь в их возможностях преодолеть большие интервалы.

— А вы?

Негр замолчал, высунулся из гондолы и сплюнул в море.

— Честно говоря, я точно не помню. Четыре, пять, а может, и десять Перемирий назад, я стрелял, как умел, с борта своего Шмеля-5. Внезапно меня ослепило, я почувствовал страшный жар и оказался здесь, на борту той же самой машины, над такой же местностью. Я даже не сразу понял разницу между ними. Мне казалось, что я не знаю никого из окружающих, но когда я об этом сказал, меня отправили к военному врачу. Он объяснил мне, что это шок, сделал укол и отослал обратно. Через некоторое время я уже ни в чем не был уверен. Я просто хотел выжить.

— Меня удивляет вот что, — сказал Корсон, — в этих войнах должна быть огромная смертность. Почему же они не прекращаются из-за отсутствия живой силы? Или же для их поддержания хватает солдат, поступающих из всех эпох и со всех планет Вселенной?

Туре покачал головой.

— Есть Перемирия. Все павшие возвращаются на свои места.

— Воскресают?

— Нет. Но когда приближается Перемирие, небо темнеет. Потом все твердеет, время застывает, гаснет свет, перестают работать электрические лампы и энергетические лучи. Впечатление такое, будто сам превращаешься в камень. На секунду или две сознание повисает в страшной пустоте и тишине, а потом все начинается снова. Иногда, очень редко, оказываешься в той же ситуации, что и перед Перемирием, но чаще попадаешь в другую армию, на другую должность и плохо помнишь то, что было до Перемирия. Словно началась новая история, как будто одну пленку заменили другой. Отсюда моя вторая гипотеза. Мертвые занимают свои места и играют новые роли, но не помнят, что были убиты. Для них Перемирие наступает перед самой смертью. Может, поэтому Перемирие — чисто индивидуальное явление. Хотя нет, не думаю. Когда оно наступает, кажется, что те, кто устроил эту Вселенную, или те, кто ею управляют, сумели победить время и приходят, чтобы забрать тех, кто должен умереть, за секунду до того, как это действительно произойдет. Как видите, ничего сверхъестественного.

— Действительно, — сказал Корсон.

Он поглаживал свой заросший подбородок, удивляясь легкости, с которой этот человек — примат из эпохи первых межпланетных путешествий — признает возможность путешествий во времени. Потом он вспомнил легкость, с которой сам приспособился к Новой Урии.

Он собирался задать вопрос о Перемирии, когда страшный грохот едва не разорвал его барабанные перепонки. Казалось, вся Вселенная разорвалась пополам.

Шар летел над зеркально гладким океаном и под необычным, но спокойным небом. Ветер был свеж, но не более того. Однако грохот продолжался, усиливался, переходил в барабанную дробь, в вибрацию, которая заставила задрожать канаты гондолы. И вдруг — словно лопнуло дерево — вибрация распалась на два тона: один поднимался все выше, пока не стал неслышимым, а второй, глубокий и могучий, как кулак гиганта, превратился во вздох умирающего бога.

Вода покрылась рябью, Туре что-то крикнул, но движения его губ больше напоминали отчаянные попытки глухонемого заговорить. Антонелла закрыла уши ладонями. Корсон почувствовал, что из глаз у него текут слезы.

Шаром завладел вихрь, и он поднялся на несколько сот метров — видимо, резко упало давление. Гондолу швыряло из стороны в сторону. Корсон прижал Антонеллу к канатам, держа ее обеими руками. Корзина потрескивала, а сильный ветер сминал оболочку, словно гигантская невидимая рука бешено толкала шар вперед.

Туре схватил конец каната и привязался так крепко, как только сумел. Согнувшись, он подал второй конец Корсону, и тот закрепил себя и Антонеллу.

— Это начало Перемирия?! — крикнул Корсон, стараясь перекричать рев бури.

Туре покачал головой, посеревшее лицо исказил страх.

— Никогда… ничего… похожего…

Порывы ветра прекратились, и он дул теперь с нарастающей силой. Корсон наклонился над тяжело дышавшей Антонеллой. Сам он тоже дышал тяжело и глубже, чем обычно. Воздуха не хватало, видимо, атмосферное давление упало еще больше.

Корсон махнул рукой Туре, указывая на шар и океан. Пилот понял и стравил газ через клапан. Шар опустился на несколько сотен метров, но воздух и здесь был та, к же разрежен. Внизу длинные белые гребни обозначали вершины водяных гор, которые несли невесть куда обломки кораблей. Пятна разлитого по морю масла отмечали оазисы спокойной воды.

Время шло, а шар мчался вперед с той же скоростью. По движению пятен на небе Корсон и Туре определили ее в тысячу километров в час. Полузадохнувшиеся аэронавты были на грани обморока.

Корсону казалось, что они уже преодолели больше четверти окружности такой планеты, как Земля, а ветер все не прекращался. Теперь он гнал перед собой настолько высокие и мощные горы воды, что они казались отлитыми из стекла. Это выходило за рамки, человеческого разума. Впрочем, как и предыдущие события. Они могли сколь угодно долго летать над бесконечным океаном, могли умереть в гондоле от голода, жажды или истощения, и тела их по-прежнему совершали бы это абсурдное путешествие, разве что оборвется подвеска, и гондола разобьется о поверхность моря. А может, шар, постепенно теряя газ, опустится и приклеится к склону водяных гор, как старая бородавка. Гондола дернулась — лопнул один из канатов — и Корсон едва не вылетел за борт. Его удержал страховочный конец, но он успел разглядеть горизонт и закричал так страшно, что на мгновение перекрыл рев ветра.

Горизонт перечеркивала быстро ширящаяся черная полоса. Вскоре это был уже пояс, потом — стена. Это была абсолютная темнота, темнота самого ничто. И странное дело — параллельные края этой стены темноты не искривлялись и не шли вдоль горизонта планеты. Они были идеально прямыми.

19

Здесь кончалась Вселенная. По крайней мере, эта Вселенная. Их несло в черноту, в пропасть. Тем временем ветер утратил свой напор, но волны стали еще выше, как будто разбивались внизу о невидимую преграду. Между ними разверзались пропасти глубиной во много сотен метров.

На горизонте океан кончался, обрезанный ровно, как край стола, а дальше была только пропасть, заполнявшая промежуток между небом и морем.

— У нас есть маленький шанс, — сказал Туре. — Если Перемирие наступит до того как…

Ему не нужно было кончать… Как зачарованные, они смотрели на горизонт.

— Или, может, ветер утихнет, — сказал Корсон.

Туре пожал плечами.

— Эта пустота нас засасывает. Туда рушится вся Вселенная.

— Почему именно сейчас?

— Что-то разладилось в большой машине.

По мере того, как они приближались, черное пространство заполнялось огнями, сверкающими и неподвижными точками. Время от времени они гасли и снова загорались, будто какой-то темный предмет перемещался перед ними. Шар мчался к черному пятну, еще более матовому, еще более темному, чем вся остальная стена. Его окружал ореол вспышек, разбегавшихся в виде ветвистых молний во всех направлениях.

“Как пробитое пулей окно”, — подумал Корсон.

Именно это он сейчас и видел: окно, пробитое пулей. Неподвижные огоньки были звездами, а пропасть — космосом. Пятно матовой черноты было дырой, через которую Эргистал, или по крайней мере та его часть, где находился воздушный шар, валился в пустоту.

У самого края гигантский водоворот кружил воды океана. Он тоже выливался в пространство.

Корсон задумался, бесконечно ли это пространство, или весь Эргистал, а вместе с ним и его абсурдные войны, легионы, флоты, герои и атомные грибы найдут, наконец, покой среди звезд. Неужели творцы — или надсмотрщики — Эргистала ничего не сделают? Неужели катастрофа превышает их мощь? Может, Туре был прав, говоря о макете? Действительно ли Эргистал был искусственным, гигантским, но все же ограниченным миром, что плывет в космосе и в эту минуту выбрасывает свое содержимое из-за какой-то аварии или маневра? Что произойдет, если “окно” лопнет совсем? Соединятся небо и земля? А может, архитектура этого бессмысленного мира сохранится, защищенная зеркалом ничто?

По мере того, как шар приближался к пролому, температура понижалась, не хватало воздуха. Однако пролом странно уменьшался. Еще недавно отверстие тянулось на километры, а сейчас не превышало нескольких сотен метров в самом широком месте и продолжало уменьшаться. Шар был достаточно близко, чтобы Корсон мог разглядеть обегающие внутреннюю поверхность пролома волны, гаснущие на его краях.

Море покрылось ледяной коркой, ее белизну подчеркивала прямая линия основания черной стены. Это было не окно и даже не стена, а какое-то силовое поле, поврежденное страшным ударом.

— Мы проскочим, — сказал, тяжело дыша, Туре, — если это не закроется.

Антонелла спрятала лицо на груди Корсона, и он нашел еще силы, чтобы вытянуть руку к пролому. В пустоте, чуть ниже уровня океана, виднелись обломки гигантского космического корабля. Возможно, он имел форму ракеты, об этом говорил вид его кормы, казалось, приклеенной к прозрачной стене. Восстанавливая свою структуру, силовое поле встроило в нее и корабль.

Больше всего Корсона удивлял биологический характер заживления силового экрана. Он помнил поля, которые распространялись мгновенно, но там речь шла о коротких дистанциях и ограниченных возможностях человеческого восприятия. Потом он подумал, что использованная здесь энергия была столь огромна, что нарушалась непрерывность времени. Эквивалент, выраженный в единицах массы, должен быть непредставимо огромным. Теория относительности говорила, что на звездах-гигантах время течет медленнее, чем в других местах. Самым удивительным было то, что эффект этот не распространялся на пространство, окружающее барьер. Шар не был брошен на экран со всего размаха, не сгорел в атмосфере перед ударом о стену пространства.

У Корсона появилась слабая надежда. Оставалось еще несколько сотен метров; заживление шло все быстрее, трещины исчезли, матово-черное пятно уменьшалось. Пространство вокруг сверкало, будто покрытое лаком — побочный эффект поля.

Они были уже совсем близко. Корсон вытянул руку, чтобы защитить Антонеллу. Удар… Отскок… Рывок… Завязанный вокруг пояса канат врезался в позвоночник. Корсон покачнулся и упал вперед, ударившись головой о край корзины. Крутой крен, мягкий звук… Шар расплющился по барьеру, гондола раскачивалась из стороны в сторону. Удар, отскок, удар… Наконец все скрыла темнота.

20

Очнулся он от ощущения холода на лбу. Может быть, почти сразу. Его голова лежала на коленях Антонеллы, она прикладывала ко лбу тряпку, смоченную вином. Он поднял руки к правой брови, которая сильно болела, а когда взглянул на нее, она была в крови. Потом его взгляд встретился со взглядом Туре.

Корсон встал, превозмогая головокружение, и с трудом удержался на ногах.

— Наш шар послужил пробкой, — объяснил Туре.

Шар наполовину ушел в барьер в добром километре над спокойным океаном. Подводная пробоина тоже затянулась.

Корсон перегнулся через край гондолы, разглядывая пустоту. Вверху небо, а внизу море кончались ровно, словно обрезанные ножом. Барьер был совсем рядом. Корсон вытянул руку, но не достал его, хотя почувствовал легкий укол. А может, это была только иллюзия.

Дальше был космос. Живой космос. Прежде всего звезды, мириады звезд, из них складывались незнакомые созвездия. Звезды всех цветов, какие можно видеть только в пустоте, через стекло скафандра или из купола обсерватории. Какая-то галактика светилась красным. Но там были не только звезды и галактика.

Между ними, а иногда и перед ними плавали огромные военные крейсера. Конечно, Корсон не мог видеть их непосредственно, но они сотрясали звезды, точнее, искажали их свет. Масса и энергия. Фотон был так легок, и его можно было так легко отклонить. Опытный взгляд Корсона распознавал в танце звезд скрытый смысл. Здесь в отчаянной схватке сошлись два флота. Во время боя какой-то крейсер, потеряв управление, налетел на барьер и повредил его. Однако другие, явно не имеющие понятия о катастрофе, продолжали сражаться. С этой стороны барьера сражение выглядело чистой абстракцией, и проявлялось лишь дрожью пространства и танцем звезд.

По другую сторону силового экрана плавали зеленоватые глыбы. Корсон не сразу узнал их. Лед, горы льда в пустоте: миллиарды тонн воды, вырвавшейся через пролом.

Корсон понимал, что не видит почти ничего из событий баталии, которая, конечно, велась на просторах во многие световые годы. Сейчас он видел лишь локальное столкновение. Однако, стремительность битвы дала ему представление о специфике этого пространства.

Пространство это не граничило с Эргисталом, просто было его частью. Логично. Космические войны должны были вестись на Эргистале так же, как войны сухопутные, морские и воздушные. Им нужна была особая среда, и эта среда была предоставлена. Если эта Вселенная была макетом, он был близок к совершенству.

Кто же мог сражаться в космосе? Люди? Космиты? Люди, против космитов? Застывший в барьере корпус корабля не походил ни на один из известных Корсону типов. Однако, если он верно прикинул — расстояния и размеры в космосе сильно искажаются, — обломок этот был более километра длиной, а весь корабль — раза в три больше. Корсону показалось, что он видит безжизненное тело, кружащееся между обломками. Впрочем, с тем же успехом это мог быть и кусок металла.

Туре кашлянул. Вибрация прекратилась, воздух успокоился и застыл. Не нужно было кричать, чтобы услышать друг друга, хотя в ушах еще дрожал отзвук барабанной дроби.

— Наше положение не из лучших.

— Этого я и боюсь, — сказал Корсон.

Он уже обдумал и по очереди отбросил все возможности. Канаты, оплетающие гондолу, были слишком коротки, чтобы можно было спуститься к воде. Если они разрежут оболочку шара, чтобы сделать из нее парашюты, она может отделиться от экрана, и тогда они погибнут в волнах, упав с километровой высоты. Не было никаких шансов, что шар освободится сам. Даже если им удастся спуститься, как они вернутся на сушу, удаленную на десятки тысяч километров? Они были в ловушке, словно мухи, пойманные на липучку.

“Если бы только началось Перемирие”, — подумал Корсон. Сначала, когда Туре говорил о Перемириях, он испытывал глухой, звериный страх. Перемирие походило на смерть или на конец света. Сейчас же он мечтал о нем. Но надежды не было: они не могли повлиять на решение непредсказуемых богов, которые создали эту Вселенную и управляли ею. Он вспомнил и другие слова Туре, но пока боялся сделать из них выводы.

В космосе появился какой-то клубок тьмы. Корсону показалось, что бездна оживает, что совсем рядом появился рой беспорядочно кружащихся мошек. Казалось, они с дьявольской ловкостью увертываются от выстрелов космических кораблей. Один из крейсеров взорвался, за ним другой. Две яркие вспышки на мгновенье ослепили Корсона, хотя он и щурил глаза. С тревогой подумал он о том, что будет, если один из кораблей взорвется у самого барьера. Барьер, конечно, выдержит, но поглотит ли он все излучение?

Мушки. И вдруг Корсон понял: это были гипроны. Последние сомнения исчезли, когда один из них материализовался перед самым барьером. Корсон узнал пояс глаз, лишенных век, шесть огромных лап с торчащими когтями, гриву нитей, развевающихся в пространстве, и упряжь, а когда Бестия повернулась вокруг своей оси — мундир солдата Верана. Человек по ту сторону барьера удивленно воскликнул при виде гондолы и ее пассажиров. Губы его шевельнулись. Минуту спустя солдаты оказались у барьера, а потом исчезли.

Появились они уже по эту сторону, без видимого усилия преодолев преграду. Окружив шар, солдаты направили оружие на путешественников. Антонелла схватила Корсона за руку. Туре открыл рот и спросил, вытирая рукой вспотевший лоб:

— Что это?

Времени для ответа не было. Мысль, возникшая на границе сознания Корсона, превратилась в решение. Он не мог ждать пощады от Верана. Тот попытается взять их живыми и отдаст Антонеллу солдатам.

Корсон скрипнул зубами и вдруг почувствовал во рту привкус крови. Он поднял голову к шару. Водород, соединяясь с воздухом, легко взрывается. К сожалению, температура луча из его оружия слишком мала, чтобы началась реакция.

Ему отчаянно хотелось, чтобы слова Туре оказались правдой. И он узнает это, но только в том случае, если гипотезы Туре обоснованы, если в этом аду смерть — всего лишь иллюзия.

Он вынул оружие из кобуры внутри скафандра и спокойно открыл огонь. Оболочка шара разошлась, вспыхнуло пламя. Потом он почувствовал, как горят его руки и лицо, а лопнувшие барабанные перепонки избавили его от криков остальных. И его собственных тоже. “Водород”, — подумал он.

Он падал и чувствовал рядом тело Антонеллы, хотя сам не имел уже тела. Непонятным образом он был еще жив и даже не чувствовал себя умирающим. Хотя гигантское пламя мчалось прямо на него, свет ослаб. Небо стало пурпурным, потом черным. Он различал на нем, как на негативе, белых гипронов и лица кавалеристов, остолбеневших от удивления. Пламя перестало расти в нескольких сантиметрах от его лица, хотя лица у него уже не было. Корсону показалось, что это чудесное равновесие будет длиться целую вечность.

Потом пламя погасло.

21

Перемирие кончилось так же внезапно, как и началось. Корсон плавал в пурпурном пространстве, хотя не помнил, чтобы открывал глаза. Огромные, спутанные и сросшиеся трубы пульсировали, растягивались, неожиданно ветвились, и ветви тоже начинали разрастаться. Не было ни верха, ни низа. Хотя он не мог оценить расстояний и размеров, они казались ему огромными.

“Я пробил потолок, — подумал он, — и попал на небо”.

Руки и ноги не слушались его, но он испытывал не беспокойство, а, скорее, интерес. Медленно возвращались воспоминания. Оставались еще незаполненные места, но на помощь приходила медленная реконструкция, идущая на грани подсознания. Возможно, неверная.

Вскоре он сообразил, что место, где он оказался, довольно странное. Обычно солдаты приходили в себя в какой-нибудь битве, он же покинул Эргистал. Корсон был уверен, что находится по ту сторону небесного свода. Было ли это место, где сражались существа, которых человек и представить себе не мог? Или же его исключили из игры, поскольку он участвовал в ней нелегально? А может, его ждет иная судьба?

Он был один и знал это, хоть и не мог повернуть голову.

Тишину нарушил голос. Сначала Корсон воспринял его как чистую музыку, и прошло некоторое время, прежде чем он понял, что обращаются к нему, но слова оставались в его памяти, как будто она была промыта и жаждала знаний.

— Значит, ты военный преступник.

Подумав, он ответил:

— Значит, ты — бог.

В голосе чувствовалась насмешка. Он казался почти детским, но мог быть и голосом ящерицы, паука, огненным шепотом звезды, писком крысы, щелканьем хитиновых крыльев жука, артикулированным вздохом ветра.

— Мы можем больше, чем боги, которых вы в состоянии придумать.

Корсон заколебался. Разговор начался странно. Не затем же он здесь оказался, чтобы вести теологический диспут. А может, на небе был такой обычай? Он хотел сменить тему, но почувствовал, что она затягивает его.

“Мне ввели наркотик, — подумал он — и это все объясняет”. Потом он понял недостаточность объяснения, любопытство взяло верх, и он принял вызов.

— Боги всесильны, — сказал он.

— Всесильны, — повторил голос. — Это пустые слова. Ты можешь только приписывать им помощь, которую сам в состоянии представить, а в будущем — получить.

Корсон задумался. Слова показались ему разумными. Он подумал еще и продолжал:

— Вы бессмертны.

В голосе вновь зазвучало веселье.

— И да, и нет. Ты не видишь разницы между бесконечным и неограниченным. Мы не бессмертны, если ты понимаешь под этим бесконечную жизнь. В этом смысле нет ничего бесконечного, и даже Вселенная имеет свой конец. Однако, наше существование неограниченно.

— Неограниченно?

Эта концепция казалась ему непонятной.

— Мы можем повторять наши жизни, изменять их или проживать все новые и новые. Ничто из происходящего во время наших существований не пропадает зря.

— Понимаю, — сказал Корсон.

Для этих существ жизнь не была неповторимой формой, отлитой из бронзы прошлого и слепо продолжающейся в будущее. Существование от начала до конца было для них пластичным континуумом. Они не знали ДО или ПОСЛЕ, их жизни не имели длины. “Действительно, — задумался он, — какова ширина одной человеческой жизни? И какова ее толщина?” Их жизни составляли единое целое. В зависимости от результатов они изменяли причины. Современность была для них только точкой зрения. Они контролировали время, и на этой способности основывалась их власть. Так же, как и люди, долго связанные расстояниями, ограниченными возможностями их ног, освоили космос и летали между звездами, эти существа освоили время. Для них люди были бедными, бессильными существами, точно так же, как для Корсона были бессильны его предки.

“Это страшная власть, — подумал Корсон и тут же добавил, как будто ему это предложили, — она мне не по силам”.

— Вы не люди, — сказал он.

“КТО ЖЕ ОНИ, ЧТО ТАК ЗАБАВЛЯЮТСЯ НАШИМИ ЖИЗНЯМИ? ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ ДРУГОЙ ГАЛАКТИКИ? ИЗ ДРУГОГО ИЗМЕРЕНИЯ? ПРОСТО ДУХИ, НАШИ СОЗДАТЕЛИ ИЛИ БОГИ ИЗ СКАЗОК?”

— Ты будешь, как мы, — сказал голос.

“ОБЕЩАНИЕ ИЛИ КОНСТАТАЦИЯ ФАКТА? КАК Я МОГУ СТАТЬ ТАКИМ, КАК ВЫ, ОСТАВАЯСЬ СОБОЙ, КОЛЬ СКОРО ДАЖЕ НЕ МОГУ ПОНЯТЬ ВАШЕЙ МОЩИ? КУДА ДЕЛИСЬ ДАЛЕКИЕ ПОТОМКИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА? МОЖЕТ, СПОСОБНОСТИ РАСЫ АНТОНЕЛЛЫ ПРЕДШЕСТВУЮТ ЭТОЙ МОЩИ? СКОЛЬКО МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ОТДЕЛЯЕТ МОЕ ПРИМИТИВНОЕ СУЩЕСТВО ОТ ОЦЕНИВАЮЩЕГО МЕНЯ ПОТОМСТВА?”

— Вы появились после нас? — спросил Корсон.

Смех, который он услышал, успокоил его, вместо того, чтобы рассердить.

— Мы появились не после вас, — ответил голос — Мы существуем в то же время, что и вы, поскольку заполняем все время. Наши цивилизации скорее параллельны, но в узком смысле, если это может тебя успокоить, мы пришли после вас, родились из вас, произошли от вас.

“ЗНАЧИТ, ЭТО НАШИ ПОТОМКИ, И, В ТО ЖЕ ВРЕМЯ, ОНИ ГОРАЗДО СТАРШЕ НАС. С ТОЙ ТОЧКИ БУДУЩЕГО, В КОТОРОЙ ИХ ВЕТВЬ ОТДЕЛИЛАСЬ ОТ НАШЕЙ, ОНИ ЗАВЛАДЕЛИ ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ, В КОТОРОЙ МЫ ЗАНИМАЕМ ДО СМЕШНОГО МАЛУЮ ЧАСТЬ. ОНИ РОДИЛИСЬ ОТ НАС, НО СУЩЕСТВУЮТ С САМЫХ НАШИХ НАЧАЛ”.

— А другие виды? Уриане?

— Нет никакой разницы, — ответил голос.

“НЕТ НИКАКОЙ РАЗНИЦЫ. РЕШИТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ. СЛИШКОМ РАНО ТРЕБОВАТЬ ОТВЕТА НА ЭТОТ ВОПРОС”.

— Где мы? — спросил Корсон.

— Снаружи Вселенной, на ее поверхности или оболочке. Чтобы ее понять и изменить, нужно ее покинуть.

“ОБОЛОЧКА ВСЕЛЕННОЙ. ПО ЭТОЙ ЛИ ПРИЧИНЕ ОБЫЧНЫЕ ЗАКОНЫ ФИЗИКИ НЕ ДЕЙСТВУЮТ НА ЭРГИСТАЛЕ? ПОТОМУ ЛИ ОНИ МОГУТ ТАМ ДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО ЗАХОТЯТ? И ЧТО НАХОДИТСЯ ДАЛЬШЕ?”

— А что есть кроме Вселенной?

— Вселенная обладает своей собственной силой, — ответил голос. — Это нечто независящее от пространства и времени. Внешняя часть никак не воздействует на внутренние и, значит, непознаваема.

“ТУПИК. МОЖЕТ, ГРАНИЦА ВЛАСТИ ЭТИХ СУЩЕСТВ СУЩЕСТВОВАЛА, ВЫТЕКАЯ ИЗ УБОЖЕСТВА ИХ СОБСТВЕННЫХ ПОНЯТИЙ?”

Корсон решил вернуться к своему положению.

— Вы будете меня судить?

— Ты уже был судим, — ответил голос.

— Я вовсе не преступник, — запротестовал Корсон. — У меня никогда не было выбора…

— У тебя будет выбор. У тебя будет возможность прервать цепь преступлений. Прервать серию войн. Ты вернешься на Урию и вылечишься от войн.

— Зачем я вам нужен? Почему, обладая такой властью, вы просто не запретите войны?

— Война — часть истории этой Вселенной, — терпеливо ответил голос. — В некотором смысле, мы тоже родились из войн. Мы хотим ликвидировать войну и добиваемся этого с помощью тех, кто сражается, хотим, чтобы они стали такими, какими могут стать. Но мы не можем делить нашу власть с существами, которые еще не победили войну. Теоретически, мы могли бы уничтожить войну силой, но тогда возникло бы противоречие в понятиях. Мы боролись бы сами с собой. И тогда мы решили изменить эту Вселенную, а изменить ее можно только используя тот же самый материал. Для этого служит Эргистал. Он выполняет три функции. Искоренение войны: Эргистал воспитывает убежденных сторонников мира. Чтобы искоренить войну, нужно ее понять: на Эргистале огромное количество полей сражений. Здесь нет конфликтов между империями, между планетами или видами. Это всего лишь фон, далекая мотивация. Мы знаем, что война — это не только конфликты. Она растягивается и выходит далеко за пределы спора, даже тогда, когда ее причины давно исчезли. Война обладает многообразной структурой, но только внешне. Благодаря экспериментам Эргистала, мы познаем ее и доводим до того, чтобы те, кто вызывает войну, поняли ее.

“ВОЙНА КАК СТРУКТУРА! НЕЧТО, ОБЛАДАЮЩЕЕ АВТОНОМИЕЙ, РОЖДАЮЩЕЕСЯ В СЛУЧАЕ КАКОГО-НИБУДЬ КОНФЛИКТА, НО ПОТОМ ЖИВУЩЕЕ ЭНЕРГИЕЙ СРАЖАЮЩИХСЯ. ЭТО ОБЪЯСНЯЕТ, ПОЧЕМУ ВОЙНЫ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА БЫЛИ ВО ВСЕ ЭПОХИ, ПРИ ВСЕХ РЕЖИМАХ. ПЕРИОДИЧЕСКИ КАКАЯ-НИБУДЬ ГРУППА ЛЮДЕЙ ПОСТАНОВЛЯЛА ПРЕКРАТИТЬ ВОЙНУ, НО БЕЗУСПЕШНО. ИМ, САМОЕ БОЛЬШЕЕ, УДАВАЛОСЬ ОТСРОЧИТЬ ЕЕ, СОЗДАТЬ ОАЗИС МИРА НА ВЕК ИЛИ ДВА, РЕЖЕ — НА ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ МЕЖДУ ДВУМЯ ОЧЕРЕДНЫМИ ВСПЫШКАМИ. А ИХ УЧЕНИКИ НАСАЖДАЛИ МИР С ПОМОЩЬЮ ВОЙНЫ.

ПОЧЕМУ МЕЖДУ СОЛНЕЧНОЙ ДЕРЖАВОЙ И ИМПЕРИЕЙ УРИИ СВИРЕПСТВОВАЛА ВОЙНА? ПО КОСМИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ? ИЗ-ЗА АМБИЦИЙ ВОЖДЕЙ? ИЗ ОПАСЕНИЯ ПЕРЕД МАССАМИ? ЭТО БЫЛИ СУЩЕСТВЕННЫЕ ПРИЧИНЫ, НО НЕ ОНИ БЫЛИ ВАЖНЕЙШИМИ. ВОЙНА ПРОТИВ УРИИ БЫЛА ЗАМЕНИТЕЛЕМ ВОЙНЫ, ЧТО ГРОЗИЛА НАЧАТЬСЯ МЕЖДУ ПЛАНЕТАМИ ЛЮДЕЙ, ЧЬИ КОРНИ БЫЛИ В ДРЕВНИХ, ПЛОХО СОСТАВЛЕННЫХ ДОГОВОРАХ, КОТОРЫЕ ПОДПИСАЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ЕЩЕ БОЛЕЕ ДРЕВНИХ ВОЙН. ТАКИМ ОБРАЗОМ, МОЖНО БЫЛО БЫ ВЕРНУТЬСЯ ДО ВОЙНЫ, КОТОРАЯ ОПУСТОШИЛА ЗЕМЛЮ ЗА ТЫСЯЧУ ЛЕТ ДО РОЖДЕНИЯ КОРСОНА И КОТОРАЯ ВЫВЕЛА ЛЮДЕЙ К ЗВЕЗДАМ, ЗАСТАВИВ ВРЕМЕННО ПОКИНУТЬ РОДНУЮ ПЛАНЕТУ. И ДАЖЕ ЕЩЕ ДАЛЬШЕ, К ПЕРВОЙ ИЗ ВСЕХ БИТВ, ДО КАМНЯ, ЗАНЕСЕННОГО ОДНИМ ПИТЕКАНТРОПОМ НАД ДРУГИМ.

ТАК ЖЕ БЫЛО И С ИСТОРИЕЙ ДРУГИХ ВИДОВ. ПОЧТИ СО ВСЕМИ. С ТЕМИ, КОТОРЫЕ БЫЛИ СЕЙЧАС НА ЭРГИСТАЛЕ.

МЫ ЧАСТО ЗАДУМЫВАЛИСЬ, ЗА ЧТО ВОЮЕМ, НО ПОЧТИ НИКОГДА НЕ ДУМАЛИ, ПОЧЕМУ ВЫЗЫВАЕМ ВОЙНУ. ИСТОРИЯ ЗАРАЖЕНА. МЫ — МУРАВЬИ, СРАЖАЮЩИЕСЯ МЕЖДУ СОБОЙ ПО ПРИЧИНАМ, КОТОРЫЕ КАЖУТСЯ НАМ ОЧЕВИДНЫМИ, НО СКРЫВАЮТ ТОЛЬКО АБСОЛЮТНЫЙ МРАК И НЕВЕЖЕСТВО. ЭРГИСТАЛ — ЭТО ЛАБОРАТОРИЯ ВОЙНЫ”.

— Третья функция Эргистала, — сказал голос, — это сохранить войны. Война — одна из жизненных потребностей, она составляет часть нашего наследия. Возможно, нам потребуется ее техника. Что-нибудь может явиться извне Вселенной. Эргистал — это фронт и в то же время — защитный вал.

Внезапно голос напрягся, а может, в нем зазвучала грусть. Корсон попытался представить это Извне, но такая чистая абстракция была ему недоступна. Непроницаемая темнота. Невремя. Непространство. Ничто, а может, еще что-то другое. “Если бы я был числом “один”, — подумал Корсон, — разве смог бы я представить последнее из всех чисел?”

— Искоренить войну, — продолжал голос. — Познать войну. Сохранить войну. Мы оставляем выбор тебе. Ты будешь выслан на Урию для решения проблемы. Если тебе не повезет, ты вернешься сюда. Рели решишь ее, будешь свободен и перестанешь быть военным преступником. Но прежде всего, ты сделаешь шаг вперед.

Воздух вокруг Корсона сгустился, материализовались стены. Он лежал в длинном ящике с металлическими стенами. Гроб… железный гроб.

Или банка консервов.

— Эй! — крикнул Корсон. — Дайте мне оружие.

— У тебя есть мозг, — решительно ответил голос. — И ты получишь необходимую помощь.

— Органы безопасности… — начал Корсон.

— Мы не имеем с ними ничего общего, — парировал голос — Кроме того, они следят за веками только в Тройном Рое, в одной галактике.

“Короче говоря, — подумал Корсон, прежде чем провалиться в темноту, — горсть праха…”.

22

Минос, легендарный судья мертвых. Трибунал, решение которого нельзя обжаловать. Корсон грезил на грани сознания, переваривая то, что услышал. “Антонелла… Проклятые пацифисты у вершины времен, неспособные сами сделать свою работу! Мы пешки в их руках. Тираны… Я падаю и мечусь, проскальзывая между ячейками сети существования, брошенной рукой какого-то бога. Делай, что хочешь, решил бог, но прекрати этот военный шум, который мешает мне спать”.

Сеть была соткана из человеческих тел. Каждый узел был человеком, и каждый из них держал руками щиколотки двух других людей, и так до бесконечности… Эти нагие люди дергались, выкрикивали проклятия, пробовали вырываться, кусаться. Время от времени кто-нибудь из них не выдерживал и вскоре исчезал в бездне. Возникшая дыра быстро закрывалась, а Корсон, как невидимая рыба, проплыв между расставленными конечностями…

Ему снилось, что он проснулся и блуждает по огромному прекрасному городу. Его башни стремились к небу не как мачты, а скорее, как деревья, разветвляясь и делясь, чтобы чесать ветер. Улицы, похожие на лианы, висели над пропастью.

Сердце Корсона сжимала тревога, которую он не мог себе объяснить. Потом он вспомнил, зачем он здесь. Коробочка, висевшая у него на шее, была машиной для путешествий во времени. На запястьях обеих рук у него были часы, точнее, хронометры, сконструированные с небывалой точностью, ибо было крайне важно, чтобы он мог читать время и оставаться его господином. На стекле каждого хронометра была нарисована, а может, выгравирована, тонкая красная линия, точно указывающая час, минуту и секунду. Он знал, что это была за секунда. По положению большой стрелки он мог прочесть, что прежде чем она достигнет красной линии, пройдет более пяти минут. И на часах машины времени мигали цифры. Они отсчитывали минуты, секунды, доли секунд и говорили то же самое. Он знал, что машина настроена так, чтобы выслать его в прошлое или будущее сразу, как только большая стрелка достигнет красной линии.

Красная линия… Сейчас произойдет что-то ужасное. Однако в городе все было спокойно, никто еще ни о чем не подозревал. По мере того, как конденсировалась атмосфера тревоги, Корсон думал, как дождаться критической минуты не закричав.

В городе все было спокойно. Подвешенные улицы и ветви башен слегка дрожали от ветра. Какая-то женщина играла гладкой табличкой, украшавшей ее шею. В саду какой-то скульптор высекал статую прямо из пространства. Дети пели и бросали в воздух цветные шары, которые потом лениво падали на землю.

Через неполные две минуты город будет уничтожен атомным мечом, который уже в пути, рычит в верхних слоях атмосферы и оставляет за собой стон рассекаемого пространства. Корсону эта угроза казалась невероятной, и все же точное время ее исполнения было выгравировано на стеклах обоих часов. Он знал, что уцелеет, а от города останется всего лишь образ его спокойствия. Он не увидит пламени тысячи солнц и падения тающих, как воск, башен, излияния разбуженной в сердце Земли лавы, испарения тел еще перед сожжением и, наконец, гораздо позднее, крика разорванного воздуха. Город останется в его памяти таким, каким он был, вырванным из времени. Его уничтожение будет для него только далеким историческим и абстрактным событием.

Однако он боялся такого, от чего не сможет спасти машина времени.

Это пришло внезапно. Только что город был спокоен, и вдруг женщина завыла, сильно дернула за цепочку, та лопнула, и она далеко отбросила табличку из полированного металла. Дети, плача, разбежались кто куда. Крик, поднявшийся над всем городом, обрушился на пришельца. Крик этот родился в миллионах грудей, вырвался из миллионов уст, и в нем не было уже ничего человеческого.

Корсон слушал кричащий город, и ему захотелось зажать уши, но сил не было. Теперь он вспомнил. Жители этого города умели предвидеть будущее, вырывать у него несколько мгновений и познавать ближайшие события.

Они узнали, что упадут бомбы, и будут теперь кричать до самого их падения. Они почувствовали огонь, ослепительный свет и бесконечную ночь.

А он, чужой, погруженный в сон, знал, что не сможет ничего сделать, что нет времени предупредить их. Не осталось времени сказать им об их смерти, прежде чем их уведомит об этом внутреннее око. Он не увидит, как умрет город, но будет слышать его крик.

Большая стрелка почти совпала с тонкой красной линией, но чужаку последние секунды показались бесконечными. Его вдруг охватило беспокойство: а может, коробочка на груди не была машиной времени? Может, он был жителем города, обреченного на гибель?

Он открыл рот, и в ту же секунду машина сработала. Он был спасен. Один-единственный из всех.

Теперь он был в другом месте, и крик умолк. Он попытался вспомнить. Один раз он уже видел такой сон. На запястьях обеих его рук превосходные часы указывали неумолимый итог. Он был хозяином времени. На его глазах низкий и плоский город, рассеченный каналами, разрастался по берегам фиолетового моря.

Он закричал в тишине, нарушаемой только криками птиц, и вдалеке кто-то повернулся к нему, ничего не понимая.

23

Темнота и шесть металлических стен, едва позволяющих шевельнуть руками. Он лежал на спине. Гравитация была примерно такой же, как на Земле, и он не боялся.

Что было сил он надавил на крышку ящика, но напрасно. А потом кто-то или что-то царапнуло металл, и вдоль одной из граней появилась блестящая полоса. Секундой позже ящик открылся, и Корсон, ослепленный ярким светом, попробовал сесть.

Воздух был насыщен запахом хлора — он попал в руки уриан. По мере того, как его глаза привыкал^ к свету, он начал различать три склоненные над ним фигуры, слегка похожие на человеческие, три роговых клюва, три маленькие головки, худые и длинные шеи, высохшие руки и массивные туловища с выступающими грудинами. Стоило облететь Вселенную, чтобы кончить жизнь, как подопытный кролик, под ножом какого-нибудь урианина!

— Не бойся, человек Корсон, — пропищал один из уриан.

В конце концов Корсону удалось сесть.

Он находился в обширном зале, задрапированном шелками, без окон и видимых дверей. Зал довольно точно походил на урианские жилища, как их представляли на Земле в период войны.

“ВСЕГДА ЛИ БОГИ ВОЙНЫ ВЫДАЮТ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ ИХ ВРАГАМ?”

Один из уриан, явно старше других, сидел на чем-то вроде трона, который напомнил Корсону насест. Уриане происходили от ветви эволюции, которую на Земле сравнивали с птицами. Их внешний вид давал некоторые сведения на этот счет, это же подтверждалось и вскрытием трупов (по официальной версии), которые попадали в руки землян. Кора их мозга была относительно плохо развита, и среди землян бытовали многочисленные анекдоты на эту тему, однако Корсон не был склонен верить им. Он знал, что даже на Земле некоторые птицы, ворон обыкновенный, например, проявляют удивительную сообразительность. Кроме того, он слишком хорошо знал результаты проницательности Князей Урии. Огромная часть человеческого мозга предназначена для расшифровки и объединения наблюдений, над абстракциями работает относительно небольшая доля. У уриан наблюдения были достаточно ограничены, по крайней мере с человеческой точки зрения. Острота зрения у них была, в принципе, много лучше, чем у людей, но способность к распознанию цветов была гораздо меньше. Их слух был настолько плох, что их музыка была чисто ритмической. У них было недоразвито осязание в связи с формой хватательных органов — скорее когтей, чем рук. Зато они проявляли большую склонность к абстрактному мышлению и философским дискуссиям. Короче говоря, если бы их знал Кондильяк, он отбросил бы сенсуалистическую гипотезу.

— Нам прислали человека, — не скрывая презрения сказал старый урианин.

Корсон начал осторожно вставать на ноги.

— Прежде чем ты предпримешь неразумные шаги, — продолжал старый урианин, — я должен сообщить тебе некоторые факты. Не потому, что мы боимся тебя, — тут он указал на три грозных ствола, — но потому, что мы дорого заплатили за тебя и не хотели бы тебе повредить.

Он встал и налил себе большой стакан хлорной воды. Во времена Корсона любовь уриан к хлору была еще одной неисчерпаемой темой для острот.

— Ты военный преступник и не можешь покинуть эту планету без риска быть осужденным своими же земляками. Даже на этой планете ты быстро поймешь, что обвинение это весьма ограничивает твои возможности. Иными словами, ты вынужден быть с нами и рассчитывать только на нас. У тебя нет выбора.

Он помолчал, давая Корсону время осознать его слова, потом продолжил:

— Нам нужен специалист по военным вопросам. Тебя мы за высокую цену купили у посредников, знать которых тебе не обязательно.

Он подошел к Корсону походкой, делавшей его похожим на огромную утку, одетую в богатый наряд и к тому же смертельно опасную.

— Меня зовут Нгал Р’нда. Ты можешь запомнить это имя, человек Корсон, ибо я не собираюсь отрекаться или переживать какую-нибудь невероятную неудачу. Ты, единственный из людей, узнаешь кто я такой на самом деле. Для твоих сородичей я мирно настроенный Нгал Р’нда, слегка разочарованный старец, заигрывающий с музами. Для всех них, — он широким жестом указал на своих товарищей, — я настоящий Нгал Р’нда, единственный потомок древнего рода Князей Урии, вылупившийся из Голубого Яйца. Ты даже не можешь представить, человек Корсон, что значило когда-то Яйцо в Голубой Скорлупе, и тем более того, что значит оно сейчас для горстки верных. Более шести тысяч лет назад на Урии царили Князья Голубой Скорлупы. Увы! На кораблях, полных лжи, прибыли люди, и вскоре началась война. Долгая и страшная война, в которой Земля едва не пала под клювом Урии. Но никто ее не выиграл, только Князья Урии проиграли. Бойня и истребление сменились ублюдочным миром. Люди и уриане в знак доброй воли пошли на взаимные уступки. Однако оказалось, что уриане не могли жить на Земле и отказались от своих привилегий. Зато земляне процветали на Урии, и вскоре бывшие заложники стали владыками. Их потомство было многочисленнее потомства уриан. Кроме того, они оказались способны решать проблемы, недостойные Князей Урии, занятых высшими материями. Таким-то образом князья Урии проиграли войну, которую люди не выиграли и в которой уриане не потерпели поражения. Предательство, отвратительное предательство было тому виной. И случилось самое худшее. Общество Урии, потрясенное войной, а затем — унизительным контактом с людьми, отвернулось от культа Голубого Яйца. Распространились легенды о мнимом равноправии, и уриане потеряли свою гордость. Они жили, дюйм за дюймом уступая людям свою землю.

Прошли века и тысячелетия, но чистейший пух Урии — земляне говорят “цвет нации” — ничего не забыл. Может быть, пришло время, чтобы сбросить ярмо. Судя по тому, что мы знаем, Галактический Совет не сможет вмешаться век или два. Это больше, чем потребуется, чтобы восстановить флот и начать освободительную войну. Но прежде мы должны завоевать эту планету — нашу планету! — и прогнать с нее людей.

Он замолчал, внимательно глядя на Корсона глазами с двойными веками. Тот даже не дрогнул.

— И в этот момент в акцию включаешься ты. Мы забыли, как ведется война. Теорию мы помним, а вот с практикой у нас плохо. Мы имеем мощное оружие, то самое, которое прозорливые Князья Урии спрятали внутри планеты шесть тысяч лет назад. Но нам нужен советник, который, благодаря своему хитрому и самонадеянному разуму, сможет сказать нам, когда и где ударить. Это ты и есть. Не думай, что я недооцениваю людей, я их презираю, а это совсем другое дело. В глубокие ночи своих размышлений я решил: употреби против людей самое лучшее оружие — человека.

Не протестуй, человек Корсон. Тебе выгоднее принять нашу сторону. Ты осужден и отброшен своими сородичами, среди них тебе нет места. Если же ты будешь служить Голубому Яйцу Урии. то будешь свободен так же, как вылупившийся из яйца урианин, и сможешь распоряжаться человеческими невольниками. Если ты собираешься противопоставить себя нам, человек Корсон, это ни к чему не приведет. В запрещенных науках мы большие специалисты и не забыли ничего из опытов, проведенных шесть тысяч лет назад над некоторыми из вас. Но боюсь, что тогда ты перестанешь быть собой. Кроме того, ты не являешься незаменимым, человек Корсон. В наши дни идет большая торговля людьми войны. На многих планетах живут существа, стремящиеся к ликвидации опеки Совета и за высокую цену покупающие наемников. А те обычно думают только о мести. Ненависть к собственному виду усиливает их талант. Надеюсь, человек Корсон, что те, кто доставил тебя к нам, не ошиблись, оценивая твой талант. Ты стоишь на дороге, которая ведет только в одном направлении: сражаться на нашей стороне и победить для нас.

— Понимаю, — сказал Корсон.

Уриане имели репутацию болтунов, и этот не был исключением. Но Корсон не получил единственной информации, в которой нуждался: даты. Вернулся он до или после своего первого визита на Урию? Существовала ли эта опасность одновременно с двумя другими: Бестией, бродившей по джунглям Урии. и безумными планами Верана? Не существовал ли принцип равновесия, согласно которому катастрофу можно было отсрочить, но нельзя было отвратить?

И это имя — Нгал Р’нда. Флория Ван Нелл упоминала его. “Нгал Р’нда — один из лучших моих друзей”. Тогда он не придал этому значения, но имя запомнил.

Корсон решил не спрашивать о дате. Все равно он не знал года своего первого визита сюда. Однако, у него был ориентир.

— В последнее время на Урии встречали дикого гипрона?

— Ты задаешь странные вопросы, человек Корсон. Но это не страшно. Никакого дикого гипрона не встречали на Урии века, а то и тысячелетия.

“ЕСТЬ ДВЕ ВОЗМОЖНОСТИ. СЕГОДНЯШНЯЯ СЦЕНА ПРОИСХОДИТ ПЕРЕД МОИМ ПАДЕНИЕМ НА УРИЮ ИЛИ СРАЗУ ПОСЛЕ НЕГО, КОГДА БЕСТИЯ, СКРЫВШИСЬ ПОД ЗЕМЛЮ, ГОТОВИТ СВОЕ ВОСЕМНАДЦАТИТЫСЯЧНОЕ ПОТОМСТВО, ВО ВТОРОМ СЛУЧАЕ ПЕРИОД ВЕГЕТАЦИИ ЗАЙМЕТ ОКОЛО ШЕСТИ МЕСЯЦЕВ”.

— О’кей, — сказал Корсон, пользуясь древней формулой, — ты меня убедил. Я — с вами. У вас есть армия?

— Армия — слишком грубый способ ведения войны.

— А какие способы есть еще?

— Шантаж, убийства, пропаганда.

— Действительно, вы — сама утонченность, — заметил Корсон. — Но вам нужна армия.

— Наше оружие, — сказал урианин, — не требует обслуживания. Отсюда я могу стереть с поверхности планеты любой город, любой объект. Тебя, разумеется, тоже.

— В таком случае, зачем я вам нужен?

— Ты скажешь нам, в какие цели нужно стрелять, на какие точки нажимать. Все твои предложения, перед тем как пойти в дело, будут тщательно проанализированы. Твоей обязанностью будет вести переговоры с людьми. Когда до этого дойдет, они слишком сильно возненавидят тебя, чтобы ты решился предать.

— Каковы условия сдачи?

— Для начала должны быть умерщвлены девять из каждых десяти женщин. Плодовитость людей должна оставаться в допустимых пределах. Убийство мужчин ничего бы не дало, ведь один мужчина может оплодотворить многих самок. Но самки — слабое место вашего вида.

— Они не сдадутся так просто, — сказал Корсон, — и будут защищаться, как дьяволы. Если людей прижать слишком сильно, они становятся еще яростнее.

— У них не будет выбора, — сказал урианин.

Корсон скривился.

— Я устал и голоден, — сказал он. — Вы собираетесь начать войну немедленно или есть еще время отдохнуть и подкрепиться?.. Да и подумать тоже не мешает.

— У нас есть время, — ответил урианин.

По его знаку стражи опустили оружие и подошли к Корсону.

— Заберите нашего союзника, — сказал старый урианин, — и относитесь к нему как следует. Он стоит больше, чем элемент 164 того же веса.

24

Урианин из низшей касты осторожно разбудил Корсона.

— Ты должен приготовиться к церемонии, человек Корсон, — сказал он и проводил его в умывальню, оборудование которой не было приспособлено к нуждам людей. Вода сильно пахла хлором, и Корсон пользовался ею очень мало, однако сумел умыться и побриться. Затем урианин одел его в желтую тунику, похожую на ту, которую носил сам. Хотя ее явно готовили для Корсона, рукава были слишком короткими, а шлейф — слишком длинным. Вероятно, портной плохо знал человеческую анатомию.

Урианин проводил Корсона в столовую, и он поел. Метаболизм людей и уриан различался настолько, что пища одних была ядом для других, и Корсон с недоверием отнесся к тому, что ему подали. Но большая птица успокоила его.

— Будет представление Яйца, человек Корсон, — торжественно ответил урианин, когда Корсон спросил его о церемонии.

— Какого яйца? — спросил Корсон с набитым ртом.

В первый момент ему показалось, что урианину стало плохо. Из его клюва понеслось квохтанье, которое могло быть и проклятиями, и ритуальными формулами.

— Благородное Голубое Яйцо Князя, — сказал наконец урианин, как будто горло его было полно заглавных букв.

— Понимаю, — сказал Корсон.

— До сих пор ни один человек не участвовал в представлении Яйца. Это великое счастье для тебя и большая честь, которую оказывает тебе Князь Р’нда.

Корсон кивнул головой.

— Я понимаю это.

— А теперь нам пора идти, — сказал урианин.

Они оказались в большом эллиптическом зале без окон. С тех пор, как он попал в руки уриан, Корсон не видел ни одного окна, ни одного отверстия, ведущего наружу. Вероятно, тайная база находилась глубоко под землей.

Около сотни уриан, собравшихся в зале, вели себя очень тихо. Толпа расступилась перед Корсоном и его проводником, и они оказались в первом ряду. Участники церемонии носили туники разных цветов и согласно им образовывали группы. Корсон и урианин из низшей касты были единственными особами в желтых туниках в первых рядах, заполненных урианами, одетыми в фиолетовые одежды. Корсон услышал вокруг себя кудахтанье и без труда сообразил, что высокорожденные соседи возмущены его присутствием. Он повернул голову и посмотрел в глубь зала. За фиолетовыми стояли красные, за ними оранжевые. В самом конце опускали головы уриане, одетые в желтые туники.

Перед ним, почти у вершины эллипса, замкнутого стенами зала, стоял металлический блок. Стол, или ящик, или же алтарь. Корсон содрогнулся.

“Надеюсь, я не буду принесен в жертву, — подумал он. — Ни к чему играть роль молоденькой девушки из исторических повестей”. Судя по тому, что он знал, ничего подобного не должно было случиться. Уриане не знали концепции обожествления и чтили умерших только символически. Их метафизика — если можно употребить здесь это слово — была направлена исключительно на понятие семьи. Семья считалась бессмертной, а отдельные особи были только ее временными придатками.

Потемнело. В стене за металлическим блоком появилось отверстие, которое постепенно увеличилось. В зале стало тихо, и вошел Р’нда. Он был в роскошной ярко-голубой металлизированной тоге, край которой тащился по земле. Заняв место позади металлического блока, он повернулся лицом к собравшимся, поднял руки над головой и произнес несколько слов на староурианском языке.

Толпа ответила ему глухим гудением.

“И все же они похожи на нас, — подумал Корсон, — несмотря на разное происхождение. Случайно ли это? А может, разум везде идет одними дорогами?”

Нгал Р’нда вперил свои желтые глаза в Корсона.

— Смотри, человек Земли, смотри на то, чего не видел ни один человек до тебя, — сказал он свистящим голосом.

Металлический ящик открылся, и медленно появилась резная колонна, на которой, удерживаемое тремя золотыми шипами, покоилось огромное голубое яйцо.

Корсон с трудом сдержал смех.

Это было голубое яйцо, из которого вылупился Нгал Р’нда. Вскоре после его вылупления осколки старательно собрали и сложили. С места, где он находился, Корсон видел швы, делавшие яйцо похожим на полированный череп. Нгал Р’нда собирался напомнить верным о своем происхождении. Показывая им Голубое Яйцо, он вспоминал славную историю уриан, старые годы воинственных Князей Урии. Без Яйца, несмотря на все свои таланты, Нгал Р’нда был бы никем. Яйцо было неопровержимым символом, доказательством его принадлежности к легендарной семье.

Помимо своей воли Корсон был зачарован яйцом. Анализирующая часть его мозга собирала частицы исторических воспоминаний. Перед Первой Объединенной Цивилизацией на Старой Земле семьи играли роль, подобную той, которую исполняли сейчас в общественной жизни уриан. Тогда было лучше родиться в могучей семье. Внезапное уничтожение Первой Объединенной Цивилизации, вызванное войной и углубленное затем рассеянием беглецов среди звезд, не вернуло семьям их значения. Социологи во времена первой жизни Корсона считали, что человечество миновало некий исторический этап. Но почему уриане, достигшие такого же уровня, не вышли за пределы стадии общества, основанного на прямом наследовании? С исторической точки зрения это было парадоксом. “Решение, — подумал Корсон, находится передо мной. — Уриане — по крайней мере высшие касты — почти с самого начала своей истории практиковали политику безжалостной генетической селекции. Они обнаружили, может, даже эмпирически, что окраска яиц имеет какую-то связь с личными особенностями будущего урианина. И, несомненно, было гораздо легче с точки зрения чувств не высиживать или даже просто уничтожить неподвижное яйцо, чем потом покинуть или убить хрупкое живое существо. Однако, люди и уриане сильно отличаются друг от друга”.

— Смотри, человек Земли, — повторил урианин. — Когда я умру, Яйцо будет стерто в порошок, как растирались Яйца моих предков, а порошок будет смешан с моим пеплом. Вот Яйцо, из которого я вышел и которое разбил своим клювом. Вот Яйцо, которое хранило последнего Князя Урии.

В глубине зала возникло движение. Нгал Р’нда сделал знак, и яйцо исчезло в ящике. Какой-то урианин в желтой тунике с трудом проложил себе дорогу через толпу, толкнул Корсона и склонился перед Нгал Р’нда, пискливо кудахтая.

Нгал Р’нда выслушал его, повернулся к Корсону и сказал на пангале:

— Несколько минут назад отряд вооруженных людей занял позиции в пятидесяти километрах отсюда. Их сопровождают Бестии, гипроны. Они начали возведение укрепленного лагеря. Что это, измена? "

“Веран”, — подумал Корсон.

— Вам нужна была армия, Князь Урии, — сказал он. — Она только что прибыла.

25

Они шли сквозь лес.

Корсон почувствовал себя странно, поняв, что через несколько минут вместе с Антонеллой попадет в руки Верана.

Круг замыкался. Там, внизу, он жил в первый раз, еще ничего не зная, а здесь он уже знал продолжение. Тревога, лагерь, бегство под руководством замаскированного незнакомца, путешествие сквозь время и пространство, ненужное приземление на планете-мавзолее, галопирование по закоулкам Вселенной. Эргистал, сражения, катастрофа, другая сторона неба, слова бога и снова Урия. Здесь и сейчас.

Там он вошел и там сейчас входит в лабиринт, тянущийся через всю Вселенную и накладывающийся сам на себя так точно, что он, Корсон, был отделен от своего прошлого лишь толщиной стены.

Лабиринт расстилался перед ним, такой же непонятный, как и раньше. Но поскольку он знал, что случится с другим Корсоном, Корсоном из прошлого, та часть лабиринта, которую он преодолел, обрела смысл. Во время существования первого Корсона он не знал третьей опасности, грозящей Урии, не знал и того, как избежать двух других. Теперь ему кое-что пришло в голову. Будущее откроет перед ним остальное, в этом он не сомневался.

У него было предчувствие, что тот человек из тумана, тот рыцарь в маске ночи, будет он сам. Значит, у него есть будущее. Еще раз или даже бесконечное число раз лабиринт наложится сам на себя. А он в серии возвращений будет преследовать самого себя, пока не настигнет. И этот Корсон из будущего будет знать новый отрезок лабиринта, поймет, наконец, его форму и цель и тогда внесет в свою жизнь необходимые поправки.

Он вспомнил слова бога. В далеком будущем они контролировали свое существование, а их предназначение было не обычной нитью, протянутой между рождением и смертью, а тканью, и даже более того, многомерной массой, растягивающей пространство. “Боги, — подумал он, — создают Вселенную, создавая самих себя”.

Он знал также, что в своем будущем найдет Антонеллу, ибо она помнила, что они уже встречались. И потеряет ее вновь, поскольку она любила его и жалела тогда, на улицах Диото, откуда потом забрала. Корсон подумал, что и он тоже любил и жалел ее, и надеялся, что линии их жизней в конце концов пересекутся. Возможность эта была еще скрыта в складках времени, и он еще должен был создать это будущее. Все сейчас зависело от его поведения. Он должен хорошо выполнить свое задание. Но кем же оно дано? Может, другим Корсоном, еще более удаленным от современности, который решил разогнать собравшиеся над Урией тучи. Мог ли он выбрать лучшего союзника, чем самого себя? Чтобы человек жил завтра, вчерашние загадки должен решить человек прошлого, ничего не знающий о том, из будущего.

Он вспомнил сомнения Нгал Р’нда, как будто мучившие его уже давно, а на самом деле существующие всего несколько часов. Князь Урии утверждал, что вообще не нуждается в Веране. Он не верил людям и презирал их достаточно сильно, чтобы слушать, только купив их. По его мнению, вполне хватало оружия, которое он показал: шаров из серого металла, которые могли вызывать молнии на другом полушарии, и стеклянных орудий, тонких, как иглы, но могущих пробивать горы, и картин, которые, спроецированные на небо, могли лишить памяти целые армии. Свистящим голосом он утверждал, что в войне шесть тысяч лет назад Князья Урии проиграли из-за измены, пробравшейся в их ряды, а не из-за слабости. Корсон почти поверил ему. Вероятно, у Земли тоже хватало щитов и копий. Может, схватка велась на равных. Но благодаря этому результат современности был еще более надежен. Люди с Урии и те большие птицы, которые выступят за мир, не выдержат даже одного дня.

Корсон сказал:

— Вам нужна армия.

Его преследовало зрелище миллионов убитых женщин, миллионов мужчин в неволе, он учитывал необходимость оккупации и с нажимом повторил:

— Вам нужна армия.

Потом добавил:

— Завтра космос будет ваш. Нужен будет флот, специалисты. Сколько вы можете мобилизовать?

Урианин напряженно думал, и Корсон перехватил инициативу:

— Сколько у вас сторонников?

Урианин ответил с удивительной откровенностью, глядя на него плоскими желтыми глазами, усеянными голубыми звездочками:

— Пятьсот, может, тысяча. Но уриане, опозоренные жизнью с людьми в Диото, Сифаре, Нумере и Ридене, пойдут за мной под знаменем Голубого Яйца.

— Вероятно. Сколько их?

— Около тридцати миллионов.

— Так мало?!

Во время давней войны миллиарды уриан угрожали Солнечной Державе. Несомненно, многие из них эмигрировали на другие планеты в период галактического мира. Но Корсон догадывался еще кое о чем. Это была история расы, обреченной на мир, поскольку ужасы войны и поражения слишком глубоко въелись в их гены. Перед ним были ярость и жестокость, профильтрованные долгим упадком.

Существовали люди, обязанные своей неутолимой агрессивностью дурной наследственности. Они имели на один ген больше и в некотором смысле были монстрами. Общество, по крайней мере когда-то, изолировало их, давая им шанс избежать гибели. Возможно ли, чтобы монстрами в этом смысле были целые виды, обреченные на войну или вымирание? Предназначение людей не было настолько противоречивым, зато у них был шанс, что их психофизическая конституция позволит им жить в мире.

Корсона вдруг поразила мысль: у уриан нет будущего. Потом появилась другая мысль: у войны нет будущего. А он все же должен ее вести.

— Вам нужна армия, — произнес он. — Для оккупации, а потом для завоевания космоса. Веран — наемник, и ему можно пообещать битвы и власть в империи. И еще одно. Я говорил о диком гипроне. Скоро на этой планете тысячи Бестий будут сеять вокруг себя смерть и опустошение. Как вы с ними справитесь? Как избежите этой опасности на планете, которая вскоре станет вашей? Загляните в архивы, расспросите экспертов. Гипроны могут поспорить с вашим оружием: им достаточно начать прыгать во времени. Только Веран может их выследить и ликвидировать: у него есть прирученные гипроны. Заключите с ним соглашение, а уничтожить его вы всегда успеете. А может, вы боитесь этого старого волка и нескольких сотен солдат?

Урианин прикрыл свои двойные веки:

— Ты пойдешь и поговоришь с ним, Корсон. Тебя будут сопровождать два урианина. Если ты попробуешь обмануть меня — умрешь.

Корсон понял, что выиграл.

26

Они шли сквозь лес, и мертвые ветви деревьев, не похожих на земные, хрустели под ногами Корсона. Уриане двигались бесшумно. От своих крылатых предков они унаследовали полые кости. Он мог бы разделаться с ними двумя ударами, но они держали в когтях нацеленное на него оружие, и, кроме того, они были ему нужны.

В его первую ночь на этой планете темнота была такой же непроницаемой, и он так же прислушивался к шорохам леса, пытаясь определить, где затаилась Бестия. Сейчас он имел дело с иной Бестией. Человеком. Вераном.

Они оставили машину подальше от лагеря, надеясь, что в суматохе, вызванной атакой или, точнее, его с Антонеллой бегством, их приближение останется незамеченным. Корсон посмотрел на часы. В этот момент они проходили через лагерь в обществе незнакомца, которым был он сам, и приближались к гипронам. Незнакомец с лицом из мрака седлал одно из животных и помогал Корсону и Антонелле затягивать ремни. Все трое и гипроны… исчезнут на небе и во времени.

Через минуту…

Его первая ночь на планете. На этот раз он тоже не осмелился зажечь свет, но сейчас у него были контактные линзы, позволяющие видеть в инфракрасном свете. Почва казалась черной, такой же, как небо, лишенное звезд. Стволы деревьев были розовыми, камни — оранжевыми: они отдавали тепло, накопленное за день, и слабо светились. Потом он заметил небольшое светящееся пятно, тихо движущееся в зарослях. Испуганный зверь.

Наконец Корсон почувствовал запах паленой смолы и расплавленного песка. Лагерь был рядом.

“Неужели приближается исторический момент?” — подумал он. На планете многое зависело от исхода этого часа. Согласится ли Веран? Что случится, если люди Верана начнут стрелять, если он сам будет убит? Союз не будет заключен, и Бестии останутся на свободе. Бестии-люди и нелюди.

Будет война. А может, даже две. Между жителями Урии и людьми. Между Урией и Галактическим Советом или Органами Безопасности, неважно, как это называется, что-нибудь наверняка есть. Что-нибудь нарушится, царапина пересечет века и потрясет будущее. В этом он был уверен. Не было других причин возвращать его на Урию. Его выслали, чтобы заделать трещину, не сказав ни как это сделать, ни зачем это нужно.

Исторический момент! Место и час, где перекрещивается много линий времени, где он встретил самого себя, не зная об этом, и где сейчас по собственной воле разминулся с собой. Исторический момент! Как будто кто-то будет об этом помнить. Как будто история соткана из битв, из заключаемых и нарушаемых союзов и договоров. В призрачном спокойствии леса он понял: все, что заслуживало остаться в истории, было антиподом войны. История была тканью, война — ее разрывом, а битвы — яростными шипами, рвущими сукно истории, которое всегда или, по крайней мере, до этого времени восстанавливалось с биологическим упорством. Корсон почувствовал себя наследником вечности, почувствовал свое единство с миллиардами людей, рожденных и умерших в прошлом, которые из собственных тел соткали огромное полотно истории. Он чувствовал себя ответственным и солидарным с миллиардами людей, которые могли родиться в будущем.

Этот локальный конфликт не был бы даже большой войной. Однако, из всех войн не было более важной. Битва, которая бросает миллионы звездолетов друг на друга, имеет значение не большее, чем первая схватка между питекантропами, вооруженными камнями. Это зависит от точки зрения.

Деревья стали реже, впереди замелькали огоньки. Тонкая пурпурная линия, о которой Корсон знал, что она смертельно опасна, делила ночь огненной полосой. Корсон сделал знак, и уриане молча остановились. Он едва слышал их короткое и легкое дыхание. Они договорились, что дальше он пойдет один, и один будет говорить с Вераном до заключения первого договора. Но на шее у него висел передатчик, и Корсон не сомневался, что Нгал Р’нда внимательно слушает.

Прерывистая линия исчезла. Корсон заколебался.

Из лагеря донесся спокойный голос:

— Корсон, я знаю, что ты здесь.

Голос Верана. Он двинулся к толстому диску какого-то прожектора. Несмотря на то, что и сзади на него было направлено оружие, Корсон изображал равнодушие.

— Итак, ты вернулся. И у тебя было время переодеться.

Голос звучал скорее с иронией, чем со злостью. Веран умел владеть собой.

— А женщину ты поместил в безопасное место?

— Я здесь, — спокойно сказал Корсон.

— Я хорошо знал, что ты вернешься. Достаточно было патруля, отправленного в будущее. Так же точно я знал, где тебя искать в первый раз. Ведь это ты указал мне это место. Полагаю, у тебя есть веские причины предлагать мне эту базу после поражения на Эргистале, и есть, что сказать мне. Подойди ближе, я не могу долго держать выключенной свою линию обороны.

Корсон прошел вперед. Позади снова вспыхнула пурпурная линия, и он почувствовал в костях характерную вибрацию.

— Итак, Корсон, что ты можешь мне предложить?

— Союз, — скачал Корсон, — который вам чертовски нужен.

Веран и бровью не повел. Его серые глаза блестели в свете прожекторов. Он выглядел грубо вырубленной статуей, и его люди были ему под стать. Двое из них находились позади Верана, неподвижные, сосредоточенные, несомненно, с пальцами на спусковых крючках небольших пистолетов с заостренными стволами и без видимых отверстий в дуле. Их можно было принять за игрушки. Шестеро других встали полукругом, в центре которого оказался Корсон. Они были слишком далеко, чтобы он мог достать кого-нибудь из них: отчаянным прыжком, прежде чем они успеют выстрелить. Они были профессионалами, и это до некоторой степени успокаивало Корсона. Можно было не опасаться, что они выстрелят ни с того ни с сего до того, как прозвучит приказ или возникнет действительная угроза.

Только Веран не носил оружия. Его руки были невидимы за спиной, пальцы правой руки, наверняка, сжимали запястье левой.

Верана будет тяжело победить.

— Я могу тебя убить, — сказал Веран. — И пока не сделал этого только потому, что ты послал то сообщение и вытащил мне проклятый шип из ноги. Я жду объяснений, Корсон.

— Конечно, — сказал Корсон.

— Это было сообщение от тебя или от кого-то другого?

— А от кого еще оно могло бы быть? — спокойно произнес Корсон.

Сообщение было подписано им, но он не помнил, что отправлял его. Он даже не смог бы адресовать его Верану. Но оно, несомненно, назначало встречу, место, и точное время, и способ покинуть Эргистал в момент, когда ситуация стала для Верана безнадежной. Сообщение, которое он пошлет позднее. Сообщение это может быть частью плана, который он уже начал готовить. Это означало, что в будущем его версия будет более полной и солидной. Версия, которую он, может быть, разовьет сам, когда будет знать — и уметь — много вещей, чьи детали еще предстоит открыт1”. Но если что-нибудь пойдет не так, если Веран не согласится на союз, сможет ли он выслать сообщение? Поскольку он знал, что сообщение будет, что без него Веран не сможет прибыть на Урию, он должен будет его послать. Но когда это пришло, когда это придет ему в голову? Сейчас или позднее? Послал бы он его, не зная точно, что Веран его получит? Трудно было разрабатывать стратегию или хотя бы теорию войны во времени. Для начала нужен был практический опыт.

— Ты слишком долго думаешь над ответом, — сказал Веран.

— Мне нужно многое сказать, а это место не из лучших.

Веран сделал знак.

— У него нет с собой ни оружия, ни бомбы, — сказал один из солдат. — Только передатчик на шее. Один звук, без изображения.

— Хорошо, — сказал Веран. — Идем.

27

— У каждого человека есть какая-то цель, — сказал Веран, — даже если сам он об этом не знает. Чего я не понимаю, Корсон, так это твоих побудительных причин. Некоторыми движет тщеславие, как в моем случае, другие действуют из страха, третьих подстегивает погоня за деньгами. Но всегда, хорошо идут дела или плохо, их поступки, как стрелы, направлены в эту цель. Однако твоей цели, Корсон, я не вижу. А я этого не люблю. Я не люблю работать с теми, чьих целей не понимаю.

— Допустим, мною движет тщеславие, а еще — страх. При помощи уриан я хочу стать важной персоной и в то же время боюсь. Я человек преследуемый, военный преступник. Так же, как и вы, Веран.

— Полковник Веран.

— Как и вы, полковник! Меня не интересует возвращение на Эргистал, не интересуют его бесконечные и нелепые войны. Разве это не логично?

— Ты знаешь, — медленно сказал Веран, старательно произнося слова, — что на Эргистале войны не имеют смысла? Что там ничего нельзя завоевать?

— Такое у меня предчувствие.

— Твоя позиция слишком логична. Когда враг хочет, чтобы ты поверил, будто он делает некий маневр, он старается привести солидные причины, чтобы обосновать его. Обеспечивает себе отступление и делает еще кое-что. И тогда-то попадает в засаду.

— Вы хотите, чтобы я расплакался? Ведь я затерян во времени и пространстве, я — неудачник, выдернутый с Эргистала торговцем невольниками и проданный банде уриан.

— Говори о сообщении! — отрезал Веран.

Корсон уперся руками в стол и попробовал расслабиться.

— Ты утверждаешь, что выслал его с помощью уриан, но я его потерял. Ты можешь вспомнить его содержание?

— Я назначил вам встречу здесь, полковник. Объяснил, как покинуть Эргистал. Потом…

— Точное содержание, Корсон!

Корсон посмотрел на свои руки. Ему показалось, что кровь отливает от ногтей, что пальцы становятся белыми, как мел.

— Я забыл, полковник.

— Полагаю, Корсон, ты его просто не знаешь, — медленно сказал Веран. — Мне кажется, ты еще не отправил этого сообщения. Если бы ты работал на кого-то, кто выслал его от твоего имени, ты знал бы содержание. Сообщение это принадлежит твоему будущему, а я не знаю, можно ли верить этому будущему.

— Примем вашу гипотезу. Значит, я весьма пригожусь вам в будущем.

— Ты знаешь, что это значит.

Воцарилась тишина. Потом Веран, глядя на Корсона, нервно сказал:

— Я не могу тебя убить. По крайней мере, пока ты не отправишь это сообщение. Впрочем, это меня не беспокоит: я не убиваю для удовольствия. Жалко, что я не могу нагнать на тебя страха. Этого я не люблю. Я не люблю пользоваться услугами тех, кого не понимаю и кого не могу испугать.

— Пат, — сказал Корсон.

— Пат?

— Это слово связано с игрой в шахматы и означает партию, зашедшую в тупик.

— Я не игрок. Я слишком люблю выигрывать.

— Это не вероятностная игра, скорее, стратегическая тренировка.

— Вроде Kriegspiel? С неизвестным фактором времени?

— Нет, — ответил Корсон. — Без фактора времени.

Веран коротко рассмеялся.

— Слишком легко. Это не для меня.

“Время, — подумал Корсон, — и хорошо организованная механика. Меня защищает сообщение, которое я, вероятно, отправлю, содержания которого сам еще точно не знаю и о котором еще час назад вообще ничего не слышал. Я иду по своим собственным следам, не зная, как избежать ловушки”.

— А что произойдет, если я буду убит и не отправлю этого сообщения?

— Тебя беспокоит философский аспект проблемы? Понятия не имею. Может, его пошлет кто-нибудь другой. Или же я никогда ничего не получу, останусь там и дам изрубить себя на куски.

Он широко улыбнулся, и Корсон заметил, что у него нет зубов, а только заостренная пластина белого металла.

— Может, уже сейчас я пленен или еще хуже.

— На Эргистале недолго остаются мертвыми.

— И это ты тоже знаешь.

— Я же сказал, что был там.

— Оказаться убитым еще не самое худшее, — сказал Веран, — гораздо хуже проиграть битву.

— Но вы же здесь.

— А мне нужно остаться там. Когда жонглируют возможностями, самым главным становится современность. Это открывается каждому раньше или позже. Сейчас у меня появился новый шанс, и я хочу его использовать.

— Значит, вы не можете меня убить, — сказал Корсон.

— И очень жалею об этом, — ответил Веран. — Из принципа.

— Вы даже не можете меня задержать. В избранный мною момент я должен буду уйти, чтобы иметь шанс отправить то сообщение.

— Я буду тебя сопровождать, — сказал Веран.

Корсон почувствовал, что его уверенность слабеет.

— Тогда я не пошлю сообщения.

— Я тебя заставлю.

Корсону пришла в голову новая идея.

— А почему бы вам не послать его самому?

Веран покачал головой.

— Не шути со мной, Корсон. Эргистал находится на другом конце Вселенной, и я даже не знал бы, в каком направлении нужно лететь. Без координат, переданных тобою, я никогда не нашел бы эту планету, ищи я хоть миллиард лет. А еще есть теория информации…

— Какая теория?

— Передатчик не может быть собственным приемником, — терпеливо объяснил Веран. — Я не могу дать знак самому себе. Это вызвало бы серию колебаний во времени, и все бы кончилось их подавлением и исключением помехи. Исчезло бы расстояние между начальной и конечной точками, а вместе с ним — все, что находится в этом интервале. Потому-то я и не показал тебе текст этого сообщения. Я не потерял его, оно у меня под рукой, но я не хочу уменьшать твоих шансов отправить его.

— Вселенная не терпит противоречий, — сказал Корсон.

— Это антропоморфизм. Вселенная стерпит все. Даже математика доказывает, что можно сконструировать противоречивые, взаимоисключающие системы.

— А я считал математику единой, — тихо сказал Корсон. — С точки зрения логики. Гипотеза непрерывности…

— Ты меня удивляешь, Корсон, и своим невежеством, и своими знаниями. Гипотеза непрерывности была опровергнута три тысячи лет назад. Впрочем, она не имеет с этим вопросом ничего общего. Истинно только то, что теория, основанная на бесконечном числе аксиом, всегда содержит в себе противоречие. Тогда она уничтожается, исчезает, возвращается в небытие. Однако это не мешает ей существовать. На бумаге.

“Вот почему, — подумал Корсон, — я двигаюсь по дорогам времени наугад. Мой двойник из будущего не может сказать мне, что я должен делать. И все-таки бывают утечки, до меня доходят крохи информации, и они помогают мне ориентироваться. Должен существовать какой-то физический порог, ниже которого пертурбация не имеет значения. Если я попробую вырвать у него эту бумагу, заставить будущее…”

— На твоем месте я бы этого не делал, — сказал Веран, словно читая его мысли. — Я тоже не слишком верю в нерегрессивную теорию информации, но никогда не отваживался попробовать.

“Однако, в далеком будущем боги не колеблются, — подумал Корсон. — Они играют возможностями, подняв порог до уровня Вселенной. А в этом случае барьеры падают. Вселенная открывается, освобождается, приумножается. Человек перестает быть узником туннеля, соединяющего его рождение со смертью”.

— Проснись, Корсон, — резко сказал Веран. — Ты сказал, что эти птицы обладают фантастическим оружием, которое отдадут мне. Еще ты сказал, что без помощи уриан я никогда не найду дикого гипрона. И что взамен им нужен я, опытный вояка, чтобы завоевать для них планету и обезвредить дикого гипрона, прежде чем он размножится и сделает вероятным вмешательство органов безопасности, которые заодно нейтрализуют их самих. Возможно, ты прав. Все так хорошо согласуется, правда?

Внезапно он вытянул руку. Корсон не успел ни удержать его, ни отпрянуть. Пальцы наемника коснулись его шеи. Однако, Веран не пытался его задушить. Он сорвал с шеи Корсона небольшой передатчик, висевший на цепочке, и быстро спрятал его в маленькой черной коробочке, которую уже давно держал в руке. Корсон схватил его за руку, но Веран освободился.

— Теперь можно поговорить откровенно. Они нас не услышат.

— Тишина их обеспокоит, — со страхом и в то же время с облегчением сказал Корсон.

— Ты меня недооцениваешь, дружище, — холодно сказал Веран. — Они по-прежнему слышат наши голоса. Мы говорим о дождях и хорошей погоде, о способах ведения войны и выгодах возможного союза. Наши голоса, ритм нашего диалога, длина пауз, даже наше дыхание были проанализированы. Как ты думаешь, почему мы говорим так долго? В этот момент маленькая машинка развлекает их нашим разговором, может, несколько скучноватым, но ничего не поделаешь. А сейчас мне не остается ничего иного, как принять новые меры предосторожности. Я снабжу тебя новым украшением.

Он не сделал никакого знака, но солдаты крепко взяли Корсона за руки. Невидимые пальцы заставили его поднять голову. На мгновенье ему показалось, что ему хотят перерезать горло. Но зачем им убивать его сейчас, к тому же таким кровавым способом? Может, Веран любит купаться в крови своих жертв?

“Но как же сообщение? — подумал Корсон, чувствуя холод металла на горле. — Он ведь сказал, что не может меня убить”.

Щелкнул маленький замок, и Корсон поднес руки к шее. Обруч был большой, но легкий.

— Надеюсь, он тебе не мешает, — сказал Веран. — Впрочем, ничего, привыкнешь. Придется тебе поносить его некоторое время, может, даже всю жизнь. Внутри находятся два независимых взрывных устройства. Если ты попробуешь его снять, они взорвутся. И можешь мне поверить, взрыв будет достаточно силен, чтобы вместе с тобой отправить на Эргистал любого, кто окажется поблизости. Если же ты попробуешь использовать против меня или моей армии любое оружие от дубины до трансфиксера включительно, обруч впрыснет тебе сильный яд. То же самое произойдет, если ты отдашь кому-то приказ применить оружие против нас. И даже в том случае, если ты ограничишься разработкой плана борьбы со мной. Прелесть этой вещицы в том, что ты сам заставляешь ее сработать, независимо от времени и пространства. Она реагирует на сознательную агрессию. Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня и уничтожать меня в своих снах сто раз за ночь — это тебе ничем не грозит. Ты можешь сражаться, как лев, но не против меня и моих людей. В крайнем случае ты можешь прибегнуть к саботажу, но это уже мое дело. Теперь ты видишь, Корсон, что можешь быть моим союзником или сохранять нейтралитет, но врагом моим стать не можешь. Если это унижает твое достоинство, утешайся тем, что моя личная охрана носит то же самое. — Он удовлетворенно посмотрел на Корсона. — Ты это имел в виду, говоря о пате?

— Примерно, — признал Корсон. — Но уриане будут удивлены.

— Они меня поймут. Их маленький передатчик тоже был не таким уж невинным. Получив особый сигнал, он испускает достаточно тепла, чтобы поджарить тебя. Будь они хитрее, воспользовались бы автономным устройством. Выпить хочешь?

— Охотно, — ответил Корсон.

Веран вытащил из ящика стола фляжку и две хрустальные стопки. Наполнил их до половины, подмигнул Корсону и выпил.

— Я бы не хотел, чтобы ты на меня обижался. Я люблю тебя, Корсон, кроме того, ты мне нужен. Но я не могу тебе верить. Все вокруг складывается слишком хорошо, но только потому, что ты здесь есть, был и будешь. А я даже не знаю, что тобой движет. То, что ты мне предлагаешь, Корсон, это измена человечеству. Это означает отдать себя в распоряжение этим фанатичным птицам, которые только и мечтают об уничтожении человека, в обмен на свою собственную безопасность и чрезвычайную власть. Допустим, я могу это принять. Но ты? Ты, Корсон, не похож на предателя человечества. Или, может, я ошибаюсь?

— У меня нет выбора, — ответил Корсон.

— Для человека, действующего под давлением, ты проявляешь исключительную предприимчивость. Тебе удается убедить птиц заключить со мной союз, и ты сам приходишь договариваться об этом. Более того, для этой цели ты доставляешь меня сюда. Хорошо, допустим, тебе удается загнать меня в ловушку. Я исчезаю, а ты остаешься вместе с птицами. Уже сейчас ты предаешь свой вид, выдавая меня существам, которые с твоей точки зрения стоят не больше, чем я, которые даже не гуманоиды. И ты знаешь, что придется сделать это еще раз. Это не похоже на тебя. Птицы не отдают себе в этом отчета, поскольку не знают людей, поскольку принимают тебя за зверя, за дикого зверя, который будет обкрадывать их гнезда и которого можно приручить или, точнее, укротить. Но я видел тысячи солдат вроде тебя, Корсон. И все они были неспособны предать свой вид, свою страну, своего вождя, причем вовсе не из какого-то благородства, хотя все в это верят, а просто из воинской дисциплины. Тогда что же? Остается другая возможность. Ты стараешься спасти человечество. Ты решил, что выгоднее всего завоевание Урии, а потом и всего этого звездного района человеком, а не этими оперенными фанатиками. Ты доставляешь меня сюда и предлагаешь мне союз с урианами, поскольку предполагаешь, что он будет непрочен, что раньше или позже я с ними поцапаюсь, и надеешься, что я уничтожу уриан. Может, тогда ты смог бы избавиться от меня? Можешь ничего не говорить. Просьба о моей помощи против уриан была бы ненужной, если есть риск, что я предам. Ты же знаешь, что коалиции часто распадаются.

— Есть еще дикий гипрон, — холодно сказал Корсон.

— Верно, он мне нужен. В то же время, захватив его, я освобожу Урию от второй опасности. Разве я не прав, Корсон?

— Вы принимаете мое предложение?

Веран криво усмехнулся:

— Не раньше, чем обеспечу себе безопасность.

28

На этот раз они двигались за кулисами времени. Корсон разглядывал время с помощью нервной системы гипрона. Отростки гривы животного охватывали его запястья и касались висков, отчего к горлу время от времени подкатывала тошнота. Веран, висевший по другую сторону гипрона, потребовал от Корсона, чтобы тот заглянул прямо во время. Он надеялся, что Корсон сможет быть проводником в лабиринте подземного города уриан.

Они ползали по складкам действительности во все еще живой современности. Существо с очень внимательным взглядом могло бы заметить движущиеся тени, а при везении — огромный и страшный призрак. Однако прежде, чем оно успело бы моргнуть, они исчезли бы, поглощенные воздушной бездной. А если бы свет был достаточно ярок, чтобы окружить ореолом какую-то деталь, оно увидело бы только плоскую прозрачную фигуру. С современностью гипрон синхронизировался лишь на долю секунды, чтобы Веран и Корсон могли осмотреться. Стены, колонны, мебель были для них, как туман, а живые существа или движущиеся предметы оставались невидимыми. Это была вторая сторона медали. Нельзя было подглядывать, не рискуя, что их заметят, или оставаться невидимым, не теряя зрения.

— Жаль, что ты не знаешь этой базы, — сказал Веран.

— Я же просил у вас неделю или две, — запротестовал Корсон.

Веран пожал плечами.

— Есть риск, с которым я считаюсь, и риск, которого я избегаю. Я не буду ждать целую неделю, пока ты вместе с птицами расставишь на моем пути ловушки.

— А если нас заметят?

— Трудно сказать. Может, ничего не случится. Или произойдет пертурбация. Нгал Р’нда может понять, что происходит, и перестанет тебе верить. Или же рискнет ускорить течение событий и начнет атаку гораздо раньше. Мы не должны допустить, чтобы нас заметили. Нельзя вносить в течение истории изменения, которые могут обернуться против нас. Мы пойдем одни, без эскорта, без тяжелого оружия. Использование любого оружия в прошлом, от которого ты зависишь, равно самоубийству. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Значит, невозможно приготовить ловушку в прошлом.

Веран широко улыбнулся, обнажив металлическую пластину, заменяющую ему зубы.

— Мне достаточно ввести небольшую подпороговую модификацию. Ее не заметят, но я смогу воспользоваться ею в нужный момент. Ты ценный человек, Корсон. Ты указал мне слабое место Нгала Р’нда.

— И я еще должен вас сопровождать?

— Неужели я похож на безумца, который способен оставить тебя за своей спиной? Впрочем, ты знаешь эти закоулки.

— Уриане заметят мое отсутствие. Они же нас не слышат.

— Мы могли бы рискнуть и оставить передатчик, но, думаю, в этом случае он послал бы какой-нибудь сигнал. Нет, лучше мы будем действовать в тишине. Кроме того, в той современности мы будем отсутствовать всего несколько секунд. Как по-твоему, сколько лет этой птице?

— Понятия не имею, — поколебавшись, ответил Корсон. — Для своего вида он уже стар. А в мое время уриане жили дольше, чем люди. Думаю, ему сейчас по крайней мере двести земных лет, может, двести пятьдесят, если их гериатрия шагнула вперед.

— Мы нырнем аварийно, — сказал довольный Веран. — Благодаря этому, они не получат сигналов твоей игрушки.

Сейчас они двигались по аллеям времени. Они проскользнули в подземный город и преодолевали километровую толщу скал. Она была для них не плотнее тумана.

Веран прошептал на ухо Корсону:

— Как его узнать?

— По голубой тунике, — сказал Корсон. — Однако, мне кажется, здесь он проводит только часть времени.

— Это неважно. Когда гипрон на него наткнется, он пойдет за ним до момента рождения. А может, нужно говорить о вылупливании?

На мгновение мелькнула голубая тень, и они больше ее не теряли, но это длилось так недолго, что Корсон с трудом верил, что это были месяцы и годы, в течение которых Нгал Р’нда играл на планете роль уважаемого и миролюбивого урианина. Они плыли против течения жизни этого существа, как лосось плывет против течения реки. Тень изменила окраску. Нгал Р’нда был молод, и туника Князей Урии еще не покрывала его плеч. Может, он еще не обдумывал планов завоеваний? Корсон сильно сомневался в этом.

Другие голубые тени выныривали из глубин времени — другие князья, вылупившиеся из голубых яиц, давно мечтавшие о мести. Нгал Р’нда говорил правду — он был последним. К действию его побудил близкий конец. Предыдущим князьям хватало мечты.

Нгал Р’нда надолго исчез.

— Он точно родился здесь? — обеспокоенно спросил Веран.

— Понятия не имею, — ответил Корсон, раздраженный тоном наемника. — Но думаю, что да. Он слишком важен, чтобы родиться вдали от святилища своей расы.

И в эту секунду тень, которой был Нгал Р’нда, появилась вновь. Корсон не мог его опознать, но понял это по реакции гипрона.

— Что это за ловушка? — спросил Корсон.

— Увидишь. — Об остальном Веран говорить отказался.

Они направлялись к моменту рождения последнего Князя Урии.

“Может, он хочет сразу после рождения впрыснуть ему бинарный генетический стабилизатор, — подумал Корсон, — который начнет действовать только через годы, в присутствии своего дополнителя? А может, хочет вживить ему датчик размером не больше клетки, в таком месте, где на него не наткнется хирургический нож, и который позволит следить за ним всю жизнь? Нет, это слишком тонкие методы для наемника”.

Гипрон затормозил и остановился. Корсону показалось, что все частицы его тела разбегаются друг от друга в разные стороны. Он сглотнул набежавшую слюну, и тошнота постепенно прошла.

— Он еще не родился, — сказал Веран.

Глазами гипрона Корсон увидел большой эллиптический зал, странно измененный и похожий на зал представительства. Из стены торчали несколько отростков гривы Бестии, а оба наездника затаились в толще камня, скрытые от чужих взглядов.

В полированной стене виднелись ниши, и в каждой из них лежало яйцо. В конце зала в самой просторной нише лежало красное яйцо. Корсон мысленно сделал поправку: яйцо казалось красным гипрону, а для человека и урианина было голубым.

Яйцо, из которого вылупился Нгал Р’нда. Ниши были инкубаторами, и никто не входил в зал до конца периода развития.

— Нужно немного подождать, — сказал Веран, — мы заехали слишком далеко.

Гипрон скользнул к голубому яйцу. Корсон почти адаптировался к его восприятию. Сейчас он почти овладел панорамным зрением Бестии. Он мог наблюдать за действиями Верана и видел, что наемник направил на голубое яйцо какой-то, похожий на оружие, инструмент.

— Не уничтожайте его! — невольно крикнул Корсон.

— Идиот, — сухо сказал Веран. — Я его измеряю.

Оскорбление выдавало его напряжение. В этот ключевой момент жизни Нгала Р’нда малейшая пертурбация могла ввести в историю серьезные изменения. На лбу Корсона выступили капли пота, сбежали вниз по крыльям носа. Веран играл с огнем. Что будет, если он ошибется? Исчезнут ли они оба? А может, появятся, но в другом отрезке времени?

Голубое яйцо задрожало и раскрылось. Показалась макушка молодого урианина. Он был огромен и казался таким же большим, как яйцо. Потом скорлупа рассыпалась на кусочки, и цыпленок открыл клюв. Сейчас он издаст свой первый писк, которого с нетерпением ждет мать.

К удивлению Корсона, голова урианина была не больше, чем кулак мужчины такого же роста. Однако он знал, что развитие нервной системы Нгала Р’нда далеко от завершения. Еще чаще, чем человеческие дети, уриане рождались преждевременно, неспособные к самостоятельной жизни.

Гипрон вышел из стены и синхронизировался с современностью. Веран выскочил из своей упряжки с пластиковым мешком в руках, собрал в него осколки голубого яйца и вернулся к гипрону. Не теряя времени, он направил своего скакуна под защиту стены и дал сигнал к десинхронизации.

— Конец первой фазы, — пробормотал он сквозь зубы.

В эллиптическом зале раздались первые пискливые крики. Открылась дверь.

— Они заметят исчезновение скорлупы, — сказал Корсон.

— Ты ничего не понял, — пробормотал Веран. — Я доставлю им другую. Если твои слова верны, они хранят только голубые скорлупы, прочие их не интересуют.

Они направились к поверхности. В укромном скалистом ущелье Веран синхронизировал гипрона. Корсон спустился на землю, и его снова охватила тошнота.

— Смотри себе под ноги, — сказал Веран. — Мы в нашем объективном прошлом. Неизвестно, какие изменения вызовет сломанная травинка.

Он открыл мешок и внимательно осмотрел куски скорлупы.

— Это не обычное яйцо, — пробормотал он. — Скорее, составленные друг с другом плитки, как кости черепа у человека. Взгляни, четко выделяются линии стыковки.

Он отломил небольшой кусочек скорлупы, поместил его в какой-то аппарат и прильнул глазом к окуляру.

— Пигментация в массе, — заметил он. — Генетическая причуда. Может, результат систематического скрещивания внутри одного рода. Впрочем, неважно. Я легко найду краску подобного типа, но менее долговечную.

— Вы хотите покрасить яйцо? — спросил Корсон.

Веран язвительно рассмеялся.

— Дорогой Корсон, твоя глупость неизлечима. Я заменю эту скорлупу другой, обычной, и именно ее покрашу. Для этого я воспользуюсь краской, которую в случае нужды можно будет нейтрализовать. Все могущество Нгала Р’нда основано на особом цвете его яйца. Поэтому он считает, что время от времени его полезно показывать. Чтобы избежать подмены, никто не остается в зале при вылуплении цыплят. Остаться невозможно. Разве что у тебя есть гипрон. Я не думаю, чтобы эта замена когда-нибудь была замечена или вызвала большую пертурбацию. Чтобы в этом убедиться, я возьму скорлупу урианина, вылупившегося в то же время, что и Нгал Р’нда, и тех же самых размеров. Труднее всего будет подложить ее в течение всего одной секунды, прежде чем кто-либо успеет войти и увидеть нас.

— Невозможно, — сказал Корсон.

— Есть препараты, десятикратно увеличивающие скорость человеческой реакции. Думаю, ты слышал об этом. Ими пользуются звездолетчики во время боя.

— Они опасны, — сказал Корсон.

— А я и не заставляю тебя их принимать.

Веран начал собирать обломки скорлупы и складывать их в мешок. Потом передумал.

— Лучше будет обесцветить их и подбросить на место фальшивой.

Он проделал несколько анализов, после чего распылил по обломкам какой-то аэрозоль. Через несколько секунд голубые осколки побелели.

— По коням! — воскликнул довольный Веран.

Они вновь погрузились в реку времени и довольно быстро добрались до зала, где лежали десятки лопнувших скорлуп. Веран синхронизировал гипрона, начал копаться в осколках и выбрал, наконец, полную скорлупу. Под струей распылителя она приобрела голубой цвет, и Веран проглотил таблетку.

— Акселератор подействует через три минуты, — заметил он. — Десять секунд сверхскорости. Это больше, чем полторы минуты субъективного времени. Больше, чем нужно.

Он повернулся к Корсону и широко улыбнулся.

— Вся прелесть в том, что если со мной что-нибудь случится, ты не сможешь отсюда выбраться. Представляю, какие рожи будут у уриан, когда они застанут в инкубационном зале одного мертвого человека и одного живого. А еще прирученную Бестию, которую знают только в диком виде.

— Мы исчезнем. — сказал Корсон. — Пертурбация будет слишком велика. Вся история этого фрагмента континуума содрогнется.

— Я вижу, ты быстро учишься, — насмешливо сказал Веран. — Но самая большая трудность — вернуться сразу после нашего старта. Я не хочу встретить самого себя.

Корсон содрогнулся.

— Кроме того, — продолжал Веран, — гипрон тоже этого не хочет. Очень трудно заставить его приблизиться к самому себе во времени. Он терпеть этого не может.

“И все же, — подумал Корсон, — я сделал это. Точнее, сделаю. Закон нерегрессивной информации, как и все законы физики, относителен. Кто-нибудь похитрее вполне может его преступить. Это значит, что однажды я пойму механизм времени. Что я отсюда выйду. Что вернется мир, и я найду Антонеллу”.

Все произошло так быстро, что Корсон сохранил об этом только отрывочные воспоминания. Тень Верана двигалась так быстро, что пространство, казалось, было полно им, как в калейдоскопе. Голубые осколки скорлупы, ниши, заполненные пискучими созданиями, двери, которые открываются и, вероятно, скрипят, и вдруг как бы запах хлора, хотя было очевидно, что воздух зала не может проникнуть внутрь скафандра, отступление сквозь время, голос Верана, высокий, отрывистый, такой быстрый, что слова были почти непонятны, пируэт в пространстве, темнота, и опять падение во все стороны Вселенной…

— Конец второй фазы, — сказал Веран.

Ловушка была расставлена. Два или даже два с половиной века пройдут, прежде чем Веран подтолкнет Нгала Р’нда, последнего Князя Урии, Господина Войны, вылупившегося из Голубого Яйца, к его предназначению.

“Время, — подумал Корсон, пока сильные руки освобождали его от ремней, — время — самый терпеливый из богов”.

29

Бестия спала, как ребенок. Погребенная в пятистах метрах под поверхностью планеты, заполненная энергией, которой хватило бы, чтобы перевернуть гору, она хотела только спать. Она была поглощена созданием восемнадцати тысяч зародышей, из которых потом возникнут особи ее вида, и поэтому еще острее чувствовала опасность. Поэтому она проскользнула сквозь толщи осадков до базальтовой подошвы, где и выдолбила себе гнездо. Легкая радиоактивность скалы доставляла ей дополнительную энергию.

Бестия спала. В своих снах она вспоминала планету, которой никогда не видела, но которая была колыбелью ее вида. Там жизнь была простой и хорошей. Хотя планета эта исчезла более пятисот миллионов лет назад (земных лет, которые не имели никакого значения для Бестии), почти нетронутые образы сцен, пережитых ее далекими предками, передавались наследственной памятью. Сейчас, перед размножением, растущая активность хромосомных цепочек оживляла цвета и выделяла детали.

Бестия сохранила образ расы, которая создала ее род по своему образу и подобию, и для которой бестии были чем-то вроде домашних животных, нетребовательных и привязчивых. Если бы люди времен первой жизни Корсона могли увидеть сны Бестии, они нашли бы ответы на многие вопросы. Они никак не могли понять, как бестии, сторонящиеся своих сородичей, могли развить некое подобие культуры и основы языка. Они знали животных антиобщественных, или живущих в предобщественной стадии, почти таких же интеллигентных, как, например, дельфины. Но ни один из этих видов не развил настоящего разговорного языка. Согласно тогдашним — и с тех времен еще не опровергнутым теориям, возникновение цивилизации и языка требовало некоторых условий: создания иерархических орд, чувствительности к окружающему, открытия пригодности предметов (каждое существо, конечности которого являются почти идеальными инструментами, обречено на застой).

Бестия не отвечала этим трем условиям. Она жила в изоляции, была, насколько могли судить люди, почти нечувствительна к окружающему и не имела понятия об использовании даже простейших инструментов. Но не по глупости. Можно было склонить ее к использованию довольно сложных машин, но самой ей это вовсе не требовалось. Когти и грива полностью обеспечивали все ее потребности. И все же Бестия могла говорить и даже, по мнению некоторых исследователей, пользоваться символами.

Происхождение бестий было второй неразрешимой проблемой. Во времена первой жизни Корсона экзобиологи уже знали достаточно, чтобы сравнительная эволюция стала точной наукой. Теоретически было возможно, изучая только одно существо, создать полный образ вида, к которому оно принадлежало. Но бестии обладали признаками едва ли не дюжины разных видов. Ни одна среда, возникшая в воображении какого-нибудь экзобиолога, не создала бы такого парадокса. Это была одна из причин, по которым их назвали просто бестиями. По мнению одного разочарованного биолога, бестии были единственным известным доказательством существования Бога или, по крайней мере, какого-нибудь божества.

Длинный палец энергии на одну наносекунду коснулся Бестии. Она шевельнулась во сне и жадно поглотила пищу, не заботясь о том, откуда она взялась. Второй контакт, легкий, как перышко, почти разбудил ее. А третий ужаснул. Она умела различать большинство природных источников энергии, но на этот раз источник был искусственным. Что-то — или кто-то — пыталось ее поймать.

С ужасом она поняла, как ошиблась, поглотив энергию первого луча. Она выдала свое убежище. То же самое она сделала со вторым и попыталась умерить свой аппетит, когда пришел третий. Слишком испуганная, чтобы сдержаться, она боялась упустить хотя бы частицу энергии: Когда она боялась, инстинкт приказывал ей пожирать как можно больше энергии и в любой форме. Она уже чувствовала твердые энергетические копья, вонзающиеся в ее нежное тело, и начала плакать над своей судьбой — маленькое, бедное существо, господствующее только над жалким обрывком времени, способное анализировать всего десять элементов окружающего мира одновременно. Она плакала о судьбе восемнадцати тысяч скрытых в ее теле невинных зародышей, которым грозила гибель.

Почти в шести тысячах километров от этого места у приборов сидели огромные птицы. Нейтронный луч, зондирующий толщу планеты, трижды был поглощен в одной и той же точке. Фаза наложенной обратной волны показывала небольшое, но явное расхождение.

— Он там, — сказал обеспокоенный Нгал Р’нда. — Вы уверены, что сможете с ним справиться?

— Абсолютно, — ответил Веран.

Договор заключили без труда, но с выгодой для него. Лагерь был в пределах урианского оружия, но самого Верана это не волновало. В рукаве у него лежал козырный туз. Он повернулся, чтобы отдать несколько приказов.

В пятистах метрах под землей Бестия собиралась с силами. Она чувствовала себя искалеченной. Процесс дозревания ее потомства зашел слишком далеко, чтобы она могла перемещаться во времени. Она не сумела бы синхронизировать движения каждого из восемнадцати тысяч малюток, а они в свою очередь приобрели уже достаточную автономию, чтобы мешать своей родительнице. Если угроза приобретет конкретную форму, ей придется бросить их. Это был один из случаев, когда инстинкт самосохранения вступал в противоречие с инстинктом продолжения рода. Если повезет, несколько из них выживут, но большинству не удастся точно синхронизироваться с современностью. Они внезапно столкнутся с массой материи, эквивалентной их объему. Энергия, освобожденная при этом, будет соответствовать небольшому ядерному взрыву. Это не могло серьезно повредить Бестии, но для эмбрионов будет смертельно.

Возможно, решение было в том, чтобы погрузиться еще глубже в толщу планеты. Но Бестия выбрала для своего гнезда довольно тонкое место. Близкая к поверхности лава притягивала ее, как огонь камина притягивает кота. В нормальном состоянии Бестия с удовольствием купалась бы в лаве, но сейчас она колебалась. Высокая температура ускорила бы дозревание, и тогда она не смогла бы уйти от малюток достаточно далеко и, вероятно, стала бы их первой жертвой.

Рискнуть и выйти на поверхность? К несчастью для Бестии, планета-гигант, где родились ее предки, посещалась хищниками. для которых они были лакомым куском. Те тоже умели перемещаться во времени, и, хотя исчезли пятьсот миллионов лет назад, факт этот никак не мог повлиять на поведение Бестии. Ее видовая память не принимала во внимание новых данных. Для Бестии эти пятьсот миллионов лет словно никогда не существовали. Она не знала, что их вид намного пережил своих создателей и первых хозяев и что выживанием они обязаны своей роли домашнего животного.

Итак, поверхность планеты можно было не брать в расчет, время было недоступно, глубины опасны, и Бестия вновь заплакала над своей судьбой.

Неподалеку от себя, всего в нескольких десятках километров она почувствовала чье-то присутствие. В нормальных условиях ее первой реакцией было бы перемещение во времени, но боязнь потерять малюток подавила страх перед окружением. Присутствие стало более ощутимым, более многочисленным. Приближалось множество существ ее вида. Однако это не обрадовало ее. В прошлом ей самой приходилось заниматься каннибализмом, и она по опыту знала, что Бестия в убежище представляет желанную добычу. Правда, она не знала, что в таких условиях каннибализм способствовал генетическому обмену и предохранял вид от дегенерации.

Она попыталась укрыться от погони, но безуспешно, и выскочила в атмосферу на вершине лавового выброса. Гипроны Верана предвидели такой вариант и действовали согласно с принятым планом, совершенно чуждым существам их вида. Они выскочили со всех сторон одновременно, вокруг отрезка времени, который контролировала Бестия, зажали ее и обездвижили, как тысячи лет назад на Земле делали это дрессированные слоны. Бестия оказалась в энергетической клетке, еще более мощной, чем клетка на борту <<Архимеда”. Сначала она расплакалась, потом, видя тщетность своих протестов, позволила забрать себя и вскоре заснула, воскрешая в снах призрачные образы уничтоженной планеты.

30

Это было время тренировок с оружием. Корсон наслаждался спокойствием жизни, организованной до мельчайших деталей. По приказу Верана утром и вечером он учился ездить на гипроне. Обучавшие его солдаты, которым, несомненно, поручили и его охрану, не удивлялись, видя у него на шее обруч безопасности, или же просто воздерживались от намеков. Наверняка, они пришли к выводу, что Корсон — из личной охраны Верана. Тот, в свою очередь, составлял планы в обществе Нгала Р’нда и урианской аристократии. Он явно завоевал их доверие, и уриане день за днем передавали ему экземпляры своего лучшего оружия и знакомили с принципами его действия. Исключительная дисциплина маленькой армии Верана явно произвела на них впечатление. А может, их неизлечимое чувство превосходства не позволяло им вообразить, что человек — их слуга — способен был нарушить договор и угрожать им. Иногда они, с точки зрения Корсона, проявляли невероятную наивность. Мнимое уважение Верана доставляло им удовольствие. Полковник приказал, чтобы все его люди уступали дорогу любому встреченному урианину, независимо от его положения в обществе. Приказ выполнялся, и это было для уриан лучшим доказательством того, что люди эти знают свое место и умеют себя вести. По мнению Верана, дела шли успешно.

Ситуация эта казалась Корсону не такой уж простой. На его глазах возникала великолепная военная машина. Для Бестии, запертой в несокрушимую клетку, не имевшую слабых мест, завершался репродуктивный период. Было решено позволить малюткам сожрать ее, ибо в таком возрасте она не поддавалась дрессировке. Корсону казалось, что объединенные силы Верана и уриан стремятся к результату, диаметрально противоположному запланированному. Теперь он уже не мог вырваться. Он чувствовал, что эту — одну из самых страшных в истории — военную авантюру он мог бы с тем же успехом наблюдать со стороны. Будущее не давало ему никакого знака.

Однажды ночью ему удалось отрешиться от мрачных мыслей.

Он разглядывал деревья и небо Урии, удивляясь, что активность лагеря не была еще замечена и что никто из Диото или другого города не задался вопросом, что здесь происходит.

— Прекрасный вечер, — сказал подошедший Веран.

В зубах он держал короткую сигару, хотя курил он довольно редко.

Он выпустил клуб дыма, потом сказал:

— Нгал Р’нда пригласил меня на ближайшее представление Яйца, — сказал он, выпустив клуб дыма. — Это случай, которого я жду. Пора уже избавиться от него.

Он снова затянулся сигарой. Корсон не решился ответить.

— Похоже, он с каждым днем доверяет мне все меньше. Он требует назначить точную дату начала военных действий. Этот старый стервятник думает только о войнах и крови. Я не люблю войну. Она требует огромных материальных затрат и губит хороших солдат. Я сражаюсь только тогда, когда нет другого выхода, и уверен, что когда Нгал Р’нда исчезнет, я договорюсь с властями этой планеты. Забавно, но мне кажется, что их просто нет. Может, ты, Корсон, знаешь что-нибудь об этом?

Молчание.

— Я так и думал, что ты ничего не знаешь, — резко сказал Веран. — Так вот, я выслал разведку в разные города этой планеты. Они не встретили никаких трудностей, но и узнали немного. Это обычное неудобство децентрализованных общественных систем. Мне кажется, что эта планета, если не принимать во внимание ограниченной власти Нгала Р’нда, не имеет официального правительства.

— Вам же лучше, — сказал Корсон.

Веран угрюмо взглянул на него.

— Это хуже всего. Как ты себе представляешь переговоры с правительством, которого нет?

Он задумчиво посмотрел на сигарету.

— Но я сказал “кажется”, — продолжал он. — Один из моих разведчиков, похитрее прочих, все же принес мне интересные новости. У этой планеты вроде бы есть некая политическая организация, но совершенно оригинального типа. Совет этой организации якобы правит на протяжении многих веков и находится в другом веке. Говоря точнее, в трехстах годах от нас. Это самая сумасшедшая история, которую я когда-либо слышал. Править умершими и еще не родившимися!

— Они явно не согласны с вашей концепцией правительства, — тихо сказал Корсон.

— Демократы, да? Может, даже анархисты! Я знаю эту песенку. Сократить администрацию людей и систем до минимума. Это никогда не длится долго. Вся система рушится при первом вторжении.

— Здесь уже много веков не было никаких войн, — сказал Корсон.

— Что же, пусть вспомнят, что это такое. И еще одно. Я не говорил тебе, Корсон, о другом интересном факте. Один из членов этого совета — человек.

— Это вовсе не удивительно, — осмелился заметить Корсон.

— Он очень похож на тебя. Думаю, это удивительное совпадение. Может, это кто-то из твоих родственников?

— У меня нет таких высокопоставленных родственников, — ответил Корсон.

— Мой разведчик сам не видел этого человека. Ему не удалось наложить руку ни на один из представляющих его документов. Но он очень решителен. Этот разведчик — специалист по физиогномике. Один шанс на миллион, что он ошибается. Кроме того, он хороший рисовальщик, он нарисовал по памяти твой портрет и показывал его своим информаторам. Все, кто видел этого человека, Корсон, опознали тебя. Что ты об этом думаешь?

— Ничего, — честно ответил Корсон.

Веран внимательно посмотрел на него.

— Может быть, ты и не врешь. Нужно бы проверить тебя на детекторе лжи, но тогда ты, в лучшем случае, станешь идиотом. А идиот не сможет отправить сообщение. К несчастью, ты мне еще нужен. Когда я обо всем узнал, то попробовал сложить два и два, но безрезультатно. Сначала я думал, что ты какая-то машина, андроид, но тебя исследовали всеми возможными способами, и эту возможность пришлось отбросить. Я знаю о тебе все. за исключением того, что творится в твоем мозгу. Ты не машина, и родился ты не в пробирке. У тебя способ мышления, отвага и слабости обычного человека. В чем-то старомодного, будто ты вышел из прошлого. Если ты выполняешь какое-то задание, то выполняешь его совершенно один, оставляя для себя некие гарантии. Например, это чертово сообщение. Почему ты не играешь со мной в открытую, Корсон?

— У меня нет нужных карт.

— Возможно. Но ты сам — туз в чьей-то игре. А ведешь себя так, будто ничего об этом не знаешь.

Веран бросил сигарный окурок на землю и раздавил каблуком.

— Подведем итог, — сказал он. — Эти люди умеют путешествовать во времени. Они скрывают это, но это факт. Без этого правительство, живущее через триста лет, не смогло бы руководить современностью. Они уже знают, что я сделаю, знают, что произойдет, за исключением временной пертурбации. И они еще ничего не предприняли ни против меня, ни против Нгала Р’нда. Это значит, что для них ситуация еще не созрела. Они чего-то ждут, вот только чего?

Он глубоко вздохнул.

— А может, они уже начали действовать. Может, ты член их Совета, выполняющий особое задание.

— Никогда не слышал таких глупостей, — сказал Корсон. Веран отступил на шаг и вынул из кобуры оружие.

— Я могу убить тебя, Корсон. Может, и для меня это будет самоубийством, но ты умрешь первым. Ты никогда не вышлешь этого сообщения, а я никогда не доберусь до этой планеты, и значит, не получу возможности пленить и убить тебя, но временная пертурбация будет такова, что и тебе крепко достанется. Ты станешь другим. А что важно для человека? Его фамилия, внешний вид, его хромосомы? А может, воспоминания, опыт, собственная судьба, личность?

Они обменялись взглядами, потом Веран спрятал оружие.

— Я надеялся тебя напугать. Признаться, не удалось. Трудно испугать человека, который был на Эргистале.

Он улыбнулся.

— В принципе, я верю тебе, Корсон. Вероятно, ты тот самый человек, который будет заседать в Совете Урии через триста лет, хотя пока и не знаешь об этом. Ты еще не тот человек. В этот момент ты только его лучшая карта. Он сам не мог прибыть, поскольку уже знает, что произошло. Это значило бы нарушить закон нерегрессивной информации. Он никому не может верить и потому решил отправить самого себя, пользуясь более ранним периодом своего существования. Поздравляю! Перед тобой светлое будущее, если, конечно, ты доживешь до того времени.

— Подождите, — сказал Корсон, бледнея. Он сел на землю и взялся за голову. Веран наверняка прав. У него есть опыт во временных войнах.

— Круто, а? — сказал Веран. — Может, тебя интересует, почему я тебе все это рассказал? Не гадай. Как только избавлюсь от Нгала Р’нда, отправлю тебя послом к этому Совету. Имея под рукой государственного мужа, я его использую. Я говорил тебе, что собираюсь вести переговоры, и попрошу у тебя немного: оборудование, роботов, корабли. Эту планету я оставлю в покое и пальцем ее не трону, даже если мне удастся завоевать всю остальную Галактику.

Корсон поднял голову.

— А как вы избавитесь от Нгала Р’нда? — спросил он. Веран засмеялся коротко, словно взлаял волк.

— Этого я тебе не скажу. Ты можешь меня опередить. Сам увидишь со временем.

31

В прихожую зала Представления они вошли нагими. Там их подвергли ритуальному омовению, а потом одели в желтые тоги. Корсону казалось, что невидимые лучи всевозможных детекторов обшаривают его тело, но это только казалось: уриане работали тоньше. Он догадывался, что Веран хочет использовать Представление Яйца, но понятия не имел, каким образом. Наверняка можно было сказать, что у Верана нет никакого оружия. Уриане слишком хорошо знали человеческую анатомию, чтобы можно было использовать какие-то естественные укрытия. Если бы Веран хотел применить силу, он атаковал бы во главе своих гипронов. Рискованное дело, поскольку урианам было чем ответить, но союзником наемника было бы время. — Нет, в запасе у него наверняка был какой-то отчаянный фортель.

Второй раз прошел Корсон сквозь расступившиеся ряды, а Веран направился к самому постаменту.

Не говоря ни слова, он долго и внимательно разглядывал металлический алтарь. Свет померк, и через открывшиеся врата вошел Нгал Р’нда. Корсону он показался гордым, как никогда. Теперь под его знаменами были два наемника-человека. Несомненно, уже сейчас перед его мысленным взором над дымными развалинами людских городов развевались голубые знамена Урии.

Яйцо. Корсон все понял и теперь со страхом и с какой-то странной жалостью к последнему Князю Урии, и, одновременно, восхищаясь отвагой Верана, следил за каждой деталью церемонии. Он слышал Нгала Р’нда и толпу, отвечавшую ему словами, которые невозможно записать — это был список имен из какой-то генеалогии. Он смотрел на открывающийся ящик, на стоящее на пьедестале яйцо, похожее на гигантский кусок бирюзы, на вытянутые шеи и двойные веки, моргающие со скоростью крыльев колибри.

Последний Князь Урии открыл клюв, но еще прежде, чем он заговорил, возникло какое-то замешательство. Веран оттолкнул окружавших его аристократов, прыгнул вперед, левой рукой схватил Нгала Р’нда за шею, правой указал на яйцо и закричал:

— Обманщик! Пекиво! Пекиво!

Корсону не нужен был словарь, чтобы понять, что на языке птиц слово это означает — обманщик.

— Это яйцо покрашено! — кричал Веран. — Этот негодяй обманул вас. Вот доказательство.

Уриане замерли. Это был тот шанс, подумалось Корсону, на который рассчитывал Веран, поскольку даже урианская аристократия не имела права входить в Зал Представления с оружием. Веран коснулся яйца ладонью, и в месте прикосновения скорлупа утратила свой лазурный цвет и стала белой, как слоновая кость.

Корсона осенило. Даже нагой, даже трижды выкупанный и досуха вытертый шершавой тканью, Веран обладал реактивом, щелочным и кислым одновременно.

Потом на ладони.

Реакция на поверхности яйца продолжалась, молекулярные цепочки распадались одна за другой, краска разлагалась на бесцветные составляющие или, скорее всего, возгонялась. Веран не любил оставлять следов.

Из толпы раздался свист. Острые когти схватили Корсона за руки, но он не сопротивлялся. Веран отпустил Нгала Р’нда, который, широко раскрыв клюв, пытался отдышаться. Уриане в фиолетовых тогах бросились на наемника, а тот кричал:

— Я доказал вам, доказал! Яйцо белое! Он обманщик!

Наконец заговорил сам Нгал Р’нда.

— Он лжет. Он сам покрасил его. Я видел это. Теперь он умрет.

— Разбейте яйцо! — кричал Веран. — Разбейте его! Если я лгу, внутри оно будет голубым. Разбейте яйцо!

Нгал Р’нда пытался установить порядок. Вокруг него уриане стояли стеной, они еще были полны уважения, но уже нахохлились. Вассалы боялись птицы, вылупившейся из Голубого Яйца, а не военного вождя. Князь издал несколько пронзительных нот, Корсон ничего не понял, но жест урианина был ясен:

— Должен ли я разбить яйцо?

Тишина. Потом раздался всеобщий свист, короткий и безжалостный.

Нгал Р’нда склонил голову.

— Я разобью яйцо, которое должно было обратиться в прах только после моей смерти. Я, последний Князь Урии, буду единственным из моего древнего рода, кто второй раз в своей жизни разобьет Голубое, хранившее меня когда-то, Яйцо.

Он схватил яйцо когтями, поднял его и разбил о пьедестал. На землю посыпались осколки. Нгал Р’нда схватил один из тех, что остались на цоколе, и поднес к глазам. Потом шагнул назад и опустился на землю.

Тогда один из высокопоставленных уриан подошел к нему, ухватился за край голубой тоги и резко дернул. Тога не разорвалась, а Нгал Р’нда качнулся вперед. Потом на него бросились все. Корсон почувствовал, что его выпускают и отталкивают. Он едва не упал, и ему пришлось постараться, чтобы оттолкнуть толпящихся уриан. На его глазах пьяные от бешенства птицы рвали на куски последнего Князя Урии. Острый запах хлора и аммиака повис в воздухе.

Кто-то коснулся плеча Корсона. Это был Веран.

— Идем, пока они не задумались, как я это сделал.

Они неторопливо двинулись к дверям, а яростные крики все не умолкали. Выходя, Веран оглянулся и пожал плечами.

— Вот так гибнут фанатики, — сказал он.

32

Примерно раз в десять лет он останавливался, подходил к первому прохожему и спрашивал:

— Какой сейчас год?

Некоторые из них падали в обморок. Другие убегали. Некоторые просто исчезали: вероятно, они умели путешествовать во времени. Но всегда находился кто-нибудь, кто отвечал. Не моргнув глазом, они смотрели на человека, на Бестию и улыбались. Старый человек. Молодой парень. Урианин. Какая-то женщина.

Один вопрос вертелся у Корсона на языке:

— Вы знаете, кто я?

Они знали. Они были, как вехи, как фонари, расставленные на его дороге, но когда он пробовал начать разговор, ловко выкручивались, позволяя ему угаснуть. Даже ребенок. Он не мог с ними бороться. За шесть тысяч лет культура прошла большой путь, а он еще был варваром, даже если знал такое, о чем они и не подозревали.

Увидев урианина, он едва не сделал глупость: хотел убежать во время. Но большая птица знаком попросила его успокоиться. Она носила белую тогу, покрытую тонкой вышивкой, и сказала с гримасой, которую Корсон счел улыбкой:

— Чего боишься, сын мой?

Сходство урианина с Нгалом Р’нда поразило Корсона, но он скоро понял, что это вызвано преклонным возрастом туземца.

— Мне кажется, я тебя узнаю. Однажды ты вынырнул из небытия. Я был тогда ребенком, едва вылупившимся из яйца. Если не ошибаюсь, я помог тебе обмыться и подал завтрак, а потом проводил на какую-то тайную церемонию. С тех пор многое изменилось к лучшему. Я очень рад, что вижу тебя. Что ты хочешь знать?

— Я ищу Совет, — сказал Корсон. — У меня есть для них новости.

— Ты найдешь его на берегу моря, к западу отсюда. Но тебе придется подождать около ста двадцати лет.

— Спасибо, — ответил Корсон. — Мне не нужно ждать. Я путешествую во времени.

— Не сомневаюсь, — сказала птица. — У тебя отличное животное.

— Его зовут Архи, — заметил Корсон. — В память о прошлом.

Он сделал движение, собираясь вернуться в седло, но урианин остановил его.

— Надеюсь, ты не в обиде за то, что случилось когда-то. Это был несчастный случай. Тирания рождает насилие, а живые существа — игрушки в руках богов. Для своего удовольствия боги заставляют их устраивать битвы, вертят ими, как хотят. Они любят балеты огня и смерти. Ты разрешил этот вопрос очень тактично. Кто-нибудь другой вызвал бы бойню. Все уриане очень благодарны тебе за это.

— Уриане?.. Вы тоже? — недоверчиво спросил Корсон.

— И старая раса и люди. Все уриане.

— Все уриане, — задумчиво сказал Корсон. — Это хорошая новость.

— Счастливого пути, сын мой, — сказал старый урианин.

“Таким образом, — подумал Корсон, вглядываясь в поднимающийся с земли туман, — уриане и люди примирились. Это хорошо. Урианам удалось прогнать демонов войны. Их вид вовсе не был обречен, как считалось”.

Он все лучше узнавал планету. Положение пляжа что-то ему напомнило: именно сюда привела его Антонелла. Случайность?

Он решил отправиться туда через Диото. Синхронизировал гипрона над землей и поднял взгляд, разыскивая в небе пирамидальную массу города, что стоял на двух столбах вертикальных рек.

Небо было пусто.

Корсон снова сориентировался. Сомнений не было. Там, на небе, сто пятьдесят лет назад вздымался великолепный город. Теперь от него не осталось и следа.

Он посмотрел вниз, на ущелье, образованное тремя сливающимися долинами, со склонами, поросшими лесом, и дном, покрытым травой. Там было озеро. Чтобы лучше видеть, Корсон прищурился. На середине озера острый гребень рассекал воду, в других местах короткие волны разбивались о предметы, затопленные на несколько сантиметров под водой. Под растительностью, покрывавшей берег, он узнал остатки геометрических форм.

Корсон с грустью вспомнил оживление вертикальных и горизонтальных улиц, рои машин, вылетающих, словно пчелы из улья, мапазин, который он обокрал, чтобы поесть, и даже голос, остановивший его.

Диото был мертв, как и многие другие города, накрытые ураганом войны. Возможно, в глубинах озера лежало тело Флории Ван Нелл, которая помимо своей воли ввела его в этот мир.

Старый урианин лгал. Его улыбка была всего лишь иронической. Война прошла, люди проиграли ее, их города обратились в руины.

Оставалось только надеяться, что Флория Ван Нелл погибла в неведении. Она не была готова к этой войне, впрочем, как и любой другой. Если она прожила какое-то время, то только для того, чтобы стать игрушкой наемников Верана или, что еще хуже, добычей безжалостных преемников Нгала Р’нда.

А он, Корсон, проиграл.

Ему пришлось сделать усилие, чтобы сразу не вернуться в прошлое. Он вспомнил сон об уничтоженном у него на глазах городе, о крике людей, которые слишком поздно поняли свою судьбу. Пот выступил у него на лбу. Он не вернется туда, по крайней мере сейчас. Ему назначена встреча в будущем, от нее не отвертеться. Там, вместе с Советом, если он выжил, нужно будет подумать и посмотреть, можно ли еще столкнуть тяжелую повозку истории на другую дорогу. А потом будет время вернуться.

Даже если он ничего больше не сможет сделать, он вернется и убьет Верана. Впрочем, нет, если он убьет Верана, то умрет и сам. Обруч вонзит в него свое ядовитое жало. Он не должен даже думать о Веране, иначе убьет сам себя. А сейчас он не мог себе этого позволить.

Корсон столкнул жажду мести в подсознание, добрел до гипрона и двинулся вперед.

Они двигались медленно, и он впервые заметил, что время — седое. В непроницаемом тумане перепутанных дней и ночей он чувствовал, что теряет власть над гипроном. Он играл пальцами на отростках гривы, но напрасно. Животное, может, уставшее, а может, ведомое чужой волей, грозило синхронизацией. Сдавшись, Корсон позволил ему выйти в современность.

Шум моря. Медленный и ритмичный шум. Он оказался на длинном пляже, который золотило заходящее солнце. Этот факт поразил Корсона. Обычно гипроны синхронизировались днем, причиной этому был их вечный энергетический голод. Однако сейчас Архи выбрал сумерки.

Корсон широко открыл глаза. Перед ним на песке неподвижно лежали три нагих тела. Он снял шлем и почувствовал теплый воздух.

Три нагих, может, мертвых, тела, вот и все, что осталось от Совета Урии. Один мужчина и две женщины на берегу моря. Выброшенные приливом жертвы страшной катастрофы.

33

Когда Корсон подошел ближе, мужчина шевельнулся. Приподнявшись на локте, он смотрел на пришельца, улыбался и вовсе не казался пострадавшим.

— А-а, — сказал он. — Вы человек с Эргистала. Я ждал вас.

Корсон с трудом выдавил:

— А Совет…

— Он здесь, — сказал мужчина. — Совет Урии на тысячу лет.

Корсон склонился над ним.

— Вам нужна помощь?

— Не думаю. Садитесь.

— Эти женщины… — сказал Корсон, опускаясь на песок.

— Они в контакте. Не нужно им мешать.

— В контакте?

— У нас много времени. Сегодня вечером отличная погода, верно?

Он порылся в песке, достал хрустальный флакон, откупорил его и подал Корсону.

— Выпей глоток, старина, тебе станет лучше.

Корсон открыл было рот, но не стал возражать. Если этот мужчина считает, что время есть, незачем протестовать. Он глотнул. Вино было холодное, и он едва не задохнулся.

— Не нравится? — спросил мужчина.

— Я никогда не пил лучшего вина.

— Ну так допивай бутылку. Есть еще другие.

Корсон снял перчатки, чтобы было удобнее пить. Второй глоток разогрел его. Потом он вспомнил, где находится и зачем.

— Вы не голодны? — спросил он. — У меня есть с собой несколько пайков.

— Спасибо, — ответил мужчина. — Я предпочитаю цыпленка, икру или тушеную телятину. Извините, что не предложил вам этого раньше. После такого путешествия вы наверняка проголодались.

Он присел, энергично отбросил несколько пригоршней песка и обнажил большой контейнер из гравированного серебра. Подняв крышку, он с удовольствием понюхал содержимое.

— Угощайтесь и ешьте прямо пальцами. Мы предпочитаем простоту.

— Я видел Диото, — начал Корсон.

— Прекрасный город, — сказал мужчина. — Правда, слегка устаревший.

— Он лежит на дне озера. Война полностью уничтожила его. Мужчина удивленно поднялся на локте и сел.

— Какая война? — Он засмеялся тихо и необидно. — Ну конечно, вы же прибыли из беспокойного периода. Это было для вас шоком. Вы просто не знали.

— Что я должен был знать? — агрессивно спросил Корсон.

— Диото был покинут. Просто-напросто покинут, а вовсе не уничтожен. Он уже не отвечал нашему стилю жизни.

Корсон попытался переварить это.

— А как вы живете?

— Как видите. Просто. Мы готовимся… — он заколебался, — к будущему.

— Вы уверены, что вам не нужна помощь? — спросил Корсон, вытирая руки о песок.

— Нам нужны вы, Корсон. Но не здесь и не сейчас.

— Вы уверены, что у вас есть все? — недоверчиво спрашивал Корсон.

— Разве я похож на человека, которому чего-то не хватает? Одежда? Мы вообще ее не носим.

— Продукты, лекарства? Не думаю, чтобы весь пляж был набит бутылками вина и контейнерами с едой. Что вы будете делать, когда запас кончится?

Мужчина сосредоточенно смотрел на море.

— Действительно, — сказал он, — мне это никогда не приходило в голову. Думаю, что…

Корсон резко прервал его.

— Шевелитесь же! А может, вы спятили или больны? Должен быть способ ловить в этом море и охотиться в лесах. Не хотите же вы умереть от голода.

— Не думаю, — ответил мужчина. Он прямо взглянул на Корсона, потом одним движением поднялся. Он был хорошо сложен, мускулист, выше Корсона. Длинные волосы окружали его лицо.

— А как по-вашему, откуда взялась эта бутылка? И контейнер с едой?

Корсон тоже встал и смущенно принялся чертить по песку носком ботинка.

— Не знаю.

— Когда у нас кончается вино, мы просим еще.

— Ясно, — сказал Корсон. — Вы живете в дюнах, а ужинать приходите на пляж. А там вас ждет прислуга или роботы.

Мужчина покачал головой.

— В дюнах вы не найдете ни дворца, ни хижины, ни прислуги, ни роботов. Сомневаюсь, чтобы в радиусе сорока километров отсюда было хоть одно живое существо. Я вижу, вы не поняли нашего образа жизни. У нас нет другой крыши над головой, кроме неба, и другой постели, кроме песка. Может, вам слишком жарко или холодно? Я могу это поправить.

— Но откуда все это идет? — раздраженно сказал Корсон, отталкивая ногой пустую бутылку.

— Из другой эпохи. Из будущего или прошедшего века, не знаю. Мы решили оставить несколько десятилетий особняком. Это очень приятное место отдыха. Конечно, мы контролируем климат, но в этой эпохе на планете нет ни одной машины. Все, что нам нужно, находится за кулисами времени. Когда мы чего-то хотим, один из нас входит в контакт и просит это. И нам присылают.

— А Диото?

— Какое-то время назад мы заметили, что идем неверным путем, и решили испытать другой вариант.

— Именно этот, — сказал Корсон.

— Именно этот, — ответил мужчина.

Корсон взглянул на море. Перед ним был обычный закат, но в нем шевелилось нечто, искавшее выхода. В нескольких шагах от берега море плескалось о скалу, как прирученное животное. Невидимое солнце освещало тучи. Машинально Корсон поискал на небе месяц, но его не было. Звезд — их расположение он уже знал — было достаточно, чтобы освещать планету бледным светом.

— Разве это не прекрасно? — спросил мужчина.

— Да, это прекрасно, — признал Корсон.

Он посмотрел в сторону женщин, погруженных в транс, и ему показалось, что он узнает каштановые волосы, линию спины. Он сделал шаг к той, которую принял за Антонеллу. Мужчина удержал его.

— Не нужно им мешать. У них сейчас конференция по вашему вопросу. Они в контакте с Эргисталом.

— Антонелла… — сказал Корсон.

Мужчина повернулся.

— Антонеллы здесь нет. Вы увидите ее позднее.

— Она меня еще не знает, — сказал Корсон.

— Да. — Голос был мягкий и низкий, как будто мужчина жалел, что они коснулись этой темы. — Ей еще предстоит познакомиться с вами.

Воцарилась тишина.

— Не нужно обижаться на нас за это.

Потом он быстро добавил:

— Вы хотите спать или предпочитаете поговорить о наших делах?

— Спать я не хочу, — ответил Корсон, — сейчас я хотел бы немного подумать.

— Как угодно, — сказал мужчина.

Корсон долго молчал, сидя на песке, уперев локти в колени. Солнце совсем исчезло, и над морем остались одни звезды. Воздух был теплый, и вскоре Корсон снял скафандр и ботинки. Он не отважился раздеться полностью, но все располагало именно к этому. Хотелось броситься в воду и плавать, забыв о богах войны. Приливы здесь, вероятно, были небольшие — сказывалось отсутствие спутника. Взволновать море могло только далекое солнце и легкий ветер.

Наконец он встряхнулся и нарушил тишину. Он заговорил неуверенно, будто боясь нарушить равновесие ночи или разбудить врага, но голос его обретал уверенность с каждым словом.

— Я посол, — сказал он, — посол особого рода. Я был солдатом, преодолел время и слышал богов Эргистала. Я знал, что спокойной жизни Урии угрожают три опасности. Первой было животное, такое же, как то, что принесло меня сюда, но дикое. Вторая заключалась в заговоре, составленном коренными жителями этой планеты против людей. Третья носила имя старого вояки, прибывшего ниоткуда. Он говорил, что я сам привел его на эту планету. Сейчас я представляю его. Кроме того, я свой собственный посол: я хочу очистить Урию от всех опасностей, но у меня нет для этого средств. Я надеялся найти здесь помощь, хотя на Эр-гистале мне сказали, чтобы я рассчитывал только на себя. По их мнению, ценой успеха я завоюю свободу, а может, и что-то большее. Но я вижу, что это невыполнимое задание.

— Все это я знаю, — сказал мужчина. — Задание уже наполовину выполнено. Для человека из прошлого, Корсон, вы неплохо справляетесь.

— Бестия сидит в клетке, — сказал Корсон, — а заговор разбит. Не знаю, смогу ли я сделать что-нибудь еще. Остается Веран, наемник, которого я сейчас представляю.

— Тот же Веран хочет завоевать Вселенную, — продолжал Корсон, глотнув из бутылки. — Он требует оружия, солдат или роботов, а взамен обещает оставить эту планету в покое. Но я ему не верю. Более того, если органы безопасности попробуют его задержать, начнется война. И вестись она будет на этой планете, поскольку Веран не позволит так просто выселить себя.

— Вы и есть главный орган безопасности, — мягко сказал мужчина, — а в нашем прошлом не было войны.

— Вы считаете, что я… — пробормотал Корсон.

— Вы представитель отдела в этом районе, и ваша обязанность — предотвратить эту войну.

— Войны не было, — медленно сказал Корсон, — поскольку вы здесь. Это значит, что мне все удалось. Но это противоречит закону нерегрессивной информации.

Мужчина пересыпал песок из ладони в ладонь.

— И да и нет. Это не так просто. Закон нерегрессивной информации — только частный случай.

— Значит, — сказал Корсон, — будущее может вмешиваться в прошлое?

— Одни вмешательства вызывают незначительные изменения, другие опасны, а третьи полезны, по крайней мере с точки зрения привилегированного наблюдателя. Вас, меня или Верана. Контроль времени немного напоминает экологию. Представьте планету, населенную насекомыми, птицами и травоядными животными. Насекомые разрыхляют землю и способствуют росту травы. Птицы поедают насекомых и опыляют растения. Травоядные кормятся травой, а их выделения и трупы служат пищей насекомым и удобряют почву. Так выглядит простейшая экологическая петля. Безо всяких опасений вы можете убрать одно насекомое или даже дюжину, и ничего не случится. Вы можете перестрелять птичий выводок или съесть травоядное, и это не подорвет равновесия. Однако, если вы уничтожите всех насекомых на достаточно большой площади, птицы покинут местность или погибнут от голода. Трава исчезнет в течение нескольких сезонов, одновременно исчезнут травоядные. Возникнет пустыня. То же самое произойдет, если вы серьезно ослабите любое другое звено цепи. Для каждой точки имеется предел, который может оказаться достаточно высоким. Допустим, мы выпустим на эту планету несколько стай хищников, настолько быстрых, что они смогут атаковать травоядных. Поначалу они потеряются на просторах планеты. Можно будет годами прочесывать равнины и не встретить даже их следа. Но через какое-то время, не встречая врагов, они размножатся до такой степени, что ограничат число травоядных. Первыми пострадают насекомые, потом птицы, потом растительность. Травоядным будет угрожать опасность с двух сторон одновременно. Даже хищники начнут умирать от голода. При благоприятных условиях сложится новое равновесие, весьма отличное от существовавшего вначале. Для обоих видов появятся периоды голода и периоды изобилия. Критический предел будет гораздо ниже, чем в первом случае. Может быть, хватит всего одной пары хищников, чтобы вызвать непредвиденные последствия. В динамичной экологии значащее существо является не одним из элементов в цепи, а комплексом таких элементов. И процесс нельзя повернуть вспять, он вызывает небольшие, но решающие изменения. Под угрозой хищников травоядные увеличат скорость бега — длинные ноги будут помогать выжить.

То же самое происходит во времени, с соблюдением всех пропорций. Однако экологические проблемы до смешного просты по сравнению с проблемами времени. Вы можете стереть с поверхности планеты гору или погасить звезду на небе, и в вашем будущем в связи с этим ничего не произойдет. Возможно, в некоторых местах можно уничтожить целые цивилизации без особых последствий, с вашей точки зрения, а в другом месте вам достаточно наступить человеку на ногу, чтобы ваше небо и земля содрогнулись. У каждой точки Вселенной есть собственная экология. Абсолютной истории не бывает.

— Тогда как можно что-то предвидеть? — спросил Корсон.

— Делаются расчеты. В этом есть и доля интуиции, и доля опыта. Лучше всего смотреть на вещи сверху, из возможно более удаленного будущего. Всегда легче рассматривать перекрестки, которые могут привести к современности, чем создавать тех, кто сделает будущее. Поэтому боги Эргистала и устанавливают с нами контакт.

Он указал на двух женщин.

— Но всего они нам сказать не могут, как не могут вводить в историю пертурбации, которые бы им вредили. Они у заката времени. Все дороги ведут к ним. Для них история почти абсолютна, почти закончена. И потому мы должны сами выполнять свое предначертание,

— Понимаю, — сказал Корсон. — Я тоже чувствую себя пешкой на шахматной доске. Сначала я верил, что двигаюсь свободно, но по мере того, как все лучше видел игру, я понимал, что меня просто передвигают с одного поля на другое.

На секунду он заколебался:

— Я думал даже, что игру ведете вы. Что это ваш план.

Мужчина покачал головой.

— Вы ошибались, не мы авторы этого плана.

— Но вы знаете, что случилось со мной.

— В некоторой степени. Для нас вы — неизвестная величина. Вы появились в определенной точке, чтобы разрешить кризис. Мы всегда думали, что это ваш план.

— Мой? — сказал Корсон.

— Ваш. И только ваш.

— Я еще даже не начал обдумывать свой план, — сказал Корсон.

— У вас еще много времени впереди, — ответил мужчина.

— Но он уже выполняется.

— Это значит, что план все-таки возникнет.

— А если мне не удастся? — спросил Корсон.

— Вы ничего не будете об этом знать. И мы тоже.

Одна из женщин шевельнулась. Она повернулась, поднялась, взглянула на Корсона и улыбнулась. Ей было лет тридцать. Взгляд ее еще блуждал где-то далеко.

— С трудом верится, — сказала она. — Знаменитый Корсон среди нас.

— Я еще ничем не прославился, — сухо сказал Корсон. До последней секунды он еще надеялся, что это окажется Антонелла.

— Не так резко, Сельма, — вставил мужчина. — Перед ним еще дальняя дорога, и он слегка взволнован.

— Я же его не съем, — ответила Сельма.

— И он нужен всем нам, — добавил мужчина.

— В каком моменте вы находитесь? — спросила Сельма у Корсона.

— Я прибыл как посол… — начал было Корсон, но женщина прервала его.

— Это я знаю. Слышала ваш разговор с Сидом. Меня интересует, в каком месте вы сейчас находитесь.

— Я могу нейтрализовать Верана, не посылая ему того сообщения, поскольку все считают, что я отвечаю за него. Но, честно говоря, я не смог бы его даже написать, не то что отправить.

— С помощью креодов это очень просто сделать, — сказала Сельма. — Я сделаю это в любое время. И мне кажется, Эргистал согласится на отправку этого сообщения.

— Допустим, вы его не отправите, — сказал мужчина, которого Сельма назвала Сидом. — Кто тогда займется Бестией и Князем Урии? Решение в чем-то другом. Веран — часть плана, и вы не можете так просто исключить его.

— Этого я и боюсь, — сказал Корсон. — Я думаю, идея позвать его на помощь пришла мне в голову после встречи на Эргистале. Но я еще не уверен в этом. Эта мысль придет мне в голову позднее.

— Для примитива он быстро движется вперед, — заметила Сельма.

Сид нахмурился.

— Корсон не примитив. И он был на Эргистале. Контакта ему было мало.

— Верно, — сказала Сельма. — Я совсем забыла.

Она встала и побежала вдоль берега.

Корсон подумал вслух:

— Так кто же займется Вераном?

— Вы, — ответил Сид.

— Я не могу напасть на него. Не могу даже задумать что-нибудь против него.

— Обруч!

У Корсона появилась слабая надежда.

— Вы поможете мне снять его?

— Нет, — сказал Сид. — Мы не можем. Веран родился в нашем будущем, и его технология превосходит нашу.

— Значит, — сказал Корсон, — выхода нет.

— Есть. Иначе бы вас там не было. Есть по крайней мере одна линия правдоподобия — креода — согласно которой вы довели свой план до конца. Не знаю, понимаете ли вы все трудности ситуации, но ваше будущее, Корсон, зависит от вас в прямом смысле этого слова.

— Мне кажется, что, скорее, я от него завишу.

— Это иной способ выражения того же самого. Так вот, долгое время люди думали над проблемой непрерывности существования. Является ли человек, просыпаясь, тем же самым, который засыпал? Разве сон — не перерыв в непрерывном существовании? И почему некоторые мысли и воспоминания полностью исчезают из памяти, чтобы появиться когда-то потом? Имеем ли мы дело с единством или с наложением существований? Однажды кто-то открыл истину. С момента своего возникновения человек почти ничего не знал о самом себе. Сегодня мы задаем себе почти те же вопросы теми же словами. Сколько возможностей наложилось друг на друга? Что соединяет прошлое, настоящее и будущее каждого существа? Порождает ли детство зрелость, или зрелость выковывает детство? Мы не знаем смысла нашего существования, Корсон, и долго еще не будем знать, но должны жить с тем, что знаем.

Вернулась Сельма, вся в водяных капельках.

— Вам нужно поспать, Корсон, — сказал Сид. — Вы очень устали. И пусть вам приснится ваше будущее.

— Попробую увидеть, — ответил Корсон.

И лег на песок.

34

Он почувствовал рядом чье-то присутствие, открыл глаза и тут же закрыл их, ослепленный высоко стоящим солнцем. Потом повернулся на бок и попробовал снова заснуть. Однако мешали два назойливых звука: долгие вздохи моря и чье-то легкое дыхание. Он вновь открыл глаза, окончательно проснулся и сел. Рядом с ним стояла на коленях молодая женщина.

— Антонелла, — сказал он.

Она была в короткой красной тунике.

— Жорж Корсон, — сказала она голосом, в котором слышалось недоверие.

Корсон окинул взглядом пляж. Сид, Сельма и вторая женщина исчезли. Антонелла поднялась и отошла на несколько шагов, как бы смущенная тем, что смотрела на него спящего.

— Вы меня знаете? — спросил он.

— Я никогда вас не видела, но слышала о вас. Это вы должны спасти Урию.

Он взглянул на нее повнимательнее. Она была одета, тогда как те трое ходили нагишом. Несомненно, она прибыла из другой эпохи, где обычаи были еще не такими простыми. Она была моложе Антонеллы из воспоминаний, гораздо моложе, почти ребенок. Он не знал, сколько лет прошло между двумя их встречами. Для него эти годы сократились до нескольких месяцев. Корсон отлично помнил ту Антонеллу. Странно встретить человека, с которым пережил столько приключений, когда он тебя еще не знает. Ему казалось, что женщина, стоящая перед ним, страдает амнезией.

— Вы воевали? — спросила она с ноткой осуждения и в то же время с интересом.

— Да, — ответил Корсон. — Это было неприятно.

Она задумалась.

— Я хотела бы вас спросить… можно?

— Конечно.

Она покраснела.

— Вы уже кого-нибудь убили, Корсон? Глупая девчонка!

— Нет, — ответил он. — Я был инженером и никогда никого не удушил и никому не перерезал горла своими руками, если это вас интересует.

— Я была в этом уверена.

— Но я нажимал кнопки, — продолжал Корсон.

Она не поняла.

— Хотите сигарету? — спросила она, вынув коробочку из складок туники. Он узнал ее.

— Нет, спасибо, — сказал он, хотя и чувствовал огромное желание закурить. — Я давно не курю

Она стала настаивать.

— Это настоящий табак, не синтетический.

— Не хочу, — сказал он. — Я бросил курить.

— Как и все люди. Я осталась одна со своей привычкой.

Однако она отложила коробочку в сторону.

“Как я мог ее любить? — задумался Корсон. — Она кажется такой поверхностной, такой пустой. Вопрос возраста, а может, обстоятельств. Когда я начал ее любить?” Он порылся в памяти, и перипетии их совместного приключения поднялись на поверхность сознания, словно пузырьки газа. Шар, попытка вербовки, планета-мавзолей, бегство, короткое пребывание в лагере Верана…

Нет, это было гораздо раньше. Он сделал усилие. Это было, когда он ее поцеловал. Нет, за мгновенье до этого. Он подумал тогда, что она одна из самых привлекательных женщин, которых он встречал в своей жизни.

Он полюбил ее, когда из зажигалки выскочил язычок пламени. Он почувствовал гипнотическую ловушку и подумал, что она хочет заставить его говорить, а она хотела только, чтобы он полюбил ее. И это ей удалось. Теперь его не удивлял лукавый ответ, полученный на вопрос, почему она не предвидела, что маневр не удастся. Было ли это обычаем жительниц Диото? Корсон ощутил нарастающий гнев, но быстро успокоился. Во все времена женщины расставляли ловушки мужчинам. Это было одним из законов вида, и женщины не могли нести за это Ответственности. “Я мог бы оставить ее в лагере Верана, — подумал он, — чтобы показать, что у мужчин тоже есть свои методы. Но я этого не сделал”. Именно там он действительно полюбил ее: когда она проявила свое хладнокровие. И потом, на планете-мавзолее, когда она была так человечна и испуганна.

Кроме того, у него не было выбора. Он будет вытаскивать ее — и самого себя — из когтей Верана, а на планете-мавзолее подбросит для них мешок с продуктами. До того момента его роль была определена. Но что дальше? Придется ли ему после отправки сообщения поставлять Верану рекрутов и оборудование, как требовал беглец с Эргистала?

Все это не имело смысла. Почему другой Корсон привел их после бегства на планету-мавзолей? Может, это обязательный контактный пункт, место временного узла? Но Корсон уже начинал ориентироваться в дорогах времени и был почти уверен, что ничего такого нет. Когда он проводил спасательную операцию, то с тем же успехом мог привести беглецов сюда, на этот пляж, где заседал Совет Урии, сам готовый вернуться на Эргистал, если бы его пребывание там оказалось необходимым. Он знал, что был там и изменился. И научился многим вещам, нужным для осуществления плана.

Он вспомнил металлическую табличку, лежавшую на мешке с продуктами перед дверями мавзолея. В тот момент письмо показалось ему непонятным. Он осмотрел карманы скафандра и нашел плакетку, хотя много раз менял одежду. Видимо, он автоматически перекладывал содержимое из кармана в карман.

Буквы были глубоко врезаны в металл:

“Даже пустая упаковка может еще пригодиться. Есть много способов вести войну. Запомни это”.

Он тихо свистнул сквозь зубы. Пустые упаковки, пустые оболочки? Разумеется, это означало полуживых из мавзолея. Он подумал, что их должны снабжать искусственными индивидуальностями и использовать как роботов. Он думал даже, что они андроиды, но пупок на животе у каждой не оставлял никаких сомнений. Они жили и в то же время не жили, хотя замедленная активность их тел могла создавать видимость жизни. Корсон насчитал их более миллиона, хотя и не дошел до конца мавзолея. Он его даже не увидел. Это была великолепная потенциальная армия, удовлетворившая бы самые безумные желания Верана. Но это были женщины. Когда Антонелла вошла в лагерь, полковник счел необходимым усилить дисциплину. Он не был до конца уверен в своих людях. Веран не боялся измены из тщеславия или из-за денег, но у физиологии были свои законы, и он не рисковал с ними играть.

Корсон поднес руки к шее. На ней по-прежнему был обруч, такой легкий, что он порой забывал о нем. Крепкий и холодный. Мертвый и более опасный, чем гремучая змея. Однако, змея спала. Идея воспользоваться полуживыми рекрутами, вероятно, не содержала намека на враждебные намерения.

В этой идее было что-то от методов богов Эргистала. Чтобы избегнуть неразберихи, следует пользоваться военными преступниками или жертвами какого-либо конфликта. Эти казуисты выбирали меньшее зло. Точнее, они были абсолютными реалистами. Эти женщины были неживыми, как пустые упаковки. Они не могли уже мыслить, творить, действовать, даже просто чувствовать иначе, чем в чисто биологическом смысле. Впрочем, они еще могли рожать, и на это ему еще придется обратить внимание. Снабжение их искусственными индивидуальностями было гораздо меньшим преступлением, чем уничтожение одним нажатием кнопки города, населенного разумными существами. В принципе это не было преступлением, как не была преступлением пересадка органов. Земные хирурги давно разрешили эту проблему, и мертвый служил живому.

— Все хорошо, — сказал он, глядя на Антонеллу. Она не шевельнулась.

“Слишком молода, — подумал он. — Воспитана в шелках мира, который не знает ни болезней, ни страданий. Как прекрасный цветок. Ничего, она изменится, и тогда он сможет ее полюбить. О боже, чтобы ее найти, я разберу Эргистал на кусочки. Они не могут держать ее там, ведь она не совершила никакого преступления”.

И это объясняло присутствие Корсона. Антонелла не смогла бы сделать ни того, что сделал он, ни того, что еще нужно было сделать. Этого не смог бы сделать никто из их эпохи: у них не было нужной твердости, они принадлежали другому миру и сражались на другом фронте. К несчастью для них, опасность не была полностью исключена, и ликвидация ее была делом людей, подобных Корсону. “Мы уборщики истории, — подумал он, — ее мусорщики. Мы ходим по колено в крови, чтобы под ногами у наших потомков была чистая земля”.

— Вы будете купаться? — спросила девушка.

Он кивнул головой. Море его отмоет. А может, не хватит и целого моря.

35

Когда он вышел из воды, Сид уже вернулся. Корсон под каким-то предлогом отослал Антонеллу и представил свой план. Все вместе выглядело толково, хотя детали были еще неясны. Например, Корсону мешал обруч. Он не знал, как можно от него избавиться. Может быть, на Эргистале или во время одного из путешествий в будущее. Однако, пока это небольшое неудобство оставалось.

Бегство не представляло никакой проблемы. Кроме обруча, Веран снабдил его целым арсеналом разного оружия. Он считал, что может ничего не бояться, и полагал, что каждый свободный мужчина необходим на войне. Один из аппаратов создавал поле, гасившее свет. Модифицируя его, Корсон хотел расширить радиус действия, разряжая батарею за пару минут. Дополнял аппарат ультразвуковой локатор, позволявший двигаться в темноте. Мешок с продуктами, оставленный на планете-мавзолее, был частью экипировки гипрона. Оставались два скафандра, которые должны были надеть второй Корсон и Антонелла. Корсон считал, что в суматохе, вызванной его вторжением, ему удастся похитить их без особого труда.

Вопреки ожиданиям, Сид даже глазом не моргнул, когда Корсон дошел до самого деликатного места плана: реанимации полуживых на планете-мавзолее. Или это был нечувствительный человек, или у него был твердый характер. Вероятнее всего, второе.

— У меня есть некоторые представления о технике реанимации, — сказал Корсон, — и пересадке искусственной индивидуальности, но мне нужно оборудование и, возможно, профессиональная помощь.

— Думаю, вы найдете все, что нужно, на планете-мавзолее, — сказал Сид. — Ваши коллекционеры наверняка все предусмотрели. А если вам нужен совет, то лучше всего было бы уведомить Эргистал.

— Как? Кричать во все горло? Может, они постоянно следят за мной?

Сид слабо улыбнулся.

— Вероятно. Но это не метод. Вы можете связаться с ними с помощью гипрона. Вы совершили путешествие на Эргистал, и дорога эта навсегда осталась в вашей нервной системе. Кроме того, это не столько дорога, сколько способ смотреть на вещи. Эргистал занимает поверхность Вселенной, то есть находится везде. Поверхность гиперпространства является пространством, число измерений которого на единицу меньше измерений гиперпространства. Это не совсем точно, поскольку число измерений этой Вселенной, возможно, лишь абстракция, но для практических нужд вам ничего другого не требуется.

— Но как я это сделаю? — беспомощно спросил Корсон.

— Я знаю гипронов хуже вас и никогда не был на Эргистале, но, полагаю, достаточно установить эмпатический контакт, который позволит вам управлять гипроном. Вспомните свое путешествие, а гипрон инстинктивно внесет нужные коррективы. Не забывайте, что у него есть доступ в ваше подсознание.

Сид потер подбородок.

— Заметьте, — продолжал он, — что все началось с гипронов, по крайней мере на этой планете. В эту цепь вероятностей или в иную, соседнюю, вы ввели первого гипрона. Ученые Урии изучили его потомство и поняли принцип временной трансляции. Затем им удалось снабдить ею людей, поначалу в небольшой степени. Я сказал вам, что это дело не столько способностей, сколько способа смотреть на вещи. Нервная система человека не имеет особых свойств, зато имеет свойство приобретать их, а это гораздо лучше. Несколько веков назад, в начале контролируемого нами отрезка, люди с Урии могли предвидеть только несколько секунд из своего будущего. По непонятным причинам у старых уриан — птиц — с этим были гораздо большие трудности.

— Это хорошо, — сказал Корсон, вспомнив Нгала Р’нда. — Но люди, которых я встретил после прибытия сюда, уже умели это делать. А исследование гипронов не могло произойти раньше.

Сид снова улыбнулся.

— Сколько человек вы встретили?

Корсон задумался.

— Двух, — сказал он, — только двух. Флорию Ван Нелл и Антонеллу.

— Они прибыли из вашего будущего, — сказал Сид. — Затем те, что имели лучшие способности, вошли в контакт с Эргисталом, и все стало лучше.

Он выпрямился и глубоко вздохнул.

— Мы начали передвигаться во времени без гипронов и без машин, Корсон. Сейчас нам еще нужен небольшой аппаратик — своего рода карманная память, — но скоро мы научимся обходиться и без него.

— Скоро?

— Завтра или через сто лет. Это не самое главное. Для того, кто им овладел, время уже не играет роли.

— До того времени умрет много людей.

— Вы тоже однажды уже умерли, не так ли, Корсон? Но это не мешает вам выполнять свое задание.

Корсон замолчал и сосредоточился на своем плане. Подсказки Сида устраняли две трудности: дрессировку гипрона, чтобы он забрал Антонеллу и второго Корсона на Эргистал, и информацию о планете-мавзолее. Раз он был там однажды, то сможет вернуться снова. Для человека было явно невозможно познать положение миллиардов небесных тел, заполняющих этот район Вселенной, не говоря уже об изменении их положения с течением времени. Но он всегда сможет найти дорогу, по которой уже прошел. Точно так, как не нужно перечитывать все книги, чтобы уметь читать несколько из них.

— Мы могли бы потренировать вас, Корсон, — сказал Сид, роясь в песке, — но это заняло бы много времени, а кроме того, эта линия вероятности довольно зыбка. Лучше вам использовать гипрона. Если же говорить о нас, то мы стараемся обходиться без них.

Он вытащил контейнер из гравированного серебра и сказал:

— Вы наверняка проголодались.

36

Корсон провел на пляже три декады, но большую часть времени посвятил разработке плана. По памяти он нарисовал подробный план лагеря Верана. У него будет очень мало времени, чтобы провести двух беглецов к гипронам, и не может быть речи о блуждании в лабиринте тропинок. Он также выбрал основные черты искусственной личности, которой снабдит полуживых. Пока он не знал, как доставить их с планеты-мавзолея на Урию, но когда кончатся предыдущие фазы программы, будет время подумать и об этом.

Он купался, разговаривал или играл с Антонеллой, работал вместе с членами Совета. На первый взгляд эта работа казалась не слишком тяжелой, но постепенно Корсон осознал всю ответственность, лежащую на Сиде, Сельме и второй женщине по имени Ана. Случалось, они исчезали то на несколько часов, то на многие дни. Много раз он видел их такими усталыми, что они не могли даже слова сказать. Иногда из небытия появлялись какие-то незнакомцы, просили совета или приносили сообщения. Почти каждый день хотя бы один из членов Совета на долгие часы устанавливал контакт с Эргисталом. Чаще всего это делали женщины. Может, они опередили Сида в овладении временем? А может, существа с Эргистала предпочитали иметь дело именно с этими собеседницами? Некоторые из этих сеансов были просто ужасны. Однажды Корсон проснулся от воя: это Ана извивалась на песке, явно в припадке эпилепсии. Прежде чем он успел что-либо сделать, Сид и Сельма легли по обе стороны Аны и тоже вошли в контакт. Стоны и судороги Аны прекратились через несколько минут. На следующий день Корсон не отважился спросить, что это было.

Поскольку у него было время для размышлений, он думал, какова была история тех шести тысяч лет, которые он перепрыгнул. Однако, полученные ответы не слишком его удовлетворяли. Шесть тысяч лет — это огромный отрезок времени, его почти невозможно представить. Столько не прошло даже с момента первого выхода человека в космос до рождения Корсона. Наука пережила поистине гигантский прогресс, а жизненное пространство человека увеличилось на целую энциклопедию новых планет. Может, первооткрыватели установили контакт со старыми расами из легенд, в миллионы раз более развитыми, чем люди? Ответ на этот вопрос был, скорее всего, отрицательным. Корсон сомневался, что человечество смогло бы перенести этот шок. Если такие развитые виды воздействовали на эволюцию человечества, то это не были наивные формы агрессии или “мирного обмена”. Воздействие могло происходить во всех местах реки времени. Что больше всего удивляло Корсона, так это “провинциальный” характер ответов Сида, Сельмы и Аны. Они знали немного историю Урии и десятка ближайших звезд, однако ничего не могли сказать об истории в масштабах всей Галактики. Даже само понятие галактической истории было им чуждо. Сначала Корсон думал, что эти понятия слишком грандиозны, и один человеческий разум не может их охватить. Потом он понял, что иным было их понятие истории. Они понимали ее как наложение ситуаций и кризисов, ни один из которых не был неизбежен, а ход истории повиновался определенным законам. Каталог всех возможных кризисов интересовал их в такой же степени, в какой каталог технических решений интересовал инженера времен Корсона, или атлас возможных вирусных изменений клетки — врача, а таблица затмений — астронома. Имелись принципы, описывающие большую часть конкретных ситуаций. Появление ситуаций, не объясняемых наличными принципами, раньше или позже приводило к созданию новой системы принципов. Единственной признаваемой ими историей была История следующих друг за другом наук об истории. Никто из них не специализировался в этой области, а разнородность человеческих и чужих миров в данный момент — если это выражение еще имело смысл — составляла почти полную гамму возможных ситуаций. Галактическая цивилизация была островной цивилизацией. Каждый остров имел свою собственную историю, свои собственные правила общественной жизни, а интерференции были относительно малочисленны. Корсон понял, что война была связующим звеном тех планет, которые назывались Солнечной Державой, и тех, что образовывали Империю Урии, а также — всех более поздних конфедераций.

Однако оставалась проблема Урии. Корсон хотел знать, была ли Урия ключевой, стратегической планетой, которая благодаря этому привлекла внимание богов Эргистала. Для Сида проблема эта была лишена смысла, Ана считала, что уриане призваны сыграть особую роль во Вселенной по причине их власти над временем, а по мнению Сельмы все планеты были одинаково важны, а власть над временем давалась достаточно развитым видам богами Эргистала в тот момент, который они считали самым подходящим. После всего этого Корсон понял, что не продвинулся вперед ни на шаг.

У него то и дело возникали сомнения. Глядя на живущих рядом, Корсон порой задумывался, не сошел ли он с ума. У него не было иных доказательств их власти над временем, кроме частого отсутствия. Они могли обманывать его, сознательно или нет. Но они знали о нем слишком много, знали о его прошлом, об Эргистале. А еще могли перехватывать гипронов, в этом Корсон не сомневался. С его точки зрения в свободные минуты они не выказывали никаких признаков отчуждения. Вели себя как нормальные люди, даже более уравновешенно, чем те, кого Корсон знал во время войны. Это тоже удивляло его. Люди, принадлежащие к обществу, которое старше твоего на шесть тысяч лет, должны чем-то отличаться. Потом он вспомнил Туре, вырванного из легендарных времен Земли, из стародавнего мира, где люди только что вышли за пределы своей планеты. И тогда он тоже не заметил разницы. А Туре удивительно хорошо приспособился к жизни на Эргистале, который будет создан через миллион или даже миллиард лет после его рождения. Корсон подумал, что миллиард даже более вероятен. Тут Корсон вдруг сделал вывод, что его союзники были разными. Они составляли единство, тогда как его общество знало только единицу и группу для решения задач. Особенно тесная связь объединяла Сида и Сельму, но не так, чтобы Ана была исключена, скорее, наоборот. Все трое старались щадить Корсона. Жизнь на пляже казалась идиллией, но в то же время до некоторой степени исключала интимность.

Интересно, что Антонелла, казалось, оставалась в стороне. Она играла роль гостя еще в большей степени, чем Корсон. Вся троица не исключала ее из группы и даже поддерживала с ней теплые отношения, однако она выпадала из их стиля: у нее не было ни пикантной стихийности Сельмы, ни слегка беззаботной чувственности Аны. Она казалась маленькой девочкой, кружившей вокруг Корсона, как пчела вокруг куска хлеба с вареньем. Она была с ним реже, чем две остальные женщины, но, нужно отдать ей должное, не проявляла из-за этого ревности. Почти неуловимую, но реальную дистанцию между ней и остальной тройкой Корсон приписывал меньшему жизненному опыту, более ограниченному образованию и факту ее прибытия из другой эпохи. Из какой — он никогда не спрашивал. Ответ был бы ему непонятен из-за отсутствия точки отсчета. Каждый раз, когда он выспрашивал, что она делала прежде, ответом были лишь общие фразы. Казалось, у нее нет воспоминаний, о которых стоит говорить. Корсону было интересно, почему в будущем, встретив его второй раз, она ничего ему не скажет о Сиде, Сельме и Ане, об этом спокойном отпуске на пляже. Ответить было трудно. Может, она боялась темпорального столкновения или просто не имела причин говорить об этом. В то время Сид, Сельма и Ана были для нее только именами.

Но сейчас это были настоящие друзья. Корсон не помнил, чтобы в прошлом испытывал к людям такую симпатию. Особенно он любил вечера, когда все собирались и обменивались мнениями. Тогда ему казалось, что все трудности позади, и они обсуждают давно минувшие дела.

— Не забудь отправить то сообщение, Сельма.

— Можешь считать, что уже отправила, — говорила Сельма.

— И подпиши его моим именем: Жорж Корсон. Этот старый лис Веран знал его, прежде чем меня ему представили. И скажи ему, что на Урии он найдет оружие, рекрутов и гипронов.

— Судя по твоему беспокойству, Корсон, можно подумать, что речь идет о любовном послании.

— Последний раз я видел его на краю большого океана Эргистала, там, где море уступает место пространству. Надеюсь, этого адреса хватит. Сейчас, когда я об этом думаю, мне кажется, что Веран был в опале. Полагаю, он просто бежал.

— Мы отправим ему на Эргистал сообщение до востребования.

Однажды он объяснил Сельме войсковую систему почтовых секторов, которой пользовались в его время, и склады посылок до востребования, ждущие эскадру год, два или десять, а иногда и всю остальную часть вечности. Это были автоматические корабли, они самостоятельно шли в назначенную точку, где и оставались на время, необходимое для приемки корреспонденции. Сельма сочла эту систему абсурдной и комичной одновременно. Она почти разозлилась, и Корсону пришло в голову, что ожидание сообщения было для нее понятием совершенно неприемлемым. Каждый день она получала вести из эпохи, в которой сама давно уже не существовала.

Потом Корсон обратился к Сиду:

— Ты уверен, что дезорганизации лагеря Верана будет достаточно? Что граждане Урии справятся с солдатами и гипронами?

— Совершенно уверен, — ответил Сид. — Кроме того, ни у кого из солдат Верана нет офицерского звания выше капитана. Как только он будет нейтрализован, остальные прекратят сопротивление.

— Может, все вместе, но не в одиночку. Они умеют сражаться до конца, каким бы он ни был.

— Вряд ли они захотят, учитывая то, что ты им предложишь. Кроме того, ты недооцениваешь жителей Урии. Конечно, это не ветераны, но, думаю, Веран проиграл бы и без твоего плана. Погибло бы много людей, чего мы и хотим избежать, но в конце концов Веран был бы побежден. Но это наше дело.

Мысль об этом наполнила Корсона страхом. Он знал, что люди Верана будут дезориентированы исчезновением боевой дисциплины, к которой привыкли. Однако у них было грозное оружие, и они умели им пользоваться.

— Я хотел бы на это посмотреть, — сказал Корсон.

— Нет, у тебя будет другая миссия, а там тебя могут убить или ранить. Это привело бы к серьезной пертурбации.

Сид с самого начала настаивал, чтобы Корсон держался в стороне от возможного поля битвы. Корсон согласился, ничего не понимая. Он не мог привыкнуть к мысли, что эта битва уже произошла и, в некотором смысле, уже выиграна.

Однажды вечером Сид не стал приводить свои обычные аргументы, а просто сказал:

— Надеюсь, ты уже закончил подготовку, дружище. Время идет. Завтра ты должен отправляться.

Корсон задумчиво кивнул головой.

В тот же вечер он увел Антонеллу в конец пляжа. Она вела себя пассивно, а у Корсона сохранились другие воспоминания. Она не была ни испугана, ни страстна, просто уступила ему, хотя триста лет назад на этом же пляже показала пылкий темперамент. В одном он был уверен: она не была девушкой. Впрочем, для него это не имело значения. Прижав ее к себе, Корсон заснул.

Наутро он надел упряжь на гипрона. Редко удавалось заняться им, но животное почти не требовало опеки. Корсон много думал, что хорошо бы было научиться вступать в контакт с Эргисталом, однако так и не собрался заняться этим. Он спросит Антонеллу, если будет нужно. Ему становилось плохо при одном воспоминании о голосе, который он слышал под пурпурными небесами.

Сид был на пляже один. Он подошел к Корсону, когда тот уже готовился сесть в седло.

— Удачи, дружище, — сказал он.

Корсон заколебался. Он не собирался произносить речь, но и не хотел исчезать молча. Утром, когда он проснулся, Антонеллы не было. Может, она хотела избавить его от прощальной сцены?

— Спасибо, — сказал он. — Желаю вам жить до конца вечности.

Он облизнул губы. Столько нужно сказать, столько спросить! Но время шло. Наконец, он выбрал главное:

— В тот вечер, когда я появился здесь, ты сказал, что вам нужны размышления. Только для того, чтобы править веками?

— Нет, — сказал Сид. — Путешествие во времени — наименее важный аспект этой проблемы. Мы пробуем привыкнуть к концепции другой жизни, которую называем сверхжизнью. Это… как бы тебе сказать… жить одновременно многими возможностями, может, даже всеми. Существовать одновременно на многих линиях вероятности. Быть сразу многими, оставаясь одним. Подумай, что случится, если каждое существо введет свои модификации в историю. Эти модификации начнут воздействовать друг на друга, пойдет интерференция, то выгодная, то нет. Ни один человек не может в одиночку достичь сверхжизни, Корсон! Каждый является возможностью другого. Но чтобы пойти на риск и воздействовать на свою и его судьбу, нужно этого другого очень хорошо знать. К этому мы и готовимся — Сельма, Ана и я. Перед нами дальняя дорога.

— Вы станете такими же, как те, с Эргистала, — сказал Корсон. Сид покачал головой.

— Они будут другими, Корсон. Они не будут ни людьми, ни птицами, ни ящерами, ни потомками существующих видов. Они будут всем этим одновременно, точнее, были всем этим. Корсон, мы ничего не знаем об Эргистале. Мы знаем только то, что можем увидеть. Не потому, что нам позволяют увидеть только это, а потому, что больше мы не в состоянии разглядеть. Мы раскрашиваем Эргистал в свои цвета. Они там владеют чем-то, чего мы боимся.

— Смертью? — спросил Корсон.

— О, нет, — ответил Сид. — Смерть не пугает тех, кто увидел сверхжизнь. Не страшно умереть один раз, когда остается бесконечность параллельных существований. Но есть нечто такое, что мы называем сверхсмертью. Она заключается в перенесении существования на плоскость теоретической возможности, на исключении со всех линий вероятности. Нужно контролировать все креоды Вселенной, чтобы избежать этого. Нужно перемешать свои собственные возможности с возможностями целого континуума.

— Ага, — сказал Корсон, — так вот почему они боятся того, что находится Извне, вот почему окружают свой мир защитной стеной войн.

— Возможно, — ответил Сид. — Я никогда там не был. Но мои слова не должны тебя пугать. Возвращайся сюда, как только закончишь.

— Вернусь, — сказал Корсон. — Надеюсь снова увидеть вас.

Сид двусмысленно улыбнулся.

— Корсон, дружище, не очень на это надейся. Но возвращайся скорее. Твое место в Совете Урии. Удачи.

— Прощай! — крикнул Корсон.

И мысленно пришпорил гипрона.

Чтобы запастись двумя космическими скафандрами, он сделал первый прыжок. Лучше было провести бегство на два счета. Он решил действовать за минуту до времени бегства. Это позволило ему определить линию обороны и вызвать суматоху, нужную для проведения второй фазы.

Забраться в одну из палаток интендантства не составило большого труда. Как он и ожидал, ночь не ослабила бдительности в лагере Верана. Едва он забрал два скафандра и вернулся к своему гипрону, как зазвучал сигнал тревоги. Палатка, которую он ограбил, находилась почти на другой стороне сектора, в котором стояла палатка с Антонеллой и вторым Корсоном. Первым порывом охраны будет осмотр места происшествия, и у них не останется времени вернуться.

Он прыгнул на несколько дней в прошлое, выбрал уединенное место и внимательно осмотрел скафандры. Можно было приступать ко второй фазе. Корсон синхронизировался в нужном месте и поставил гипрона в загородке, предназначенной для животных. В суматохе никто не обратил на него внимания. Одет он был по уставу и вполне мог, например, возвращаться с патрулирования. Корсон включил глушитель света и побежал по тропинкам лагеря так быстро, как только позволяло зыбкое изображение окружающего, открытое ультразвуковым локатором. Он прикинул, что должно пройти секунд десять, прежде чем охрана вспомнит о своих приборах. Впрочем, это им мало поможет, ведь они не знают, откуда началась атака. Радиус действия локаторов был ограничен, а интерференция значительно ухудшала картину. Офицеры потратили бы по крайней мере минуту, чтобы заставить своих людей выключить лишние аппараты. Этого вполне хватало, если только Анто-нелла, используя дар ясновидения, убедит Корсона в необходимости сотрудничества. А он уже знал, что это ей удалось.

Все прошло так, как он и предвидел. Он постарался затемнить свой шлем, чтобы тот Корсон его не узнал, и объяснялся только знаками. Ни к чему было вводить в разум того Корсона дополнительные усложняющие сведения.

Сначала они мчались в пространстве, потом прыгнули во времени. Корсон приказал своему животному сделать несколько быстрых маневров, чтобы сбить со следа погоню. Второй гипрон следовал за ним, как привязанный. Солдаты Верана не знали их цели и могли бесконечно обшаривать континуум, не находя планеты-мавзолея. Кроме того, Веран отзовет погоню, как только патруль сообщит, что Корсон вернулся.

Планета-мавзолей. “Интересно, — подумал Корсон, — когда я открыл ее впервые?”

Он сам себе показал дорогу, проделав брешь в законе нерегрессивной информации. Информация здесь кружила по кругу. Но ведь у всего есть свое начало. Может, это была только иллюзия? Может, гораздо позднее он найдет планету-мавзолей впервые и постарается привести информацию в круговое движение? Может, глубокая дорога, сейчас ему неведомая, соединяет все возможности Корсона? Пока он не мог разрешить этой загадки, просто не было данных.

Над определенной точкой планеты, передав точные инструкции, он отпустил гипрона, уносящего Антонеллу и второго Корсона, а сам сделал новый прыжок в будущее. Он не нашел ни малейших следов своего пребывания здесь. Это был хороший знак — сначала Корсон боялся, что окажется лицом к лицу с самим собой или найдет два побелевших скелета.

Он спустился с гипрона и вошел в мавзолей. Здесь ничего не изменилось, и Корсон взялся за дело. Время для него словно остановилось.

Догадка Сида оказалась верной. Оборудование, нужное для реанимации и пересадки искусственной индивидуальности, находилось в подземном этаже огромного здания, но вход ему удалось найти только зондируя фундамент с помощью гипрона. Операция оказалась даже проще, чем он предполагал: в основном все делали автоматы. Боги войны, собравшие эту гигантскую коллекцию, любили быструю работу и в то же время, несомненно, еще меньше Корсона знали принципы реанимации тел.

У него дрожали руки, когда он приступил к первой пробе. Для начала Корсон спроектировал искусственную индивидуальность с пятисекундным периодом существования. Женщина открыла глаза, издала какой-то звук и вновь замерла.

Результат первой серьезной пробы был очень неприятен. Огромная блондинка с классическими формами, почти на голову выше его, соЧжочила со стола, что-то крикнула, бросилась на него и заключила в объятия, едва не задушив при этом. Пришлось ее оглушить. Диагноз гласил: слишком много фолликулина.

Чтобы прийти в себя, он решил пока подложить мешок с продуктами и плакеткой под двери мавзолея. Маленькая металлическая плитка была теперь почти гладкой. Несколько опытов убедили Корсона, что образующие ее кристаллы реагируют на течение времени. Деформированные, они сохраняли “память” о первоначальной конфигурации. Таким образом, нужно было лишь достаточно глубоко нацарапать буквы. Он сделал несколько расчетов и начал выписывать сообщение. Интересно, что произойдет, если он заменит какое-нибудь слово? Вероятно, ничего. Предел пертурбации не будет достигнут. Однако Корсон решил следовать своей памяти. Ставка в игре была слишком велика.

Оставалось решить вопрос с обучением гипрона, который заберет Антонеллу и того Корсона на Эргистал. Тут он решил воспользоваться подстановкой, и, насколько умел, передал свои воспоминания животному, а потом убедился, что оно доставит пассажиров не только на поля битв Эргистала, но точно на то место, где оказался когда-то он сам. Дальше он уже не мог контролировать движение гипрона, однако полагал, что, оказавшись в тех же самых условиях, животное спонтанно прореагирует так же. Возможность расхождения была невелика. Кроме того, он вполне мог доверять тем, с Эргистала, если говорить о деталях такого рода. Корсон обучил гипрона, чтобы он среагировал на само название “Эргистал”, произнесенное громким голосом.

Взамен он получил множество сведений на тему обычаев, воспоминаний и мотиваций гипрона. Видовая память животного, хотя и ослабленная в неволе, была достаточно хороша, чтобы Корсон создал себе образ его родного мира. К своему удивлению, он обнаружил, что гипрон, которого он научился бояться, по крайней мере в диком виде, был пуглив, как кролик. Хотя образ его первых, конечно, давно не существующих хозяев, виделся не совсем ясно, было очевидно, что гипрон восторгался ими и одновременно боялся их.

Подстановка прошла успешно. Корсон заменил даже упряжь гипрона. Он не хотел, чтобы внимание того Корсона привлекла какая-нибудь царапина на ремнях. Мешок с продуктами он оставил на видном месте перед дверями.

Потом он вернулся к моменту, в котором начал витализацию трофеев богов войны. Корсон не знал, что случится, окажись он лицом к лицу с самим собой, но память гипрона избавила его от этого. Животное отказывалось пользоваться дорогами, на которые уже ступало. Видимо, оно чувствовало свое присутствие через секундный экран времени и инстинктивно передвигалось в другое место. В каком-то смысле, оно слепо подчинялось закону нерегрессивной информации.

Корсон вновь взялся за подготовку рекрутов для Верана. Теперь он работал торопливо, чтобы быстрее со всем покончить. Он немного боялся, что боги войны застанут его врасплох, и придется с ними рассчитываться, но несколько путешествий в будущее и близкое прошлое немного его успокоили.

Он создал три разные модификации искусственной индивидуальности. Одинаковое поведение женщин могло сразу же разоблачить обман. С той же целью он выбрал “образцы” разных типов, избегая слишком сходных. После первого опыта он собирался наделить реанимированных женщин сексуальной холодностью, но, посмотрев на результаты, ввел в матрицу несколько женственных черт. Его сильно беспокоило, насколько стабильны искусственные индивидуальности. Слишком короткая жизнь матриц могла завалить весь план, но в то же время Корсон не хотел давать этим муляжам долгую жизнь. Хотя он считал их только манекенами, его начинало тошнить при мысли о том, как с ними могут обойтись люди Верана. В конце концов он решил отвести им сорок восемь часов плюс-минус десять процентов. Когда это время кончится, рекруты Верана утратят видимость жизни и погибнут из-за отсутствия необходимого оборудования. Если ситуация будет развиваться так, как он предполагал, все произойдет в течение нескольких часов или даже минут. В противном случае его план рухнет. У Верана будет время подчинить себе своих солдат и безжалостно уничтожить новых рекрутов.

Тут Корсон задумался, сколько тел надо оживить. Слишком малое их число грозило вызвать ссоры между солдатами, которые, вероятно, будут решаться по слову вождя. С другой стороны, слишком массовая операция создаст проблему с транспортировкой и вызовет недоверие армии Верана к его армии. Корсон поначалу подумал, что шестисот человек вполне хватит, но потом решил витализировать две тысячи женщин. Сделать это самому было практически невозможно, и он снабдил двадцать тел такими личностями, чтобы они могли ему ассистировать. Это были точные и неутомимые инструменты. Ему стоило немалого труда сдерживаться и не кричать на них: постоянное молчание и вечные улыбки манекенов действовали ему на нервы.

Когда Корсон убедился, что может оживить две тысячи рекрутов за несколько часов, перед ним встала проблема одежды и транспорта. В мавзолее ничего такого не было. “Незачем одевать мотыльков!” — с горечью подумал Корсон. Он совершил несколько путешествий в соседнюю планетную систему, нашел войсковой склад и бессовестно его ограбил. Оставалось только надеяться, что эта кража не вызовет серьезного катаклизма в истории планеты. По опыту он знал, что, несмотря на автоматизированные системы учета, из интендантств всех армий Вселенной порой исчезали большие партии амуниции, и это не вызывало больших пертурбаций. Какой-нибудь чиновник для оправдания беспорядка в накладных проведет несколько бессонных ночей, придумывая более-менее правдоподобную историю. В худшем случае, его просто уволят в отставку. Не эти люди творят историю.

С транспортом было сложнее. Еще немного, и Корсон вызвал бы Эргистал. Но эту мысль он отложил на самый крайний случай: просить помощи у богов Эргистала казалось ему неприемлемым. Он сохранил слишком яркое воспоминание о презрении, звучавшем в Голосе. Корсон предпочитал быть пешкой, но не роботом. Может, это инфантильная позиция, зато его собственная. В конце концов он пришел к решению, скорее эффективному, чем эстетичному. С помощью своих ассистенток он демонтировал несколько перегородок мавзолея и таким образом получил большие металлические плиты, из которых начал строить большую герметичную кабину. В конце концов, между Эргисталом и Урией он путешествовал в чем-то вроде гроба. Один гипрон мог забрать с собой в пространство и время значительный груз, если путь был не слишком далек. Веран таким же образом транспортировал снаряжение. Несколько проб убедили Корсона, что так можно перевозить одновременно двести человек.

Он пробыл на планете-мавзолее более двух недель, армейские пайки давно кончились, но он основательно запасся на складах ближайшей планеты. Своих ассистенток, за неимением лучшего, он кормил сывороткой и глюкозой — им вполне хватало. Он совершенно вымотался. Конечно, можно было отдохнуть, но он не собирался оставаться в этом мрачном мире ни одной лишней минуты.

Он внимательно проследил за реанимацией первой группы и подсадкой искусственной индивидуальности. Наконец он увидел, как двести женщин покидают свои гнезда и разрывают асептическую оболочку, направляясь одна за другой к центральной аллее, и устало улыбнулся. Потом в глазах у него потемнело, накатила тошнота.

Одна из ассистенток удивленно повернулась к нему. Он слабо отмахнулся.

— Ничего, — сказал он. — Ничего страшного.

Как будто обращался к живому человеку.

Но в устремленных на него великолепных фиалковых глазах не отражалось ни беспокойства, ни жалости. Они понимали его, слушались, владели речью в определенных им самим пределах, но не более. Они не существовали. Каждый раз, когда он пытался забыть о происхождении этих женщин, их глаза напоминали ему об этом. Все они были всего лишь грубым, искаженным отражением его собственного разума.

Дверь мавзолея не хотела открываться перед женщинами, и Корсону пришлось стоять на пороге все время, пока они дефилировали перед ним, поднимали с травы одежду, одевались. Послушные его приказам, они натянули капюшоны и вошли в кабину, а затем погрузились в гипнотический транс. Корсон закрыл дверь кабины, подозвал гипрона, приладил упряжь, сел в седло и нырнул во время.

Они приземлились на Урии, вблизи лагеря Верана, вскоре после того, как он покинул планету, чтобы отправиться в будущее. Он отсутствовал на поляне всего несколько секунд, хотя его возвращение, реанимация второй группы и еще одно путешествие заняли не один час. Он путешествовал так десять раз, и это заняло несколько полных суток его собственного времени. На третий день он, чуть не плача от усталости, повалился на землю и заснул. На пятый день даже гипрон начал выказывать признаки утомления, и Корсону пришлось ждать, пока животное отдохнет. В последний раз покидая планету-мавзолей, он освободил ассистенток. Сказал слово, и они молча упали, все еще улыбаясь.

На Урии он разбудил своих рекрутов, и выстроил длинной колонной. Когда подходили к лагерю, он оставил их на видном месте, на большом расстоянии от линии обороны, а сам окликнул охрану. Через минуту появился Веран.

— Ты выглядишь усталым, Корсон, — сказал он. — Кого ты нам привел?

— Рекрутов, — ответил Корсон.

Веран сделал знак. Артиллеристы навели замаскированные орудия, остальные направили на него детекторы.

— Надеюсь, что это не ловушка, Корсон. Хотя твое украшение…

— Никто из них не вооружен, — осторожно сказал Корсон. — За исключением меня.

— Точно, — подтвердил солдат с детектором.

— Хорошо, — решил Веран. — Ты сумел убедить тех, из будущего. Я люблю действовать, Корсон. Вели приблизиться первой шеренге и скажи, чтобы сняли капюшоны, — хочу увидеть их лица.

Весь лагерь, кроме охраны, собрался за спиной Верана. Корсон с удовлетворением заметил, что солдаты казались не такими каменными, как раньше. Несколько недель отдыха на Урии сделали свое дело. Дисциплина не ослабла, но некоторые малозаметные детали позволяли делать определенные выводы. Один из солдат сунул большой палец в карман брюк, второй спокойно сосал небольшой металлический тюбик. Корсон попробовал сосчитать телохранителей Верана, определяя их по обручам, и насчитал двенадцать человек.

Он произнес какое-то слово, и первая шеренга шагнула вперед. Веран сделал знак, и светящаяся линия погасла. Двое солдат свернули часть провода. Казалось, Веран избавился от всех сомнений, но Корсон хорошо знал хитрость этого человека. Он никому не позволит войти в лагерь, если не будет уверен в безопасности.

Первая шеренга прошла, за ней с некоторым интервалом следовала вторая, третья, четвертая…

Корсон крикнул. Он был уверен, что никто в лагере Верана не обнаружил правды. Женщины были высокими, а свободная одежда скрывала их формы.

Повинуясь его голосу, первая шеренга одним движением сбросила с голов капюшоны.

Теперь уже ничего не было слышно, ни звука шагов, ни шелеста материи, только вдали посвистывал спящий гипрон.

В лагере кто-то сдавленно охнул. Кто-то рассмеялся. Потом кто-то крикнул:

— Женщины! Одни женщины!

— Их две тысячи, — медленно сказал Корсон. — Они сильны и послушны.

Веран не шелохнулся и не повернул головы. Только глаза его бегали. Он внимательно разглядывал женщин, потом перевел взгляд на Корсона.

— Сильны и послушны, — как эхо повторил он.

В лагере началось какое-то движение: солдаты наклонялись вперед, вытягивали шеи. Казалось, их глаза вот-вот выскочат из орбит.

— Хорошо, — сказал Веран, не повышая голоса. — А теперь забирай их обратно.

Какой-то солдат без оружия перескочил линию обороны и побежал к женщинам. Один из телохранителей Верана взял его на мушку, но Веран приказал опустить оружие. Корсон понял: Веран боится, но старается не показать этого. Он думал, что за всем этим кроется какая-то ловушка. Пусть в нее попадет этот солдат, чтобы остальным неповадно было.

Но ловушки не было, по крайней мере такой, как он ожидал. Когда бегущий преодолел половину расстояния, отделявшего его от женщин, Корсон произнес слово-клич — тихо, но выразительно. Он не хотел, чтобы люди в лагере приняли его приказ за сигнал к атаке.

Первая шеренга расстегнула свою одежду и сделала полшага вперед. Плащи упали на землю — под ними не было ничего. Женщины стояли в высокой траве, окруженные сверкающим ореолом. Волосы у них спускались до плеч, а иногда и ниже. Они почти не шевелились, дышали медленно и глубоко, их руки были пусты и вытянуты ладонями вперед.

Над лагерем повис странный звук, словно задышали меха в кузнице. Двадцать солдат бросились вперед, другие бросили оружие и побежали за ними, не зная еще, то ли затем, чтобы вернуть беглецов, то ли чтобы не оказаться последними. Один из телохранителей Верана хотел было открыть огонь, но его толкнул сосед. Из осторожности солдаты охраны поотключали свои батареи и сами поспешили к женщинам.

Первые в нерешительности ходили от одной к другой, не решаясь их коснуться. Наконец, один взял за руку великолепную блондинку. Она улыбнулась и пошла за ним. Корсон хотел сказать солдатам несколько слов, но все сладилось и без этого. Лагерь опустел. Однако Веран не хотел сдаваться. Вокруг падали люди, кто-то пытался включить линию обороны. Видимо, Веран еще надеялся избежать большого кровопролития, еще думал, что сможет взять людей в руки. Но с ним остались только телохранители, да и те боролись без воодушевления.

Наконец Веран поднял руку, и стрельба прекратилась. Потом воцарилась ночь.

Она затопила лагерь, женщин, солдат. Корсон нерешительно отступил на шаг, потом лег на землю. Веран поставил на свою лучшую карту — глушитель света. Быть может, он наугад откроет огонь из своих батарей, целясь по периметру лагеря. Корсон попробовал ползти, потом перекатился на бок, собрался и крикнул, молотя руками загустевший воздух. Чья-то рука схватила его и повернула, а затем сжала шею и вздернула голову. У самого уха он услышал свистящий голос Верана:

— Ты достал меня, Корсон. Ты силен… сильнее, чем я думал. Я мог бы тебя убить, но не люблю хаоса. Оставляю тебе ключ… ключ от обруча. Подумай о других.

Что-то упало у ног Корсона, рука отпустила его горло. Он упал на четвереньки, пытаясь отдышаться. Где-то за его спиной Веран бежал к гипрону, которого Корсон не потрудился спрятать. На бегу он кричал: “Я еще сочтусь с тобой, Корсон! Обязательно сочтусь!”

Послышалось агрессивное шипение термического луча. Корсон вжался в землю и закрыл глаза. До него донесся запах паленого дерева и мяса.

Когда он открыл глаза, было светло. Все еще лежа, он осмотрелся. Более ста женщин и около двадцати солдат были убиты, больше дюжины — тяжело ранены, часть лагеря сгорела.

Корсон встал, повернулся, взглянул в направлении леса и увидел то, что осталось от Верана. Он сыграл своей последней картой и проиграл. Ему повезло быть убитым двумя разными способами. Термический луч, возможно, направленный в Корсона, настиг его, когда он был уже у гипрона, а тот, осознав опасность, на долю секунды раньше переместился во времени, не обращая внимания на окружающее. Он забрал с собой половину Верана и глушитель света.

“Где-то во Вселенной, — подумал Корсон, — бедняга гипрон мечется в непроницаемом мраке, в глубине колодца, куда не может проникнуть никакая энергия, и будет метаться, пока не кончится энергия в батареях глушителя, или пока не потеряет его в одном из панических прыжков. Однако почему Веран выбрал именно этого гипрона? В лагере их было полно”. Потом он понял: его толкнуло к этому любопытство. Он умел проникать в память гипрона и хотел знать, кем и как он был побежден.

Корсон наступил на что-то, наклонился и поднял маленький плоский кусочек потемневшего металла, на одном конце которого был вырезан квадратный желобок. Он поднес его к шее и приложил желобок к обручу. Никакого результата. Тогда он начал медленно вращать обруч. Руки у него тряслись, пот заливал глаза, поглотители скафандра не успевали осушать спину.

Когда обруч сделал полный оборот, он вдруг распался на две части. Корсон схватил их, осмотрел — края были гладкие, как будто все время были только приложены друг к другу, — а потом отбросил подальше.

Он не мог понять смысла поступка Верана. Может, он надеялся бежать так далеко, что Корсон никогда уже не смог бы ему угрожать? Может, чувствовал какую-то солидарность с ним? Одна мысль не давала ему покоя: Веран хотел добраться до гипрона, чтобы вернуться на Эргистал. Что ж, если Эргистал был адом, ему это удалось.

Корсон направился в лагерь, надеясь найти какого-нибудь гипрона. Схватки прекратились. Максимум через несколько часов граждане Урии возьмут дело в свои руки, не встретив никакого сопротивления. Умирающие были добиты, легко раненные перевязаны. Тут и там валялось оружие. Однако то, чего больше всего боялся Корсон, не произошло: солдаты не глумились над женщинами. Некоторые несмело ходили по лагерю, провожаемые эскортом из трех — четырех красавиц, другие, сидя на траве, пытались разговаривать с ними. Они казались удивленными и даже испуганными таким слабым сопротивлением. Через сорок восемь часов, подумал Корсон, они удивятся еще больше. На лафете орудия он заметил солдата, уткнувшего голову в ладони. Корсон коснулся его плеча.

— Ключ, — сказал Корсон, тронув его за плечо. — Ключ от обруча.

Мужчина поднял голову. В его глазах Корсон увидел непонимание и беспокойство.

— Это ключ от обруча, — повторил он.

Наклонившись, он открыл обруч и подал две его половины солдату. Тот устало улыбнулся.

— Возьми ключ, — сказал Корсон. — Помоги другим снять обручи.

Солдат коротко кивнул, но лицо его осталось тупым. Никакой ключ не мог избавить его от воспоминаний о Веране, о призраке погибшего вождя.

Никто не протестовал, когда Корсон выбрал себе гипрона и оседлал его. Он выполнил свою задачу — замкнул кольцо. Оставалось только прыгнуть на пляж, где его, возможно, ждала Антонелла.

А также Совет Урии. Сид, Сельма и Ана. Его друзья.

37

На пляже лежала на животе нагая женщина, блондинка. Она то ли спала, то ли была в контакте. На песке рядом с ней не было никаких следов. Корсон сел рядом и стал ждать, когда она проснется. Время у него было.

Наконец-то он добрался до конца дороги и мог теперь наслаждаться морем и пересыпать песок с ладони на ладонь. Потом он тоже научится владеть временем, уже сейчас у него есть некоторый опыт.

Женщина шевельнулась, потянулась, перевернулась на спину и села, протирая глаза. Корсон узнал ее.

— Флория Ван Нелл, — сказал он.

Она кивнула головой и улыбнулась, но улыбка была печальной.

— Где они? — спросил Корсон, а поскольку женщина, казалось, не поняла, добавил: — Сид, Сельма и Ана. Я должен доложить обо всем Совету Урии этого тысячелетия.

— Произошло расхождение, — тихо сказала Флория. — Благодаря тебе оно не распространилось, но в этой линии вероятности их не существует.

— Умерли, — сказал Корсон.

— Просто никогда не существовали.

— Я ошибся, — сказал он. — Перепутал место, время, а может, и Вселенную.

— Ты их стер. Твое вмешательство вычеркнуло их.

Корсон почувствовал, что бледнеет, и конвульсивно сжал кулаки.

— Это были мои друзья, а я их убил.

Флория покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Они принадлежали к другой возможной современности, а ты сделал так, чтобы появилась эта, лучшая. Они знали, что с ними произойдет, если тебе повезет, и искренне надеялись, что тебе повезет.

Корсон вздохнул. У него были друзья, и они исчезли, стали тенями, не оставив после себя ни следа, ни царапины на камне, ни даже имени в этой Вселенной, которая была закрыта для них. Они просто не родились. “Все, чего я ни коснусь, — подумал Корсон, — исчезает”. Он вспомнил Туре, хорошего товарища, попавшего на Эргистал из-за бессмысленных войн. Вспомнил Нгала Р’нда, последнего Князя Урии, разорванного собственными последователями, и Верана, ловкого наемника, убитого своими товарищами. Со страхом вспомнил он Антонеллу, хотел задать вопрос, но не нашел слов.

— Я не существовала на той креоде, — сказала Флория. — И должна была принять тебя после прибытия на Урию. Думаешь, я оказалась там случайно?

— Значит, — с горечью сказал Корсон, — живые существа — только морщины на поверхности событий, дуновение ветра изменяет или распрямляет их согласно воле богов. Для тех, с Эргиста-ла, я был игрушкой. Боги-марионетки, исправляющие историю.

— Они не боги, хотя и много сильнее нас. Они делают не то, что им нравится.

— Знаю, — грубо оборвал ее Корсон. — Они работают ради добра. Исключают войны и так формируют историю, чтобы она привела к ним. Все это я слышал на Эргистале. Искоренить войну, познать войну, спасти войну. Засели, как крысы, на дне времени и боятся всего, что снаружи.

— Это только половина истории, — терпеливо объяснила Фло-рия. — Они — это мы.

— Они — наши потомки и презирают нас с высоты своего миллиарда лет.

— Они — это мы, — повторила Флория. — А мы — это те, с Эргистала. Мы должны это открыть и понять. Они — это все возможности нашей расы и всех других рас, даже таких, которых ты не можешь себе представить, как и они тебя. Они — все частицы Вселенной и все ее аспекты. Ни мы не являемся их предками, ни они — нашими потомками, но мы их часть, отрезанная от целого. Каждый из нас — это одна из их возможностей, деталь, креода, которая неуверенно стремится к объединению и борется за то, чтобы существовать отдельно. Когда-то и где-то произошло нечто такое, чего я сама не понимаю. Но не в начале и не в конце времени. Нет ни до, ни после; для них, и в какой-то мере для нас, время стало расстоянием, на котором события сосуществуют, как объекты, обладающие непрерывностью. Мы всего лишь мгновенье долгого марша, который ведет к Эргисталу, к объединению и осознанию всех возможных событий, а те, с Эргистала, управляют этим маршем.

— Боги-шизофреники, — сказал Корсон.

— Да, если хочешь. Иногда я думаю, что они отправились искать все возможности, — потерялись и стали нами, и это явилось причиной войны, той трещины, того разлома и сминания истории, которую они теперь выравнивают. И трещина эта сделала невозможным немедленное исправление. Война — это частица их самих, а мы должны наощупь найти длинную, очень длинную дорогу, которая ведет к ним, то есть к нам самим. Они родились из войны, Корсон, из этой ужасной неразберихи, сотрясающей нас, и будут существовать, только уничтожив ее. Тут и там они заделывают бреши и таким образом соединяют цепь. Иногда и мы делаем это с их помощью. Ты тоже это делал, Корсон. Ты жалеешь об этом?

— Нет, — ответил Корсон.

— Чтобы стереть войну, они пользуются теми, кто воевал, — продолжала Флория. — У них есть военный опыт, и со временем они начинают ненавидеть войну достаточно сильно, чтобы страшиться уничтожить ее любой ценой. Те, кто доходят до этого не сразу, на некоторое время остаются на Эргистале и в конце концов тоже понимают. И в конце концов поймут все, до единого.

— Даже Веран? — скептически спросил Корсон.

— Даже Веран. В данный момент он гасит пожар в созвездии Лиры.

— Он мертв, — сказал Корсон.

— Никто не умирает, — ответила Флория. — Жизнь похожа на страницу книги — рядом находится другая.

Корсон поднялся, сделал несколько шагов к морю и остановился на границе земли и воды.

— Это длинная история. Кто мне докажет, что это правда?

— Никто. Постепенно ты сам придешь к этому. Может, история, которую ты откроешь, будет несколько другой, потому что никому не дано познать абсолютную правду.

Не поворачиваясь, Корсон резко сказал:

— Я вернулся, чтобы научиться владеть временем и связываться с Эргисталом. И…

— Ты научишься. Нам нужны люди вроде тебя. В мире еще много пожаров.

— Я надеялся найти здесь покой, — сказал Корсон. — И Антонеллу.

Флория подошла и положила руки на плечи Корсону.

— Прошу тебя… — сказала она.

— Я люблю ее… или любил. Она тоже исчезла, правда?

— Она не существовала… уже давно была мертва. Мы забрали ее с планеты-мавзолея, из коллекции богов войны, и снабдили синтетической личностью так же, как ты сделал с рекрутами Вера-на. Без нее ты не сделал бы того, что требовалось, а настоящий человек не смог бы проникнуть на Эргистал.

— Разве что будучи военным преступником, — сказал Корсон.

— Она была только машиной.

— Приманкой, — заметил Корсон.

— Мне очень жаль, и я сделаю все, что ты захочешь. Буду тебя любить, Корсон, если это тебе угодно.

— Это не так просто.

Он вспомнил слова Сида: “Не нужно обижаться на нас за это”. Сид знал, что будет стерт, и сочувствовал Корсону.

— Никто не умирает, — сказал Корсон. — Может, я найду ее в другом существовании.

— Возможно, — шепотом ответила Флория.

Корсон шагнул к морю.

— У меня ничего не осталось, ни друзей, ни любви. Моя Вселенная исчезла шесть тысяч лет назад, а сам я был обманут.

— Ты еще можешь выбрать. Можешь все зачеркнуть и вернуться к нулю. Вспомни, ты должен был погибнуть на “Архимеде”.

— Могу выбрать… — недоверчиво повторил Корсон.

Он услышал, что она уходит, повернулся и увидел, как она разгребает песок там, где остался след ее тела. Потом она вернулась, держа в руке опалесцирующую ампулу размером с голубиное яйцо.

— Чтобы остаться с нами навсегда, тебе осталось сделать еще одно. Дикие гипроны не умеют путешествовать во времени, как первобытный человек не умеет оперировать матрицей. В лучшем случае гипрону удается переместиться на несколько секунд. Ампула содержит акселератор, в миллиарды раз усиливающий эти зачаточные способности. В нужный момент, Корсон, ты должен дать это ему. Доза старательно рассчитана. С твоей точки зрения введение ее в прошлое не вызовет большой пертурбации. Гипрон в момент прыжка переносит с собой ближайшее окружение. Теперь ты знаешь все, что нужно, Жорж Корсон, и решение зависит от тебя.

Корсон понял.

— Спасибо, — сказал он. — Пока я ничего не решил.

Он взял ампулу и направился к гипрону.

38

Корсон совершил шеститысячелетний прыжок назад, осмотрелся и ввел пространственные поправки.

Гипрон синхронизировался. Какое-то время планета кружилась вокруг него, потом ему удалось стабилизироваться, и он занял место на сильно вытянутой орбите, такой же, какую выбрал бы военный корабль, желающий только коснуться атмосферы планеты и выгрузить какой-то предмет в возможно более подходящих условиях, имея при этом солнце за спиною.

Корсон ждал и думал. Перед ним раскинулась Вселенная, которой он почти не видел. Вселенная была колодцем, и каждый взгляд пробивал в ней новый колодец, и все эти трубы переплетались, устремляясь к оболочке Вселенной, к ее последней поверхности, где, наконец, соединялись. Эргистал… Каждая точка Вселенной, говорил Сид, имеет свою собственную экологическую Вселенную. Для данного наблюдателя или актера. Каждый пробует прочесть свое предназначение на стене колодца и, если возможно, старается улучшить его. Как крот, не знающий о том, что разрушает жилище соседа. Но только не на Эргистале, не на поверхности Вселенной. Для богов Эргистала экологическая Вселенная объединялась с космосом. Они не могли ничего и никого проглядеть.

Внизу детекторы уриан прочесывали небо, выдавая страхи этого фрагмента запутанной истории. Однако на таком расстоянии общая масса гипрона и всадника была слишком мала, чтобы вызвать огонь батарей.

Корсон колебался. Он мог удалиться и тогда, несомненно, будет убит при взрыве корабля. Или упадет на землю вместе с Бестией и умрет немного позже, или попадет в руки уриан. Немногие из взятых в плен вернулись с Урии, и ни один не был целым. Корсон мог оставить лейтенанта Жоржа Кррсона, солдата поневоле, специалиста по Бестиям, о которых он почти ничего не знал, на произвол судьбы. Тогда он — Корсон-путешественник во времени — перестанет существовать. Стоило ли трудиться, чтобы в самом конце испытать горечь поражения и одиночества? Он задумался, что сделал бы тот Корсон в конце своего путешествия, но потом вспомнил, что он сам и был им.

Стоило ли все это его трудов?

Ночь и страх джунглей рядом с рыдающей Бестией. Флория Ван Нелл, знавшая, что он нападет на нее. Обреченный город Диото и короткая прогулка по вертикальным улицам. Вынырнувшая из ничто Антонелла, Веран и неволя. Дом мертвых на травянистой планете. Эргистал, военный водоворот, где смерть была только перемирием. И дьявольская сеть интриг, идиотские выходки фанатиков и милитаристов, где время разрывалось на части.

А если он ничего не сделает, если просто уйдет? Бестия доберется до места назначения. Она уже доказала свою стойкость и произведет на свет потомство. Через некоторое время Земля выиграет войну, залечит свои раны и расщирит империю. Силой или хитростью она будет контролировать зарождающуюся Конфедерацию, а потом начнутся новые войны.

Но все это было старой историей. Разыгравшейся старой историей шеститысячелетней давности. В будущем, где он побывал, война между Солнечной Державой и Князьями Урии была давно закончена. Никто ее не выиграл, скорее и те и другие проиграли. Так и будет, независимо от того, что он сделает. Для него это уже не было важно. Он уже не был лейтенантом Корсоном на борту “Ахимеда”, беспокоящимся о будущем местного конфликта и о собственной шкуре.

Он стал кем-то другим.

Это был долгий процесс. Он смотрел на звезды — золотые зерна, прикрепленные к стенкам колодца, более многочисленные, чем те, что светили на земном небе. Через шесть тысяч лет они будут занимать почти те же места. У каждой из них была своя загадка, обещание, кусочек Истории. Для лейтенанта Корсона они были только блестками и остриями страха, казались ступенями лестницы, приставленной к стене времени.

Он мог позволить лейтенанту Корсону прожить еще небольшой отрезок времени, который ему остался, а потом — совершить идеальнейшее самоубийство. Но Корсон в черном корпусе “Архимеда” не хотел умирать.

“Могу ли я от него отделаться? — подумал Корсон, и ему пришло в голову, что Флория сказала ему только половину правды. — Может, война была результатом разрыва единства всех возможностей тех, с Эргистала. Но почему они… Почему их должно быть много? Может, те с Эргистала существовали как возможность одного? И этому одному стало скучно, и он пожелал стать каждым человеком и всеми людьми, каждым существом и всеми существами? Скалой и червяком, звездой и волной, пространством и временем?”

“Сплю я, что ли? — думал Корсон. — Или это воспоминания?”

Если тот Корсон умрет, он никогда не узнает этого. Он потеряет и жизнь, и память о том, что когда-то жил.

Но кроме жизни имелась еще сверхжизнь. Страницы книги, говорила Флория Ван Нелл. Гиперкуб содержит бесчисленное количество кубов, и все же его объем ограничен в четырехмерном пространстве. “Наши жизни не бесконечны, а не ограничены, — сказал голос на Эргистале. — Ты научишься владеть временем и станешь, как мы”.

Имелось, по крайней мере, три уровня существования. Уровень виртуального существования, такого как у Сида и Сельмы, где человек был только вероятностью, вписанной в призрачный реестр Эргистала; уровень линейной жизни, жизни того Корсона, где человек оставался заключенным между рождением и смертью, и, наконец, уровень сверхжизни, который символически развивался в пространстве, перпендикулярном к оси времени.

Это напоминало уровни возбуждения элементарных частиц в примитивной физике, как будто ученые прежних времен прозревали великую правду. Частица: атом, нуклон, мезон или кварк, однажды возбужденная, переносится на высший энергетический уровень. Она становится чем-то другим, не переставая быть собой, и может спонтанно вернуться в начальное состояние, излучая частицы низшего порядка: фотоны, электроны, нейтрино, мезоны… Корсон достиг уровня сверхжизни. Он мог вернуться на уровень линейного существования, выделяя что-нибудь вроде нейтрино, и его жизнь в последние недели стала бы виртуальной, почти без последствий. Он не исчезнет совершенно, но будет почти лишен реальности. Ни массы, ни заряда, как у нейтрино. Кто-нибудь в лаборатории Эргистала зафиксирует появление пучка искр, а пузырьковая камера отметит исчезновение одной сверхжизни.

Корсон принял решение.

Над ним черный корпус “Архимеда” заслонял группу звезд. Корсон перевел гипрона в другую фазу, приблизился и без труда преодолел защиту и панцирь корабля. Не опасаясь, что его заметят, нашел трюм. Дефазировка почти полностью лишала его реальности для наблюдателя, находящегося на борту корабля.

Он почувствовал колебание своего скакуна, тот боялся приближаться к дикому собрату. Корсон успокоил гипрона и сунул ампулу в клубок отростков гривы. Отросток, несущий ампулу, проскользнул через энергетическую клетку, удерживавшую Бестию. Когда ампула оказалась перед мордой Бестии, Корсон на миллиардную долю секунды синхронизировал гипрона с кораблем. Вспышка, сухой шлепок… и энергетический экран отсек отросток гипрона, который уже отскочил в пространстве и во времени.

Корсон ждал в пространстве, вглядываясь в почти невидимый корпус корабля. К нему вдруг вернулось старое воспоминание: перед самой катастрофой он видел яркую вспышку, но такую короткую, что усомнился в ее реальности.

На это слабое воспоминание наложилась молния: “Архимед” взорвался. А батареи Урии по-прежнему молчали. Орбита, выбранная капитаном “Архимеда”, сыграла свою роль: приближение корабля не было замечено.

Авария генераторов, думал он. Но это было маловероятно. Он сам вызвал катастрофу. Акселератор многократно усилил способности Бестии, она яростно принялась за свою клетку, и генераторы не выдержали.

Разорванный корпус “Архимеда” падал в джунгли Урии. Корсону показалось, что из него что-то вывалилось. Иллюзия… Он еще не умел смотреть сквозь время.

Но это придет, подумал он, вспомнив о своих мертвых товарищах. Он мог вернуться назад и начать борьбу с самим собой, чтобы удержать себя от передачи ампулы.

“Архимед” вошел в атмосферу Урии и вспыхнул. С земли открыли огонь батареи Урии, и пространство зароилось вспышками. Корсон пытался убедить себя, что корабль все равно был бы уничтожен, но это была очередная иллюзия.

Где-то на Урии, через шесть тысяч лет, тот Корсон будет изо всех сил пытаться выжить. Он еще не знает, что под холодным взглядом веков ликвидирует какой-то конфликт, он еще услышит на Эргистале голос богов и, возможно, достигнет сверхжизни.

“Почему я?” — подумал Корсон, вступая на дорогу к будущему. — Я… — эхом ответили Корсоны, размещенные по всей длине его жизни и рядом, вдоль других его существований. Ему показалось, что он слышит, как сознание заполняется шепотом, и почувствовал, что еще установит контакт с неисчислимыми Корсонами, разбегающимися в будущее, и будет знать их переживания, видеть их глазами, и думать вместе с ними. Но пока он стоял на пороге, колеблясь, поскольку время еще не пришло, да и опыта было маловато, а у тех Корсонов только появилась тень шанса…

Филип Хай

ЗАПРЕЩЕННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

ГЛАВА 1

Старик был гостеприимным, но немного странным. Он предложил им блюдо из неприправленных кубиков концентрата и кофе без сахара.

— Говорите, вы летчики?

— Да, — вежливо, но сдержанно ответил Джиллиад. — Мы упали в лесу.

Старик медленно покачал головой.

— Сейчас мы нечасто видим летчиков, особенно в нашей провинции. Я слышал о них, да, но сам не видел ни одного… Это ведь своего рода машина — ну, та штука, в которой вы летели?

— Да, это машина, — тихо ответил Кэндел.

— Странно. — Седая голова снова покачалась туда-сюда. — Раньше я тоже летал, иногда часами, но не в машине. Сейчас-то я, к сожалению, уже стар для этого. С возрастом интерес пропадает. — Он замолчал и шумно отхлебнул кофе. — А дом, говорите, вы увидели сквозь деревья?

Джиллиад кивнул.

— Мы увидели свет.

— Ax да, свет.

— Большой дом, — сказал Кэндел. — Большой и одинокий.

— Да, большой. — Чашечка, покачиваясь, вернулась на блюдце. — Но не одинокий. Они все тут, но иногда я не выношу, когда мне мешают. Некоторые слишком болтливы. — Он тщательно вытер рот не особенно чистым полотенцем и уставился на гостей светлыми водянистыми глазами. — И куда вы теперь собираетесь?

— До ближайшего города, за помощью.

Кэндел поднял на него взгляд.

— До города? О, да, Дунстен, четыре километра отсюда. Вы можете дойти пешком.

— А разве никакого транспорта нет?

— Нет, здесь же никто не бывает.

— Тогда нам нужно отправляться прямо сейчас. — Кэндел встал. Спасибо за гостеприимство и за то, что накормили.

— Не за что, я еще никогда не был знаком с летчиками. — Старик неуверенно поднялся. — Я провожу вас на улицу.

— Да мы выйдем сами. Спасибо.

— О, нет, у вас не получится. Вы сами вошли сюда, но отсюда вам не выйти, если я не покажу дорогу.

— В самом деле?

— Конечно, — старик вдруг заговорил резко и раздраженно. — Есть путь внутрь и есть путь наружу; один, чтобы войти, и один, чтобы выйти. Таков порядок вещей, и мы должны ему подчиняться. Джиллиад, стоящий позади старика, скосил на него глаза и постучал себя пальцем по лбу.

— Сюда, — старик открыл дверь в задней стене комнаты.

Они пошли вслед за ним — по длинному, извилистому коридору с множеством дверей. На одной двери, как заметил Кэндел, была надпись: “Жена — Джулия”, на другой — “Дорис”, без дополнительных пояснений.

Коридор опять повернул, и старик остановился.

— Здесь придерживайтесь левой стороны, в третьей комнате тигр.

Джиллиад посмотрел на Кэндела и в отчаянии поднял брови. Дойдя до двери с надписью “Тигр”, он презрительно пнул ее ногой.

Раздалось фырканье, Джиллиад вскрикнул и бросился назад, закрыв лицо ладонями.

— О, Боже! — выдавил он. Под его левым глазом появилась рваная кровоточащая рана.

Старик подошел к ним.

— Я же вас предупреждал. Мне очень жаль, но я вас предупреждал. — Он наклонился, разглядывая рану. — Она неглубокая, и у Тима совсем чистые когти, так что могу вас успокоить.

— Тигр в спальне! — В лицо Джиллиаду бросилась краска гнева. — Вы, должно быть, сумасшедший… тигр в спальне…

Кэндел пнул его по ноге.

— Да успокойся же, ты ведь знаешь, почему мы здесь.

Джиллиад сжал кулаки, но сдержал себя.

— Жаль, но кто же мог ожидать здесь такого?

— Никто, — сухо сказал Кэндел. — Мы в Канаде, а не в Бенгалии.

— Но не станешь же ты утверждать…

— Я ничего не собираюсь утверждать. Мы пришли сюда как раз для того, чтобы это установить. Это может быть проекцией.

— Проекцией! Ерунда! Я ведь его видел, и он разодрал мне лицо.

— Хорошо, хорошо, ты же восприимчивый.

Джиллиад побледнел.

— Что ты хочешь… Что это значит?

— Но ведь мы же не знаем точно, верно? Нам так мало рассказывали. Мы знаем только о факте, как таковом. Побочные явления и механизм нам не объясняли.

— Сюда, — сказал старик, казалось, уже забыв о происшествии, и открыл дверь. — Вам надо пройти меж деревьев, и вы попадете на дорогу. В Дунстен — направо.

На улице было холодно. Начинало светать. На востоке на фоне неба вырисовывались контуры деревьев. Оба слегка дрожали, шагая по узкой тропе, и не только от холода.

Когда они вышли к дороге, сразу стало ясно, что ею не пользовались доброе столетие. Она была прямой, как стрела, и вела вдаль растрескавшаяся и поросшая сорняками.

Джиллиад удрученно огляделся.

— Четыре километра, да? Тут, должно быть, все четыреста… и в каком направлении?

— На запад, если верить старику.

— Надеюсь, старый хрыч не соврал. Идем.

Они отправились в путь, но не успели пройти и сотни метров, как из-за деревьев незаметно выскочили двое мужчин и подбежали к ним. Они были просто одеты, и оба, похоже, безоружны, но было в них что-то военное.

Один из них — тот, что повыше — начал разжигать свою неуклюжую трубку, рассматривая Кэндела сбоку.

— У вас какая-то определенная цель?

— Э-э… — Кэндел помедлил. — Ээ… да; мы идем в Дунстен.

— Куда вы идете?

— Мы из другой части провинции… с востока.

— И что вы там делали?

— Мы летели, и наша машина упала.

— Значит, вы провели в сумасшедшем доме четыре часа, пока не начало светать?

— В сумасшедшем доме? — Джиллиад недоуменно посмотрел на него.

Высокий мужчина вынул трубку изо рта.

— Старый Пинчер — сумасшедший. Одержимый третьей степени. Мы переправили наших сумасшедших в нежилые места. — Он вздохнул. — У нас слишком много места. — Он замолчал, выбил трубку об ветку дерева и сунул ее в карман. — И куда вы собрались?

Джиллиад мрачно уставился на него.

— Вы не находите, что задаете слишком много вопросов?

— В самом деле? — Мужчина слегка улыбнулся и что-то вынул из кармана. — Комиссар Остерли из секретной службы Онтарио. Достаточно?

— Мы ничего не делали, мы…

— Я хочу знать, куда вы направляетесь.

— Но мы же сказали вам — в Дунстен.

— Ваши карты немного устарели. Я могу вам показать, где он когда-то был. — Остерли опять вставил в зубы пустую трубку. — И вы значит, прибыли с востока?

— Да. — Джиллиад угрюмо посмотрел на него. — Наш самолет разбился, знаете, и…

— Ах да, самолет. Мы уже посмотрели на него перед тем, как прийти сюда… очень интересно. В нашей провинции не летают, но мы немного разбираемся в металлах. Почему же там так много слабых мест?

— Слабых мест? — Кэндел почувствовал, как ему в лицо бросилась кровь.

— Да, мы, как говорится, осмотрели обломки и нашли оплавленный кусок металла, который когда-то мог быть компенсатором силы тяжести, а также множество дефектов структуры, которые могли привести к разрушению аппарата даже при малейшем толчке. И наше мнение таково: мы видим вас парящими в аппарате с компенсатором силы тяжести. Как только вы коснулись макушек деревьев, все детали машины рассыпались, как и было задумано. Это было похоже на крушение, хотя компенсатор силы тяжести доставил вас на землю без повреждений и разрушился при посадке. Выбравшись из “обломков”, вы из осторожности повалили несколько деревьев. Но нельзя не заметить, что летательный аппарат не предназначался для обратного полета. У вас есть, что добавить к этому, или вы и дальше будете считать меня дураком?

— Мы задержаны? — сдавленно спросил Кэндел.

— Вы можете называть это арестом, если вам так нравиться. — Остекли криво ухмыльнулся. — Во всяком случае, мы доставим вас на допрос.

— На каком основании?

— В этой провинции нет никаких летательных машин — на востоке ли, на западе или на юге. Значит, вы пришли извне. Никто не покидает эту провинцию и никто не прибывает в нее… Вы шпионы.

— Нет, мы…

— И к тому же, неопытные шпионы. Ваша секретная служба в лучшем случае пятого класса, ваши карты устарели, и ваш акцент немедленно выдает вас — вы англичане.

Двое мужчин посмотрели друг на друга, потом Кэндел пожал плечами.

— Ну, хорошо, мы англичане, но мы вовсе не собирались здесь шпионить; во всяком случае в военном смысле. Мы же не воюем с вашей страной.

— В самом деле? Уже сто пятьдесят лет не существует никаких контактов. Зачем вы здесь?

— Мы… — Кэндел опять замялся. — Мы наблюдатели. Нас послали на поиски возможных выживших цивилизаций.

— Но вы крались, как шпионы.

— Мы не знали, что нас ожидает. Какой нам готовят прием.

— Да? — Остерли тщательно набил трубку. — Вас не очень ценят, верно? Полет в неизвестное без карты обратного пути кажется мне довольно сомнительным предприятием.

— Может быть. — Джиллиад пожал плечами. — В политическом смысле с нами покончено. Мы поддерживали не того политика.

— Не повезло. — Остерли пососал трубку, раскуривая. — И все же если вам оставили выбор, что понятно из ваших ответов, то вам должны были дать и какой-нибудь прибор для передачи информации.

— Хм… да.

— Прежде чем вы его отдадите — что вы должны были передавать?

— Мы хотели знать, — Кэндел заметно вспотел, — существует ли какая-нибудь функционирующая культура и какие методы она применяет, чтобы подавить Машину.

— Машину? Вы имеете в виду Машину Желаний? — Он уставился на них и неожиданно расхохотался. — Боже милостивый, да она же разрешена!

ГЛАВА 2

— Разрешена! — Кэндел остановился, как вкопанный. — Разрешена законом? — Он недоверчиво посмотрел в лицо Остерли. Этот человек, должно быть, сумасшедший или не понял вопроса. — Машина Желаний — разрешена?

Остерли растерянно покачал головой.

— Можете купить и себе, как только доберемся в город.

Кэндел помотал головой, будто разгоняя в ней туман. Разрешена! Должно быть, здесь все безумны, одержимые третьей степени; цивилизация и Машина не могут существовать вместе, так учит история. Только в Англии за одиннадцать месяцев было восемь миллионов смертей — убийства, самоубийства, восстания. Купить! Разрешена!

— Мы говорим об одном и том же? — осторожно спросил он.

— Я думаю, да, только мы называем это Машиной Мечты.

Кэндел привалился спиной к дереву.

— Я просто не могу понять. Разрешена! В моих ушах это звучит как простите — кощунство.

Остерли выпустил дым уголком рта.

— Послушай, друг, Англия поднялась и борется, верно? И побеждает? Но вы знаете, почему она победила? Я хочу вам сказать: потому что там было всего сорок процентов одержимых. А здесь, в Онтарио, — девяносто процентов, да еще при таком рассеянном населении, что не было никаких шансов подавить торговцев, как это сделали у вас. Старая поговорка гласит: если не можешь с кем-то справиться, то лучше к нему присоединиться. Наши предки, стоявшие у власти, так и сделали; им просто ничего другого не оставалось. Они вынуждены были склониться перед большинством, иначе их просто смели бы. И они склонились. Долгое время царил ужас. И неудивительно, если практически лишь пять процентов населения пыталось сохранить цивилизацию.

Джиллиад покачал головой с короткими черными волосами:

— Я бы сказал, что это невозможно.

— Почти. За это время население уменьшилось на пятьдесят семь тысяч, но мы понемногу отходим. Сейчас мы снова на почти нормальном уровне.

— Нормальном!? — с почти оскорбительным недоверием воскликнул Кэндел.

— Послушайте, молодой человек, — Остерли вынул трубку изо рта и направил ее, как оружие, на Кэндела. — Вы же не разбираетесь в этом, верно? Вы же практически выросли в условиях диктатуры, где все, связанное с Машиной Мечты, исключая исторические обстоятельства, подавляется. А мы вынуждены с этим жить. При одержимости в девяносто пять процентов больше ничего не остается. Если девяносто пять процентов вашего собственного населения стали бы одержимыми — наркоманами, я имею в виду — то вы бы оказались перед той же проблемой. Именно так и было, только Машина — это намного хуже, чем кокаин, героин и все, что вы еще можете назвать, но, что хуже всего, — мы не имели ни малейшего представления, что с этим делать. Но мы все же научились, научились…, с трудом.

— Так считаете вы, — сказал Кэндел, — но я постоянно спрашиваю себя, об одном ли мы говорим.

— В самом деле? — Остерли достал что-то из кармана. — А как бы вы назвали вот это?

Прежде чем Кэндел успел ответить, Джиллиад застонал и отшатнулся назад.

— Уберите это, ради Бога, уберите, пожалуйста! — В его голосе послышалась мука.

Остерли быстро спрятал предмет.

— Я вижу, что промывание мозгов у вас достигло цели. А от чего у вас рана под глазом?

— Это… — начал было Кэндел.

— Заткнитесь, я спрашиваю его! Итак? — Остерли вдруг стал жестким и злым.

— Я… я… — Джиллиада охватил панический страх.

— Я хочу слышать правду. Правду!

— Это тигр. — Джиллиад почувствовал, что он вот-вот разразится слезами. Лицо Остерли, казалось, постоянно растягивалось, и он почувствовал безымянный ужас. — Это большой грязный тигр в доме старика, он поцарапал меня. Боже мой. Боже мой!

До его сознания как-то смутно дошло, что ноги почти отказали ему. Спутник Остерли поддержал его. Будто издалека он услышал крик Кэндела:

— Не было никакого тигра! Никакого тигра, поймите! Он просто испугался, я специально заглядывал в комнату…

— Тихо!

Джиллиад медленно приходил в себя.

Остерли задумчиво почесал подбородок.

— Вот это уже ближе. Иммунный и восприимчивый. Вы-то, возможно, еще неопытны, но пославшие вас, несомненно, знали, что они делают.

— И что теперь с нами будет? — спросил Кэндел, все еще красный от гнева.

Остерли пожал плечами.

— Это решаю не я, все зависит от комиссии. Если вас не осудят, как шпионов, то могут привлечь к ответственности за нелегальный переход границы. — Он помолчал, будто прислушиваясь, и криво улыбнулся. — А как вы относитесь к хирургическому вмешательству? — Он не стал дожидаться ответа и продолжал: — Лаборатория только что сообщила мне, что один из вас все еще передает, хотя я отнял у вас прибор. — Улыбка превратилась в гримасу. Отключите передатчик!

Джиллиад подался назад. Он понял, что попытка подмены оказалась бесполезной.

— Я не могу.

— Вы не можете? Почему? Где он?

— В моей ладони.

— Передает и красивые картинки, да? Хорошо, что вы открыли рот, а то я, наверное, схватился бы за нож. — Он кивнул своему спутнику. Позаботьтесь об иммунном. Машина уже в пути. А сам я лучше быстренько доставлю этого в столицу. Помимо передачи пришли странные сообщения. Его очень хотят там видеть. Ну, идите.

Джиллиад бессознательно пытался тянуть время.

— Мы что, пойдем пешком?

— Прекратите говорить глупости. За деревьями стоит субджо.

Джиллиад пожал плечами. Он и понятия не имел, что такое субджо, но без сопротивления последовал за Остерли.

Они дошли до деревьев, и он увидел аппарат. Тот был похож на большую пивную кружку. При их приближении открылась дверь.

Остерли втолкнул его внутрь.

— Садитесь и держитесь покрепче.

Джиллиад не нашел ничего, за что можно было бы ухватиться. Когда дверь закрылась, вспыхнула странная голубая молния, и он скорчился. Может быть, он потерял сознание, так как, когда он выпрямился, все опять было нормально.

— Все в порядке? — слабо улыбнулся напарник Остерли. — Вы должны принять во внимание, что мы только что прыгнули на семьсот километров с помощью машины, которой нет.

Джиллиад зло посмотрел на него.

— Это ваш канадский юмор?

— Все зависит от точки зрения. Тигра не было, но он разодрал вам лицо. — Он наморщил лоб. — Я могу понять, почему исследовательский отдел срочно потребовал вас к себе. Но почему ваши люди послали такого неопытного человека?

Полчаса спустя его привели в ярко освещенную лабораторию, и он заметил, что большая часть людей в белых халатах смотрит на него с таким же любопытством.

Ему пододвинули кресло и принесли поднос с едой. Пока он ел, ему между делом задавали вопросы.

— Как сейчас выглядит Англия?

— Лондон еще на месте?

— Как вас зовут?

Допрос шел так непринужденно, что Джиллиад отвечал почти без страха, пока не попытался сдерживать себя. И только тогда он понял, что не может этого сделать, что что-то развязало его язык и отключило волю.

— Итак, у вас сейчас диктатура?

— Для безопасности народа.

— Вы на самом деле верите в это?

— Нет, но я не вижу другого пути сохранить нашу безопасность.

— Но если бы вы получили такую возможность, вы бы использовали менее суровые методы?

— Да.

— Значит, вы либерал?

— Да. — Джиллиад обливался потом, зевая, что он рискует своей головой, но не отвечать не мог. До его сознания смутно дошло, что кто-то вошел и прооперировал ему ладонь, но он не почувствовал боли и даже не мог назвать причины этого.

— Значит, вы представляете элемент риска для вашего общества?

— Да.

— Потенциальный предатель?

— Не по отношению к моей стране, а только по отношению к режиму.

Внезапно метод допроса изменился.

— Вы боитесь Машины Мечты?

— Она приводит меня в ужас.

— У нас она разрешена. Что вы на это скажете?

— Мне трудно в это поверить.

— Вы хотели бы избавиться от своего страха перед ней?

— Нет, я бы лишился всякой защиты.

— Вы боитесь и препаратов — таких, как кокаин, например?

— Да.

— И из этого страха не допустите, чтобы вам ввели кокаин даже при очень сильной боли?

— Ну, это же совсем другое дело.

— Ничего не другое. Мы научились обращаться с Машиной.

Джиллиад услышал свой крик: “Кощунство!”, но, казалось, больше никто этого не заметил.

Какой-то голос сказал:

— Тяжелый случай. Необходима демонстрационная последовательность.

— Потом. Сначала надо выявить причину, и только потом начнем классификацию.

— Вы считаете, что он может быть использован?

— Выводы делать пока рано, но его реакции указывают на категорию А-плюс.

— А-плюс! — Кто-то недоверчиво присвистнул. — И англичане его выбросили!

— Они выпустили его из страха. Из страха и по незнанию.

— Верно ли, что вас послали с этой миссией из-за вашей политической ненадежности? — опять обратился к нему голос.

— Я поддерживал не того политика.

— У вас был выбор?

— Было два кандидата на один пост. Я поддерживал того, который испортил свою репутацию.

— А это преступление?

— Да. Во-первых, у меня был ошибочный, политический уровень, а во-вторых, я был сотрудником государственного аппарата, и поэтому под подозрением.

— То же самое относится и к вашему напарнику?

— Да. Нам предложили выбор между трибуналом и этой миссией.

— Расскажите, что произошло перед провалом этого политика. Постарайтесь рассказывать так, будто это происходит сейчас, думайте, что это происходит сейчас — вы понимаете нас?

— Да, мне кажется, что вы хотите, чтобы я пережил это еще раз.

— Именно так.

— Ну, если я верно припоминаю, я был…

— Вы переживаете это сейчас, все происходит прямо сейчас.

— Да… я как раз выпивал с подружкой…

ГЛАВА 3

Да-да, верно, выпивали. Спиртное — синтетическое, конечно, второсортное, очень жесткое на языке и со странным металлическим привкусом. Официально это называлось виски, а меж собой — политурой. Но все спиртное — на один вкус.

Мэнда, как всегда, тараторила, а он механически отвечал, даже не вслушиваясь. Он спрашивал себя, почему все еще сохранял с ней отношения; не только, потому, что она стала привычной, во всяком случае, не в первую очередь поэтому — или нет? Они были друзьями — как долго еще будут продолжаться эти прозрачные отговорки? Они были влюбленной парочкой — нет, у них были интимные отношения, но ничего общего с любовью. В управлении от мужчины ожидали, что у него должна быть любовница, и он делал вид, что так оно и есть.

Он отвернул взгляд от ее красивого пустого лица и уставился в стену.

Стена замерцала навстречу словами: “Будь бдителен! От твоей бдительности зависит безопасность народа!”

Он подавил гримасу и отвернулся. На другой стене вспыхнули слова: “Машина — это грязь. Искать и разрушать!”

От этого не уйдешь даже в баре, подумал он зло. Конечно же, не было необходимости доводить до такого абсурда. Чувствуешь себя так, будто тебе напоминают об эротических эксцессах ранних религий. В любом случае, действие лекарства получается хуже самой болезни.

Цепочка его мыслей прервалась, когда кто-то подошел к его столу.

— А, Питер, а я думал, что ты…

— Вот именно. — Кэндел остановился и поклонился. — Мне жаль, что я вынужден вам помешать, но у нас возникла проблема. — Он принужденно улыбнулся Мэнде. — Можно мне ненадолго увести его, дорогая? — Голос звучал спокойно, но светлые волосы были растрепаны, а лицо бледно.

Джиллиад встал, извинился и пошел следом за Кэнделом к свободному столику в углу.

— У нас трудности, и большие. — Кэндел не стал садиться. — В нашем секторе установлено “подключение”.

Джиллиад почувствовал, как немеют мышцы лица.

— Уже официально?

— До моего ухода — нет. Мне дал наводку знакомый энерготехник.

Джиллиад встал.

— Нам надо немедленно отправляться туда.

— Само собой, но я не верю, что мы справимся. Это где-то в Юстоне Б12.

— Надо попробовать.

И они попробовали. Они понеслись к станции пневмодороги и добрались до нее через тридцать восемь секунд, затем пятнадцать секунд ждали поезда, сама поездка длилась семь, спуск на лифте — сорок семь, но когда они добрались, там уже была поисковая группа.

Джиллиад привалился к стене. Тело, казалось, заледенело.

— Может быть, нам удастся опередить их, — сказал он без особой надежды.

— Ты, конечно, шутишь. — Голос Кэндела прозвучал горько и язвительно. — Телеглаза контролируют здесь каждый сантиметр. Нас тут же заснимут. Если мы сейчас еще попытаемся сделать сообщение, нас высмеют, если мы даже не попадем в камеру смертников.

Джиллиад опустил плечи.

— Лучше пойти с ними. Может, отделаемся выговором, если умело себя поведем.

— Ты неисправимый оптимист, но мы можем попытаться, — сказал Кэндел.

И они пошли дальше. В толпе любопытных быстро образовался проход, как только показались их голубые мундиры.

Джиллиад огляделся. Итак, это был Юстон Б12, мрачный туннель, двенадцатый этаж под землей, где жили техники третьего класса, дворники, смазчики и прочая обслуга дома.

Потолок туннеля был грубо раскрашен, имитируя впечатление, будто находишься под открытым небом — хотя здесь, возможно, никто и никогда не видел настоящего неба. Несмотря на это, где-то здесь, внизу, было “подключение” — кто-то подключился к энергетическому лучу и потреблял небольшую, но ощутимую энергию.

Для такого “подключения” могла быть только одна причина — в желудке Джиллиада что-то сжалось — где-то в этом районе использовалась Машина.

Проблема была в том, что эту проклятую штуку очень легко изготовить. Фибропризматическая трубка, конденсатор Хэрви и несколько простых соединений — вот и все, что необходимо.

Поисковая группа в черных униформах бегала вокруг со своими приборами и пыталась определить местонахождение. Туннель состоял из многочисленных ячеек, поэтому задача была непростой. Их отчетливо проявляющаяся неуверенность еще больше ухудшала положение. Как долго оставалось нераскрытым это “подключение” и сколько времени понадобилось одержимому, чтобы что-то изобрести?

Джиллиад почти мог проследить за ходом их мыслей. Где же роботы? Их, проклятых, никогда нет на месте, когда они особенно нужны. Почему им не дали дополнительно несколько иммунных?

Один из людей в униформе показал пальцем вниз, и остальные сгрудились вокруг него.

Зрители быстро разбежались, и двое мужчин моментально определили причину этого. Появилась М-полиция, свирепая и решительная. Полицейские передвигались легкой поступью, как дикие кошки. Их портупеи и высокие сапоги создавали резкий контраст с ярко-красными мундирами.

Поисковая группа опять пришла в движение, еще более нервозно из-за появления полиции. Один из техников пнул ногой дверь в ячейку.

— Открыть для проверки! Плановая Проверка! Немедленно открыть для проверки!

Дверь не открывали, и мужчина неуверенно оглянулся через плечо.

— Открыть для проверки! — заорал он. — Открывайте, иначе мы ворвемся силой!

Они подождали еще десять секунд, затем вперед вышел человек с резаком.

Джиллиад вдруг почувствовал внезапное напряжение. Остальные члены группы с оружием наготове встали полукругом у двери. Человек с резаком приблизился к двери, откровенно нервничая. Он наклонился, потом поднялся на цыпочки, готовый отпрыгнуть при малейшем признаке опасности. Но ничего не происходило, он осторожно опустился на колени и включил резак, придерживая его другой рукой.

В следующее мгновение он вскрикнул, выронил резак и зажал правой рукой левое запястье.

— Дверь… эта проклятая дверь! — простонал он сдавленно.

Джиллиад, чувствуя тошноту, увидел, что рука того в крови и покрыта пузырями ожогов.

— Что случилось? — растерянно спросил Кэндел.

— Ты что, сле… — Джиллиад прикусил язык. — Прости, его рука так ужасно выглядит. Мне кажется, дверь раскалилась почти добела.

— О, понятно, — неопределенно сказал Кэндел, продолжая следить за происходящим.

Джиллиад едва сдержал желание обругать его. Он чуть было не сказал: “Ты что, слепой?”, но, к счастью, вовремя замолчал, так как Кэндел действительно, в определенном смысле, был слеп. Кэндел был иммунным; только непосредственное действие и то, к чему он мог прийти путем естественных выводов, имело для него значение. Он, конечно, видел, как упал мужчина, держась за запястье, и слышал его крик, но, как иммунный, не мог понять причины этого. Кэндел был одним из немногих счастливых слепых в царстве зрячих.

Вперед вышел один из полицейских.

— А ну, назад!

В его руке что-то блеснуло, и дверь разлетелась, как горящий лист бумаги. Несколько серых порошкообразных хлопьев упали на пол, взвился голубой дым, и дверь исчезла.

В это мгновение Джиллиад услышал очень далекое, почти жалобное завывание сирен роботов.

— Роботы! — Послышался облегченный вздох, и поисковая группа отступила назад.

При своем появлении роботы не производили впечатления: матово-черные кубы, мчащиеся по туннелю. Спереди они выглядели, скорее, несущимися гробами. Не снижая скорости, роботы повернули и проскользнули в дверной проем.

Внутри послышался шум короткой суматохи, и через несколько мгновений появился один из роботов, держа в двух своих выдвигающихся конечностях Машину Мечты. Это был грубый прибор без корпуса и даже без стенок, механизм был просто собран на пластмассовой плате, но он работал и только что был в действии: призматическая трубка еще светилась. Любопытные нервно, почти суеверно отшатнулись назад, держа в поле зрения одновременно и дверь, и Машину. Появился второй робот, за ним, запинаясь, кто-то тащился — мужчина, руки которого были захвачены конечностями робота. Молодой человек в грязной белой рубашке и черных брюках — небритый, грязный, радостно хихикающий довольный ребенок, не замечающий происходящего вокруг.

Джиллиад взглянул в пустые голубые глаза и содрогнулся. Сейчас все было в порядке, но подождать еще только час, подождать, пока проявится действие, и тогда…

У него не хватило времени на дальнейшие раздумья; кто-то закричал: “В-плюс!” — и все понеслись, чтобы оказаться в безопасном месте.

Джиллиад побежал вместе со всеми. Только Кэндел и роботы остались на месте.

Пробежав метров двадцать, Джиллиад споткнулся и упал. Во время падения ему показалось, что над ним пронеслось что-то гигантское и черное. Он, дрожа, вжался в пол, но оно не вернулось.

Далеко впереди, в туннеле, кто-то пронзительно закричал. Затрещали энергоружья, затем донесся хаос испуганных голосов.

Он осторожно поднял голову и с удивлением увидел, что большая часть людей поисковой группы лежит рядом с ним на земле.

— Хорошая идея — броситься на землю. — Один из мужчин приподнялся. — Они просвистели прямо над нашими пятками. — Он вдруг заметил мундир Джиллиада и быстро поднялся. — О, простите, сэр, я со страху не видел… Разрешите помочь, сэр…

У Джиллиада болело левое колено, и он позволил ему помочь подняться.

— Что это было, черт побери?

— Мне оно показалось большим грязным летящим листом, сэр, или летучей мышью. Слава Богу, что этот одержимый не догадался сотворить еще и это. Я имею в виду, сэр… — Он вдруг замолчал и отдернул поддерживающую руку.

— Администратор Джиллиад? — пронесся какой-то голос.

— Да.

— Вас требуют на допрос. Сюда, наверх. — Две фигуры в ярко-красном быстро подскочили к нему. — Идите с нами.

Не было никакого процесса, лишь перечисление обвинений: “Непосредственно виновен”, так как поддерживал — осознанно или неосознанно — кандидата с известными либеральными наклонностями.

“Виновен в попустительстве”, так как постановления службы безопасности выполнялись так лениво, что возникла прямая опасность для общества.

Все обвинения тотчас же свели вместе.

— Виновен во всех отношениях. Ввиду хорошего поведения в прошлом вам решено предоставить право выбора. Вы можете, если захотите, ходатайствовать перед роботом-судьей об открытом слушании дела или добровольно поступить в распоряжение службы для выполнения определенных секретных программ…

ГЛАВА 4

Джиллиад открыл глаза и вздрогнул. Он не предполагал, что ему доведется еще раз пережить этот отрезок своей жизни.

Люди в белых халатах не сказали ему, что следили за ходом событий в другой комнате, куда эти события переносились специальным проектором в трехмерном изображении.

Голоса их звучали холодно, нейтрально и не выражали ни малейшего признака триумфа.

— Что происходит, когда захватывают одержимого?

— Его арестовывают, пока не проявятся последствия.

— А потом?

— Потом… — Джиллиад попытался как-то сдержать ответ или изменить формулировки, но не смог, — потом его водят по улицам и публично сжигают в камере.

— Довольно по-варварски, вы не находите?

— Это должно служить предупреждением.

— И вы это оправдываете?

— Нет, нет… Боже мой, конечно же, нет.

— Хорошо. А что происходит еще?

— Всех его друзей, знакомых и ближайших родственников казнят таким же образом.

— На каком основании?

— Во-первых, за беспринципность: каждый гражданин — сторож брату своему. Во-вторых, как соучастников. Машина или схема ее устройства ведь от кого-то получены. Кроме того, он может передать их дальше.

— И как часто такое случается?

— Кажется, один — два раза в год.

Один из мужчин кивнул.

— Итак, у вас все еще есть торговцы, они дают работу все еще достаточно опытным агентам для розыска подходящих одержимых, и, что еще важнее, должны быть многочисленные тайники для схем устройства Машины. Выражаясь яснее — вы живете в условиях войны.

— Мы сражаемся с грязью порабощающего механизма.

— А вот сейчас вы цитируете вашу пропаганду. А вам не приходила мысль, что ваш режим сам создал условия, в которых производство таких механизмов должно процветать? Ведь Машина — это прибор для бегства из действительности.

— Но она и наступательное оружие. Много хороших людей погибло при устранении одержимых.

— Ваши хорошие люди умирают на созданном вашим режимом алтаре самоотверженности. У вас есть иммунные, есть роботы, но пятьдесят процентов состава поисковых групп — восприимчивые. Почему? Можете не отвечать на этот вопрос, я сделаю это за вас сам. В войне должны быть потери, должна быть опасность, иначе не будет поддержки масс и режим рухнет.

— Вы циник.

— Не будьте поверхностны, Джиллиад, факты говорят сами за себя. Лондон придерживается моды, до последнего градуса скопированной с мировой: концентрирует население, демонстрируя единый фронт, устраняет Машину, уплотняет людей, чтобы они могли следить друг за другом. Раньше были нации и народы, а теперь только Города — десять тысяч вооруженных лагерей, где люди набиты так тесно, что едва могут двигаться. Объединенный Лондон, Крепость Нью-Йорк, Бастион Москва, Цитадель Чикаго и бесчисленные другие. Все втайне подозревают всех в том, что будто бы они виновны в появлении Машины. Они начали бы войну по малейшему поводу, но боятся, что, осмелившись выйти из крепости, падут жертвами иллюзорного спектакля Машины.

Джиллиад нахмурил брови и покачал головой.

— Машина завела человечество в безвыходное положение.

— Не такое уж оно и безвыходное, — сказал незаметно вошедший Остерли. Он подошел и присел на подлокотник свободного кресла. Посасывая свою трубку, он сквозь дым смотрел на Джиллиада. — Джиллиад, мне надо было расстрелять вас сразу же, как только я вас нашел. — Он встал. — Я не имею ничего против вас лично. Судя по первым сообщениям, вас довольно высоко ценят, но я поговорил с авторитетными службами. Они не слишком воодушевлены тем, что вы сообщили, и, кроме того, установлено, что ваши передачи принимали не только в Лондоне.

— Я, к сожалению, ничего не понимаю.

— Если вы слушали Годдена, вы должны были все понять. Десять тысяч диктатур, ищущих козла отпущения, вдруг обнаруживают в Канаде район, где существует свободное общество, общество, в котором разрешена ужасная “Машина”. Остальное вы можете просчитать сами. Если вы хоть немного разбираетесь в истории — оставьте Машину, займитесь проблемой реакции — реакции диктатуры на свободное общество.

Джиллиад почувствовал внутри холодок. Он понимал и понимал хорошо. Рано или поздно кто-нибудь обязательно нанесет визит в Канаду, и прежде всего в Торонто. И, вероятнее всего, армада самолетов-самоубийц с добровольцами-фанатиками.

— Мне жаль, — сказал он, помедлив. — Когда, по вашим расчетам…? — спросил он сдавленно.

Остерли пожал плечами.

— В действительности вы тут ни при чем. Они, должно быть, сами как-то почуяли опасность, иначе не прислали бы вас сюда. Что же касается второго вашего вопроса… Мы рассчитываем, что пропаганда и подготовка вместе займут несколько месяцев. Они не применят ракет и ядерного оружия, так как другие города имеют слишком много приборов локации. — Он вынул трубку изо рта и принужденно улыбнулся. — Вам об этом, конечно, никогда не говорили, но один из городов однажды начал чересчур вооружаться. Он был разрушен, не успев пройти по этой дороге и половины пути. Никто не хотел рисковать — ни тогда, ни в будущем. — Он вздохнул и снова сунул трубку в зубы. — Это была когда-то самая высокогорная столица в мире; непривычным людям там не хватало воздуха. Кратер, который теперь там образовался, лежит ниже уровня моря. Зато достаточно воздуха, если вы не затруднитесь туда спуститься.

— А что будем делать с ним? — спросил мужчина по имени Годден.

— Продолжайте, он для нас жизненно важен.

— Это верно, я еще никогда не видел человека с таким потенциалом.

— Хорошо. — Остерли коротко кивнул и вышел из комнаты.

Джиллиад посмотрел на спросившего.

— Что с моим другом Кэнделом?

— Он в безопасности, и даже не под арестом. Конечно, он не может покидать город, но мы не предъявляем ему никаких обвинений.

— А мне?

— И вам тоже. Но отпустить вас не можем, по крайней мере пока. Вы нам нужны.

— А почему не Кэндел?

— Кэндел иммунный. От иммунного нам никакой пользы.

Джиллиад со страхом посмотрел на них и вдруг в ужасе вскочил.

— Машина! Мерзавцы, вы применяли Машину!

Сбоку подскочила фигура в белом халате, вторая подставила ему ножку, а третья выстрелила в него из пара-ружья. Джиллиад вдруг почувствовал, что его ноги отказали, рухнул на пол и остался лежать.

Люди в белых халатах перевернули его и осмотрели.

— Силен, да? Плечи боксера. Хорошо, что мы были наготове, а то он немного истеричен. Я бы не хотел с ним столкнуться, когда он не в своем уме.

Один из них наклонился над Джиллиадом.

— Мне очень жаль, Джиллиад, но мы не могли допустить, чтобы вы разбушевались. Простите нас за то, что мы применили известные длины волн Машины, но мы умеем с этим обращаться — как и с другими опасными препаратами. Можем вас заверить, что нет никакой опасности, что вы станете одержимым. — Он наклонился ниже. — Вы будете вести себя разумно? Если да, моргните три раза.

Джиллиад беспомощно посмотрел на него, но видя, что сопротивление бесполезно, повиновался.

Что-то щелкнуло, и жизнь вместе с болью опять вернулась в его конечности. Ему помогли подняться.

— Еще раз, мы очень сожалеем.

Он не смотрел на них.

— Я чувствую себя испачканным и заразным, черт бы вас всех побрал!

Один из них чуть печально улыбнулся.

— Промывание мозгов и незнание. Мы вас вылечим.

— Убирайтесь к черту!

Мужчина ухмыльнулся.

— Попозже. Но вы уже устали. Мы приготовили вам комнату наверху. Надеюсь, вам там будет хорошо.

Комната потрясла Джиллиада почти так же, как и все предшествующие события: она была размером с дворец и в ней могло бы разместиться по крайней мере шесть жилых ячеек. Удивительно большое окно открывало вид на маленький город, на широкую равнину и далекие склоны гор. Тут и там виднелись группы деревьев — Джиллиад никогда раньше не видел настоящих деревьев.

Он долго стоял у окна, погруженный в раздумья, пока усталость не взяла свое.

Он зевнул, потянулся и взобрался на высокую, невероятно большую кровать.

Он не мог точно припомнить, как заснул, но когда проснулся, было темно, и широкое окно виднелось слабым контуром, обрамлявшим звезды.

Джиллиад сонно потянулся и спросил себя, что его разбудило, а потом услышал — дикое, странно пульсирующее завывание.

Он снова пошевелился, все еще в полусне. Что, черт побери, это могло быть? У него было странное чувство, что он должен узнать или вспомнить этот звук.

Тут он услышал и другие звуки, пронзительные свистки, быстрые шаги на улице внизу.

— Поторапливайтесь! — крикнул мужской голос. — Сажайте детей в грузовики и слаззены.

Послышался плач младенца, грубые голоса, мимо прогрохотала длинная колонна грузовиков, похоже, спешно покидающих город.

Завывание постепенно стихало, и стали отчетливее другие звуки.

— Встаньте там!

— Без паники! Эвакотранспорт уже в пути…

Где-то пронзительно и истерически завизжала женщина: — Хильда! Хильда! Я потеряла свою малышку! Хильда! О, Боже, Хильда, дорогая, где ты?

И вдруг он понял, что это был за вой, и вскочил с кровати. Воздушная тревога! Все, казалось, обрело очертания — разговор несколько часов назад, “десять тысяч диктатур, которые ищут козла отпущения”, “кое-кто нанесет визит в Канаду”. Но миновали не месяцы, а часы — эти люди крупно ошиблись.

Он растерянно начал одеваться и полуодетым подскочил к двери.

Она была заперта. Джиллиад подбежал к окну. Окно не открывалось, и он бешено заколотил по нему кулаками.

— Выпустите меня! Выпустите меня!

На улице загремел голос из мегафона.

— Последний транспорт! Последний транспорт! Погрузиться группе эвакуации! Старт через минуту сорок секунд. Отправляется последний транспорт!

Джиллиад ударил стулом. Стекло глухо звякнуло, и стул разлетелся. За окном удалялись последние машины.

ГЛАВА 5

Джиллиад в отчаянии привалился к стене, уже почти смирившись. Они забыли его. В панике эвакуации они забыли, что в одном из зданий разместили единственного арестованного, которому не выйти без посторонней помощи.

Он устало подошел к окну и посмотрел в темно-синее небо. Оно казалось мирным — покрывало из звезд, несколько облачков.

Вдруг пол под его ногами качнулся, где-то сверкнула голубовато-белая вспышка, и здание на противоположной стороне улицы вспыхнуло белым огнем, закачалось, застонало. А его барабанные перепонки едва не порвала взрывная волна.

Он прижался к стене, чтобы не упасть, и почувствовал в желудке какое-то странное кружение, когда гигантские куски стен начали падать на крышу и рушиться на улицу.

Теперь вспышки сверкали постоянно, слепя его; на другом конце города пламя охватило разом около сорока зданий, как будто они были облиты бензином.

Джиллиад покрылся холодным потом; он всегда испытывал ужас перед пожарами. Он разломал кровать и ножкой от нее попытался разбить стекло. Окно зазвенело, спружинило, и удар больно отозвался в запястье. Джиллиад снова попытался выбить дверь, но с еще меньшим успехом. Во время его отчаянных попыток здание на противоположной стороне улицы вдруг запылало, и по улице потянулся язык горящей жидкости.

Джиллиад взобрался на стул и попытался пробить потолок. В комнате мерцали красные отсветы огня.

Потолок был так же прочен, его отчаянные удары оставили лишь несколько вмятин и царапин.

Вдруг послышался странный хруст, на стекле появились бесчисленные трещины, стекло начало изгибаться и, наконец, потекло, как желе.

Джиллиад бросился к окну, но бушующий жар отбросил его назад. Он сгорит там — о, Боже мой, Боже мой!

В комнату ворвался едкий дым и обжег легкие. Джиллиад завертелся, хрипя и кашляя.

Он погибнет… сгорит… на помощь… бессмысленно, все уехали… ничего не видно… где он?.. Как жжет, как невыносимо жжет… Воды, холодной воды… сгорю… на помощь, ради Бога, на помощь!

Голоса… но здесь же не может быть никаких голосов… все ушли… “Держите его!“… Больно! У него обожжены все конечности… “Так, уже лучше…”

— Шприц, быстро!

— Десять кубиков коллатолина.

— Боже мой, с рук облезает кожа…

— Включить экранирование.

— Слава Богу, еще минута — и было бы поздно!

Джиллиад медленно, еще не веря себе, открыл глаза; кто-то лил на него воду; на лбу лежала чья-то прохладная ладонь.

— Вы… вы вытащили меня?

— Нет… нет, не вытащили — произнес женский голос, нежный, но какой-то безличный.

Он несколько раз моргнул, чтобы четче видеть. Над ним склонилась темноволосая женщина в белом халате и смотрела ему в лицо.

— Я не понимаю.

Выражение лица ее не изменилось.

— Вам все объяснят… Сначала оглядитесь.

Он послушался. Люди в белых халатах что-то делали с его руками и ногами — красными и покрытыми пузырями.

— Но вы должны были вытащить меня.

— Осмотритесь вокруг.

Он огляделся и застыл. Это была та же самая комната; сквозь широкое, неповрежденное окно можно было видать поблекшие в утренних сумерках звезды. Напротив виднелось знакомое здание; нигде никакого огня или дыма.

Но сама комната выглядела опустошенной; кровать, разломана, ее ножки вырваны, на полу разбросали обломки разбитого стула, а потолок усеян царапинами.

Он нахмурил брови, пытаясь сообразить.

— Значит, мне все приснилось?

— Можете назвать это пока так. Вы должны рассказать нам, что с вами было…

— Рассказать… да… я услышал сирену. Она меня разбудила. Мне кажется… — И он, медленно и запинаясь, рассказал все.

Они кивали и многозначительно поглядывали друг на друга. Врачи закончили трудиться над его руками и ногами, боль прошла, и он почувствовал, что хочет спать.

В комнату, что-то держа в руках, вошел мужчина.

— Уже нашли. Было укреплено на стене дома напротив.

— Какие результаты?

— Ну, я успел осмотреть лишь поверхностно, но считаю, что это эмоциональная запись с наслоенными историческими отпечатками картин, чтобы добиться расчетного действия. Непрофессиональная, гадкая работа, должен вам сказать, но достаточно хороша, чтобы добиться результата. — Он посмотрел на Джиллиада. — Кто-то любой ценой хотел отправить вас на тот свет.

— Меня?

— Да, вас. Кто-то, кто разбирается в Машине, построил одну специально для вас, установил на вашу длину волны и отправил разрушительный импульс.

Джиллиад безучастно смотрел на него. Ему так хотелось спать, так невероятно хотелось спать.

Проснувшись, он увидел сидящего у постели седого мужчину с квадратным подбородком.

— Вам лучше? — спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, продолжал: Меня зовут Кейслер. Для краткости можно “доктор”, хотя, строго говоря, в медицинском смысле это совсем не так. Это обозначает профессию — я специалист по Машинам Мечты. Конечно, я вынужден был изучать психиатрию и неврологию, но не это моя специальность, если вы внимательно следите за моими мыслями. — Он замолчал, и уголки его рта приподнялись, будто он улыбался какой-то шутке, известной ему одному. — Вы не так уж плохо выглядите, а? Рваная рана под левым глазом, руки и ноги неработоспособны, ожоги третьей степени — как же так получилось?

— Я… — Джиллиад замялся. — Я сам не знаю.

— Очень мудро, — опять улыбнулся Кейслер. — Вы знаете и не знаете. Я здесь, чтобы объяснить вам это. — Он взял лежавший у него на коленях предмет, и Джиллиад в ужасе отодвинулся.

— Не волнуйтесь, это только макет. — Он открыл ящичек сбоку. Смотрите — пусто. Я принес его, чтобы ввести вас в курс дела. — Он положил ящичек на постель, где Джиллиад мог его видеть. — Как видите, это только маленький ящичек с антенной, чтобы он выглядел, как настоящий. Если бы это был полный прибор, я мог бы включить маленький выключатель сбоку, и он послал бы электрический импульс, который подействовал бы на определенные участки вашего мозга. Это все, что делает Машина Мечты, поэтому теперь мы займемся деталями проявления последствий этого. — Он откинулся назад и сложил руки на груди. — Вы когда-нибудь напивались, мистер Джиллиад?

— Один или два раза. Я не любитель спиртного.

— Это неважно, главное — вы знаете его действие. Несомненно, вам также известно, как действует пьянство в течение длительного времени. Оно приводит к дегенерации, галлюцинациям, белой горячке. Что же касается нас, то решающим фактором являются галлюцинации, древняя шутка о белых мышах, которых видят галлюцинирующие. — Он вдруг наклонился к Джиллиаду. Подумайте о белой мыши.

Джиллиад наморщил лоб.

— Ну, хорошо, я думаю о ней.

— Ладно, вы представляете себе ее, но вы знаете, что она — продукт вашей фантазии, а алкоголик этого не знает. Интересно то, что обе группы белых мышей субъективны, а разница в том, что вы об этом знаете, а алкоголик — нет. Для него эти мыши реальны — субъективное становится объективным, то есть, животные превращаются в живой факт. — Он снова откинулся назад. Именно этого и добивается Машина. Она раздражает определенные участки мозга таким образом, что субъективный или воображаемый продукт сознания для пользователя становится объективным. Мужчина желает красивую женщину; он представляет ее себе, и для него она мгновенно появляется. Я не могу достаточно уверенно утверждать, что она по-прежнему лишь субъективна; ее никто не может видеть, но для одержимого она существует. Он может с ней разговаривать, касаться ее и, если это соответствующий тип, даже обладать ею. Его телесные реакции, ощущения и сексуальное удовлетворение будут точно такими же, как если бы это было в действительности. Если он захочет летать, как птица, то — с субъективной точки зрения — он полетит. Никто не увидит его летящим, но поскольку это касается его самого, то он будет парить над крышами. — Кейслер сделал паузу и рассеянно глядел перед собой. — Но этот опыт еще не представляет, как вы можете видеть, одержимого. Вам, может быть, будет интересно узнать, что из каждых пяти пользователей лишь один становится одержимым, и у нас достаточно опыта, чтобы выявлять потенциальных одержимых. Склонны к одержимости люди, живущие не по средствам, мужчины, имеющие неверных жен, или те, кто чем-то чересчур озабочен, неутомимые любовники — короче говоря, те, у кого есть достаточно причин бежать или от самого себя, или от своих проблем.

В субъективном мире, созданном действующей на его фантазию Машиной, все проблемы решены. Само собой, что настоящие проблемы мира громоздятся еще выше, и он снова ищет убежища у Машины — и как только это становится обыденностью, он — одержимый второй степени.

Для перехода от второй степени к третьей не требуется много времени, причем одержимый убежден, или сам себя уговаривает, что субъективный мир, созданный для него Машиной, является реальным, а тот, из которого он бежит — продукт его воображения. С этого момента все катится, как снежный ком с горы; он бросает свою работу, прекращает мыться и бриться и всю свою жизнь посвящает иллюзорному миру. Он лишь ненадолго выныривает из своих фантазий, чтобы поесть и справить телесные надобности, а в последней стадии он пренебрегает даже этим. Вы следите за моими рассуждениями?

Джидлиад поспешно кивнул. Он полностью погрузился в тему.

— Одержимый становится полным кататоникоми доходит до полной бесконтактности.

Кейслер немного нахмурил брови, но был заметно доволен.

— Спасибо, я не знал, что вы знакомы с основами психологии.

— Да я и незнаком, но я много и с удовольствием читал. Художественное чтение не поощрялось, но технической информации в библиотеках можно было получить предостаточно.

— Почему же нежелательно чтение художественных книг?

— Официального объяснения этому не было, но я пришел к выводу, что иметь увлечения — уже достаточно плохо, не говоря уже о художественной литературе. Вообще-то, вы должны мне кое-что объяснить. Как же получается я имею в виду ваше утверждение, будто мир мечты субъективен, — что от этого страдает так много невиновных?

Кейслер усмехнулся.

— А вы не слишком торопитесь? Я перейду к этому, как только объясню историю развития. Потерпите, мы займемся и этим, но лучше все по порядку.

ГЛАВА 6

Кейслер откинулся назад и соединил кончики пальцев.

— Машина Мечты была изобретена, можно сказать, в самое неподходящее время. Большие власти с их устаревшей хозяйственной структурой стояли перед инфляцией. Нации не были объединены, и, кроме того, кто-то изобрел стеконит, и все страны, как сумасшедшие, начали его накапливать.

На тот случай, если вы не знаете: стеконит в огнестрельном оружии был тем же самым, чем ядерная физика для взрывчатого оружия. Один-единственный сосуд стеконита — не больше ручной гранаты — мог создать так называемое поле радикального выгорания. Это поле выжигало все до земли в окружности семидесяти миль. Четырьмя такими сосудами можно было бы стереть с лица земли весь Объединенный Лондон. Но что еще хуже, это вещество можно было легко и просто производить.

В этом кошмаре внезапного уничтожения и финансовой разрухи, в этом ведьмином котле неуверенности и нервозности и возникла Машина. И надо ли считать чудом, что масса людей устремилась к ней, чтобы хоть ненадолго убежать из действительности? Ведь они так и так должны были погибнуть или умереть с голоду, так что же еще было раз