/ Language: Русский / Genre:sci_history / Series: «Становление Европы»

Рождение Европы

Жак Ле Гофф

Известнейший французский медиевист рассматривает Средние века прежде всего с точки зрения складывания европейской идентичности. Именно в эту эпоху, которая заслуживает самого пристального к себе отношения, сформировались основные черты знакомой нам Европы. Само понятие «Европа» встречается уже в документах VII века, а первая попытка ее объединения восходит к следующему столетию. Далее, на протяжении всего Средневековья, складывались отличительные особенности Европы как особой социокультурной общности, объединенной христианскими ценностями, и возникали первые ростки общеевропейского самосознания.

Жак Ле Гофф

Рождение Европы

К российскому читателю

Издание международной серии «Становление Европы» стало заметным явлением в общественной и интеллектуальной жизни современной Европы. В эту серию вошли десятки трудов известных ученых и мыслителей из различных стран Европы. Важно и то, что в серию вошли труды, характеризующие самые разные стороны европейской истории, общественной мысли, экономики, духовной жизни прошлого и настоящего европейского континента.

Интерес к теме становления Европы, ее эволюции и современной жизни реализуется во многих сотнях книг и статей, издаваемых в разных странах Европейского союза. Только перечень трудов, опубликованных за последние 5–10 лет, занял бы немало томов.

Глубоко символично, что российское издание серии открывается книгой мэтра французской историографии, выдающегося ученого и составителя этой серии Жака Ле Гоффа под названием «Рождение Европы». Следует сразу же сказать, что русский перевод не совсем точно передает название книги в оригинале, которое звучит в форме вопроса — «Родилась ли Европа в Средневековье?». Это вполне естественно для Ле Гоффа, так как он признанный и, несомненно, один из самых лучших специалистов по истории Средневековья. По его книгам учились и воспитывались сотни исследователей в разных странах, его почитали и почитают во Франции и Италии, в Англии и США, в Германии и Польше, а с некоторых пор, после перевода многих его книг на русский язык, Ле Гофф узнаваем и признаваем и в России.

Книга Ле Гоффа «Рождение Европы» (будем употреблять название русского издания) — это блестящее эссе, которое вводит нас не только в проблематику зарождения Европы, но и в круг многих проблем и понятий современной историографии, которые и по сей день служат предметом многочисленных и острых дискуссий в мировом научном сообществе.

В этом плане выделим несколько вопросов, поставленных в книге Ле Гоффа.

Прежде всего, отметим размышления автора о самом термине и, в более широком контексте, о понятии «Европа». Для автора это не просто география или соединение населяющих Европу народов и т. п. Европа, по Ле Гоффу, это гораздо более общее и широкое понятие и явление, это история расселения европейских народов, античное наследие, соседство с миром варваров; это культурное взаимодействие, это соединение и разлом, общность идеалов и соперничество и т. д. Для Ле Гоффа средневековая Европа — это культурное и религиозное единство, рождение промышленности и торговли.

Нельзя без восхищения читать главы книги о возникновении европейских университетов, о европейской архитектуре, воплощенной в прекрасных соборах в Париже и Шартре, в Кембридже и Лондоне, в Болонье и Барселоне, в Праге и Будапеште, в городах центральной и южной Германии, в ганзейской Европе.

Для автора Европа — это господство латыни и зарождение национальных европейских языков.

Ле Гофф выделяет «прекрасный» XIII век, когда многие процессы рождающейся Европы получили свое воплощение.

Автор — не большой сторонник термина «Возрождение» применительно к этому веку, но это не отменяет его глубокого интереса и высокой оценки европейских процессов того времени. Для Ле Гоффа рождение Европы связано и с появлением сословия ремесленников и купцов, менявших стиль жизни, экономику и торговлю.

В эссе профессора Ле Гоффа отведено немалое место и деятелям искусства, живописцам и музыкантам, великим гуманистам того времени. И характеристики всех этих представителей культуры, искусства и науки тесно и органично связаны в книге с общеевропейскими реалиями.

Естественно, автор не мог в одной книге подробно рассказать обо всех общих и конкретных особенностях европейской жизни. Так, он лишь наметил контуры Зарождения европейской пацифистской мысли; в равной мере он мало говорит о начальных общеевропейских проектах, относящихся, правда, уже к XIV веку и к более поздним временам. В общем плане «европейская идея» как некая общность анализируется сквозь призму внутренних европейских процессов и их распространения на всей территории Европы.

Поскольку в центре внимания автора в основном развитие в регионах Западной Европы в период раннего и зрелого Средневековья, то ситуация в Европе Центральной и Восточной занимает малое место в книге. Он лишь упоминает о Венгрии и Польше, о Чехии и Балканах, причем события в этой части Европы интересуют автора в плане взаимоотношения Европы с сопредельными мирами. В более общем ключе такой подход объясним, ибо европейская общность и идея Европы очень часто интерпретируются как нечто отличное от других регионов и континентов. Поэтому Польша, Венгрия и Чехия, так же, как и Балканы, упоминаются автором в плане сопротивления экспансии монголов, а затем и турок.

Для профессионалов-историков, конечно, всегда интересна и важна оценка Ле Гоффом самого смысла Средневековья и его периодизации. В историографии продолжаются оживленные дискуссии о «долгом Средневековье», о соотношении «Средних веков» и феодализма и т. п.

Наконец, мы подходим к заключительному, но весьма важному вопросу.

Речь идет о России. В книге Ле Гоффа Русь лишь однажды упоминается как страна, которая, преодолев монгольское нашествие, приступила к собиранию русских земель. Конечно, проблема принадлежности России к Европе — это вопрос более позднего времени, когда в эпоху Петра I и на протяжении всего XVIII века Россия ускоренными темпами сближалась с Европой, с ее установлением и системой, с культурой и общественной мыслью. Но эти процессы имели и свою историю; и в более ранние времена русские княжества взаимодействовали с Европой — в культурно-историческом и в династическом плане, — воспринимая многие атрибуты европейской жизни того времени.

Но главное, что хотелось бы подчеркнуть особо, — это сам факт издания всей серии в современной России.

Среди самых различных слоев российской общественности ведутся дискуссии, порой весьма острые, о принадлежности России к Европе, об истории политических, экономических и культурных взаимосвязей России со странами Европы, о распространении в России европейских идей и представлений. За последние годы в России уже опубликованы многие десятки трудов самых известных деятелей европейской культуры, философии, истории, социологии, экономики и права, — как прошлых времен, так и современных. И в этом общем процессе можно всячески приветствовать издание в России книжной серии «Становление Европы», в рамках которой труду французского мэтра Ле Гоффа принадлежит выдающееся место.

Академик А. О. Чубарьян

Институт всеобщей истории РАН

СТАНОВЛЕНИЕ ЕВРОПЫ

Идет строительство Европы. С этим связываются большие надежды. Их удастся реализовать, только учитывая исторический опыт: ведь Европа без истории была бы подобна дереву без корней. День сегодняшний начался вчера, будущее всегда обусловлено прошлым. Прошлое не должно связывать руки настоящему, но может помочь ему развиваться, сохраняя верность традициям, и создавать новое, продвигаясь вперед по пути прогресса. Наша Европа, территория, расположенная между Атлантикой, Азией и Африкой, существует с давнего времени: ее пределы определены географией, а нынешний облик формировался под воздействием истории — с тех самых пор, как греки дали ей имя, оставшееся неизменным до наших дней. Будущее должно опираться на это наследие, которое накапливалось с античных, если не с доисторических времен: ведь именно благодаря ему Европа в своем единстве и одновременно многообразии обладает невероятными внутренними богатствами и поразительным творческим потенциалом.

Серия «Становление Европы» была основана пятью издательствами в различных странах, выпускающими книги на разных языках: «Бек» (Мюнхен), «Бэзил Блэквелл» (Оксфорд), «Критика» (Барселона), «Латерца» (Рим) и «Сёй» (Париж). Задача серии — рассказать о становлении Европы и о неоспоримых достижениях на пройденном пути, не скрывая проблем, унаследованных от прошлого. На пути к объединению наш континент пережил периоды разобщенности, конфликтов и внутренних противоречий. Мы задумали эту серию потому, что, по нашему общему мнению, всем, кто участвует в строительстве Европы, необходимо как можно полнее знать прошлое и представлять себе перспективы будущего. Отсюда и название серии. Мы считаем, что время писать сводную историю Европы еще не настало. Сегодня мы предлагаем читателям работы лучших современных историков, причем кто-то из них живет в Европе, а кто-то — нет, одни уже добились признания, другие же пока не успели. Авторы нашей серии обращаются к основным вопросам европейской истории, исследуют общественную жизнь, политику, экономику, религию и культуру, опираясь, с одной стороны, на давнюю историографическую традицию, заложенную Геродотом, с другой — на новые концепции, разработанные в Европе в XX веке, которые глубоко преобразовали историческую науку, особенно в последние десятилетия. Благодаря установке на ясность изложения эти книги будут доступны самой широкой читательской аудитории.

Мы стремимся приблизиться к ответу на глобальные вопросы, которые волнуют сегодняшних и будущих творцов Европы, равно как и всех людей в мире, кому небезразлична ее судьба: «Кто мы такие? Откуда пришли? Куда идем?»

Жак Ле Гофф составитель серии

Рождение Европы

Посвящается Брониславу Геремеку

ВВЕДЕНИЕ

Любая историческая книга, даже если в ней рассматривается весьма отдаленный период прошлого, связана с сегодняшним днем. Эта книга имеет прямое отношение к современной ситуации в Европе. Я пишу ее в 2002–2003 годах, в момент между принятием единой европейской валюты и вступлением в состав Европейского союза нескольких государств Центральной и Восточной Европы. Важно также, что книга выходит в серии «Становление Европы»: это общее начинание пяти разноязычных издательств, задуманное как вклад в создание единого культурного пространства. Само название серии «Становление Европы» отражает желание издателей и авторов беспристрастно осветить обстоятельства складывания единой Европы и повысить тем самым престиж исторической истины.

Это исследование не претендует на всеохватность: я не буду последовательно рассматривать историю Средних веков и не ставлю себе задачи осветить все основные вопросы, связанные с историей этого периода, даже сколь-нибудь полно, а тем более подробно.

Наша книга иллюстрирует тезис о том, что Средневековье было эпохой зарождения и формирования Европы как исторической реальности и понятия. Средние века стали решающей вехой в истории Европы: на них пришлось ее рождение, детство и юность, хотя у людей того времени не возникало желания строить единую Европу и эта идея даже не приходила им в голову. Ясное представление о Европе как о целом возникло только у Папы Пия II (Энея Сильвия Пикколомини, носившего папский сан с 1458 по 1464 год). В 1458 году он написал текст, озаглавленный «Европа», за которым в 1461 году последовала «Азия». Эта перекличка напоминает о важности диалога Европы и Азии. Идея Средневековья как эпохи зарождения Европы широко обсуждалась накануне Второй мировой войны и после нее — в период интенсивных раздумий о судьбах Европы, а также выработки экономических, культурных и политических проектов, реализация которых предполагалась в масштабах всей Европы. Работы, в которых наиболее отчетливо сформулирована «европейская идея», принадлежат перу специалистов по XVI веку: «Европа. Возникновение идеи» (1957) англичанина Дэниса Хэя (Hay)[1] и «История европейской идеи» (1961) итальянца Федерико Кабода (Chabod) — запись университетских курсов 1943–1944 и 1947–1948 годов. Но саму концепцию зарождения Европы в период Средневековья предложили накануне Второй мировой войны два французских историка, основавшие журнал «Анналы», с которого началось обновление историографии, — Марк Блок (Bloch) и Люсьен Февр (Febvre). М. Блок писал: «Европа возникла, когда рухнула Римская империя», а Л. Февр подхватил его мысль, добавляя: «Лучше сказать, что возникновение Европы стало возможно, когда империя пришла в состояние раздробленности». В главе «Первый урок» курса, прочитанного в Коллеж де Франс в 1944–1945 годах (L’Europe. Genèse d’une civilisation. P. 44.), Люсьен Февр пишет: «На протяжении всего Средневековья (а конец Средневековья нужно относить к моменту, далеко продвинутому в Новое время) основные идеи христианской культуры, не привязанные к конкретной почве, курсировали, преодолевая условные границы лоскутных королевств, и это мощное воздействие христианства сыграло свою роль в создании общего образа мыслей, свойственного всем жителям Запада, несмотря на разделяющие их границы; это общее мировоззрение постепенно секуляризировалось, и на его основе сформировалось европейское сознание».

Марк Блок предлагает европейский взгляд на Средневековье. Впервые он сформулировал эти идеи на Международном конгрессе по историческим наукам в Осло в 1928 году в своем докладе «Сравнительная история европейских обществ», который был напечатан в журнале «Ревю де синтез историк» в декабре 1928 года. Потом он возвращается к этой теме: «проект преподавания сравнительной истории европейских обществ» фигурирует в представлении его кандидатуры для Коллеж де Франс (1934). В этом же тексте он пишет: «Европейский мир, именно как европейский, — это порождение Средневековья, когда одним махом была разрушена целостность средиземноморской цивилизации, весьма, заметим, относительная: в тот момент в одном горниле перемешались и народы, когда-то попавшие под власть Рима, и те, что не были завоеваны Римской империей. Тогда-то и родилась Европа в привычном понимании этого слова… И возникший тогда европейский мир с тех пор то и дело охватывают общие веяния»[2].

Эти первые контуры Европы и явления, предвосхищающие образ Европы, возникший в XVIII веке (прилагательное européen — «европейский» во французском языке появилось в 1721 году, а выражение à l’européenne — «по-европейски» — в 1816 году), ни в коей мере не похожи на линейный процесс и не дают оснований утверждать, что идея единой Европы была подспудно заложена в ее истории или географии. До сегодняшнего дня Европу еще нужно выстраивать и даже — продумывать. Прошлое предлагает направления, но не диктует ничего определенного, так что настоящее, в его поступательном развитии, — во многом дело случая и результат свободного человеческого выбора.

В этой работе мы постараемся обрисовать те контуры Европы, что сложились в Средневековье, а также события, которые в большей или меньшей степени изменили эти первые очертания, хотя здесь и неприложимо представление о последовательном процессе, состоящем из побед и отступлений.

Но мы попробуем доказать также, что это время (IV–XV вв.) было ключевым для развития Европы и что из всех составляющих европейского наследия, которые имеют значение сегодня и будут не менее важны в будущем, средневековая составляющая — самая значимая.

В Средние века отчасти выявились, а отчасти и сформировались такие реальные и проблемообразующие особенности Европы, как сочетание потенциальной общности и глубинных различий, смешение населения, выделение оппозиций между Западом и Востоком, Севером и Югом, нечеткость восточной границы и приоритетная роль культуры, которая играет роль объединяющего начала. В этой книге мы будем обращаться как к тому, что принято называть историческими фактами, так и к явлениям, относящимся к ментальности. Формирование ментальных образов, сферы человеческого воображения, которое очень бурно развивалось в Средневековье, — принципиальная составляющая процесса складывания Европы и как реальности, и как идеи. Читая эту книгу, нужно с самого начала иметь в виду, что понятие границы в Средневековье колеблется между реальностью и представлением. Четкой линии границы, прочерченной римскими пограничными валами (limes), которые протянулись на огромные расстояния, больше не существовало, точно так же как не было четкой границы между «этим светом» и потусторонним миром. Лестница Иакова, по которой спускаются и поднимаются, сталкиваясь друг с другом, люди и ангелы, была для средневекового человека обыденным зрелищем. Границы в их сегодняшнем линейном виде, как множество пропускных пунктов и столбов, появились в Средневековье достаточно поздно — в момент создания государств, и то не всюду. Появление таможни в период экономического пробуждения и становления более или менее выраженных национальных экономик произойдет только на рубеже XIII и XIV веков. Присоединение Руссильона к французскому Лангедоку в конце XIII века, конфликты между каталонскими купцами, королем Арагона и королем Майорки из-за повышения пошлин на каталонские товары в порту Кольюр (ставшем после присоединения Руссильона самой удаленной точкой французского Средиземноморья) показывают, как постепенно, через подобные столкновения, происходило в Средние века становление границ. Медиевисты не без основания отказались от американской концепции границы, разработанной историком Тернером (Turner) для Дальнего Запада, поскольку она не применима к европейской истории: исследователи подчеркивают, что в Средневековье, до позднего его периода, когда началось становление государств, границы были местом встреч и противостояний, но, кроме того, еще и зоной обмена и смешения, на базе которой Карл Великий в начале IX века введет пограничные округа (марки) — а их важность для Средневековья переоценить трудно. Марка, как показал Жан-Франсуа Лемаринье (Lemarignier), имела особое значение для института феодализма: там влиятельный вассал клялся своему сеньору в верности[3], и можно даже сказать, что эти нечеткие и открытые для проникновения псевдограницы благоприятствовали смешению европейских народов. Что же касается рек, которые часто играли роль границ, то они были скорее не «текучими стенами», а местом встреч на нейтральной территории для сильных мира сего (например, императора Священной Римской империи и короля Франции). Королевство западной Франкии, а потом и Францию ограничивали с восточной стороны четыре реки: Шельда, Мёз, Сона и Рона. Даниель Нордман (Nordman) обратил внимание на то, что хронист Фруассар, который в своем XIV веке был самым «европейским» по духу из всех хронистов, для обозначения того, что мы называем границей, чаще всего использует слово «марка», а «границу» (frontière) оставляет для обозначения линии фронта на войне.

Прежде чем отправляться искать Европу в Средневековье, заметим, что и в те времена, и в более поздние ее обозначали также и другими названиями. Как мы уже видели и еще не раз увидим, Европа была неким понятием, противопоставлявшимся Азии и, в более широком плане, Востоку. Следовательно, термин «Запад» может обозначать территорию, которая приблизительно совпадает с Европой. И хотя такое использование понятия «Запад» было не слишком распространено в Средние века, оно подкреплялось в сознании людей разделением христианского мира[4] на Византийскую империю и латинский христианский мир, которое вытекало из раздела Римской империи на Восточную и Западную. Грандиозная цезура, разрыв между Восточной и Западной Европой, который ощущался со времен Римской империи, в Средние века получил новое обоснование — это был разрыв лингвистический, религиозный и политический. «Западный» характер латинской христианской Европы, который определил основы Европы нынешней, подчеркивался теорией, предложенной несколькими христианскими интеллектуалами в XII–XIII веках. Это была идея перемещения средоточия власти и культуры с востока на запад: translatio imperii, translatio studii, что соответствовало переходу власти от Византийской империи к империи Германской и передаче знания из Афин и Рима — в Париж. Это движение культуры на запад, безусловно, сыграло свою роль в формировании мнения о превосходстве западноевропейской культуры, которого придерживались многие европейцы будущих столетий.

Вопреки распространенному убеждению, эти представления возникли не в первые века существования христианства. Конечно, в эпоху Карла Великого говорили о христианской империи, но понятие «христианский мир» начнут использовать для обозначения территории, которая станет прообразом Европы, лишь во времена христианских завоеваний XI века, после введения реформ, которые получат название григорианских, когда начнет свою деятельность знаменитый клюнийский орден[5] и родится идеология крестовых походов. Выражение «христианский мир» может привести к некоторой путанице. Никто не отрицает принципиальной роли христианства в создании Европы и в складывании уникального европейского сознания. Даже после того как в Европе распространились идеи Просвещения и светские взгляды, христианская основа, в явной или скрытой форме, продолжает играть важнейшую роль. Однако христианство было лишь очень существенным и долгим эпизодом в истории, которая началась до появления христианства и продолжается параллельно с его упадком. Заметим еще, с целью показать относительность всех наименований, что в эпоху крестовых походов мусульмане называли всех христиан франками, а у христиан, в свою очередь, бытовало слово «сарацины» — название одного из арабских племен, которое византийцы, а вслед за ними и люди с Запада, применяли ко всем мусульманам. Еще в ходу были такие названия, как «смуглолицые» (noirauds), или «мавры», от слова morisco, которым мусульман называли испанцы.

Если же мы хотим, как объявлено в заглавии книги, говорить о Европе, то следует прояснить историю самого слова «Европа», поскольку историки, как и средневековые клирики, считают, что явление определяется своим названием. Это показано в Книге Бытия; однако нельзя не заметить, что даже названия, которые казались самыми незыблемыми, со временем выходили из употребления, — из этого следует, что личности и реалии, которые ими обозначались, тоже в каком-то смысле были преходящими.

ПРЕЛЮДИЯ: ЧТО БЫЛО ДО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

История Европы заставляет историка и его читателей изучать ситуацию в долговременной перспективе. В рассмотрение должен быть включен не только период с IV по XV век (традиционные границы Средневековья): ведь, говоря о первых контурах Европы, вырисовывавшихся в это время, важно держать в голове наследие предыдущих поколений, которое Средние века передали будущему европейскому сознанию. Большое значение Средневековья для складывания Европы отчасти объясняется тем, что оно не просто пассивно передавало дальше полученное наследие: в ту эпоху сложилось некое представление о прошлом, и Средневековье осознанно и намеренно (хотя и прибегая к отсеву) сохранило существенную часть этого прошлого, чтобы взрастить на нем определенное будущее. Средневековье, особенно в представлении людей эпохи Возрождения, но также и в более широком смысле, было мостиком из античности. Современная наука достигла многого в исследовании доисторических времен, но для выяснения того, что́ именно Средние века передали будущему из доисторического наследия, нужны исследования, для которых я не обладаю достаточной компетенцией, да и места бы им в этой книге не нашлось. Скажу только, что некоторые из важных черт доисторического прошлого Европы были воспроизведены в Средние века. Могу привести в качестве примера важную роль сельского хозяйства (пусть даже основные агрикультурные навыки, известные тогда, сложились еще в древней Месопотамии), расцвет скотоводства, особенно в Средиземноморье, потом — использование железа, которое привело к появлению способов обработки металла (в средневековую Европу их занесли варвары). На первых порах железо использовалось для производства оружия, в частности обоюдоострого меча, на котором держались победы в захватнических войнах; впоследствии же эта технология обеспечила средневековой цивилизации успехи в производстве не только вооружения, но и орудий труда.

География

Не следует забывать, что первое место в перечне наследия, полученного Европой, занимают, собственно, географические данности. Рассмотрим географические условия, в которых пришлось жить людям Средневековья и которые они обратили на пользу Европе. Европа представляет собой край материка Евразия. На ее территории наблюдается разнообразие почв и рельефа — следовательно, разнообразие, которое является одной из характерных черт Европы, уходит корнями в географию. Но в то же время имелись и географические факторы, способствующие единству Европы. В первую очередь — большая площадь равнинных земель (фактор, благоприятствовавший развитию зернового земледелия в Средние века); эта географическая особенность до сих пор остается одним из преимуществ, хотя и несколько спорным, общей европейской экономики. Кроме того, надо упомянуть о большой площади лесных массивов. По мере его освоения и раскорчевки средневековый лес обнаруживает свой двойственный характер: с одной стороны, дает в изобилии древесину, дичь, мед и мясо свиней, скрещенных с лесными кабанами, а с другой — остается дикими угодьями, и эта двойственность сохранилась в Европе до сегодняшнего дня. Другой объединяющий географический фактор, сказавшийся уже в Средние века, — это близость морей и протяженность берегов; несмотря на страх перед морем, свойственный людям Средневековья, это обстоятельство подтолкнет их к важным техническим нововведениям, таким как кормовой руль, а также компас, пришедший из Китая. Кроме того, средневековые люди обратят внимание на благоприятный климат европейской территории и воспользуются его преимуществами: климат — один из нескольких аспектов, в которых Европа характеризуется умеренностью. В этом умеренном климате средневековые жители Европы будут особенно ценить переходные времена года — весну и осень, которые займут значительное место и в литературе, и в мировосприятии европейцев. Людей Средневековья не занимали вопросы экологии — эту проблему люди стали осознавать только на протяжении последнего века. Но стремление монахов к уединенным местам, а также демографический рост, наблюдавшийся с XI века, повлекли за собой определенный ущерб природе. И города, в частности североитальянские, уже в XIV веке стали принимать меры по защите лесов, которые впервые оказались под угрозой вырубки.

Наследие античности

Именно в сохранении античного наследия Средневековье наилучшим образом проявило себя в качестве передатчика ценностей и достижений от прошлого мира будущей Европе. Прежде всего, можно говорить о сохранении названия. Европа началась с мифа, географической концепции. Согласно этому мифу, Европа родилась на Востоке. И название, и сама идея Европы возникли в древнейшем из культурных пластов, существовавших на территории, которая впоследствии станет европейской, — в древнегреческой мифологии. Но слово «Европа» пришло с Востока. Это семитское слово, служившее у финикийских моряков для обозначения заката и употребленное в новом значении в VIII веке до н. э. Согласно мифу, Европой звали дочь Агенора, царя Финикии, на территории которой сейчас находится Ливан. В нее влюбился Зевс, царь греческих богов, и похитил ее. Превратившись в быка, он унес Европу на Крит, и от Зевса у нее родился сын Минос — царь-просветитель и законодатель, который после смерти стал одним из трех судей Аида. Так, благодаря грекам, обитатели западной оконечности азиатского континента стали «европейцами».

Контраст между Востоком и Западом (ведь часто понятия «Запад» и «Европа» смешивают) греки считали фундаментальным конфликтом культур. Знаменитый греческий врач Гиппократ, живший в конце V — начале IV века до н. э., представлял себе оппозицию «европейцы — азиаты» в свете конфликтов между греческими городами и Персидской империей; они, вероятно, стали первым проявлением антагонизма между Западом и Востоком — это были мидийские войны, когда греческий Давид победил при Марафоне азиатского Голиафа. По мнению Гиппократа, европейцы отважны, воинственны и агрессивны, а азиаты мудры, образованны, но при этом настроены мирно, даже апатично. Европейцы дорожат свободой и готовы сражаться, а может, и умереть за нее. Предпочтительный политический режим для них — демократия, в то время как азиаты с легкостью соглашаются на подневольное существование, если в обмен им гарантируют сытую и спокойную жизнь.

Такое представление об азиатах просуществовало несколько сотен лет, и в XVIII веке европейские философы эпохи Просвещения создали теорию просвещенного деспотизма, который являлся, по их мнению, наиболее подходящим для Азии политическим строем; в продолжение этой мысли марксизм в XIX веке определит азиатский способ производства как базис для авторитарных режимов. Средневековое общество, общество воинов и крестьян, не опровергнет Гиппократа, а наделит в своем эпосе образ героя-воина чертами христианина и перенесет его на европейскую почву.

Таким образом, получается, что Древняя Греция оставила Европе двойное наследие: это, во-первых, противопоставление ее Востоку, Азии, а во-вторых, демократическая модель управления. Средневековье не восприняло демократической модели, которая вернется в Европу в усовершенствованном виде только во времена Французской революции. А вот противопоставление Запада Востоку в Средние века, наоборот, усилится; точнее, для средневековой Европы существовали два Востока. Первый, тот, что находился ближе, — греческий, византийский мир. Представления о нем восходят к оппозиции между греческим и латинским миром, существовавшей в Римской империи. Противостояние усиливается еще и из-за растущей враждебности между римским и православным христианством, поскольку никакого единомыслия внутри христианства не наблюдается. Крайнего проявления эта враждебность достигнет в 1204 году, когда сторонники латинского христианства во время IV крестового похода пойдут войной на Константинополь, захватят его и разграбят.

За этим греческим Востоком для жителя средневекового Запада лежал другой Восток, еще более удаленный. Долгое время представления о нем были расплывчатыми. С одной стороны, он являлся источником несчастий и угроз: с Востока приходили эпидемии и ереси, на землях восточной оконечности Азии теснились народы-разрушители Гог и Магог, которых с наступлением Конца света должен освободить Антихрист и которых западные люди в XIII веке отождествляли с монгольскими завоевателями. Но, с другой стороны, Восток представлялся как страна грез, источник чудес, царство пресвитера Иоанна, царя-священника и обладателя несметных сокровищ, а заодно — и прообраз политической модели, которая будет искушать христианский мир в XII веке. Наконец, древнегреческие географы передали людям Средневековья географические знания, в том числе и о ряде проблем, которые существуют по сей день. С северной, западной и южной сторон границы Европы естественным образом определяло море — это объяснялось недостаточными мореплавательскими навыками западных жителей в Средние века, а также несовершенством судов, — но что считать восточной границей? Даже учитывая, что, как я уже говорил, средневековые границы долгое время оставались нечеткими, восточный «фронт» средневековой Европы представлял собой серьезнейшую проблему. Средневековые ученые в большинстве своем переняли взгляды древнегреческих географов. С их точки зрения, граница между Европой и Азией проходила по реке Танаис, нынешнему Дону, который впадает в Азовское море; таким образом, в состав Европы попадали территории нынешних Украины и Белоруссии, а от России — лишь небольшая часть. Во всяком случае, ни о какой Европе, простирающейся от Атлантики до Урала, в Средние века и речи не было! Однако дальше, за пределами Византийской империи, в Средние века обнаружился еще один Восток, куда более реальный и пугающий. Речь идет о Востоке мусульманском; этот Восток в XV веке поглощает Византию, и теперь византийцев заменяют турки, которым суждено было стать многовековым кошмаром для Европы.

В том наследии, которое досталось людям Средневековья от античности и во многих аспектах было основательно ими обновлено, можно выделить четыре основные составляющие.

Первая — наследие Греции. От греков Средневековье получило образ героя, который, как мы увидим, приобретает христианские черты и превращается в мученика и святого; гуманизм, который тоже будет модифицирован христианством, — в результате в XII веке стали говорить о христианском понимании сократовского учения; культовое здание, которое из храма превратится в церковь, — где-то церкви возводили на месте разрушенных храмов, а где-то храмы приспосабливали под новые нужды; вино, которое через посредство римлян становится напитком аристократии и одним из Святых Даров христианской литургии. Добавим в этот список понятие «город», полис (далекий предок средневекового города), слово «демократия», которое получит новый смысл уже после Средневековья, и, само собой, название «Европа».

Римское наследие куда богаче греческого, поскольку средневековая Европа выросла непосредственно из Римской империи. Первая и главная его часть — язык, основа культуры. Средневековая Европа писала и говорила на латыни, а когда латынь после X века вытеснят «вульгарные», то есть народные, языки, ее прямыми наследниками станут языки романской группы: французский, итальянский, испанский и португальский. Остальные территории Европы тем или иным образом тоже приобщатся к латинской культуре: ее следы видны в университетах, в церковном обиходе, в теологии, в научном и философском лексиконе. Люди Средневековья, воинственные, как им предписывала уже упомянутая европейская традиция, получили в наследство от римлян и военное искусство: учителем теории и практики военного дела для Средневековья стал Вегеций, создатель одного из трактатов по военному искусству, написанного около 400 года. Кроме того, от римлян людям Средневековья достанется и архитектура — они откроют ее для себя и станут развивать начиная приблизительно с тысячного года; от Рима идут каменное строительство, свод и архитектурные принципы, изложенные во влиятельнейшем трактате Витрувия. А вот масштабные проекты Рима люди Средневековья продолжат лишь частично. Марк Блок обратил внимание на то, насколько средневековые дороги отличались от римских. Римские дороги создавались прежде всего для военных нужд, и в их строительстве использовались передовые технические идеи. Поэтому дороги были прямыми и мощеными. Люди Средневековья ходили пешком или ездили на телегах, запряженных ослами или лошадьми, по извилистым грунтовым дорогам и перемещались либо между церквями, либо от одного рынка к другому, причем сами рынки тоже часто меняли местоположение. Однако сохранившиеся участки римских дорог остаются символической точкой отсчета. Еще один фактор европейской истории, унаследованный от Древнего Рима, но постоянно наполняющийся новым содержанием, — это отношения противоречия и взаимодополнения между городом и деревней. Эта оппозиция, в том числе и ее культурная составляющая — противопоставление «учтивости» и «неотесанности»[6], проявляется и в других областях. Средневековая Европа вначале была по преимуществу сельской, а впоследствии урбанизировалась. Воины и крестьяне, а также знать, которая почти всюду, кроме Италии, жила в укрепленных замках в сельской местности, испытывали к изнеженным городским жителям смешанные чувства — отчасти зависть, но в основном враждебность; а горожане, в свою очередь, с презрением относились к грубым селянам, тем более что распространение христианства началось с городов, а деревни несколько дольше оставались языческими, поэтому во французском «языческий» (païen, от лат. paganus) и «крестьянский» (paysan) — это по сути одно и то же слово.

Дальше мы увидим, что Средневековье было эпохой интенсивного законотворчества, и в этом развитии юриспруденции, без сомнения, большую роль играло осмысление и возрождение римского права. В первом университете, созданном в XII веке в Болонье, преподавали главным образом право, и за ним закрепилась репутация цитадели европейского правоведения.

Важнейшие из предпочтений, которыми характеризуется средневековая христианская мысль, относятся прежде всего к научным классификациям и методам преподавания. Классификация и практика свободных искусств в переложении римского христианского ритора V века Марциана Капеллы стали столпами средневекового образования. Свободные искусства разделялись на два цикла: тривиум, или искусства речи (грамматика, риторика, диалектика), и квадривиум, или искусства чисел (арифметика, геометрия, музыка, астрономия). Предписанные святым Августином свободные искусства станут в XII–XIII веках основой университетского образования на подготовительном факультете, который называли еще факультетом искусств.

Учитывая, что в этой книге я буду придавать большое значение словам, идеям, мировосприятию и воображению, которые в той же мере, что и материальные сущности, являются основой европейского сознания, замечу между прочим, что императора или особу, символизирующую собою высшую власть, в Европе станут называть так же, как именовали своих императоров римляне, — «цезарь» или «кесарь». Эта традиция именования императоров сохранилась и в местных наречиях: например, Kaiser в немецком и позже «царь» у славянских народов (русских, сербов и болгар). От греков и римлян Европа унаследует термин «тиран» для обозначения дурного властителя. Так сохраняется политическая преемственность на уровне символических представлений.

Необходимо упомянуть еще одну традицию, которая в Средние века передавалась менее явным образом и порой неосознанно. Речь идет о трехфункциональной индоевропейской схеме, широкое распространение которой, начиная с очень давних времен, показал Жорж Дюмезиль. Между IX и XI веками некоторые христианские авторы, примкнувшие к этой традиции, описывают любое общество, в особенности то, к которому принадлежат сами, как группу людей, разделенную в соответствии с тремя функциями, необходимыми для нормального существования общества. Самым наглядным представлением этой идеи, которое к тому же пользовалось наибольшим успехом в историографии, стала поэма епископа Адальберона Ланского, написанная в 1027 году в честь короля Роберта Благочестивого. В соответствии с трехфункциональной схемой, правильно организованное общество включает священников (oratores, «молящиеся»), воинов (bellatores, «воюющие») и тружеников (laboratores, «работающие»). Эту классификацию восприняли многие средневековые клирики и пользовались ею для описания и понимания современного им общества, основные же проблемы в ней возникают с определением «работающих». Тут интерпретации расходятся. С точки зрения одних, laboratores находятся уровнем ниже, чем две первые категории, и должны выполнять их распоряжения, — имеются в виду прежде всего крестьяне. Другие, к которым я отношу и себя, считают, что в этой схеме все три группы занимают одинаковое положение. В частности, труженики — это производящая верхушка, лучшие, новаторски мыслящие представители слоя крестьян и ремесленников (я бы их так и называл — производители); их появление свидетельствует о некотором повышении роли труда в идеологии и мировосприятии Средневековья в период около тысячного года.

И наконец, еще одна важная часть наследия, полученного Европой, — это библейская составляющая. Ее передали людям Средневековья не евреи, от которых христиане все больше и больше отдалялись, а первохристиане, и ветхозаветная традиция, несмотря на усиление антиеврейских настроений, остается до конца Средних веков одним из ключевых и самых ярких мотивов не только в религии, но и во всей средневековой культуре. О том, что значила Библия для Средневековья, написана не одна книга, я же только напомню, что суть Ветхого Завета — это прежде всего монотеизм. Можно сказать, что при посредничестве христианства Бог входит в европейскую историю и философию. Библия в Средневековье воспринимается и используется как энциклопедия, включающая в себя все знание, которое Бог передал человеку. Кроме того, это фундаментальный учебник истории, в котором на примере патриархов и пророков разворачивается смысл истории с момента возникновения царской власти, представленной линией Саула и Давида. Возвращение к миропомазанию во время коронации при Пипинидах и Каролингах знаменует для них возвращение к нормальному ходу истории, предначертанному Богом. Не следует забывать, что историческая память, которая стала ключевым элементом европейского сознания, имеет двойной источник: это не только труды «отца Истории» Геродота, но и Библия.

Этапы формирования Европы в Средние века

Теперь я попробую перечислить пласты, соответствующие различным периодам, на которые можно разделить процесс постепенного складывания основ Европы в Средние века.

Первый пласт был заложен в период нашествий варваров на Римскую империю и их поселения на имперской территории в IV–VIII веках. Это первоначальный набросок Европы.

Потом в VIII–X веках образуется каролингский пласт. Это Европа неудавшаяся, но тоже оставившая свое наследие.

Приблизительно в тысячном году Европа вырисовывается как мечта и как потенциальная возможность.

В XI–XII веках появляется феодальная Европа.

В XIII веке рождается «прекрасная Европа» с городами, университетами, схоластикой, соборами и готикой.

Наконец, испытания XIV–XV веков сотрясают, но не разрушают эти протоевропейские структуры.

Эта книга устроена, как мне думается, по тому же принципу, что и сама история, — в соответствии с хронологическим порядком формирования всех вышеперечисленных пластов. Такой подход предусматривает поэтапное рассмотрение исторических периодов, которое, я надеюсь, не утомит читателя: по ходу дела ему встретится множество новых лиц и спорных вопросов, важных для понимания современности и проблем единого европейского пространства.

I. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ НАБРОСОК ЕВРОПЫ. IV–VIII ВЕКА

Переход от античности к Средневековью — историографическая условность — представляется неоспоримой реальностью всем, кто ставит перед собой задачу понять ход европейской истории. Разумеется, здесь мы не принимаем во внимание упрощенные концепции, которые появились в XVIII веке и просуществовали до середины XX: согласно им, этот переход носил характер катаклизма. Уважаемый историк мог написать, например, что Римская империя не умерла своей смертью, а была умерщвлена: в результате этого убийства и родилось Средневековье. Сегодня историки считают, что переход от античности к Средневековью был результатом долгого процесса эволюции, в целом — позитивного, хотя он и отмечен чередой жестокостей и вопиющих фактов. Чтобы подчеркнуть это изменение во взглядах современных историков, сегодня для обозначения периода с IV по VIII век предпочитают использовать выражение «поздняя античность». На мой взгляд, оно лучше соответствует тому, как развивается исторический процесс, идущий, как правило, путем эволюции, поскольку революции случаются редко и порой только представляются таковыми; тем не менее, несмотря на то что рождение Средневековья не произошло мгновенно, оно явилось кардинальной переменой в истории западной части евразийского континента. Американский историк Патрик Гири (Geary) убедительно показал, что меровингский период еще не может быть отнесен к Средневековью, а является той самой поздней античностью, длительной переходной фазой, в которой и начинает зарождаться Европа. Это происходит в самый разгар массового распространения христианства в Римской империи, который, как мы знаем, начинается с момента издания императором Константином указа о свободе вероисповедания — так называемого Миланского эдикта 313 года — и продолжается до момента, когда император Феодосий I, умерший в 395 году, сделал христианство государственной религией. Это решение имеет прямое отношение к европейской истории, поскольку Феодосий перед смертью разделил Римскую империю на две части и назначил своих сыновей их императорами: Гонория — на Западе, Аркадия — на Востоке. Далее мы сосредоточимся на особенности развития Западной империи.

Распространение христианства. Святой Августин

В процессе возникновения Европы, за которым мы постараемся проследить, сыграли важнейшую роль два явления, относящиеся к периоду IV–V веков. Первое из них — выработка ядра христианского учения на основе Библии и Нового Завета: это ядро Отцы Церкви оставят в наследство Средневековью. Эта книга — не совсем подходящее место для того, чтобы давать полное описание жизни и трудов основателей христианства. Я остановлюсь только на двух из них, потому что они внесли наибольший вклад в формирование европейской культуры. Первый — святой Иероним (ок. 347–420), жизнь которого прошла между Западом и Востоком, где он провел долгие годы своего отшельничества, и нельзя сказать, что его личность однозначно связана с будущим Европы, но я упомянул о нем здесь из-за главного труда его жизни. Я имею в виду перевод на латынь Библии с древнееврейского текста, а не с существовавшего тогда греческого перевода — так называемой Септуагинты, — который считается несовершенным. Перевод Иеронима будет активно использоваться на протяжении всего Средневековья, периодически подвергаться переработкам, самая интересная из которых была выполнена в начале XIII века в Парижском университете по редакции, сделанной в IX веке советником Карла Великого англосаксом Алкуином. Эта версия получила название Вульгаты.

Еще один из Отцов Церкви — святой Августин (354–430), самая значительная после апостола Павла фигура в деле распространения и развития христианства. Это великий учитель Средневековья. Я упомяну только о двух его трудах, имевших фундаментальное значение для европейской истории. Первый — это воспоминания о его обращении в христианство, опубликованные под заголовком «Исповедь», которые не только оставались одной из самых читаемых книг на протяжении всего Средневековья, но и, если посмотреть на их значение более широко, положили начало целому ряду интроспективных автобиографий.

Другое его известное произведение, настолько же объективное, насколько субъективна «Исповедь», — книга «О Граде Божьем», написанная после разграбления Рима вестготами под предводительством Алариха в 410 году. Отталкиваясь от этого события, которое ужаснуло и исконных жителей Римской империи, и новое христианское население, заставив их поверить в скорый конец света, Августин отвергает страх перед концом тысячелетия: он утверждает, что конец света произойдет где-то в далеком будущем, а когда — одному Богу известно, но, вероятно, не скоро; в этой же книге он выдвигает программу взаимоотношений между «Градом Божьим» и «Градом человеческим»; она несколько сотен лет оставалась одним из главных текстов европейской философской мысли.

Упрощая учение Августина, его часто сводят к следующему определению: «Доктрина безусловного предопределения и спасительной Божьей воли в том ее особом понимании, которое было разработано Августином в последние годы жизни». На самом деле философия Августина гораздо сложнее и не сводится к простой предопределенности. Было бы точнее, хотя это тоже предполагает некоторое упрощение, определить его учение как попытку найти равновесие между свободой воли и благодатью. Каждый средневековый философ был в той или иной степени последователем Августина; кроме того, часто говорят о политическом «августинизме» и приписывают Августину серьезное влияние на средневековых правителей, заявляя об их «стремлении заменить простое государственное правосудие некоей справедливостью, данной свыше, и правосудием церковным», — эту теократическую интерпретацию резко критиковал кардинал Любак; если говорить о политическом августинизме в средневековой Европе, то его следует определить как попытку привить власти моральные и религиозные ценности, сохраняя при этом разграничение между Богом и кесарем. Таким образом, августинизм был одним из старинных течений в европейской политической идеологии, которого на исходе Средних веков не смогло полностью вытеснить другое течение, совершенно противоположной природы, — макиавеллизм. Кроме того, Августин завещал Средневековью свод правил монашеской жизни — единственный, который выдержал соперничество с бенедиктинским уставом. Устав святого Августина относился в основном к городскому монашеству, и в первую очередь его будут соблюдать каноники, принадлежащие к регулярному духовенству[7].

Многие рукописные копии сочинений Августина погибли, но, тем не менее, сохранилось 258 экземпляров «Исповеди», 376 копий «Града Божьего» и 317 — «Правил».

Основоположники средневековой культуры

Смешанное антично-христианское культурное наследие, которое Средневековью и Европе оставили Отцы Церкви, перерабатывалось в период с V по VIII век в процессе трансформации римской культуры и ее эволюции под влиянием потомков осевших на этой территории варваров. На ход событий повлияли несколько крупных фигур, которых Карл Рэнд (Rand) называл «основоположниками Средневековья». Их можно также назвать основоположниками европейской культуры.

Первый из них — Боэций (484–520). Потомок древнего аристократического римского рода, он поступил на службу к королю готов Теодориху, но был вовлечен в заговор сторонников византийского императора и умер в тюрьме. Его заслуга перед Средневековьем в том, что он перевел и прокомментировал все сочинения Аристотеля, которые были известны до середины XII века, то есть трактат «Logica vetus» — «Старая логика», а также «Категории», где вводились в приемлемых дозах понятийные и словесные категории, которые станут первыми основаниями схоластики. Кроме того, он дал определение личности как «индивидуальной субстанции разумной природы» (naturae rationabilis individua substantia). Абеляр скажет о нем так: «Он неколебимо утвердил и нашу веру и свою». Его написанный в тюрьме трактат «Утешение философией» был весьма популярен в Средние века. Боэций стал одним из творцов средневекового гуманизма и повлиял также на восприятие музыки, к которой начали относиться — в соответствии с античными представлениями — как к одному из высших проявлений культуры.

Кассиодор (ок. 490–580) — не менее важная фигура для средневековой культуры и европейской культуры в целом. Он родился в большой семье на юге Италии и вначале играл значительную роль на политической арене остготской Италии как посредник между римско-византийским миром и обществом варваров. Временное отвоевание Италии Юстинианом (539) положило конец блестящей карьере Кассиодора. Он удалился в монастырь Вивариум в Калабрии и там заложил основу интеллектуального воспитания новых варварских народов, организовав работу по переводу греческих текстов, а также переписыванию рукописей на латыни. Кассиодор стоит у истоков Европы книжной и библиотечной. Он первым стал рассматривать интеллектуальный труд как божественное служение и предложил новое поле деятельности для монахов — штудии как способ самосовершенствования и повышения влияния монашества. Вторая часть его главного произведения «Наставления в божественных и светских науках» («Institutiones divinarum et saecularium litterarum») — это настоящая энциклопедия мирских наук, предназначенная для монахов.

Энциклопедия станет в Средние века излюбленным жанром клириков и светских интеллектуалов, поскольку она резюмирует основы уже существующей культуры и позволяет двигаться дальше. Это — еще один ключевой компонент наследия, тоже пришедшего из Греции, а потом переданного Средневековьем Европе, в которой с XVIII века и до сегодняшнего дня энциклопедия является основной формой распространения образования и культуры.

Главный энциклопедист Средневековья, третий из основоположников европейской культуры, — испанец Исидор Севильский (ок. 570–636). Исидор, потомок знатного испано-римского католического рода, становится архиепископом Севильи около 600 года, в тот момент, когда вестготы отрекаются от арианской ереси и переходят в ортодоксальный католицизм. Современники называли его «самым ученым из людей нынешнего времени». В основе его «Этимологий» лежит несколько важных идей: 1) названия — ключ к сути вещей, 2) чтобы как следует понять Священное Писание, необходима светская культура. В этой книге проявилось его намерение собрать воедино накопленные человечеством знания. Это произведение стало для европейцев Средневековья и их потомков в некотором роде второй Библией, только в области светского знания.

Наконец, четвертый из основоположников — англосакс Беда (673–736), последователь монахов, которые проповедовали в Британии Евангелие и перенесли на британскую почву античную культуру. Его произведения, тоже энциклопедического характера, были настолько популярны и читаемы в Средние века, что он получил почетное прозвание «Достопочтенный» и считался последним из Отцов Церкви. Его «Церковная история народа англов», написанная на латыни, стала первой попыткой написать национальную историю, а в конце IX века король Альфред перевел ее на английский язык. Научные труды Беды Достопочтенного, связанные с церковным календарем, а также с вычислением литургического календаря, были выдающимися для своего времени. В трактате «О времени» («De temporibus») он предлагает научный способ измерения времени. А в «Об исчислении времени» («De temporum ratione») содержится не только описание зависимости приливов от фаз луны, но и «фундаментальные положения наук о Природе». Однако Беда, как и большинство образованных англосаксов раннего Средневековья, воспитанный на классической античной культуре, решительно от нее отворачивается. Он направляет Средневековье на новый путь, который и станет собственным путем Европы.

Григорий Великий

К этой группе клириков-основоположников следует добавить и Папу Григория Великого. В наше время некоторых значительных деятелей Средневековья с готовностью награждают титулом «отцов Европы», например святого Бенедикта или Карла Великого. Дальше мы еще вернемся к этому. Но звание «отца Европы» редко употребляют в отношении Григория Великого, который, быть может, достоин его в первую очередь.

Григорий Великий, родившийся в 540 году и умерший в 604-м, принадлежал к римскому патрицианскому роду. Он продемонстрировал свои организаторские способности на посту префекта Рима в 573 году. На своих фамильных землях в Сицилии он создал шесть монастырей, а сам удалился в седьмой, расположенный в Риме, на Целийском холме. Папа Пелагий II посвятил его в сан диакона и послал в Константинополь в качестве своего апокрисиария, то есть постоянного представителя. В 590 году он был, вопреки своему желанию, избран Папой; во время большого разлива Тибра и эпидемии чумы в Риме (история природных катастроф — это особый аспект европейской истории) он мобилизует материальные и духовные средства для борьбы с бедствием. Опасаясь близкого конца света, он хотел, чтобы как можно большее число христиан было готово предстать перед Страшным Судом. Этим объясняется и его интерес к территориям, удаленным от христианского мира, и его книги, дающие общие наставления касательно набожности. Он защищает Рим и церковные владения в Италии от лангобардов. Посылает монаха Августина с группой миссионеров для повторного обращения в христианство англов. Григорий предлагает христианам два образца для подражания: один — из Библии, другой — из новых времен. Библейский образец — это Иов, пример смирения перед Богом и веры, прошедшей тяжкие испытания. О нем Григорий говорит в своем комментарии к «Книге Иова», названном «Нравственное толкование на Книгу Иова» («Moralia in Job»).

Второй образец — святой Бенедикт, который своей известностью в веках обязан не в последнюю очередь и тому, что Григорий посвятил ему вторую книгу своих «Диалогов». Для клириков он сочиняет книгу наставлений в пастырской жизни — «Liber regulae pastoralis»; кроме того, он реформирует литургическое пение и вводит новый канон, который получит название григорианского пения.

Параллельно с этими культурными и религиозными процессами подспудно происходит другой процесс (хотя в нем и участвует лишь меньшинство населения): в церквях, в школах, на территории крупных владений идет слияние, смешение, в которое вовлечены преимущественно варвары — кельты и германцы, — а также народы романского происхождения. Движущей силой этого смешения было христианство. После освоения наследия античности распространение христианства стало вторым из основных пластов в процессе создания Европы.

Взаимопроникновение между римской культурой и культурой варваров началось задолго до Средних веков. Римские пограничные валы, которые выполняли свои оборонительные функции до III века, не являлись непроницаемой культурной границей. Торговля и подарки, контакты и обмены подготовили это великое смешение культур, которое происходило, несмотря на стычки и проявления жестокости, связанные с событиями, получившими название «нашествий». Нужно понимать, что это этническое и культурное смешение не ограничивалось встречей населения бывшей Римской империи и захватчиков-варваров. Внутри варварского населения происходили свои перегруппировки, разрозненные племена и народы объединялись заново. Происходило полное изменение структуры населения — вширь и вглубь — по обе стороны римских валов. В результате возникали новые, смешанные народы, в среде варваров происходило образование новых этнических групп, порой очень больших, — на латыни того времени их называли nationes (нации). Так, во времена этого великого смешения, у истоков Европы с самого начала утверждается диалектика единства и разнообразия, выразившаяся в христианском мире и его нациях, — это свойство и до сегодняшнего дня остается одной из принципиальных особенностей Европы.

Вливание в европейский мир новых народов (так называемых варваров) будет происходить волнами вплоть до XI века — этот процесс придет на смену событиям II и III веков, когда по обе стороны римских валов только начиналось соединение варварской и римской культур.

Нашествия варваров и взаимопроникновение культур

Первая большая волна относится к концу III века, однако важнейшими событиями, положившими начало великому переселению германцев в Римскую империю, считаются в первую очередь их нашествие на Италию и Галлию, а потом и на Испанию в 406–407 годах и взятие Рима Аларихом в 410 году. Как писал Питер Браун (Brown), в V веке военная граница Римской империи, протянувшаяся по всей Западной Европе, оказалась открытой. Чтобы представить себе, какие великие потрясения обрушились на Европу в V веке, можно прочесть один выдающийся документ — житие святого, который встретил эти события на границе, проходящей по Среднему Дунаю (в провинции Норик, на территории нынешней Австрии); я имею в виду святого Северина, который, по выражению Питера Брауна, был «святым открытой границы». По его же определению, в тот момент в паре «варвары — римляне» произошла имплозия (взрыв, направленный внутрь закрытого пространства), в результате которой начали формироваться новые культурные и социальные сущности.

Продвижение варваров продолжается в течение V и VI веков, после того как с востока пришли вестготы и остготы, а кроме того, в начале V века через Рейн перебрались свевы, вандалы и аланы; в тот же период бургунды, франки и аламаны медленно продвигались на юг и запад Галлии. К этому же времени относится поход ютов, англов и саксов через Северное море, ускоривший отток бриттов из Британии в западную часть Галлии. Наконец, происходит окончательное внедрение германцев на бывшую территорию империи, а также нашествие лангобардов на Италию во второй половине VI века. На освободившейся территории к востоку от Рейна обосновались саксы, фризы, тюринги и бавары. В VII веке начинается массовое расселение славян, которые в период до IX века обосновывались в основном на востоке Европы, но продвинулись отчасти и на запад, в направлении Балтийского моря и Эльбы, в центре — в сторону Богемских гор, и, наконец, на юго-восток, то есть на север Балканского полуострова. Эти нашествия могли привести к серьезному расколу внутри новых народов: большинство из них было уже обращено в арианство, которое латинские христиане считали ересью. Получается, что обращение варваров-ариан в ортодоксальный католицизм помогло избежать дополнительной линии раскола в будущей Европе. Период зарождения Европы отмечен несколькими яркими эпизодами. В частности, гунны — чуть ли не самые грозные захватчики — смогли продвинуться до самой Галлии, но там их вождь Аттила, которому в воображении всех европейцев (кроме венгров) приписывались самые пугающие черты, был разбит римлянином Аэцием на Каталаунских полях близ Труа, и ему пришлось отступить. Очень важное значение имело обращение в христианство франков, которое последовало за обращением их вождя Хлодвига, в период между 497 и 507 годами. Хлодвиг и его преемники, невзирая на бытовавший у франков обычай делить королевство между сыновьями короля, объединили огромные территории: после выдворения вестготов, изгнанных в Испанию, и присоединения королевства бургундов, в их королевство вошла вся Галлия. Остгот Теодорих (488–526) основал недолговечное, но блестящее королевство на северо-востоке Италии, вокруг Равенны, и его советником был сам Боэций. Вестготы, изгнанные из Галлии, основали столь же пышное королевство со столицей в Толедо. Некоторые считают, что Европа является в определенном смысле и «наследницей вестготской Испании», но это наследие в основном состоит из трудов Исидора Севильского. Прибавим, что вестготы оставили нам и постыдные традиции: антиеврейские постановления вестготских королей и церковных соборов могут рассматриваться в числе истоков европейского антисемитизма.

Следующий пример покажет, что возникающие новые системы взаимоотношений можно без преувеличения связать со складыванием единой Европы. В 658 году, в День святого Патрика, умерла аббатиса Гертруда из Нивельского монастыря близ нынешнего Брюсселя. Святой Патрик, будущий покровитель ирландцев, уже стал тогда одним из главных святых Севера Европы. В «Житии» Гертруды говорится, что настоятельница была «хорошо известна всем жителям Европы». Из этого следует, что новые народы, принявшие христианство, по крайней мере их представители-клирики, ощущали свою принадлежность к некоему единому миру, определяемому как Европа. В этом тексте есть отзвук еще одного важного явления, которое до сегодняшнего дня остается в числе самых серьезных проблем единой Европы. Политический и культурный центр западной части Римской империи переместился из Средиземноморья за Альпы, к северу. Проницательный Григорий Великий устремлял свой взгляд в сторону Кентербери. Самый сильный из новых вождей, варвар Хлодвиг, принявший христианство, сделал своей столицей Париж, расположенный на севере Галлии. Англосаксонские монастыри, а еще больше — ирландские, славились тем, что готовили миссионеров, которые потом отправлялись проповедовать на континент, как, например, святой Колумбан (543–615), который основал аббатство Люксёй в восточной части Галлии и аббатство Боббио на севере Италии, а его ученик святой Галл создал Санкт-Галленский монастырь на территории нынешней Швейцарии. Это смещение центра тяжести европейского Запада на север было прежде всего связано с двумя событиями, которые наложили существенный отпечаток на историю Европы. Первое — это падение авторитета римского епископа и угроза, которая нависла над Римом со стороны варваров: готов и лангобардов. Византия не признавала больше первенства римского епископа. Рим лишается своего центрального положения и в географическом, и в политическом планах. Второе событие — мусульманские завоевания. После смерти Мухаммеда в 632 году мусульмане — арабы и племена, обращенные ими в ислам, — молниеносно захватили Аравийский полуостров, Ближний и Средний Восток, а также Северную Африку — от Египта до Марокко. Оттуда они переместились — ради грабежей или новых побед? — на другой берег Средиземного моря. Принявшие мусульманство берберы из Северной Африки захватили в период 711–719 годов большую часть Пиренейского полуострова. В начале IX века они занимают острова, принадлежавшие раньше Римской империи: Корсику, Сардинию, Сицилию, Крит. Это географическое переустройство не просто приводит к противостоянию между Северной Европой и ее южной, средиземноморской частью, но и говорит об усилении роли окраинных территорий в новой христианской Европе. К кельтской периферии добавляется англосаксонская, а вскоре вслед за ними — территории норманнов, скандинавов и славян. Средиземноморье становится своего рода главным фронтом борьбы: в этом регионе происходит отвоевывание христианских территорий, через него осуществляются сношения с мусульманами.

Наконец, назовем еще одно событие, прискорбное с точки зрения христианства, но, возможно, оказавшееся полезным для Европы. Северная Африка — одно из главных прибежищ христианства на территории Римской империи во времена Тертуллиана и, особенно, при святом Августине — была сначала разграблена вандалами (сам Августин умер в 430 году в Гиппоне, осажденном вандалами), а впоследствии мусульманские завоевания VII века начисто уничтожили и искоренили христианскую культуру в Северной Африке. Европа теперь могла не опасаться соперничества с Африкой, которая уже успела показать свой серьезный потенциал в области теологии и находилась на переднем крае борьбы против ересей, в особенности донатизма.

Власть епископов и монахов

В период раннего Средневековья, несмотря на то что наметились очертания наций, основанные на делении, существовавшем в Римской империи, и на новых этнических образованиях, Запад объединяло господство христианской религии. Всеми европейскими территориями управляли в первую очередь епископы, влияние которых росло, особенно в городских органах управления; начиная с VII века выделяется группа наиболее влиятельных епископов, которых стали называть архиепископами. Христианский Запад подразделяется на территории, подчиненные епископам и архиепископам. Первые осуществляли свою власть в пределах диоцезов (епархий), границы которых в основном совпадали с границами территорий городских общин; вторые — в пределах бывших римских провинций. Кроме епископов и священников на религиозной сцене возникают новые персонажи, обязанные своим появлением Востоку, — монахи. На Западе монахи, несмотря на свое название, которое обозначает «одиночка»[8], как правило, не были отшельниками, а жили группами в обителях — монастырях, расположенных обычно вдали от городов, в более-менее безлюдных местах, в окружении лесов и лугов. В период с IV по VIII век монашество играет главную роль в деле обращения крестьян-язычников. Тогда монахи довольно часто были странствующими, как, например, уже упомянутые монахи-ирландцы, которые исполняли свою миссионерскую роль на всем пространстве от восточной Галлии до северной Италии. В целом же активность монахов охватывает все территории Запада, затронутые христианством.

В этом новом христианском мире встречаются и женщины, ведущие религиозный образ жизни; до того как они, в свою очередь, стали объединяться в монастыри, их уже объединял обычай соблюдения девственности. Они воплощали в себе идею нового целомудренного образа жизни, который является важной особенностью христианства. Но если монахи и девственницы соблюдали требования целомудрия и непорочности, то епископы и священники еще не принимали обета безбрачия.

Новые герои — святые

Во главе этих новых религиозных образований встают новые герои, пришедшие на смену героям языческой античности, — святые. В первые века христианства героизм святых состоял в том, чтобы отдать жизнь за христианского Бога. То были мученики. Но по мере того как христианство набирает силу, мучеников становится все меньше и самыми выдающимися христианами оказываются исповедники, которых тоже объявляют святыми. Церковь отводит святым особую роль. В качестве награды их ждет рай, а на земле они являются объектами поклонения и даже культа, подобно Спасителю. Согласно ортодоксальным взглядам, чудеса может совершать только Бог, но в народном восприятии чудеса приписываются святым. Чудеса происходят в определенных местах, чаще всего там, где святые похоронены. От прикосновения к телам святых происходит излечение или спасение через их «необыкновенную смерть», по выражению Питера Брауна. Как и епископы, многие святые принадлежат к высшим слоям римско-варварского общества. Фактически деятели нового христианского мира часто являются выходцами из аристократической среды. Так в образованных аристократических кругах формируется новая христианская элита, которая затем возьмет власть в свои руки.

Новое времяисчисление

Монашеский образ жизни наложил весьма ощутимый отпечаток на европейские традиции. Именно благодаря ему в христианском обществе распространяется обычай устанавливать распорядок дня. Ведь у монахов практикуется регулярная коллективная молитва в специально отведенное для этого время и днем и ночью — восемь уставных, или монастырских, часов. Также от монашеской жизни проистекает внимание христиан к режиму питания. Посты, которые соблюдают монахи, а также набожные светские люди, — не только религиозный обычай, связанный с покаянием, но еще и способ сохранения здоровья; это же относится и к кровопусканию. Борьба против чрезмерной роскоши в еде, обжорства (gula) считается одной из мер предотвращения эпидемий (их считали Божьей карой, в том числе и за чревоугодие) и при этом способствует более здоровому образу жизни. Наконец, именно благодаря монахам за пределами монастырского мира распространяется новый ритм жизни, в котором чередуются работа и развлечения, молитва и праздность (otium).

Влияние христианства особенно заметно в области времяисчисления. Христианское Средневековье продолжает жить по римскому, юлианскому календарю, но появляются важные нововведения. Прежде всего, это ритм жизни, задаваемый неделей. Аналогия с Книгой Бытия, с Сотворением мира придает особенный статус семидневному ритму: шесть дней работы, потом день отдыха. Соблюдение правила воскресного отдыха становится вскоре обязательным для всех христиан, и только Карл Великий убедит Церковь сделать исключение для крестьян, которые, если стоит хорошая погода, не могут терять времени и прерывать сельскохозяйственные работы, особенно в период сбора урожая. Такое подчинение распорядка человеческой деятельности недельному ритму, пожалуй, до недавнего прошлого задавало в европейском мире самый удобный режим чередования работы и отдыха.

С другой стороны, влияние христианства привело к серьезному изменению календаря. Возникает новая точка отсчета времени — христианская эра: монах Дионисий Малый в 532 году назвал рождение Христа новым началом истории. Впрочем, Дионисий допустил ошибку в расчетах, и на самом деле начало христианской эры соответствует приблизительно 4 году до нашей эры. К тому же Церковь долго не могла установить для всего христианского мира единую дату начала нового года. Чаще всего в этом качестве использовались три даты: 25 декабря (рождественский стиль), 25 марта (день Воплощения, благовещенский стиль) и, наконец, пасхальный стиль — в этом случае начало года определялось Пасхой, которая выпадала на разные даты. Этим объясняется важное значение, придаваемое во всем христианском мире сложным и точно описанным расчетам, которые позволяют определить дату Пасхи для каждого года, основываясь на наблюдениях за луной, — расчетам, связанным с вычислением церковного календаря. Христианский календарь — это календарь солнечный, если не считать Пасхи, дата которой рассчитывается по фазам луны. Христианский календарь закрепит — для всей будущей Европы, кроме восточной, православной ее части, — два новых больших праздника, ставших самыми значимыми праздниками в году: это Рождество Христово, которое начиная с IV века празднуется 25 декабря, и Воскресение Христово (Пасха), подвижный праздник. Каждый день года, кроме главных праздников, связанных с Христом и Девой Марией, назывался именем определенного святого: день выбирался по дате их смерти. Реорганизация времяисчислёния коснулась также и обыденной жизни. В VII веке на Западе широко распространилось еще одно новшество, а именно — использование колоколов, что повлекло за собой строительство колоколен и звонниц. Конкретные часы выбирались произвольно, по желанию монахов, но удары колокола были слышны повсюду и в городе, и в сельской местности; таким образом, основным нововведением становится обычай отмерять время и громко оповещать о текущем часе.

Реорганизация пространства

Новый взгляд на пространство, привнесенный христианством, был не менее важен, чем новая система времяисчисления. В обоих случаях изменения затронули всю территорию Западной Европы. Реорганизация пространства была связана с новым разделением на диоцезы (епархии), хотя границы их уточнялись достаточно медленно. Возникали системы связей между некоторыми населенными пунктами, некоторыми областями. Поклонение святым мощам приводило к тому, что места, где хранились известные останки, получали новый, более важный статус. Примером может служить Тур — с мощами святого Мартина и, конечно, Рим — с останками апостолов Петра и Павла. Поклонение этим реликвиям положило начало практике паломничества к святым местам и помогло установлению связей между западными народами, а главное, способствовало возникновению целой сети паломнических центров и маршрутов. Между монашескими орденами тоже складываются свои отношения. Так, например, в VII веке настоятель орлеанского аббатства Сент-Эньян основал монастырь Флери-сюр-Луар, который стал крупным паломническим центром после того, как туда перевезли останки святого Бенедикта: после вторжения лангобардов они лежали, забытые, в Монте-Кассино, в Южной Италии. Роль этих связей между паломническими центрами в Средневековье будет усиливаться с течением времени.

Два полюса: Византия и ислам. Вопрос о священных изображениях

Вернемся к двум негативным событиям, которые сыграли ключевую роль в формировании Европы в период с VII по XIV век. Религиозное и национальное своеобразие формируется или, по крайней мере, закрепляется на фоне конфликта, в некоем противостоянии. Контакт с чем-то чужеродным и, особенно, наличие соперника или врага способствуют выработке самобытности.

У западного христианского мира таких взаимно отталкивающихся полюсов было два. Прежде всего, это Византия. Амбиции Византии, желавшей главенствовать над всем христианским миром, как греческим, так и латинским, отказ признавать власть римского епископа, иной язык, использующийся для литургии (греческий, а не латынь), а также теологические разногласия — все это отдаляет друг от друга латинских и византийских христиан, и это разделение усилилось после того, как латинская Церковь приняла решение по одному очень важному вопросу. Конфликт по поводу отношения к священным изображениям начался в византийском мире с первой вспышки иконоборчества — между 730 и 787 годами. После II Никейского собора (787) Карл Великий сформулирует в «Libri carolini» отношение западного латинского христианства к изображениям. В качестве решения была выбрана золотая середина. Осуждались как иконоборчество, то есть уничтожение изображений и отказ от них, так и иконопочитание, поклонение изображениям. Иудаизм и ислам не признавали священных изображений, Византию также потрясали вспышки иконоборчества, а западный христианский мир признавал и чтил иконы как дань почтения Богу, Святой Деве и святым, не превращая их в предметы культа, поскольку эти священные изображения делались по человеческому подобию. Лица божественных особ, за исключением Святого Духа, изображались как лица людей. Это было этапом в становлении европейской гуманистической традиции. Перед европейским искусством открывался простор для плодотворного развития.

Более острым оказался конфликт с исламом, начавшийся в VII веке. Восточная Европа оставалась включенной в византийский мир, а ислам и латинское христианство вступили в противостояние, которое временами перерастало в конфликты, часто вооруженные. После захвата Северной Африки ислам в лице берберов, которых обратили в свою веру арабы, пошел на приступ Западной Европы. Пиренейский полуостров был стремительно завоеван в 711–719 годах. Христиане удержались только в его северной части и главным образом на северо-западе, в Астурии. Мусульмане двинулись из Испании на север, за Пиренеи, и, как мы уже видели, трудно определить, было ли это просто грабительским набегом или стремлением мусульман расширить свою территорию. Во всяком случае, их продвижение было остановлено во время сражения при Пуатье (732). Это было последним нашествием мусульман на области к северу от Пиренеев, хотя позже, в IX веке, последуют новые мусульманские завоевания на средиземноморских островах, в Италии и Провансе.

Битва при Пуатье дала европейской историографии повод для разнообразных интерпретаций. Некоторые историки видят в ней лишь незначительную стычку, исходя из того, что мусульманские завоеватели к тому времени уже были обессилены и измотаны. Для других битва при Пуатье явилась ключевым событием, победой христианства над исламом и в области реального, и на пространстве мифологии. Пуатье становится своего рода знаменем для весьма агрессивного антимусульманского меньшинства. Истина, видимо, находится где-то посередине между этими двумя крайностями. При этом битва при Пуатье была расценена некоторыми христианскими хронистами как событие европейское. Некий безымянный хронист, автор «Continuatio hispana» (продолжения хроники Исидора Севильского), называет битву при Пуатье «победой европейцев», которым удалось оттеснить врагов, называемых на Западе сарацинами.

Упомянем еще три новшества, благодаря которым Западная Европа в своем становлении стала приобретать единые, общие черты.

Переход Европы к сельскому образу жизни

Первое из этих изменений экономического порядка мы уже назвали — это переход Европы, сильно урбанизированной в римскую эпоху, к сельскому образу жизни. Приходят в негодность дороги, мастерские, склады, оросительные системы; понижается уровень культуры. Упадок техники особенно заметен в уменьшении числа изделий из камня: место главного материала вновь занимает дерево. Отток городского населения в сельскую местность не компенсирует последствий демографического спада. Вместо города (urbs) базовой экономической и социальной ячейкой становится большое имение (villa). Единицей населенности и использования земель теперь является манс, земельный надел, размер которого варьируется, но обычно остается очень небольшим: это минимум, необходимый, чтобы прокормить одну семью.

Денежная экономика отходит на второй план, уступая первое место меновой торговле. Перевозка товаров на большие расстояния почти прекращается, исключение составляют только самые необходимые продукты, например соль.

Некоторое время назад появилась тенденция недооценивать упадок, в котором находились города; в относительном порядке оставались только крупные центры, — такие, как Тур, Реймс, Лион, Тулуза, Севилья, Майнц, Милан, Равенна, — резиденции епископов и некоторых влиятельных вождей варварских племен.

Королевская власть и варварские законы

Две другие составляющие, на которых базируется единообразие нового мира, подвергшегося влиянию варваров, относятся к области политики и юриспруденции.

Во главе новых политических образований встают короли, которые вызывали такое презрение римского мира: ведь это просто вожди племен, царьки. Англосаксонские короли, франкские короли, начиная с Хлодвига, короли бургундов, готов (авторитет Теодориха, царствовавшего в Равенне, — единственное исключение), а также короли вестготов и лангобардов пользовались лишь ограниченной властью, рядясь при этом в обноски былого римского величия. Однако в Европе королевской власти было уготовано большое будущее.

Пока же законы, издаваемые этими королями, носили ярко выраженный варварский характер. Это своды расценок, штрафов, денежных и телесных наказаний, положенных за проступки и преступления, причем наказаний различных, в зависимости от этнической принадлежности и общественного положения виновного.

Не стоит строить иллюзий по поводу этих законов: они были крайне примитивны. Это касается даже эдикта остгота Теодориха Великого, последнего истинного наследника римских традиций на Западе. Конечно, то же самое можно сказать о салическом законе франков, записанном на латыни при Хлодвиге. «Lex Gundobada» был издан королем бургундов Гундобадом в начале VI века. Право вестготов было кодифицировано вначале Эрихом (466–485), затем Леовигильдом (568–586), а потом обновлено Рецесвинтом (649–672), который предназначал свои законы и для вестготов, и для римлян: последним они должны были заменить «Бревиарий Алариха» (506) — упрощенный (для римлян) вариант кодекса Феодосия 438 года; у бургундов имелся подобный ему «Lex romana Burgundiorum». Эдикт короля Ротари, определявший основы законодательства лангобардов (643), был дополнен несколькими его преемниками. Под влиянием франкского законодательства были созданы «Аламанская правда» («Lex Alamanorum») — в начале VIII века и «Баварская правда» («Lex Baiavariorum») — в середине VIII века. В наставлении святого Мартина, архиепископа города Браги с 579 года, излагалась, в соответствии с установлениями соборов и синодов, программа улучшения диких нравов крестьянства («De correctione rusticorum») на севере нынешней Португалии.

Эти варварские законы, принимавшиеся на руинах римского права, тем не менее способствовали постепенному складыванию европейского правосознания на протяжении раннего Средневековья.

II. НЕУДАВШАЯСЯ ЕВРОПА: ЭПОХА КАРОЛИНГОВ. VIII–X ВЕКА

Период, о котором мы будем теперь говорить, часто рассматривают как первую серьезную попытку создания Европы. Этот период обычно связывают с именем Карла Великого, поскольку его недолговечная империя могла бы стать первым реальным наброском будущей Европы.

Если согласиться с таким мнением, то нужно подчеркнуть, что это был первый образец единой Европы — но образец нездоровый. Ведь проект Карла Великого был проектом националистическим. Империя, которую он создал, — это прежде всего империя франков. В ее основе лежал истинно патриотический дух. Карл собирался даже изменить календарь, дав франкские названия месяцам. Историки редко смотрят на события того времени под этим углом зрения. Тем не менее это очень важный аспект, потому что неуспех этого начинания стал первым в ряду всех неудачных попыток построить Европу, где господствовал бы один народ или одна империя. Европа Карла V, наполеоновская, а затем и гитлеровская были, по существу, анти-Европами, и в проекте Карла Великого уже содержатся зачатки этих замыслов, противоречащих подлинной европейской идее.

Приход к власти Каролингов

Королевство франков знало два периода подъема: в конце V и в VI веках — при Хлодвиге и его сыновьях, разделивших королевство, которое потом снова объединилось на непродолжительное время, — и затем в VIII веке. Власть Меровингов в VII веке понемногу ослабевала — это были короли, лишенные власти, которых даже прозвали «бесполезными королями», а потом, в период новой истории, — «ленивыми королями», потому что они передали власть королевским майордомам, как потом произойдет в Японии Нового времени, когда императоры передадут всю власть сёгунам. В XIII веке майордомы выбирались из рода Пипинидов, происходящего из окрестностей Льежа, и эта должность стала передаваться по наследству.

Карл Мартелл, который занял место своего отца Пипина Геристальского в 714 году, воспринимался как истинный король; его авторитет стал еще выше благодаря одержанным им победам, в особенности после победы над мусульманами при Пуатье в 732 году. После смерти Карла его сын Пипин Короткий получил в руки всю отцовскую власть и, свергнув с трона последнего представителя династии Меровингов, был по решению ассамблеи светских и церковных властей в Суассоне (751) провозглашен королем.

Самым значительным и самым веским следствием этого стало то, что Пипин добился своего повторного помазания на царство уже по личному распоряжению Папы, вместе с сыновьями Карломаном и Карлом, в Сен-Дени (754). Возврат к библейскому ритуалу придает персоне короля сакральное значение, сообщая ему функцию христианского пастыря. Таким образом, повысился авторитет монархии, который в некоторых странах Европы сохраняется и по сей день. Ритуал миропомазания, практиковавшийся в вестготской Европе, не был сохранен: в испанском христианском королевстве после Реконкисты он не возобновился. Один лишь король Англии, унаследовавший англосаксонские ритуалы, среди которых в VIII веке мы тоже видим миропомазание, создал освященную Церковью монархию. В результате в Средневековье возникает символическое соперничество между королями Франции и Англии: первый требует признать свое первенство на том основании, что крещение Хлодвига объявляется помазанием на царство. Впоследствии король Франции, как единственный коронованный непосредственно Святым Духом, примет титул «христианнейшего» и, когда авторитет императорской власти сойдет на нет, назовется «первым из королей христианского мира». История Европы полна таких проявлений соперничества, ревности и амбиций, связанных с попытками установления некой иерархии на европейском политическом пространстве.

Пипин Короткий, по франкскому обычаю, передал свою власть и королевство двум своим сыновьям, которые его и разделили. Однако в 771 году один из них, Карломан, умер, и единственным королем франков остался старший сын, Карл. Он станет в будущем Карлом Великим, и, начиная с него, престол занимает новая династия — Каролинги.

Был ли Карл Великий первым европейцем?

В первую очередь, как того требовали традиции франков и всех варваров, Карл был великим воином. Он одновременно вел завоевательные войны и занимался распространением христианства. Но насилие, жестокость и принуждение в его политике преобладали. Завоевательная политика Карла была направлена на восток, юго-восток и юг. На востоке, в южной Германии, Карл разбил аваров и в 788 году захватил Баварию; на севере Германии ему пришлось провести в период с 772 по 803 год несколько жестоких походов против саксонских язычников.

Во времена Пипина Короткого его главным союзником в германских землях был англосакс Бонифаций (Винфрид), архиепископ Майнцский, который создал многочисленные епископства, в том числе в Зальцбурге, Ратисбонне и Пассау; его ученик Штурм в 744 году по инициативе Бонифация основал аббатство Фульда в Гессене, где архиепископа и похоронили. Бонифаций был убит язычниками-фризами в 755 году во время одного из своих миссионерских путешествий.

Карл Великий самую значительную из своих побед одержал на юго-востоке. Вылазка была направлена против короля лангобардов, который принял христианство, но это не положило конец его нападениям на папские владения в Италии, в том числе и на Рим, так что Папа сам обратился к Карлу с просьбой вмешаться и обуздать лангобардов. Карл, благодаря своим закованным в латы конникам, разбил лангобардов подчистую, взял в плен их короля Дезидерия и занял его престол в Павии, где по традиции был увенчан лангобардской железной короной. Однако у лангобардов осталось два независимых герцогства в Центральной Италии: Сполето и Беневент.

Менее удачными оказались для Карла сражения на южном фронте, где его противниками были мусульмане. Карл, плохо знакомый с испанскими реалиями, потерпел неудачу под Сарагосой и отступил на север, за Пиренеи. Во время одного из столкновений баски уничтожили арьергард его войска, которым командовал племянник Карла Роланд. Этот малозначительный эпизод был превращен легендой в трагическое поражение от сарацин; в результате появилась «Песнь о Роланде». Карл с большими потерями завершил свой испанский поход на территории будущей Каталонии и в Септимании, что в Лангедоке. По эту сторону Пиренеев ему удалось отвоевать Гасконь — впоследствии он включит ее в королевство своего сына Людовика.

Союз между франками и папством. Карл Великий становится императором

В описанной ситуации ключевым событием стал союз между франками и папством. Папа надеялся обрести во франкских властителях руку помощи, которая бы защитила его от врагов, в особенности от лангобардов, и действительно обрел такую поддержку. Плоды этого союза принесли пользу прежде всего франкским государям. Так произошло помазание Пипина и его сыновей.

На следующем этапе Папа задумал мероприятие «европейского» масштаба — снова объединить христианский Запад в империю, подчиненную франкам. На Рождество 800 года во время пребывания Карла Великого в Риме Папа Лев III провозглашает короля франков императором.

Это событие укрепило самостоятельное положение западного христианского мира перед лицом Византийской империи и греческого православия. Но в остальном, когда Карла Великого называют «отцом Европы», с моей точки зрения, происходит определенная деформация исторической перспективы. Спору нет, в нескольких текстах он еще при жизни был назван «главой Европы», но это скорее дань уважения, нечто из области воображаемого, а не исторической реальности. Европа Карла Великого была Европой, урезанной территориально. Она не включала ни Британских островов — владений англосаксов и ирландцев, которые сохраняли независимость, ни Пиренейского полуострова, большая часть которого была захвачена мусульманами, ни Южной Италии и Сицилии, которые тоже были в руках сарацин, ни, наконец, Скандинавии, которая оставалась языческой и откуда отправлялись в свои походы викинги-норманны — на грабежи или в поисках выгодных торговых путей. Добавим, что из земель, лежащих к востоку от Рейна, в империю Каролингов входила лишь малая толика. Значительная часть Германии оставалась им неподвластной, а главное, недоступны оставались славяне, по-прежнему бывшие язычниками. В Праге ничего не изменилось с VII века, когда франкский купец Само, преуспевающий работорговец, был избран королем славян и занял центральную часть Богемии.

Коронация Карла в качестве императора как для Папы — автора этого замысла, так и для самого Карла, который дал согласие без особого энтузиазма, была главным образом возвратом к прошлому, попыткой восстановления Римской империи, но не проектом, направленным в будущее; а ведь Европе теперь суждено было обращаться к будущему. Конечно, основывая на древних землях франков новую столицу, Ахен, Карл мечтал сделать ее «будущим Римом». По сути, он бросал вызов «Новому Риму», то есть Константинополю. Но при этом взгляд его был обращен назад, на Рим, который был не центром европейской империи Каролингов, а местопребыванием достаточно слабой папской власти. После смерти Карла Ахен угасает; он перестает быть столицей Запада вскоре после своего основания, хотя миф о нем будет жить в течение всего Средневековья. Останутся одни величественные памятники, свидетели мечтаний Карла. Нынешние европейские мероприятия, проходящие в Ахене, есть не что иное, как ностальгические церемонии. Замысел каролингской империи, если рассматривать его в долговременном плане и, в особенности, в общеевропейской перспективе, не увенчался успехом.

Я присоединяюсь к мнению известного итало-американского медиевиста Роберто С. Лопеса (Lopez): «Мы не можем называть прелюдией Европы то, что правильнее определить как фальстарт. Сегодня, когда говорят о Европе, не подразумевают ни единую религию, ни общее государство, а только совокупность политических институтов, светских знаний, художественных и литературных традиций, экономических и социальных интересов, которые скрепляют воедино мозаику из различных взглядов и независимых народов. С этой точки зрения империя Каролингов представляется нам почтенным начинанием, но при детальном рассмотрении его надо признать неудачным».

Наследие, оставленное Карлом Европе

В эти времена, создавшие почву для позднейшего каролингского мифа, было, тем не менее, заложено несколько краеугольных камней будущей Европы. Первый из них — это попытка введения единообразия в правовой области. Карл издал свод правил, которые должны были действовать на всей территории империи, относились к разным областям государственного управления и предназначались для выполнения их повсеместно и всеми жителями. Там были разделы, касающиеся крупных владений в сельской местности, образования, правовой системы и посланцев императора, именовавшихся «missi dominici». Это так называемые капитулярии. Кроме того, Карл провел финансовую реформу, учредив единую денежную систему, в основании которой лежала серебряная монета — денье. Но успехи в восстановлении торговли на дальние расстояния, в частности с мусульманским миром, были весьма малочисленны. В то же время другая важная реформа осталась во многом незавершенной. Это реформа самих основ законодательства. Варварские законы, как мы видели, наделяли разных людей разными правами и имели ярко выраженный этнический характер. К франкам, бургундам, лангобардам и готам применялись разные законы. Карл Великий хотел заменить весь этот юридический разнобой единым законодательством, применимым ко всем людям, живущим на территории империи. Хотя эта попытка и не была до конца реализована, она остается одним из самых революционных начинаний Карла, и к тому же она помогла осознать принципиальную возможность введения единого европейского права.

Более успешным стало другое начинание, проведенное под давлением Карла и его преемников — введение единообразия в монастырскую жизнь, что наложит свой отпечаток на формирующуюся средневековую Европу: монахи были многочисленны, весьма деятельны и пользовались большим авторитетом. Еще на заре Средневековья появились разнообразные монастырские уставы. Карл, любивший порядок и единообразие, поддержал объединительную деятельность одного каталонского монаха, который основал монастырь близ Монпелье, в Аньяне, и в первую очередь занялся там возрождением и обновлением устава VI века, автором которого был святой Бенедикт Нурсийский. Принятие обновленного устава св. Бенедикта — к тому времени уже широко распространенного в Италии — всеми монастырями на территории империи попадает в повестку дня пяти соборов, собиравшихся в разных городах в 813 году. Обязательность бенедиктинского устава провозгласил сын и преемник Карла Великого Людовик Благочестивый на Ахенском соборе в 816 году. Святой Бенедикт Нурсийский выделял в распорядке дня монахов время для литургии и личных молитв, для трудов физических и умственных; святой Бенедикт Аньянский добавил к этим видам деятельности миссию проповедничества и обращения язычников. В социально-культурной картине христианского мира IX–XII веков монастыри будут занимать важнейшее место, даже если согласиться с мнением Людо Милиса (Milis) о том, что их роль обычно несколько преувеличивается.

Европа воинов…

Так под властью церковных и светских правителей и под воздействием монашества в IX веке произошло формирование единой Европы воинов и единой Европы крестьян. По образцу королевства франков все подданные империи Карла Великого, находящиеся в прямом подчинении у суверена — короля, считаются воинами. Все должны служить с оружием в руках, каждый свободный мужчина — потенциальный солдат, и он либо сам, либо в составе отряда, набираемого его сеньором, должен участвовать в военных походах государя. Походы осуществлялись в период с весны до осени, поскольку лошадям нужна трава для пропитания.

За 46 лет царствования Карла военных походов не было только два года: в 790 и 807 годах. Главной ударной силой его войска была хорошо защищенная доспехами тяжелая кавалерия. Свободные люди, призванные на военную службу, должны были либо сами, либо при помощи своего сеньора обзавестись конем, щитом и оружием. Это могло быть легкое копье и короткий меч с односторонним лезвием, чтобы биться в пешем бою, а лучше — длинный меч с обоюдоострым лезвием для конного боя. Если поход увенчивался успехом, а при Карле часто так и бывало, победителям доставались более или менее богатые трофеи. Империя Каролингов, как и все великие империи со времен Александра и до Мехмеда Завоевателя[9], черпала часть своих доходов из военной добычи.

Общее количество солдат, которыми располагал король, — правда, их редко собирали всех сразу, — составляло приблизительно пятьдесят тысяч человек, в том числе две или три тысячи конников. В Средние века не оперировали большими числами — прежде всего это проявилось в военной сфере, которая для Средневековья наиболее показательна. Военачальники средневекового войска были обязаны своим богатством в первую очередь доходам от больших доменов. Земля была одним из главных источников богатства и власти будущих европейцев. Можно утверждать, что Средневековье началось тогда, когда налоги, собираемые государством, сменились повинностями в пользу крупного землевладельца, в будущем — сеньора. На землях, принадлежащих таким богатым землевладельцам, жило и работало около 90 процентов всего светского населения.

…И Европа крестьян

Европу того времени можно назвать миром воинов, поскольку в ней господствовало меньшинство воинов-землевладельцев, но фактически большинство ее жителей составляли крестьяне. Их социальный статус был различен. По-прежнему существовали рабы: христианство почти не облегчило их участь. С другой стороны, возникали новые отношения между сеньором, его крестьянами и государственными землями. Все больше людей и земель переходило под непосредственную власть сеньоров. На место рабов приходили сервы, и появлялись сервильные земли, которыми крестьянин не мог распоряжаться, то есть не имел права обменять их или продать. Запад по-прежнему оставался краем лесов, хотя в VI–VII веках прокатилась первая волна раскорчевок. Крупные земельные владения, как правило, разделялись на две части. Первая часть, домен, или резерв, — земля, которую обрабатывали для самого сеньора его крестьяне, несколько раз в неделю выполняя барщину. На другой части земли крестьяне работали на самих себя, чтобы, во-первых, прокормить семью, а во-вторых, вырастить небольшой излишек и обменять его на нужные для жизни товары за пределами поместья своего сеньора. Многие из этих крестьян — больше, чем обычно представляют, — были свободными людьми, которые владели собственными наделами — аллодами.

Во времена Карла Великого намечаются процессы, которые станут одним из значительных событий Средневековья, а потом — важной характеристикой Европы в целом. Крестьяне добиваются от сеньоров ряда свобод, благодаря чему сельское население переходит в категорию свободных людей и освобождается таким образом от барщины, а сеньоры оказываются вынуждены или смириться с уменьшением своих владений, или проводить политику повторного закабаления. Второй вариант был реализован только на востоке Европы и стал еще одной причиной размежевания Западной и Восточной Европы и отдаления их друг от друга. Существенное внимание к обустройству сельской жизни остается и на сегодняшний день важной чертой Европы, а во времена Карла этот вопрос стал предметом его особого внимания и забот. Капитулярий «О поместьях» («De villis», ок. 800 г.) полностью регламентировал жизнь людей, занятых в аграрной сфере, даже за пределами королевского домена. По нему можно восстановить панораму деревенской жизни, характерную для раннего Средневековья, ранней Европы, которая сохранит впоследствии многие ее черты.

Каролингская цивилизация как пласт европейской культуры

В Европе времен Каролингов самой развитой сферой, безусловно, была сфера культуры. Просвещенность Карла Великого не стоит преувеличивать: сам он с трудом разбирал буквы, не умел писать и едва понимал по-латыни, но в его политике четко проводился один важный принцип. Карл считал, что ученость и образование являются неотъемлемым признаком власти и ее необходимым инструментом. Приумножать знание и покровительствовать ему, по мнению Карла, есть одна из первых обязанностей государя. Он понимал, что в подобных делах монарху следует опираться в первую очередь на клириков — они больше всех были сведущи в этой области, — а также что образование должно ориентироваться прежде всего на сыновей влиятельных мирян, которых он привлекал к управлению империей. Тут нельзя было ограничиваться силами одних франков, надо было использовать весь культурный потенциал империи. Карл привлекал к делу даже представителей стран, которые в империю не входили, — например ирландцев, англосаксов и испанцев. Иногда Карла Великого изображают этаким предтечей Жюля Ферри, который ходил по школам и подбадривал учеников[10]. Школы, созданные или преобразованные Карлом, предназначались в основном для детей аристократии. Начиная с 781 года Карл окружил себя образованными и учеными людьми. Жан Фавье (Favier) назвал их «придворными интеллектуалами». Это были, например, лангобард Павел Диакон (наст, имя Варнефрид), итальянец Павлин Аквилейский, испанец Теодульф, ставший в 797 году епископом Орлеанским и настоятелем аббатства Флери-сюр-Луар (Сен-Бенуа-сюр-Луар), и, конечно, главный советник Карла, англосакс Алкуин (ок. 739–804): он оставался всю жизнь простым диаконом, но сделался настоятелем аббатства Святого Мартина в Туре, ставшего при нем одной из самых мощных опор процесса, который назовут позднее Каролингским возрождением.

Этот ученый мир был в основном мужским, но в нем выделяется и несколько женских фигур. Алкуин, например, был еще и советником Гислы, сестры Карла Великого и настоятельницы аббатства в Шелле; с его подачи она поощряла в аббатстве умственный труд и организовала мастерскую, где усердно переписывались древние рукописи. Графиня Дуода, аристократка из Аквитании, жившая в начале IX века, вдали от королевского двора, получила прекрасное образование, которое захотела передать своему сыну Вильгельму, герцогу Септиманскому, и написала для него сборник наставлений.

Каролингское возрождение в период правления Карла на самом деле было не столь блистательным и победоносным, как это часто представляют, и носило более скромный характер. Прежде всего, в это время двор Карла проникается не только серьезным вниманием к культуре, но и живым интересом к различным играм. Карл и его ближайшее окружение создают так называемую придворную академию — это литературная игра, участники которой носят прозвища, напоминающие об античности. Любопытно отметить, что среди этих прозвищ есть и греческие, и латинские имена, а также библейские. Алкуин был Альбином, или Флакком, то есть Горацием; Ангильберт звался Гомером, Теодульф — Пиндаром; молодой поэт Модуэн был Назоном, то есть Овидием; Пипин Италийский — Юлием, то есть Цезарем; но кроме них, были Аарон и Самуил. Адальхард назывался Августином, а сам Карл Великий — Давидом, «мирным государем». Это мероприятие в точности соответствовало намерениям Алкуина превратить двор Карла Великого в «Афины даже прекраснее древних, ибо теперь они будут облагорожены учением Христовым».

Вторая волна интереса к учености продолжит и даже углубит эти начинания, предпринятые Карлом, так что период «возрождения» продлится при Людовике Благочестивом и Карле Лысом. Кроме королевского двора, проводниками этого движения станут монастыри. Так, в новом Фульдском аббатстве в Германии будет учиться Эйнхард, а начиная с 822 года настоятелем Фульды станет знаменитый Рабан Мавр.

Можно без преувеличения признать, что интеллектуальная жизнь Каролингской эпохи стала целым пластом европейской культуры. В капитулярии «О необходимости занятий науками» («De litteris colendis») Карл Великий утверждал, что королевская власть должна понимать важность знания и защищать его престиж.

Некоторые из реформ, проведенных в жизнь Карлом и его советниками, были очень важны. Возьмем реформу письменности. Новое начертание, получившее название «каролингский минускул», было ясным, стандартизованным и изящным; в результате читать и писать стало легче. Можно сказать, что это была первая общеевропейская письменность. В монастырских, королевских и епископальных скрипториях идет усердная переписка рукописей, и Алкуин делает новый шаг в сторону ясности и упрощения — обращает внимание на пунктуацию. Карл инициирует также работы по пересмотру текста Священного Писания. Это сопоставление списков Священного Писания, с которого на средневековом Западе начнется большая работа по толкованию Библии, было важным начинанием, в котором уважительное отношение к исходным священным текстам совмещалось с внесением в перевод разумных поправок, обусловленных развитием наук и образования.

Каролингское возрождение до сегодняшнего дня привлекает к себе внимание, в особенности роскошными иллюстрациями и миниатюрами того времени. Ряд молитвенников и Псалтырей каролингского периода — это подлинные шедевры. Интерес к текстам псалмов, который ощущается в течение всего Средневековья, положит начало той особой приверженности к библейской поэзии, которая ощущается в Европе и поныне.

Нужно заметить также, что без прямой связи с каролингскими реформами, но в ту же эпоху появляется еще одна идея, имевшая успех, которой было суждено развиваться, просуществовать все Средневековье и сохраниться до сегодняшнего дня. После VI века Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова, не спешили причислять к каноническим текстам Нового Завета, и этот текст не вызывал интереса среди клириков и верующих. В конце VIII века одна книга в мгновение ока возрождает интерес к Апокалипсису. Речь идет о «Комментарии», составленном около 780 года монахом Беатом из монастыря в Лиебане, неподалеку от Сантандера. Число иллюстрированных копий этого комментария растет в течение IX–X веков. Эти иллюстрации демонстрируют удивительные достижения западных художников-миниатюристов в изображении ужасов и страхов. Благодаря Беату в Европе появился первый настоящий триллер.

IX век имел также решающее значение для развития церковной архитектуры на Западе. Два новшества останутся важнейшим наследием этого периода. Одно из них — появление насыщенного символическим смыслом элемента, — поперечного нефа, или трансепта. Благодаря этому линейный (как у древней римской базилики) план церковного здания приобрел форму креста. Трансепт появляется около 800 года в Сен-Морис-д’Ангон, в Кёльнском и Безансонском соборах. В этот же период при строительстве аббатства Сен-Рикье появляется еще одно нововведение, которому было уготовано большое будущее. Это фасад западных храмов с двумя фланкирующими башнями, предвосхитивший будущие порталы романских и готических церквей. Строятся здания-образцы: монастырь Сен-Дени, Фульдское аббатство, императорский дворец и капелла в Ахене. Заказчики и мастерские переезжают с места на место, и анонимные мастера — а они стали восприниматься как люди искусства лишь значительно позже — создают облик будущей Европы, в котором один памятник вторит другому.

Франция, Германия, Италия как сердце Европы

Единство империи, согласно нескольким текстам, ассоциировалось со словом «Европа». В сочинении «Песнь о Карле Великом» («Carmen de Carolo Magno») этот монарх характеризуется как «почтенный ум Европы» и «отец Европы». В 781 году Карл Великий передаст королевство Аквитания своему сыну Людовику — этот же сын в 814 году после смерти Карла получит всю империю. Но Людовик Благочестивый оказался не в состоянии обуздать напор своих сыновей и к тому же не смог справиться с управлением огромными территориями, поэтому он возвращается к традиции раздела империи между королевскими сыновьями. Этот деление после его смерти было подтверждено соглашением Лотаря и Людовика Немецкого, потом уточнено в «Страсбургской клятве» (842), первом официальном тексте на народных языках, романском со стороны Людовика и тевтонском со стороны Карла Лысого, а также — в Верденском (843) и Минденском (844) договорах о разделе империи. После всех этих перипетий стали вырисовываться контуры разделения западной оконечности мира на две части — западную и восточную Франкии, — населенные двумя народами, которым в будущем предстояло стать французами и немцами. Между ними находилась третья часть, вытянутая с севера на юг, в которую, кроме двух столиц — Ахена и Рима, — входили еще область, занимающая промежуточное положение и названная Лотарингией, и Италия. Лотарингия вскоре показала себя искусственным и недолговечным образованием. Политической и территориальной реальностью станет выделение трех областей, которые в одном документе IX века названы «prestantiores Europae species»[11], — это и есть три главные части Европы: Галлия, Германия и Италия. Эти образования, которые не имели тогда ни четких границ, ни сформированных структур власти, явились, по сути, первыми эскизами трех будущих государств Европы Нового времени и Европы сегодняшней, а именно Франции, Германии и Италии. Здесь есть повод поразмышлять о том, как медленно происходит складывание Европы. Очень рано в европейском пространстве выделились силы, превосходящие все остальные. Сегодняшнему составу Европы тоже приходится сталкиваться с амбициями пары Франция — Германия, которая, безусловно, поддерживает стабильность в Европе, но в то же время порождает неравенство и является источником напряженности в Европейском сообществе.

III. ЕВРОПА КАК МЕЧТА И КАК ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ. ТЫСЯЧНЫЙ ГОД

Имперская Европа Оттона

В середине X века мечту Карла Великого о сплочении империи подхватил король Германии Оттон I, сын Генриха I и святой Матильды. Он был коронован в 936 году в Ахене, присоединил к Германии ряд новых земель и одержал ряд побед над захватчиками, причем одна из них — победа над венграми при Лехфельде в 955 году — принесла ему громкую славу. Он получил императорскую корону из рук Папы Иоанна XII в Риме в 962 году. Чтобы сравняться с государями Византийской империи и одновременно улучшить с ними отношения, он женил своего сына на византийской принцессе Феофано, а чтобы укрепить свое влияние в славянских землях, основал в 968 году Магдебургское архиепископство, где и был похоронен в 973 году. Империя, созданная Оттоном, хоть и утратила свое могущество в течение Средних веков, являлась, тем не менее, реальной силой и долговременным образованием в перспективе развития Европы, в отличие от империи Карла Великого. Название этой империи было красноречивым: Священная Римская империя германской нации. Это название прежде всего подчеркивало священную сущность империи, а также напоминало о том, что она является наследницей Римской империи и Рим — ее столица; наконец, показывалась ведущая роль германцев в этом образовании. Изначальная идея Людовика Благочестивого о единой империи получила, таким образом, новую жизнь и даже развитие. Становым хребтом потенциальной Европы, протянувшимся с севера на юг, от Северного моря к Средиземноморью, были Германия и Италия. Альпы, никогда не представлявшие собой реального барьера между Италией и Северной Европой, стали важнейшим связующим звеном между Севером и Югом «европейского» христианского мира. Визиты императоров в Италию становятся в Средневековье своего рода политическим ритуалом христианского Запада. Освоение перевалов, постройка приютов для паломников, оживление торговых и культурных контактов способствуют осознанию значения Альпийских гор, находящихся в самом сердце христианско-«европейского» средневекового мира. Три кантона, выполнявшие роль защитников и стражей альпийских перевалов — особенно после строительства во второй половине XIII века Дьяволова моста в северной части ущелья Сен-Готард, — а именно кантоны Ури, Швиц и Унтервальден, в 1291 году объединились в Швейцарскую конфедерацию, что стало первым неожиданным — пусть и скромным — ростком грядущей европейской демократии.

«Новая Европа» тысячного года

Сын Оттона I Оттон II укрепил государственную структуру империи, а его сын Оттон III, коронованный в Риме сразу после смерти отца, в 983 году, воспринимался как предвестник прекрасного будущего для всего христианского мира. Став императором в три года, он умер в двадцать один, в 1002 году. Он был так блистателен и одарен во всех областях, что ему дали прозвище «Чудо мира» («Mirabilia mundi»). В Риме он получил блестящее образование: его учителями были св. Адальберт Пражский, находившийся там в изгнании, и Герберт Аврилакский, архиепископ Реймсский, изгнанный со своей кафедры. Герберт был выдающимся ученым своего времени: в Каталонии, перенимая знания от арабов, он изучал арифметику, геометрию, музыку и астрономию. В 999 году Герберт при поддержке императора становится Папой, принимает имя Сильвестра II и вместе со своим царственным учеником придумывает грандиозный план расширения христианской части Европы. Александр Гейштор (Gieysztor) убедительно продемонстрировал, что в плане Оттона III и Сильвестра II ключевое место занимала часть Европы, только что обращенная в христианство и населенная славянами и венграми. Миниатюры изображают императора на престоле в окружении Рима, Галлии и Германии, но, кроме того, еще и Склавинии, то есть страны славян. Таким образом, и Папа, и император в тысячном году мечтают о расширении Европы на восток. И действительно, история в той или иной мере осуществила эту мечту: присоединение славянского мира к единому христианскому пространству, представлявшему собой первоначальный набросок будущей Европы, стало одним из важнейших событий в процессе европейского объединения. Итак, проблема вхождения славянских народов в состав единой Европы тоже родилась в Средневековье.

Сегодня много спорят о том, действительно ли тысячный год стал началом значительного подъема в средневековом христианском мире. Можно сказать наверняка, что между 950 и 1050 годами на всем его пространстве произошло ускорение экономического роста. И этот экономический подъем стал фоном религиозных и политических грез тысячного года. Экономический рост в той или иной степени затронул весь христианский мир. Особенно наглядно это подтверждается свидетельством монаха из монастыря Клюни Рауля Глабера: «С наступлением третьего года, последовавшего за тысячным, почти все земли, но особенно Италия и Галлия, оказались свидетелями перестройки церковных зданий; хотя большая часть из них была хорошей постройки и в этом не нуждалась, настоящее соперничество толкало всякую христианскую общину к тому, чтобы обзавестись церковью более роскошной, чем у соседей. Мир как будто стряхивал с себя ветошь и повсюду облачался в новое белое платье церквей. В то время почти все епископальные, монастырские церкви, посвященные разным святым, даже маленькие деревенские часовни, были перестроены верующими и стали еще краше»[12]. Это обновление повлекло за собой значительную активизацию всех видов деятельности, связанных со строительством: производства строительных материалов, их перевозки, изготовления инструментов; росло число нанятых рабочих рук и количество денег, вкладываемых в строительство. Именно тогда, в то время, когда увеличивается число строительных площадок, проявился динамизм христианского мира, который потом унаследует Европа вместе с волнами романских и готических построек. Пословица гласит: «Когда идет на лад строительство, идет на лад все», — и это подтвердилось в Европе в тысячном году. Под стать этой интенсивной материальной деятельности было и бурление страстей в общественной, религиозной и психологической сферах. Жорж Дюби (Duby) блестяще описал необычные явления, относящиеся к концу первого тысячелетия, начиная со знамений в небе. То было время и мощной волны покаяния и очищения, умножения чудес и расцвета культа мертвых, время, когда воедино смешивались надежды, трудности и мечтания. Удары сердца Европы раздавались по всему ее пространству, от запада к востоку и от севера к югу. Эмоции в Европе вышли из-под спуда.

«Вновь прибывшие»: скандинавы, венгры, славяне

Вернемся к последней волне нашествий и насаждения христианства, о которой я упоминал в связи с Оттоном III. Внося свой вклад в формирование многоплеменной Европы, в христианский мир начали проникать славяне. В частности, в VII и VIII веках на территории, расположенные между Адриатикой и Дунаем, между Римом и Византией, просачиваются хорваты. После заключения Ахенского мира в 812 году хорваты попадают под власть франков, но, сохраняя свою самобытность перед лицом Рима и Византии, они склоняются скорее в сторону Рима, и в 925 году Папа Иоанн X вручает корону Хорватии Томиславу, а Хорватия подпадает под юрисдикцию Рима; по постановлению Сплитских соборов 925-го и 928 годов учреждается архиепископство Сплитское.

«Вновь прибывшие» делятся на три группы, и в преддверии тысячного года постепенный переход этих групп в христианство ускоряется.

Первая группа — скандинавы, которых мы называем викингами или норманнами. С конца VIII до середины X века христиане Запада видят в них прежде всего захватчиков, грабителей и разбойников, хотя они не только совершали опустошительные набеги, но и вели мирную торговлю. В X веке датчане создают большое королевство, которое включает в себя Норвегию и господствует в северных морях до самой Гренландии. Что касается Исландии, то верховным органом управления здесь было традиционное собрание всех свободных граждан — альтинг, однако главную роль в обществе играли несколько наиболее богатых и влиятельных родов. Исландцы обращаются в христианство в конце X века и в тысячном году создают свое государство. Они сохраняют независимость от датчан во многих областях и создают в Средние века один из самых блестящих литературных жанров — сагу. Так на самой дальней окраине европейского северо-запада рождается общество, кормящееся благодаря морю, и новая культура, которая становится необычным элементом в панораме средневекового христианского мира. Что же касается датчан, то они в конце X века предпринимают попытку завоевания Британии. На время им это удается, и Кнут Великий в период с 1018 по 1035 год является одновременно королем Дании и Британии. Он последовательно поощрял развитие монастырей и распространение христианства в Дании. В Норвегии святой Олаф, правивший с 1015 по 1030 год, распространял христианство, которое появилось в Норвегии благодаря Олафу Трюгвассону, занимавшему престол в 995–1000 годах. Канонизация святого Олафа свидетельствует о позиции папства, которое «вознаграждало» святостью королей, обративших своих подданных в христианство. Это один из примеров присоединения к христианскому миру народа, которым правил король, принявший христианство и насаждавший его в своей стране. В Швеции первым королем-христианином был Олаф Шётконунг, правивший в начале XI века. Чтобы дополнить рассказ о присоединении скандинавов к христианскому миру, напомним, что норманны под началом Роллона, поселившиеся в галльской области, где впоследствии будет создано герцогство Нормандия, попали под власть Каролингов и коллективно обратились в христианство. Именно с благословения Папы герцог Вильгельм Незаконнорожденный захватил в 1066 году Британию: победа в битве при Гастингсе ознаменовала конец англосаксонского королевства. Представители северной ветви западных народов вошли в состав христианского мира, а значит, и в будущую Европу.

Вхождение в христианское пространство венгров — мы переносимся в Центральную Европу — произошло особым образом. Венгров отличала одна особенность: их язык не относился ни к романским, ни к германским, ни к славянским. Это лингвистическое своеобразие сохранилось до сегодняшнего дня, и их пример доказывает, что при всем важном значении языков, о котором мы еще поговорим, лингвистические различия не являются решающим фактором при складывании культурного или политического сообщества. Еще одним таким примером станет Швейцария. Венгры, которые пришли из Азии в результате длительной миграции, остались полукочевниками и в конце IX века создали в Карпатах государство с князем Арпадом во главе. Оттуда они совершали разорительные набеги на Центральную Европу до тех пор, пока император Оттон I не нанес им сокрушительное поражение при Лехфельде в 955 году. В те времена венгры стали объектом нескольких кампаний по обращению в христианство, исходивших как с востока, так и с запада. Эту задачу удастся решить римским миссионерам из числа уже обращенных германцев, итальянцев и славян. На примере святого Стефана (Иштвана) видно, какое важное значение имело смешение народов в христианской Европе. Святой Стефан находился под влиянием архиепископа Праги Войтека (святого Адальберта), его жены баварки Гислы, сестры императора Генриха II, а также венгерского епископа Геллерта, епископа Чанадского, получившего образование в монастыре Сан-Джорджо-Маджоре. Геллерт создал венгерскую Церковь и был убит во время языческого восстания в 1046 году. Стефан, крестившийся в 995 году, в тысячном году создал бенедиктинский монастырь Паннонхалма на месте, где, по преданию, родился святой Мартин. Он учредил два первых епископства, постановил, что каждая деревня обязана построить церковь, и составил на латыни «Княжьи зерцала»[13] — «Libellus de instructione morum» для своего сына Имре, который правил после него и тоже был канонизирован. И наконец, в этом удивительном ряду королей-святых потомок Стефана Владислав (1077–1095) также был причислен к лику святых.

Эта могучая волна христианизации в конце первого тысячелетия захлестнула также западных славян. Мы уже говорили о хорватах, которые поселились на северо-восточном побережье Адриатики. Нужно упомянуть один эпизод, очень важный, поскольку он имеет и позитивное, и негативное значение. Это попытка обратить чехов и моравов в христианскую православную веру греческого образца, предпринятая Кириллом и Мефодием. Два брата, византийские монахи, с очень раннего возраста связанные со славянской средой, стремились не только обратить славян в христианство, но и развить их культуру. Они создали для славянских языков собственную письменность — глаголический алфавит (глаголицу). Главным полем их деятельности была Моравия. При этом, хотя их влияние в лингвистических и литургических вопросах было существенным и длительным, приобщить чехов и другие народы Моравии к православию им не удалось: Богемия и Моравия вошли в латино-римский христианский мир. Тем не менее этот эпизод оказал такое влияние на славян и народы Центральной Европы, что Папа Иоанн Павел II (1978–2005) провозгласил Кирилла и Мефодия покровителями Европы наравне со святым Бенедиктом Нурсийским.

Если не брать во внимание Венгерскую державу, то период распространения христианства в Центральной Европе был непростым с политической точки зрения. Князь Святоплук (870–894) создал государство Великая Моравия. В 895 году от него отделилась Богемия, а около тысячного года Богемия и Польша, обе принявшие христианство, стали претендовать на Моравию. Польский князь Мешко из династии Пястов принял крещение в 966 году. Христианская Польша поддерживала полуконфликтные-полудружеские отношения с соседней Германской империей. В 1000 году в Гнезно, на могиле святого Адальберта, было основано архиепископство польское. Император Оттон III в том же тысячном году отправился туда в паломничество. Наконец, в 1025 году Болеслав Храбрый стал польским королем. Во время этих событий XI века религиозный и политический центр Польши сместился к югу и столицей страны стал Краков. Процесс обращения в христианство завершился и в церковной сфере, и в политической. В основном возвышение глав церковных метрополий было связано с успехами королей. Мы еще столкнемся с вопросом о том, проявлялся ли в Средние века и позже, в исторической перспективе, особый характер Центральной Европы; пока же обратим внимание на то, насколько обстановка в формирующейся Европе, безотносительно к принятию христианства, благоприятствовала созданию монархических государств. Европа представляла собой собрание королевств. Установление христианства практически во всей Западной и Центральной Европе (а к концу XI века только пруссы и литовцы оставались язычниками) сопровождалось серьезными изменениями в топонимике. Окрестить определенным образом то или иное место было столь же важно, как окрестить человека. Сеть христианских топонимов, зачастую связанных с паломничествами, наложит отпечаток на христианский мир. В конце XI века самыми распространенными топонимами в христианском пространстве от Польши до Испании были названия, связанные с именем святого Мартина.

Европейское мирное движение

В тысячном году в Европе царили воинственность и насилие. По мере того как отпадала необходимость сражаться с язычниками — они обращались в христианство, — возникали конфликты местного значения уже между христианами. Именно тогда, около тысячного года, на всем христианском пространстве возникает мощное движение за мир. Мир — один из главных идеалов, которые проповедует христианство, в литургии его воплощает поцелуй мира. Иисус восхвалял мирных людей и сделал мир одной из важнейших христианских ценностей. Возникновение на юге Франции в конце X века мирного движения, которое распространится в XI веке по всей Западной Европе, исторически связано с зарождением феодального строя. Усиление сеньориальной власти, о котором мы поговорим дальше, происходило разными способами, но главным методом все же было насилие: отступление на второй план центральной власти при последних Каролингах открыло простор для насильственных действий сеньоров. В христианстве «мир» — сакрализованное эсхатологическое понятие, одно из предвоплощений райского мира. Поэтому движение за мир в период около тысячного года сопровождалось выступлениями, в которых ярко отражался религиозный энтузиазм. Главными действующими лицами этого движения были Церковь и крестьянские массы. Некоторые видят здесь что-то вроде волны народного возмущения, которое Церковь подхватила и обратила себе на пользу. Во время таких выступлений, которые Церковь облекала в форму церковных соборов с участием мирян, происходило внедрение новых для христианской Европы религиозных практик: поклонения мощам и сотворения чудес. Но тогда же впервые издается множество предписаний о защите слабых: крестьян, торговцев, паломников, женщин, а также — Церковь не упустила удобного случая — священнослужителей. В общем, рядом с «Европой воинов» вырисовывается «Европа безоружных». Движение за мир было подхвачено сеньорами и политическими вождями. Поначалу меры, принимаемые для поддержания мира, были направлены преимущественно не на то, чтобы полностью ликвидировать насилие, а на то, чтобы ввести его в определенное русло и регламентировать. Было введено понятие «Божьего перемирия», согласно которому в известные моменты требовалось слагать оружие. Но уважение к миру и к более скромному явлению — перемирию исходили также от тех, кто обладал существенными военными силами (они превратятся затем в полицию) и являлся законным правителем, а значит, мог выступать в роли миротворца. В 1024 году во время встречи на реке Мёз король Франции Роберт Благочестивый и император Генрих II провозгласили всеобщий мир. После этого установлением мира стали заниматься те, кто располагал серьезной властью. Божий мир становится миром королевским или, как в некоторых областях (например, в Нормандии), герцогским. Мир становится одним из самых важных инструментов поддержания королевской власти в ее полноте. Он теряет тот эсхатологический и сакральный ореол, которым это понятие было окружено на рубеже первого и второго тысячелетий. При этом мир по-прежнему является идеалом религиозным; мир на государственном уровне, а потом и на европейском остается до сегодняшнего дня одной из главных коллективных задач всей Европы. Король Франции Людовик IX (Людовик Святой) в XIII веке выполнял функцию арбитра, миротворца и утешителя (так его называли), и это ему удавалось, потому что ореол святости позволял ему лучше других справляться с задачами, которые изначально носили религиозный характер.

Новая европейская святыня в Испании — Сантьяго-де-Компостела

На границе тысячного года происходит и еще одно событие: начинается отвоевывание Пиренейского полуострова у мусульман, которое позже назовут Реконкистой. Ключевое событие произошло в начале IX века. В Галисии, в Компостеле (что означает «Поле Звезды», Campus Stellae), на территории древнего вестготского кладбища, обнаружили, благодаря особому свечению и другим сверхъестественным явлениям, могилу святого апостола Иакова, тело которого после мученической смерти было выброшено здесь на берег в лодке. После ее обнаружения (ок. 820–830) эта могила, над которой строились все более роскошные святилища, понемногу превращается в центр паломничеств, и начиная с XII века это место стало третьей святыней наряду с Иерусалимом и Римом, куда стекались паломники со всего христианского мира. Во время борьбы с мусульманами святой Иаков покровительствовал христианам в сражениях и получил имя Матаморос, то есть «истребитель мавров». В Сантьяго сходились богомольцы со всей Европы, и это был крупнейший центр паломничества, хотя сегодня и принято считать, что пик паломнического движения приходится не на Средневековье, а на период Нового времени. Расцвет Сантьяго-де-Компостела подтверждает важную роль окраин в формировании Европы. Тем временем христиане, которые, закрепившись на севере Испании, подвергались набегам мусульман (самые яркие примеры — разграбление кордовским правителем ал-Мансуром Барселоны в 985 году и Сантьяго-де-Компостела в 997 году), организуются и решают не просто защищаться от мусульман, но и атаковать их. Создание королевства с центром в Памплоне (X век) знаменовало явный прогресс в военно-политической организации христиан. После смерти ал-Мансура и убийства его внука в 1009 году мусульманская Испания начала ослабевать, что создавало весьма благоприятную ситуацию для христиан.

Утверждение Европы

На востоке Европы в это время тоже происходили важные события: ухудшались отношения с Византией и римско-христианский мир окончательно отделялся от Византийской империи. Императору Оттону I и его потомкам еще удавалось избежать разрыва. Оттон I, помазанный на императорский престол Папой римским, все же в знак примирения в 972 году женил своего сына Оттона II на греческой принцессе Феофано, которая осуществляла регентство, пока Оттон III был еще совсем юным, с 983 по 991 год. Византийское влияние было весьма ощутимо при дворе Оттона III, и христианская Европа тысячного года еще не оторвалась от Византии и от греческого православного мира. Французский король Генрих I (1031–1060), внук Гуго Капета, женился в 1051 году на православной киевской княжне Анне.

На всем протяжении каролингского и послекаролингского периодов — в IX и X веках — в текстах чаще, чем принято считать, возникает понятие «Европа»; и, вопреки частым утверждениям, оно не является чисто географическим названием; кстати, «чисто географическое название» — понятие вообще бессмысленное. Географические названия не столь невинны. Использование понятия «Европа» означало чувство некой общности, которая возникла до повсеместного принятия христианства; потом, начиная с XI века, это чувство единства и общности, которое у самих «европейцев» сохранилось и даже усилилось, наполняется новым смыслом, и чаще всего его понимают как чувство принадлежности к христианскому миру. В Бамберге хранится церемониальная мантия германского императора Генриха II (1002–1024), правившего после Оттона III. Она свидетельствует о том, что имперские амбиции принимали поистине космические масштабы: знаки зодиака на ней перемежаются фигурами Христа, Святой Девы, ангелов и святых. Латинская надпись по краю мантии восславляет монарха таким образом: «О, слава Европы, всеблагой государь Генрих, да приумножит твою империю Тот, Кто правит в вечности»[14].

IV. ФЕОДАЛЬНАЯ ЕВРОПА. XI–XII ВЕКА

Пока происходит утверждение христианского мира, начинается процесс стремительного развития тех территорий, которые в конце концов станут Европой, но процесс этот мог еще столкнуться со множеством препятствий; нельзя сказать, что дела неуклонно двигались в сторону объединения будущей Европы. Постараюсь прежде всего описать те общие черты, которые оставил в наследство Европе этот период. Можно назвать его феодальным пластом в истории Европы.

Сельскохозяйственный прогресс

И вновь будем отталкиваться от реальности, которая лежит в основе всего. Бо́льшая часть феодальной Европы была сельской, и основу ее составляло земледелие. Сегодня, хотя численность и значение крестьянства в Европе значительно убавились, сельское хозяйство, тем не менее, сохраняет первостепенную важность и по-прежнему представляет одну из самых острых проблем Европейского сообщества. Мир, в котором приходится реализовывать ОСП (общую сельскохозяйственную политику), достался нам от Средневековья. В этом мире все больше утверждается сельское хозяйство, основанное на выращивании злаков. Европа становится территорией, где господствует хлеб. В ней утверждаются также два главных напитка: во-первых, вино, значение которого со времен Древнего Рима возросло, поскольку оно используется в христианской литургии, — из-за этого виноградарство распространяется за пределы своей естественной климатической зоны, вплоть до севера Франции и юга Англии; во-вторых, ячменное пиво, предок пива современного. Европа разделяется на винную и пивную так отчетливо, что в XIII веке францисканцы заговорят о разделении монастырей их ордена на винные и пивные. На крайнем западе континента утверждается еще и третья Европа, в которой царит сидр. Начиная с тысячного года сельская жизнь, несмотря на региональные различия и оттенки, приобретает все большее единообразие, которое отмечено существенными чертами технического прогресса. Появляются признаки более высокой производительности труда, прежде всего в основном виде деятельности — в обработке почвы. На смену архаичной сохе приходит — особенно на равнинах Северной Европы — плуг, снабженный асимметричным лемехом и отвалом, но важнее всего, вероятно, то, что дерево заменяется железом. Техника пахоты совершенствуется и за счет тяги. В качестве тяглового скота по-прежнему используют на юге мула и осла, а на севере вола, но на северных равнинах вола теснит лошадь, и во Фландрии к XII веку именно лошадь станет преобладать в крестьянском хозяйстве. Возможно, усовершенствование упряжи, то есть изобретение хомута, увеличивающего тягловую силу лошади, и не имело столь революционного значения, какое ему приписывают, и все же его введение и распространение свидетельствуют о стремлении улучшить методы обработки почвы.

Кроме того, на севере рождается новшество, которое будет иметь огромное значение для подъема урожайности и расширения ассортимента сельскохозяйственных культур. В систему севооборота, которая традиционно была двухгодичной — землю на год оставляли под паром, чтобы дать ей отдохнуть, — вводится третий участок земли, и таким образом получается трехгодичный севооборот, что позволило внедрить еще и бобовые культуры, а также повысить урожайность, поскольку можно было добиться двух урожаев в год.

Сегодня, когда нас все больше беспокоят проблемы окружающей среды и климатические изменения, нелишне будет заметить, что, возможно, мощный рывок вперед, начавшийся после тысячного года, объясняется отчасти обстоятельством, которое Марк Бомпер (Bompaire) назвал «небесной поблажкой». Между 900 и 1300 годами в Европе царил климатический оптимум: средняя температура поднялась на один-два градуса, а влажность понизилась, что способствовало произрастанию зерновых культур.

Разделение на ячейки

Тысячный год и последующие десятилетия — это период основной перестройки социальной и политической структуры по всему пространству христианского мира, и эта перестройка глубоко повлияла на территориальную организацию Европы. Учитывая важную роль феодального замка в этой новой территориальной конфигурации, историки определяют ее итальянским словом, заимствованным из знаменитой книги Пьера Тубера (Toubert) о средневековом Лациуме[15]; слово это — incastellamento (в приблизительном переводе: организация всей жизни вокруг замка). Робер Фоссье (Fossier), распространив это понятие на всю территорию средневекового Запада, стал говорить о «разделении на ячейки» (encellulement). Каковы были основные ячейки данной структуры? Разумеется, замок, но кроме замка существовали еще три базовые ячейки: сеньория, деревня, приход. Сеньория — это территория, над которой господствует замок; она включает в себя земли и крестьян, которые находятся под властью сеньора. Таким образом, к сеньории относятся земли, люди, доходы от эксплуатации земель, а также повинности крестьян; кроме того, сеньория определяет всю совокупность прав сеньора, принадлежащих ему как военачальнику, призывающему вассалов к оружию (так называемый бан). Такое устройство существовало практически во всем христианском мире, поэтому историки предложили переименовать «феодальную систему» в «сеньориальную систему». Понятие же «феодальная система» имеет более узкое значение, подразумевая структуру, в которой сеньор стоит во главе фьефа (феода), пожалованного ему как вассалу его сеньором; этот термин имеет строго юридический смысл.

Деревня и кладбище

Внутри сеньорий мы большей частью обнаруживаем сообщества крестьян и других жителей, называемые деревнями. Деревня пришла на смену разбросанным сельским поселениям античности и раннего Средневековья и распространилась в христианском мире начиная с XI века; и если замок в сегодняшней Европе входит в пейзаж лишь в качестве символа и воспоминания, часто в полуразрушенном виде, то средневековая деревня и поныне сохранила свои главные черты по всей Западной Европе. Деревня родилась из скопления домов и земельных участков вокруг двух основных элементов — церкви и кладбища. Робер Фоссье справедливо полагает, что кладбище — главный элемент, зачастую даже предшествовавший церкви. Здесь мы встречаемся с глубинными характеристиками средневекового общества, унаследованными от него современной Европой. Речь идет об отношениях между живыми и мертвыми. Одной из главных трансформаций, произошедших на Западе при переходе от античности к Средневековью, было то, что живые разместили мертвых в городах, а затем и в деревнях. Античный мир смотрел на мертвое тело со страхом, а подчас и с отвращением. Почитание мертвых осуществлялось только в семейном кругу или вне пределов человеческих поселений; покойников часто хоронили вдоль дорог. Христианство все полностью меняет. Могилы с телами предков перемещаются внутрь городского пространства. Средневековье еще больше укрепит тесные отношения между живыми и мертвыми. Это одно из последствий изобретения Чистилища, «третьего места» потустороннего мира, в XII веке. А главное, начиная с XI века под влиянием монашеского ордена клюнийцев папство учреждает день поминовения мертвых — 2 ноября, накануне праздника Всех святых. Таким образом отдается должное главным мертвецам, то есть святым, и множеству всех прочих покойников. В высших слоях феодального общества «культ» предков оказывается главным социальным связующим фактором, который лежит в основе рода и способствует его укреплению. Например, в конце XI века граф Анжуйский Фульк ле Решен, перебирая череду своих предков, останавливается на самых древних, какие ему известны, и объявляет: «Что было раньше, я не знаю, ибо не ведаю, где были погребены мои предки».

Королевские династии поспешили создать королевские некрополи: в Германии это собор в Бамберге, в Англии — Вестминстерское аббатство, аббатство Фонтевро в Анжу — для первых Плантагенетов, базилика Сан-Исидро в Леоне — для королей Леона и Кастилии; собор Сен-Бавон в Генте для графов Фландрии, а для французских королей — базилика Сен-Дени.

Приходская церковь

Второй, кроме кладбища, центр деревни — церковь. Церковь, не только в деревне, но и в городе, как правило, была центром еще одной важной ячейки — прихода. Приходская структура установилась только в XIII веке, но все связанные с ее становлением проблемы, которые будут решаться между XI и XIII веками, чаще всего уже существовали и в деревнях XI века. Первая из них — это проблема территорий. Разграничение городских кварталов и сельской местности по приходам было весьма деликатным вопросом. В деревне церковь естественным образом брала на себя все функции прихода, то есть вокруг нее складывалась группа верующих под руководством священника, который становился священником приходским. С приходом были связаны некоторые права, например право верующего исповедоваться и причащаться, право священника взимать церковные сборы. Исповедь и причащение — это право членов прихода, но одновременно они становятся монополией прихода; таким образом, жители деревни на протяжении всей жизни изо дня в день остаются в тесном контакте с приходской церковью, своим священником и другими прихожанами.

Высшие слои общества: дворянство

В группе сеньоров после тысячного года выделяется и утверждается высший слой — дворянство. Дворянство ассоциируется с властью, богатством, но в первую очередь определяется кровью, наследственностью. Это привилегированный класс, и он старается подчеркнуть свое положение, в том числе особым поведением в социальной и религиозной жизни — широкими жестами. Благодеяния, адресованные отдельным людям, а чаще религиозным общинам, монастырям, святым, — принципиальная черта поведения дворянства.

Откуда же взялось дворянство? По мнению одних, оно выросло из общественного уклада Древнего Рима, другие считают, что знать зародилась в Средневековье, выделившись из группы свободных людей, которая и сама по себе являлась элитой общества.

Во всяком случае, на всей территории Запада в Средние века формируется высший слой, который, по выражению Леопольда Женико (Génicot), «гордится своим древним происхождением и силен богатством, союзами и ролью в обществе, которую он играет — в ущерб суверену или с его помощью»; этот слой пользуется политическими и юридическими привилегиями и почтением со стороны всего общества. Престиж этого класса, повторяю, основывается в первую очередь на принципе наследственности; обычай раздачи королями и принцами дворянских титулов людям неблагородного происхождения возникает позже, касается лишь ограниченного количества случаев, и, главное, к «облагородившимся» таким образом людям все равно не относились с тем же почтением, которое давало благородство крови.

Хотя сегодня в Европе сохранилась лишь тень того дворянства, которое родилось в Средневековье, понятие благородства сохраняет заметное место среди европейских ценностей. Дело в том, что в Средневековье наряду с представлением о благородстве крови возникает понятие благородства характера, поведения, благородство как человеческая добродетель. Моралисты любят противопоставлять такое приобретенное благородство благородству крови, особенно в случае, если человек по рождению благородный не обладает этим свойством характера. Благородство — одно из слов, вокруг которых завязываются важные для Европы дебаты о добродетелях человека и его достоинствах.

Рыцарство и куртуазность

Также приблизительно к тысячному году, но в более распространенном и более определенном виде появляется и другой социальный тип — рыцарь. Он вырастает из miles (что означает «солдат»), функции которого были вполне определенными и в Римской империи, и у романизированных варваров: этот термин предполагал единственный контекст — военный, но к тысячному году понятие эволюционирует и означает уже (иногда связываясь с замком и сеньором) воинскую элиту, профессионалов конного боя, которые, помимо участия в реальных сражениях, состояли на службе у своего сеньора и проводили время в занятиях, которые можно считать и развлечениями, и тренировкой, а именно — в турнирах. Турниры вызывают недовольство Церкви, которая усматривает в них проявление агрессивного настроя (в том числе и по отношению к себе самой) со стороны людей, относящихся, по индоевропейской классификации, ко второй группе (bellatores, «воины»): они ведь, не дрогнув, берутся за оружие, а клирикам это запрещено. Похоже, что распущенность рыцарей и была одной из главных причин возникновения на рубеже веков мирного движения, о котором мы уже говорили. Постепенно рыцарство будет «цивилизовано» Церковью. Во многом для того, чтобы направить их жестокость в полезное русло, Церковь старается подобрать им всякие богоугодные занятия: охрана церквей, защита женщин и безоружного населения, а вскоре, как мы увидим в дальнейшем, Церковь предложит им бороться с неверными за пределами христианского мира. В конце концов, самое позднее к XII веку, Церковь одержит относительную победу над рыцарями. Посвящение в рыцари было церемонией, которая проводилась в конце отрочества и представляла собой, с одной стороны, ритуал инициации, а с другой — ритуал перехода в другой статус. Церемония заключалась в том, что молодому воину вручали оружие, как это делалось у германских народов. Церковь ничего не изменила во вручении шпор — чисто светском ритуале, но ввела благословение особых атрибутов рыцаря: копья со знаменем, щита, украшенного гербом, и меча. Омовению, которое производилось перед церемонией, Церковь приписала христианскую символику очищения. С конца XII века она добавила в конце церемонии посвящения ночь бдения над оружием, смысл которого состоял в религиозных размышлениях. В плане будущего, для феномена европейского рыцарства самым важным было формирование — уже в Средние века — рыцарского мифа. Активной пропаганде этого мифа служил отдельный литературный жанр, а может, мы даже обязаны ему самим появлением рыцарского мифа; здесь как раз уместно обратить внимание на то, насколько значительное место занимает литература в наследии, которое оставило Европе Средневековье. Рыцарский миф начал разрабатываться в эпосе. Две характеристики рыцаря — воинская доблесть и верность — находят воплощение в конце XI века в двух героях «Песни о Роланде»: Роланде и Оливье. Рыцари восхваляются в ней как славные слуги королей, наделенные рыцарскими добродетелями: воинской храбростью, поставленной на службу вассальной верности. Рыцарей из эпических поэм сменят новые герои, которые будут пользоваться по крайней мере не меньшим успехом. Это герои авантюрных романов, двумя великими источниками которых была переделанная древняя история (Эней, Гектор и Александр) и «бретонский материал», то есть рассказы о похождениях кельтских героев, личностей скорее вымышленных, чем исторических, в том числе знаменитого короля Артура. Из этого воображаемого мира, очень важного для будущей европейской культуры, сначала возникнет образ мифического героя — «странствующего рыцаря», а потом, в XIII веке, разовьется один сюжет, который прославит рыцарство, соединив в себе героев из всех перечисленных источников. Это сюжет о «Девяти бесстрашных» — священная история рыцарства, в которой появляются вместе древние воины — Гектор, Александр и Цезарь, библейские герои — Иисус Навин, царь Давид и Иуда Маккавей и персонажи христианского мира — Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский. Рыцарские истории о военных подвигах, о помощи слабым (женщинам, беднякам и т. д.) пользовались успехом на протяжении всего Средневековья еще и потому, что понятие рыцарства, хоть его идеал и был в большой степени сформирован Церковью, все же опиралось на мирские ценности — в Европе, которая постепенно отдалялась от ценностей собственно христианских. Сама же Церковь в Средние века, наоборот, держала дистанцию по отношению к рыцарским ценностям, которые, с ее точки зрения, были слишком уж варварскими; как удачно выразился Жан Флори (Flori): «Щедрость — не то же самое, что милосердие, а дар — не то же, что подаяние»[16].

С рыцарством непосредственно связана еще одна особенность поведения, характерная для феодальных времен, — куртуазность. Рыцарство и куртуазность вместе достались в наследство нынешней Европе. Куртуазность, как следует из самой этимологии этого слова, определяется хорошими манерами, которые считались необходимой чертой поведения при дворах (по-французски — cour) королей и правителей. Стоит заметить, что в качестве правителей могли выступать не только мужчины, но и женщины, и если мир рыцарства — мир исключительно мужской, то куртуазность представляет собой вселенную, где женщина присутствует повсюду. Иногда женщина задает тон, объединяет вокруг себя писателей и художников подобно Марии, графине Шампанской (1145–1198), или (если только это не дань легенде) Элеоноре Аквитанской, правившей Англией в конце XII века; иногда женщина — предмет восхищения, и мужчинам вокруг нее полагается ее защищать. Нужно понимать связь этих ценностей и тех самых хороших манер, на важное значение которых обратил внимание социолог Норберт Элиас (Elias), датирующий их возникновение XII–XIII веками. Список хороших манер, который он сформулировал и прокомментировал в книге «О процессе цивилизации»[17], по большей части относится к поведению за столом: речь идет о внедрении правил гигиены и вежливости в обществе, которое, к примеру, стало пользоваться за столом вилкой только в самом конце Средневековья. Вот некоторые из этих правил: не есть из одной тарелки, не плеваться, мыть руки перед едой и после нее — и еще целый ряд правил, родившихся в Средневековье и сохранившихся по сей день. Другим местом для обучения хорошим манерам, кроме королевского двора, был монастырь. Так, Гуго, известный педагог, каноник знаменитого монастыря Сен-Виктор в предместье Парижа (ок. 1090–1141), составил свод правил «De instructione novitiorum», в котором юным послушникам объясняется, как им надлежит двигаться, говорить и вести себя за столом; все это исчерпывающе раскрыто в работе Жан-Клода Шмитта (Schmitt). Итак, королевский двор был местом формирования хороших манер; к этому необходимо добавить, что Средневековье, продолжая линию античности, противопоставляло хорошие манеры горожан грубости крестьянских нравов. Два французских слова, означающих вежливость, учтивость — urbanité, politesse, — происходят от urbs («город» на латыни) и polis («город» по-гречески), а их противоположность — rusticité (грубость, неотесанность) восходит к слову rus, то есть «сельская местность». Не будем забывать и о том, что римляне ели вытянувшись на своем ложе, а европейцы в Средние века стали использовать для еды стол, что отличает их от большинства азиатов и африканцев.

Эволюция брака

В том изменении чувств и нравов, которое вырисовывается в начале периода феодализма, отдельное место занимают новые представления, связанные с любовью. Эти изменения в демонстрации чувств происходят на фоне серьезной эволюции такого института, как брак. Важный аспект григорианской реформы, о которой мы еще поговорим, состоял в том, что Церковь придала браку новые черты, просуществовавшие в Европе практически до сегодняшнего дня без особых изменений. Брак становится строго моногамным, хотя в действительности аристократия продолжает вести полигамный образ жизни; кроме того, брак становится нерасторжимым. Получить развод было крайне сложно. Папский престол предпочитал решать этот вопрос своей властью, а главная причина для развода и практически единственная, принимавшаяся к рассмотрению, — это кровное родство, определяемое напрямую до четвертого колена; браки между родственниками находились под строгим контролем Церкви. Попутно и, видимо, в связи с этим ужесточением правил заключения брака, вводятся очень серьезные наказания за адюльтер, который, похоже, распространялся все больше. Важней всего, конечно, то, что брак, который раньше являлся гражданским договором, все чаще принимает форму религиозного ритуала, происходящего под наблюдением Церкви. Церковь сокращает количество браков, устроенных родственниками, постулировав, что союз должен заключаться по обоюдному согласию, — таким образом, улучшается положение женщины, хотя в принятии решения сохраняется преобладающая роль родителей и жениха. В XII веке брак включается в перечень таинств, которые могут совершать только священники. Контроль за браками, нужный для избежания кровосмесительных союзов, осуществлялся в основном через оглашение о предстоящем браке (ставшее обязательным по решению IV Латеранского собора): объявление совершалось в той церкви, где будет происходить церемония. Однако принцип проведения свадебной церемонии в церкви устанавливается не сразу. До XVI века она совершалась перед церковью, но не внутри.

Куртуазная любовь

В сфере отношений между полами эволюция проявлялась прежде всего в том, что появились новые формы любви, обычно обозначаемые понятиями «куртуазная любовь», или, в более узком смысле, fin’amor («утонченная любовь»). Они следуют модели других феодальных ритуалов. Как мы увидим дальше, главным ритуалом при феодализме станет клятва верности, которую вассал приносит сеньору. Применительно к куртуазной любви роль сеньора играет дама. Мужчина дает ей клятву в верности. Момент возникновения куртуазной любви и ее смысл вызывают большие споры. Несомненно, что в развитие ее ритуалов поначалу внесли свой вклад провансальские трубадуры, и, возможно, сыграло роль влияние арабской любовной поэзии, но я считаю, что эти факторы не стоит переоценивать. Существенно, что fin’amor и, в несколько меньшей степени, куртуазная любовь могли возникать и развиваться только вне брачных уз. Типичный тому пример — любовь Тристана и Изольды. Подобная любовь фактически входит в противоречие с нормами брака, которые устанавливает Церковь. Иногда она даже принимает вид чуть ли не еретического поведения. Важный вопрос, относящийся к куртуазной любви: была ли она чисто платонической или включала в себя также сексуальные отношения, — и, продолжая эту мысль, являлась ли куртуазная любовь любовью реальной или только воображаемой, развивалась ли она внутри некой социальной реальности или только в литературе? Очевидно, что куртуазная любовь оказала влияние на реальные отношения живых людей и на реальное выражение любовных чувств. Но я полагаю, что она представляла собой в первую очередь некий идеал, который никогда не реализовывался на практике. И прежде всего, куртуазная любовь — это любовь аристократическая: маловероятно, чтобы она охватывала широкие массы.

Один из принципиальных и сложных вопросов, которые встают в связи с понятием куртуазной любви, — вопрос о взаимосвязи ее с повышением статуса женщины. Тут я охотно присоединяюсь к мнениям Шарля Юше (Huchet) и Жоржа Дюби. Юше писал, что fin’amor в жизни представляла собой «искусство сохранять дистанцию по отношению к женщине при помощи слов». Жорж Дюби говорит: «В этой игре истинными хозяевами положения были мужчины». Получается, что куртуазная любовь не принесла знатным дамам ничего, кроме иллюзорного почтения. Но мы еще вернемся к этому вопросу на примере культа Святой Девы.

У куртуазной любви имелся основополагающий текст, влияние которого было весьма велико. Я имею в виду трактат «О любви» («Tractatus de amore») Андрея Капеллана (1184). Можно сказать, что куртуазная любовь и, в частности, fin’amor являлись составной частью процесса эволюции манер или «процесса цивилизации», о котором мы уже говорили в связи с улучшением застольных манер. Даниэль Ренье-Болер (Régnier-Bohler) определила fin’amor как «эротику укрощенных желаний». Такое окультуривание любовного чувства не помешало, как мы уже упоминали, куртуазной любви соседствовать с грубостью и даже непристойностью. Примером может служить поэзия первого знаменитого певца куртуазной любви Вильгельма IX, герцога Аквитанского (1071–1126). Остается добавить, что в известной книге Дени де Ружмона куртуазная любовь названа «новой любовью». Благодаря мифу о Тристане и Изольде, а также многим литературным и музыкальным произведениям, возникшим на его основе, в числе которых оказалось несколько настоящих шедевров, куртуазные отношения заняли важное место в европейской культуре.

Абеляр и Элоиза: интеллектуалы и новая любовь

Была еще одна пара, которая тоже стала образцом куртуазной любви, дав миру пример неожиданных отношений, причем речь идет о людях, живших на самом деле. Эта пара — Элоиза и Абеляр. Всем хорошо известна история о философе и учителе, который воспылал страстной любовью к своей очень юной ученице, а она к нему, и у них родился сын. Эта история насквозь пропитана драматизмом и романтикой: тут и оскопление Абеляра озлобленной против него семьей девушки, и заключение возлюбленных в разные монастыри: Абеляр находился в Сен-Дени и в Сен-Жильд-де-Рюи в Бретани, а Элоиза — в Шампани, в аббатстве Параклет, посвященном Святому Духу[18]. Тут же и постоянство их любви, длившейся до самой смерти, о чем свидетельствует их поразительная, ни с чем не сравнимая переписка. Случай Абеляра и Элоизы дает ответ на некоторые вопросы, но непонятно, можно ли на его основе делать широкие обобщения. В их случае нет никаких сомнений, что новая любовь — это любовь небесплотная. Очевидно также, что она возникает вне брака. Абеляр хотел узаконить свои отношения с Элоизой, но она в ответ приводит соображения, звучащие на редкость современно, о том, как трудно интеллектуалу работать и реализовать себя, если он связан брачными узами. К теме куртуазной любви здесь добавляется еще одна тема, возникающая в XII веке, а именно — появление новых интеллектуалов. Но эта эмоциональная и экзистенциальная реальность, порожденная Средневековьем, получит развитие в Европе уже в более поздние времена.

Поцелуй в губы

В куртуазной любви и в отношениях сеньора и вассала — юридическом выражении феодализма — из эмоциональной связи и жестов, использующихся в обоих этих случаях, рождается новое чувство и новый тип поведения, которому тоже уготована долгая жизнь в европейской культуре. Вот сеньор берет руки вассала в свои, а тот клянется ему в верности, вот влюбленный, согласно сценарию куртуазной любви, клянется в верности своей даме — дальше следует действие, которое, выйдя за рамки юридических отношений и конкретных ритуалов, широко распространяется во всем обществе. В понятие верности вкладывается представление о новых, близких, межличностных отношениях. Ситуация сильно меняется по сравнению с тем, что представляли собой межличностные связи в древних обществах. В античные времена главным типом отношений между людьми были отношения покровителя-патрона с подчиненными, выполняющими для него некие действия, то есть клиентами, неполноправными гражданами. Этот тип отношений, который сохранится только в воровской и в мафиозной среде, сменяется отношениями, подразумевающими верность, благодаря которым в новой Европе окажется возможным сосуществование иерархии и индивидуализма. В завершение рассказа об этом универсуме верности и любви упомянем о славной судьбе, которая была уготована в Европе обычаю, пришедшему из Средневековья, а именно поцелую в губы. Сперва, и довольно долгое время, такими поцелуями обменивались между собой мужчины; еще недавно так поступали коммунистические лидеры стран Восточной Европы. Поцелуй в губы первоначально свидетельствовал о мирных намерениях и уважении; со временем он становится также знаком любви. В этом качестве ему было уготовано в Европе большое будущее.

Воинствующие ордена и милитантизм

Феодальную Европу XI–XII веков характеризует еще и то, что в ней, в связи с крестовыми походами, появляются новые монашеские ордена. Я имею в виду воинствующие ордена, главными из которых были тамплиеры, госпитальеры Святого Иоанна Иерусалимского, немецкий орден Святой Марии Тевтонской, английский орден Святого Фомы из Акры и еще некоторые, созданные на Пиренейском полуострове испанцами и португальцами. Эти ордена были учреждены главным образом для того, чтобы огнем и мечом, а также при помощи молитв и насаждения христианства сражаться с неверными и язычниками. Для монахов этих орденов было сделано важное исключение из правила, по которому клирикам не полагалось брать в руки оружие. Цистерцианец святой Бернард, не склонный одобрять эти новшества, тем не менее восхваляет участвовавших в крестовых походах рыцарей из сообщества, которое он называет «nova militia». Эти особые воинствующие ордена способствуют тому, что в атмосфере христианизации меняется отношение к воинственному образу жизни. Сама религия и ее служители если и не военизируются, то становятся, в широком смысле слова, воинствующими. Так возникает явление, которому тоже суждено большое будущее, — милитантизм (то есть движение рьяно ратующих за что-либо активистов).

Григорианская реформа: разделение на клириков и мирян

Я уже упоминал о важном движении, которое в XI веке глубоко изменило Церковь и весь христианский мир. Его назвали по имени Папы, при котором оно возникло, — Григория VII, пребывавшего в папском сане с 1073 по 1085 год. Сначала григорианская реформа была задумана папством как способ избавить Церковь от главенства светских властей и от их вмешательства в церковные дела — в частности, защитить папский престол в Риме от притязаний германского императора, — но кончилась более существенными изменениями, состоявшими в разделении клириков и мирян, Бога и кесаря, Папы и императора. Это решение было полностью противоположно тому, к которому пришло православное христианство в Византии, где правил и кесарь и Папа в одном лице, то есть император являлся своего рода Папой; оно противоречило также подходу к власти, предлагаемому в исламе, где религия и политика были слиты и Аллах главенствовал надо всем и всем управлял. В отличие от них, христианство латинского образца, особенно после григорианской реформы, декларировало некоторую автономность мирян и особые области их ответственности. Эта перестройка не выходит за религиозные рамки: миряне остаются частью Церкви, но все равно это разделение становится важным процессом, благодаря которому в Европе эпохи Реформации и в конце XIX века, вдобавок к уже выделенным в отдельную категорию мирянам, сможет возникнуть явление «светскости» как принципа разделения церковной и гражданской сферы.

Один из главных инициаторов григорианской реформы Гумберт де Сильва Кандида писал: «Клирики и миряне должны быть разделены вне Церкви, в зависимости от их занятий, точно так же, как они разделяются внутри храма, где каждой из этих категорий отводятся свое место и свои службы. Пусть миряне занимаются только своими делами — светскими, а клирики — своими, то есть делами Церкви. И для тех и для других должны быть установлены четкие правила». Кроме этого главного принципа — разделения клириков и мирян — григорианская реформа установила и внедрила в жизнь новые формы внешней организации общества. Эту внешнюю организацию определяли несколько ключевых моментов: приход, крещение детей, семья в качестве ячейки общества, христианский брак, дисциплина во время церковной службы, обуздание нравов под угрозой адских мук, молитвы за усопших (перечень дан Эрве Мартеном (Martin)). Жан-Клод Шмитт замечает, что в эту эпоху даже призраки служили для иллюстрации григорианских принципов. Что лишь подтверждает глобальное значение и важность этой реформы — одного из тех событий, которые оставят наиболее заметный и протяженный след в европейском христианском мире.

Битва пороков и добродетелей. Активизация дьявола

XI–XII века стали, кроме того, периодом глубоких изменений в верованиях и религиозной практике, что имело важное значение для всей истории Европы. Я только что упоминал о распространении воинственного духа, и ясно, что расцвет рыцарства имеет к нему прямое отношение. Весьма серьезные, хотя и символические сражения разыгрывались также в сфере души и набожности. Больше, чем когда-либо раньше, вопрос о спасении души человека стал ассоциироваться с неутихающим конфликтом — это была битва пороков и добродетелей. Добродетели изображались обычно в образе рыцарей в латах, а пороки — в виде разгульных воинов-язычников. Мир грешников в те времена как никогда страдал от посягательств дьявола: «враг рода человеческого» тогда совершенно распоясался, о нем крайне часто упоминали, и он вселял все больший ужас в человеческую душу. В эпоху, когда театр, запрещенный Церковью в раннем Средневековье, еще не возродился, а танец рассматривался как неприкрыто дьявольское занятие, в душах христиан, которые подвергались нападкам и искушениям дьявола и его демонического воинства, разыгрывается неистовое театральное действо. Сатана там правит бал. Нечистый даже вселяется в человеческое тело, порождая одержимость. Различные формы одержимости были предшественниками тех болезней, которым в конце XIX века врачи, как, например, Шарко и психологи, ставшие психоаналитиками (Фрейд), дадут светскую, научную интерпретацию, и для их «изгнания» понадобятся уже иные «заклинатели». Как писал Жером Баше (Baschet): «…дьявольский универсум позволяет выразить самые разнообразные фантазии». Дьявол запугивает и терзает человека видениями, галлюцинациями, превращениями (например, в животных) и всякими фантазиями, смысл которых в том, чтобы всеми правдами и неправдами толкнуть его на путь греха и отправить прямиком в ад. Конечно, Церковь ведет борьбу против Сатаны и Ада: в арсенале ее защитных средств заклинания, молитвы, а также Чистилище. Но в мире, где власть, как правило, тяготела к имперским формам, даже Сатана приобретает новый облик, который Данте определил как «l’imperador del doloroso regno»[19].

Народная культура

В этой Европе, где царствовал дьявол, одновременно зарождалась или возрождалась народная культура. Распространение христианства не так уж сильно повлияло на широкие массы новообращенных, в частности на мировоззрение крестьян. Церковь осуждала и преследовала некий комплекс верований и поведенческих норм, пришедших отчасти из римских времен, отчасти из варварского прошлого, снабдив их общим ярлыком: «язычество». Начиная с XI века гонения Церкви перенаправляются в основном на еретиков, а тем временем, в силу демографического и экономического подъема, миряне становятся более весомой силой, замок сеньора превращается в культурное ядро, где сеньор и его крестьяне утверждают собственный образ жизни, полностью отличный от клерикальных норм, и этот период можно считать моментом зарождения или возрождения народной культуры. Культура эта известна нам в основном по церковным текстам, которые ее осуждают. Первый большой перечень «суеверий» дан в «Декрете» Бурхарда, вормсского епископа с 1000 по 1025 год. Он описывает сексуальные извращения крестьян, ритуалы вызывания дождя, обычаи, связанные с детьми и смертью. Один пример показывает, как могут соединиться древний языческий обычай и новые христианские нормы: «Если ребенок умирает до крещения, некоторые женщины берут его труп, помещают в тайное место и протыкают колом, объясняя, что, если этого не сделать, он оживет и может наделать много зла». Жан-Клод Шмитт показал, как боязнь призраков породила верования и ритуалы, объектами которых становились и языческие, и христианские бесплотные души. Начиная с XII века Церковь представляет Чистилище местом сортировки душ на плохие и хорошие. Итак, народной культуре отчасти удалось избежать истребления Церковью; особенно это относится к явлениям, которым Церковь не предлагает никакой альтернативы, — например, к танцам или шествию ряженых. Церкви часто, но не всегда, удавалось не допускать эти процессии внутрь церковных зданий, чаще же всего они происходили вокруг церкви. Известна легенда (заимствованный христианством старый языческий сюжет о герое — победителе чудовищ) о святом Марцелле Парижском, который был епископом Парижа в V веке и убил дракона из долины Бьевры; так вот, еще в XII веке этот сюжет разыгрывался в ходе шествия вокруг собора Парижской Богоматери. Аналогично в обществе, где изустная традиция еще остается доминирующей, слегка охристианенные народные сказки внедряются в «ученую культуру». В XIX и XX веках знаменитые фольклористы, в частности в Финляндии, создают перечень сюжетов европейского фольклора, истоки которых, по их мнению, восходят к Средневековью. Перенесемся в XIII век: Жан-Клод Шмитт рассказывает о любопытном веровании, которое обнаруживалось как в Центральной Франции, так и на севере Италии: речь идет о вере в святого Гинефора, защитника детей, который был не кем иным, как псом. Потихоньку появляются и карнавальные шествия, разрешенные Церковью под нажимом верующих: например, существует описание такой процессии, прошедшей в Риме уже в XIII веке. Народная культура развивается и к XV–XVI векам приобретает еще большую праздничность. Ее проявления достигают максимального размаха в предпасхальные дни и выражаются в карнавальных битвах Масленицы и Поста, которые прекрасно изображены у Брейгеля Старшего. Народная культура, как утверждают современные фольклористы, носит выраженный общеевропейский характер, но она впитала в себя ряд важнейших черт дохристианских культур разных народов. Таким образом, она сыграла важную роль в том диалектическом единстве противоположностей, которое заложено в основе европейской истории. Кельтская, германская, славянская, альпийская и средиземноморская культуры до сих пор сохранили многие из этих своих средневековых традиций.

Деньги и хартии

Роберт Бартлетт (Bartlett) наглядно показал, как процесс, который он называет «европеизацией» Европы в Средневековье, проявлялся не только в культе общих святых и в существовании общих имен — тут он говорит о «культурном уравнивании антропонимики», — но и в распространении чеканки монет и увеличении числа хартий (письменных документов). Я думаю, что неспособность средневековой Европы (после неудачи Карла Великого) ввести общую монету или, по меньшей мере, оставить небольшое число основных для Европы видов монет явилась одним из главных препятствий на пути создания единой средневековой экономической зоны. Тем не менее, при всем разнообразии монет не следует забывать о важности введения монет у тех народов, которые до присоединения к христианскому миру ими не пользовались. Чеканить монеты на территориях к востоку от Рейна начали после 900 года. В середине X века этим занялись и герцоги Богемии, а начиная примерно с 980 года — польские князья. Создание собственной денежной системы в Венгрии совпало по времени с возникновением первых церковных структур (1000–1001 годы). Бартлетт пишет, что «тысячный год стал свидетелем появления новых монет на пространстве от Среднего Дуная, до берегов Балтики и Северного моря».

По всему христианскому миру распространяется и другой инструмент коммуникации и власти: начинается изготовление и введение в оборот хартий. Использование письменных документов сыграло существенную роль в процессе введения единого порядка на территории Европы. Мы еще поговорим о том, что для Европы значила книга. А здесь я хотел бы, вслед за Робертом Бартлеттом, отметить важное значение хартий. Эти тексты, имеющие юридическую силу и фиксирующие права на земли, строения, людей и доходы, были основным инструментом на службе у права, богатства и власти; они составлялись и циркулировали по всему христианскому универсуму. Конечно, главными потребителями и авторами хартий были клирики, но подъем городов и появление, сначала в южной части христианского мира, нотариусов подключило к этому процессу и мирян. Расширение использования хартий привело к возникновению института, которому суждено было сыграть важную роль на всем христианском пространстве, — канцелярии. Чтобы оценить значение хартий, достаточно вспомнить, в какую панику впал король Франции Филипп Август, когда англичане захватили в сражении при Фретевале сундук с хартиями французской монархии. Было решено выделить для этих архивов постоянное хранилище, и Людовик Святой повелел поместить их в освященное место, часовню Св. Николая, а потом — в Сент-Шапель, часовню королевского дворца. Бартлетт подчеркивает, что хартии активно распространялись и на окраинах христианского мира. Ситуация с письменными документами и с деньгами схожа: широкое распространение хартий (и картуляриев, то есть упорядоченных и выверенных сборников хартий), как и распространение монет, привело к тому, что эпоха, когда эти инструменты были окружены неким сакральным ореолом, сменяется эпохой их практического использования. Так эти орудия богатства и власти будущей Европы были парадоксальным образом выведены из-под церковного влияния. В XII веке (1194) появляется еще один инструмент управления государством и его развития, который начал складываться при Карле Великом, — школы, а также новые центры, где происходит передача знаний, — университеты.

Паломничества

Одна из особенностей видоизменяющегося в те времена христианского мира — неслыханный расцвет паломничества. Традиционная историография выстроила образ неподвижного Средневековья, где крестьянин прикован к земле, большинство людей не покидают своей «малой родины», а путешествуют одни лишь странствующие монахи да участники крестовых походов; сегодняшняя историография создала взамен этой картины совсем другую, и, безусловно, более верную, в которой средневековое человечество подвижно, проводит часть жизни в дороге (in via), воплощая христианское определение человека как путешественника, паломника, homo viator. Странники-паломники по большей части появились раньше, чем странствующие торговцы, хотя понемногу обе эти функции начинают выполнять одни и те же люди, а иногда паломники и торговцы движутся бок о бок по одним и тем же дорогам.

Паломничество, как удачно заметил Мишель Со (Sot), требовало прежде всего ощутимого физического усилия. Уйти далеко, куда глаза глядят. Это усилие совершалось ради спасения души, отпущения грехов, телесного излечения. В Средневековье паломничество было еще и способом покаяния, и когда после тысячного года, в особенности в XII и XIII веках, волна кающихся захлестнула христианский мир, идея паломничества будто обрела второе дыхание. Паломник — человек вне родины, добровольный изгнанник, и этот аскетизм будет одухотворять первых вечных странников, которых встречали сперва с подозрительностью, потом — с почтением: это торговец или это студент, который шагал от школы к школе и от университета к университету. Но простого странствия недостаточно: чтобы паломничество состоялось, нужна некая святая цель. Поэтому возникает целая сеть паломнических маршрутов по христианскому миру, иерархия святых мест, куда паломники отправлялись ради духовного контакта с Богом или святым, которому они собирались поклониться, а также ради физического контакта с могилой святого или местом его смерти. В 333 году галльские паломники составили трактат «Маршрут из Бордо в Иерусалим», а в 384 году испанская монахиня Эгерия надиктовала книгу о своих странствиях по святым местам. Первым по значимости центром паломничеств был Иерусалим. Да и кто мог бы оспорить первенство города Страстей и Гроба Господних? Но не всякий пилигрим имел возможность посетить Иерусалим: причиной тому были дальность путешествия, его длительность и стоимость, а кроме того, и конфликты, непрестанно сотрясавшие Палестину, которая принадлежала римлянам, затем — византийцам и персам, а потом и мусульманам.

Существовал и другой знаменитый маршрут — паломничество в Рим, где находились мощи двух святых — основателей Церкви Петра и Павла, могилы мучеников и христиан, катакомбы и кладбища в окрестностях Рима, а кроме того, красивейшие церкви, зачастую украшенные великолепными фресками. Собор Св. Петра в Ватикане, базилики Св. Павла-вне-Стен по дороге в Остию, Св. Лаврентия и Св. Агнессы — на других основных римских дорогах. Но и в пределах Рима к тому времени были построены базилики Св. Спасителя Латеранского и Санта-Мария-Маджоре на Эсквилинском холме. Папы активно вели кампанию по перевозке мощей в города, которая стала важным событием в истории христианства; к середине IX века мощи многих святых были перевезены в Рим. Папский престол способствовал притоку паломников в Рим. Были построены специальные здания для приема паломников, и действительно, в Рим хлынул целый поток пилигримов — в раннем Средневековье среди них особенно много было ирландцев и англосаксов. Тут нам придется совершить хронологический прыжок и упомянуть, что максимальный приток паломников в Рим и наибольшая активность папства в деле их привлечения за весь период Средневековья пришлись на 1300 год, который Папа Бонифаций VIII объявил «Юбилейным», или «Святым годом». Приток паломников, привлеченных отпущением всех грехов и раздачей индульгенций, стал одновременно высшей точкой средневекового паломнического порыва и предзнаменованием нападок со стороны реформаторов Церкви, которые Ватикану суждено было пережить в XVI веке.

К этим двум святым местам добавилось еще третье, и именно ему суждено было стать крупнейшим центром паломнического поклонения. Заметим, что оно тоже находилось на окраине христианского мира, — это Сантьяго-де-Компостела в испанской Галисии. Тело святого Иакова, лежавшее в лодке, унесло из Палестины к галисийским берегам, и его обнаружили в начале IX века. Паломничество к гробнице святого набирает силу в X веке. Этому способствовала поддержка самого крупного монашеского ордена Европы — клюнийского. Между 1130 и 1140 годами был составлен справочник «Путь паломника в Сантьяго» — крайне интересный документ.

Поскольку маршруты паломничеств покрывали все пространство христианского мира, нужно остановиться и на особенностях других святых мест. Возьмем, например, город Тур, где находилась гробница святого Мартина, умершего в 397 году: святой был весьма популярен во всех христианских странах, и Тур привлекал самых значительных исторических деятелей, от Карла Великого до Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце. Людовик Святой побывал там трижды. Места, где людям являлся святой Михаил — бестелесный архангел, у которого не могло быть мощей, — тоже притягивали множество паломников; Михаил считался покровителем возвышенностей и символизировал тягу к Небу. Культ святого Михаила возникает в Южной Италии, в Монте-Гаргано, и развивается с конца V века. В Нормандии появляется паломнический маршрут в аббатство Святого Михаила (Мон-Сен-Мишель); само его расположение производило впечатление на людей того времени, которые боялись моря, и это место даже получило другое название: «Сен-Мишель-под-угрозой-моря». В XV веке, во время Столетней войны, французский гарнизон города Мон-Сен-Мишель стойко оборонялся от англичан, и святой Михаил стал своего рода национальным святым Франции. Мон-Сен-Мишель известен также тем, что начиная с XIV века он стал местом детских паломничеств — это было время возрастания интереса к ребенку и возникновения в средневековом обществе культа Младенца Христа. Начиная с XI века многие из паломнических маршрутов связаны с Девой Марией, поскольку происходит небывалое развитие культа Святой Девы. В Шартре, например, поклонялись ее платью. Появились храмы, посвященные Святой Деве: во Франции — соборы Булонской и Льесской Богоматери, в Испании — собор в Монсеррате, в Бельгии — в Хале, в Англии — в Уолсингеме, в Германии — в Ахене, в Австрии — в Мариазеле. Большая популярность маршрута во французский Рокамадур в епископате Кагор — наглядный пример растущего интереса к местам, связанным с культом Святой Девы. В часовню, расположенную в живописном месте, на вершине скалы, которая на 120 метров возвышается над долиной, в XIII веке поднимались по лестнице — паломники преодолевали 197 ступенек на коленях, читая молитвы. Это место обязано своей известностью королю Англии Генриху II Плантагенету (который побывал в Рокамадуре дважды, в 1159 и в 1170 годах), а также сборнику «Чудеса Святой Девы», составленному в 1172 году. В Рокамадур совершали паломничества высочайшие особы, его регулярно посещали короли Франции. Людовик IX Святой побывал там со своей матерью Бланкой Кастильской и братьями — Альфонсом де Пуатье, Робером д’Артуа и Карлом Анжуйским — в 1244 году, Филипп IV Красивый — в 1303-м, Карл IV Красивый и королева Мария Люксембургская — в 1323-м, Филипп VI — в 1336-м, а Людовик XI — в 1443 и 1464 годах. Рокамадур посещали и короли Кастилии, например, Альфонс VIII, отец Бланки Кастильской, и его супруга Элеонора Английская, дочь короля Англии Генриха II Плантагенета, — они в 1181 году подарили часовне Пресвятой Марии Рокамадурской две деревни неподалеку от Бургоса. С XII века в Рокамадур устремляются паломники со всей Европы, даже из Балтийских стран.

Феодальная раздробленность и централизованные монархии

На первый взгляд христианский мир XI и XII веков представлял собою в политическом плане зрелище весьма противоречивое — такое положение дел в Европе сохранялось чуть ли не до сегодняшнего дня и в некотором смысле сейчас восстанавливается заново в связи с нынешней политикой децентрализации. С одной стороны, происходило установление феодального строя, который характеризуется ослаблением центральной власти (при Каролингах ей еще удавалось создавать иллюзию силы). Полномочия центральной власти дробятся и переходят к сеньорам, которые присваивают права, до того считавшиеся привилегией короля: право на чеканку монеты (но это право в те времена еще представляется не столь важным) и прежде всего — право вершить правосудие и устанавливать налоги. С другой стороны, после того как недолговечная Каролингская империя пришла в упадок, народы Европы группируются вокруг своих верховных правителей, которые находят способ сохранить в условиях феодальной раздробленности государств те остатки власти, что еще оставались у них в руках. У историков вошло в традицию говорить о пресловутой несовместимости централизованного государства и феодальной системы. На деле все выглядело не так однозначно: выработался некий политический компромисс, который можно назвать феодальной монархией. Существование таких монархий — они оставили будущей Европе немалое политическое наследие — было обусловлено несколькими основополагающими факторами. В христианском мире феодальной эпохи существовало два института власти, стоявших выше, чем власть королей, возглавлявших свои монархические государства: это была власть Папы и императора. Здесь на первый взгляд имеется противоречие, и оно относится к папской власти. В описываемый период (XI–XII вв.) власть понтифика неуклонно возрастает. Можно даже сказать, что в конце этого периода, при Папе Иннокентии III (1198–1216), папство являлось самой могущественной из христианских монархий. Оно осуществляло свою власть при помощи организованной структуры, охватывавшей весь христианский мир, сила центральных органов, представлявших Святой престол, росла, но самым главным фактором, вероятно, было то, что Святой престол собирал со всего христианского мира мзду, размер которой увеличивался: это предоставляло в распоряжение папства весьма серьезные финансовые средства, большие, чем у любой тогдашней монархии. Впрочем, Святой престол и Церковь соблюдали те нормы, которые явились прямым следствием григорианской реформы, несмотря на попытки Григория VII установить главенствующую роль Церкви над светским государством. И действительно, происходит разделение духовной и светской власти, хотя в некоторых случаях, в частности, когда встает вопрос о кровосмесительных браках, Церковь по большей части навязывает государству свою волю. Больше того, Святой престол быстро вырабатывает политику сотрудничества с монархиями и даже оказывает государственной власти серьезную поддержку.

Престиж и слабость императорской власти

Другой фактор, который мог бы ограничить подъем и влияние феодальных монархий, — это существование еще одной высокопоставленной особы, на этот раз светской, а именно императора. Однако император Священной Римской империи германской нации был недостаточно влиятелен, чтобы подчинить себе молодые и полные сил монархии. Определенные формальные выражения почтения к императорам со стороны новых королей имели место. Но их фактическая независимость от империи и императора являлась одной из главных политических особенностей данного периода. В конце этого периода станут возможными заявления вроде того, что сделал в начале XIII века во Франции Филипп Август: «Король Франции в своем королевстве не признает над собой никакой высшей власти», — а потом, веком позже, Филипп Красивый уточнит формулировку и утвердит это положение дел так: «Король — это император в собственном королевстве». Король Франции наиболее четко сформулировал тезис о независимости монархий по отношению к империи, но подобное положение дел стало после XII века нормой для всего христианского мира.

Средневековый король

Черты, свойственные средневековому королю, важны не только для понимания той эпохи, но и потому, что правители государств с республиканским устройством или демократической формой правления зачастую будут выполнять те же функции или воплощать тот же образ. Король при феодальном строе — это образ Божий, Rex imago Dei. Этот аспект, естественно, притупляется начиная с XIX века, но и современные европейские лидеры часто сохраняют за собой такие привилегии, как право помилования или персональную юридическую неприкосновенность, которые суть следствия данного представления о правителе как о священной особе. Заметим, что средневековые короли отправляли три функции власти, то есть в них соединялись все три функции индоевропейской идеологии, которая определяет функционирование общества через разделение его членов на три категории. Король воплощает в себе первую функцию, религиозную, потому что хоть сам он и не священник, но имеет дело с самой сутью этой функции — вершит правосудие. Он также является верховным правителем и в смысле второй функции — военной, поскольку он благородного происхождения и сам воин (президент Французской республики по сей день является верховным главнокомандующим, хотя это скорее политическая функция, чем военная). Наконец, король воплощает в себе и третью функцию, определить которую несколько труднее. Эта функция, которую средневековая формулировка связывает с трудом, по сути дела, подразумевает заботу о преуспеянии и украшении государства. То есть король отвечает за экономику и процветание своего королевства, и для него персонально эта функция означает обязательное проявление милосердия, в частности щедрую раздачу милостыни. Можно предположить (хотя эта сторона дела и не так очевидна), что третья функция обязывала короля также быть в определенном смысле меценатом: например, из нее вытекала задача строительства новых церквей.

Кроме того, средневековый король должен был обладать авторитетом в области знания и культуры. Иоанн Солсберийский, епископ Шартрский, давая определение монархии в своем известном трактате 1159 года «Поликратикус», подхватывает мысль, высказанную в 1125 году Вильгельмом Малмсберийским: «Rex illiteratus quasi asinus coronatus» («Неграмотный король — не что иное, как коронованный осел»).

В феодальную эпоху роль короля подвергалась и другим важным изменениям. От римского права и римской истории ему досталось в наследство разделение власти на две категории: auctoritas (авторитет) и potestas (власть), определяющие, соответственно, природу королевской власти и средства, позволяющие королю выполнять свою роль. Христианство добавило еще одну составляющую, а именно dignitas, характеризующую определенные права в церковной сфере и королевское достоинство. В феодальный период, возможно, как реакция, происходит возрождение римского права и обновление применительно к новым королям римского понятия majestas. Оно позволяет определить два королевских права того времени: о первом из них, праве помилования, мы уже упоминали, а второе, еще более важное, — право на защиту от crimen majestatis, от оскорбления величества. Тем не менее средневековый король не являлся абсолютным монархом. Историки задаются вопросом, был ли он монархом конституционным. Этого тоже нельзя утверждать, поскольку не существовало никакого текста, который можно было бы рассматривать в качестве конституции; ближе всего к ней — при этом будучи весьма своеобразным документом — стояла, вероятно, Великая хартия вольностей (Magna Carta), документ, который дворянство и церковная верхушка навязали английскому королю Иоанну Безземельному (1215). Этот текст остается важной вехой на пути к установлению в Европе конституционных режимов. Точнее всего сформулировать важнейшую черту средневековой королевской власти можно таким образом: быть королем означало принять на себя некие договорные обязательства. Во время ритуала помазания и коронации король приносил клятвы Богу, Церкви и народу. Два первых «договора» по ходу исторического процесса утратили свое значение, а вот третья, новаторская формулировка тоже станет своего рода этапом на пути к подотчетности власти народу или институту, который его представляет. И наконец, в феодальную эпоху на короля и в теории, и на практике возлагалась двойная миссия, связанная с понятиями правосудия и мира. «Мир» в этом смысле можно перевести как «порядок», понимаемый, однако, не только как спокойная земная жизнь, но одновременно как движение по пути спасения. Так или иначе, с феодальными монархиями христианский мир встает на путь к тому, что мы сегодня называем правовым государством. Еще один факт, менее значительный в смысле долговременного развития Европы: феодальная монархия являлась монархией аристократической, и, поскольку король был первым по благородству происхождения, происходило узаконивание благородства крови. Сегодня к происхождению не относятся с такой серьезностью, но в Средневековье этот фактор гарантировал стабильность и непрерывность королевской власти, подкрепляя законной основой существование королевских династий. Кроме того, во Французском королевстве с конца X и до начала XIV века у французских королей рождались сыновья. Лишь в 1316 году, когда возникнет проблема престолонаследия, недопущение женщин на престол сделают формальным правилом и назовут его, вспомнив о старинном обычае салических франков, «салическим законом».

Итак, именно тот факт, что королевская власть связывалась с некоторыми обязательствами, определил дальнейший путь развития феодальных монархий в долговременной европейской перспективе. XII век был великим веком правосудия. В первую очередь, и об этом уже много говорилось, идет процесс возрождения римского права, но кроме того, происходит активная выработка канонического права, которая начинается с «Декрета» (ок. 1130–1140), составленного монахом Грацианом из Болоньи. Каноническое право зафиксировало не только влияние христианства на дух и аппарат юриспруденции, но и роль Церкви в обществе, а кроме того, новшества, возникавшие в правосудии по ходу развития общества и появления новых проблем, — например, изменения в экономике и новые формы брака.

Феодальные монархии

Феодальные монархии находились на разных уровнях развития и стабильности, поэтому основы будущих европейских государств не были в то время заложены одинаково прочно на всем христианском пространстве. В северном, скандинавском мире, в областях Центральной и Восточной Европы, населенных славянами и венграми, монархии были еще не слишком устойчивы территориально. В Германии и Италии давала о себе знать раздробленность, причиной которой было многовластие, причем самыми влиятельными были городские власти, и мы еще поговорим о них. Таким образом, остаются Англия, Франция и часть Пиренейского полуострова — Кастилия. К ним нужно добавить еще одну необычную монархию, которая просуществует только до XIX века, но внесет свою лепту в образ будущей Европы, — это королевство Южной Италии и Сицилии, которое возникло как раз в рассматриваемый период времени.

АНГЛИЯ

Английское королевство в XI–XII веках пережило события, которые не только не ослабили его, а, наоборот, способствовали укреплению институтов власти. В англосаксонский период сформировались некоторые его основные черты; важную роль здесь сыграла в первую очередь активная политика, которую проводил в интеллектуальной и литературной сферах король Альфред (IX век), а также авторитет короля Эдуарда Исповедника (1042–1066). Завоевание Англии норманнским герцогом Вильгельмом в 1066 году положило начало существенному усилению английской монархии. Правившие Англией норманнские короли опирались на крайне необычный текст — так называемую «Книгу Страшного Суда» («Domesday Book», или, что точнее, «Domesday Survey»), которая представляла собой подробный и точный перечень всех богатств, принадлежащих английской короне. Само название «Книга Страшного Суда», подчеркивающее ее особую роль, свидетельствует о том, что Англия конца XI века подводит итоги деятельности монархии и проникается идеей о том, что наступают Последние Времена: пора встать на путь к Спасению. Этот список позволил рационально поделить между норманнскими дворянами-завоевателями земли и доходы, дав базу для начинавшегося экономического подъема, — а этот последний стал одним из факторов, благодаря которым Англия превратилась в первую крупную европейскую монархию. Кстати, норманнские короли, которым принадлежало герцогство Нормандия, где в X–XI веках сформировалась выдающаяся для того времени административная база, перенесли в Англию установку на централизацию и сильную королевскую власть. В графствах появляются королевские управляющие — шерифы, а вокруг короля формируется бюрократический аппарат, и в нем выделяются чиновники, которые занимаются сбором различных платежей в пользу государства и направляют их в казначейство.

Еще один всплеск активности привел к новому усилению английской монархии в середине XII века. В конце смутного периода, обусловленного смертью Генриха I в 1135 году, его дочь Матильда вышла замуж за графа Анжуйского Джоффруа Плантагенета, и их сын Генрих II (1154–1189) стал королем Англии, при этом располагая большими владениями и во Франции: в них входили Анжу, Пуату, Нормандия и Гиень. При Генрихе II Англия стала первым «современным» королевством христианского мира. Хоть его иногда и называют «анжуйской империей» или «империей Плантагенетов», но империя — нечто совсем иное. Характер правления Генриха II был таков, что этот знаменитый король, против которого выступили его супруга Элеонора Аквитанская и сыновья Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный[20], оставил о себе воспоминание как о монархе, чей двор был прекрасно устроен и привлекал покорное королю дворянство, но при этом являлся сущим адом[21]. Так начала вырисовываться монархическая Европа с ее королевскими дворами, их блеском, интригами и раздорами. На много веков Англия останется образцом для остальных европейских монархий.

ФРАНЦИЯ

Другой монархией, которая укрепилась лучше и раньше других — одновременно с английской, — стала монархия французская. Одна из причин ее стабильности — это непрерывность французской королевской династии: Капетинги правили во Франции начиная с 987 года. Укрепляющими факторами стали отстранение от трона женщин и воля биологического случая, который бесперебойно предоставлял королям наследников мужского пола вплоть до 1328 года. То была Европа, где господствовало право первородства. Королей Франции тогда в первую очередь заботил вопрос о том, как добиться от мелких сеньоров повиновения королевской власти. Позднее они нашли опору в священнослужителях и мелком дворянстве, удерживая таким образом высшую аристократию на некотором расстоянии от властных функций. Кроме того, Капетинги укрепляют свою власть еще одним способом: возводят королевский дворец в Париже и делают этот город столицей. Так зарождается Европа столиц. Прочности капетингской монархии способствовало и то, что поблизости от их резиденции располагалось известное бенедиктинское аббатство Сен-Дени, которое поддерживало королевскую власть и к тому же являлось одним из главных центров, где создавалась почтительно относящаяся к ней историография. В XIII и XIV веках там будут созданы большие национальные хроники. Так возникает Европа истории и историографии.

Монархия Капетингов умело использовала важные преимущества, которые ей достались. Первым из них было помазание в Реймсе каждого короля в начале его правления, что напоминало об особом статусе монархии франков, глава которой — король Хлодвиг — принял в Реймсе помазание «ангельским» маслом: по легенде, оно было доставлено с небес Святым Духом и превратилось в елей. Кроме того, Капетинги сумели отчасти воспользоваться растущей популярностью культа Святой Девы. Символический цветок лилии и голубой цвет мантии, заимствованные французскими королями, — не что иное, как элементы культа Девы Марии, который достиг невиданных масштабов между XI и XIII веками. Со времени правления Роберта Благочестивого (996–1031) цветок лилии появляется на королевской печати. И если английские короли оттолкнули от себя Церковь убийством архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета (1170), то во Франции союз Церкви и королевской власти, алтаря и трона, служил прочной основой политической стабильности.

КАСТИЛИЯ

Третья монархия возникла на Пиренейском полуострове в результате взаимодействия различных сил внутри христианского мира. В период Реконкисты, по мере того как христиане все больше теснили мусульман к югу, мозаика возникавших в ходе этого процесса королевств постепенно упрощалась, из чего извлекла пользу, в числе прочих, Кастилия, которая сначала слилась с Наваррой, потом присоединила к себе Леон — после того, как граф Кастильский Фердинанд одержал в 1017 году победу над королем Леона, принял помазание в Леоне в 1037 году и стал называться королем Кастилии и Леона. Но это объединение приняло окончательный характер лишь в 1230 году. Королям Кастилии приходилось считаться с воинственными дворянами, среди которых был один, чья судьба стала весьма характерной для двусмысленной ситуации, сложившейся на полуострове, где дворяне то поступали на службу к христианским королям, то сражались на стороне мусульман. Этот человек — Родриго Диас де Вивар, который воспитывался вместе с Санчо II, будущим королем Кастилии, — становится героем рыцарского эпоса, легендарным Сидом (1043–1099), и я еще вернусь к нему[22].

Кастильские короли, тем не менее, понемногу устанавливают свою власть, опираясь не только на аристократию, но и на городские олигархии, на города Кастилии, собирая ассамблеи, кортесы и даруя привилегии (фуэрос) сообществам горожан и людей незнатного происхождения. Вместо Толедо, отвоеванного у мусульман Альфонсом VI Кастильским в 1085 году, короли Кастилии учредили другую столицу, Бургос, епископство которого с 1104 года подчиняется непосредственно Святому престолу, и в XIII веке этот город получает официальный титул «главного города Кастилии и резиденции королей» (cabeza de Castilla у cámara de los reyes).

НОРМАННЫ

К трем уже перечисленным крупнейшим монархиям, явившимся прообразом монархической Европы, нужно добавить одно особенное королевство, созданное диаспорой норманнов, — такое название в Средние века дали скандинавам; эта монархия стала важной составной частью всего описанного ансамбля. Норманны создали монархии в самой Скандинавии (в Норвегии «Княжье зерцало» появилось в XIII веке), хотя и достаточно непрочные; часть викингов высадилась во Франции, образовав Нормандию, а потом — в первой половине XI века при Кнуте Великом (ум. в 1035) — скандинавы, не полностью и ненадолго, завоевали Англию. Кроме того, эта удивительная диаспора в конце XI века создала королевство в Южной Италии: сначала, в период с 1041 по 1071 год, они отвоевали у византийцев Калабрию и Апулию (Робер де Гвискар захватил город Бари в 1071 году, а в 1087 году моряки доставили туда останки святого Николая и поместили их в великолепную базилику — отсюда идет поклонение святому Николаю, покровителю детей и школьников, которое распространится по всей Европе), потом королевство расширилось и в 1137 году включило в свой состав Неаполь, а перед этим — Сицилию (в 1072 году был захвачен Палермо, а в 1086-м — Сиракузы).

Все началось с периода острых конфликтов с папским престолом — из-за них Рожер I (1031–1101) получил прозвище «тирана», которым награждали скверного короля в память об античных тиранах, — но потом норманнские правители Сицилии помирились с Папами, и королевство, вырванное из рук и византийцев, и мусульман, становится одним из прекраснейших христианских королевств, вернув таким образом Южную Италию и Сицилию западному христианскому миру. Рожер II (ок. 1095–1154) был коронован в 1130 году после переноса королевского престола в Палермо.

Последний норманнский король Сицилии Вильгельм II (1154–1189) умер бездетным; корона досталась его тетке Констанции и ее мужу, сыну Фридриха Барбароссы, который в 1191 году стал императором Генрихом VI. Он скоропостижно скончался в 1197 году и оставил королевство Неаполя и Сицилии своему сыну, будущему Фридриху II. Тот, развивая и укрепляя дело рук своих норманнских предков, сделает королевство одной из наилучшим образом организованных феодальных монархий. Палермо станет единственным городом христианской Европы, достойным соперничать с крупными византийскими и мусульманскими городами. Что касается культуры и искусства, активная переводческая деятельность и непрерывное сотрудничество христиан, иудеев и мусульман сделают Палермо одновременно образцом для столиц христианской Европы и исключением из правил. Если бы королевство Южной Италии и Сицилии не было в конце XIII века ненадолго завоевано французами — брат Людовика Святого, Карл Анжуйский (1227–1285), правил там с 1268 года, — а потом, на более продолжительный срок, арагонцами, в 1282 году, после расправы над французами, получившей название «Сицилийская вечерня», — если бы не эти последовательные завоевания, можно себе представить, что этот кусочек средиземноморского христианского мира мог бы остаться независимым либо присоединиться к византийским или мусульманским территориям. На этом примере становится ясно, что географические и исторические данности, характерные для Европы, существуют вовсе не испокон веков.

Европейское Возрождение XII века

XI–XII века — ключевой период преобразования христианской Европы. Американский историк Чарльз Хаскинс (Haskins) в 1927 году назвал началом этого периода возрождения XII век, и с тех пор мы следуем его датировке. Но изменения, происходившие в христианском мире в ту эпоху, выходят далеко за пределы возрождения античной культуры, даже несмотря на то, что, как мы уже показали, люди Средневековья по большей части старались скрыть нововведения под видом «возрождения античной мудрости». Я хотел бы подчеркнуть важное значение для общей истории Европы происходившего в этот период зарождения и бурного развития новой культуры и ментальности. Прежде всего, подчеркнем возрастающее значение темы женственности и страдания в христианстве. Это происходит во время невероятного распространения культа Девы Марии, а также изменения взгляда на Христа: Христос — победитель смерти становится Христом Страдающим, Христом Страстей Господних, Христом Распятым.

Я постараюсь продемонстрировать, каким образом формируется новый христианский гуманизм (позитивной направленности) и как он становится отдельным пластом в долгом процессе складывания европейского и западного гуманизма. Человек представляется в нем созданным по образу Божьему, а не просто грешником, отягощенным первородным грехом. Итак, религиозные взгляды людей меняются, религия продолжает играть в их жизни важнейшую роль, но кроме того, в XI и особенно в XII веке наполняются новым смыслом два принципиальных понятия, которые займут важнейшее место в западноевропейской философии: Природа и Разум.

И наконец, я проанализирую недавнюю концепцию Роберта И. Мура (Moore), который считает, что в это время происходит событие, названное им «первой европейской революцией». Ее позитивные проявления он видит в бурном развитии экономики, общества и науки, но эти успехи связаны с установлением таких порядков, с которыми в Европе начинаются времена преследований и нетерпимости.

Почитание Девы Марии

В Средневековье в христианстве произошел настоящий переворот, связанный с невероятным размахом, которого в XI–XIII веках достигло почитание Святой Девы. Поклонение Деве Марии как Матери Божьей очень рано развилось в греческом православии. В западный христианский мир эта идея проникала медленнее: в принципе, Мария была объектом почитания с раннего Средневековья, в том числе и в Каролингскую эпоху, но только в XI веке почитание Святой Девы занимает центральное место среди верований и религиозных практик христианского Запада. Культ Марии лежал в основе церковной реформы, происходившей с середины XI до середины XII века. Он связан с изменениями в ритуалах поклонения Христу и, в частности, с ритуалом евхаристии. Святая Дева — важнейшая участница Воплощения Христа, и она начинает играть все более существенную роль в отношениях между людьми и Христом. Она становится чуть ли не единственной защитницей человечества перед своим Божественным Сыном. Большинство святых специализируются на излечении каких-нибудь болезней или обладают определенной социальной функцией, Святая же Дева творит чудеса любого рода. Она может взять на себя решение любой проблемы, волнующей мужчин или женщин, и, больше того, решить ее. Она настолько тесно связана с идеей спасения, что ей приписывают весьма рискованные, чтобы не сказать скандальные, заступничества. Святая Дева защищает преступников и грешников, даже если их преступления и грехи считаются непростительными. Она заступается за них, и Христос соглашается на просьбы своей Матери, пусть даже самые невероятные.

По моему мнению, отсюда следует, что Святая Дева приобретает совершенно особый, высший статус. Я считаю, что она становится чем-то вроде четвертой фигуры в Святой Троице. С ней связаны три главных христианских праздника: Сретение, Благовещение и Успение. Сретение, которое празднуют 2 февраля, заменило собой древний языческий праздник пробуждения природы и праздник медведя, выходящего из берлоги, оно символизирует благословение женщины после родов и продолжает ритуал, существующий в иудаизме и соблюдаемый в течение сорока дней, начиная от рождения ребенка. Однако этот праздник, связанный, кроме всего прочего, со внесением Младенца Христа во храм, имеет и более важное значение: это праздник очищения, в связи с чем встает проблема, которая особенно волновала Церковь и христиан в XIV веке. Повинна ли Мария, как человек вообще и женщина, оскверненная беременностью и родами, в первородном грехе? Идея непорочного зачатия одержит верх только в XIX веке; но она, на мой взгляд, свидетельствует о том, что люди Средневековья были склонны возвышать Марию и придавать ей такой же статус, как и ее Божественному Сыну.

В день Благовещения (25 марта) Мария, а через нее и все человечество узнает о грядущем Воплощении сына Божьего; задается образец диалога между Святой Девой и архангелом Гавриилом. Это один из великих моментов в истории человечества и живописи: как показал Эрвин Панофски (Panofsky) в 1927 году, а за ним Даниэль Арас (Arasse), углубивший в 1999 году эту мысль, Благовещение дало толчок изображению пространственной перспективы, которую впервые в европейской живописи показал Амброджо Лоренцетти в своем «Благовещении» (1344), хранящемся в Сиене.

Третий большой праздник, связанный с Девой Марией, — Успение (15 августа). Здесь происходит своеобразная перекличка с Вознесением Христовым. Заметим, что и Мария после земной смерти возносится, и не просто в Рай, а выше, на самые Небеса, где царствует Бог и где на ее главу возлагает корону ее Сын.

В религиозной литературе, посвященной Деве Марии, начиная с XII века наблюдается невиданный подъем. Прежде всего, можно назвать повышение статуса посвященной ей молитвы, «Ave Maria», существующей с XII века, — она становится сравнима по важности с «Отче наш». С тех пор чтение этой молитвы практически постоянно предписывается в составе епитимьи, которая налагалась на грешников с 1215 года на ежегодной исповеди; таким образом, культ Девы Марии входит в число основополагающих христианских догм. Приведу две выдающиеся книги, возникшие в связи с этим культом. Прежде всего, это сборник рассказов о чудесах, который составил Готье де Куанси (1177–1236) и включил в него 58 рассказов, несколько песен, славящих Деву Марию, и церковных служб в стихах. Была и еще одна книга, украшенная замечательными миниатюрами, которую заказал в честь Святой Девы король Кастилии Альфонс X Мудрый (1221–1284), — сборник песен на галисийском, который был поэтическим языком Пиренейского полуострова, — «Песнопения о Святой Марии» («Cantigas de Santa Maria»).

Необходимо подчеркнуть, насколько способствовала расцвету этого культа невероятно богатая иконография. Благодаря миниатюре и скульптуре драгоценный образ Богоматери становился привычным для глаза средневекового человека и проникал в душу. Основные сюжеты, связанные с Девой Марией, на протяжении Средневековья заметно изменились. Святая Дева на романских изображениях — прежде всего мать, непременно держащая на коленях божественного Младенца. Позже художники, изображая Деву Марию, начинают восславлять в ней женскую красоту. Марии принадлежит важное место в усилении темы страдания в христианстве; это и Pietà, Скорбящая Богоматерь, которая держит на коленях убитого Сына, и Святая Дева милосердия, защищающая под складками своего просторного плаща отдельных верующих, а чаще — целые толпы людей. Несмотря на некоторое сдерживающее влияние, которое оказала на почитание Святой Девы Реформация, Мария на всем европейском пространстве на многие века стала считаться матерью и защитницей человеческого рода. Тема Богоматери развивается в искусстве бок о бок с темой Христа, но фигура Девы Марии приобретает все большее значение. Поклонение Марии усиливает религиозность, в особенности женскую и скрытую от чужих глаз; также, увеличивается количество часословов. Святая Дева становится почитаемым действующим лицом важнейшего в истории события — Воплощения Христа в человеческом образе. Как и всякий важный исторический феномен, культ Девы Марии связывается с определенными географическими точками, образующими своего рода сеть. В их число вошли не только места, где хранились реликвии, и паломнические центры, которые я уже упомянул, — большая часть соборов всего христианского мира носила теперь имя Богоматери. Чаще всего это происходило путем смены первого названия. Например, в Париже изначальное название — собор Святого Стефана (Сент-Этьен) — сменилось на собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам).

Еще один, последний вопрос, который встает у историка в связи с поклонением Деве Марии. Улучшил ли ее культ реальное положение женщин? Стал ли он стимулом и причиной для повышения статуса женщины в средневековом мире? Ответить на этот вопрос сложно: мнения историков разделяются. Но я думаю, что Святая Дева, как противоположность женщине-грешнице Еве, на самом деле явила собой образ женщины, избавленной от греха, образ Спасительницы. По общему мнению, расцвет культа Девы Марии совпал с превращением брака в таинство, с повышением статуса ребенка и собственно супружеских отношений, прообраз которых стал задаваться рождественскими сюжетами, и поэтому, на мой взгляд, именно Святой Деве женщины обязаны заметным облегчением своей земной участи. Последнее связано также и со взлетом куртуазной любви. Матерь Божья играет роль «госпожи» в самом высшем смысле: как дама была госпожой для своего рыцаря, так Дева Мария является для людей Средневековья госпожой и объектом поклонения всего человечества — осиянной женской фигурой и в божественном, и в человеческом мире.

Усиление темы страдания в христианстве

С усилением женской составляющей среди объектов почитания христиан, которое было обусловлено расцветом культа Марии, усиливается тема страдания. В историческом развитии образа Бога Иисус Христос, которого долгое время представляли в традиции античных героев как выигравшего схватку со смертью, Христа-победителя, уступает место Иисусу страдающему, Иисусу-мученику. Проследить развитие образа детально и понять причины этих изменений достаточно сложно; однако можно назвать фактор, который мог внести вклад в подобную «демилитаризацию» образа Христа: военные победы перестают считаться знаком избранности, и образ Иисуса освобождается от этого «победительного» аспекта. С другой стороны, на мой взгляд, здесь имеет значение усиливающийся процесс «разделения полномочий» между тремя фигурами Святой Троицы и Девой Марией, в котором Бог Отец, а не Иисус, становится воплощением той величественной составляющей, которая возникает по ходу становления власти земных правителей. С другой стороны, Церковь, в том числе и под влиянием нищенствующих монашеских орденов, с начала XIII века проникается более милосердным отношением к убогим, больным и, в особенности, к беднякам. Призыв к евангелическому пробуждению, который проповедует Церковь и которым все больше проникаются миряне, таков: «Следуй нагим за нагим Христом». Здесь в очередной раз проявляется наглядность и художественное воздействие иконографии. Крест был символом христиан с самого начала существования христианства, но с XI века распространяется изображение Распятия.

С этого момента Христос представляется через Страсти Господни: это Иисус страдающий. В иконографии распространяются новые сюжеты, в том числе изображение орудий Страстей Господних, которое носит смешанный реалистическо-символический характер. В продолжение темы Распятия изображается также Положение во гроб, что дает толчок размышлениям над образом покойника и становится началом феномена macabre — эстетики, связанной с похоронами, мертвецами и человеческими останками. Над Европой маячит изображение трупа, вскоре не менее важным атрибутом живописных произведений становится череп, и по всему христианскому миру распространяется мрачный взгляд на вещи.

Человек, созданный по образу Божьему. Христианский гуманизм

Еще более усердно, начиная с XII века, христианство утверждает новый образ человека по отношению к Богу. В раннем Средневековье человек воспринимался как ничтожное создание перед лицом Бога, и лучшим символом этого представления был Иов, униженный, смиренный, — такой его образ был предложен Григорием Великим в VI–VII веках. Новое видение человека было обозначено в знаменитом теологическом труде Ансельма Кентерберийского (1033–1109) «Почему Бог вочеловечился» («Cur Deus Homo»). Новое прочтение Библии связано с размышлениями над Книгой Бытия. Теологи, каноники и проповедники останавливаются на сюжете Сотворения мира и обращают внимание на фразу о том, что Бог создал человека по своему образу и подобию. Божественное в человеке сохраняется, несмотря на скверну первородного греха. Кроме задачи посмертного спасения теперь перед человеком ставится цель воплотить, еще в земном мире, это свое сходство с Богом. Оно и становится основой христианского гуманизма. Ансельм обращается к двум понятиям, восприятие которых с начала существования христианства было несколько запутано, в том числе Отцами Церкви и самим святым Августином, — это Природа и Разум. В раннем Средневековье преобладала символическая концепция природы. Святой Августин зачастую включает природу в состав сверхъестественного, а в XII веке юристы, например Грациан, объединяют Природу и Бога («Природа, то есть Бог»). Разграничение между природой (естественным) и сверхъестественным, восприятие природы как отдельного физического и космологического мира формируется в XII веке. Важную роль в этом процессе сыграли еврейские и арабские философские теории, особенно в их западном преломлении, а также долго пребывавшие в забвении древнегреческие источники, в частности, труды Аристотеля с его понятием «подлунного мира». Понятие природы начинает играть серьезную роль в развитии человеческой мысли и в поведении людей. Поэтому, например, — на этом я остановлюсь подробнее далее — гомосексуализм теперь подвергается более строгому осуждению, как «грех против природы».

Кроме Природы, в XII веке усиливается интерес еще к одному понятию, которое обладает даже большей важностью для человеческого существования, — к понятию Разума. Концепция разума у Отцов Церкви, в частности у святого Августина, тоже выглядит достаточно смутно и отличается нечеткостью и многозначностью. И все тот же святой Ансельм на заре XII века призывает к более точному определению разума. Он предлагает христианам концепцию fides quaerens intellectum (вера, ищущая разумения). Знаменитый теолог Гуго Сен-Викторский в начале XII века разделяет разум на высший, то есть обращенный к трансцендентным сущностям, и низший — обращенный к материальному, земному миру. Отец Шеню (Chenu) наглядно проиллюстрировал развитие теологии в XII веке, показав, как эволюционировали методы анализа текстов (грамматические, логические и диалектические). Христианство вступает на путь схоластики.

В основе гуманизма XII века лежит также интерес к внутреннему. Движение за познание христианином самого себя получило название христианского сократизма. Подобный сократизм основывается на новой концепции греха, на морали намерений и ведет к интроспекции, которая предписана Латеранским собором 1215 года. В разных, иногда противоречивых, формах такие гуманистические взгляды встречаются почти у всех великих мыслителей XIII века, от Абеляра до святого Бернарда, от Гийома из Конша до Иоанна Солсберийского.

Гуманизм той эпохи развивался на фоне потрясений, происходивших в период X–XIII веков, которые Роберт И. Мур назвал «первой европейской революцией». Мур считает, что Европа сформировалась во втором тысячелетии, а не в первом. Мне кажется, что он приписывает XI–XIII векам чересчур важную роль в плане формирования Европы, недооценивая значение раннего Средневековья. Я собираюсь доказать, что на самом деле оба эти пласта имели одинаково важное, а возможно, и решающее значение для формирования Европы. По словам Мура, «сочетание алчности, любопытства и изобретательности заставляло тогдашних европейцев все более эффективно использовать землю и рабочую силу, непрерывно увеличивать могущество своих институтов власти и масштабы их проникновения в общество и таким образом создать в конце концов необходимые условия для формирования капитализма, промышленности и собственных империй. Хорошо это или плохо, но именно эти события явились центральными не только для европейской, но и для всей современной истории». Мне кажется, что, несмотря на явное преувеличение, это важная теория, которая подчеркивает поворотный момент в становлении Европы. Я еще вернусь к рассмотрению этого поворотного момента в следующей главе, посвященной XIII веку, поскольку считаю, что только в XIII веке мы можем действительно констатировать серьезные подвижки в становлении Европы, связанные, например, с развитием городов. Однако в этот же период начинается некоторое замедление могучего подъема, которым был отмечен XII век, эпоха великого бурления Запада.

Возникновение Европы гонений

Теперь, по-моему, будет уместно продемонстрировать и первые пагубные последствия этого подъема и бурления. Тот же Роберт И. Мур очень внятно обозначил признаки того, что он называет «зарождением общества гонений». Что же произошло? Долгое время христиане, жившие на Западе, ощущали себя уязвимыми и незащищенными, а теперь они чувствовали себя куда надежней как в материальном плане, так и в сфере интеллектуальной и религиозной жизни. Может, и не все люди Средневековья, подобно Оттону Фрейзингенскому, считали, что христианский мир почти достиг совершенства, но они стали куда более уверенными в себе, а следовательно, экспансивными и даже агрессивными. Прежде всего, им понадобилось истребить любые зерна скверны в устойчивом и успешном христианском универсуме. Так начинается ряд мероприятий, инспирированных Церковью и светскими властями и направленных на то, чтобы вытеснить на окраины христианского пространства, а потом и вовсе изгнать из него всех, кто мог представлять собой вместилище пороков и источник беспорядков. Главными жертвами этих гонений стали прежде всего еретики, но кроме них еще и евреи, гомосексуалисты и прокаженные.

Еретики

Ереси сопровождали христианство почти с самого начала его истории; в то же время с развитием этой новой религии постепенно, в основном — посредством церковных соборов, определялась официальная доктрина новой Церкви. Параллельно ортодоксальной линии развиваются линии «особые» — именно от греческого слова с этим значением происходит «ересь»: они отличаются от основной линии, и Церковь достаточно рано начинает их осуждать. Различия ересей — в отношении к некоторым догматам; например, были среди них такие, что не считали равновеликими три персоны, составляющие Троицу, кто-то не признавал в Иисусе божественной природы, а кто-то — человеческой. Другие еретические воззрения бросали вызов церковным устоям и носили ярко выраженный социальный характер, как, например, донатизм, развившийся в Северной Африке и резко осужденный святым Августином. В эпоху Каролингов еще существовали еретические взгляды, касавшиеся Троицы, но вскоре после тысячного года появляется целая волна ересей, среди которых принято выделять ереси «ученые» и народные. Эту еретическую волну обычно объясняют либо стремлением верующих к большей чистоте нравов, либо всеобщей потребностью в переменах, которая будет удовлетворена григорианской реформой XI–XII веков. После длительного периода политической и социальной стабильности эпохи Каролингов, наступает период смуты и нестабильности, вызванных двумя факторами: во-первых, Церковь стремится избежать господства над собой светских властей, а во-вторых, светские власти жаждут стать менее зависимыми от Церкви. Средневековое общество и культура основывались на влиянии Церкви, на ее господстве сразу и в сфере духовного, и в сфере земного. И ереси, которые посягают на это господство, становятся неприемлемыми для Церкви, а именно такие посягательства и происходят в Орлеане, в Аррасе, в Милане и в остальной Ломбардии в начале XI века. Движения протеста, остававшиеся в рамках реформаторства или перешедшие в еретические формы, были особенно сильны на юго-западе и юго-востоке нынешней Франции, а также в таких областях, как Лотарингия, Северная Италия и Тоскана. Рождается протестующая Европа. Церковь с трудом выбирает себе путь, который сочетает необходимое реформирование правил для священнослужителей и подавление ересей. Реформа жизни клириков включала в себя осуждение продажи должностей и церковного сана — симонии, а также требование соблюдать целибат: тогда большинство священников жили в браке или имели сожительниц. Одновременно все большее число мирян отказывается от участия в таинствах, совершаемых священниками сомнительной нравственности, или вообще не обращается к священнослужителям.

Некоторые еретики отказывались также поклоняться Распятию, а некоторые не принимали даже символ Креста. Под влиянием монахов клюнийского ордена Церковь придавала все большее значение молитвам, заупокойным службам и вознаграждению, которое получали клирики, совершавшие эти ритуалы. Это тоже вызывало протест большого числа мирян, которые отказывались соблюдать эти новые правила. Кроме того, протесты были связаны с кладбищами, которые миряне отказывались считать святыми местами на том основании, что они были освящены Церковью. Еще миряне оспаривали монопольное право Церкви использовать Евангелие для служб и проповедей. Наконец, потоки резкой критики вызывало личное и коллективное обогащение священнослужителей. Вскоре Церковь оказалась в положении осажденной крепости. Сначала она стремилась классифицировать ереси и дать им названия, чтобы проще было с ними бороться, однако зачастую Церковь называла ереси именами старых еретических течений времен поздней античности, о которых говорилось в древних текстах и которые сильно отличались от ересей, угрожавших Церкви в XI–XII веках. В основном все ереси определяли тогда как манихейство, то есть радикальное разделение мира на Добро и Зло — иными словами, религиозный интегризм.

Атака на ереси готовилась известным институтом, имевшим огромное влияние в христианском мире, — клюнийским орденом, который, кстати, явился также организатором крестовых походов. Преподобный Петр, знаменитый настоятель монастыря Клюни в период с 1122 по 1156 год, написал три трактата, обращенные против явлений, которые он называет великой угрозой, нависшей над христианским миром; эти тексты стали своего рода руководством по ортодоксальному христианству. Один из них написан в осуждение Пьера де Брюи, священника небольшой альпийской деревни, который отказался от причащения и заупокойных месс и проповедовал неприятие Креста; другой трактат — первое в христианском мире выступление против Мухаммеда, названного в нем колдуном, и его последователей; и, наконец, последнее сочинение направлено против евреев, которых автор клеймит как богоубийц. После И 40 года Церковь предпринимает массированное наступление, и, в соответствии с новыми концепциями природы, ересь объявляется болезнью вроде проказы или чумы. Церковь распространяет идею заражения ересью, которая превращает ересь в глазах людей в чудовищную угрозу.

На юге Франции особый смысл приобретает понятие «катар», что на греческом значит «чистый», — отсюда происходит немецкое Ketzerei (ересь). В 1163 году это движение обнаруживается в Кёльне и во Фландрии. Еретическое собрание, по образцу церковного собора, произошло в 1167 году на землях графа Тулузского, в Сен-Феликс-де-Караман. К катарской ереси примкнула определенная часть дворянства и даже высшей знати Лангедока и Окситании, в особенности из-за противодействия церковному запрету на так называемые кровосмесительные браки, который повлек за собой дробление наследственных владений. Взгляды катаров, собственно говоря, были настоящим манихейством, поскольку они проповедовали отказ от материального, подавление плоти и предлагали ритуалы и нормы поведения, весьма отличавшиеся от тех, что были приняты в христианской Церкви. Выделялась своеобразная высшая группа наиболее чистых — Совершенных — людей, которые к концу жизни удостаивались своего рода крещения (consolamentum). Я думаю, что учение катаров было не ересью внутри христианства, а просто другой религией. И значение его мне представляется сильно преувеличенным — сначала Церковью, которая стремилась от него избавиться, а потом, в XX веке, некоторыми активными регионалистами, которые видели в нем особое историческое наследие. Ничто не извиняет жестокости, с которой Церковь подавила это течение, но, если бы оно победило, что, как я уже сказал, кажется маловероятным, в Европе установился бы религиозный интегризм.

Среди великого еретического брожения, происходившего во второй половине XII века, в Лионе появился торговец Пьер Вальдес, который, хоть и не был священнослужителем, стал проповедовать бедность, смирение и жизнь по евангельским заповедям. Учение Вальдеса в своих истоках выглядит не ересью, а реформистским движением, в котором хотели более активно участвовать и миряне, отнюдь не покушаясь на авторитет Церкви. В 1184 году Папа Луций III при поддержке императора издал в Вероне буллу «Об искоренении» («Ad abolendam»), после чего началось суровейшее преследование всех еретиков без разбора («катаров, патаренов, тех, кто присвоил себе имя смиренных, или лионских, бедняков, пассажистов, иозефитов и арнольдистов»). Такое смешение всего в одну кучу выдавало, по сути, смятение Церкви в ситуации, которую Моника Цернер (Zerner) назвала неясностью ереси.

Великим дирижером антиеретических репрессий стал Папа Иннокентий III (1198–1216). С 1199 года Иннокентий III приравнял ересь к оскорблению королевского величия, и теперь у еретиков конфисковывалось имущество, им запрещалось заниматься государственной деятельностью, кроме того, их лишали наследства. Папа применил идеи и методы крестовых походов к еретикам и начал против них в 1208 году настоящую войну, призвав к светскому крестовому походу. Эта война началась с разграбления города Безье и массового убийства его жителей в городской церкви. Уничтожение еретиков привлекло многочисленных небогатых и безземельных сеньоров Северной Франции. Крестовый поход против «альбигойской ереси» окончился только в 1229 году, после того как был вынужден покориться граф Тулузский, а также сеньоры и города Южной Франции.

Тем временем IV Латеранский собор (1215) повелел христианским правителям давать клятву бороться с ересью. Кроме того, он предписал евреям носить на одежде специальный знак — пришитый кружок. Как правило, он делался из красной материи. Так зарождалась будущая эпоха желтых звезд. Большинство светских правительств пренебрегло соблюдением этих предписаний. Однако Людовик Святой в 1269 году, в конце своего правления, был вынужден им подчиниться, возможно, против своей воли. В 1232 году Папа Григорий IX учредил наряду с епископальной инквизицией папскую, которая могла судить еретиков на всем христианском пространстве во имя Церкви и Папы римского.

Инквизиция руководствуется теперь не старой «обвинительной» процедурой, а новым юридическим методом — «инквизиционным», по которому обвиняемого допрашивают, чтобы получить признание его вины. Так начинается в Европе эпоха признаний, и очень скоро их станут добывать под пытками. В раннем Средневековье к пыткам прибегали весьма редко, ведь в древности их, как правило, применяли только к рабам. Инквизиция возродила пытки, и теперь им подвергали мирян, причем и мужчин и женщин. Это одна из самых чудовищных страниц наступившей в Европе эры гонений.

Инквизиция отправила на костер многих еретиков, но определить их число сегодня невозможно. Казни еретиков, осужденных трибуналами инквизиции, исполнялись земными властями, действующими как светское крыло Церкви. Относительно социального состава катаров можно сказать, что это учение распространилось прежде всего среди дворянства, горожан и среди некоторых ремесленников, в частности ткачей. Это движение было жестоко подавлено, и ко второй половине XIII века катары сохранились только в виде нескольких общин в высокогорных районах — примером могут служить жители деревни Монтайю в Арьеже, о которых Эммануэль Ле Руа Ладюри (Le Roy Ladurie) написал интереснейшую книгу[23].

Преследование евреев

Второй группой, преследуемой Церковью и христианскими правителями, были евреи. Долгое время христиане не видели в евреях серьезной проблемы. До X века еврейские общины на Западе были немногочисленны и в основном состояли из купцов, которые в числе других пришельцев с Востока (ливанцев, сирийцев и т. д.) осуществляли большую часть той не слишком активной торговли, которая велась между христианским миром и странами Востока. Церковь разрабатывает теоретические и практические принципы взаимодействия христиан и евреев. Исключение составляет вестготская Европа, где королевская власть и епископат создают законодательство с ярко выраженным антииудейским характером, которое Леон Поляков считал первоисточником антисемитизма. Но захват большей части Пиренейского полуострова мусульманами привел к возникновению новой ситуации: теперь и евреи и христиане стали объектами более-менее терпимого отношения со стороны мусульман.

Карл Великий и его преемники не преследовали евреев, несмотря на то что те подвергались жестоким нападкам со стороны Агобара, архиепископа Лионского. Христиане, вслед за святым Августином, относились к евреям, как предписано в LVIII псалме: «Не умерщвляй их, чтобы не забыл народ мой; расточи их силою Твоею, и низложи их…». В таком отношении сочетались, не без лицемерия, определенная терпимость и даже покровительство (которые, впрочем, объяснялись тем, что евреи превращались в живую память о дохристианском прошлом) и склонность гнать евреев и относиться к ним свысока. Когда в христианском мире устанавливается феодальный строй, евреи по статусу приравниваются к сервам. Это ограничение в правах и привело к тому, что евреи попали под власть сеньоров, и в частности христианских правителей, и стали нуждаться в их покровительстве. Правители же в основном колебались между терпимостью и покровительством, с одной стороны, и преследованием евреев — с другой. В частности, это относится к Папам, императорам и королям; например, Людовик IX (Святой) испытывал к евреям отвращение и тем не менее считал себя их «епископом вне Церкви».

Еврейская литература Средних веков, как и христианские тексты того периода, уделяла особое внимание легендарной фигуре Карла Великого. К тысячному году в германских странах насчитывалось приблизительно 4000 евреев, а веком позже, накануне первого крестового похода, их количество подошло к 20 000. Евреев иногда приглашали ко дворам христианских правителей, чтобы справиться с некоторыми экономическими проблемами, если этого не могли сделать христиане, и даже наделяли их некоторыми привилегиями. Так экономический подъем, наблюдавшийся в христианском мире после тысячного года, оказался одной из причин притока евреев в христианские страны, но вскоре последовали и первые гонения. Однако в XI веке наблюдалось по преимуществу мирное сосуществование христиан и евреев. Евреи были единственным народом, чью религию христиане признавали легитимной, хотя этого слова тогда не существовало; в отличие от них, мусульман, например, причисляли к язычникам. В среде ученых клириков поддерживались отношения с раввинами для обмена взглядами по вопросам толкования Библии. Евреям разрешалось строить не только синагоги, но и школы. Ситуация резко изменилась во время Первого крестового похода.

На протяжении всего XI века мысль о Иерусалиме все сильнее овладевала христианами. Это было одной из причин крестового похода, который в 1095 году провозгласил в Клермоне клюниец Папа Урбан II; поход завершился взятием Иерусалима в 1099 году, за которым последовало масштабное избиение мусульман христианами. Энтузиазм по поводу Иерусалима и связанный с этим городом образ распятого Христа — жертвы евреев — породили по отношению к ним волну враждебности и ненависти. Тут сыграло свою роль одно важное обстоятельство: уже доказано, что христиане, жившие в конце XI века, не вполне представляли себе протяженность исторического времени и считали, что Христа распяли в современную им эпоху. А значит, те, кого они собирались наказать, и были его непосредственными палачами. Самые могущественные и богатые крестоносцы отправились в путь морем на кораблях, нанятых в Марселе или Генуе, но основная масса неимущих участников похода, которых в основном вели за собой фанатически настроенные главари вроде проповедника Петра Отшельника, отправились на Ближний Восток через Центральную Европу, по дороге встречая многочисленные еврейские общины. Произошло множество жестоких расправ. Это была первая большая волна погромов в Европе.

В XII и XIII веках преследование евреев объяснялось другими причинами. Возникли два мифа. Первый из них — слухи о ритуальных убийствах, возведенные в ранг истины: якобы евреи убивают христианского младенца, чтобы использовать его кровь для своих обрядов. Почти после каждого такого слуха случался погром. По всей видимости, первое подобное обвинение было высказано в 1144 году в Норидже. Несколько похожих историй с последующими расправами произошло в Англии во второй половине XII и в первой половине XIII веков. В Линкольне произошел такой случай (1255): после смерти маленького мальчика прошел слух, что он был замучен насмерть евреями. Обвиняемых доставили в Лондон, где девятнадцать человек повесили, и только вмешательство брата короля, Ричарда Корнуэльского, спасло остальных девяносто обвиняемых от этой участи.

Такие же обвинения, казни и расправы происходили на континенте. Однако не известно ни об одном случае погрома на территории Франции в годы правления Людовика Святого (1226–1270). В этот период возникает еще один слух, из-за которого христиане начинают преследовать евреев: утверждалось, что евреи оскверняют освященные просфоры (гостии). Естественно, это обвинение было предъявлено в момент возрастания популярности евхаристии, которое привело к учреждению праздника Тела Господня в 1264 году.

Преследование евреев зачастую приводило к их массовым выселениям. Так произошло с евреями в Англии в 1290 году и во Франции — в 1306 году. Французские евреи, правда, постепенно возвращались, их окончательное выселение с территории Франции произошло только в 1394 году. В XIV веке гонения на евреев возобновились с новой силой, и связано это было с бедствиями того времени. В 1321 году евреев вместе с прокаженными обвинили в отравлении колодцев. Последовала волна погромов. Хуже того, в Германии, например, когда в 1348–1350 годах началась и стала набирать силу эпидемия чумы, виновными тоже оказались евреи; идея о намеренном заражении все шире распространялась по христианской Европе.

Изоляция евреев, делавшая их все более беззащитными перед гонениями, еще усилилась в XII и XIII веках. Владеть землей и обрабатывать ее евреям было запрещено, как и заниматься большинством ремесел. Крупнейшая акция по выселению евреев прошла на Пиренейском полуострове в 1492 году. В том же году перестало существовать последнее мусульманское королевство в Испании — Гранадский эмират. Испанские «католические короли» зашли дальше всех христианских суверенов в реализации идеи чистоты крови (limpieza del sangre). Потом всюду, откуда евреи не были изгнаны, в частности в итальянском папском государстве и в имперских владениях в Германии, они будут помещены в гетто, имевшие двойную функцию — защиты и изоляции.

Несмотря на огромное количество запретов, евреи продолжали предоставлять займы, но в небольших масштабах, без размаха. В результате, кроме преследований за ростовщичество со стороны Церкви и правителей, им была обеспечена ненависть христиан, не способных обойтись без их финансовой поддержки. Евреи сохранили серьезные медицинские познания, поэтому некоторые из них становились личными врачами влиятельных и богатых людей. Большинство Пап и королей христианских государств (в том числе Людовик Святой) лечились у врачей-евреев.

В тот период складывания европейской традиции гонений практика преследования евреев была, очевидно, самой устойчивой и отвратительной. Я не уверен, что к этим событиям применимо слово «расизм», поскольку этот термин связан с понятием расы и псевдонаучными утверждениями. В Средневековье ситуация была принципиально иной. Но определить это просто как рост враждебности христиан по отношению к иудеям, имевшей главным образом религиозную природу, то есть как антииудаизм, будет явно недостаточно, чтобы описать явление в целом. Ведь в то время религия настолько определяла всю жизнь людей, что даже отдельного понятия «религиозный» не существовало: оно появится только в XVIII веке. В средневековом христианском обществе закладывались основы европейского антисемитизма.

Содомиты

Третьей категорией преследуемых и изгоев были гомосексуалисты. Христианство переняло запреты Ветхого Завета, который сурово осуждал содомию, и порок жителей Содома интерпретировался как сексуальное извращение. Однако, по-видимому, в реальности к проявлениям содомии относились более-менее терпимо, особенно в монашеской среде. Но хотя XII век называли «временем Ганимеда», начавшиеся тогда перемены коснулись и содомитов, тем более что с изменением концепции природы сексуальные отклонения перешли в разряд более тяжких провинностей — как грех против природы; гомосексуализм стали не только осуждать, но и окружили молчанием, это был «грех неназываемый». Обвинения в содомии выдвигались достаточно часто, прежде всего против людей, которых хотели опозорить и подвергнуть самым жестоким наказаниям, в том числе и смертной казни. При этом упоминания о лесбийских отношениях крайне редки. В гомосексуализме обвиняли, например, мусульман. То же обвинение предъявили членам воинствующего ордена тамплиеров, который был заклеймен и распущен, а главу ордена Жака де Моле в начале XIV века сожгли на костре. Среди сильных мира сего содомию воспринимали более-менее терпимо. Соответствующей ориентации придерживались два, а может, и три короля Англии. Весьма вероятно (но не доказано), что Ричард Львиное Сердце был гомосексуалистом. Это же можно с достаточной уверенностью сказать о Вильгельме Рыжем (1087–1100) и, без сомнения, об Эдуарде II (1307–1327). Последний был низложен, а затем убит, также, как и его фаворит.

Начиная с середины XIII века за содомию, как и за многие другие отклонения, стала преследовать инквизиция. Довольно значительное число гомосексуалистов было сожжено. Но терпимое отношение к ним все же кое-где сохранялось (особенно в XV веке), — в основном это касается Италии, и прежде всего Флоренции.

Двойственное отношение к прокаженным

Возможно, у многих вызовет удивление четвертая группа, которая с XII века попала в число преследуемых и изгоев, — прокаженные. Отношение средневековых христиан к прокаженным было двойственным. Эпизод с Христом, поцеловавшим прокаженного, накладывал свой отпечаток на отношение к больным проказой. Знаменитым святым будут возносить хвалу за то, что они повторяли по отношению к прокаженным действия Иисуса, кормили этих людей, а в некоторых случаях и целовали. Больше всего известен случай с Франциском Ассизским, то же самое рассказывают и про Людовика Святого. По-видимому, проказа распространяется на Западе только начиная с IV века. Таким образом, прокаженные, с одной стороны, остаются объектом милосердия и сострадания, но с другой — являются олицетворением ужаса как в физическом, так и в моральном плане. В обществе, где тело воспринимается как отражение души, проказа считается знаком греха. В куртуазной литературе прокаженный играет роль пугала. Приведем в пример ужасный эпизод встречи Изольды с прокаженными. Считается, что прокаженные — это дети, рожденные в грехе, зачатые родителями, которые не соблюдали периодов, когда сексуальные отношения запрещены. С прокаженных начался процесс, который Мишель Фуко назовет «великим заключением». С XII века растет число специальных мест для содержания прокаженных — лепрозориев. В теории они были чем-то вроде больниц, но на самом деле тюрьмами, вынесенными за городскую черту, их часто называли именем Магдалины, поскольку эта святая считается покровительницей прокаженных; выходить за пределы лепрозориев им разрешалось крайне редко и обязательно предупреждая здоровых христиан о своем приближении звуком трещотки. Проказа была типической болезнью средневековой Европы. Она несет богатую символическую нагрузку, олицетворяя собой ужас. Страх перед прокаженными достигает кульминационной точки в XIV веке, когда их обвиняют в отравлении колодцев. Потом проказа в Западном мире, похоже, стремительно отступает. На первое место среди болезней выходит чума, которая занимает место проказы в символическом пространстве.

Распоясавшийся дьявол

Всех эти разномастные «заразные» создания в конце концов образуют некое антиобщество, угрожающее правоверным добрым христианам, их чистоте и будущему спасению. У него есть верховный властитель, Сатана, и эти создания то ли на самом деле «одержимы бесом», то ли просто ему подчиняются. Дьявол появился в Европе вместе с христианством и объединил под своим началом множество разнообразных демонов, явившихся из греко-римского язычества и многочисленных народных верований. Однако верховным главнокомандующим всех сил Зла дьявол становится лишь с XI века. С этого момента он правит бал среди будущих про́клятых. Некоторые способны устоять перед ним, но он угрожает всем и искушает каждого. В едином христианском мире «врагу рода человеческого» приписывается вся полнота власти. Ереси — инструмент дьявола. А инквизиция, соответственно, — орудие Церкви, необходимое для победы над ним. Но он надолго останется рядом с людьми и будет делать свое черное дело. В Европе началась эпоха дьявола.

Окраины феодальной Европы

В конце XII века феодальные отношения, с некоторыми оговорками, установились на всем пространстве христианского мира. Мне представляется любопытным тот факт, что на окраинах сформировались феодальные государства, которые в той или иной мере сохранили свое изначальное своеобразие, но при этом окраины эти продолжали играть важную роль в христианском мире. Примером может служить Ирландия, которая в раннее Средневековье представляла собой известный источник распространения христианства и культуры и впоследствии не утратила своего специфического христианского духа, который позволил сохранить все богатство и разнообразие гэльской культуры и даже повлиял на галлов и англов. Они презирали этот народ и считали ирландцев охристианенными варварами, но не смогли, как ни пытались, ни завоевать их страну, ни разграбить ее.

Случай Бретани одновременно и похожий, и немного иной. Начиная с IV века она была захвачена бриттами, явившимися из Британии, и за период Средневековья ее политическое положение достаточно серьезно упрочилось: в каролингскую эпоху она была королевством, потом, в эпоху Капетингов, — герцогством. Бретонские герцоги избрали сложную политику балансирования между Францией и Англией: герцоги Бретани получили титул пэров Франции, в XV веке герцогство ступает на путь, ведущий к истинной независимости. Одновременно, используя свое географическое положение, Бретань развивала собственный флот — в герцогстве становилось все больше моряков и купцов.

Теперь оставим кельтские государства и перейдем к средиземноморским. Конец XII века стал решающим периодом как для Пиренейского полуострова, так и для Сицилии и Северной Италии. В Испании набирала темпы Реконкиста, а взятие Толедо в 1085 году королем Кастилии и Леона Альфонсом VI явилось ключевым событием: город преобразился, отныне в нем жили бок о бок христиане, мусульмане и иудеи, поэтому появилось множество переводчиков с греческого, древнееврейского и арабского, и Толедо стал одним из центров интеллектуального расцвета христианской Европы. На Сицилии и в Южной Италии на смену норманнскому правителю приходят немецкие монархи (Генрих VI в 1194 году и Фридрих II в 1198 году), и в результате влияние этого региона в христианском мире возрастает, а Палермо занимает особое положение как столица, объединившая в себе несколько культур.

В Центральной и Северной Европе происходят процессы консолидации: например, к христианскому королевству Венгрия присоединяется Хорватия. Король Бела III (1172–1196) сохраняет хорошие отношения с Византией, закрывает восточную границу от кочевников и укрепляет связи с латинско-христианским миром благодаря своему второму браку — с дочерью французского короля Людовика VII. Похожие процессы происходят и в христианском герцогстве Богемия, и в христианском Королевстве Польском. Герцоги из династии Пшемысловичей, апеллируя к авторитету императора, укрепляют свою власть с помощью строительства монастырей и выделения апанажей в Моравии. В Польше система экономической эксплуатации, установленная династией Пястов (создавались крестьянские хозяйства особого типа), позволила Болеславу III Кривоустому (1086–1138) укрепить свою власть: он захватил Поморье, учредил новые епископства в городах Влоцлавек, Любич и Волин. Кроме того, он поддерживал монашеские ордена бенедиктинцев и премонстрантов. Однако по завещанию Болеслава Польша разделялась на уделы, которые получили его сыновья. Это положило начало ослаблению монархии в Польше. Некоторые историки считают, что после распада Советского Союза в 1991 году Центральная Европа восстановилась в том же виде, в каком она сложилась на протяжении Средних веков. Так полагает, например, венгерский медиевист Габор Кланичаи (Klaniczay), при участии которого был организован факультет средневековых исследований в новом Университете Центральной Европы. Ему принадлежат первые работы по сравнительному исследованию различных частей христианского мира в Средние века — западноевропейской, греческой, славянской и восточной, — а также по изучению постепенного распространения европейской культуры на эти регионы. Он считает, что Центральная Европа снова, как в Средневековье, представляет собой открытую лабораторию, полную разнообразных творческих сил, которая обращена к огромному пространству на Востоке и отталкивается в своем развитии от Запада. По его выражению, это настоящая европейская «утопия».

Тем временем на севере обретает свое место в христианском пространстве Скандинавия. В конце XII века в Исландии появляются первые саги — знаменитые эпопеи, которые станут украшением средневековой христианской литературы.

Политической и административной стабильностью средневековая Скандинавия похвастаться не могла. Дания, Норвегия и Швеция были не слишком четко разделены между собой, к тому же датчане в течение некоторого времени в начале XI века даже правили Англией, одновременно сохраняя свою власть и над двумя другими скандинавскими королевствами, а заодно над Исландией.

Роль религиозной метрополии сначала выполняло архиепископство Лундское (тогда оно было датским): начиная с 1103–1104 годов его власть распространилась на все скандинавские территории; затем в 1152 году возникло архиепископство и в Норвегии с центром в Нидаросе (Тронхейм). Эпоха правления династии Вальдемаров была самой знаменательной страницей в истории Норвегии (1157–1241). В Швеции статус церковной метрополии в 1163–1164 годах получила Упсала. Благодаря цистерцианцам в Скандинавии появилось монашество. Однако политическая нестабильность росла. В период с 1156 по 1210 год были убиты пять королей. Тем не менее по мере развития военного искусства (тяжелая кавалерия, укрепленные замки) дворянство становится действительно господствующим классом. Принятие христианства открывает его представителям возможность приобщения к высшей культуре (письму, изучению латыни); чтобы ее осваивать, они едут учиться за границу — в германский Гильдесхайм, в английский Оксфорд и, прежде всего, в Париж. Но все же скандинавские страны остаются архаической и маргинальной частью Европы.

Европа во времена крестовых походов

Ярчайшее событие, которое потрясло христианскую Европу в XI–XIII веках и до сегодняшнего дня занимает особое место в учебниках истории, — крестовые походы. Само слово croisade («крестовый поход») появилось позже, в конце XV века (хотя такие выражения, как se croiser[24], croisé[25], существовали уже в XII веке), — оно означает военные действия христиан в Палестине, направленные на то, чтобы отобрать у мусульман Гроб Господень, то есть Гробницу Христа в Иерусалиме, а также Святую Землю. Средневековые христиане воспринимали крестовые походы как отвоевывание назад своей собственности, наподобие Реконкисты на Пиренейском полуострове. На самом же деле римское господство над Иерусалимом сменилось византийским (это был единственный период властвования над ним христиан), а потом — мусульманским, и ни в какой момент не существовало особого христианского института власти, управлявшего Святой Землей. Кроме того, она являлась святым местом еще и для иудеев (хотя римское завоевание и последовавшее за ним рассеяние евреев оставили еврейское население Иерусалима в меньшинстве), а также местоположением важной исламской святыни: именно здесь произошло вознесение Мухаммеда со скалы на небо. Мы уже говорили о том, что для западных христиан Иерусалим очень рано стал главным объектом паломничеств. Нашествие турок в этот регион, начавшееся в X веке, было использовано христианами как повод для перемены отношения к мусульманам. Но суть дела в другом. Религиозные и идеологические причины крестовых походов сложились как результат двух длительных процессов.

Первым и, вероятно, более значимым было возникновение в христианстве воинственного настроя. Евангельское христианство было миролюбивым и враждебно относилось к войне, и сам Иисус был не просто образцом миролюбия, а настоящим пацифистом. Одной из главных причин преследования христиан римскими императорами был их отказ от военной службы. Отказ этот объяснялся не только нежеланием христиан приносить присягу императору, но и тем, что они были противниками кровопролития. Позиция христианства в этом вопросе начинает меняться в конце IV века, когда империя становится христианской. С этого момента все граждане империи — отныне христиане — были обязаны защищать ее. Тем не менее настороженное отношение к войне просуществует в христианстве еще долго. Даже после того как позиция христианства в отношении военных действий существенно изменилась, ношение оружия и, следовательно, кровопролитие, к которому может привести обладание оружием, были запрещены епископам и, кроме того, практически всем клирикам. Исключения из этого правила были достаточно редкими. Единственным исключением, которое Церковь не только позволила, но и поощряла, были духовно-рыцарские ордена, созданные для защиты христианских святынь, а также для выполнения определенных задач внутри Западного мира; начиная с XII века они представляли собой группы монахов-всадников и действовали, например, на Пиренейском полуострове или в Пруссии и Ливонии вместе с тевтонскими рыцарями. Однако самым важным этапом явилось появление теории справедливой войны, основы которой разработал святой Августин. Справедливая война — это война, задуманная и ведущаяся не частным лицом, а правителем, наделенным высшей властью, каким был, например, христианский император; потом этот же статус получили короли и другие верховные правители. При этом такая война исключала идею агрессии. Христианство по-прежнему не признавало превентивной войны: справедливая война должна была являться ответом на агрессию или несправедливость. Она не могла вестись ради завоевания территорий или ради наживы, в ходе нее не могла подвергаться опасности жизнь безоружного населения (женщины, дети, монахи, купцы и т. д.). Зато законной с христианской точки зрения выглядела война против язычников или мусульман, которых тоже причисляли к язычникам.

Но для того чтобы справедливая война стала войной священной, недоставало еще одного важного фактора. Все началось с того, что папский престол обращался за военной защитой, например, к франкам, которые при Карле Великом защищали папские владения от лангобардов, а в XI веке — от сицилийских норманнов. В общем, папский престол постепенно стал считать священной войной военные действия христианских народов, которые защищали папские владения от нападений других империй. Тем временем, как наглядно продемонстрировали Поль Альфандери (Alphandéry) и Альфонс Дюпрон (Dupront), образ Иерусалима в XI веке все больше воодушевлял жителей христианского мира, в котором как раз только что начался заметный демографический и экономический подъем. В результате демографического роста образовался существенный пласт молодежи, в том числе и выходцев из рыцарской среды, не имеющей ни земель, ни собственной семьи. Значение этого слоя населения хорошо показал Жорж Дюби. С другой стороны, дворянство обогащалось и у его представителей появлялись средства, чтобы лучше вооружиться и снаряжать военные экспедиции.

Наконец, продолжалось смягчение негативного отношения христианства к войне, начавшееся со времен обращения варваров; мечи получили крещение и продолжали исполнять свою функцию уже с благословения Церкви. Парадоксальным образом, идею крестовых походов во многом породило мирное движение, которым был отмечен тысячный год — прежде всего потому, что справедливая война стала для Церкви способом восстановления справедливости и мира. Кроме того, справедливая война понималась как борьба с насилием и жестокостью. Решающая роль принадлежала папскому престолу. Папы видели в обращении христианской военной мощи против мусульман множество выгод. Несомненно, это был способ выгодно использовать растущее благоговение людей перед Иерусалимом и Христом. Кроме того, появилась возможность перенаправить военные амбиции молодежи против неверных, и, наконец, папскому престолу представлялась возможность встать во главе всего христианского мира, поскольку вести войну, в которой религия столь тесно сплетается с политикой, надлежало лишь верховному властителю религиозного мира, которым и мечтал быть Папа. И наконец, не случайно Папа, вдохновивший крестовые походы, Урбан И, принадлежал к клюнийскому ордену. Идея крестовых походов отлично вписывалась в перспективу преобразования христианского мира, которое задумывалось влиятельным клюнийским сообществом.

Итак, папский престол способствовал распространению идеи священной войны; ее символом стал матерчатый крест, который нашивали на грудь участники крестовых походов. Так христианство отчасти уподобилось исламу, в котором с самого начала, согласно Корану, ведение священной войны (джихада) считалось главной обязанностью верующих.

Я не буду излагать здесь историю крестовых походов. Напомню только, что первый из них завершился взятием Иерусалима в 1099 году, которое ознаменовалось массовым истреблением мусульман христианами; за этим последовало создание христианских государств в Палестине, главным из которых стало латинское Иерусалимское королевство.

После захвата мусульманами Эдессы в 1144 году святой Бернард провозгласил Второй крестовый поход, который был предпринят императором Конрадом III и королем Франции Людовиком VII и закончился неудачей. В 1187 году арабский султан, курд по происхождению, Салах ад-Дин (Саладин) во главе большого мусульманского войска разбил при Хаттине армию иерусалимского короля и захватил его столицу и все королевство, кроме города Тира. Третий крестовый поход предприняли император Фридрих Барбаросса, который, отправившись сухопутным путем, по неосторожности утонул в одной из рек Анатолии, а также король Англии Ричард Львиное Сердце и король Франции Филипп Август, которые предпочли добираться в Святую Землю по морю. Этот поход тоже закончился поражением, и теперь Иерусалим был навсегда потерян для христиан.

В XIII веке энтузиазм в отношении крестовых походов заметно ослаб. Император Фридрих II положил конец Шестому крестовому походу в 1228–1229 годах, заключив с мусульманами договор, который большинство жителей Европы сочли позорным. Анахроничный всплеск былого крестоносного пыла, а с ним и желание если не отвоевать святые земли, то хотя бы обратить в христианство неверных, способствовали подготовке еще двух крестовых походов, закончившихся неудачей. Их предпринял французский король Людовик IX (Людовик Святой): первый — в Египет и Палестину (1248–1253), второй — в Северную Африку, где в 1270 году под Карфагеном король умер. Последние оплоты христианства в Святой земле были захвачены мусульманами в 1289 (Триполи) и в 1291 (Акра и Тир) годах.

Идея крестового похода вызывала более-менее живой интерес отдельных правителей христианского мира и кое-кого из простых христиан до XV века. Создание Османской империи после взятия турками Константинополя в 1453 году изменило отношение европейских христиан к Иерусалиму. Тем не менее, как убедительно показал Альфонс Дюпрон, иерусалимский миф, видоизменяясь, просуществовал до наших дней, и в совершенно ином контексте противостояния Америки и мусульманских интегристов идея крестового похода, к сожалению, вновь возвращается к жизни.

Итоги крестовых походов оценивались в разное время очень по-разному. До недавних пор западные историки видели в них по большей части стимул к объединению Европы и признак жизнеспособности средневекового Запада. Подобные взгляды постепенно отходят в прошлое. Современный исследователь Жан Флори говорит о существовании «парадоксов крестовых походов».

Парадокс первый: «Крестовые походы велись христианами во имя религии, которая изначально призывала к миролюбию, против мусульман, исповедующих религию, которая, наоборот, изначально проповедовала джихад, но при этом на завоеванных землях ее приверженцы проявляли довольно большую терпимость».

Парадокс второй: «Крестовые походы явились завершением более масштабного процесса отвоевывания христианских земель, которое началось в Испании и именно там приобрело первые признаки священной войны, — потом эта ее составляющая усилилась, и новым объектом отвоевывания стали Иерусалим и Гроб Господень. Однако если Реконкиста на Западе увенчалась полным успехом, то на Ближнем Востоке этот процесс закончился неудачей: он спровоцировал контрнаступление мусульман, которое привело к захвату Константинополя в 1453 году и к тому, что османская угроза нависла над Восточной Европой».

Парадокс третий: «Изначально целью крестовых походов считалась защита христиан на Востоке — в колыбели христианства — и помощь Византийской империи в отвоевывании земель, захваченных мусульманами, что должно было впоследствии способствовать объединению христианских Церквей. На самом же деле крестовые походы усилили и закрепили раскол между ними».

Парадокс четвертый: «Крестовый поход, провозглашенный Урбаном II, был представлен как война, направленная на освобождение Палестины, и одновременно как паломничество ко Гробу Господню. Однако эта война разделилась на многочисленные сражения, которые Церковь, точнее, папская власть вела не только против внешних врагов, но и против еретиков, раскольников и политических противников внутри христианского мира».

Мне представляется, что последствия крестовых походов не ограничиваются усложнением отношений западных христианских стран с исламом и с Византией. Сегодня мусульмане, не отстававшие, к слову сказать, от христиан по части священной войны, возрождают память об агрессии, которую представляли собой крестовые походы, и выдвигают мысль об исторической вине христианства. На мой взгляд, если не считать этого конфликта, крестовые походы ознаменовали собой конец одной иллюзии, бытовавшей в европейском христианском мире, — представления о том, что его столицей является Иерусалим. В этом смысле неудача крестовых походов стала благоприятным фактором для упрочения европейского единства. Она надолго закрепила представление о тождественности территории Европы и христианского мира. Если говорить о Византии, то совершенно верно, что крестовые походы углубили пропасть между Европой Западной и Восточной, или латинской и греческой, — в особенности после 1204 года, когда участники Четвертого крестового похода, отклонившись от своего пункта назначения в Палестине, отправились завоевывать и грабить Константинополь и образовали там недолговечную Латинскую империю. По моему мнению, крестовые походы оказали отрицательное влияние и на ситуацию в самой Европе, в Западном мире. Походы не только не способствовали более тесному союзу христианских государств, но усилили их соперничество. Это проявилось, например, в отношениях между Францией и Англией. Наиболее динамичные силы Европы, итальянские и каталонские торговцы, принимали участие в этих походах лишь в очень редких случаях, а по большей части держались в стороне и переносили свою экономическую деятельность на Восток, лишая Запад связанных с ней выгод. К тому же крестовые походы принесли Западу явные убытки, поглотив множество человеческих жизней и средств. Когда-то давно я написал, что единственной пользой от крестовых походов мне кажется знакомство европейцев с абрикосом, — я и до сих пор так считаю.

Крестовые походы — первое проявление процесса европейской колонизации?

Исходя из долговременной перспективы, на которую ориентирована вся эта книга, мне остается рассмотреть один важный вопрос. Не являлось ли создание латинских государств на Ближнем Востоке в процессе крестовых походов, в частности латинского Иерусалимского королевства, первым проявлением процесса европейской колонизации, который неоспоримо набирает силу с XVI века? Это мнение разделяли виднейшие историки, например израильский ученый Исайя Правер (Prawer). Я с ними не согласен. Латинские государства в Палестине можно лишь с очень большой натяжкой назвать колониями в смысле экономической эксплуатации или заселения выходцами из Европы. Экономический подъем христианских городов Средиземноморья был вызван не крестовыми походами, а относительно мирным перетоком в эти города византийских и мусульманских богатств. Число христиан, переселившихся на Ближний Восток, было весьма незначительным. К тому же, если в современную колониальную эпоху связи между колониями и метрополиями ослаблялись, а иногда и разрывались, то между государствами Святой Земли и христианскими государствами Европы таких связей никогда не существовало. Эти недолговечные порождения крестовых походов остаются исключительно средневековым явлением.

V. «ПРЕКРАСНАЯ» ЕВРОПА ГОРОДОВ И УНИВЕРСИТЕТОВ. XIII ВЕК

Достижения Европы в XIII веке

XIII век считается временем наивысшего расцвета средневекового Запада. Не слишком углубляясь в расплывчатые понятия расцвета и упадка, отметим, что в XIII веке утвердилась личность как таковая и стала видимой мощь христианства: таким был итог процесса, продолжавшегося несколько веков. К этому же времени складывается то, что, охватывая взглядом достаточно долгий период, мы можем назвать европейской моделью. У этой модели были свои достижения и свои проблемы. Достижения проявляются в четырех основных сферах. Прежде всего, это бурное развитие городов. Если в раннем Средневековье создавалась деревенская Европа, то в XIII веке строится Европа городская. Принципиальные для Европы черты найдут свое воплощение главным образом в городах. Именно в них будет в основном перемешиваться население, в них возникнут новые учреждения, появятся новые центры экономического и интеллектуального развития. Второе достижение — обновление торговли и повышение роли торговцев, что вызовет к жизни проблемы, сопряженные с распространением денежной системы в экономике и в обществе. Третье достижение относится к сфере знания. В нее теперь вовлекается все большее число христиан: создаются городские школы, соответствующие нашим нынешним начальным и средним школам. В разных городах и областях количество школ различно, но во многих городах их посещают до 60 % детей, а кое-где даже больше. В некоторых городах, например в Реймсе, школьное образование распространяется даже на девочек. Но нам сейчас важнее всего отметить создание и быстрый рост университетов, или, выражаясь современным языком, центров высшего образования. Университеты привлекают многочисленных студентов, часто туда приглашают известных и даже знаменитых преподавателей, там вырабатывается новое знание, венец философских изысканий XII века — схоластика. И наконец, четвертое достижение, поддерживающее и подпитывающее три других, — это появление и невероятное распространение всего за тридцать лет новой разновидности монашества, представители которой живут и действуют главным образом в городах: это монахи нищенствующих орденов, которые участвуют в создании нового общества и вносят серьезные изменения в христианскую доктрину, которую это общество исповедует.

1. РАСЦВЕТ ГОРОДОВ И ЕВРОПА ГОРОЖАН

Как мы уже видели, даже если средневековый город оставался на том же месте, что и древний, его облик, а главное, его функции коренным образом меняются. Средневековый город лишь во вторую очередь выполняет военную функцию, поскольку главными военными центрами остаются сеньориальные замки. Зато город уверенно принимает на себя функцию экономическую, которая в античности была существенно менее важна, потому что население городов было крайне невелико, за исключением разве что Рима да некоторых городов Востока. Античные города, в отличие от средневековых, не были крупными центрами потребления. А еще средневековый город становится центром разного рода обменов, поскольку рынки и ярмарки перемещаются в города. Средневековый город полицентричен, но рынок в нем, вообще говоря, — наиболее заметный и важный из всех центров. И наконец, еще одно новшество: место мастерских, имевшихся в больших античных имениях, занимают лавки городских ремесленников, и, как следствие, усиливается производственная функция города. О средневековых ремеслах напоминает топонимика современных городов, где до сих пор то и дело попадаются то улица Кожевников, то улица Суконщиков. При этом у жителей средневекового города сохраняется и даже усиливается городская ментальность; она представляет собой важную часть самобытности и могущества городов. Оппозиция город/деревня, приблизительно соответствовавшая оппозиции цивилизация/варварство, была отчетливо выражена уже в римском мире. Она еще больше усиливается в Средние века, когда, как известно, крестьянская масса состоит из людей, которых весь христианский мир зовет «вилланами»[26], — долгое время они сохраняли статус «несвободных» людей, рабов, потом сервов, в то время как понятие «горожанин» совпадало с понятием «свободный». Кстати, именно в Средние века родилась немецкая пословица: «Городской воздух делает свободным» (Stadtluft macht frei).

Кроме того, христианство подхватило и усилило античную концепцию города, идущую от Аристотеля и Цицерона. Для них город — это не стены, а люди, которые в этом городе живут. Эти взгляды широко распространились в Средние века, поскольку их разделяли великие мыслители Августин и Исидор Севильский, имевшие огромное влияние на умы. Мы встретим эту концепцию в поразительной серии проповедей, которые произнес в Аугсбурге в середине XIII века доминиканец Альберт Великий. В этих проповедях, на латыни и немецком, он предлагает своеобразную теологию города, исследование городского духа: узкие и темные улочки ассоциируются у него с адом, а широкие площади — с раем. Мы видим, таким образом, что к XIII веку частью городской ментальности становится урбанистическая картина мира.

И впрямь, если средневековые дороги утратили основательность античных дорог и стали просто «местом, по которому идут и едут», то города начиная с XII века уже заботились о чистоте, все больше улиц было вымощено, устанавливались правила избавления от отбросов и помоев; возводились памятники, которые не только должны были формировать образ могущественной власти, но и выражали стремление к прекрасному. Именно в городе в Средние века выковывается идея красоты, новой красоты, отличавшейся от античной, которая забывалась по мере того, как уходила в прошлое античная эстетика. Умберто Эко прекрасно показал это возникновение средневековой красоты, воплощенной в памятниках и получившей теоретическое обоснование благодаря созданной в городах схоластике.

К европейскому городу теперь более чем когда-либо подходит определение итало-американского историка Роберто Лопеса: город — это «состояние души». Надо сказать, что образ города в Средние века соединял в себе одновременно материальные реалии и умозрительные представления. Возьмем, например, стены. Античность оставила в наследство средневековому городу стены, зачастую высокие, как в Риме III века, возведенные для защиты от варварских нашествий. Но большей частью эти стены лежали в руинах. Средневековые люди чинили или, чаще, заново возводили стены не только для обороны, но прежде всего потому, что стены были важнейшим символом города. Настоящий город должны были окружать стены. Когда города получат юридический статус и станут пользоваться печатями, стены часто будут воспроизводить на этих печатях. Поскольку стенам придают такое важное значение, это влечет за собой особый интерес к воротам. Через ворота проходили люди, скот, ввозили продовольствие; они воплощали диалектику «внутри — снаружи», которая была существенной для христианского Средневековья и оставила глубокий след во всей Европе. Внутреннее — в территориальном, социальном и духовном отношении — пространство было привилегированным по отношению к пространству внешнему. «Включить нечто в себя», усвоить — стало в Европе традицией и ценностью.

ЕПИСКОПСКИЕ ГОРОДА

Первым типом города, распространившимся в средневековой Европе, был епископский город. Присутствие епископа даже стало основным признаком города, потому что во главе любой мало-мальски значительной группы людей обязательно должен был стоять епископ; он нес ответственность за ритуалы новой религии, которые отправлялись главным образом в церквях внутри городов. Городское население теперь состояло из верующих христиан, и особенно показательной и революционной чертой новой организации городской жизни стало «поселение» мертвых в городах. Мертвое тело уже не было, как у древних, источником ужаса: христианство вернуло в город старые кладбища и основало новые. Город мертвых расположился внутри города живых.

«БОЛЬШИЕ» ГОРОДА

В течение XIII века в ходе городского развития стало больше малых и средних городов, а крупные города, которых было немного, увеличились. Не следует представлять себе города средневековой латинской Европы по образцу современных мегаполисов или больших городов византийского и мусульманского Востока. В Средние века большой западный город насчитывал от десяти до двадцати тысяч жителей. На общем фоне выделялись Палермо и Барселона (около 50 тыс. жителей), Лондон, Гент, Генуя, а на мусульманской территории — Кордова (приблизительно 60 тыс.). В Болонье насчитывалось, по-видимому, от 60 до 70 тыс. жителей, в Милане — 75 тыс. И только Флоренция и Венеция насчитывали 100 тыс. жителей или более, самым же крупным городом был, бесспорно, Париж: судя по всему, его население достигало к 1300 году 200 тыс. человек.

ГОРОДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Развитие и высокий престиж городов способствовали такому же бурному развитию литературы — в пределах, ограниченных обращением рукописей. Это были городские хроники, восхваление городов. В ту эпоху не любовались ни горами, ни побережьями, не существовало еще даже самого понятия пейзажа, так что из всего географического разнообразия средневековые европейцы имели возможность восхищаться только городами. Восхищение вызывала и многолюдность городов, и их бурная экономическая активность, а также красота памятников, разнообразие ремесел, широкое распространение культуры, многочисленность и красота церквей, плодородность почв, — поскольку город был центром, объединявшим вокруг себя деревни, — и наконец, память о прошлом города, зачастую легендарном, мифы о его создании и героях-основателях. Подобные мифы бытовали еще в античности, и вот теперь Средневековье обновляло эту традицию. Города способствовали формированию чувства истории, появлялась на свет европейская историография. Города, наряду с аббатствами, были основными темами исторической науки, делавшей тогда первые шаги. Из этих похвал городам наиболее выдающимся, наиболее примечательным был, вероятно, латинский трактат «Чудеса [magnalia, «великие вещи»] города Милана», сочинение миланского педагога Бонвезино далла Рива (1288).

СТОЛИЦЫ

Города можно классифицировать не только по демографическим характеристикам; они выстраиваются в особую иерархию, исходя из их политического значения. В этом смысле можно выделить два типа городов. К первому принадлежали столицы — резиденции высшей политической власти. Очень немногие города в Средние века достигали столичного статуса. Кроме того, средневековое понятие столицы отличалось от современного. Возьмем Лондон. Превосходная работа Дж. Э. Уильямса (Williams) о средневековом Лондоне (1963) носит подзаголовок: «От общины к столице». Причем средневековые люди считали столичной резиденцией только City of Westminster, «город Вестминстер»[27]. Еще более необычный пример являл собой Рим. Конечно, Рим был постоянной резиденцией папской власти (впрочем, римляне не раз выгоняли оттуда Папу), а у папского престола в Риме был даже собственный «внутренний город» — Ватикан, который окружали стены, возведенные в IX веке Львом IV, но все же название caput mundi, то есть «столица мира», закрепившееся за Римом в Средние века, было чисто символическим. Оно было введено в употребление имперской канцелярией, считавшей, что Рим, где полагалось короновать императоров, остается столицей империи и даже всего христианского мира. Больше всего повезло Парижу, но этим он был обязан неустанным трудам династии Капетингов начиная с 987 года, а главное, пропаганде, которую вело королевское аббатство Сен-Дени (служившее усыпальницей французских королей). Еще в хрониках Сен-Дени, в которых закладывались основы французского национального духа, аббатство Сен-Дени именуют столицей так же часто, как Париж. На самом деле столицей являлись Париж и Сен-Дени, вместе взятые. В средневековой Европе не было настоящих столиц, за редким исключением. И весь христианский мир, в сущности, не имел столицы, поскольку даже Рим ею не был.

ГОРОДА-ГОСУДАРСТВА

Другой тип развитого города представляет собой город, разросшийся до того, что превратился в государство. В основном такое случалось в Италии. Ив Ренуар (Renouard) выделяет три фазы в развитии итальянских городов с X до XIV века. Сперва учреждается аристократическая община, отнимающая власть у графа или епископа; затем аристократия в борьбе за власть раскалывается на враждующие группировки (основной раскол произошел между гвельфами и гибеллинами), и правителями городов становятся облеченные ограниченной властью чужаки, подеста. Наконец, силами торговой и ремесленной элиты, так называемого «жирного народа», формируется правительство из представителей ремесел и корпораций, которое сталкивается с сопротивлением «тощего народа». Повсюду, в частности в Генуе, Милане, Флоренции, Венеции и даже в Риме, власть проявляла себя непрестанной борьбой между кланами, между могущественными семействами. А главное, политика этих семейств и городских советов, которые они возглавляли, приводила к подчинению близлежащих территорий. Так начиналась эволюция этих городов в сторону городов-государств. Наиболее яркие тому примеры — Венеция, Милан и Флоренция. Однако города Италии представляли собой крайний случай и были для средневековой Европы скорее исключением. Например, знать в Италии жила в городах, между тем как в остальной Европе дворяне селились в загородных замках и только у самых богатых были дома еще и в городе.

ГОРОДА И ФЕОДАЛЬНЫЙ УКЛАД

Феномен средневекового города часто противопоставляют феодальному укладу; в средневековом городе усматривают фактор разрушения феодальности, чуждый и враждебный феодальности элемент. Однако Родни Хилтон (Hilton), а также другие исследователи показали, как во Франции и в Англии средневековые города не только совмещались с основными феодальными структурами, но и становились их частью. В самом деле, следует ясно представлять себе: хотя феодальная система была в основном разрушена Французской революцией, тем не менее Средневековье оставило Европе в наследство экономику и общество, основанные на отношениях взаимодополнения между деревней и городом, который пользовался ее ресурсами, и эти отношения преобладали над культурным антагонизмом. Города в большой мере пополнялись за счет крестьян, перебиравшихся из деревень. Население средневекового города — это более или менее недавние крестьяне. Развитие ремесел и экономики в городах подпитывается за счет земледелия. Городское управление эволюционирует от собственно сеньориального типа в сторону новых форм, которые встраиваются в феодальные структуры.

Индивидуальность европейского города

Особенность средневекового города, которую унаследует Европа Нового времени, состоит в том, что создается новый тип общества и управления, который, приспосабливаясь к феодальным структурам, обнаруживает существенные отличия от них и проходит определенную эволюцию. Эта эволюция берет начало в XI веке и приводит к концу (или, во всяком случае, к значительному ограничению) владычества над городом епископов, захвативших в свои руки гражданскую власть, и графов, которых с большим или меньшим успехом назначали императоры. Впрочем, епископы нередко официально выполняли функции графов. Случались и волнения, как правило мирные, но иногда сопровождавшиеся насилием, — например, в Лане в И 16 году мятежная толпа убила графа-епископа. Чаще всего сеньоры даровали горожанам привилегии в виде прав и льгот. Горожане же стали требовать установления формы самоуправления, которую назвали коммуной, но не всегда этого добивались. Традиционная историография ввела в обращение миф о коммунальном движении, но на самом деле, не считая Италии, горожане редко добивались этой почти полной формы независимости. Однако «права», полученные городом Лоррисом в 1155 году, послужили образцом для многих городов, принадлежавших французской короне. Граф Тулузский в 1147 году даровал «свободы» жителям Тулузы, а в 1198 году разрешил выборы консулов жителям Нима; архиепископ Арльский в 1142 и 1155 годах согласился на консульство и учреждение муниципалитета в этом городе; в Англии Генрих I между 1100 и 1135 годами даровал некоторые права Ньюкаслу-на-Тайне; Генрих II в 1155-м даровал королевскую привилегию Лондону, а в 1171–1172 годах — хартию Дублину; в Италии император Фридрих Барбаросса, побежденный городами Ломбардской Лиги, был вынужден признать их свободы при заключении Констанцского мира в 1183 году. Король Арагона в 1232 году даровал жителям Барселоны освобождение от всех пошлин на товары.

Самоуправление горожан повлекло за собой, кроме всего прочего, два последствия, оставивших глубокий след в развитии европейских городов. Во-первых, это обычай прибегать к услугам юристов, законников, которые по большей части не обладали большой юридической культурой, — она появится позже, вместе с университетским образованием, — но все же получали теоретическую и практическую подготовку в городских школах, находившихся в гуще повседневных проблем горожан. Конечно, этот обычай породит крючкотворческую, бюрократическую Европу. Однако в нравах и обычаях утвердится результат грандиозных изменений в юриспруденции, которые в XII и XIII веках приведут к перевороту в правовой системе христианского мира: начнется, во-первых, процесс обновления римского права, во-вторых, выработка канонического права (за ним останутся такие важные сферы жизни, как ростовщичество и вступление в брак), и кроме того, будут зафиксированы на письме феодальные обычаи и вольности, существовавшие до того лишь в изустной форме.

Второе последствие самоуправления — налоги. В Средние века на людей давили самые разные поборы. Особые повинности были возложены на крестьян. Это были собственно феодальные обложения. Начиная с XIII века — но не раньше — появляются налоги, которых требовали утверждавшиеся в те времена монархии, и эти королевские (сегодня мы бы сказали — государственные) налоги очень скоро стали встречать со стороны горожан яростное сопротивление, которое продолжается и в наши дни. Наконец, самыми существенными по объему обложениями являлись поборы, устанавливавшиеся и собиравшиеся городами; главными из них были подати. Эпоха налогов в Европе началась прежде всего в городах. Налоги были предназначены для финансирования, как мы сказали бы сегодня, общественных нужд; в XIII веке налоги обосновывались схоластическими доктринами, направленными на поиск общего блага. К сожалению, мир налогов очень скоро превратился в мир неравенства и несправедливости.

Эпоха равенства горожан, связанных между собой присягой, которую приносили равные равным (таков был подразумеваемый смысл общинной присяги), продлилась недолго, — если такая эпоха вообще была. В каждом более или менее автономном городском обществе мгновенно возникало неравенство, более или менее значительное. Образовывалась городская элита, как сказали бы мы сегодня, или слой нотаблей, именитых горожан. Члены этой элиты все больше отличались от остальных размерами состояний. Состояния складывались из движимого и недвижимого имущества, денег — наличных или, по примеру церквей, вложенных в изделия из драгоценных металлов. Городская иерархия учитывала также древность именитого семейства. Складывались генеалогии именитых горожан, не имевшие ничего общего с сеньориальными родами, и членом элиты мог стать горожанин, не обладавший значительным состоянием, если он унаследовал от предков имя и репутацию. Наконец, были профессии, обеспечивавшие своим обладателям уважение сограждан независимо от средств, которые зарабатывались с их помощью. Помимо доходов, основанием для отличия в городском обществе служила честь профессии. В частности, почтением пользовались юридические знания и связанные с ними функции, которые горожанин выполнял на благо города и городских обывателей. В этом мире профессий, связанных с ремесленной, торговой или юридической деятельностью, значительно изменилась система профессиональных ценностей. Уменьшилось число профессий, считавшихся незаконными и по этой причине осуждавшихся Церковью. Так, была реабилитирована профессия содержателя постоялого двора, с античных времен считавшаяся недостойной. В конце концов, полностью предосудительными остались только ростовщичество и проституция; при этом ростовщичество, как мы увидим позже, вскоре свелось к весьма ограниченной сфере деятельности и отошло на второй план; ростовщики просто одалживали деньги под проценты, — как правило, этим занимались евреи. И даже проституцию общество терпело, а то и поощряло.

Церковь допускала проституцию, поскольку считалось, что она — следствие первородного греха и слабости человеческой плоти. Кроме того, тогдашнее общество, которое Жорж Дюби назвал «мужским Средневековьем», меньше, чем люди других эпох, негодовало по поводу деятельности, которая приносила пользу мужчинам и ущерб женщинам. Набожный Людовик Святой, державшийся строгих правил, в XIII веке хотел изгнать проституцию из своего королевства, и в частности — из его столицы, Парижа. Но его окружение, в том числе и епископ Парижский, дало понять, что это будет не только бесполезно, но и плохо скажется на общественном порядке. Проституция была призвана умерить излишний пыл общества, в котором было множество холостых мужчин: и клирики, и не женатая еще молодежь. Тем не менее Церковь пыталась вернуть человеческий облик состарившимся или раскаявшимся проституткам и проповедовала им слово Божье. Начиная с XII века жениться на проститутке считалось делом похвальным. Церковь создала женский орден Марии Магдалины: монастыри этого ордена принимали проституток. К проституткам по-разному относились на Севере и на Юге Европы. В городах Севера по отношению к проституткам и сводням проявляли, по-видимому, довольно большую терпимость. Но в некоторых городах им предписывалось носить особое платье и запрещалось иметь такие же пояса и украшения, как у других горожанок. На Юге христианского мира толерантность была даже большей, поскольку дома терпимости находились в ведении муниципалитетов, получавших доход благодаря сдаче внаем помещений, отчислениям от прибыли этих заведений и штрафам. С развитием ремесел увеличивалось число бедных работниц, которые пополняли ряды проституток. Некоторые профессии и заведения, не будучи незаконными, становились сомнительными, — например, парные бани и банные заведения, которые удовлетворяли стремление средневековых мужчин к чистоте, но, кроме того, хозяева их нанимали женщин, которые (как сегодня массажистки в некоторых странах) были в то же время и проститутками. Постепенное усиление терпимости, связанное с развитием городского общества, в XIII веке подвигло некоторых специалистов по каноническому праву на определенных условиях узаконить проституцию. Ею разрешалось заниматься по причине бедности и для добывания средств к существованию, но не для удовольствия. Девушки не должны были прибегать к обману — например, чрезмерно пользоваться косметикой. Проституция все больше и больше входила в рамки обычной регламентации ремесел. Так родилась Европа проституции, существующая и в наши дни.

Иерархия городских ремесел

Неравенство внутри городского общества сильнее всего проявилось в ремесленных объединениях, которые постепенно стали самой могущественной силой в городе. В Италии, где профессиональная организация была наиболее крепкой, установилась большая дистанция между старшими и младшими цехами (буквально: «искусствами», поскольку латинское слово ars, «искусство», означало также и «ремесло», «цех»). Во Флоренции эта система была наиболее совершенна; там выделились одиннадцать старших цехов, объединявших богатых торговцев, и множество младших цехов, объединявших ремесленников, а кроме того, среди одиннадцати старших цехов установилось преимущество первых пяти, объединявших только тех коммерсантов, которые действовали на международном уровне. Это были объединения «Калимала» — крупные импортеры-экспортеры шерсти, занимавшиеся также банковским делом, и «Пор Санта Мария» — торговцы шелком, а также врачи, бакалейщики и галантерейщики, которые объединились в одну большую корпорацию и торговали всеми товарами под общим названием «пряности»; в справочнике того времени их значилось 288 наименований. Городская верхушка образовала то, что мы именуем спорным термином «патрициат», — сословие патрициев. Несомненно одно: над средневековыми городами господствовали самые богатые и могущественные из этих именитых граждан — купцы. Однако не будем забывать, что главным источником богатства средневековых городов было производство, а не торговля. Это весьма отчетливо наблюдается на примере другого региона Европы, Фландрии, где развитие городов в Средние века происходило так же бурно, как в Северной и Центральной Италии. Бельгийский историк Шарль Верлинден (Verlinden) задается вопросом: «Купцы или ткачи?» — и утверждает: «Именно производство лежит в основе демографических изменений, которые привели к рождению и развитию фламандских городов. Торговля родилась из производства, а не наоборот».

Производство — это изготовление сукна. Текстильная Европа породила Европу торговую. Но прежде, чем говорить о купцах, нужно как следует объяснить значение средневекового города, который был основной движущей силой динамичного развития Европы.

Европейский город: Иерусалим или Вавилон?

В Средние века воображаемое всегда играло существенную роль, принимая форму различных символов: борьба за и против города в XII веке велась внутри сферы библейских представлений. Это отчетливо видно на примере двух типичных высказываний. Когда в Париже число учителей и студентов стало значительным, о чем пойдет речь дальше, святой Бернард, поборник монастырской культуры, творимой в одиночестве, явился в Париж, чтобы воззвать к учителям и студентам на горе Святой Женевьевы: «Бегите из этого Вавилона, бегите и спасайте ваши души, поспешайте все вместе в убежища, каковые суть монастыри». А спустя несколько десятилетий аббат Филипп де Арван пишет юному ученику: «Влекомый любовию к науке, прибыл ты ныне в Париж и обрел сей Иерусалим, коего столь многие взыскуют». В XIII веке в представлениях людей о городе Иерусалим взял верх над Вавилоном, хотя к концу Средневековья уже обозначились и свойственные городу пороки.

Город и демократия

Самый заметный из этих пороков — социальное неравенство. «Жирным», то есть купцам, представителям старших цехов, противостоит «тощий» люд. «Жирные» учреждают советы, управляющие городом: в Южной Европе под началом консулов, в Северной — под началом эшевенов. Однако средневековый город — это не только средоточие экономических импульсов, не только центр, который с помощью ремесел, рынков и меняльных лавок, превращающихся в банки, способствовал экономическому подъему Европы; это еще и первый эскиз демократической модели, несмотря на то что численность мелких ремесленников росла и среди них становилось все больше бедняков. Однако, — по справедливому замечанию Роберто Лопеса, сравнившего европейский средневековый город с византийским, который был продолжением города античного, с мусульманским, который никогда не представлял собой самостоятельной единицы в сопоставлении с уммой, то есть сообществом верующих, каковое намного превосходило пределы города, а также с китайским городом, не имевшим ни центра, ни индивидуальности, ни автономии, — «европейский городской опыт был в целом интенсивнее, разнообразнее, революционнее и, позволим себе утверждать, демократичнее, чем какой бы то ни было». Европейский город был мерилом исторического прогресса во всей Европе. Рождение и развитие городов из первоначального ядра, связанного иногда с сеньориальной властью (bourg), иногда с простейшими формами торговли (например, grod в Польше и других славянских странах), получило распространение во всем европейском христианском мире и стало мерилом и движущей силой его развития. Это справедливо как для кельтских стран, так и для германских, скандинавских, славянских, а также Венгрии. И влияние этих стран, постепенно интегрировавшихся в Европу, в большой мере зависело от удельного веса в них городов. Ближе к северу и востоку Европы урбанизация была менее выраженной, крупных городов было меньше и они были слабее, хотя урбанизация как феномен роста городов и усиления их роли наблюдалась везде. Только Исландия и Фрисландия оказались в стороне от этого расцвета городской жизни.

Определение города и горожанина средневековой Европы

Определение средневекового европейского города и средневекового горожанина я заимствую у двух французских историков.

По мнению Жака Россио (Rossiaud), «средневековый город — это прежде всего бурно развивающееся общество, сконцентрированное на небольшом пространстве, окруженном малонаселенными территориями. Кроме того, город — место производства и обмена, где смешиваются ремесленная и торговая деятельность, питаемые денежной экономикой. Это также центр особой системы ценностей, из которой рождается упорный и созидательный труд, вкус к сделке и к деньгам, пристрастие к роскоши, чувство прекрасного. Но это и способ организации замкнутого в городских стенах пространства, куда можно проникнуть через ворота, внутри которого перемещаются по улицам и площадям, — пространства, ощетинившегося городскими башнями. Это еще и социально-политический организм, основанный на отношениях соседства, где самые богатые не выстроены в иерархию, но образуют сообщество равных и бок о бок управляют единой и сплоченной массой населения. В противоположность традиционному времени, которое обрамляется и отсчитывается регулярным перезвоном церковных колоколов, это мирское городское общество отвоевывает право на свое собственное, общественное время, отмеченное уже не церковными, а мирскими колоколами, которые через неравные промежутки времени призывают к мятежу, к обороне, к взаимопомощи».

Добавлю, что я бы говорил в этом случае не столько об урбанизме, сколько о средневековой городской эстетике, о строительстве города как произведения искусства.

Этот образ средневекового города, пожалуй, несколько идеализирован с точки зрения равенства. Мы видели, как сформировалась господствующая верхушка, заложившая основу несправедливости, особенно в налоговой сфере, которая всей тяжестью давила на растущую массу бедняков. Это Европа городской нищеты. Но правда и то, что буржуазная модель в идеале эгалитарна и стремится, во всяком случае, к горизонтальной иерархии, а не к вертикальной, как в деревенском и сеньориальном обществе. В этом обществе один только миф о Круглом столе поддерживал мечту о группе равных вокруг стола, где отменяется всякая иерархия, если не считать главенства надо всеми короля Артура. Но то была мечта о равенстве аристократическом. Буржуазное же равенство — это принцип, который в реальной жизни нарушается, но остается теоретическим обоснованием равенства и представляет собой параллель единственной средневековой модели равенства — монастырской общине, где каждый монах капитула имеет равный голос: он выражается в белом или черном бобе, означающем «за» или «против».

Чтобы представить портрет горожанина, обращаюсь опять к Жаку Россио, а также к Морису Ломбару (Lombard).

Один из основных типов «средневекового человека» — это горожанин. «Что общего, — размышляет Россио, — между нищим и буржуа, каноником и проституткой, ведь все они — горожане? Между жителем Флоренции и Монбризона? Между новоиспеченным горожанином первого поколения и его потомком XV века? Хотя условия их жизни не имеют ничего общего, но каноник неизбежно встречает и проститутку, и нищего, и буржуа. Все они не могут игнорировать друг друга и вписываются в один и тот же густонаселенный мирок, навязывающий им всем формы общения, не известные в деревне, особый образ жизни, ежедневное пользование деньгами и для некоторых — обязательную открытость по отношению к миру».

Кроме того, в средневековом горожанине-торговце Морис Ломбар видит «человека, вписанного в целую систему, соединяющую между собой различные центры, человека, открытого внешнему миру, чуткого к веяниям, которые доносятся к нему из других городов — по всем путям, ведущим в город, человека, который, благодаря этой открытости и этим постоянным вливаниям нового, создает или, по крайней мере, развивает, обогащает свои психологические функции и в каком-то смысле, благодаря постоянным столкновениям с миром, яснее осознает сам себя…»

Горожанин впитывает общественную культуру, создающуюся в школе, на площади, в таверне, в театре (который сначала возрождается в монастырях и церквях, а потом, начиная с XIII века, на городских площадях, как «Игра в беседке» Адама де ла Аль, представленная в Аррасе в 1288 году); добавим сюда и еще один источник общественной культуры — проповедь.

Кроме того, город внес свой вклад в эмансипацию семейной пары и личности. Семейная структура в нем эволюционирует вместе с эволюцией приданого, которое в городской среде состоит в основном из движимого имущества и денег. Сам город — это личность, слепленная из личностей горожан, на которых он, в свою очередь, накладывает свой отпечаток. Это во многом верно и для сегодняшней городской Европы.

2. ДОСТИЖЕНИЯ ТОРГОВЛИ: КУПЕЧЕСКАЯ ЕВРОПА

XIII век — не только век городов, но и век пробуждения и взлета торговли, что тесно связано с ростом городов.

КУПЕЦ ИТАЛЬЯНСКИЙ И КУПЕЦ ГАНЗЕЙСКИЙ

Возрождение и развитие активной торговли в XII веке вписываются в рамки процесса, который не без преувеличения назвали «торговой революцией». В христианском универсуме установился относительный мир. На фоне отдельных военных эпизодов — крестовых походов, которые, в сущности, были лишь одной из составляющих всего процесса, его внешней эпической частью, вынесенной за пределы Европы, — в христианском мире все интенсивнее развивается мирная торговля. Выделяются три основных ядра, в которых главным образом и концентрируется европейская коммерческая деятельность. Полюсов международной торговли два — Средиземное море и север Европы; соответственно, на переднем крае христианского мира образуются две цепочки крупных торговых городов, тяготеющих к этим двум центрам притяжения — мусульманскому на юге и славяно-скандинавскому на севере. Одна из этих цепочек — в Италии, менее влиятельная ее часть — в Провансе и Испании, вторая цепочка — в Северной Германии. Этим и объясняется ведущая роль двух групп купцов: итальянских и ганзейских. Но между двумя этими областями образуется зона контактов, своеобразие которой заключается в том, что к функции обмена между двумя торговыми пространствами очень скоро добавляется функция промышленная. Вот северо-запад Европы: Юго-Восточная Англия, Нормандия, Фландрия, Шампань, долины Мозеля и нижнего Рейна. Здесь возникает гигантский центр сукноделия, единственный регион средневековой Европы, помимо ее центральной части и Северной Италии, применительно к которому можно говорить о промышленности.

ЕВРОПЕЙСКИЙ БРОДЯЧИЙ ТОРГОВЕЦ

Средневековый европейский торговец — это прежде всего бродячий торговец, которому мешают плохое состояние дорог, несовершенство транспортных средств, отсутствие безопасности, а еще больше, вероятно, налоги, законы, всяческие пошлины, взимаемые бесчисленными сеньорами, городами, общинами при переправе через мост, брод или просто за то, что проехал через их земли. Если говорить о такой странствующей торговле, то единственный заметный прогресс в этой области в XII–XIII веках сводится к постройке множества мостов через реки. Чрезвычайно важным и смелым начинанием было возведение в 1237 году первого подвесного моста, открывшего кратчайший путь из Германии в Италию через ущелье Сен-Готард. Но самыми удобными торговыми путями считались водные: речные и морские. Наиболее важными речными путями были река По с притоками и Рона, продолжением которой служили Мозель и Маас. В общем, разветвленная сеть фламандских рек, дополненная начиная с XII века сложной сетью искусственных каналов (vaarten) и системой плотин-шлюзов (overdraghes), сыграла в торговой революции XIII века такую же роль, что в промышленной революции XVIII века — английская система каналов. Основным средневековым транспортом были морские суда, несмотря на страх, который средневековым людям внушало море, — оно ведь оставалось миром библейских чудовищ и кораблекрушений (например, жертвой великого кораблекрушения был святой Павел), символом опасностей и превратностей судьбы (неф церкви представляют себе и изображают в виде корабля среди бурных волн). В средоточии этих страхов рождается в Средние века морская Европа. Прогресс был медленным, но необратимым. Увеличивается грузоподъемность: в итальянском, в частности венецианском, флоте водоизмещение кораблей достигает тысячи тонн. В XIII веке распространяются кормовой руль, латинский парус, компас и картография. Но транспортировка товаров по морю, как и прежде, занимает много времени, ее единственное достоинство — несравненно меньшие затраты, чем при перевозке товаров наземным путем.

ЯРМАРКИ В ШАМПАНИ

В конце XII и начале XIII века важнейшим событием в области коммерции, обозначившим успех торговой революции и европейский характер этой революции, было бурное развитие ярмарок в Шампани. Эти ярмарки проходили в Ланьи, в Бар-сюр-Об, в Провене и в Труа. Они продолжались, сменяя одна другую, круглый год: в Ланьи в январе-феврале, в Бар в марте-апреле, майская ярмарка в Провене продолжалась и в июне, в Труа ярмарка открывалась в праздник Святого Иоанна и длилась с июля по август, еще одна ярмарка в Провене была приурочена к празднику Святого Эйюля и проходила с сентября по ноябрь. И наконец, в Труа проводилась ярмарка в праздник Святого Ремигия — с ноября по декабрь. Таким образом, в Шампани действовал; в сущности, постоянный рынок, обслуживавший весь Западный мир. Купцы и жители ярмарочных городов пользовались существенными привилегиями, и успех этих ярмарок теснейшим образом связан с возрастанием власти графов Шампани и с либерализмом их политики. Тут и охранные грамоты, и освобождение от налогов, пошлин на перевозимые товары и боналитетных прав[28], а также учреждение ярмарочной полиции, следившей за добросовестностью и законностью сделок и державшей под контролем торговые и финансовые операции. Особые чиновники, осуществлявшие надзор за ярмаркой и выполнявшие эти общественные функции, были чаще всего купцами, а позже, с 1284 года, — королевскими чиновниками. Можно сказать, что эти ярмарки представляли собой — в зачаточном состоянии — клиринговую систему: установился обычай разбираться на них с долгами через взаимное списание. На этом примере видно, что торговая экономика способна развиваться только с помощью и под контролем политической власти. В XII и XIII веках торговая деятельность осуществлялась через заключение договоров и создание купеческих ассоциаций, но эти ассоциации, как правило, возникали только в рамках ряда конкретных договоров и на ограниченное время. И лишь в конце века появились настоящие торговые дома.

Проблема денежных единиц

Международная торговля нуждалась в более мощном и более универсальном финансовом инструменте, чем многочисленные виды феодальных денег. До XII века эту роль играл византийский безант, но когда европейская торговля стала развиваться более активно, безант перестал удовлетворять ее потребностям. На Западе возобновилась чеканка золотой монеты, приостановленная при Карле Великом. Франция чеканит золотые экю с 1266 года, но во главе этого процесса оказываются большие торговые итальянские города. Начиная с 1252 года Генуя регулярно чеканит золотые дженовино, а Флоренция — свои флорины. Венеция с 1284 года чеканит золотые дукаты. Несмотря на высокий престиж и широкое употребление флоринов и дукатов, многообразие денег останется одной из главных препон, тормозящих средневековую экономику. Феодальная система отличалась раздробленностью. Это вредило денежному обращению, и отсутствие не только единой монеты, но хоть сколько-нибудь заметного количества денежных единиц, имеющих всеобщее хождение, ограничивало успехи средневековой торговой Европы.

Европа купеческая

По мере того как бродячих торговцев все активнее заменяют оседлые, они начинают вести свои дела при посредстве счетоводов, агентов, представителей и служащих, которых в совокупности называют комиссионерами: они находятся за границей и там получают и исполняют распоряжения хозяев, живущих у себя дома. Таким образом, класс купцов становится разнообразнее. Можно, как это делает Реймон де Роовер (Roover) на примере Брюгге, выделить три разновидности ростовщиков: первых часто называют ломбардцами (то есть итальянцами) или кагорцами (поскольку Италия и французский город Кагор были поначалу главными центрами международных займов) — это ростовщики, дающие деньги под залог, причем их деятельность достигала более крупных масштабов, чем ростовщичество, которым занимались евреи, дающие взаймы под проценты. Следующая разновидность ростовщиков занимается обменом денег, то есть финансовой операцией, наиболее распространенной в Средние века с их множеством денежных единиц; наконец, третья разновидность — это камбисты, или маклеры, то есть купцы, занимающиеся банковским делом. Маклеры — это менялы, которые к своим прежним функциям добавили прием вкладов и реинвестиции посредством займа. Так родилась банковская Европа.

Как мы видели, купеческий мир — это по преимуществу мир городской, но, хотя купцы являются частью некой общности, которая в Италии, например, называется «пополаны» или «народ», они тем не менее делятся на две группы соответственно размерам богатства и власти, и эти группы никак не смешиваются: реальность важнее юридических различий. Права буржуазии, даже если они включают в себя привилегии и распространяются на ограниченный круг людей, в реальной жизни — экономической, социальной и политической — значат куда меньше, чем разница в состоянии, а также в политической и экономической роли. Ив Ренуар справедливо утверждает: «Именно политическое господство деловых людей установило деление на классы». Господство купцов проявляется по-разному. Они пользуются распространением наемного труда среди ремесленников и рабочих на производстве и добиваются господства над рынком труда путем установления размеров заработной платы. Они устанавливают контроль и над рынком жилья: недвижимостью владеют те же люди, что дают работу. И наконец, они поддерживают свою власть и сохраняют общественное неравенство посредством неравенства в поборах, которые сегодня мы называем налогами, и главный из них — это подать, устанавливаемая советами, в которых купцы первенствуют. Происхождение этой Европы городского неравенства прекрасно объясняется в знаменитом тексте второй половины XIII века, принадлежащем перу юриста Бомануара, — «Кутюмы Бовези» (где излагаются правовые нормы провинции Бовези): «Многие ропщут в городах коммуны на подать, ибо часто случается, что богатые люди, кои правят делами в городе, объявляют меньше, чем должны, за себя и свои семьи и те же льготы предоставляют другим богачам, и все бремя ложится на бедняков». Мошенничество с налогами доходило до того, что подчас разражались скандалы, как в Аррасе, где член знаменитой семьи банкиров Креспен «забыл» объявить 20 000 ливров прибыли. Начинала возникать Европа налогового мошенничества.

Оправдание денег

Поначалу, вплоть до XII века, каждый купец — более или менее ростовщик, и Церковь его осуждает, но когда ростовщичество было практически целиком передано в руки евреев, а власть купцов окрепла, Церковь постепенно стала оправдывать прибыль купечества и провела границу, правда довольно зыбкую, между доходами дозволенными и недозволенными. Некоторые оправдания были связаны с самой техникой торговли. Церковь разрешала взыскание задолженности купцам, если они не получили назад своих денег в срок или если их деятельность потерпела ущерб из-за невозвращения долга. Торговая деятельность внедрила в европейские умы и в европейскую этику такие понятия, как случай, риск и неуверенность. Надо полагать (и мы еще вернемся к этому вопросу), главным фактором, позволившим узаконить торговую прибыль, стало представление о том, что прибыль — это плата за труд. Более того, понятие общего блага, общей пользы, распространяемое через труды схоластов и проповеди церковников, стало применяться и к купцам. Так, в XIII веке специалист по каноническому праву Бурхард Страсбургский объявляет: «Купцы трудятся на общее благо и радеют об общественной пользе тем, что привозят товары на ярмарки и увозят прочь».

В начале XIII века англичанин Томас из Чобхэма записывает в своем своде наставлений исповеднику: «Великая была бы нужда во многих странах, если бы купцы не привозили то, чего вдоволь в одном месте, в другое место, где этого самого недостает. А посему они могут с полным правом получать воздаяние за свой труд». Таким образом, отныне крупная международная торговля считается делом необходимым и угодным Богу, она входит в Божий промысел.

Возрастание престижа и власти купцов внесло большие изменения в европейские умы. По выражению Мишеля Молла (Mollat), деньги, благодаря купцу, стали «основой общества». Однако нельзя сказать, что купец сознательно противостоял сеньориальным ценностям. Он старался, живя на манер дворян, сам стать таким же, как они, и иногда ему это удавалось. Кроме того, он старался покупать землю и извлекать доход из пользования ею и из эксплуатации крестьян, то есть присвоить фундаментальную основу власти, существовавшую в Средние века, — землю.

Эволюция религиозных обрядов, о которой пойдет речь позже, предлагала купцу и другие оправдания. Он щедро творил то, что Церковь называла делом милосердия, и, в частности, щедро раздавал милостыню. Строительство первых городских больниц, таких как Санта-Мария-дел-ла-Скала в Сиене, было большей частью делом его рук. С другой стороны, входят в обиход молитвы за души, пребывающие в Чистилище; распространяется вера в это преддверие Рая, где души очищаются от грехов, не смытых исповедью; это позволяет купцу надеяться на спасение, в котором Церковь отказывала ростовщикам до XIII века. В.одном тексте, написанном немецким цистерцианцем Цезарием Гейстербахским, рассказывается история льежского ростовщика, которого молитвы его вдовы привели сперва в Чистилище, а потом в Рай.

Особый интерес представляет покровительство, которое, начиная с XIII века, большинство купцов оказывало искусствам. Строительство церквей, а главное, вознаграждение художников, которые их расписывали (около 1300 года первый из «новых» художников, Джотто, получил щедрое вознаграждение от заказчиков — богатых флорентийских купцов), были благочестивыми делами по отношению к городу, в котором купцы торговали. А кроме того, по всей видимости, среди тех людей Средневековья, кто сумел раньше и сильнее других почувствовать прекрасное, больше всего было именно купцов. Так возник неожиданный союз между деньгами и миром прекрасного.

Наконец, эволюция приемов торговли и, в частности, все возрастающая роль делопроизводства в ремесле купцов-банкиров развилась в определенную интеллектуальную культуру. Культурные запросы купцов привели к созданию городских школ, как, например, в Генте в 1179 году. Распространение письма, счета, географии, преподавания живых языков и повышение их значения в обществе дали толчок постепенному обмирщению культуры. Один генуэзец советует купцу в конце XIII века: «Ты должен всегда помнить: следует записывать все, что делаешь. Пиши сразу, пока это не вылетело у тебя из памяти». А в следующем веке один флорентинец скажет: «Негоже лениться записывать». В области счета создается одно замечательное произведение, «Книга абака» («Liber abaci»), опубликованная в 1202 году Леонардо Фибоначчи. Он родился в Пизе, его отец одно время был торговым консулом в городе Бужи в Северной Африке. Путешествуя по делам по христианско-мусульманскому торговому пространству, — Бужи, Египет, Сирия, Сицилия, — он приобщается к математике, которую арабы заимствовали у индусов. Он вводит в употребление арабские цифры, ноль, позиционную форму записи чисел, действия над дробями, предлагает пропорциональный ряд.

В конце XIII века купцы добились двух основных благ, прежде исключавших одно другое. Я имею в виду благо материальное и благо духовное. Раньше купцы зарабатывали деньги, но тем самым обрекали себя на духовную погибель, как показывает римская скульптура: кошель, висящий на шее у торговца, влечет и низвергает его в преисподнюю. Отныне купец может владеть своими деньгами и, отбыв более или менее долгий срок в Чистилище, попасть в Рай. Произошло примирение «кошелька и жизни».

Итальянцы и ганзейцы

В XIII веке в купеческом мире господствуют два народа: на юге, в Средиземноморье, — итальянцы, а на севере, на Британских островах, во Фландрии и до Балтийского моря, — немцы. Активность итальянцев в византийском мире и на границах мусульманского мира весьма значительна, кроме того, растет их влияние во Фландрии; но, пожалуй, еще более заметна торговая экспансия ганзейских купцов. Они — наследники купцов раннего Средневековья, фризов, а позже фламандцев, но действуют гораздо динамичнее и оперируют большим количеством товаров. Так, Тьель в дельте Рейна уступил в XII веке первое место Утрехту, в котором часто бывали не только фламандцы и фризы, но и прирейнские жители, саксонцы, датчане и норвежцы. Брюгге стал наиболее значительным торговым центром Голландии. Эти купцы импортировали и реэкспортировали рейнское вино, успешно конкурировавшее в Европе с французским, изделия из металлов, драгоценные камни, дорогие ткани из самого Константинополя, майнцские доспехи. Особенно успешно действовали купцы из Кёльна: на западе они добирались до Британских островов, на востоке — до Дании. Наибольших успехов они добились в Англии, где самое позднее в 1130 году получили монопольное право на торговлю в Лондоне и приобрели дом на Темзе у Лондонского моста — это здание гильдии стало их торговым представительством. В 1157 году король Генрих II даровал кёльнцам свое особое покровительство. Торговля на северо-востоке, в балтийском регионе, была в руках купцов с острова Готланд: они способствовали расцвету Новгорода на Руси. Русские купцы, в свою очередь, появились и на Балтике, и в Дании, где имели дело больше с пруссами и эстонцами, чем с немцами. Торговый пейзаж меняется с успехами городов. Рождение и развитие Ганзейского союза тесно связано с городским развитием.

Филипп Доллингер (Dollinger) прекрасно объясняет процесс, приведший, благодаря усилиям купцов, к утверждению ганзейских городов в XIII веке. Вот его общая схема: «Прирост населения в некоторых благоприятно расположенных агломерациях за счет притока сельских ремесленников и за счет того, что купцы обосновываются на постоянном месте; объединение на одном и том же пространстве, окруженном крепостными стенами, торгового квартала — в Северной Германии его называли Wiek — с более старым административным центром, церковным или светским; установление единых законов, распространяющихся именно на этот город, сосредоточенных на вопросах торговли и землепользования; создание бюргерской общины, часто сплоченной с помощью присяги; преимущественное влияние купцов в этой общине, иногда объединенных в гильдии; захват наиболее состоятельными семьями управления городом; рост автономии города по отношению к местному сеньору; и наконец, развитие административных органов, находящихся в руках бюргеров». В самом конце XII века утверждается роль городского совета (Rat) — это собрание людей, которое реально управляет городом. В этом процессе следует подчеркнуть важность складывания городского законодательства, важнейшие положения которого создавались начиная с XIII века. Среди юридических образцов, имевших наибольшее влияние, отметим Дортмундское право, положения которого главенствовали над всеми прочими в судопроизводстве и апелляциях в вестфальских городах, Госларское право в Саксонии и особенно Магдебургское право, которое для всей Восточной Европы, включая Польшу и славянские страны, стало «германским правом».

Важным событием стало основание в 1159 году графом Гольштейнским Адольфом II Шауэнбургским, вассалом герцога Саксонского Генриха Лионского, города Любека, строительство которого, а затем и управление было доверено «консорциуму предпринимателей» (по выражению Фрица Рёрига (Rörig)). Любеку предстояло стать столицей городской и торговой империи, названной Ганзейским союзом. До середины XIII века немецкие любекские купцы содействовали преуспеянию купцов острова Готланд, на котором немцы обосновались в большом количестве. Успехи Висбю, главного города на Готланде, были стремительными и недолговечными. В середине XIII века Висбю был обнесен каменной стеной длиной в 11 200 футов, замыкавшей в себе пространство по меньшей мере равное площади Любека. Еще сегодня руины 18 средневековых церквей — наибольшая из которых, церковь Св. Марии Немецкой, построенная с 1190 по 1225 год, была приходской церковью немецкой общины, — напоминают нам об этой северной торговой Европе, столицей которой недолгое время был Висбю. Любек сменил Висбю и превзошел его в этой роли. В Любеке было построено множество коггов, торговых кораблей большого водоизмещения, способных соперничать с итальянскими галерами; так этот город установил свое господство над сетью морских торговых путей, опираясь на новые города, такие как Росток, Штральзунд, Штеттин на Одере (славянский город, выросший за счет немецких кварталов), Данциг (Гданьск) на Висле, Эльбинг в Пруссии (сегодня город Эльблонг в Польше), на печати которого, относящейся к началу XIII века, можно увидеть самое первое изображение кормового руля. Любек согласовывал свою деятельность с воинственными устремлениями недавно созданного в Германии ордена тевтонских рыцарей, который играл заметную роль в Пруссии.

Любекцы и другие северонемецкие купцы способствовали основанию в Швеции города Кальмар и, главное, Стокгольма (около 1250 года), а в Норвегии — Бергена. Торговая экспансия любекцев и ганзейцев была направлена также и на запад. В Англии любекцы и другие купцы с востока начали наведываться в порты Ярмут, Линн, Гулль, Бостон и, наконец, в Лондон. Король Англии Генрих III признал в 1266 году за гамбургскими купцами, а в 1267 — за любекскими право образовать ассоциацию, hanse, по образцу кёльнской. Так впервые возникло понятие «Ганза».

В 1252 и 1253 годах немецкие купцы получили также ряд привилегий от графини Фландрии. Взлет ганзейской торговли неуклонно продолжался до 1356 года, когда был созван первый общий сейм, окончательно закрепивший союз ганзейских городов.

Параллельно успехам Ганзы продолжалось преуспеяние Брюгге «на пути к превращению во всемирный рынок Запада» (Филипп Доллингер). Брюгге принимал купцов всех национальностей: англичане, шотландцы, ирландцы привозили шерсть для сукноделия, голландцы и фризы продавали скот, а купцы с франко-английского побережья Атлантики, из Ла-Рошели и Байонны, — вино. Испанцы и португальцы тоже привозили вино, а также южные фрукты.

Несколько охладев к ярмаркам в Шампани, итальянцы обосновались в Брюгге, который превратился в главный финансовый центр севера Европы. Начиная с конца XIII века караваны генуэзских, а затем венецианских галер регулярно доставляли в залив Звин грузы пряностей. От Италии до Фландрии и Балтики выстраивался, посредством морской торговли, европейский мир-экономика.

3. ДОСТИЖЕНИЯ ШКОЛ И УНИВЕРСИТЕТОВ

Европейский XIII век, век городов и торговли, был также, опять-таки в рамках городов, веком школьным и университетским. Как мы видели, начиная с XII века, благодаря усилиям бюргерства городских школ становится все больше. Эта Европа «начальных» и «средних» школ заложила основную базу европейского образования. Но самым впечатляющим достижением, давшим начало традиции, которая жива и поныне, было создание «высших» школ, университетов. Такие школы в начале XII века получили название «общая школа» (studium generale), указывавшее одновременно и на их высший статус, и на обучение энциклопедического типа. В условиях складывания системы городских ремесел эти школы тоже начали по образцу прочих ремесел объединяться в корпорации и стали называться университетами, что на латыни и означало «корпорация»; этот термин впервые появился в Париже в 1221 году для обозначения общины парижских преподавателей и студентов (universitas magistrorum et scolarium).

Отметим сразу же различие, которого не сохранила история. Средневековые университетские корпорации строились согласно двум моделям. В парижской модели преподаватели и студенты составляли единую общину. В болонской модели в universitas входили, в юридическом смысле, только студенты. До сегодняшнего дня дошла только парижская модель. В Европе XIII века университетский преподаватель возникает одновременно с купцом. Купец, которого сначала обвиняли в том, что он продает время, принадлежащее одному Богу (барыш приходит к купцу, даже когда он спит), а потом оправдали в XIII веке за его труд и за полезность этого труда, — фигура, близкая к университетскому преподавателю, которого тоже обвиняли в XII веке в том, что он продает благо, принадлежащее одному Богу, — знание, и который тоже был впоследствии оправдан за то, что трудится, преподавая студентам, и, значит, может получать плату за свой труд. Европа интеллектуального труда рождалась бок о бок с Европой труда торгового.

Университетский профессор совмещал преподавание и труд, связанный с размышлением и письмом, — то, что мы сегодня называем исследовательской деятельностью. Репутация наставника, участие в социальных и политических дебатах (на такие темы, как нищенство монахов, королевская власть, папское налогообложение) дополняли прямые функции преподавателя, закрепляя за ним ту роль, которая повсеместно признается за интеллектуалами начиная с XIX века. Вот почему я назвал этих университетских преподавателей «средневековыми интеллектуалами».

Преподавателями руководили ректоры, которых сами преподаватели и избирали; ректор находился под надзором канцлера, как правило, назначаемого местным епископом; влияние канцлера со временем сошло на нет, и университеты добились почти полной независимости. Как правило, университеты ускользали и от поползновений светской власти, будь то королевская или городская, установить над ними контроль. Зато, будучи учреждениями церковными, университеты вынуждены были терпеть вмешательство власти духовной. Но эти вмешательства были редкими и незначительными. В некоторых случаях местный епископ использовал свои формальные полномочия и грубо вмешивался в университетские дела, навязывая университету свою цензуру. Наиболее показательным случаем было осуждение в 1270-м, а затем в 1277 году епископом Парижским Этьеном Тампье тезисов, сформулированных на основе учения некоторых парижских профессоров, в том числе Фомы Аквинского. Это осуждение было направлено в особенности на реальные или мнимые заимствования парижских учителей из идей арабского комментатора Аристотеля, Аверроэса, проповедовавшего так называемое учение о двойственной истине, согласно которому наряду с догматической истиной — в случае христианства с истиной библейской и истиной церковного учения — законной считается истина согласно разуму, которую можно преподавать, даже если она противоречит церковному учению.

Аристотель был, в известном смысле, главным авторитетом для университетов XIII века; особенно его почитали в Парижском университете. Его труды по логике были с давних пор переведены на латынь, но «Метафизику», «Этику» и «Политику» открыли и перевели на латынь именно в XIII веке. Эти труды сперва было запрещено преподавать в университетах, но они вызывали живой интерес у студентов, и в университетах их читали и изучали. Можно сказать даже, что учение Аристотеля, изложенное по-латыни, в Средние века стало модным: к 1260–1270 годам оно вошло почти во все курсы университетского обучения. Его великим пропагандистом был доминиканец Фома Аквинский, университетский преподаватель, также весьма популярный. Но приблизительно после 1270 года учение Аристотеля стало отходить на задний план: во-первых, из-за неодобрения, с которым к нему относились традиционалисты вроде Этьена Тампье, а во-вторых, наоборот, под давлением более «современных» профессоров вроде Иоанна Дунса Скотта (1266–1308) и Уильяма Оккама (1285–1347), а также доминиканца Мастера Экхарта (ок. 1260–1328 или 1329), которые противопоставляли ему более мистические и менее рационалистические идеи. Отныне интеллектуализм Аристотеля считался препятствием на пути развития науки, которая становилась экспериментальной и открытой для свободных дискуссий.

Согласно изучаемым дисциплинам, университеты разделялись на факультеты. Насчитывалось четыре факультета, и теоретически в каждом университете имелись все четыре, но на практике так было не всегда: очень часто один факультет намного превосходил по значимости все остальные, даже если они номинально существовали. Так, Болонский университет специализировался главным образом на юриспруденции, Парижский — на теологии, университет Монпелье — на медицине. Существовала иерархия факультетов, согласно их месту в учебном плане и уважению, оказываемому каждому из них: в нижней части пирамиды располагался подготовительный факультет, он же факультет искусств, где преподавали искусства тривиума (грамматику, риторику, а главное — диалектику) и квадривиума (арифметику, геометрию, астрономию и музыку). На этом факультете часто отдавалось предпочтение дисциплинам, которые мы сегодня назвали бы точными науками. Говоря о социальном составе, важно заметить, что студенты, учившиеся на подготовительном факультете, были самыми молодыми, самыми беспокойными и самыми небогатыми из всей студенческой массы, и лишь немногие из них потом продолжали обучение на другом факультете. Над факультетом искусств в иерархии располагались два других, которые представлялись студентам более привлекательными: юридический факультет, где преподавали гражданское и каноническое право, и медицинский, на котором изучали скорее книжную и теоретическую медицину, нежели экспериментальную и практическую. Наконец, выше всех в иерархии располагался факультет богословский.

Первым университетом был Болонский; свой статус он получил от Папы только в 1252 году, но уже с И 54 года император Фридрих Барбаросса предоставил болонским профессорам и студентам привилегии. Точно так же парижские профессора и студенты получили привилегии от Папы Целестина III в И 74 году, а от короля Франции Филиппа Августа — в 1200-м. Но университет только в 1215 году получил статус от папского легата Робера де Курсона, а в 1231 году — из важнейшей буллы Папы Григория IX «Основание наук» («Parens scientiarum»): в ней содержится знаменитая похвала университетской системе и богословию, которое в университете, по выражению отца Шеню, становится наукой. В первые годы XIII столетия были основаны университеты в Оксфорде, Кембридже и Монпелье. Неаполитанский университет был основан в 1224 году императором Фридрихом II, Лиссабонский — в 1288-м. Римский Studium (городское училище) тоже играл роль настоящего университета, где, как показал Агостино Паравичини Бальяни (Paravicini Bagliani), много места отводилось точным наукам и, в частности, оптике. Показательна история университета в Саламанке, прошедшего в своем развитии через несколько этапов. Основанный королем Альфонсом IX Леонским в 1218–1219 годах как королевское учебное заведение, он стал высшим учебным заведением в силу Carta magna[29] Альфонса X Мудрого, короля Кастилии, а Папа Александр III в 1255 году пожаловал ему licentia ubique docendi[30]. Историк этого университета Антонио Гарсиа-и-Гарсиа (Garcia у Garcia) прекрасно описал привилегии, пожалованные Альфонсом X Саламанкскому университету в 1254 году: «Согласно Carta magna, создавались кафедра гражданского права, три кафедры канонического права (одна по декретам и две по декреталиям[31]), две кафедры логики, две — грамматики, две — физики (медицины), должность библиотекаря, который должен был обеспечивать профессоров и студентов необходимыми книгами, одна должность органиста и одна — аптекаря. Число кафедр со временем увеличилось. Источником жалованья, которое выплачивали профессорам, была, главным образом, треть десятины из Саламанкского диоцеза. Кроме того, профессора и студенты широко пользовались церковными привилегиями». Особый случай представлял собой Тулузский университет, созданный папской властью как оплот в борьбе против ереси катаров; его основание было одним из следствий Парижского договора, который в 1229 году положил конец крестовому походу против альбигойцев. Студенты для него набирались по всему христианскому миру: был разослан текст, сочиненный знаменитым английским преподавателем из Парижского университета Иоанном Гарландским, который расхваливал климат Тулузы и достоинства этого города, в том числе и прелести его жительниц. Южане отнеслись к созданию университета крайне отрицательно, видя в нем инструмент порабощения со стороны северян. Преподавание богословия в нем не привилось, и только во второй половине XIII века университет стал развиваться: в частности, были достигнуты успехи в преподавании юриспруденции. Среди новшеств, которые укоренились в XIII веке в Европе благодаря новым университетам, следует особо выделить забастовки — к ним стали прибегать и студенты, и преподаватели. Самой длительной и самой знаменитой из них оказалась забастовка парижских магистров и студентов в 1229–1231 годах; поводом к ней послужила враждебность епископа и королевы Бланки Кастильской (юный Людовик IX впервые оказал тогда сопротивление матери: он поддержал университет, который вырвал у Папы буллу «Parens scientiarum»). Другим новшеством было введение в календарь курсов, входивших в программу обучения, одномесячных летних каникул. Каникулы распространились по всей Европе и соблюдались свято, как богослужения.

В христианском мире XIII века, уже, впрочем, приученном Церковью к интернационализму, поражает то, что благодаря университетам профессора и студенты превратились в странников, которые в поисках знания путешествовали повсюду и охотно перебирались из страны в страну, привлекаемые модой или репутацией университета или учителя. Самыми знаменитыми парижскими преподавателями в XIII веке были доминиканцы немец Альберт Великий и итальянец Фома Аквинский, а также итальянский францисканец Бонавентура.

Эта «легкость на подъем» студентов и преподавателей обеспечила успех средневековым университетам и позже дала им возможность присваивать студентам степени, которые признавались во всей Европе. Если студенты обладали возможностями и талантами, они получали по нескольку дипломов, из которых наиболее уважаемой была степень магистра богословия, которую присваивали после одиннадцати лет учебы. Первой ступенью была степень бакалавра, нечто вроде обряда инициации, который проходил дворянский отпрыск при посвящении в рыцари. Далее шел основной диплом, licentia ubique docendi, разрешение преподавать повсюду, — от него произошла наша licence[32]. Даровать университетам право присваивать эту степень и связанные с ней привилегии мог только Папа. Третья и высшая степень была докторская; получившие ее переходили в разряд преподавателей (maîtres). Так родилась Европа профессуры. Получить степень и преподавать могли как дворяне, так и люди незнатного происхождения. Среди университетских преподавателей были и выходцы из крестьянского сословия. Робер де Сорбон, получивший известность в свое время, то есть в XIII веке, как основатель самого славного парижского коллежа, Сорбонны (созданного благодаря щедрости его друга, короля Франции Людовика Святого), был весьма скромного происхождения, о чем ему неустанно напоминал его приятель сир де Жуанвиль. Однако учеба в университете обходилась дорого, в том числе и потому, что студенты долгие годы должны были жить на свой счет в городе, где цены на жилье и питание постоянно росли. Поэтому немногие могли себе позволить учиться дольше, чем один-два года.

Чтобы помочь одаренным и трудолюбивым студентам преодолеть трудности, связанные со скромным социальным происхождением, некоторые благотворители основывали или субсидировали особые дома, где могли бесплатно жить и питаться те, кого мы сегодня назвали бы стипендиатами. Так возникали коллежи, из которых самыми знаменитыми в Париже (после Сорбонны) были коллеж д’Аркур и Наваррский коллеж, основанные в самом начале XIV века. Часто в коллеж собирались студенты родом из одной и той же местности или изучавшие одну и ту же дисциплину. Так, в XIII веке коллеж Сорбонна принимал бедных студентов-богословов, а в Оксфорде, например, Мертон-колледж был в основном открыт для студентов-математиков. Таким образом, начиная с XIII века университеты и коллежи способствуют формированию содружеств бывших соучеников, которые занимают высшие должности как в церковной, так и в светской иерархии. Поскольку многие из них специализировались в области юриспруденции, они, например, сформировали во Франции в царствование Филиппа IV Красивого правительство «законников», или «легистов». Так вырисовывались черты Европы христианских «мандаринов» — высокообразованных, влиятельных чиновников.

Книжная культура

Продолжая Возрождение XII века, XIII век принес новый стремительный взлет книжной культуры. В прошлом подобный взлет впервые обозначился между IV и VII веками, когда на смену античным volumen — относительно неудобным в обращении свиткам, пришел codex, манускрипт, разбитый на страницы, который был революционным нововведением: пользоваться им было куда удобней, тем более что многие книги, кроме богослужебных, были небольшого размера, так что их можно было носить с собой и перевозить с места на место. Распространение книг типа codex тормозилось двумя обстоятельствами. Первое обстоятельство — социоинтеллектуального порядка. Число грамотных людей ограничивалось монахами, которые получили образование в монастырях и могли пользоваться единственными в то время библиотеками — монастырскими scriptoria. Второе обстоятельство накладывало не меньшие ограничения. Рукописная книга-кодекс изготовлялась из пергамента. Для изготовления одной такой книги требовалось большое количество телячьей или чаще ягнячьей кожи, и, соответственно, книги были очень дороги. Спрос на книги возрастал с увеличением числа городских школ и, главное, университетов.

У Ивана Иллича (Illich) были основания написать: «Около 1140 года в книжной цивилизации монастырская страница была перевернута и открылась схоластическая страница». Одним из главных инициаторов этого нового искусства чтения был великий богослов и ученый из монастыря Св. Виктора под Парижем Гуго Сен-Викторский. В XIII веке окончательно сложился новый материальный и технический комплекс, обеспечивший новое лицо и новое применение книги. Усовершенствовалась пунктуация, в манускрипты стали вводить заголовки и рубрики, книги стали делить на главы, добавились алфавитные указатели. Более того, появилось еще одно революционное новшество — отказ от чтения вслух, кроме как перед избранной аудиторией; в обиход вошло индивидуальное чтение про себя. Родилась Европа отдельных читателей. Наряду с развитием школ и университетов, употребление книг расширяется за счет того, что появляются новые группы профессий, подразумевающих письмо, например юристы; грамота распространяется среди дворянства, купцов и ремесленников. Как заметил Даниель Балу (Baloup), «книга становится одновременно инструментом мирского образования, работы, досуга и подспорьем для уединенных молитв». Вместе с формой меняется и становится разнообразнее содержание книг. Книги все больше приспосабливаются к вкусам и интересам читателей, тем более что в них проникают местные языки. Внешний вид книг, предназначенных для университетов, отличается появлением широких полей, на которых можно помещать комментарии. Умножаются профессии, связанные с книгой, в частности в рамках университетов. Появляются книготорговцы. Все возрастает потребность в изготовителях пергамента, переписчиках, переплетчиках. Проблема дороговизны пергамента разрешится очень нескоро, по мере того как постепенно будет входить в употребление бумага, которая распространится лишь в XV веке; бумага окажется в тринадцать раз дешевле пергамента.

В XIII веке появилось и стало развиваться еще одно техническое новшество, имеющее отношение к книге; это была система pecia. Очевидно, что до изобретения книгопечатания воспроизведение манускриптов представляло огромную проблему. Нередко приходилось изымать образец из обращения на целые месяцы, чтобы получить одну-единственную копию. В конце XII века в Болонье, а с XIII века и в Париже появилась и стала распространяться новая техника, исходящая из образца нового типа — экземпляра. Вот как описывает технику pecia Луи-Жак Батайон (Bataillon): «Переписчикам выдавали на время непереплетенный экземпляр, написанный в пронумерованных тетрадях, состоявших из двух двойных листов, называвшихся pecie (то есть шкура, из которой сделан пергамент). Переписчик брал на время отдельные тетради, а остальными тем временем могли пользоваться другие переписчики; таким образом, несколько переписчиков могли одновременно работать над одним и тем же текстом, и это позволяло быстро пускать в обращение гораздо большее число копий одной и той же книги». Так, за два столетия до изобретения книгопечатания сложилась Европа переписчиков. Однако эта техника, широко применявшаяся в Болонье, Падуе, Париже, Монпелье, Неаполе, Авиньоне, не распространилась ни в Англии, ни в германских и славянских странах, а после 1350 года от нее отказался и Париж. Эпоха книги достигла в Европе настоящего расцвета только во второй половине XV века.

Тем не менее новая книжная эра в XII и XIII веках привела к тому, что возникли новые категории читателей. Кроме преподавателей и студентов в мир литературы входило все больше мирян; следовательно, можно говорить о том, что посредством эволюции книги происходила секуляризация христианского мира. Разумеется, религия и набожность по-прежнему занимали много места в манускриптах. И все же в XIII веке развивается, к примеру, особый тип душеполезной книги, обращенной специально к женщинам; следовательно, книги, наряду со школой, способствуют повышению роли женщины. К той же категории книг относятся часословы. Они представляли собой Псалтырь, к которой были добавлены служба, посвященная Богородице (этим объясняется многочисленность читательниц), календарь (знаки зодиака и работы на каждый месяц), покаянные псалмы, литании и молитвы святым, а также — дань религиозного отношения к мертвым и к Чистилищу — заупокойная служба. Часословы предназначались для богатых и власть имущих, они были необыкновенно дороги из-за превосходных иллюстраций, но вообще «прекрасная книга», украшенная миниатюрами, отступала на задний план. Книги, предназначенные для университетов, и книги утилитарного назначения, которых становилось все больше, вытесняли книгу как «произведение искусства».

Энциклопедии

Еще один тип книги добился большого успеха в XII и особенно в XIII веке, способствуя эволюции знания в сторону мирских материй и светской культуры. Это были энциклопедии. Их стремительное развитие отвечало появлению новых категорий читателей и приумножению знаний, характерному для Возрождения XII века. Эти энциклопедии содержали всевозможные сведения о природе и обществе.

Наряду с богословием, энциклопедии включали в себя все больше сведений мирского характера, закладывавших основы философии. Наряду со сверхъестественным и метафизикой, энциклопедии предлагали совокупность знаний о естественном, то есть о природе и о физике в самом широком смысле.

Точкой отсчета для развития новой энциклопедической традиции может служить Гуго Сен-Викторский. В частности, в своем труде «Didascalion» Гуго смешивает науку о священном с наукой о мирском, к первому уровню знания он относит искусства и философию, ко второму — герменевтику; он также смешивает Священную историю с мирской. В энциклопедиях конца XII и XIII века уже проводится различие этих категорий. Гийом из Конша (ок. 1090 — ок. 1154) четко разграничивает философию и физику, понимаемую как наука о природе, более широкая, чем медицина.

Энциклопедию чисто аристотелевского толка создает Александр Некам, автор сочинения «О природе вещей» («De naturis rerum»). Одна из самых популярных энциклопедий XIII века, созданная между 1230 и 1240 годами, принадлежит Варфоломею Английскому; она является гибридом сочинений Исидора Севильского и Аристотеля. Этот труд — «О свойствах вещей» («De proprietatibus rerum») — был переведен на итальянский, французский, провансальский, английский, испанский и фламандский. Король Франции Карл V в 1372 году заказал своему капеллану еще один перевод на французский. Фома из Кантемпре в труде «Liber de la natura rerum» (созданном также между 1230 и 1240 годами) дает свод современных ему сведений по естествознанию, который, по его мнению, должен служить введением в богословие; однако его сочинение показалось современникам чересчур мирским и было встречено не слишком благосклонно. Поэтому автор посвятил остаток жизни духовным материям, что отразилось в девятой части «Liber de la natura rerum», озаглавленной «О всеобщем благе пчел» («Bonum universale de apibus»), которая представляет собой пространное сравнение человеческого общества с огромным ульем. Большинство энциклопедистов являлись монахами нищенствующих орденов, о которых речь пойдет дальше. Третий наиболее известный энциклопедист после Варфоломея и Фомы — Винсент из Бове, монах-доминиканец, умер в 1264 году. В 1230-х годах орден поручил ему собрать в одной «Книге книг» знание, необходимое для образования братьев, не обучавшихся в университетах. Винсент из Бове осуществил большую часть этой работы в аббатстве Руайомон, где, предвосхищая современные методы организации, заставил трудиться на себя целую команду, которая подбирала для него тексты. Но расположение и организация материалов полностью выполнены им самим. Итак, ему принадлежит труд «Великое зерцало» («Speculum majus») в трех частях: «Природное зерцало» («Speculum naturale»), «Доктринальное зерцало» («Speculum doctrinale»), «Историческое зерцало» («Speculum historiale»). Его репутация была столь высока, что после его смерти ему приписывали вдобавок апокрифический труд «Нравственное зерцало» («Speculum morale»).

Наибольших интеллектуальных высот достигли в своих трудах немецкий доминиканец Альберт Великий (ок. 1200–1280) — у него энциклопедические знания о мире были поданы в форме отдельных трактатов, а также английский францисканец Роджер Бэкон (ок. 1214 — ок. 1292) и каталонец Раймунд Луллий (1232–1316) — светский писатель, автор богословских, философских, педагогических, юридических, политических и естественнонаучных произведений, а сверх того стихов и романов. Он положил начало преподаванию древних и новых языков на Майорке, был неустанным путешественником по Средиземному морю и по всему христианскому миру, а также деятельным поборником обращения в христианство евреев и мусульман. Луллий, так же как и большинство энциклопедистов, с необычайным талантом убеждения и в совершенно самобытной манере утверждал, что вера и разум неразрывно связаны.

Схоластика

Наиболее важным наследием интеллектуальной деятельности XIII века, особенно той, что процветала в университетах, оказалась совокупность методов и трудов, определявшихся как схоластические, то есть интеллектуальная продукция, с XIII века связанная со школой, а точнее, с университетами. Схоластика рождается из развития диалектики, одной из наук тривиума, которая была «искусством аргументации посредством вопросов и ответов в ситуации диалога». Отец схоластики — Ансельм Кентерберийский (ок. 1033–1109), для которого диалектика была основным методом идеологического рассуждения. Цель диалектики — осмысление веры; вера, ищущая разумения, — эта формула, родившаяся в Средние века, вошла в историю. Такой подход подразумевает обращение к разуму, и Ансельм дополнил свое учение идеей о том, что свободная совесть совместима с благодатью. Схоластику можно рассматривать как установление и обоснование согласия между Богом и человеком. Кроме того, Ансельм снабдил схоластику базой, а именно рациональными, то есть основанными на разуме, доказательствами существования Бога. Этот новый метод рассуждения и преподавания, разработанный в XII веке, послужил прологом к чисто схоластическому преподаванию, воспринятому университетами. Исходя из этого метода, требовалось сперва выстроить проблему, поставить вопрос (questio), и этот вопрос обсуждался, то есть происходила дискуссия (disputatio) между преподавателем и студентами. В завершение, в конце дискуссии магистр дает студентам решение проблемы (determinatio). В XIII веке в программу университетов входили проводимые дважды в год особые диспуты, называвшиеся quodlibetique[33], в ходе которых проявлялся интеллектуальный блеск преподавателя: студенты задавали ему вопросы, касавшиеся любой проблемы, по их выбору. Репутация преподавателей зачастую зависела от их способности отвечать на такие вопросы.

Университетское преподавание было непременно связано с публикациями, поэтому университеты играли важную роль в распространении книги и возрастании ее авторитета. В XII веке основной тип университетских публикаций — это сборники (Florilèges), в которых содержатся не только цитаты из Библии, из Отцов Церкви, из наставников старых времен, но и комментарий современного преподавателя на каждую цитату, предвещающий эволюцию этих сборников в новую форму изложения знания — схоластическую сумму. Главной промежуточной стадией этой эволюции был другой тип книги — сборник сентенций. Сентенции представляли собой обработку основополагающих текстов для обучающей дискуссии. Главным разработчиком сентенций был архиепископ Парижский итальянец Петр Ломбардский (ум. в 1160). Его «Книга сентенций», составленная, вероятно, в 1155–1157 годах, служила в XIII веке основным учебником на факультетах богословия всех университетов. Другим великим новшеством XI и XII веков оказалась глосса — результат развития библейской экзегетики. Идея подробного истолкования Библии привела в середине XIII века к созданию нового университетского учебника, «Ординарной глоссы». Существование библейских глосс не давало Книге превратиться в застывшую, освященную традицией святыню.

В XIII веке схоластическая мысль существовала главным образом в двух формах: первой из них были комментарии, — наряду с диспутами, комментарий явился основным фактором, ускорившим развитие знания в XIII веке. Благодаря комментарию вырабатывалось оригинальное знание, плод труда схоластов: они обращались к современным проблемам, но опирались на традицию и развивали ее. Европа комментариев проторяла путь Европе интеллектуального прогресса, при этом не порывая с традицией. Как справедливо заметил Ален де Либера (de Libera), «история комментария — это история неуклонного постепенного освобождения философской мысли, имеющей отправным пунктом традицию». Другим плодом схоластики XIII века были суммы. Само название «сумма» выражает желание интеллектуалов XIII века создать подкрепленный документами и аргументированный синтез доктрин в области философии, которая еще не успела отделиться от богословия. Здесь уместно будет процитировать мнение отца Шеню, считавшего, что в XIII веке повышается роль богословия как науки.

Упомянем некоторые знаменитые образцы схоластики XIII века. Первая большая университетская сумма была составлена английским францисканцем Александром из Гэльса в 1230-х годах. Доминиканец Альберт Великий, первый немец, получивший степень магистра богословия в Парижском университете в 1248 году, расширил границы знания: он занялся теми областями наук или искусств, которые не преподавались в университете. Он охотно обращался к трудам арабских философов Ал-Фараби, Авиценны и Аверроэса. Помимо энциклопедизма труды Альберта Великого ценны еще и настойчивым поиском равновесия между философией и богословием. Между прочим, Альберт Великий был учителем Фомы Аквинского в Кёльне, своем родном городе.

Фома Аквинский оказал наибольшее из всех схоластов влияние на европейскую мысль, и оно ощущается до наших дней. Итальянец, происходивший из мелкой знати, он значительное время жил в Париже — сперва в качестве студента, потом как профессор, хотя преподавал он и в Орвьето, и в Риме, и в Неаполе; он слыл модным профессором, привлекал и вдохновлял студентов; отважный мыслитель, он навлекал на себя враждебность многих коллег и некоторых влиятельных прелатов. Это типичный европейский интеллектуал, объект пылкого восхищения и постоянных нападок, неустанный просветитель и постоянный возмутитель спокойствия в интеллектуальной и религиозной среде. Из всего его огромного наследия упомянем здесь две суммы: «Сумму против язычников» (1259–1265) и «Сумму богословия», главный труд Фомы, оставшийся незавершенным из-за его смерти в возрасте пятидесяти лет в 1274 году. Настаивая на превосходстве богословия над прочими областями знания, Фома Аквинский, по выражению Этьена Жильсона (Gilson), обнаруживает «удивительную веру в силу разума». В «Сумме» он сближает так называемое «богословие снизу», выражающее то знание о Боге и мире, которое человек способен добыть с помощью разума, и «богословие свыше», демонстрирующее Божественную истину, которая снисходит на человека помимо разума, путем откровения. Согласно Фоме, резюмирует Руди Имбах (Imbach), человека определяет тройная система отношений: с разумом, с Богом и с себе подобными.

По Фоме Аквинскому, человек — это человек целостный: он не просто Божье создание, каковое есть разумное животное, но также «общественное и политическое животное», которое, чтобы проявить свою индивидуальность, пользуется главным даром Божьим — языком. Вообще, схоласты придавали огромное значение языку, и им принадлежит почетное место в истории европейской лингвистики.

Упомяну еще одного профессора-схоласта, стяжавшего славу и вызвавшего нападки, который заслуженно занимает почетное место в длинном ряду европейских интеллектуалов со Средневековья до наших дней. Речь идет об английском францисканце Роджере Бэконе (ок. 1214 — ок. 1292), авторе тройной суммы — трактата «Opus majus, Opus minus, Opus tertium», составленного по поручению его друга и покровителя Папы Климента IV (1265–1268). Бэкон преподавал в Оксфордском университете. Философ и богослов с темпераментом борца и пророка, он имел много недругов; в их числе был, например, доминиканец Альберт Великий, на которого Бэкон яростно нападал. Бэкон придавал большое значение астрономии, которая, в сущности, была в то время астрологией, кроме того, ему принадлежит ряд технических изобретений и открытий, предвосхитивших открытия будущего, что позволяет говорить о нем как о Леонардо да Винчи XIII века.

В заключение я хочу подчеркнуть три момента, которые свидетельствуют о существенном вкладе схоластики в историю европейской интеллектуальной деятельности.

В XII веке Абеляр, один из главных предшественников схоластов, особо выделил основной урок, полученный от Аристотеля: «Первый ключ к мудрости — постоянная пытливость». Аристотель говорил, что полезно подвергать сомнению любую мысль. Тот, кто сомневается, склонен к поиску, а кто ищет — обретает истину. Тот же Абеляр сказал в своем «Диалоге между философом, иудеем и христианином»: «Каков бы ни был предмет спора, разумное доказательство имеет больший вес, чем ссылка на целый список авторитетов». Сомнение Абеляра, которое станет сомнением схоластов, занимает, таким образом, решающее место среди новых форм европейского критического духа, впервые появившегося и до сих пор определяющего европейскую мысль, духа, который в XX веке Антонио Грамши воплотил в концепции интеллектуального критицизма.

Второе замечание касается обстоятельства, справедливо отмеченного Аленом де Либера, который говорит, что схоластика принесла с собой «великое интеллектуальное освобождение»; иначе говоря, схоластика внесла в европейскую интеллектуальную традицию представление о том, что знание есть освобождение.

Наконец, своим стремлением упорядочить идеи и представить знания и рассуждения в возможно более ясном виде средневековая схоластика если не создала, то укрепила вкус к порядку и ясности, обычно приписываемый Декарту, которого очень часто представляют революционером, осуществившим переход к новому европейскому мышлению. У Декарта были предшественники, профессора-схоласты, и сам он — блестящий отпрыск средневековой схоластики.

Лингвистическая Европа: латынь и местные языки

В университетах преподавание велось на латыни. Латынь оставалась языком знания, и ее абсолютное преобладание подкреплялось тем, что христианскую литургию также служили на латыни. Но за последние столетия существования Римской империи, между I и IV веками, латынь эволюционировала настолько, что специалисты выделяют «позднюю латынь» как особую разновидность; в частности, по мере того как приходили в упадок школы, массы мирян постепенно начинали говорить на языках, которые были уже вовсе не латынью. Поэтому историки задались вопросом, когда же именно перестали говорить на латыни и перешли на так называемые местные языки. С другой стороны, народы, обращенные в христианскую веру и влившиеся в христианский мир, говорили на других языках, в основном германских, а латыни учились только клирики и элита. Считается, что в IX веке миряне уже не говорили на латыни, и рождение вульгарных, то есть народных, языков часто связывают со знаменитым документом, «Страсбургской клятвой», — ее дали в 842 году два сына императора Людовика Благочестивого на двух языках, из которых один был прообразом французского языка, а второй — немецкого. Внутри структур, общих для всей Западной Европы, постепенно складывались структуры национальные — так формировалось политическое устройство Европы. Церковь признала законность этих языков. Прежде Отцы Церкви признавали три основных языка — еврейский, греческий и латынь. Однако Августин подчеркивал, что нет языка, который был бы лучше других: таков смысл Пятидесятницы, когда Святой Дух снабдил апостолов даром ко всем языкам, без всякой дискриминации или иерархии. Отступление латыни на второй план заставляло религиозных и политических вождей раннего Средневековья принимать важные решения в области языка. Синод города Франкфурта в 794 году объявил в духе Августина: «Пускай никто не думает, что Богу можно поклоняться лишь на трех языках. Богу поклоняются на всех языках, и человеку воздается, если просьба его справедлива». Но важнее всего было решение Турского собора 813 года, призывавшее проповедников произносить проповеди на народных языках: «Пускай каждый потрудится перевести свои речи понятным образом на народный язык, романский или германский, чтобы все могли без труда уразуметь, о чем говорят». Этот текст считается «актом рождения национальных языков». В XIII веке эти местные языки эволюционировали еще больше, хотя эволюция продолжалась до самого конца Средневековья; но главное, местные языки из чисто разговорных превратились также и в письменные. Возможность писать на различных народных языках привела к появлению литератур на этих языках. И литературы эти нередко порождали шедевры — песни о деяниях, куртуазные романы, фаблио[34]. Каким образом это вавилонское смешение, языковое и литературное, могло вписаться в новую, общую Европу? Вдобавок, та латынь, которой пользовались схоласты, не была ни классической, ни разговорной латынью. Схоластическая латынь была искусственной латынью. Но она еще долгое время оставалась пригодной для академических трудов, для богословия, философии, рассуждения; этот, по выражению Кристины Морманн (Mohrmann), «технический язык внутри абстрактного языка» служил основным инструментом европейской мысли. Но это был язык Европы элитарной.

Эволюция простонародных местных наречий («langues vernaculaires», от слова verna, в древности означавшего «раб») была долгим процессом. Решающим этапом их становления стало развитие письменности на этих языках, в частности создание на них юридических документов и появление литературы. И опять-таки, решающие изменения произошли в XII и XIII веках. Возрастание роли этих языков связано с развитием государств, и этот процесс пришелся на XII–XVI века, а его пик — на XIII век.

После тысячного года местные наречия сгруппировались, соответственно своему происхождению, в небольшое число языковых общностей. Прежде всего, следует выделить языки, произошедшие от латыни и оставшиеся относительно близкими к ней. Это были романские языки, в первую очередь французский, иберо-романские и итальянский.

Французский возник как сплав латыни и одного из германских наречий — франкского. Частичная унификация диалектов, на которых говорили в Галлии, привела к возникновению двух языков: окситанского (на юге) и северофранцузского. В области распространения северофранцузского выделился франсийский диалект. В XIII веке этот диалект, использовавшийся при дворе французских королей, которые выступали одновременно и политическими вождями, и покровителями культуры, возобладал сначала в Северной Франции, а потом, вследствие побед, завоеваний и укоренения французов-северян на юге страны, вытеснил оттуда окситанские диалекты.

Необычным был случай Англии, потому что в ней до XV века уживались три языка. В результате норманнского завоевания Британии в 1066 году к древнеанглийскому, на котором говорили англосаксы, добавился французский в форме англо-нормандского диалекта и, само собой, латынь. В то время как английский побеждал в низших слоях общества и достиг состояния, предшествующего стадии национального языка (первым королем Англии, говорившем на нем, был Эдуард I; 1272–1307), французский вплоть до XV века оставался языком власти и аристократов, языком модным. Знатные семейства отправляли своих отпрысков учиться в Нормандию, чтобы они заговорили на хорошем французском.

Унификация немецкого была еще более сложной. Само понятие немецкого языка сложилось поздно, и слово deutsch в XII веке употребляли нерешительно. С точки зрения языка территория Германии была поделена между нижненемецким, средненемецким, верхненемецким и фризским языками; имелся еще небольшой славянский — серболужицкий — анклав.

Политическая и этническая ситуация на Пиренейском полуострове также привела к особому сочетанию главных языков или диалектов, зачастую обусловленному политикой. После исчезновения мосарабского языка, который представлял собой смесь христианских диалектов и арабского языка («мосарабский» происходит от слова «муста’раб» или «муста’риб», что значит «делающийся арабским», «становящийся арабским»), в XIII веке кастильский диалект вытесняет большинство других диалектов, бытовавших на полуострове, таких как леонский и галисийский (за которым, однако, сохранилась роль поэтического языка в пределах всего полуострова). Остались только каталанский и португальский; то есть, унификация происходила в пользу кастильского диалекта.

В общем, почти по всей Европе установился билингвизм, который поначалу был уделом лишь верхних слоев общества, владевших латынью. При этом социальной и политической элите приходилось улучшать свое знание местных языков и все чаще ими пользоваться.

В XIII веке франсийское наречие, под двойным влиянием королевской власти и Парижского университета, объединило в себе северофранцузские диалекты, при этом в университете владение латынью оставалось обязательным.

Как справедливо заметил Филипп Вольф (Wolff), статуты Болонского университета 1246 года требовали от кандидатов на должность нотариуса доказать, что они умеют прочитать на народном языке для публики документы, написанные ими на латыни.

Наиболее зыбкой оказывается, вероятно, языковая обстановка в Италии: многие лингвисты избегают говорить об итальянском языке XIII века. В середине XIII века францисканец Салимбене Пармский считает тосканский и ломбардский диалекты отдельными языками, подобно французскому. В конце столетия Данте обобщил лингвистические познания того времени; в своем трактате «О народном красноречии» («De vulgari eloquentia»), написанном около 1303 года (на латыни!), он выделяет в Италии 14 разновидностей диалектов и относит все диалекты к низшей группе, даже те из них, которые считались языками, как то: романский, миланский, сардский, сицилийский, болонский и даже тосканский. Он рекомендует народный язык, называемый им volgare illustre, который, по его мнению, как бы объединяет все диалекты, вбирая в себя элементы каждого из них. Данте стал подлинным отцом итальянского языка в стране, политическое объединение которой произойдет лишь в XIX веке, а культурная унификация далеко не закончена и сейчас.

Очевидно, что средневековые люди поняли сами: многоязычие препятствует общению в Европе, где латынь, в том числе и в экономической сфере, не могла уже играть объединяющую роль. Итак, они трудились над упрощением ситуации многоязычия, в частности приспосабливая его к строительству государств, которые постепенно становились национальными. Языковая проблема остается одной из основных и наиболее сложных проблем в строительстве Европы и в наши дни, но пример Средневековья доказывает, что многоязычие прекрасно функционирует в общей Европе и что оно, безусловно, предпочтительнее одноязычия, не укорененного в долгой культурной и политической традиции, которое установилось бы, если бы европейским языком стал английский.

Таким образом, в XIII веке четко выявилось будущее Европы, и произошло это в большой степени благодаря литературе. Европа — это букет литературных жанров и литературных произведений. Успех национальных языков был обеспечен или облегчен появлением великих произведений литературы.

Великие литературы и литературные шедевры

Начиная с XI века французский язык утверждается благодаря жанру эпической песни и благодаря «Песни о Роланде». Этот жанр процветает еще долго: в частности, появляется много переводов и подражаний ему на немецком языке, как и в случае куртуазных романов — по образцу творений Кретьена де Труа. Литература артуровского цикла, создававшаяся вокруг полулегендарного героя, английского короля Артура, инспирировала создание жанра, до сих пор имеющего фантастический успех и именуемого романом, с его двумя разновидностями — исторический и любовный, роман о личности и о любящей чете, в котором часто господствует идея смерти. Родилась Европа Эроса и Танатоса.

Кастильский язык утвердился в середине XII века с «Песнью о моем Сиде», посвященной благородному христианину авантюрного склада, который в 1094 году основал в окрестностях Валенсии первое христианское государство на бывших землях ислама. Он служил христианским и мусульманским монархам, пересекал границы и искал приключений; его прозвали Сид — от арабского Sayyid, «господин».

Распространение прозы

В области литературы в XIII веке произошло событие, которое по сей день оказывает воздействие на европейский литературный мир. Эпические поэмы писались в стихах. Поэмы «Эдды» были первыми литературными памятниками Скандинавии: это сборник, в который вошло около тридцати мифологических и героических поэм, сочиненных в Скандинавии между IX и XII веками и сохранившихся в исландском манускрипте последней трети XIII века.

Однако в XIII веке ведущее место в литературе заняла проза, оттеснив поэзию, возникшую раньше нее, на вторые роли. Появилась потребность заменить рифменные ухищрения правдивой манерой письма. Так, в XIII веке была воспроизведена в прозаической форме куртуазная поэзия; «Эдда» также была переложена прозой великим исландским писателем Снорри Стурлусоном (1179–1241).

В XIII веке развивается и историческая литература. При этом историю в XIII веке не преподавали в учебных заведениях (она войдет в программы школ и университетов лишь в XIX веке), не существовало и отдельного исторического жанра. Однако благодаря авторитету и притягательности прошлого, благодаря усилению его идеологической значимости, еще до появления занимательных рассказов, из которых состояли хроники XIV и XV веков, в литературе важное место отводится если не истории как таковой, то во всяком случае рассказам о прошлом.

К литературным жанрам, которые сегодня мы назвали бы историческими, в средневековой Европе можно отнести всемирные хроники — первую из них создал в IV веке Евсевий Кесарийский, свидетель глобализации знания в Европе, не знакомой еще с Американским континентом и мало знавшей о большей части Африки и Азии. Наряду со всемирной хроникой бурно развивается другой жанр, а именно биографический — в форме жизнеописаний святых, или агиографий. Этот жанр приводит к возникновению в XIII веке ни с чем не сравнимой агиографической суммы, «Золотой легенды», составленной Яковом Ворагинским, доминиканским архиепископом из Генуи.

Тем временем после хроник, посвященных истории монастыря или аббатства, в XIII веке распространяются и королевские хроники, которые служат прославлению монархий, преобразующихся в этот период в государства. Прошлое, чаще всего мифологизированное, становится одним из оснований политической власти. Так родилась политическая Европа памяти и истории.

В Англии появился ряд весьма популярных произведений, принадлежащих перу Вильгельма Малмсберийского (1095–1143) и, безусловно, Гальфрида Монмутского (ум. 1155), который написал «Историю бриттов», где утверждается историческая преемственность кельтских, англосаксонских и норманнских королей. Ряд текстов, изображающих короля Артура и ссылающихся на легендарного Брута, который, по мнению Гальфрида Монмутского, был первым королем Британии, утверждал в умах идею троянского происхождения английской монархии. Цикл хроник, озаглавленный «Брут», пользовался в XIII веке огромным успехом.

Во Франции параллельно развивается (начиная с раннего Средневековья) миф о троянском происхождении франков. Этот миф, в угоду Капетингам, разрабатывался особенно усердно монахами королевского аббатства Сен-Дени. В 1274 году монах Примат из Сен-Дени преподнес королю Филиппу III сводный документ, который был ему заказан отцом Филиппа, Людовиком Святым; этот документ лег в основу великих французских хроник. Он получил заглавие «Roman aux rois»[35] (причем слово roman обозначало не литературный жанр, а язык, на котором был написан текст[36]). Эти легендарные истории свидетельствуют о желании европейцев установить связь с греческой античностью и с ее помощью создать себе другую родословную. Уже Вергилий в «Энеиде» возводит римлян к троянским героям, уцелевшим в Троянской войне и бежавшим в Европу. Средневековые итальянцы подхватили эту традицию. Средневековье обогатило миф о троянском происхождении, добавив к нему такую деталь: на протяжении нескольких веков, прежде чем прийти в Западную и Южную Европу, троянские беглецы жили в Центральной Европе, в селении, возникшем на месте старинного римского города Аквинкум (совр. Будапешт). Этот эпизод мифа в Средние века использовала в своих интересах венгерская монархия.

4. ДОСТИЖЕНИЯ НИЩЕНСТВУЮЩИХ БРАТЬЕВ

XIII век был не только веком городов, купцов, университетов, литератур на местных языках; он также отмечен по всей Европе сильным влиянием монашества нового типа — нищенствующих орденов, из которых главными были доминиканцы, они же братья-проповедники, и францисканцы (минориты). Монахи этих орденов жили не в коллективном уединении монастырей, а, как правило, сообща с другими людьми в городах. Своей проповедью и литургической деятельностью они формируют новое общество и новое христианство, которое проявляет куда больший интерес к мирянам; главной его задачей было стремление вовлечь и клириков, и мирян в процесс бурного развития европейского христианства, и эти усилия оказались весьма эффективны.

Для Церкви большой проблемой оставались незавершенная григорианская реформа, стремительное распространение ересей, неумение приспособиться к обществу, в котором усиливалось обращение денег, богатство в глазах людей становилось заслугой, а монастырская культура, связанная с деревенской жизнью, оказывалась не в состоянии ответить на запросы христиан. Ответ на эти запросы дают несколько религиозных и светских деятелей, которые основывают ордена нового типа вне монастырей; эти ордена были с большей или меньшей легкостью узаконены папской властью. Подобные ордена получили название нищенствующих, поскольку — и это было в них самой поразительной чертой — для их членов характерны смирение и бедность, а один, основанный Франциском Ассизским, был даже назван орденом миноритов (то есть меньших, младших братьев). Успех этих орденов привел к тому, что в начале XIII века их число умножилось. Но в 1274 году II Лионский собор оставил только четыре. Это были проповедники, или доминиканцы, минориты, или францисканцы, отшельники святого Августина и кармелиты. В начале XIV века папская власть добавила к ним сервитов Девы Марии. Эта община зародилась в среде флорентийских кающихся купцов, прислуживавших в приюте для нищих, посвященном Богородице; они удалились из города, чтобы жить сообща в бедности. Успех сервитов ограничился Италией, в основном северной ее частью. Нередко сервиты возвращались в города, — например, они обосновались в Риме, где им была отведена церковь Св. Марцелла (Сан-Марчелло), — и занимались главным образом учеными трудами, часто наведываясь в Парижский университет. Но историографическая традиция не включает их в число нищенствующих орденов.

Высочайшему авторитету доминиканцев и францисканцев во многом способствовали личности их основателей. Доминик, родившийся около 1170 года в Калеруэге в Кастилии, в 1196 году стал членом капитула каноников города Осма. По делам капитула он путешествовал по всему Лангедоку и был поражен обилием еретиков и их влиянием. Он решил бороться с ними на их собственной территории, живя в бедности и посвятив себя проповедничеству. Его отправными пунктами стали Пруйль и Фанжо между Каркассоном и Тулузой. Он собрал вокруг себя братство клириков, и братство это добилось такого успеха, что в 1215 году было признано Папой Иннокентием III. В тот же год IV Латеранский собор запретил основывать новые ордена. Но группа Доминика следовала уставу святого Августина, привычному в среде каноников, и этому братству было дозволено организовать орден, который в папской булле 1217 года был назван «орденом проповедников». Доминик посылал братьев в разные города, как правило многолюдные (доминиканцы селились в больших городах, в отличие от францисканцев, которых больше привлекали средние и малые), в частности в Болонью и в Париж, поскольку доминиканцы хотели, чтобы их проповеди основывались на серьезных научных знаниях. В конце жизни Доминик проповедовал главным образом в Северной Италии и умер в одном из болонских монастырей (1221). В 1254 году он был канонизирован.

Совсем другой личностью был Франциск Ассизский. Он был сыном купца-суконщика из маленького городка Ассизи; его влекла рыцарская жизнь. Около 1206 года он решительно отказывается от своих замыслов и от отцовского наследства, которое его ждет. В людном месте он демонстративно сбрасывает с себя одежду, порицает деньги, торговлю и призывает сограждан к бедности и служению Христу. С несколькими товарищами он образует группу, странствующую по дорогам, а опорными пунктами для них становятся две скромные церкви в окрестностях Ассизи: Святого Дамиана и Порциункула. В трудном диалоге с Папой Иннокентием III Франциск добился признания своего братства, состоявшего из клириков и мирян, в качестве нового ордена, для которого он создал устав. Позже этот устав был изменен по требованию Папы Гонория III, утвердившего его окончательно в 1223 году, — Франциск изъял из текста наиболее вызывающие пассажи, касавшиеся бедности и общинной жизни. Перед тем как дать краткий очерк первых шагов францисканского ордена, которые, в противоположность начальной деятельности доминиканцев, были весьма энергичными, отметим новизну обоих орденов. Больше всего бросается в глаза, вне всякого сомнения, их глубокое внедрение в городскую среду и тот факт, что город становится главным местом проповеди и всей деятельности как для францисканцев, так и для доминиканцев. Однако францисканцы скитаются также по дорогам, находят приют в горных обителях. Их образ жизни разительно отличается от монашеского: они не владеют собственностью, у них нет ни земель, ни регулярных доходов. Они живут подаянием, которое иной раз поступает в виде крупных пожертвований, позволяющих им, вопреки заветам основателей ордена, строить все более и более крупные церкви, хотя эти церкви по-прежнему сохраняют определенную скромность отделки. Нищенствующие ордена не только ставят Христа и Евангелие в центр своих молитвенных практик, но и предлагают ту же модель мирянам. Франциск Ассизский доводит это стремление отождествиться с Христом до крайности. В уединении, на горе Альверна в Центральной Италии, он встречает серафима и принимает от него стигматы Христа, то есть следы ран, полученных Христом на кресте. Кроме того, нищенствующие ордена с помощью энергичной проповеди обучают людей — как правило, жителей городов — новым религиозным практикам. Их усилиями рождается Европа звучащего слова, Европа проповедников, которая впоследствии, секуляризовавшись, станет Европой публичных речей, Европой кафедры и трибуны.

Франциск восхищался творением рук Божьих и воспел его в знаменитом «Гимне брату Солнцу», называемом также «Похвала творениям», в котором мы усматриваем истоки европейского чувства природы. Вскоре папская власть нашла для нищенствующих орденов, которые первое время после основания служили Церкви своей проповеднической деятельностью, новые задачи вместо первоначальных пастырских трудов. В борьбе с еретиками Церковь принуждает нищенствующие ордена обратиться от проповеди к инквизиционной деятельности, и они оказываются под угрозой извращения своего исконного призвания. Папская власть отнимает у епископов управление судами инквизиции и передает его нищенствующим орденам. Таким образом, репутация нищенствующих орденов в европейском обществе XIII века оказывается весьма противоречивой. С одной стороны, ими восхищаются, их славят, им подражают. В 1233 году они весьма умело погасили — впрочем, лишь на некоторое время — внутренние конфликты в городах Северной Италии (так называемое движение «Аллилуйя»). С другой стороны, они оказываются объектом нападок и враждебности, подчас доходящей до ненависти. Ярким примером служит смерть доминиканца Петра Мученика, причисленного к лику святых, неистового инквизитора, боровшегося с ересью на севере Италии: он был убит в 1252 году на дороге из Комо в Милан. Этого святого обычно изображают с головой, пронзенной кинжалом; его смерть показывает отдаление Церкви с нищенствующими орденами от большинства верующих в результате действий инквизиции.

Оба ордена вызвали на себя главный огонь критики мирян из-за своей активности в области образования и науки, особенно в Парижском университете. Светские профессора, из которых главным был Гильом де Сент-Амур, а также такие поэты, как Рютбёф и Жан де Мён, энергично нападали на нищенствующие ордена. Прежде всего они ополчались на сам принцип нищенства и бедности. Разве не должен человек, в том числе и монах, жить плодами своего труда, а не подаянием, которое позволяет ему пребывать в праздности? Как мы увидим позже, это чувство возникает по мере рождения Европы труда и возвеличивания самой идеи труда. Разве нищенствующие братья — настоящие нищие? Не следует ли отдавать предпочтение перед ними истинным нищим, которые обречены на попрошайничество условиями своего существования? Присвоение функций, принадлежащих секулярному духовенству[37], — раздача Святых Даров, управление церквами, влекущее за собой взимание церковной десятины в свою пользу, — возмущает многих верующих, но в особенности восстанавливает против нищенствующих орденов большую часть секулярного клира. Конфликт обостряется также и потому, что начиная с середины XIII века папская власть все чаще назначает епископов из числа нищенствующих братьев, размывая таким образом различия между регулярным[38] и секулярным духовенством.

Доминиканцы изначально проявляли интерес к наукам, да и францисканцы со временем стали его разделять (несмотря на то, что Франциск Ассизский с настороженностью относился к занятиям, связанным с покупкой дорогостоящих книг); и все же в университетах, особенно в Парижском, нищенствующих с самого начала недолюбливали, потому что они воспользовались участием секулярных профессоров в великой забастовке 1229–1231 годов, чтобы создать свои собственные кафедры. В университетский мир они вошли как штрейкбрехеры. Конфликт между светскими преподавателями и нищенствующими братьями не раз нарушал течение жизни Парижского университета в XIII веке. Папская власть вмешивалась в эти конфликты, принимая, как правило, сторону нищенствующих, но ее вмешательства больше разжигали, чем гасили эти раздоры, в которых заметную роль играли Бонавентура и Фома Аквинский, защищавшие достоинства и законность добровольной бедности. Таким образом, XIII век оказался, благодаря появлению нищенствующих орденов, важным периодом в долгой истории бедности в Европе, которая, к сожалению, не закончилась и в наши дни.

Изнутри францисканский орден подтачивали в XIII веке и другие раздоры. Еще при жизни святого Франциска строго аскетической тенденции противостояла компромиссная, учитывавшая необходимость жизни в обществе. Франциск, судя по всему, чаще принимал сторону ригористов, но всегда избегал вступать в конфликт с Церковью и папской властью. После его смерти в 1226 году (папская власть поспешила его канонизировать уже в 1228-м) вокруг его имени не раз вспыхивали конфликты, сотрясавшие орден. Первым поводом для такого конфликта оказалось то, что его преемник, брат Илия (назначенный самим Франциском, однако вызывавший большую неприязнь у братьев), начал строительство огромной и роскошной базилики в Ассизи, которая словно бросала вызов духовным устремлениям Франциска. Дальнейшие разногласия отразились главным образом в посвященных ему биографических трудах. Так родился конфликт, который впоследствии, в конце XIX века, великий биограф Нового времени протестант Поль Сабатье назовет «францисканским вопросом». Согласно Сабатье, остроту его усугубило событие, которое в XIII веке призвано было как раз решить существующие проблемы. Дело в том, что в 1260 году генеральный капитул ордена принял беспрецедентное решение поручить генералу ордена Бонавентуре составление официального «Жития святого Франциска», которое должно было заменить все его прежние жизнеописания, отныне по распоряжению капитула подлежавшие уничтожению. Если вспомнить, что в это же время в Париже был осужден епископ Тампье, то придется, к сожалению, признать, что в XIII веке родилась не только Европа инквизиции, но и Европа цензуры.

Европа благотворительности

Кроме того, что нищенствующие ордена создали своими проповедями Европу публичного слова, они также оказались великими создателями Европы благотворительности, предвосхищавшей Европу социального обеспечения. Эта система возникает в XIII веке под названием «дел милосердия». Они основываются на тексте Евангелия от Матфея, 25:35, согласно которому Сын Человеческий на Страшном Суде разделит человечество и пошлет тех, кто занял место справа от него, в Царствие Небесное в награду за добрые дела, которые они творили во время своей земной жизни. Вот примеры этих добрых дел: посещать больных, давать питье жаждущим и еду голодным, платить выкуп за пленных (в XIII веке это главным образом те, кого брали в плен пираты-мусульмане в Средиземном море), одевать тех, у кого нет одежды, давать приют странникам, заказывать мессы по усопшим. Нищенствующие братья активно проповедуют дела милосердия и сами их практикуют; одновременно они работают в больницах, которых в городской среде становится все больше. Рождается Европа больниц.

Третьи ордена: между клириками и мирянами

Еще одно предприятие нищенствующих орденов — результат их интереса к городским мирянам. Мы имеем в виду основание третьих орденов. Они объединяют мирян различного звания, зачастую довольно состоятельных, которые продолжают жить в семье и исполнять свои профессиональные обязанности, но в то же время ведут жизнь, максимально приближенную к монашеской. В сущности, каждый нищенствующий орден на деле состоит из трех орденов: мужского, женского (у францисканцев это клариссы, у доминиканцев — доминиканки) и третьего ордена, оказывающего существенное влияние на городскую среду. Фактически все общество пронизано влиянием этих трех орденов. Но главным для нищенствующих остается первый орден, мужской, подчиненный папской власти. Этот орден не избежал подчинения церковной иерархии, и, как показал на примере францисканцев отец Дебонне (Desbonnets), нищенствующие ордена очень быстро эволюционировали «от интуиции к институции». Несмотря на повышение статуса мирян внутри Церкви, в XIII веке Европа не сумела стать мирской, светской.

Готическая Европа

В XIII веке наступает расцвет искусств, в частности архитектуры. Искусство, и в особенности архитектура, оказалось грандиозной демонстрацией европейского единства и цементом, его скрепляющим. Литературы оставались весьма различными (несмотря на наличие общих черт), поскольку они создавались на разных языках, в то время как язык архитектуры оказался общим для всех. Уже романское искусство, намечающее, как это указывает его название, определенный возврат к римской античности, было распространено на большей части Европы, но оно еще сохраняло особые, свойственные лишь данному народу или местности черты. Готическое искусство, называемое также французским, распространилось по всей христианской Европе, начиная с Северной Франции, а конкретно — с самого ее центра, который в XIII веке назывался просто Францией, а позже получил название Иль-де-Франс. Это новое искусство, сильно отличавшееся от романского, оказалось, во-первых, ответом на возрастание численности населения — теперь требовались более просторные церкви — и, во-вторых, на глубокие перемены во вкусах. Помимо более значительных размеров сооружений, готика отличается стремлением к вертикали, к свету и даже к цвету. Разные города — потому что готика является стилем гораздо более городским, чем романский, — соперничают в дерзновенности и красоте проектов готических построек, из которых главными оказываются соборы. Этот период Жорж Дюби называл «эпохой соборов». Родилась Европа гигантизма и безмерности. Все выше — кажется, таков был лозунг готических архитекторов. Начиная с первого поколения соборов, построенных между 1140 и 1190 годами, например, в Сансе, Нуайоне, Лане, весь XIII век отмечен рождением соборов, в том числе собора Парижской Богоматери. Лихорадочный поиск протяженности и высоты проявился, к примеру, в Амьенском соборе, возведенном между 1220 и 1270 годами; практически его постройка продолжалась все царствование Людовика Святого, который произнес с его хоров, уже завершенных к 1256 году, свою знаменитую Амьенскую речь — судебное решение по тяжбе между королем Англии и его баронами. Амьенский собор достигал в длину 145 метров, а в высоту 42,5 метра. Наивысшая точка была достигнута при возведении хоров собора в Бове, которые в 1272 году были возведены на высоте 47 метров, а в 1284-м обрушились.

Высокие окна готических соборов свидетельствовали о стремлении к одухотворению посредством света. Это стремление было обосновано в XII веке настоятелем Сен-Дени Сугерием (Сюжером), который начал перестраивать базилику своего аббатства согласно новым богословско-эстетическим принципам. В противоположность романским стеклам, обычно или белым, или украшенным гризайлем, готические стекла расцветают красками, что связано с распространением культуры красящих растений, таких как вайда или пастель, и с прогрессом в области техники окрашивания. Цветные стекла и полихромные скульптуры упоминаются у Алена Эрланд-Бранденбурга (Erlande-Brandenbourg) в книге «Когда раскрасились соборы». В самом деле, развитие готической архитектуры влечет за собой расцвет скульптуры, использовавшейся главным образом для украшения соборов. Благодаря распространению украшенных скульптурой соборных порталов, статуи оказываются на виду; в частности, привлекают к себе внимание изображения Страшного Суда, созерцание которых, возбуждая страх и одновременно надежду, создавало ощущение равновесия между порывом вверх и буйством красок.

Европа цветного витража блистательнее всего проявила себя в Шартрском соборе, знаменитом своими синими стеклами. Великим французским соборам часто подражали в других странах, то воссоздавая наиболее распространенный тип здания — с тремя нефами, — то применяя пятинефную конструкцию, как в Бурже. Самые прекрасные подражания появлялись в Испании — прежде всего в Бургосе, но также и в Толедо, и в Леоне. В Англии распространился особый тип готики, по образцу нормандского; это одно из первых проявлений того, что в XIV и XV веках станет называться пламенеющей готикой. В Италии готическое искусство оказалось «зажато» между по-прежнему процветающим романским и зарождающимся ренессансным. Готические постройки сооружались главным образом — впрочем, в ограниченных масштабах — благодаря нищенствующим орденам, например, в Ассизи. В германских и, в особенности, в ганзейских областях под влиянием купечества зародился особый тип готической церкви, возводившейся вокруг единственного нефа; внутри эти церкви напоминали огромные крытые рынки. Недавно Роланд Рехт (Recht) доказал, что долгая готическая традиция в Европе продолжается до наших дней. Приведу цитату: «Если мы повнимательнее присмотримся к выдающимся постройкам XX века, мы убедимся, что часто они продолжают, обогащают и актуализируют всю совокупность созданного между 1140 и 1350 годами на северо-западе Европы. Именно этой эпохе обязаны большей частью своей архитектурной культуры такие мастера, как Пёльциг, Бруно Таут, Мис Ван дер Роэ, Гропиус, Нимейер, Гауди, а также и Нерви, и Годен, и Гери и многие другие. Отрешаясь от классического идеала, современная архитектура тем самым дала себе свободу вдохновляться тем, чему этот идеал препятствовал: статическим и эстетическим переосмыслением стены, применением несущих конструкций, предварительным изготовлением стандартизованных элементов и, — очевидно, самое главное, — четко прочитываемым преобладанием функции над формой»[39]. Экскурсия по разновидностям готического искусства завела бы нас слишком далеко. Но не следует забывать, что готическая Европа XIII века — это Европа не только архитектуры, но и скульптуры, Европа соборов с порталами и кафедрами, украшенными скульптурой, как в Пизе, и статуями ангелов, Богородиц и принцесс, а также и Европа живописи, от фресок до миниатюр. Готический XIII век сказочно обогатил Европу изображений.

Куртуазная Европа

В XIII веке в Европе утвердились также хорошие манеры, которым современные историки и социологи присвоили наименование цивилизованности, между тем как христиане XIII века относили все это к куртуазности. Позже эти изысканные чувства и поведение станут обозначаться словами urbanité, politesse, означающими «вежливость», «учтивость» и отсылающими, как мы уже показывали, к понятию городского пространства. Первый обобщенный очерк этого движения был дан в 1939 году немецким социологом Норбертом Элиасом в его новаторском исследовании «Über den Prozess der Zivilisation»[40]. Эту эволюцию средневековые люди обозначали словом «куртуазность». Сама этимология слова показывает, что процесс этот, зародившийся в Средние века, а именно в XIII веке, имеет двойное происхождение: он возникает при дворе и в городе. Следовательно, происходит конвергенция дворянских и буржуазных нравов, которой обусловлено появление в XII–XIII веках учебников куртуазности на латыни и на народных языках; среди них можно привести «Liber Urbani» и «Facetus» в Англии, на немецком языке «Гость-невежа» («Der Wälche Gast») Томаса из Церклера и «Поэму» Тангейзера, а также «Трактат о куртуазности» («Traité de courtoisie») миланского педагога Бонвезино далла Рива; советы насчет хороших манер, содержавшиеся в этих опусах, касались по большей части поведения за столом, естественных отправлений, сексуальных отношений, подавления агрессивности. Вот, например, что советует Бонвезино:

Негоже пить из суповой чашки,
Приличнее суп прихлебывать ложкой.
Кто нагибается низко к чашке,
Слюни в нее роняя, как хрюшка,
Пускай скорее, не пив, не ев,
Отправляется прямо в хлев[41].

Вилка давно уже пришла в Венецию из Византии, но особого распространения не получила и прививалась медленно в ходе XIV–XV столетий.

Вся эта литература увенчалась знаменитым трудом Эразма, написанным на латыни и переведенным на несколько народных языков, «Об учтивости манер у детей» («De civilitate morum puerilium»), который пользовался огромным успехом в XIV веке. Так в XIII веке родилась Европа хороших манер[42].

Двусмысленность в возвеличивании труда

XIII век стал также свидетелем важных изменений в ментальности и в отношении людей к основной сфере человеческой деятельности, где еще и сегодня чувствуется средневековая традиция, — к труду. В раннем Средневековье труд обладал двусмысленным статусом; особенно трудно было определить его место в монастырской жизни. Монастырские уставы, начиная с того, что был создан св. Бенедиктом, налагали на монахов двойное бремя: интеллектуальный труд по переписке рукописей и экономический, сельскохозяйственный труд ради пропитания. Эта обязанность трудиться была для монахов актом покаяния. Книга Бытия говорит, что Бог обрек Адама и Еву на труд в наказание за первородный грех. Монастырский труд, являясь покаянием, был также и искуплением, и вот таким образом возникло понятие о труде как ценности. Поскольку монах пользовался почтением в обществе раннего Средневековья, то факт, что наиболее почтенные люди в этом обществе, монахи, трудятся, парадоксальным образом придавал позитивную ценность самому труду. Почтение к труду возрастало от XI к XIII веку. Технологический прогресс в области сельскохозяйственных работ, развитие ремесленного труда в городах, стремление к богатству и более высокому социальному статусу, достижимым с помощью труда, наложились на образ труда как такового. Как мы видели, купцы и университетские профессора получали признание в обществе благодаря своему труду. Монахов нищенствующих орденов критиковали за то, что те отказывались работать, а они, защищаясь, доказывали, что их проповедь — тоже труд. Общественные группы, демонстрировавшие свое превосходство отказом от труда, — праздными оставались монахи созерцательных орденов, воины, рыцари и дворяне — вынуждены были считаться с возрастанием значения труда в обществе и в умах. Ремесло военного представлялось теперь как полезный ратный труд в защиту слабых. Проповедь клириков еще до того, как нищенствующие братья выстроили свою защиту, была признана похвальным делом. В этом возрастании оценки труда весь мир куртуазности и рыцарства почувствовал себе угрозу. Появилась пословица: «Труд отвагу превозмогает». Однако представление о труде все еще страдало неполнотой. Не было даже особого слова, обозначавшего труд, а значит, не существовало и самого понятия. С одной стороны, слово labor более всего говорило об усилии (хотя от него произойдет французское laboureur, «земледелец», и английское labor, «труд»), a opera подразумевало, прежде всего, продукт труда, oeuvre, «произведение» (хотя от него произойдет ouvrier, «рабочий»). Возникло и закрепилось различие, даже противопоставление между ручным трудом, более чем когда-либо презираемым, и другими, почетными и уважаемыми формами труда. Поэт Рютбёф с гордостью провозглашает:

Мне труд ручной неведом.

Так родилась Европа, в которой труд был двусмысленным делом, одновременно и достойным, и недостойным. Этой двусмысленности способствовало также и то, что Церковь, богатые и обладающие властью воспевали труд, кажется, только для того, чтобы держать тружеников в рабстве у хозяев. Спор продолжается и поныне, и фундаментальное изменение отношения к труду в наше время представляет собой великий поворот, переживаемый так называемыми «передовыми» обществами.

Европа, монголы и Восток

В XIII веке окончательно наметилась эволюция, крайне важная для процесса складывания Европы. Как это почти всегда и бывает, европейское самосознание начало формироваться перед лицом врагов, или «других»: в античности это были персы, позже — варвары и язычники, и, наконец, мусульмане. Последний штрих в этой картине выстраивания самосознания был добавлен в XIII веке монголами. Во время нашествия 1241 года монголы продвинулись на запад до Силезии, но затем отступили к востоку; этот набег потряс воображение христиан, вызвав среди них панический страх. Французский король Людовик Святой готовится к мученической смерти, и во время крестового похода на Восток он не перестанет размышлять, то в позитивном плане, то в негативном, об этих странных монголах, которые могли бы быть и ужасными врагами, и союзниками в борьбе против ислама. Страх перед монголами подкрепил важное решение, созревшее в умах, а именно отказ от крестовых походов. Все больший интерес христиан к их собственным землям, имуществу и делам на Западе пошатнул волю к крестовым походам. Монгольская угроза подорвала интерес к Святой Земле.

В ходе медленного создания границ, которые были поначалу территориями, зонами, а не линиями, которые позже проводили государства, в восточноевропейских землях утвердилась новая, окончательная граница христианской Европы. Христианскими странами, сформировавшими это новое видение, стали сначала Венгрия, а затем Польша. Эти страны провозгласили себя форпостами христианства против язычников-варваров, в первую очередь монголов, но также и куманов в Венгрии, пруссов и литов в Польше. Наиболее четкое выражение этой новой ситуации и этих новых идей запечатлено в письме, которое написал Папе король Венгрии Бела IV между 1247 и 1254 годами. Монарх объявляет в этом письме, что татары (так европейцы называли монголов) твердо намерены в скором времени вести свою бесчисленную армию против всей Европы (contra totam Europam); при этом король Венгрии добавляет: «Если, не приведи Господь, Константинопольская империя и христианские заморские территории падут, это не будет столь большой потерей для жителей Европы, как если татары захватят наше королевство». Еще более четко это сформулировал на II Лионском соборе в 1274 году епископ Оломоуца в Моравии: он доказывал, что крестовый поход отвлекает христиан от истинной границы, отделяющей их от язычников и неверных; эту границу он, как и Бела IV, проводит по Дунаю. Эта политико-географическая концепция Европы, не признающая ни Карпаты, ни, тем более, Урал, ее границей, а также приравнивание Европы к христианскому миру — составные части нового территориального восприятия Европы.

Эта Европа — «новая». Она появилась в результате мощного рывка в развитии христианского мира, который продолжался приблизительно с XI до середины XIII века. По моему мнению, между серединой XI и серединой XIII веков — эти даты весьма приблизительны, потому что великие исторические перемены редко удается датировать с определенностью, — происходит глубокое изменение всех основных ценностей европейского христианского общества. Этот решительный поворот происходит, как мне представляется, по той причине, что значительная часть населения в этот период осознает великий прогресс христианского мира и его последствия. Этот прогресс с большей или меньшей интенсивностью и с временными разрывами (ситуация зависела от конкретной местности или среды) обозначился, как мы видели, во всех областях общественной жизни: в технологической, экономической, социальной, интеллектуальной, художественной, религиозной и политической. Новые ценности проникли во все общественные сферы, находящиеся в сложном взаимодействии друг с другом: в ходе перемен то одна, то другая сфера приобретала большее значение и начинала выполнять функцию ускорителя. То это было развитие городов, то сельскохозяйственная революция, то бурный рост населения, то возникновение схоластических методов и нищенствующих орденов, то перемены, касавшиеся крестьянства, то появление новых категорий горожан, например бюргерства, но всегда между этими сферами сохранялось взаимодействие.

Ценности спускаются с Небес на землю

Я определяю этот период осознания великого взлета, произошедшего в середине Средневековья, и изменения ценностей, как время, когда ценности спускаются с Небес на землю. В самом деле, среди всех возможных культурных решений, дающих ответ на этот период бурного развития, бросавший вызов традиционным ценностям раннего Средневековья, латинская христианская культура, не отбрасывая окончательно доктрину презрительного отношения ко всему мирскому (contemptus mundi), которая сохранится еще на долгое время, делает выбор в пользу обращения к земному миру в пределах, совместимых с христианской верой. Первым признаком изменения ценностей служит то, что новшества, утвердившиеся в недрах процесса бурного развития, оказались возможны только потому, что они прятались за уважением к античной, языческой или христианской традиции. Напомню символичную фразу Бернарда Шартрского: «Мы карлики на плечах у гигантов». Первым изменением ценностей в XIII веке был отказ от традиционного осуждения всего нового. Например, «Житие святого Доминика» в первой половине XIII века прославляет Доминика как нового человека, а его орден проповедников — как новый орден. Разумеется, средневековые люди жили на земле и боролись за земную жизнь, за земную власть, но ценности, во имя которых они жили и боролись, были ценностями трансцендентного плана: Бог, Град Божий, Рай, Вечность, презрение к миру, обращение в истинную веру, пример Иова, человека, повергшегося во прах перед волей Бога. Культурным горизонтом людей как в идеологическом, так и в экзистенциальном плане было Небо.

В XIII веке христиане продолжают ревностно заботиться о спасении. Но отныне это спасение достигается путем двойного попечения — и о небесном и о земном. Появляются земные ценности, признанные законными и спасительными, — превращение труда из негативной ценности, связанной с покаянием, в позитивную (труд как участие в Божественном созидании); ценности спускаются с Небес на землю. Новшества, технический и интеллектуальный прогресс перестают считаться греховными: райская радость и красота могут, оказывается, начинаться на земле. Человек, о котором вспомнили, что он был сотворен по образу и подобию Божьему, способен создавать на земле условия для спасения, причем с помощью не только негативных средств, но и позитивных. Подчеркивается, что Адам и Ева были спасены из Ада Иисусом во время его нисхождения в Чистилище; история перестает быть движением по линии упадка, ведущей к концу мира, и становится восхождением к «исполнению времен». Учение Иоахима Флорского внушает милленаристские страхи только меньшинству; большинству оно диктует позитивное отношение к истории. Среди новых ценностей — новые интеллектуальные авторитеты, возникающие наряду со старинными (authentica): это университетские преподаватели, magistralia. В экономической области еще нет понятия прогресса, которое возникнет лишь в конце XVII века, однако утверждается понятие роста. Благодаря интенсификации использования мельницы, развитию сферы ее применения (водяные мельницы, валяльные машины и т. п.), замене вертикального ткацкого станка горизонтальным, изобретению в XIII веке кулачкового вала, преобразующего вращательное движение в возвратно-поступательное, появляется новая ценность — производительность. Словно манна небесная, изобилие спускается с Небес на землю. В сельскохозяйственной сфере постепенная замена — там, где почва, климат и организация сельскохозяйственного труда это позволяют, — двуполья на трехполье увеличивает площадь возделываемых земель примерно на одну шестую и делает возможным сезонное разнообразие выращиваемых культур (озимые и яровые, а помимо этого — так называемые промежуточные культуры). Так возникают ценности роста и прибыльности. Сельскохозяйственная наука вновь становится, как на излете античности, знанием, достойным войти в учебники. И такие учебники создаются: «Трактат о хозяйстве» («Housebondrie») Уолтера Хенли, «О выгодах сельского хозяйства» («Ruralium commodorum opus») Петра Крещенция — книга, которую в середине XIV века переведут с итальянского на французский по приказу короля Франции Карла V. Эти перемены не следует переоценивать, но они свидетельствуют об обращении к земным делам. Представление о постыдности прибыли (turpe lucrum), противодействовавшее ее росту и получению доходов, постепенно выходит из употребления благодаря экономической казуистике, в которой особенно изощряются нищенствующие ордена: как мы видели, они все больше легитимизируют торговую деятельность на том основании, что деятельность эта предоставляет в распоряжение все возрастающей части человечества те блага, которые Небо изначально ниспослало отдельной группе людей в отдельном уголке земли. Распространение новых ценностей происходит благодаря тому, что в дело включается разум и трезвый расчет (по латыни и то и другое обозначается одним и тем же словом ratio). Рационализация использования сельских владений и учета доходов от них выразилась в небывалом до сих пор мероприятии, очень прогрессивном для своего времени: новый король Англии норманн Вильгельм Завоеватель приказывает в 1085 году произвести полную перепись владений короны и приносимых ими доходов. Этой переписи было дано название, которое осталось в истории: «Книга Страшного Суда», Domesday Book. Это название как нельзя лучше выражает идею перехода от Неба к земле. Граф Фландрии, в том же ключе, в 1187 году велит составить документ, отражающий его доходы, «Большой список» («Gros Brief») Фландрии. Филипп Август Французский (1185–1223) велит регулярно составлять опись доходов со своих королевских владений; сохранился фрагмент этой описи за 1202–1203 годы. И хотя это еще лишь скромное начало, можно сказать, что родилась Европа бюджета. В то же время, как показал Александр Мюррей (Murray), около 1200 года западных людей охватывает настоящая «арифметическая мания». Подсчитывают всё, вплоть до числа лет, проводимых в Чистилище, и возникает, по выражению Жака Шиффоло (Chiffoleau), самая настоящая «потусторонняя бухгалтерия».

В сущности, люди XIII века — клирики, но также и миряне — посягнули на сферу, в которой распоряжается Бог. Желание лучше использовать время повседневной жизни привело к тому, что в конце XIII века по всей Европе появляются механические часы. С университетских кафедр приходит к людям значительная часть того знания, которое прежде распределял только Бог. Познание Бога, впрочем, тоже становится отраслью человеческого знания; в XII веке Абеляр изобретает слово «теология», или богословие, и, как показал отец Шеню, в XIII веке теология становится наукой. Наконец, изобретение Чистилища в XII веке позволяет Церкви и людям отнять у Бога часть его власти над мертвыми: устанавливается процедура вызволения душ из Чистилища благодаря ходатайству, которое подают за них живые перед Богом. Интеллектуальный и ментальный инструментарий, который находится в распоряжении людей, эволюционирует; человеческие возможности возрастают благодаря развитию инструментов познания. Книга становится учебником, а не только предметом искусства или объектом поклонения. Купцы и юристы становятся людьми пишущими; в школах учат писать; письмо теряет сакральный характер, вернее, в дополнение к небесной оно приобретает и земную власть. Тело теперь уже не только объект осуждения, но также и объект забот. В конце XIII века Папа Бонифаций VIII запрещает расчленение мертвых тел, а ведь еще в 1270 году это было проделано с телом Людовика Святого. Обжорство, которое долгое время считалось тяжелейшим смертным грехом, тесно связанным со сластолюбием, было узаконено по мере развития культуры питания и кулинарного искусства. Самый старинный учебник средневековой кулинарии, известный нам, был, согласно данным польского историка Марии Дембиньской (Dembińska), написан около 1200 года датским архиепископом Абсалоном, у которого, вероятно, был повар-француз. В конце XIII века родилась гастрономическая Европа.

Под влиянием монастырского ригоризма раннее Средневековье сурово осуждало смех. В начале XIII века он становится одной из составляющих духовности, как ее понимали Франциск Ассизский и первые францисканцы. Появилась тенденция относить Страшный Суд на как можно более поздний срок. Как показал Агостино Паравичини Бальяни, Роджер Бэкон и папская курия питали в XIII веке страстный интерес к возможному продлению земной жизни человека. Расширение познаний о мире подтолкнуло развитие картографии: карты стали гораздо точнее, чем карты раннего Средневековья, которые были, в сущности, продуктами идеологии, чьи создатели не слишком заботились о научной достоверности. В середине XII века епископ Оттон Фрейзингенский, дядя Фридриха Барбароссы, счел, что распространение христианства на земле завершено и Град Божий создан, то есть приблизился конец истории; однако под влиянием становления монархий в Англии и Франции, испанской Реконкисты и великих церковных соборов, а также идей Иоахима Флорского Европа обрела чувство истории.

Наконец, в XII и XIII веках образовались два типа человеческого идеала, устремленные в основном к земному преуспеянию, хотя это же преуспеяние должно было привести и к спасению души. Первый тип — куртуазность, вдохновленная придворными манерами и распространявшаяся в дворянских и рыцарских кругах; в XIII веке, как мы видели, куртуазность стала синонимом учтивости и даже цивилизованности в современном смысле слова.

Второй идеал — это идеал честного человека. Это идеал мудрости, умеренности, гармоничного сочетания храбрости и скромности, доблести и благоразумия. Кроме того, это, по сути, мирской идеал. Оба идеала воплощены в двух главных персонажах «Песни о Роланде» — книги, весьма популярной в XII и XIII веках. Роланд воплощает доблесть, Оливье — мудрость. И король Франции Людовик IX — не только святой, но и честный человек. Спасение отныне достигается на земле так же, как и на Небе.

Наконец, не отрицая коллективных идеалов, принадлежности к роду, братству, корпорации, средневековые люди — во всяком случае, некоторая их часть — начинают утверждать ценность отдельной личности. В конце земной жизни возникает Чистилище — личный потусторонний удел, который предшествует потустороннему уделу коллективному, то есть Страшному Суду. Мишель Зенк (Zink) в одном любопытном исследовании показал, что литературу того времени пронизывает «я». В Европе XIII века побеждает авторское начало.

VI. ОСЕНЬ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ИЛИ ВЕСНА НОВОГО ВРЕМЕНИ?

Я использовал здесь название любопытной книги Филиппа Вольфа (1986), который, в свою очередь, позаимствовал заглавие знаменитого труда нидерландского историка Йохана Хёйзинги (Huizinga) «Осень Средневековья». Период XIV–XV веков, традиционно считавшийся концом Средневековья, как правило, характеризуют еще и как эпоху упадка той относительной стабильности и относительного процветания, которые установились в Европе в XIII веке. Ги Буа (Bois) недавно высказал новую, более позитивную точку зрения на этот период: согласно ей, имел место лишь временный кризис феодализма. В своей аргументации он опирается в основном на ситуацию в Нормандии, что несколько снижает доказательность его гипотезы. Я же, как и большинство медиевистов, считаю, что проблемы XIV–XV веков явились результатом взаимоналожения сразу двух факторов, предшествовавших новому возрождению, которое станет уже великим Возрождением: с одной стороны, кризис всех структур европейского общества и увеличение его размеров, а с другой — катастрофическое нагромождение все новых бедствий. Люди XIV века, над которыми довлели апокалиптические видения, спустившиеся с Небес на землю, нередко представляли себе несчастья, с которыми им приходилось сталкиваться, в образе трех всадников из Апокалипсиса: это голод, война и эпидемии. Все эти напасти были знакомы людям Средневековья и раньше, но их массовый характер вместе с некоторыми новыми обстоятельствами привели к неслыханным доселе последствиям.

Голод и война

Голод оказался особенно ужасным: историки, изучающие климатические условия, например Эммануэль Ле Руа Ладюри и Пьер Александр (Alexandre), констатируют ухудшение климата, особенно в Северной Европе, связанное с длительным похолоданием и необычайно сильными дождями, из-за которых 1315–1322 годы оказались невероятно голодными: неурожай принял пугающие размеры.

Войны на протяжении всего Средневековья носили более или менее выраженный эндемический характер, то есть продолжались на определенных территориях долгие годы. Однако сыграла свою роль миротворческая деятельность Церкви и некоторых правителей, например Людовика Святого, стремление найти условия, способствующие преуспеянию, а также прекращение локальных феодальных войн в ходе развития монархий — все это способствовало уменьшению числа войн. Но в XIV веке войны опять вспыхивают чуть ли не повсюду, и особенно подействовало на современников то обстоятельство, что военные кампании приняли иной характер. Постепенное формирование национальных государств, которое сначала способствовало миру, прекратив феодальные раздоры, мало-помалу привело к тому, что начались новые, «межнациональные» войны. Наглядным примером может служить бесконечная Столетняя война, которая воскресила, но уже в новом виде, старинную вражду между Францией и Англией, зародившуюся в XII–XIII веках. Ощутимый, хотя и медленный технологический прогресс тоже способствовал тому, что война приобрела новый облик. Самым заметным событием с точки зрения технического прогресса стало появление пушек и пушечного пороха, но техника осады тоже совершенствовалась, и эти изменения привели к постепенному вытеснению укрепленного замка двумя другими типами резиденций знати в сельской местности: это, во-первых, аристократический замок, который, как правило, был местом жительства, а также утех и демонстрации удали, а во-вторых, крепость — чаще всего они строились для королей или других правителей и предназначались для того, чтобы выдержать пушечную атаку. Кроме того, в войны вовлекаются все более широкие круги населения; появляются целые группы людей, живущих за счет войны. Экономические и социальные кризисы увеличили число бродяг, которые, если им повезло найти главаря, сбивались в вооруженные банды, и чинимые ими грабежи и разрушения были серьезней, чем те, что могла произвести регулярная армия. В Италии профессиональные военачальники, часто весьма известные, нанимались защищать города и целые государства, порой становясь заодно и правителями. Я имею в виду кондотьеров. Наконец, монархии, например Франция, содержали постоянную армию, солдаты получали жалованье, а наемники предоставляли свои услуги городам и правителям, причем отношения были уже более постоянными и более структурированными, чем в прежние времена. В этом смысле существенно отличалась, по сравнению с другими странами, ситуация в Швейцарии.

Подробный анализ великого голода начала XIV века провел Уильям Честер Джордан (Jordan). Он показал, что это бедствие воспринималось современниками как «неслыханное»; естественные причины человеческого происхождения и кары Небесные сплетались в восприятии, когда люди пытались объяснить себе разразившийся голод. Ухудшение климата и дожди, война и гнев Божий — вот причины, как они виделись жителям той эпохи. Результатом стало невиданное уменьшение урожая зерновых и к тому же массовый падеж скота. Цены вздувались, увеличивая количество бедняков и усугубляя их нищету; повышение жалованья небольшому числу работающих не могло компенсировать рост цен. Недостаточная организованность монархий и городов, слабость возможностей в плане транспортировки и хранения продуктов питания ухудшали ситуацию или, по крайней мере, не позволяли эффективно справляться с последствиями того великого голода. Европа, в которой сельское хозяйство и производство продуктов питания сложились бы в единую систему, еще не могла возникнуть.

Филипп Контамин (Contamine) дает примечательное описание новых явлений в области военного дела, которые дали о себе знать в Европе в период с начала XIV до конца XV века. Развитие и видоизменение военного дела одновременно с появлением сочинений по сельскому хозяйству и экономике привели к созданию и распространению дидактических трактатов, посвященных военному искусству, дисциплине и принципам организации армии. Трактат, написанный приблизительно в 1327 году Феодором Палеологом, вторым сыном византийского императора Андроника II, был переведен сперва на латынь, а потом на французский — для герцога Бургундского Филиппа Храброго. Бенедиктинец Оноре Бове на основе сочинения итальянского правоведа Джованни ди Леньяно «О войне» («De bello») составил свое «Древо сражений» и посвятил его молодому французскому королю Карлу VI. Итальянка Кристина Пизанская, жившая при дворе того же Карла VI, в 1410 году пишет «Книгу о деяниях солдат и рыцарей». Итальянец Мариано ди Якопо Таккола в 1449 году — сочинение «О машинах» («De machinis»), посвященное военной технике. Множатся и распространяются по всей Европе королевские указы, относящиеся к военному делу. Примером могут служить и ордонансы, изданные во Флоренции в 1369 году, и знаменитый указ 1374 года Карла V во Франции; в Англии — статуты и ордонансы Ричарда II 1385 года; позже, в 1419 году, там же, в Англии, указы Генриха V, а также французские военные ордонансы Карла Смелого (например, изданный в 1473 году) или свод «походных норм», которые были приняты в швейцарских кантонах и касались армейских дел.

Археологи предоставляют нам многочисленные находки, которые добавляются к письменным источникам. Филипп Контамин упоминает об открытии, сделанном в Алжубарроте (Португалия): отверстия в земле, расположенные в линейном или шахматном порядке, вырытые, вероятно, в 1385 году английскими лучниками для того, чтобы вбить в них колья и таким образом остановить атаку кастильской кавалерии. Раскопки на месте рвов, куда сваливали убитых после битвы при Висбю (1361) на острове Готланд, позволили дать развернутый научный анализ защитных сооружений. Историки изучили крепостные стены вокруг городов, замков, укрепленных церквей и домов, построенных или перестроенных в конце Средних веков: стены Авиньона, Йорка, Ротенбурга, Нордлингена, Венсенского, а также Фужерского и Сальского замков, Карлштейна и Тараскона. Целый ряд европейских музеев дают представление о военном облике Европы XIV–XV веков: Тауэрский арсенал и собрание Уоллеса в Лондоне, музей Халских ворот в Брюсселе, Военный музей в Париже, замок Святого Ангела в Риме, музей Стибберта во Флоренции, королевские арсеналы в Турине (Armeria Reale) и в Мадриде (Real Armeria), собрание замка Амбрас в Тироле и т. д.

Филипп Контамин, между прочим, отмечает, что на протяжении двух последних столетий Средневековья по всей Европе было настоящее раздолье и для профессиональных, и для непрофессиональных воинов. На этот период приходятся «неистовства „больших компаний“ во Франции и Испании, „компаний“ наемников в Италии, „живодеров“ во Франции и на западе германского мира; Столетняя война; война за бретонское наследство; походы Филиппа Доброго и Карла Смелого, повлекшие за собой образование, а потом распад бургундского государства; династическое соперничество между пиренейскими королевствами и внутри них; усилия Церкви по восстановлению своей власти в Папском государстве; войны на море между Генуей и Венецией, между германской Ганзой, Данией и Англией; гуситские войны; конфликты между тевтонским орденом и его соседями; экспансия турок-османов; конец Гранадского эмирата; война Алой и Белой роз»[43].

Иконография и археология свидетельствуют еще и о том, что в Европе тогда однозначно установилась эпоха лошади, причем теперь конь используется больше на войне, чем на охоте. В тот период изменяется также отношение к пехоте: с середины XIV до середины XV века количество пеших воинов уменьшается и им отводится менее значительная роль, но с середины XV века пехота снова становится важной и авторитетной частью армии, что, в частности, связано с широким привлечением германских и швейцарских наемников. Еще больший эффект произвело появление артиллерии. Пушечный порох и сами пушки были завезены из Китая через мусульманский мир в Италию, а оттуда за пару десятилетий — между 1325 и 1345 годами — распространились по всей территории Европы. «Этот боевой дьявольский инструмент, который обычно называют просто пушкой», как писал Джон Мерфилд еще в 1390 году, постепенно внес важнейшие изменения в военное искусство: во-первых, пушки стали играть существенную роль на поле боя и, во-вторых, эффективно использоваться для сокрушения стен замков и городов. Гонка за большим диаметром жерла была связана не только со стремлением к повышению эффективности орудий, но и с тем, что такие пушки выглядели более внушительно и устрашающе. В конце XIV века в Европе настало время бомбарды. Со второй половины XV века количество денег, выделяемых в городах и государствах на развитие артиллерии, непрерывно росло. В конце века начался подъем металлургической промышленности, в частности в Милане и Северной Италии, а в области артиллерии, как выяснилось во время итальянских войн, первое место среди мировых держав и в количественном, и в качественном отношении принадлежало Франции.

Последним штрихом в процессе милитаризации Европы стали серьезные перемены в институте военной службы. В Англии в XIV веке феодальная военная служба была отменена и уступила место отрядам национальной милиции и добровольцам. Во Французском королевстве с середины XIV века распространяется военная служба по найму. В XV веке каждая община и приход в королевстве должны были в момент призыва предоставить монархии определенное количество вольных стрелков и арбалетчиков. В Италии городская правящая верхушка отстранилась от военных задач и основную часть армии составляли наемники. Система эта основывалась на договоре, называемом кондоттой. Тем не менее почти всюду в Европе бо́льшую часть конных воинов по-прежнему составляли люди благородного происхождения. Европейская знать хранила верность своим военным традициям.

В итоге в XV веке все европейские государства обзавелись постоянными армиями и в той или иной степени их усовершенствовали. Феодальная война велась с перерывами, войско набиралось время от времени, в основном весной; были даже периоды, когда призыв не разрешался. Военный год в феодальной Европе имел свои «мертвые сезоны». По мере приближения к Новому времени пробелы в военном календаре европейских стран уничтожались. Даже итальянцы почувствовали потребность в любой момент иметь в своем распоряжении постоянные войска. В 1421 году сенат Венеции провозгласил: «Наша политика состоит в том, чтобы всегда иметь под рукой храбрых людей, неважно, в военное время или в мирное».

В той Европе повсеместных войн и жестокости тем не менее не забыли и о стремлении к миру, которое являлось идеалом для общества, Церкви и правящей верхушки в период Средневековья.

Бенедиктинец Оноре Бове, автор «Древа сражений», с грустью констатировал: «Я вижу, как весь святой христианский мир охватили войны и ненависть, грабежи и распри, настолько, что с трудом можно назвать хоть маленькую страну, или герцогство, или княжество, где царил бы надежный мир». В XV веке король Богемии Иржи Подебрад создает на латыни «Трактат о мире, который нужно установить во всех христианских землях» — создает в надежде, что «войны, грабежи, смуты, пожары и убийства, которые, как нам приходится с огорчением отметить, наводнили все христианские земли, опустошают деревни, разрушают города, терзают провинции и наполняют неисчислимыми бедствиями королевства и княжества, наконец утихнут и полностью прекратятся, и мы вернемся в более достойное состояние братства и взаимного милосердия, объединившись в достославный союз».

Очевидно, этот король, живший в XV веке, предложил самый лучший проект Европейского союза, который с таким трудом строится шесть столетий спустя, и самое внятное объяснение целей его существования — создание Европы мира.

Бубонная чума

В середине XIV века разразилось одно из самых страшных бедствий средневековой Европы — эпидемия бубонной чумы. Собственно, чума может затрагивать две области человеческого тела: либо органы дыхания, либо паховую область, причем вторая разновидность по количеству жертв намного обогнала первую. Ее характерным признаком было появление в паху ганглиев, или бубонов, наполненных черной жидкостью, которые и дали название болезни и всей эпидемии. Бубонная чума уже обрушивалась на Восток и Запад в VI веке, в эпоху Юстиниана. Потом на Западе она полностью исчезла, продолжая встречаться в Центральной Азии, а иногда и на восточной оконечности Африки, а затем вновь активизировалась и обрушилась на Европу в 1347–1348 годах. Откуда и когда пришла эпидемия, известно точно. Генуэзскую колонию Кафа (нынешняя Феодосия) в Крыму осаждали монголы, которые для большей эффективности осады перекидывали через стены в крепость трупы умерших от чумы. Бацилла, разнесенная крысиными блохами или, что представляется сегодня более правдоподобным, через контакты между людьми, попала на Запад на борту кораблей, приплывших из Кафы. В течение 1348 года она распространилась практически по всей Европе. Бубонная чума превратилась в настоящую катастрофу, которая длилась на Западе до 1720 года: это был год последней крупной вспышки — в Марселе, и опять чума явилась с Востока. У человека, зараженного бациллой чумы, после короткого инкубационного периода начинался приступ, длившийся от 24 до 36 часов, и заканчивался он чаще всего смертью. Была и еще одна причина, из-за которой чума вселяла в жителей Запада особый ужас: им в полной мере открылось могущество инфекционных болезней. До того заразной болезнью считали проказу — на самом деле это не так, — а вот заразность чумы отрицать было невозможно. Кроме того, чуме сопутствовали тяжелейшие физиологические и социальные явления. У зачумленных наблюдались тяжелые нервные расстройства, и поскольку их семьи, общины и местные власти были не в силах справиться с этим злом, то чума казалась деянием дьявола. Последствия эпидемии проявлялись особенно зримо потому, что заражению подвергались группы людей, живущих общиной, и эта групповая структура, лежавшая в основе социального устройства Европы, подтачивалась, а зачастую и разрушалась чумой. Семьи, родственники, монастыри и приходы уже не могли обеспечить умершим сколь-нибудь пристойные индивидуальные похороны. Многие уже не удостаивались ни таинства соборования, ни даже молитвы или благословения во время похорон в общей могиле. Мы не располагаем документами, которые позволили бы точно оценить количество жизней, унесенных эпидемией. Ситуация была разной в разных областях. Похоже, что потери нигде не были меньше, чем треть населения соответствующей области, а где-то оказались намного больше, и правдоподобная оценка общего количества погибших такова: от половины до двух третей населения христианского мира. Демографический спад в Англии достиг 70 %, ее население к 1400 году уменьшилось с 7 миллионов жителей приблизительно до 2 миллионов. Последствия чумы отягчало то, что эпидемии возобновлялись через приблизительно равные промежутки времени примерно с равной силой. Одна вспышка, которая пришлась на 1360–1362 годы, с особой силой поразила детей. А далее в 1366–1369, 1374–1375, 1400, 1407, 1414–1417, 1424, 1427, 1432–1435, 1438–1439, 1445, 1464… Кроме того, одновременно с чумой людей косили и другие болезни: дифтерия, корь, свинка, скарлатина, тиф, оспа, грипп и коклюш. К тому же люди той эпохи считали чуму, войну и голод — тройку, как мы уже говорили, пришедшую из Апокалипсиса, — родственными между собой бедствиями: все это порождало чувство полного ужаса.

Медики XIV века не могли еще найти настоящих причин эпидемии, хотя уже существовала уверенность, что такие причины есть и что бороться следует прежде всего с инфекцией. Такая уверенность противостояла другому объяснению эпидемии — как проявления Божьего гнева; это мнение, несмотря ни на что, оставалось самым распространенным и самым стойким.

Хотя необходимых медицинских знаний еще не выработалось, имелись все же некоторые точные и полезные рекомендации. В частности, запрещалось собираться для прощания у постели больного или умершего, а также на похоронах, пользоваться одеждой зачумленных — в общем, делались некоторые шаги по борьбе с распространением инфекции. Самой действенной мерой было бежать прочь от беды из людных городов в малонаселенную сельскую местность. Знаменитый текст, где упоминается такое переселение, — вступление к «Декамерону» Бокаччо: там несколько богатых флорентийцев укрываются от чумы в сельском доме. Такой способ спасения от эпидемии был доступен, конечно, лишь немногим избранным. Чума усугубила социальные конфликты и несчастья бедняков, она стала также одним из факторов, вызвавших в европейском обществе вспышку насилия, о которой мы еще поговорим дальше.

Власти, в том числе и городские, — прежде всего в итальянских городах, — приняли ряд мер, которые сводились к поддержанию чистоты и выполнению требований гигиены, что было несомненным достижением. Велась также борьба с неумеренной роскошью, которую позволяли себе богатые, — ее считали причиной Божьего гнева и наказания свыше. Чума вызвала изменения в ритуалах поклонения святым в христианстве: в частности, возросла роль нескольких святых, которые заняли важнейшее место в духовном мире всей Европы, например, святой Себастьян — стрелы в его теле считались символом бедствий XIV века, — а в Западной и Южной Европе стали поклоняться также святому Роху.

Смерть, трупы и пляска смерти

Чума дала пищу новым чувствам и новому типу религиозности. До того люди боялись смерти в основном потому, что после смерти человек мог попасть в ад; теперь сильнее этого стал страх уже перед «первой фазой», то есть перед самой смертью. Страшная кончина от чумы ничуть не уступала адским мукам. Правда, как свидетельствует иконография, люди боялись ада и после середины XIV века, хотя Жан Делюмо (Delumeau) показал, что существовала тенденция живописать — для равновесия — не только ужасы ада, но и райские наслаждения. Однако наибольшую популярность, если так можно выразиться, новое отношение к смерти принесло образу покойника.

«Пребывание рядом с трупом» стало в середине XIV века весьма распространенной темой в живописи. Изображалось это как «встреча» троих живых и трех мертвецов. Зритель видит трех молодых людей — красивых, счастливых и беззаботных — рядом с тремя трупами, которые обычно изображались в гробах на кладбище. Особое значение приобретает тема, которая была в то время более чем актуальна для всей христианской Европы. Это сюжет «Memento mori» («Помни о смерти»), который сформировал новую религиозность, а также новый образ жизни и направление раздумий. В результате появился ряд иллюстрированных трактатов об искусстве умирания (artes moriendi), подробный обзор которых сделан Альберто Тененти (Tenenti). Искания в этой области в XIV веке привели к появлению формулы Монтеня: «Философствовать — значит учиться умирать». Так, по всей европейской живописи распространяется иконографическая тема, которая положит начало еще и новому мироощущению и философии — феномену macabre, эстетики, связанной с похоронами, мертвецами и человеческими останками. Одним из самых наглядных проявлений этого феномена была традиция помещать на могилах великих людей скульптурные изображения их трупов, так называемых transi. Самым известным таким изображением во Франции является надгробие кардинала Лагранжа, выполненное около 1400 года. Всего в Европе известно 75 подобных скульптур, относящихся к XV веку.

В Италии XIV века отдавали предпочтение другому иконографическому сюжету, так называемому «триумфу смерти» — этот сюжет получил наглядное изображение в пизанской церкви Кампо-Санто в 1350 году, через два года после начала эпидемии бубонной чумы. Существовали еще две темы, к которым художники обращались даже чаще: одна из них — «суета сует», изображение черепа, которое будет занимать важное место в живописи весь период Возрождения, а потом попадет и в искусство барокко; вторая тема — пляска смерти — была чрезвычайно характерна для искусства и мироощущения XV века.

Сюжет «пляски смерти» характеризуется подбором персонажей и тем, как именно они изображались. Изображение трупа отсылало в первую очередь к раздумьям о смерти одного человека, а в «пляске смерти» изображалось все общество, со всеми социальными и политическими слоями, которые его образуют. В «пляске смерти» участвует все человечество во главе с Папой или императором: тут и короли, и дворяне, и крестьяне, и буржуа. Женщинам тоже нашлось место. Важное значение имел и сам образ танца. Церковь строжайшим образом осуждала танцы, объявляя их проявлением фривольности, даже язычества, и крайне непристойным действом. Ей пришлось сделать исключение для придворных танцев, которые, однако, будут окончательно реабилитированы только в XVI–XVII веках; но крестьянские танцы, например карола, по-прежнему порицались. В «пляске смерти» соединились мирская традиция и отношение Церкви к танцам. Подразумевается, что танец — пагубное развлечение, и, танцуя, человечество движется к гибели, причем для этого ему даже не требуется Сатана в качестве балетмейстера. Европа «плясок смерти» — это Европа безрассудства, сумасшествия. В долгой европейской истории начинается череда безумных лет.

В XV веке изображения «пляски смерти» покрыли стены христианской Европы. Первое из них, получившее известность, появилось на стене кладбища Невинноубиенных в Париже в 1425 году. В 1440 году подобие парижской фрески появилось на стене кладбища Святого Павла в Лондоне, знаменитый художник Конрад Витц воспроизвел ее на кладбище Доминиканцев, в Базеле, еще один вариант этого сюжета появился в Ульме, большая фреска, изображающая «пляску смерти», украсила Мариенкирхе в Любеке, а в 1470 году к ним добавилась еще одна — в церкви Шез-Дье (Престола Господня). Самое удивительное, что изображения многолюдной «пляски смерти» можно встретить и в маленьких церквях — в небольших городках и даже в деревнях: например на трансепте церкви в Кернеследене в Бретани (вторая половина XV века), в церкви Святого Николая в Таллине (конец XV века), в церкви Берама (п-ов Истрия, 1474), в Норр Альслев (Дания, ок. 1480), в церкви Санта-Мария-ин-Сильвис (в Пизоне около Феррары, 1490), в Храстовле (Словения, 1490), в Кермарии (Бретань, 1490), в Меле-ле-Грене (департамент Эр и Луар, конец XV — начало XVI века).

Насилие в Европе

Кроме чумы, голода и войн, в Европе XIV и XV веков были другие поводы для конфликтов и насилия — складывалась картина кризиса и противостояния, характерная для конца Средневековья, сгущалась угроза, нависшая над формирующейся Европой.

Попытка интерпретировать эти явления открывает простор для многочисленных гипотез. Чешский историк Франтишек Граус (Graus) занимался изучением погромов 1320-х годов, вызванных тем, что евреев обвиняли в отравлении колодцев, и следующей волны погромов, которая прошла преимущественно по Центральной Европе во время вспышки чумы 1348 года. Граус приводит два глобальных объяснения, одно из них далеко не ново — это враждебность по отношению к евреям как к козлам отпущения, но Граус именно этим погромам отводит особую роль в общем анализе ситуации, согласно своей идее о «XIV веке как эпохе кризиса». Он подчеркивает подспудные опасности, угрожавшие европейской экономике, которая постоянно находилась на грани кризиса. Это глубинные конфликты между крестьянами и сеньорами, ремесленниками и торговцами — они могут дать исторический ключ к тем внутренним опасностям, которые и по сей день угрожают Европе. К ним добавлялась относительная слабость государственной власти: монархии подтачивали династические конфликты, им угрожали народные восстания, не удавалось собрать достаточных сумм налогов — все это указывает на несовершенство политической системы, которое, возможно, характерно и для сегодняшней Европы. В своей замечательной книге «„De grace especial“. Преступление, государство и общество во Франции в конце Средних веков» Клод Товар (Gauvard) предлагает другое объяснение насилия, охватившего Францию в XIV–XV веках. С его точки зрения, в этот период возникает новый тип противозаконного поведения — преступление, оно отличается от насилия феодального мира, обусловлено появлением в монархиях полиции и, как правило, объясняется как реакция на возникновение государства Нового времени; параллельно институты подавления преступности увеличивают число документов и архивов, благодаря которым мы узнаем о вспышках насилия, и благодаря этим источникам у нас может сложиться впечатление, что их число выросло, хотя на самом деле прогрессировали сам механизм подавления преступных действий и техника их документирования. Как знать, не годится ли такое объяснение и для некоторых проявлений насилия, потрясающих сегодняшнюю Европу? Характерной особенностью именно средневекового общества, которую с большой тщательностью проанализировал Клод Товар, было то, что главной ценностью для различных слоев средневекового общества являлась честь. Но самое, вероятно, важное из тогдашних явлений, сохранившееся и в сегодняшней Европе, вот какое: если политическая власть (вчера — монархия, сегодня — государство) выполняет задачу наказания, она должна также брать на себя и функцию прощения. В XIV и XV веках эта функция проявляется в том, что некоторым осужденным вручаются «грамоты о помиловании» — пример прощения, высшее проявление политической власти, которой были приданы некоторые специфические черты власти Божьей. Так вырисовывается Европа насилия и милости.

Эти объяснения и, в особенности, объяснение погромов тем, что евреев выбрали в качестве козла отпущения, были недавно подвергнуты сомнению в работе американского медиевиста Дэвида Ниренберга (Nirenberg) о насилии в Испании в первой половине XIV века, в частности, на территориях, подвластных арагонской короне. В этой работе Ниренберг исследует угнетение и проявления насилия, которым подвергались меньшинства — прежде всего евреи и мусульмане, но также и женщины. По его мнению, «насилие — центральный и системообразующий аспект сосуществования большинства и меньшинства». Так, на Пиренейском полуострове мы имеем дело с отношениями большинства и меньшинства, и то же можно сказать о большей части территории Европы. Эта ситуация стала источником насилия, из-за которого единство европейского населения в конце Средневековья оказалась под угрозой. Во всяком случае, по поводу единства населения Европы в конце XV века можно высказать два соображения. Вот первое из них: говорить применительно к этому периоду о толерантности или, наоборот, нетерпимости не имеет никакого смысла, поскольку эпоха толерантности не началась до сих пор — в Европе наметился прогресс в этом направлении, но настоящая эра толерантности у нас еще впереди. А вот второе: в конце концов евреев просто изгнали из Западной и Южной Европы, в частности, из Англии — в конце XIII века, из Франции — в конце XIV века, а с Пиренейского полуострова — в 1492 году. Самое печальное, что в последнем случае выдвигались уже даже не религиозные соображения (антииудаизм), а расистские — чистота крови (limpieza del sangre). В Центральной и Восточной Европе действовали два других алгоритма. Первый — толерантное отношение, хотя таковое официально и не провозглашалось: в Польше XVI века к евреям, как и к колдунам, применялось правило «государство без костров». Второй — политика изоляции в сочетании с защитой, то есть создание гетто: они бытовали в Италии и в большей части Германии. Тем не менее Европа конца Средневековья — это Европа, изгнавшая евреев.

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ВЕДЬМ

Начиная с XIV века и особенно в XV возникает еще одна форма насилия — борьба с колдовством. Церковь всегда боролась с верованиями и занятиями, имеющими отношение к магии, и с людьми, которые этим занимались, — с колдунами. Но это противостояние отошло на второй план, когда начались преследования еретиков. Сферой действия инквизиции, созданной в начале XIII века, как мы видели, были только ереси. Позже одной из главных ее мишеней становятся колдуны: с ослаблением позиций вальденсов и катаров колдовство переходит в первый ряд напастей, с которыми инквизиции предписывалось бороться. Это следует из руководств для инквизиторов XIV века. Сама идея появляется уже в сборнике наставлений, составленном инквизитором-доминиканцем из Лангедока Бернаром Ги; еще более явственно она звучит в «Руководстве для инквизиторов», которое около 1376 года составил каталонский доминиканец Никола Эймерик. Его книга получила большую известность. В XV веке, как убедительно доказал Норман Кон (Cohn), колдуны, вместо еретиков, оказываются излюбленной жертвой инквизиции. Жюль Мишле первым обратил внимание на то, что в XIV веке колдовство становится преимущественно женским занятием, и не столь важно, что он опирался на источник, оказавшийся недостоверным. Итак, на европейской сцене на первый план выступает колдунья, и это положение будет сохраняться до XVII века; за это время многочисленные колдуньи погибнут на костре. Тон этой охоте на ведьм задала книга «Malleus Maleficarum», то есть «Молот ведьм», которую написали два инквизитора-доминиканца из западной Германии — Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, она была напечатана в 1486 году. Авторы описывают борьбу с колдовством в драматическом и безумном тоне, характерном для того времени. Им представляется, что наступила эпоха самых разных беспорядков, в первую очередь в сексуальной сфере, что над человечеством властвует распоясавшийся дьявол. «Молот ведьм» был и плодом, и одновременно инструментом системы, которую Жан Делюмо назвал «христианством страха». К этой новой волне нетерпимости добавило свой специфический оттенок верование в невероятный обычай ведьм — шабаш; этот образ был настолько ярким, что к нему не раз обращались художники. Так в Европе началась эпоха охоты на ведьм, время шабаша.

КРЕСТЬЯНСКИЕ ДВИЖЕНИЯ

Среди вспышек насилия в конце Средних веков выделяются бунты крестьян, рабочих и городских ремесленников. У Робера Фоссье были основания говорить о «новой остроте, которую приобрели классовые конфликты», и интерпретации марксистского толка, в частности идеи английского историка Родни Хилтона, выглядят обоснованными. Экономический прогресс приводил к обеднению все большего числа крестьян, но одновременно обогатил другую их часть. В крестьянских восстаниях, которые по традиции называли жакериями, от простонародного прозвища французского крестьянина (Жак), в основном участвовали не бедные крестьяне, а, наоборот, те, что побогаче, обладавшие кое-какими привилегиями: они бунтовали, когда их привилегиям что-то угрожало. Жакерии разворачивались на плодородных илистых землях Бовези и Валуа, в графствах Лондон и Сассекс, а главными их очагами были крупные деревни, например в Каталонии или Фландрии, вдоль оживленных транспортных артерий, например Рейна или Эльбы. Самое серьезное крестьянское восстание в ряду французских жакерий разгорелось в мае 1358 года в Бовези и быстро охватило области вокруг Суассона, Валуа и Бри. Эти события, которые ознаменовались прежде всего разграблением и поджогами замков, не получили поддержки в городах, а кроме того, у восставших не было ни вождей, обладавших достаточным авторитетом, ни четкой доктрины. Бунт был жесточайшим образом подавлен сеньорами.

В 1378 году общее обнищание Лангедока и появление разбойничьих шаек привели к разгоранию затяжного крестьянского восстания, так называемой Жакерии тюшенов — этим старинным словом называли разбойников и грабителей, которые укрывались в лесах; в конце концов это восстание тоже было подавлено. В Италии же крестьянские бунты были совсем немногочисленны. Преобладающая роль городов по отношению к сельской местности сыграла тут важную роль, и реальное противостояние было невозможно. Если говорить о Европе XIV–XV веков в целом, то «крестьянского вопроса» в ней еще не существовало. Сильное и организованное крестьянское движение возникло в Германии в начале XVI века. Оно вылилось в Крестьянскую войну.

ГОРОДСКИЕ ВОССТАНИЯ

В отличие от крестьянского вопроса, «городской вопрос» неизменно оставался актуальным. Невиданный подъем городов замедлился, и после 1260 года грянул кризис. Безработица, нестабильность жалованья, увеличение числа бедняков и маргиналов привели к тому, что бунты и восстания возникали практически регулярно. Если эти выплески гнева низших слоев городских жителей не удавалось обратить на евреев, они все чаще обрушивались на представителей королевской власти, поскольку в народе росло недовольство непомерными налогами и жесткими полицейскими мерами. Высокая концентрация ремесленников и действия цеховых старейшин приводили к вспышкам восстаний ремесленников и бедняков. Делались попытки организованных выступлений. Французский правовед Бомануар в 1285 году написал: «Складываются союзы во вред общей пользе, когда некоторые люди договариваются между собой, чтобы соглашаться на работу только за более высокую плату». В 1255 году в Фижаке ремесленники создают collegatio — аналог профсоюза. Восставшие выдвигают собственные требования и программы, требуют сокращения рабочего дня. В 1337 году в Генте взбунтовались сукновалы, они выкрикивали требование: «Работы и свободы!» В противоположность крестьянским бунтам, у городских восстаний были авторитетные руководители. Робер Фоссье упоминает имена нескольких из них: Беренгер Ольер в Барселоне, Жан Кабо в Кане, Пьер Деконинк в Брюгге, Микеле ди Ландо во Флоренции, Симон Кабош в Париже, Оноре Кокэн в Амьене, Бернар Поркье в Безье. Один из вождей бунтовщиков достиг особенного успеха — это был Генрих Динантский из Льежа, который возглавлял город в течение четырех лет (с 1353 по 1356 год) и мечтал создать бесклассовое общество.

Еще в трех городах, кроме Льежа, в XIV и в начале XV века разгорелись восстания чисто революционного характера: в Париже, Лондоне и Флоренции.

В Париже последствия поражения французского короля Иоанна II Доброго при Пуатье (1356) и интриги Карла Злого, графа Эвре и короля Наварры, привели к восстанию, в котором участвовала большая часть населения города; бунт возглавил крупный буржуа — купеческий старшина Этьен Марсель. Он не был революционером, но стремился к ограничению монархической власти, которая все больше тяготела к абсолютной. После ряда перипетий, в том числе попытки Этьена Марселя найти поддержку среди крестьян-«жаков», он был убит 31 июля 1358 года, и парижское восстание подавили.

Кратковременная, но мощная вспышка неповиновения произошла в 1382 году, когда монархия снова ввела налоги, которые неосторожно отменил уже на смертном одре Карл V. Мятежники захватили боевые молоты, приготовленные в городской ратуше на случай нападения англичан, и пустили их в ход. Это было востание майотенов («вооруженных молотами»).

Новый всплеск произошел во время противостояния графов Арманьяков и герцогов Бургундских, боровшихся за власть в период правления безумного короля Карла VI. Партия «бургундцев» поддержала группу мятежников под руководством мясника Кабоша и вынудила правительство принять в мае 1413 года ордонанс о реформе. Возврат к власти партии «арманьяков» перечеркнул эти начинания. Так во Франции и за ее пределами в Европе начиналась эпоха незавершенных реформ и городских восстаний, которая продлится до самой Французской революции.

В Лондоне крупное восстание возникло в тот момент, когда рабочие взбунтовались против очередного ущемления их интересов и введения нового, так называемого подушного налога. Особенность этого движения состояла в том, что выступления ремесленников и городских рабочих слились воедино с крестьянским бунтом. У восстания были свои лидеры: Уот Тайлер, который потребовал отмены «Рабочего законодательства» и освобождения крестьян, и Джон Болл, «бедный священник», который придумал впечатляющую формулу: «Когда Адам мотыжил, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?» Мятежники на непродолжительное время захватили Лондон, но в конце концов были побеждены, и последовали репрессии.

Во Флоренции все произошло иначе. Этот город отличало преобладающее положение развитой текстильной промышленности и сильная власть старейшин двух богатых цехов: суконщиков и торговцев. Рабочие-текстильщики подняли восстание против богатых семейств. Мятежники — чомпи — удерживали город больше трех лет, с 1378 по 1382 год. Бунт распространился и за пределы Флоренции, захватив, например, Сиену. Потом богатые семейства снова оказались у власти на долгое время: XV век был отмечен правлением рода Медичи.

Почти повсеместно возникали мятежи — как правило, в них участвовали безработные и маргиналы; в городах появлялись опасные районы. Первые раскаты прозвучали уже в период 1280–1310 годов: в Дуэ, Ипре, Брюгге, Турне, Сент-Омере, Амьене, Льеже, но также и в Лангедоке, в Безье и Тулузе; в Шампани, в Реймсе, и в Нормандии, в Кане; в Париже и в Северной Италии — в Болонье, в Ломбардии (1289), в Витербе и в Тоскане, во Флоренции. Второй период длился с 1360 по 1410 год. Выступления рабочих принимают новую форму — начинается разрушение машин. Сильнее всего это движение проявилось в городах северо-запада Европы и Империи: в долине Рейна (Страсбург, Кёльн, Франкфурт), потом — в центральной Германии (Базель, Нюрнберг, Ратисбонн). Последняя, самая короткая и наименее бурная фаза этого движения пришлась на период с 1440 по 1460 год. Она затронула Германию (Вену, Кёльн, Нюрнберг), Фландрию (Гент) и снова Париж — в 1455 году. Пьер Монне (Monnet) убедительно показал особый характер этих конфликтов, которые с 1300 по 1350 год вспыхивали не менее двухсот пятидесяти раз в более чем ста немецких городах. Эти конфликты не привели ни к установлению тираний по итальянскому образцу, ни к демократизации ремесленных цехов. Мир был восстановлен, но выгоду это принесло только правящей элите, которой удалось сохранить свою власть.

КОНФЛИКТЫ В СЕВЕРНОЙ ЕВРОПЕ

В скандинавской Европе социальные конфликты усугублялись конкуренцией между ганзейскими купцами, скандинавскими ремесленниками и крестьянами, а также соперничеством северных монархий. Три королевства, Дания, Норвегия и Швеция, провозгласили в 1397 году в Кальмаре вечную унию. Но в 1434 году шведская знать и крестьяне взбунтовались. Последовали также вспышки насилия среди городского населения, в том числе восстание жителей Бергена в 1455 году по наущению Ганзы; в результате восстания были казнены королевский чиновник (фогт), епископ и еще около шестидесяти человек. Скандинавский мир, раздробленный и внутренне враждебный немецким и голландским купцам Ганзы, представлял собой крайне нестабильную часть Европы. К тому же великий князь Московский в 1478 году захватил Новгород, и в 1494 году там прекратилась ганзейская торговля. Проявление будущего русского могущества поставило под вопрос факторы, которые до того момента сближали Россию с Европой.

Нарушение единства Церкви: Великий раскол

Еще одно обстоятельство усиливало смятение европейских христиан в XIV веке, и оно касалось папской власти. Начало всему положили те нескончаемые конфликты, что сотрясали Рим после юбилейного 1300 года. Французский Папа Климент V, архиепископ Бордо, избранный в 1305 году и коронованный в Лионе, желая отстраниться от этой смуты, в Рим не поехал. Он назначил собор в 1312 году во Вьене, что на Роне, а в 1309 году обосновался в Авиньоне и стал ждать восстановления порядка, чтобы вернуться в Рим. Преемники Климента V так и остались в Авиньоне. Они построили там великолепный папский дворец и разработали эффективную систему управления христианским миром, опираясь на целый ряд учреждений, которые обильно финансировались; источником финансирования были жесточайшие налоги. Благодаря папской палате, казначейству, канцелярии, палатам по судебным делам (светским и церковным), папская администрация в Авиньоне стала самым эффективным из монархических правительств в Европе XIV века. Расположение Авиньона — практически в самом центре христианской Европы — сильно способствовало успехам папской власти; однако в мировосприятии европейцев того времени значительную роль играло уважение к городу-символу, то есть к Риму. В Европе издавна и до наших дней ощущается почтение к определенным историческим местам, связанным с ними событиям и традициям. В обществе на протяжении XIV века все громче звучала идея, которая постепенно захватила большую часть населения, — о необходимости возвращения папского престола в Рим, причем ее приверженцами были не только служители Церкви, но и миряне. Урбан V прислушался к этим требованиям и в 1367 году перебрался из Авиньона в Рим, но положение дел в Риме вынудило его в 1370 году снова возвратиться в Авиньон. И только его преемник, Григорий XI, в 1378 году наконец окончательно перенес папский престол в Рим.

За то время, что папская власть располагалась в Авиньоне, внутренние конфликты в Риме усугубились; этому способствовало, во-первых, соперничество могущественных аристократических родов, а во-вторых, готовность низших слоев общества, черни, последовать за новоиспеченными вожаками.

Выдающимся эпизодом стала история Кола ди Риенцо. Человек скромного происхождения, но прекрасно образованный, воспитанный на античной литературе, он стал своего рода просвещенным трибуном и в 1347 году захватил Капитолий — местопребывание римского правительства — при помощи толпы, вдохновленной его красноречием, в котором цитаты из античных авторов переплетались с модными тогда пророческими фантазиями. Враждебное отношение к нему знатных римских родов и Папы, который направил против Кола ди Риенцо войско под командованием кардинала Альборноза, заставили его покинуть Рим. Вернувшись обратно, он уже не смог возвратить себе власть и в 1354 году был убит. Однако этот эпизод потряс не только Рим, но и весь христианский мир и сыграл свою роль в подготовке умов к возрождению античной римской философии. Перенос папского престола в Рим при Григории XI не только не восстановил мир внутри Церкви, но и привел к новому, еще более серьезному кризису. Ранняя смерть этого Папы вызвала созыв конклава, который обернулся мятежом. Новый Папа Урбан VI, избранный в этих условиях, тут же вызвал к себе резко враждебное отношение, и большинство участников конклава аннулировали свое предыдущее решение и избрали на место Урбана Климента VII. Но Урбан VI не пожелал отдать власть, и таким образом появилось одновременно два Папы: итальянец Урбан VI в Риме и уроженец Женевы Климент VII в Авиньоне. Вокруг каждого из них сплотилась часть христианского мира, в результате последний оказался разделен на две сферы влияния. В подчинение Авиньона попали Франция, Кастилия, Арагон и Шотландия; в подчинение Рима — Италия, Англия, германский император и отдаленные королевства Восточной и Северной Европы. У каждого из двух Пап имелись свои кардиналы, и после смерти Пап они созывали отдельные конклавы. Преемниками Урбана VI стали Бонифаций IX (1389–1404), Иннокентий VII (1404–1406) и Григорий XII (1406–1409). Климента же в 1394 году сменил Бенедикт XIII. Важно отметить, что, как это случится и в XVI веке во время Реформации, Церкви отдельных государств следовали решениям своих монархов и политических руководителей. Многие христиане в лоне Церкви и среди мирян были травмированы и дезориентированы сложившимся положением дел. Франция предложила произвести с 1395 года уступку прав (цессию), то есть одновременную отставку обоих Пап сразу. Бенедикт XIII не согласился с этим предложением. Тем не менее собор 1409 года, составленный из кардиналов обоих лагерей, дал отставку обоим Папам и назначил на их место Александра V, которого в 1410 году сменил Иоанн XXIII — традиция не считает его подлинным Папой, и его имя даже не внесено в официальный список Пап. А Бенедикт XIII и Григорий XII не пожелали сложить с себя полномочия, и теперь в христианском мире было одновременно уже не два соперничающих между собой понтифика, а сразу три. Иоанн XXIII был изгнан из Рима и низложен Констанцским собором 1415 года, Григорий XII отрекся от престола, а Бенедикт XIII, оставшийся в одиночестве, был повторно низложен, и 11 ноября 1417 года собор избрал наконец единого Папу — Мартина V. Потом последовал еще один рецидив раскола — чуть менее длительный и менее тяжкий — в 1439–1449 годах. Флорентийский собор и Папа Евгений IV положили конец расколу и попытались в последний момент (in extremis) достигнуть перемирия между Римской католической церковью и Греческой православной, но это соглашение было перечеркнуто захватом Константинополя турками в 1453 году.

Великий раскол стал тяжелым испытанием для христианской Европы. Ее единство было подорвано на многие годы. И хотя христиане продемонстрировали, что в их мироощущении силен авторитет римской Церкви, но способность этой Церкви к объединению верующих дала серьезный сбой. Государственные Церкви отдалились от Рима, и монархии приготовились к заключению двусторонних соглашений с Папским престолом. Складывалась Европа конкордатов.

Новые еретики: уиклифиты и гуситы

В XIV и XV веках происходит ослабление главных еретических течений предыдущего периода. Движение катаров потихоньку сходит на нет, вальденсы сохраняются лишь в изоляции, в частности в долинах Альп и в некоторых отдаленных районах Северной Италии. Но дают о себе знать другие, «новые» еретические движения, непосредственно предвещавшие протестантскую Реформацию XVI века. Два главных течения — это движение Уиклифа и лоллардов, возникшее в Англии в XIV веке, и движение гуситов под руководством Яна Гуса в Богемии в начале XV века. Джон Уиклиф (ок. 1335–1384) преподавал теологию в Оксфорде. Уиклиф вернулся к старому представлению о том, что действенность церковных таинств зависит не от служебного положения лица, которое их совершает, а от того, есть ли на нем благодать Божья. Поэтому таинства, совершенные недостойными священниками, не являются действенными. С другой стороны, он принимал только те составляющие христианской религии, что упоминаются в Библии. Таким образом, Уиклиф не признавал никаких решений Церкви, принятых в русле традиции, если они не основывались непосредственно на Священном Писании. Поэтому он не признавал и священных изображений, а также практики паломнических странствий и выдачи индульгенций умершим. В конце жизни он стал проповедовать радикальные взгляды на евхаристию, отрицая пресуществление, а также нападал на религиозные ордена, которые он считал «частными» религиями.

Взгляды Уиклифа на евхаристию были осуждены в Оксфорде в 1380 году и в Лондоне в 1382 году. Распространился слух, что Уиклиф явился вдохновителем восстания рабочих 1381 года и чуть ли не открыто его поддерживал. В исторической перспективе главной заслугой Уиклифа, без сомнения, является выполненный им перевод Библии на английский. Идеи Уиклифа продолжали распространяться и после его смерти, особенно сильным их влияние было в Оксфорде. Они стали предметом споров в начале XV века и продолжали существовать в той или иной форме до протестантской Реформации XVI века, в которой можно найти отзвуки некоторых из них.

В конце XIV века у Уиклифа нашлись последователи, лолларды, которых именовали также беггарды (попрошайки) — так уничижительно называли маргиналов от религии; это прозвище дали ученикам Уиклифа, проповедникам из Оксфорда, к которым присоединились и «бедные священники». Они были довольно влиятельны в высших политических и общественных кругах, где у них были покровители, распространяли Библию, переведенную Уиклифом на английский, и вдохновляли радикальные проекты, к примеру проект секуляризации богатств, принадлежащих священникам, по которому парламент должен был в 1410 году предписать конфискацию епископских и монастырских владений. Лоллардов ожесточенно преследовали и в первой половине XV века приговаривали к сожжению на костре, но их влияние ощущалось до XVI века, когда некоторые их идеи получили развитие в период протестантской Реформации.

Другое значительное движение, близкое к ереси и ставшее со временем открыто еретическим, возникло в Богемии, и основоположником его был Ян Гус (1370–1415). Будучи преподавателем только что созданного Пражского университета, Гус оказался вовлечен во все более жестокие конфликты, в которых чехи сталкивались с немцами, причем причины этих столкновений бывали как профессионального, так и этнического характера. Гус стал ректором университета в 1409–1410 годах. Он внушал студентам идеи, в которых чувствовалось влияние Уиклифа, и, в то время как немцы придерживались номиналистской философии, сам он преподавал с позиций крайнего реализма — теории, которая настаивала на существовании универсалий в сознании Бога и считала идеи трансцендентными реалиями. Взгляды Гуса распространились далеко за пределы университетской среды после того, как начиная с 1402 года он стал читать проповеди на чешском в Вифлеемской часовне в Праге. Он требовал нравственного обновления Церкви и строгого соблюдения Слова Божьего. Так он вступил в конфликт с представителями церковной верхушки. Вместе со своими чешскими коллегами он добился от короля Богемии подписания декрета в Кутна-Гора (1409), который вынудил немецких преподавателей и студентов покинуть Пражский университет. В результате они основали университет в Лейпциге. Книги Уиклифа были подвергнуты публичному сожжению, а Яна Гуса в 1410 году отлучили от Церкви. Он покинул Прагу и посвятил себя проповедям и подготовке полемических трудов. Например, в книге «О Церкви» («De ecclesia») он определяет Церковь как собрание людей, избранных Богом, и отвергает главенство Папы. Он согласился на предложение явиться на собор 1414 года в Констанце для оправдания. В результате его бросили в тюрьму, и, хотя Гус публично отрицал предъявленные ему обвинения, он был осужден и сожжен 6 июля 1415 года, а прах его развеян над Рейном.

Большинство чехов не согласились с обвинениями, выдвинутыми против Гуса, и продолжали поддерживать его идеи. Так возникло первое разделение христианского мира по конфессиональному принципу. Прага попала в руки гуситов и восстала против императора, которым был король Богемии. Накал восстания повысился благодаря распространению в среде восставших идей самой радикальной части гуситов, которые носили особое название — табориты. В религиозном плане чехи отделились от римской Церкви, возникшая новая общность распространилась и на светскую жизнь, что проявлялось в двух аспектах. На уровне национальных чувств это движение утвердило предпочтение, отдаваемое чешскому языку и культуре перед культурами иностранными, в частности перед немецкой. В социальном плане движение отвело самую важную роль крестьянству и уничтожило феодальные структуры. Церковь и немецкие курфюрсты организовали против гуситов четыре крестовых похода в период с 1421 по 1431 год. Войско гуситов — пешие крестьяне, сражавшиеся под защитой своих телег и воспламененные религиозным чувством, — заставило вражескую кавалерию повернуть назад и в 1428–1429 годах прошло, распространяя ужас и опустошение, по Лужице, Саксонии и Франконии. Движение гуситов было первым серьезным европейским революционным движением и ошеломило всю Европу. Император Сигизмунд был вынужден пойти на компромисс с умеренным крылом гуситов. Они выбрали своим вождем Иржи Подебрада, на счету которого были многочисленные победы. В 1458–1471 годах он стал королем Богемии, положив конец знаменитой династии Люксембургов и ослабив немецкие позиции в Богемии.

Новое благочестие (Devotio moderna)

Наш обзор проблем, связанных с религией и сотрясавших Европу в XIV и первой половине XV века, проблем, которые вылились в более или менее ожесточенные противостояния, следует дополнить рассмотрением мирного эволюционного процесса, происходившего в христианском культе, — процесса, который оказал, вероятно, даже большее глубинное воздействие на мироощущение жителей Европы. Я имею в виду феномен «нового благочестия» (devotio moderna). Основой этого духовного течения стал эксперимент сына торговца сукном из Девентера в Голландии Геерта де Гроота. Гроот был священником и в 1374 году, оставив свои бенефиции (источники дохода), удалился в обитель Моннихёйзен и посвятил себя проповедничеству и организации религиозных общин, в которые могли входить священники, клирики и миряне, — это было движение «Братьев общей жизни»; параллельно он учредил и женскую ветвь. Гроот и его ученики проповедовали реформу церковных обычаев, осуждали симонию (продажу церковных должностей), накопление бенефициев, сожительство священников с женщинами и несоблюдение обета бедности. У «нового благочестия» не было той глубины, что отличала философию мистиков, распространившуюся в Европе в XIII и особенно в первой половине XIV века, но зато это движение указывало на конкретные каждодневные проблемы и предлагало простую и скромную веру, причем образцом для подражания служил сам Иисус в человеческом воплощении. В этой среде был создан труд «О подражании Христу», приписываемый Фоме Кемпийскому (умер в 1471 году); этот текст на много веков вперед станет настольной книгой и руководством к действию для благочестивых европейцев обоего пола. Возможно, «новое благочестие» и не сыграло существенной роли в зарождении более радикальных движений, повлекших протестантскую Реформацию, зато Игнатий Лойола позаимствовал у него кое-что для своей концепции иезуитского благочестия.

Зарождение национального чувства

По мнению некоторых историков, конфликты, которые возникали в Европе в XIV и XV веках, были основаны на явлении психологического порядка — на национальном чувстве. Другие историки ставят под сомнение существование такого чувства в ту эпоху. Бернар Гене (Guenée) считает подобную постановку вопроса неправомерной и предлагает вместо нее следующую: «Что европейцы в конце Средних веков в каждом конкретном государстве понимали под „нацией“, и воспринимали ли жители отдельных государств себя как нацию? Из чего состояло и насколько сильным было их „национальное чувство“ и что оно давало каждому государству в плане силы и единства?» По мнению Гене, слово «нация» приобретает свой сегодняшний смысл только в XVIII веке. В конце Средневековья народность, страна, королевство являлись синонимами нации. В национальном мировосприятии того времени понятие «нация» соединялось с реалиями, с которыми у этого мировосприятия не было глубинных связей. Например, в Германии идея нации связывалась с империей, а не с самой Германией и даже не с германскими народами. Во Франции зарождение национального чувства считают напрямую связанным со Столетней войной. Однако Бернар Гене считает, что в основе этого чувства лежат некоторые отдаленные факторы, которые он относит к XIII веку. Возможно, явление, которое ближе всего к тому, что мы называем «национальным чувством», раньше, чем в других местах, возникло в Англии и проявилось в английской историографии. В замечательном недавнем исследовании Оливье де Лабордери (Laborderie) показано, что иллюстрированные королевские генеалогии конца XIII и начала XV века правильно воспринимаются лишь в контексте английского национального чувства, восходящего к XII веку. Решающее значение тут сыграл успех труда Гальфрида Монмутского «Historia regum Britanniae» («История королей Британии»; ок. 1136), в котором популяризируется личность Брута (короля Брутуса, легендарного предка британских королей) и полулегендарного Артура. Столетняя же война, даже если и не послужила первопричиной зарождения подлинного национального чувства, то уж во всяком случае внесла в жизнь англичан одно важнейшее изменение, которое способствовало развитию этого чувства. Она привела к отказу от французского языка как официального, поскольку он стал теперь языком противника; французский был заменен языком народа, то есть английским. Так сплочение на языковой основе, хотя язык тогда и не связывался с национальным чувством, подстегнуло развитие последнего в Англии. Шекспир, творчество которого многие считают финальным аккордом в процессе зарождения в начале XVII века национального чувства, в знаменитом монологе Ричарда II великолепно отразил английский национализм на его ранней стадии. Что касается аналогичных процессов во Франции, то они показаны в сочинениях, которые составлялись в аббатстве Сен-Дени и, начиная с 1274 года, назывались «Великими хрониками Франции». Во всех этих примерах просматриваются связи между «национальным чувством» и монархией; ту же связь между страной и монархией мы видим и в истории Жанны д’Арк. И если в этом случае речь идет о «народном» восприятии, то кажется весьма правдоподобным, что эволюция национального чувства происходила в кругу немногочисленной элиты и это чувство совсем не имело такого богатого наполнения, какое появится позже. Возможно, было бы правильнее называть это «патриотическим настроем». Эрнст Канторович показал, насколько распространенным было в конце Средневековья выражение «Pro patria mori» («Умереть за родину»). В любом случае выстраивание концепции возникновения национальных чувств в Европе XIV и XV веков требует большой осторожности, и первые этапы складывания нации нужно вычленять в более широкой сфере, чем область чувств и психологии.

Если анализировать случаи обращения к понятию нации, которые сыграли свою роль в формировании его современного смысла, то выясняется, что в XV веке это понятие использовалось в двух специфических ситуациях: в университетах и на церковных соборах. Для лучшего функционирования университета его многочисленные студенты разного происхождения группировались по нациям. Например, деление на нации возникло около 1180 года в Болонском университете. Студентов поделили на две группы — по географическому расположению их родины по отношению к Альпам: цисмонтаны и ультрамонтаны. Цисмонтаны подразделялись на 3 подгруппы (ломбардцы, тосканцы, сицилийцы), а ультрамонтаны — на 13 подгрупп, которые примерно соответствовали королевствам и политическим образованиям христианского мира, исключая Италию. В Парижском университете система наций появилась в 1222 году и была введена только на подготовительном факультете (факультет искусств), который разделили на четыре нации: Нормандия, Пикардия, Франция и Англо-Германия. Из этого примера следует, что нация в средневековом университете не связывается однозначно с общей национальной принадлежностью попавших в нее студентов. В Париже к французской нации были отнесены студенты и преподаватели из средиземноморских стран. И англо-германская нация, которой в XV веке отводилось весьма важное место в Парижском университете, представляется нам откровенно разнородным образованием, а по средневековым нормам такое деление отлично работало. При этом, как мы уже видели, в Праге чешская и немецкая нации представляли собой каждая четко выраженную этническую общность, а в результате разгорелся серьезнейший конфликт, который кончился упразднением немецкой нации в Пражском университете.

На больших церковных соборах начала XV века, в частности на Констанцском, тоже использовалось разделение на нации, и в каждую нацию входило несколько государств, более-менее близких по своей географии, истории или языку. Итак, нация, в старинном понимании этого слова, представляла собой своеобразную форму структурирования европейского пространства и общества. Так, в ходе торговой экспансии за пределы Европы европейские купцы за границей в торговых конторах или на ярмарках объединялись в «нации», которые состояли из купцов одного города или одного региона, — такие объединения всячески помогали своим членам вести дела.

Политические пророчества

Явлением, близким к национальному чувству и проявившим себя во всей полноте в XIV и XV веках, были политические пророчества. Чтение Ветхого Завета и размышления над ним приучили средневековых клириков придавать большое значение пророкам и политической стороне их пророчеств. Колетт Бон (Beaune) считает, что в этом смысле XIV век оказался решающим. Большинство европейских государств и крупных итальянских городов обзавелись собственными пророчествами. Во Франции пророчество гласило, что король Карл, сын Карла, придет к власти в тринадцать лет, усмирит мятежников, потом возьмет верх над англичанами и будет увенчан двумя императорскими коронами — в Риме и в Иерусалиме, а потом отвоюет Святую Землю и кончит свои дни в Иерусалиме. В Испании героем пророчеств был Фердинанд Арагонский: пророчества предвещали ему окончательную победу над маврами и построение нового мира. «В конце XV века, — пишет Колетт Бон, — пророчества считались уместными в любых областях. Они служили оправданием итальянских войн и подталкивали Христофора Колумба к океанским странствиям. В средневековом мире, который еще не был готов к идее прогресса, пророчество было одной из редких возможностей представить себе будущее уже написанным». Период пророчеств предвещает Европе эпоху побед и лидирующего положения в политике — Новое время. Я не разделяю мнения историков, которые, подобно Михаилу Бахтину, противопоставляют так называемое Возрождение — Средневековью, как карнавал — посту, а смех — слезам. Средние века, эпоха, когда нравственные ценности были спущены с Небес на землю, дала людям насладиться радостями этой земли. Это наглядно продемонстрировано, например, в недавно появившемся замечательном коллективном издании «Le Moyen Age en lumière» («Объясняя Средневековье»)[44].

Книгопечатание

Надо сказать, что в то время, пока Европа XV века грезила о славном будущем, в ней зрела не менее славная культура, к тому же вполне реальная. Заметное повышение интереса к чтению, торжество письменности и книги привели к изобретению книгопечатания. Первым печатным устройством в Западном мире были, по-видимому, деревянные блоки с вырезанными на них рельефными буквами — их стали использовать с 1400 года, а воспроизведенные таким образом на бумаге тексты называли ксилографиями. Ксилография была не слишком продвинутой технологией, менее эффективной, чем переписывание рукописей, которым занимались в начале XV века в специальных мастерских, где несколько десятков копировальщиков писали под диктовку хозяина. Использование бумаги открыло новые возможности, но определяющим фактором стало изобретение, сделанное около 1450 года: с того времени начали систематически использовать подвижные металлические литеры. Неизвестно, был ли немец Гутенберг изобретателем этой технологии или он только усовершенствовал ее и ввел в массовое употребление, но именно он открыл в Майнце первую типографию. В этом городе его типография с 1454 года печатала книги, используя подвижные литеры: сначала в меди специальными моделями букв выдавливались матрицы, в которых потом можно было многократно отливать литеры. В 1457 году типография в Майнце напечатала цветную Псалтырь: для печати использовалась не только черная краска, но также красная и синяя. В конце XV века книгопечатание распространилось практически по всей Европе. В 1466 году в Парижском университете создали отдельную кафедру книгопечатания, а первая типография в Париже появилась в 1470 году. Два города быстро стали лидерами в книгопечатании: Антверпен, который в то же время стал и первым в Европе крупным экономическим центром, и Венеция, где трудился книгопечатник-художник Альдо Мануччи (ок. 1450–1515), которого еще называют Альд Мануций. Как известно, дошедшие до нас книги, напечатанные до 1500 года, называют инкунабулами или первопечатными книгами. Люди не сразу осознали смысл революции, которую несло с собой книгопечатание. Хотя первопечатные книги и не были такими уж роскошными, любое издание, отпечатанное типографским способом, стоило дорого, и в конце XV века был даже период, когда произошел определенный спад интереса к чтению. Добавим, что лишь гораздо позже, в XVI веке, книгопечатание привело к обновлению собственно содержания книги. Долгие годы в типографиях печатались прежде всего Библия и средневековые религиозные тексты. В течение длительного времени книги, напечатанные типографским способом, украшали миниатюрами в духе Средневековья. Но печатной книге суждено было произвести революцию не только в области человеческих знаний, но и собственно в читательской практике. Формировалась Европа новых читателей.

Мир-экономика

XV век стал еще и временем большого прогресса в европейской экономике. Ее знаменитый исследователь Фернан Бродель, чтобы описать и объяснить происходящие процессы, ввел понятие «мир-экономика». Мир-экономика — это организованное пространство, в котором налажены регулярные экономические обмены, происходящие под контролем какого-то города или центрального региона. В XVI веке через установление регулярных связей между Северной Европой, Фландрией, азиатским миром и крупными итальянскими портами (Генуя, Венеция) складывается европейский мир-экономика, центром которого в XV веке был Антверпен. Этот процесс стал первой серьезной глобализацией после римской глобализации античного мира, которая объединяла только страны Средиземноморья. Как и все случаи глобализации, этот процесс обогатил города, регионы, социальные группы и семьи, которые в нем участвовали. Но следствием их обогащения явилось обеднение тех, кто стал жертвами этих обменов. Во многих городах они привели к пауперизации и маргинализации существенной части населения. Фернан Бродель подчеркивает, что такая глобализация не ограничивалась экономической сферой, она затронула также сферы политики и культуры. Политика откликнется на складывание мира-экономики явлением, которое назвали европейским равновесием. Начнется эпоха глобализации экономических связей, но одновременно — усугубления социального и политического неравенства.

Европа открытости и расцвета

Этот период развития Европы характеризуется подъемом и бо́льшей открытостью во всех областях. Процессы эти достигают своего пика в период, традиционно называемый Возрождением: оно разворачивается во всем блеске начиная с XIV–XV веков. В моей недавней книге «Moyen Age en images» («Средневековье в изображениях») я попытался показать, как этот поворотный момент отразился в иконографии. Вкратце повторю свои выводы здесь. Прежде всего, появились изображения ребенка, который до XIII века не принимался во внимание как самостоятельная ценность, хотя в повседневной жизни он и был предметом вечной родительской любви, — этот феномен констатировал Филипп Арьес[45]. Ребенок выходит на первый план благодаря, естественно, Младенцу Иисусу: его изображения любовно воспроизводят в апокрифических «Детских евангелиях», которых становится все больше, и в струе нового культа Младенца Иисуса ребенок на изображениях становится красивым и привлекательным, он с радостью и хитрецой демонстрирует свои игрушки, ангельский мир наводняют толстощекие младенцы-амурчики — путти. Параллельно утверждается традиция изображения женщины; раньше повсеместно ощущался культ Девы Марии в образе скорбящей Богоматери или Святой Девы милосердия, теперь же больший интерес у художников вызывает Ева, доселе оттесненная на задний план как источник опасности. В ней воплощены плотские соблазны и земная женская прелесть, ее лицо соперничает по красоте с ликом Девы Марии.

В начале XIV века появляется нововведение, которому был уготован невероятный успех, — это портрет. Он возник благодаря упрочению понятия человеческой индивидуальности и новому изобразительному коду, который назовут реализмом. Эти изменения проявляются в изображениях и живых людей, и мертвых. Лица на надгробных изображениях перестают тяготеть к сложившимся канонам, теперь скульпторы, наоборот, стремятся приблизить их к реальности. С самых ранних портретов на нас смотрят лица сильных мира сего — это Папы, короли, сеньоры и богатые буржуа; потом портретный жанр становится более демократичным. Изобретение в XV веке масляных красок и развитие станковой живописи идет на пользу портрету, который неизменно занимает почетное место на фресках. В Европе началась эпоха портрета, и она продлится до тех пор, пока в XIX веке эстафету частично не перехватит фотография. В этой расцветающей новой Европе, где гастрономия приносит с собой новые элементы застольной роскоши, увеличивается число пиров: легендарным примером остается знаменитое празднество, устроенное в Лилле в 1454 году герцогом Бургундским Филиппом Добрым, когда присутствующие давали обет на поданном к столу фазане. Игра проникает во все социальные практики и выходит за пределы мира аристократии; к игре в кости с начала XV века добавляются карты таро, начинается эпоха карточной игры, резко возрастает популярность разнообразных пари, особенно в Англии. Европа того времени, кажется, хотела заговорить вспышки чумы грандиозным по масштабу возвратом к грезам рыцарской жизни, к тому, что голландец Йохан Хёйзинга в своей знаменитой книге «Осень Средневековья» (1919) назвал «терпким вкусом жизни», «стремлением к красивой жизни», «мечтами о геройстве и любви» и «грезами о жизненной идиллии»; эта Европа уже кружилась не только в «пляске смерти», но и в праздничных танцах, которых становилось все больше. Плясали их под звуки музыки, которая, обновившись в XIV веке с приходом манеры ars nova, или «нового искусства», достигла большой тонкости ритмического выражения и научилась использовать все ресурсы голоса и музыкальных инструментов. В этот момент вырисовывается новый образ Европы, которая танцует, поет и играет на музыкальных инструментах.

Флоренция, цветок Европы?

Самым блестящим примером европейского расцвета того времени становится Флоренция XV века. Там в этот момент уже начался процесс, который позже назовут Возрождением. Флоренция в XV веке являет собой наглядный пример развития итальянского города-государства в направлении просвещенной монархии. Своим расцветом Флоренция обязана нескольким богатым семействам торговцев-банкиров, и в первую очередь роду Медичи. Развитие Флоренции не совпадало с направлением политического развития Европы. Будущее было за крупными государствами — Англией, Францией, Кастилией. Но режимы единоличной власти в городах благоприятствовали развитию нового искусства. Знаменитые семейства, правившие городами и городами-государствами, особенно в Италии, прославились своим деятельным меценатством.

До эпохи Лоренцо Великолепного, который был не только меценатом, но и талантливым поэтом, ведущую роль играл его дед Козимо, негласный правитель Флоренции с 1434 по 1464 год. Козимо коллекционировал античные статуи, камни, монеты, медали, а кроме того, основал несколько библиотек, причем его собственная состояла из 400 томов, которые он покупал или заказывал переписчикам по всей Европе и даже на Востоке. Козимо открывает и поддерживает Марсилио Фичино, сына своего личного врача: платит за его обучение и поселяет его на своей вилле в Кареджи, которая становится штаб-квартирой Платоновской академии, созданной Фичино. Кроме того, Козимо покровительствует преподавателю риторики Кристофоро Ландино, благодаря которому, как утверждают, европейские гуманисты начали вместо латыни использовать народные языки. Козимо также восстанавливает монастырь доминиканцев-реформаторов (Сан-Марко), церковь Сан-Лоренцо, построенную Брунеллески, заказывает дворец своему любимому архитектору Микелоццо, и все это не считая пригородных вилл, аббатства во Фьезоле, дворцов в Милане, коллежа итальянцев в Париже и больницы в Иерусалиме. Он покровительствует гениальному скульптору Донателло, который будет похоронен с ним по соседству, а также брату Джованни да Фьезоле (Фра Анжелико), которому он поручает фрески Сан-Марко, и еще нескольким великим художникам своего времени.

Флоренция становится средоточием крупнейших достижений нового искусства. Это и ворота Баптистерия, оформленные самыми знаменитыми скульпторами начала XV века, и революционные фрески Мазаччо в церкви Санта-Мария-дель-Кармине, в которых гениально реализуется открытый ренессансными мастерами эффект перспективы. Наконец, самое величественное из этих произведений — купол Флорентийского собора, возведенный Брунеллески. Здесь не совсем подходящее место, чтобы подробно рассматривать историю флорентийского искусства эпохи Кватроченто, я перечислил только нескольких мастеров и несколько произведений первого ряда. Добавим к этому еще школу неоплатоников, возникшую, как мы видели, под покровительством семейства Медичи и подпитываемую притоком в Европу греческих ученых, бегущих от турок после взятия Константинополя, — школу, формировавшуюся, в частности, вокруг Марсилио Фичино: это философское течение было одним из главных новшеств промежуточного периода между Средневековьем и Возрождением. По сути, оно продолжает интеллектуальную линию, характерную для Средневековья: новые идеи, облаченные в античные покровы. Богатая европейская традиция возрождения забытого старого возникает в каролингскую эпоху и продлится до конца XVIII века, давая повод французскому поэту Андре Шенье сказать: «Мы новой мысли ход / В античный вложим стих».

Из всего моря идей и произведений, которыми ознаменовался бурлящий, неспокойный, но прекрасный XV век, я выделю двух человек, которым в историографии не уделяется того внимания, которого они заслуживают.

Два открытых ума. Николай Кузанский…

Первый из двух персонажей — философ Николай Кузанский (1401–1464). Николай, родившийся в Кузах, маленькой деревеньке на берегу Мозеля, изучал свободные искусства в Гейдельберге, каноническое право в Падуе и теологию в Кёльне. Он участвовал в Базельском соборе (1432) и играл первостепенную роль при нескольких Папах, начиная с Евгения IV, но в особенности во времена Пия II (Энея Сильвия Пикколомини), Пап