/ / Language: Русский / Genre:det_classic

Сто тысяч франков в награду

Жюль Лермина

Жюль Лермина — французский писатель, ученик и последователь Александра Дюма, внесший значительный вклад в развитие детективной литературы. Роман «Сто тысяч франков в награду» — одно из самых ярких произведений писателя. Торжество по случаю бракосочетания графа Керу и прекрасной мадемуазель Элен Савернье внезапно оборачивается кошмаром. Новоиспеченная графиня Керу становится жертвой чудовищного преступления. Местечко Трамбле охвачено ужасом, подозрения падают на невинных людей… В то же время исчезает прекрасная куртизанка Нана Солейль. Ее любовник объявляет награду в сто тысяч франков тому, кто укажет след пропавшей женщины. Есть ли связь между двумя ужасными событиями? И кто возьмется распутать это темное дело?

Жюль Лермина

Сто тысяч франков в награду

I

— Итак, все состоится сегодня?

— Да, церемония назначена на двенадцать, так что мне некогда болтать…

— Ладно тебе, на то, чтобы пропустить стаканчик-другой вина, всегда найдется время…

— Нет-нет, у меня еще очень много дел, честное слово. Граф дал мне массу поручений…

— Послушай, дядюшка Лантюр, когда тебе говорят, что у тебя есть время…

Этот короткий разговор состоялся одним прекрасным апрельским утром 186… на пороге гостиницы «Крылатый лев», которая, как всем известно, составляет гордость и славу маленького городишки Клер-Фонтен, неподалеку от Рамбуйе. Один из собеседников был не кто иной, как сам мэтр Канар — хозяин гостиницы, всеми силами пытавшийся заманить к себе дядюшку Лантюра, оказывавшего стойкое сопротивление. Но, то ли потому, что Канар был моложе (а значит, и сильнее), то ли потому, что вино, подаваемое в трактире для друзей, обладало таким дивным ароматом, Лантюр, садовник графа Керу, последовал примеру прародительницы Евы и поддался искушению…

В одну минуту на столе возникла высокая запыленная бутылка. После первого стакана языки развязались, и мэтр Канар, самый любопытный из всех трактирщиков, приступил к спланированному заранее допросу.

— Итак, — начал он, разглядывая вино на свет, — граф Керу снова женится?

— Почему бы и нет, если таково его желание.

— О, я-то ничего не имею против, только вот…

— Только что?

— Каково вино, а? Только граф уже не молод…

— Пятьдесят пятый год — разве это старость? Самое время! — возразил Лантюр, которому уже перевалило за шестьдесят.

— Согласен, но придется ли ему по зубам этот цыпленочек?

— Цыпленочек? Какой еще цыпленочек?

— Курочка, если вам так больше нравится. Если я не ошибаюсь, мадемуазель Элен самое большее — ну… лет восемнадцать…

— Ей девятнадцать, но это еще ничего не означает.

— Не слишком ли она молода для этого старого морского волка? Говорят, перед тем как поселиться в замке Трамбле, в Монжуа, ваш хозяин всю жизнь проплавал.

— Он семь раз ходил вокруг света со мной, своим преданным матросом.

— Много же он повидал!

— Погоди, дядюшка Канар, господин Керу — капитан фрегата, он не такой, как все… Я собственными глазами видел, как он с одним топором в руках положил сотню негров, которые проглотили бы нас и не подавились, если бы только смогли с нами справиться. А однажды на палубе фрегата он собственноручно размозжил голову одному матросу, закричавшему товарищам в минуту опасности: «Спасайся кто может!» Мало того, я слышал собственными ушами, как, лежа в ужасной тифозной горячке и почувствовав приближение смерти, он вскрикнул: «Прочь смерть, черт тебя подери!» — и вскочил, словно желая отразить врага.

— И что же?

— А то, что в вопросе чувств граф — сущий ребенок, молокосос. Он тих и улыбчив, скромен, как дитя на руках кормилицы. Это надо видеть! Скажу тебе по секрету, Канар, что со смерти покойной графини — а это было лет пятнадцать назад — мой хозяин ни разу… Да, точно, никогда ничего…

Канар, громко рассмеявшись, иронично заметил:

— Успеет еще… Но как же он ухаживал за мадемуазель?

— О, он и не думал!

— Как?! Это она…

— Ни он, ни она… Откупорь-ка еще бутылочку, и все узнаешь…

Стаканы наполнились.

— Но только то, что я тебе передам, — это между нами. Ну, ты понимаешь… Я рассчитываю… — предупредил Лантюр.

— Не беспокойся, Канар останется нем как рыба.

— Итак, это было на Мартинике. Мы подошли… Короче говоря, горела колония. Был сильнейший пожар! Страх! Капитан обращается к нам: «Дети мои, нужна наша помощь! За работу!» Похватав лестницы, топоры, веревки, мы побежали… Горел целый квартал…

— Красиво было, да? — поинтересовался Канар, не отличавшийся большим человеколюбием.

— Мы боролись с огнем как могли… Капитан перепрыгивал через горящие бревна… Вот молодец-то! Вдруг откуда-то сверху я слышу его голос: «Лантюр, Лантюр!» — «Я здесь капитан! — отвечаю я. — Что нужно?» — «У меня ребенок на руках, а стена сейчас рухнет!» — кричит он. И правда, она должна была вот-вот обвалиться! Я встал под окном и прокричал: «Кидайте!» Зная мою ловкость, капитан с криком «Лови!» смело бросает ребенка вниз. И вот я уже вижу в воздухе маленький клубок… Не совсем, конечно, крошечный… Я хватаю его на лету, и весьма удачно!

— Славно! — вскрикнул Канар.

— Ты лучше не перебивай меня, а наливай еще! — проговорил Лантюр, язык которого уже начал заплетаться. — Ты же ничего не знаешь… У меня мороз по коже пробежал… Крак, бум, тарарам — стена обрушилась!.. И нет капитана!

— Он умер?!

— Дурачина! Как умер, если он женится!

— Ах да, и в самом деле…

— Мы вытащили его из-под обломков, красного, как кровяную колбасу, с обгоревшими волосами и бровями. А глаза-то! Господи! Так и выкатились совсем… Но он был жив, жив!

— А ребенок?

— Ну, это и была мадемуазель Элен…

— Ого, он взял ее с собой!

— Да, и совершил еще одно доброе дело. За несколько дней до пожара бедняжка лишилась матери… У нее была сестра, но она сбежала. С кем? Я точно не знаю, это никогда не выяснялось, но только бедняжка Элен очень страдала. Короче, та, старшая, оставила ее одну… Капитан спросил девочку: «У тебя есть отец?» — «Нет», — ответила она. «А мама или сестра?» — «Нет», — повторила бедняжка. «Ну, если хочешь, я стану для тебя всем», — предложил капитан. Элен согласилась. Вот такая история, как семь лет назад граф спас двенадцатилетнюю девочку. Она любила и берегла капитана, а когда совсем выросла, то как-то раз спросила его: «У вас нет родственников?» — «Один племянник, но его все равно что нет». — «А жена у вас есть»? — «Нет». — «Хотите, я стану для вас всем?» На том они и порешили. Капитан остался доволен, и девушка тоже, а значит, и я доволен, и вы…

— Все довольны! — ядовито прошипел Канар.

Лантюр, удивленно посмотрев на него, спросил:

— Что с тобой, Канар? Тысяча ветров! Какое славное у тебя вино! Но что с тобой такое? Разве ты не рад?

Канар, сжав губы и прищурив один глаз, чтобы придать больше значения своим словам, процедил сквозь зубы:

— О, дело не во мне!

— А в ком же?

— Будто ты не понимаешь…

Лантюр, устремив взгляд на стакан, в этот миг походил на гадалку, пытающуюся прочесть в кофейной гуще предсказание на будущее.

— Нет, не понимаю, — наконец ответил он.

— Не доверяешь мне? Это нехорошо…

— Не доверять человеку, у которого такое прекрасное вино, что я бы с удовольствием всю жизнь провел в его погребе? Как можно! Нет, в самом деле, у меня, быть может, мысли не совсем ясны, но я правда не понимаю.

— Недовольным должен быть тот, кто лишается наследства. Если у господина Керу будут дети…

— Ах вот оно что! Теперь я догадался! Господин Губерт, племянник…

— Разумеется, господин Губерт де Ружетер… Для него это равносильно разорению.

— Вот теперь я убедился, что ты ничего не знаешь, Канар… Ты определенно ничего не знаешь о человеческом сердце, тогда как я… Видишь ли, когда столько проплаваешь… Я знаю повадки акулы, омара, а следовательно, и человеческое сердце. Виконт — прекрасный молодой человек. Он обожает дядю и тетку. Ну, доволен ты теперь?

— А богатство?

— Ему все равно! Кто меньше всех заботится о деньгах, так это он… Он богат, ему они не нужны.

— Как бы не так! Говорят, у него долги.

— Да у кого их нет! Я тоже задолжал девяносто су в Бресте. Уже одиннадцать лет прошло… Главное, что я знаю этого господина Губерта. Какая натура! Откровенный, добрый, веселый, услужливый… Сливки! Нет, лучше — стакан старого хорошего вина! За этого я готов поручиться, но за того, другого…

— Другого?

— Ну да, того, сладенького такого, мечтательного!

— Не понимаю…

— Боже мой! Ну, господин Эдуард, музыкантишка…

— А, тот милый молодой человек…

— Милый, милый… Но мне он уже страшно надоел своими фортепьяно, скрипкой и трещотками. К тому же он такой тихий…

— Да, веселым его не назовешь. Но в то, что он лицемер, я не верю.

— Почему же он никогда не смеется?

— Может быть, у него какое-нибудь горе.

— Как бы не так! У него хорошее место, его балуют. И мне кажется… — Тут Лантюр понизил голос: — Мне кажется, что его интересует мадемуазель…

— И что же тут удивительного? Она хороша собой. Эти белокурые локоны и голубые, как небо, глаза…

— Она красавица, это верно! Но это чучело дает ей уроки, и знаешь что, Канар, я ему не доверяю, как огню…

— Как огню на пепелище…

— Именно так. Как раз это слово!.. Он себя еще покажет. Никогда не смеется, никогда не выходит, не охотится, только ночью по парку бродит… Все это странно… Если его совесть чиста, то почему он себя так ведет?

В эту минуту раздался колокольный звон, от которого Лантюр вздрогнул. Вскочив со скамейки и опираясь рукой о стену, он спросил:

— Который час?

— Десять.

— Свадьба в двенадцать! Saperlotte!..[1] Служба прежде всего!.. Это все ты, Канар! Заставил меня потерять столько времени!

— Наверстаешь еще!

— Без меня свадьба не состоится…

— О! — недоверчиво воскликнул Канар.

— Ты меня обижаешь… Слушай… Из Парижа к каретнику прибудет один ящик. Там должны быть вещи, без которых никак не обойтись!..

— Каретник в двух шагах отсюда…

— Бегу, бегу… Ноги в руки — и в Трамбле!

Уже через минуту Лантюр гордо шел мимо гостиницы «Крылатый лев» с белой картонной коробкой в руках, перевязанной голубой лентой.

— Вот и ящик! — радостно воскликнул он.

— Отлично, — прошептал Канар. — Но меня удивляет, что господин Губерт так доволен…

II

Колокола веселым перезвоном оповещали жителей окрестных деревень о радости владельца замка Трамбле. Переселившись в эти места, граф Керу быстро снискал всеобщее уважение, ведь под грубой внешностью старого моряка скрывался человек поистине добродетельный. В округе все знали его как преданного слугу своего отечества. Он с честью нес трехцветное знамя Франции и с равным мужеством сражался как с врагами, так и с бурями. В первый раз он женился в ранней молодости, но его супруга скоро умерла в одиночестве, на которое обречены все жены моряков. С тех пор необремененный привязанностями граф постоянно искал, на кого бы излить свою любовь и внимание. Имея овдовевшую сестру, пораженную к тому же неизлечимым недугом, он взял к себе ее сына — Губерта де Ружетера. Господин Керу воспитывал его и надеялся со временем сделать наследником своего весьма значительного состояния, ведь доходы не проживались, а ежегодно прибавлялись к капиталу.

Нам уже известно о приключении на Мартинике, перевернувшем все планы графа. Разумеется, капитан не допускал никаких эгоистических мыслей в ту минуту, когда он спасал жизнь бедной сироты Элен Савернье. Но моряку наскучила наконец жизнь, полная тревог и усталости, и он мало-помалу стал предаваться тихому семейному счастью…

На долю Элен выпало немало страданий. Ее родители были бедны, и девочкой особенно никто не занимался. Пьер Савернье, ее отец, всю свою жизнь гнался за богатством, которое то вдруг являлось перед ним, то бесследно исчезало. Когда он возвращался домой, на Мартинику, то срывал злость, вызванную неудачей, на жене, терпеливо сносившей все укоры и нападки мужа. Элен, страшившаяся грубых привычек отца, подчинялась ему безропотно.

Отец, видимо, больше любил старшую сестру Элен — Полину. Обе девочки — светловолосые, с утонченными чертами и немного раскосыми голубыми глазами — чудесным образом походили друг на друга. Характеры же их, напротив, заметно разнились. Полина была решительна, своевольна, тогда как Элен отличалась мягкостью характера. Со старшей дочерью Савернье постоянно толковал о своих предприятиях и надеждах. Он до того воспламенил воображение девочки, что со временем она превратилась в девушку, страстно желающую разбогатеть. Младшую сестру Полина презирала, но иногда делилась с ней своими фантазиями. В такие редкие моменты Элен, улыбаясь, лишь качала головой, а потом шла обнять мать, показывая тем самым, что всякому блестящему будущему предпочитала настоящее. Полина лишь пожимала плечами: от отца ей нередко приходилось слышать, что он не имел успеха, потому что мать не помогала ему…

Однажды настал тот день, когда Савернье не вернулся — его убили в одной опасной экспедиции. Мать осталась одна с двумя дочерьми, но на этом их несчастья не закончились: в колонии разразилась эпидемия. Одной из первых ее жертв стала госпожа Савернье. На другой день после смерти матери Полина, которой тогда уже было шестнадцать, исчезла. По слухам, она бежала с одним авантюристом, разорившим на Мартинике несколько человек. Затем случился страшный пожар, от которого Элен спас граф Керу. Тогда для нее и началась новая жизнь, но уже во Франции. Девушка скоро поняла, что все ее счастье заключается в этой безмятежной и тихой жизни. В капитане — добром, мягком и любящем человеке — она нашла сердечную привязанность и просто, не колеблясь, не заботясь о состоянии графа, предложила ему себя.

Господин Керу решил посоветоваться с племянником, ведь его беспокоило немало вопросов. Не была ли между ним и его избранницей слишком большая разница в возрасте? Как на этот союз смотрит сам Губерт? Больше всего граф хотел, чтобы в семье не было раздора. Губерт всеми силами старался побороть сомнения дяди. Разве граф не мог свободно распоряжаться своим имуществом? Разве он не чувствовал себя моложе многих юношей, которые вели разгульную жизнь, лишающую их сил? Одним словом, граф позволил себя убедить, и всем на радость должна была состояться свадьба.

В тот день, с которого ведется начало нашего повествования, все крестьяне из близлежащих деревень — Серне, Рамбуйе, Клер-Фонтен, Рошфор — толпились у входа в церковь, оглашаемую звуками органа. В темном углу, где стоял инструмент, прятался плачущий человек, которого никто не замечал. Это был Эдуард Давид, занимавшийся музыкальным образованием Элен. Он любил ее, надеялся жениться на ней, и вдруг все его надежды рассыпались в прах. Стараясь совладать со своим горем, он возносил пламенные молитвы Богу, чтобы он даровал счастье той, ради которой сам Эдуард готов был положить жизнь.

Все дворяне, жившие по соседству, считали за честь присутствовать на бракосочетании графа Керу. Вдруг на площади раздались громкие восклицания — это кортеж выехал из ворот замка. Впереди всех шел вице-адмирал Равер, пожелавший быть посаженым отцом невесты. Он вел девушку под руку и рассказывал ей что-то веселое, указывая на толпу народа. Лицо невесты скрывалось за длинной фатой. Она шла, опустив глаза, и вся трепетала от счастья… Далее следовали господин Керу, одетый в морскую форму, и почтенная госпожа де Сольв восьмидесяти лет — подруга матери капитана. Позади шли шафера и свидетели, среди них был и Губерт де Ружетер. Немного бледный, он смело смотрел по сторонам, как бы желая показать, что легко мирится со своей участью и жертвует собой.

Парадный кортеж вступил в церковь. Священник в полном облачении уже ждал жениха и невесту. Лантюр в форменном мундире матроса пробирался к остальной прислуге замка. Его заметил Канар и сделал ему дружеский знак, что заставило Лантюра гордо приосаниться. Церемония началась. Священник произнес благословение, и Элен Савернье стала графиней Керу. Когда супруги вышли из церкви, всеобщая радость не знала границ. Послышались крики:

— Да здравствует граф Керу! Да здравствует графиня!

Губерт де Ружетер, по-прежнему улыбаясь, быстро подошел к одной из бочек с вином, наполнил свой стакан и, подняв его, крикнул:

— Друзья мои! Будем пить за здоровье молодых супругов!

Слуги, все без исключения, последовали его примеру. Дети, которые присутствовали на празднике, были щедро одарены игрушками, а взрослые уселись за столы, уставленные всевозможными яствами и вином. Эдуард Давид, игравший на органе, еще не выходил из церкви, и огромный инструмент продолжал изливать дивные звуки. Наконец, вышел и музыкант. Весь бледный, не присоединяясь к толпе, он направился к замку…

— Дитя мое, — обратился граф к своей жене по возвращении в замок, — эта шумная церемония, должно быть, очень утомила вас. Не хотите ли вы немного отдохнуть?

Элен что-то вполголоса ответила мужу и под руку с ним направилась к павильону, где жила до замужества. Она вошла туда одна. Граф Керу, оставшись в зале, любезно отвечал на поздравления, которые сыпались на него со всех сторон.

— Благодарю вас, друзья мои, — сказал он. — Сегодняшний день — один из самых счастливых для вашего покорного слуги. Я молю Бога, чтобы это счастье не обошло стороной и тех, кто меня любил и поддерживал в жизни. Губерт, — прибавил он, обращаясь к племяннику, — я рад, что могу публично заявить о твоем совершенном бескорыстии.

Молодой человек, склонившись к протянутой ему руке, запечатлел на ней долгий поцелуй. В эту минуту раздался выстрел, и страшный крик огласил окрестность… Все вздрогнули и бросились к павильону, в который вошла девушка. Когда его двери распахнулись, на пороге показалась Элен. Окровавленная, с поднятыми руками, она сделала два шага и упала навзничь.

— Проклятие! — вскрикнул граф Керу, бросаясь к молодой жене.

III

Падая, Элен запуталась в фате, на которой появилось зловещее кровавое пятно. Раздались крики ужаса и отчаяния. Граф Керу схватил жену на руки, он был ошеломлен. Всех словно парализовало, и лишь Губерт де Ружетер бросился в павильон и захлопнул дверь.

— Помогите же мне! — вскрикнул наконец граф Керу, почувствовав, что силы изменяют ему.

Господин Равер и Лантюр взяли бедную девушку на руки. Керу сорвал с Элен фату, и ее белокурые волосы рассыпались по плечам.

— Ранена! А может, и умерла! — воскликнул господин де Равер.

Пуля пробила лобную кость над самой бровью; кровь, лившаяся ручьем, обагрила это прелестное личико.

— Друзья! — вскрикнул Керу. — Заприте скорее все выходы! Убийца еще не успел сбежать! Я или спасу Элен, или умру вместе с ней.

Снова схватив жену на руки, он побежал в тот зал, в котором незадолго до трагедии говорил о своем счастье… Слуги наскоро соорудили постель для раненой.

— А, вот и вы, доктор! — воскликнул Керу, обращаясь к одному из приглашенных, который протискивался к графу. — Взгляните, умоляю вас! Скажите, что она еще жива, что будет жить! Я пожертвую всем своим состоянием!

Доктор Лабар, заслуживший прекрасную репутацию, подошел к Элен:

— Дайте осмотреть рану.

Керу отошел в сторону. С минуту он стоял неподвижно, сжимая голову руками. Губерт, появившийся в дверях зала, вырвал его из оцепенения. Лицо молодого человека было мертвенно бледно.

— Губерт, сын мой! — вскрикнул граф. — Что вы узнали? Говорите, говорите же! Что вы видели в павильоне? Убийца задержан?

— Негодяй скрылся, — ответил он.

— Сердце еще бьется, — сказал вдруг доктор.

— Она спасена!

— Увы! Я еще не смею утверждать…

Губерт подошел ближе и воскликнул:

— Она не умерла!

— Все зависит от глубины раны, — произнес Лабар. — Если пуля проникла в мозг, то надежды нет никакой…

Убрав волосы, доктор рукой провел по ее лбу. Зрелище было ужасное, однако вдруг глаза Элен открылись! Керу, вскрикнув от неожиданности, бросился к ней, но Губерт каким-то образом опередил его и склонился над несчастной. Открытые глаза бедной девушки завращались, губы сжались. Она, видимо, хотела что-то сказать, но ее старания оказались тщетны: лицо ее искривилось, из груди вырвался хрип, и она вдруг вся вытянулась…

— Умерла, — констатировал доктор.

Губерт, опустившись на колени, спрятал лицо в складках подвенечного платья. Граф Керу, пораженный случившимся, оперся на руку господина Равера. Мертвую тишину нарушил пронзительный крик, донесшийся снаружи, и в зал вбежала испуганная женщина. Все посторонились, чтобы дать ей дорогу, и тут же забыли о ней. Эта худощавая женщина с седыми волосами и вытянутым лицом была гувернанткой Элен — миссис Мэри-Энн. Три года назад граф пригласил ее к себе в дом, чтобы она занялась образованием девушки. Как нежно Мэри-Энн любила свою воспитанницу! С какой самоотверженностью она заменяла ей мать!

Подбежав к постели, на которой лежала ее бедная ученица, она обняла ее. И, лишь приблизив губы к ее лицу, женщина поняла, в чем дело.

— Ее убили! Вы все тут стоите и плачете, а между тем тот, кто совершил преступление, останется безнаказанным! Как вам не совестно!

Мэри-Энн не была в церкви на брачной церемонии, но благословила невесту, которую так любила. И вдруг, о ужас! Элен умерла! Умерла насильственной смертью! Это невозможно! Но от чьей руки? Какой мерзавец осмелился лишить девушку жизни, посвященной исключительно добрым делам? Гувернантка, не отходя от тела Элен, снова воскликнула:

— Еще раз вам повторяю, назовите мне имя убийцы! Кто убил мою девочку? Кто умертвил ее? Скажете ли вы мне, наконец?

Своей позой и пламенным взором она походила на античных сивилл[2], призывавших к мщению с развалин домов побежденного края. Губерт очнулся первым.

— Вы совершенно правы, — проговорил он. — Мы все плачем, как женщины, но удар был таким сильным и неожиданным, что Бог простит нас за временную слабость.

— Она умерла! Действительно умерла… — проговорил граф Керу.

Лабар крепко сжал его руку, словно желая сказать: «Да, все кончено».

— А ты, граф, — заговорила Мэри-Энн, повысив голос, — не поклялся ли ты перед алтарем посвятить всю свою жизнь счастью этого ребенка? И чем же ты теперь занят? Не на тебе ли лежит долг отомстить?

Граф вздрогнул, словно проснувшись от кошмарного сна.

— Кто же совершил это преступление? — спросил он вполголоса.

Но ответа не последовало. Губерт хранил молчание. Граф снова вздрогнул. Освободившись от руки господина Равера, который все это время поддерживал его, он подошел к Элен. Остановившись, он долго смотрел на нее.

— Как быстро смерть изменила ее! — прошептал граф. — Я отомщу за тебя, — продолжал он, — даже если мне всю жизнь придется потратить на то, чтобы отыскать виновного! Даже если придется продать все, до последнего дома моего отца!

Схватив за руку Губерта, он произнес:

— Подойди ко мне, сын мой, я хочу, чтобы и ты присоединился к моей священной миссии! Мери Энн права: отныне мы должны жить ради мщения.

В эту минуту в толпе раздался крик:

— Жандармы! Жандармы!

В дверях появились двое жандармов и их бригадир Бланшон, известный всей округе. Крестьяне встретили его по дороге в Клер-Фонтен и рассказали ему о случившемся. Бригадир немедленно отправился в замок Трамбле.

— Пожалуйте, господа, входите, — пригласил их граф Керу. — Постарайтесь не упустить из виду ни одной мелочи!

Опираясь на руку племянника, граф провел жандармов в павильон, где произошло убийство. Благодаря распоряжениям Губерта все выходы находились под охраной, а значит, убийца сбежать не мог. Двухэтажный павильон, возведенный на том месте, где когда-то стоял древний замок Трамбле, находился в двадцати метрах от главного здания. Трое жандармов поднялись по ступеням и вошли внутрь. Бригадир никому не позволил следовать за ним.

— Я отправил посыльного в Рошфор, чтобы предупредить обо всем мэра, — сказал он, — а также сообщил в Рамбуйе. Пусть граф знает, что я не пренебрег ничем для того, чтобы наши розыски окончились успешно.

Бригадир Бланшон был большим болтуном, его главная забота состояла в том, чтобы получить повышение. Преступление в Трамбле казалось ему подходящим делом, чтобы продемонстрировать свои способности. Прежде всего он решил произвести тщательный осмотр места преступления.

На первом этаже располагались четыре комнаты, двери которых выходили в общий коридор. Слева были столовая и буфет. Разделяя стол с графом Керу и гувернанткой, эти комнаты девушка не использовала. Справа были библиотека, увешенная полками из черного дерева, и ванная комната. На втором этаже находились три комнаты, одна из которых служила Элен спальней. Она соседствовала с комнатой Мэри-Энн и располагалась справа. Слева же была гостиная, уставленная всевозможными предметами роскоши и искусства, привезенными капитаном из разных стран света. Окна этой комнаты выходили в парк.

Мы уже сказали, что за несколько секунд до убийства Элен одна вошла в свою комнату. Мэри-Энн, к несчастью, не оказалось в павильоне. Отворив дверь в комнату жены, граф Керу не смог совладать с собой и зарыдал.

— Мужайтесь, дядя, — призвал Губерт. — Не время лить слезы, нам нужно отомстить за Элен.

— Да-да, у меня хватит мужества, — проговорил граф, состарившийся за это короткое время лет на двадцать.

Между тем почтенный бригадир прошел в центр комнаты, бросая вокруг себя суровые взгляды. Он старался придать себе больше важности и хмурил брови.

Кровать с белыми занавесками стояла в углу, как раз напротив окон. На полу лежал толстый ковер, поглощавший шум шагов. На столике — начатое рукоделие. Диван и несколько стульев дополняли простое убранство комнаты. На стене, напротив камина, Элен повесила портрет матери, имя которой она часто повторяла в своих молитвах. Все было на месте. Никаких следов борьбы. Окно, выходившее в парк, было закрыто. Бригадир убедился, что никто не мог влезть в него с той стороны. Впрочем, преступление было совершено не здесь.

Бланшон входил в комнату Мэри-Энн как раз в ту минуту, когда та вернулась из замка.

— Здесь вы ничего не увидите, ее застрелили внизу… — сказала гувернантка.

— Мне нужно осмотреть все, — спокойно ответил бригадир.

В комнате гувернантки царил дух строгости и протестантства. Низкая железная кровать без всяких украшений была придвинута к стене. На белом простеньком столе лежала открытая Библия. Из окна виднелись поля и живописные окрестности Монжуа, но из предосторожности на нем был маленький висячий замок.

— Дайте мне ключ, — попросил бригадир.

Мэри-Энн стояла у дверей и внимательно следила за графом Керу. Услышав требование Бланшона, женщина опустила руку в карман и, вынув из него ключ, передала его представителю власти. Жандарм вставил ключ в замок, но, как ни старался, не мог отомкнуть замок.

— Все заржавело, — недовольно пробурчал он.

— Я отворяю окно очень редко, — сказала Мэри-Энн.

— Во всяком случае сегодня его не открывали, — заключил Бланшон.

Затем все вернулись в комнату Элен, где Губерт все это время оставался один. Когда вошли бригадир и граф Керу, молодой человек, склонившись над ковром, вероятно, искал какие-то следы. Заметив их, Губерт тут же выпрямился. В комнате ничего не изменилось, за исключением того, что одна ножка стоявшего среди комнаты стола, раньше открытая, теперь была закрыта скатертью, спускавшейся до пола. Никто не обратил внимания на такое ничтожное обстоятельство, кроме Мэри-Энн. Она пристально посмотрела на Губерта серыми сталистыми глазами, но тут граф Керу предложил:

— Давайте спустимся вниз.

Бригадир еще раз окинул комнату взглядом и вышел. Все четыре двери на первом этаже были заперты. На полу, сделанном из черного и белого камня и потому напоминавшем шахматную доску, лежал длинный ковер. Он тянулся от окна в конце коридора до входной двери. Лестница начиналась сразу же за коридором. Ковер лежал ровно, никаких следов на нем заметно не было. Только на одной из дверных ручек висел кусочек кружев: вероятно, желая поскорее высвободиться, несчастная жертва зацепилась за нее фатой.

— Видите, граф, — сказал Бланшон, — все указывает на то, что преступление было совершено между дверью на лестницу и выходом. Судя по всему, злодей настиг мадемуазель Элен, когда она покинула свою комнату…

— Да-да, я думаю, это было именно так, — проговорил граф Керу. — Но как он сюда пробрался? И как сбежал отсюда?

— Через это окно, я полагаю, — ответил жандарм и указал на окно в конце коридора.

— Это невозможно, — заметила довольно сухо Мэри-Энн, уже немного успокоившаяся. — Это окно всегда было заколочено. Посмотрите сами, на нем нет ни задвижек, ни петель.

— Действительно, — согласился граф Керу. — Я сам так распорядился. Оно не открывается…

Бланшон, закусив губу, скорчил недовольную гримасу. Оставалось осмотреть столовую, буфет, гостиную и ванную комнату. Это тотчас было исполнено, но нигде не обнаружилось никаких следов преступника. В коридоре ощущался слабый запах пороха — вот и все. Действительно, в павильоне было так чисто и опрятно, что даже самый искусный сыщик не раскопал бы ничего, что могло бы направить его расследование в нужное русло. С каждым шагом дело становилось все более загадочным.

По правде сказать, Бланшон был сбит с толку. Он то поднимал глаза вверх, то опускал их вниз — так бригадир пытался обнаружить какую-нибудь зацепку, которая привела бы его к открытию истины. Однако ничего. Лишь один кусочек кружев свидетельствовал о том, что здесь произошла ужасная драма. В следующую минуту снаружи послышались крики:

— Это он! Убийца!

Граф Керу, схватив за руку Губерта, бросился к двери. Бланшон последовал за ними, а Мэри-Энн осталась в павильоне одна. На улице толпа крестьян окружила какого-то человека, несмотря на то что тот яростно от них отбивался.

— Давид! — воскликнул граф Керу.

— О, не может быть! — прошептал Губерт.

Прежде чем господа успели подойти к молодому человеку, толпа оттеснила несчастного музыканта к стене павильона, и тот упал на ступени лестницы.

— Она умерла! Неужели она умерла? — вскрикнул юноша, увидев графа. — О, скажите мне, что это неправда!

Черты лица Давида исказились, он дрожал, словно в лихорадке.

— Что произошло? — спросил граф.

— Извините меня, господин Керу, — начал выступивший вперед Лантюр. — Но я вам вот что скажу: нечего долго искать убийцу… Это музыкант.

— Я? Убийца Элен?! — воскликнул Давид.

— Граф, говорю вам, это он… Злодей мог пробраться в павильон только сзади, и лучшим доказательством служит то, что мы нашли его в той стороне.

— Да! Да! — галдели крестьяне.

Бланшон, сделав два шага вперед, заявил:

— Моя обязанность — задержать того, на кого указывает большинство.

И его широкая рука опустилась на плечо музыканта, но тот, грубо оттолкнув ее, обратился к господину Керу с такими словами:

— Граф, вы знаете меня не один год… К той, которой вы дали ваше имя, я питал глубочайшее чувство преданности и уважения. Я пожертвовал бы ради нее жизнью… Скажите этим людям, что не я убийца…

— Вот и мэр! Мэр приехал! — закричали в толпе.

Из подкатившей кареты вышел толстый человек маленького роста. Граф Керу, пристально глядя на Давида, тихо прошептал:

— Он любил ее…

— Господин мэр, задержите убийцу! Это он! Музыкант! — послышалось из первых рядов.

Мэр Тирселен, богатый лесопромышленник, поспешил к хозяину замка.

— Граф, — произнес он, — я имел несчастье услышать об ужасной катастрофе, но я рад, что убийца задержан.

К слову сказать, господин Тирселен всегда имел «несчастье услышать», «удовольствие увидеть», «честь узнать» и тому подобное.

— Господин мэр, — делая под козырек, обратился к чиновнику Бланшон, — я должен задержать преступника, не правда ли?

— К сожалению, я вынужден вам это приказать, бригадир, — ответил мэр.

По одному знаку Бланшона двое жандармов схватили Давида. Молодой человек не проронил ни слова, он лишь опустил голову и закрыл лицо руками. Крупные капли слез струились между его пальцами.

— Вот он уже и струсил! — заметил Лантюр. — Мошенник! Я с удовольствием посмотрю, как тебе голову снимут!

Под улюлюканье толпы несчастного повели в замок, а мэр остался с господами, чтобы «иметь честь» расспросить их об убийстве. Губерт де Ружетер удовлетворил его любопытство.

— Итак, мы немедленно приступим к допросу, — заключил мэр. — Я надеюсь, что господин Керу не потеряет присутствия духа и не откажется принять участия в этой печальной формальности, ведь я осмелюсь и к нему обратиться с несколькими вопросами.

— Я к вашим услугам, — заверил его граф.

Бледный, встревоженный, едва передвигавший ноги граф Керу последовал за мэром. Шум и крики усиливались: все требовали смерти музыканту. Лантюр, перебегая от одной группы крестьян к другой, повторял:

— Он был влюблен в нее и не хотел, чтобы она стала женой графа. Вот мерзавец! Если его выпустят на свободу, я застрелю его, или не быть мне Лантюром!

— Да, смерть ему, убийце! — поддерживала садовника толпа.

Губерт остался на лестнице павильона один. В эту минуту дверь позади него распахнулась, и на пороге показалась Мэри-Энн. Она прошла мимо молодого человека, но тот медленно последовал за ней.

— Он у вас? — спросил Губерт.

— Слава богу, — ответила она, не оборачиваясь.

— Какая забывчивость!

— Обо всем не упомнишь…

— Где вы его прячете?

— Тут, под юбкой.

— Нужно его уничтожить…

— Каким образом?

— Сжечь.

— У меня времени не хватит.

— В таком случае бросьте его в колодец.

— Хорошо.

Колодец, о котором говорил Губерт, находился за главным зданием, в кустах. Туда-то и направилась Мэри-Энн. Племянник графа был настороже… У колодца гувернантка осмотрелась. Убедившись в том, что за ней никто не наблюдает, она нагнулась, подняла юбку и, вытащив из-под нее какую-то вещь, перекинула ее через решетку колодца. Вещица, от которой спешила избавиться Мэри-Энн, оказалась не чем иным, как венком из цветов флердоранжа[3] с головы несчастной жертвы.

— Дело сделано, — сказала гувернантка, подходя к Губерту. — Нужно достать его оттуда до наступления ночи и уничтожить.

— Я беру это на себя. А Куркодем?

— Он ждет вас этой ночью.

— Значит, все хорошо?

— Не просто хорошо, а отлично!

— Очень рад, значит, дело продвигается. Идите, а я вернусь к моему дорогому дяде.

— Да, отлично, мой милый, — повторила Мэри-Энн, когда Губерт скрылся из виду. — Но не нужно пытаться провести нас… Впрочем, все в наших руках.

Когда племянник графа вошел в гостиную, мэр, «к своему великому сожалению», признал музыканта виновным в умерщвлении графини Элен Керу.

IV

Все то, о чем мы рассказали в предыдущей главе, начиная с брачной церемонии и заканчивая появлением на сцене мэра, произошло так скоро, что в два часа пополудни мэр приступил к допросу, который должен был пролить свет на это темное и таинственное преступление. Тело несчастной жертвы, закрытое белым полотном, лежало на матрасе, напротив окна. Граф Керу хотел, чтобы ее лицо оставалось открытым; яркие лучи весеннего солнца, освещавшие комнату, еще резче оттеняли мертвенную бледность тела и следы запекшейся крови на лбу. Подталкиваемый жандармами и толпой, Давид очутился в присутствии той, которая, по их мнению, была его жертвой.

Музыканту едва исполнилось тридцать лет. Он был высокого роста, но никогда не отличался хорошим здоровьем. Его длинные белокурые волосы, завиваясь, спускались на шею. Взгляд больших голубых глаз был мягким, а лицо — спокойным и добрым. Но в эти минуты под впечатлением ужасного подозрения, высказанного Лантюром, печаль на лице музыканта все объясняли угрызениями совести. Давид не смог приблизиться к телу Элен и, едва увидев его, вскрикнул. Когда молодой человек закрыл лицо руками, по толпе прокатился недружелюбный ропот.

По приказанию мэра музыканта отвели в самый дальний угол комнаты, откуда, однако, ему было все слышно и видно. Пока расставляли стол и кресла, раскладывали письменные принадлежности, господин Тирселен беседовал с присутствующими. Стоит заметить, что, несмотря на все свои странности, мэр был человеком неглупым. Он знал, что поначалу весьма трудно добиться обстоятельных и дельных показаний от лиц, вовлеченных в ход следствия, потому что они, как правило, взволнованны и не припоминают всего. Это подтвердилось и в настоящем случае. Мэр никак не мог допытаться, что предшествовало преступлению. Граф путался и вдавался в бесполезные для следствия подробности. К счастью, вскоре появился Губерт, а за ним и Мэри-Энн. Допрос начался, и вот что удалось выяснить.

Все видели, как Элен входила в павильон одна. Затем со стороны парка в него никто больше не входил. Эта дверь была единственной, и до сих пор никто не мог предположить, чтобы убийца пробрался в павильон каким-то другим образом. Оставалось думать, что преступник забрался в него раньше, а это, в свою очередь, свидетельствовало о заранее обдуманном намерении. Однако это предположение противоречило утверждению о причастности к убийству Давида: он вышел из церкви после всех и, по словам графа, направился к замку. Все эти замечания, высказанные Губертом, были приняты и одобрены мэром.

— Господин мэр, я полагаю, — заявил Губерт де Ружетер, — что крестьяне, задержавшие этого несчастного, должны первыми дать показания.

— Вы правы, — опустившись в кресло, согласился господин Тирселен и приказал Бланшону вызывать свидетелей.

Граф Керу, опираясь на руку господина Равера, стоял и внимательно слушал, а Мэри-Энн следила за выражением лица почтенного мэра. Жандарм подошел к крестьянам, толпившимся за дверью, и с величественным видом распорядился:

— Выходите те, кто задержал убийцу!

Двадцать человек выдвинулись вперед — все считали большой честью участвовать в аресте музыканта. Но Бланшон, сделав повелительный жест, приказал:

— Матюрен, подойдите к нам и расскажите господину мэру о том, что вы знаете.

Матюрен, краснея, стал протискиваться вперед. Очутившись перед мэром, он потупил взгляд и начал вертеть свою шапку в руках.

— Ну, друг мой, — начал господин Тирселен, — сделайте нам удовольствие, расскажите о том, чему вы были свидетелем. Что вы видели?

— Я? Э… почти ничего… Совсем ничего!

— Разве вы не принадлежите к числу тех, кто задержал музыканта?

— Принадлежу… Но тут дело другое…

— Зачем же вы его схватили?

— Зачем? — переспросил крестьян, еще сильнее скручивая шапку. — По правде сказать, я и сам не знаю! Кричали, что он убил мадемуазель Элен… Вот я и схватил его за шиворот.

— Поступив таким образом, вы исполнили долг гражданина. Я считаю своей обязанностью вас с этим поздравить. Но скажите, где же был музыкант, когда вы его схватили?

— Где он был? Где был… По-моему… А! У ворот парка.

— Откуда он шел?

— Не знаю.

— Он шел от павильона или, наоборот, со стороны полей?

— Я точно не помню…

Уважаемый свидетель, по-видимому, не отдавал отчета в своих показаниях — пришлось вызвать других. Когда, наконец, допросили всех, то картина получилась весьма противоречивая: очевидцы, вместо того чтобы помочь, только еще больше запутывали дело. Однако вывод все же можно было сделать такой: Давид шел быстрым шагом, и шел он от павильона; он сопротивлялся аресту и пытался убежать от крестьян; наконец, у подозреваемого был очень взволнованный вид. Бригадир Бланшон, обыскав Давида, не обнаружил при нем никакого оружия. На руках музыканта следы пороха отсутствовали.

Давид между тем стоял опершись о стену. Казалось, он был погружен в тяжелые и грустные мысли. Был ли он убийцей, размышляющим о последствиях своего преступления, или жертвой навета, равнодушно внимающей болтовне, безвредность которой хорошо понимал? Музыкант вздрогнул, когда его громко назвали по имени — это мэр подзывал его к себе.

— Подойдите сюда, — сказал Тирселен. — Я задам вам несколько вопросов.

Молодой человек поднял голову. Давид озирался по сторонам с видом человека, забывшего, где он находится и какое страшное обвинение довлеет над ним. Он провел рукой по лбу и сделал несколько шагов вперед. Увидев труп Элен, он остановился, лицо его исказилось. Не был ли это голос совести?..

— Пошевеливайтесь же! — подтолкнул его бригадир.

Молодой человек, оказавшись перед мэром, вежливо ему поклонился.

— Назовите свое имя, — приказал Тирселен.

В ту самую минуту, когда начался допрос, Губерт нагнулся к уху Мэри-Энн и что-то ей шепнул. Гувернантка, пользуясь тем, что всеобщее внимание обращено на арестованного, тихонько встала и осторожно пробралась к выходу.

На вопрос мэра музыкант ответил так:

— Меня зовут Эдуард Давид.

— Вы жили в доме графа Керу?

— Да, в течение трех лет. Мне было поручено обучать мадемуазель Элен музыке.

— Чем вы занимались раньше?

— Господин Керу знает о моем прошлом. Рано оставшись сиротой, я был воспитан одним деревенским священником, которому и обязан тем, что знаю. Я был преподавателем музыки в Рамбуйе, когда граф пригласил меня к себе…

— Вы всегда были довольны графом Керу?

Повернувшись лицом к графу, Давид ответил:

— Господин Керу — самый лучший, самый великодушный человек, какого я когда-либо знал. Его доброта всегда вызывала во мне безграничную благодарность.

— А вы, граф, — продолжал мэр, — не имели причин жаловаться или быть недовольным этим молодым человеком?

— Никогда, — ответил тот. — Только…

Подумав с минуту, он продолжил:

— Послушайте меня, Давид. Вы знаете, какая ужасная трагедия постигла наш дом. Я вас ни в чем не обвиняю… Я не могу считать вас преступником, однако совершено убийство… Ни один человек не входил в павильон, расположение которого вам хорошо известно, потому что именно там вы давали уроки Элен… Закон, как и моя совесть, заставляют меня высказаться…

— Говорите, граф, — грустно произнес музыкант и бесстрастно посмотрел на хозяина замка. — Моя совесть чиста. Одна мысль об этом чудовищном преступлении повергает меня в такой ужас и горькое отчаяние, что я жизнь бы отдал, лишь бы ничего этого не было…

— Однако же убийца не из-под земли появился, — с дерзкой отвагой произнес Губерт.

Давид пристально посмотрел на говорившего. Их взгляды встретились. Прикусив губу, Губерт обратился к графу:

— Извините, дядя, я вас перебил.

— Итак, господин мэр, — снова начал хозяин замка, — я должен заметить, что за последние два года Давид до того изменился, что я не мог этому не удивляться. Не скажу, чтобы я подозревал, будто он рассчитывал на союз с той, которая позже стала моей женой, но полагаю, что учитель питал к ученице одну из тех страстей, которые тем сильнее охватывают человека, чем настойчивее он хочет их побороть…

Давид слушал молча.

— Должен признаться, я долго наблюдал за ним, но не потому, что думал, будто он может злоупотребить моим доверием. Я всегда считал и теперь считаю его прямолинейным, честным человеком, не способным сделать что-нибудь противоречащее правилам чести. Я не ошибся… Давид любил мою воспитанницу. Не доверяя самому себе, он попросил меня присутствовать на уроках, на что я согласился. Это еще не все. До того времени я относился к Давиду как к члену нашего семейства, но вдруг он перестал ходить к нам обедать. Свободное время он проводил в уединении, уходил в лес. По ночам он не спал и часто — я это слышал — прогуливался по парку. Объявление о моей скорой свадьбе поразило его. Разумеется, мне следовало расстаться с ним, но я привязался к нему. Я уважал его геройское мужество. Но правильно ли я тогда поступил? Не была ли самоотверженность, которую я так ценил в нем, простым лицемерием? Давид, отвечайте мне! Скажите правду! Не отчаяние ли заставило вас решиться на преступление? Не вы ли, осознав, что ваши мечты рушатся, убили мою девочку?! Говорите! Я хочу знать!..

Пока граф говорил, сомнения все больше закрадывались ему в душу. И вот он уже с трудом сдерживался, чтобы не накинуться на того, в ком теперь подозревал убийцу. Лицо Давида вдруг залила краска.

— Отвечайте же, — потребовал мэр.

В зале царила мертвая тишина. То, что высказал граф, было известно всем. Лантюр не раз повторял это. Сделав над собой усилие, Давид произнес:

— Все, что вы сказали, — правда.

— Негодяй! — вскрикнул граф.

Давид протянул по направлению к нему руку:

— Да, учитель осмелился любить свою ученицу. Да, страсть завладела всем моим существом, но честью, жизнью, головой этой бедной девушки, погибшей сегодня, клянусь, что у меня никогда не было никакой дурной мысли! Клянусь, что ни одним словом я не выдал своей тайны. Да, я страдал, я плакал, но в душе всегда хранил память о вашей доброте, граф. Я слишком ясно сознавал свое ничтожество и хорошо понимал, что мадемуазель Элен принадлежит тому, кто спас ей жизнь и сделал счастливой. Это и заставило замолчать мое сердце и лишило его всякой надежды. Может быть, я плохо скрывал свои чувства и тем самым дал вам теперь повод подозревать меня, но, клянусь, никогда ни одна преступная мысль не коснулась моих чистых помыслов. Разве безответная и безнадежная любовь — это преступление? Разве нельзя быть несчастным, не будучи преступником?

Бедного музыканта душили слезы. Пока он говорил, Мэри-Энн, приоткрыв дверь, принялась делать матросу Лантюру какие-то таинственные знаки, и он поспешил подойти к ней.

— Я думаю, что нашла средство уличить виновного, — сказала ему шепотом гувернантка.

— Неужели у вас есть возможность доказать, что он совершил убийство? — спросил матрос, подозрения которого тотчас превратились в уверенность, и он вышел с Мэри-Энн.

Тирселен продолжал допрос. Давид признался, что после брачной церемонии не нашел в себе достаточно мужества, чтобы присоединиться к толпе, приносящей молодым поздравления. Но то была не ревность, а отчаяние… Куда же он пошел? Кто его видел? Этого он решительно не знал. Давил помнил только то, что каким-то образом все же оказался у павильона. Там он остановился и стал смотреть на закрытые окна. Вдруг он услышал выстрел, но принял его за изъявление радости, ведь в крестьянских обычаях стрельба играет не последнюю роль на праздниках. Наконец, немного успокоившись, он собирался вернуться в замок, как вдруг на него набросились крестьяне, от которых он узнал о случившемся. Вот и все, что мог рассказать Давид.

Пока он говорил, его не раз перебивали, и даже граф Керу, поддавшись общему настроению, стал подозревать Давида.

— Убийца! — вскрикнул он.

— Да, убийца! Это он ее убил! — повторил чей-то голос из толпы. — И вот тому доказательство!

И Лантюр с какой-то бумагой в руке стал протискиваться через толпу, чтобы приблизиться к столу.

— Он, понимаешь ли, изображает мученика… Он никогда не имел дурной мысли… Как бы не так! Вот, возьмите и прочтите, господин мэр.

Давид с удивлением посмотрел на бумагу, которую Лантюр передавал мэру. Очевидно, что это было письмо. Заломы на бумаге указывали на то, что раньше оно лежало в конверте.

— Что это такое? — спросил Керу.

Мэр жестом попросил графа подождать и стал читать письмо про себя. Дойдя до конца, господин Тирселен спросил у Лантюра:

— Любезный, каким образом это письмо попало к вам и где вы его нашли?

— Я вам сейчас все расскажу, господин мэр. Видите ли, сразу обо всем не подумаешь, но, к счастью, есть люди, которые не теряют головы. Итак, мадам Мэри-Энн говорит мне: «Послушай, Лантюр, а что, если нам сходить в его комнату? Может, мы там что-нибудь и найдем…»

— Действительно! — воскликнул Губерт. — А я и не подумал…

— Я тоже, — продолжал Лантюр. — И вот, мы поднялись по лестнице. Комната музыканта наверху, на втором этаже. Он не ожидал, что его заподозрят, и даже комнату не запер. Мы вошли. Сначала ничего дельного не попадалось, только книги и бумаги, карты какие-то с длинными штрихами и точками, ну точно дьявольские письмена… «Никаких доказательств», — сказала мадам Мэри-Энн. Мы продолжали переворачивать бумаги и уже хотели отказаться от этой затеи… Я все говорю «мы», но это мадам Мэри-Энн… Ну это все равно. Вдруг я заметил на камине увядший букет. Я взял его в руки, и что же? Из него, сложенная вчетверо, выпала записка… Я показал ее мадам Мэри-Энн, а она как вскрикнет: «Это же почерк бедной девушки!» Я хоть и не очень силен в грамоте, а все-таки знаю почерк мадемуазель Элен, так как носил письма на почту. «Что там в записке?» — спросил я. Но мадам Мэри-Энн только охала да ахала. Наконец она сказала: «Больше искать не надо, у нас есть доказательство!» И я тут же пустился бежать вниз… Так что там, господин мэр?

Лантюр так торопился все высказать, что его трудно было понять.

— Граф, я прошу вас выслушать меня спокойно, — начал мэр. — Да, этот матрос был прав. Записка представляет дело совсем в другом свете.

— Это записка действительно от мадемуазель Савернье? — спросил граф.

— Да, от мадемуазель Элен Савернье, — ответил мэр.

— И кому же она адресована?

— Хотя имени в ней не упоминается, но, судя по смыслу, оно написано господину Давиду. Мадемуазель Элен отвечала ему с твердостью, делающей честь…

— Но это ложь! — закричал музыкант. — Я никогда не получал этого письма. Элен никогда не писала мне.

— К несчастью, — иронично произнес мэр, — я вынужден с вами не согласиться. Я прочту вам письмо, и вы сразу же все вспомните.

— Это подстроено! Я в ловушке! — возмутился Давид, выпрямившись. — Неужели меня окружают одни клеветники и непримиримые враги?

— Ну, полно глумиться над нами! — одернул его Лантюр. — Или я заставлю тебя молчать!

Но бригадир уже схватил Давида за руку и прошептал:

— Потерпите, молодой человек, потерпите!

— Я зачитываю, — сказал мэр и поправил очки на носу. — «Сообщаю вам о том, что я больше не собираюсь хранить молчание, к которому себя принуждала. Но в последний раз я все же попытаюсь прекратить ваши преследования, оскорбительные не только для меня, но и для человека, имя которого я буду носить, к которому и вы должны питать огромное уважение…»

— Разве это письмо было адресовано не вам, господин Давид? — поинтересовался мэр не без издевки в голосе и укоризненно посмотрел на музыканта.

— Нет! Тысячу раз нет! — вскрикнул Давид.

— В таком случае я продолжаю: «Я всей душой люблю графа Керу и никакие просьбы и угрозы не заставят меня отклониться от того прямого пути, который я избрала. Признаюсь, что мне было бы очень больно потревожить такого доброго и честного человека, а главное — поколебать то слепое доверие, с которым он относится к вам. Но если и в эти торжественные минуты вы не вспомните о своем долге, я буду просить помощи и покровительства того, чей авторитет вы не можете не признавать. Пусть даже ему придется выгнать вас из дома, который он по доброте своей сделал вашим и уважать который вы отказываетесь».

— Негодяй! — выкрикнул граф Керу, замахнувшись на Давида.

Молодой человек и не думал уклоняться, но господин Равер успел остановить руку графа.

— Этот человек теперь принадлежит суду, — шепнул он.

И, обращаясь к мэру, он добавил:

— Это письмо подписано?

— Да, полным именем — Элен Савернье.

Господин Равер взял письмо из рук мэра и, показав его господину Керу, спросил:

— Вы узнаете почерк графини?

— Да, — ответил граф с надрывом в голосе.

— Вы слышите, — обратился к Давиду господин Тирселен, — письмо, которое по обязанности я должен был прочесть, писала мадемуазель Элен. Вы по-прежнему отрицаете, что оно было адресовано вам?

— Этим доказательствам, пусть и лживым, я могу противопоставить только слово честного человека, — ответил музыкант, побледневший как полотно. — Да, я клянусь, — прибавил он, возвысив голос, чтобы заглушить ропот толпы, — что мадемуазель Элен никогда не писала мне. Я никогда не давал ей повода обращаться ко мне с подобными упреками! Я никогда не получал этого письма!

— Однако его нашли у вас!

— Почему обыск не произвели в моем присутствии? — спросил несчастный, мысли которого начали путаться.

— Негодяй! — воскликнул граф Керу. — Ты осмеливаешься утверждать, что Лантюр, мой старый слуга, и Мэри-Энн, преданность которой не вызывает сомнений, солгали?

— Я солгал? Лантюр солгал?! — вскрикнул матрос, сжимая кулаки.

— Я не обвиняю, — ответил Давид спокойно и твердо. — Я всего лишь защищаюсь…

— А этот букет! — прервала его Мэри-Энн, указывая на связку сухих цветов. — Вы станете отрицать, что он принадлежал Элен?

Давид смутился.

— Я поклялся ничего не скрывать, — сказал он менее уверенным тоном. — На празднике в Клер-Фонтен этот букет действительно был в руках у мадемуазель Элен. Возвращаясь в замок, она, видимо, обронила его в парке, а я позволил себе, быть может и не имея на то права, поднять букет и сохранить как святыню.

— Довольно! — оборвал его граф Керу. — Убил, так еще и святотатствует! Прекратите это!

Давид порывисто ответил:

— Я уважаю вашу скорбь, граф, но отвергаю несправедливо возводимые на меня обвинения. Убийство совершено, но даже под ножом я буду утверждать, что его совершил не я.

— Но кто же тогда, негодяй? — воскликнул господин Керу, снова набрасываясь на музыканта.

Схватив молодого человека за руку, он подтащил его к телу Элен:

— Смотри, убийца! Видишь ты эту кровь? Эти изменившиеся черты лица? Смотри, подлец, и только посмей теперь повторить, что не ты убил ее!

Растерянный Давид устремил взгляд на бездыханное тело Элен, и лицо его исказилось. Граф Керу, все это время державший Давида за руку, почувствовал, что он пошатнулся.

— Ты дрожишь! — закричал граф.

Но Давид, по-видимому, не слышал того, что ему говорили.

— Неужели я теряю рассудок? — пробормотал он, отирая рукой холодный пот, выступивший у него на лбу. — Или это галлюцинация?

— Что он такое несет?

— Я говорю, — произнес Давид с видимым волнением, — я говорю, что это не графиня Элен Керу.

— Он сумасшедший! — воскликнул Губерт. — Или, лучше сказать, он делает вид, что лишился рассудка. Господин мэр, его нужно сейчас же увести, иначе я не отвечаю за его жизнь. Крестьяне готовы его растерзать.

Последние слова Давида и вправду возбудили гнев толпы.

— До прибытия судей из Рамбуйе я приказываю держать его в жандармерии в Клер-Фонтен. Бригадир, вы отвечаете за арестанта.

— На этот счет господин мэр может быть спокоен.

Давид больше не оказывал сопротивления; казалось, он ничего не осознавал. Глаза его перебегали с одного лица на другое. Жандармы окружили несчастного и, чтобы на него не накинулась разъяренная толпа, вытащили сабли из ножен. Под свист и улюлюканье крестьян кортеж миновал парк.

Мэри-Энн быстро подошла к Губерту и шепотом сказала:

— Можно вас на одно слово?

— Говорите.

— Я заглядывала в колодец несколько минут назад…

— И что же?

— Венка там больше нет.

— Должно быть, ушел на дно…

— Я искала багром, но ничего… Я вам говорю, его больше там нет.

Они переглянулись, и лицо Губерта покрылось мертвенной бледностью.

— Ну, не все ли равно! Он за все заплатит!

И Губерт рукой указал на Давида, которого уводили в жандармерию.

V

Преступление в Трамбле, несмотря на свидетельствовавшие против музыканта улики, окружала удивительная таинственность. По словам Лантюра, в комнате Давида не было найдено никакого оружия. Самый тщательный осмотр местности вокруг павильона не выявил никаких следов убийцы. Наступившая ночь положила конец розыскам, которыми руководили граф Керу и Губерт. Им также помогала Мэри-Энн. Своими рьяными стараниями отыскать преступника она доказала, насколько сильна была ее привязанность к несчастной Элен.

«Но, — терзался сомнениями граф Керу, — неужели Давид пошел на такое варварство только потому, что его чувства не были взаимными? И если этот несчастный любил ее до самозабвения, то почему же он не убил меня?»

Зал, где находилось тело, был пуст — граф Керу потребовал, чтобы его оставили одного с той, которая так недолго носила его имя. У наскоро устроенного катафалка горело две свечи. Граф, отразивший за свою жизнь столько грозных опасностей, плакал над телом Элен как ребенок. Его рука уже дважды касалась вуали, которую Мэри-Энн, прежде чем выйти из комнаты, опустила на лицо умершей. Несчастный хотел еще раз взглянуть на эти милые черты, на эти глаза, что так красноречиво говорили о чистой и невинной душе, пока не потухли. Но он не осмеливался: какая-та неведомая сила удерживала его.

Сделав наконец над собой усилие, он протянул дрожащую руку и приподнял вуаль. Смерть наложила свой отпечаток: выражение лица девушки сильно изменилось. Граф Керу хотел в последний раз прильнуть губами к этому лбу, которого никогда не омрачала дурная мысль. Но почему же граф вдруг замер и так и остался стоять в этом неудобном положении, вытянув шею вперед?

В этот миг с ним происходило нечто странное. Он смотрел на это неподвижное лицо, на эти полуприкрытые веки и внутренне содрогался. Губы его плотно сжались, он чувствовал какое-то непреодолимое отвращение. Дрожа всем телом, граф не переставал задавать себе вопрос, не был ли он сам невольным виновником несчастья? Почему это лицо вдруг приняло строгое, почти грозное выражение? Эти глаза, всегда такие добрые, леденили его теперь… Не отталкивала ли его покойница?

Перед этой бедной девушкой, которую он так любил, которую теперь оплакивал кровавыми слезами, он, сам не зная почему, испытывал какой-то ужас. Падая на колени, он вскрикнул:

— Элен! Элен! Неужели ты прокляла меня, умирая?

— Боже мой! — раздался голос позади него. — Что вы такое говорите, граф!

Быстро поднявшись, господин Керу обернулся. Перед ним стоял Лантюр. Старый матрос был неузнаваем — за несколько часов он постарел лет на десять. Горе и гнев страшно изменили его лицо.

— Зачем ты пришел? — с негодованием в голосе спросил граф. — Я же приказал оставить меня одного.

— Так и есть, капитан, — повесив голову, ответил Лантюр. — Но я не мог сдержаться и сказал себе, что не хорошо оставлять вас одного в такое время. Я знаю, каково это — страдать в одиночестве, потому и пришел. И правильно сделал. Вы так несчастны, что сердитесь даже на своего старого Лантюра.

Услышав этот милый сердцу голос, граф раскаялся в том, что выразил недовольство.

— Это правда, — произнес он, — я виноват, мой добрый друг, мой старый боевой товарищ. Ты правильно сделал, что не оставил меня одного.

— Но что это вы такое говорили, когда я входил в комнату? Право, я слышал удивительные речи!

Граф ничего не ответил, лишь молча подвел матроса к телу девушки.

— Посмотри, — сказал он, — посмотри на это лицо, еще недавно сиявшее молодостью и красотой, и скажи, не кажется ли тебе, что теперь оно выражает угрозу? Не посылает ли оно мне проклятие?

Лантюр долго всматривался в лицо умершей.

— Все ясно, — отозвался он наконец. — Бедная мадемуазель Элен видела убийцу в тот момент, когда он стрелял в нее, и потому на ее лице запечатлелось выражение ужаса, который она испытала. Да-да, мне не раз приходилось видеть это в бою. У меня был друг, но его убили… Это был отличный человек, весельчак. Он постоянно забавлял нас своими рассказами. Но, когда этот проклятый мальтиец раздробил моему другу череп, его лицо стало страшно сердитым…

Граф покачал головой.

— Да-да, ты прав, — согласился он. — Я рискую показаться смешным, однако все равно скажу тебе как старому товарищу…

— Говорите, капитан, на сердце становится легче, когда все выскажешь.

— Знаешь, — шепотом начал граф, приблизившись к Лантюру, — знаешь, какая мысль пришла мне в голову?

— Нет, капитан.

— Мне кажется, что это не она, не Элен!

Лантюр подскочил от удивления:

— Что? Разбойник Давид сказал то же самое! Но вы, капитан, как вы можете сомневаться? Разве мы сами не видели, как она, исполненная жизни и здоровья, вбежала в павильон и как вышла оттуда, раненная насмерть?.. Я ее узнаю, бедную мадемуазель Элен! Мои старые глаза не проведешь.

— Да, ты прав, — в отчаянии проговорил граф, — а я ошибаюсь… Мой больной разум создает химеры…

Но в эту минуту Лантюр вдруг вскрикнул.

— Что такое? — удивился граф.

— Это невозможно! Посмотрите сами!

И Лантюр указал на окно, выходящее во двор. Граф, проследив за его рукой, обратил взгляд на располагавшийся метрах в тридцати от дома павильон, в котором совершилось убийство. Господин Керу тоже поразился увиденному: там, в окнах первого этажа, мерцал огонек.

— За мной! — распорядился граф Керу. — Кто знает, может, там мы и обнаружим ключ к разгадке страшной тайны.

И оба бросились к павильону. Однако в ту минуту, когда они подбежали к лестнице, свет исчез. Лантюр бросился к двери, но она оказалась заперта: ее ранее закрыл сам граф, а ключ передал Мэри-Энн.

— Я пойду за ключом, — сказал Лантюр.

Гувернантка, поддавшись суеверному страху, не захотела ночевать в павильоне и перешла в одну из комнат замка, смежную с комнатами Губерта. Матрос, быстро поднявшись на второй этаж, громко постучал в дверь англичанки.

— Что нужно? — сладким голосом поинтересовалась Мэри-Энн.

В нескольких словах Лантюр рассказал, в чем дело.

— Вы заблуждаетесь, — заверила его гувернантка. — Никто не мог войти в павильон. Вот вам и ключ. Возьмите его из-под двери.

— Хорошо, давайте… А вы что, уже спать легли?

— О нет! Я молюсь за ту, которой больше нет с нами. Спаситель сказал…

Но Лантюр был уже внизу, где его с нетерпением ждал граф. Открыв дверь павильона, они вошли внутрь. В коридоре стояла кромешная темнота, но Лантюр, будучи курильщиком, имел при себе спички и рассеял мрак. Граф вошел в библиотеку, но она была пуста. Однако ошибиться они не могли: свет видел не только господин Керу, но и Лантюр. За несколько минут они обошли весь павильон, но ничто не обнаруживало человеческого присутствия. Граф замер, погрузившись в глубокие раздумья.

— Этот павильон был построен на месте старого феодального замка. Когда я приобрел эту землю, нотариус счел нужным рассказать мне о слухах, окружавших это владение — о подземных ходах, что ведут к Фон-де-Пюльон. Может, в этих стенах и сейчас есть тайные лестницы…

— Будем искать, — сказал Лантюр.

И в течение следующих двух часов граф вместе со своим верным слугой занимался тем, что тщательно осматривал стены и полы, но ничто не подтверждало существования потайных ходов. Этот необъяснимый факт сильно возбудил воображение Керу, и его беспокойство все усиливалось.

— Я прикажу срыть этот проклятый павильон! — вскрикнул он гневно. — Я хочу, чтобы от него не осталось и следа. Даже если мне придется взорвать стены замка, я докажу, что мы с тобой не сумасшедшие!

Вдруг дверь отворилась, и на пороге появилась белая фигура Мэри-Энн. Из окна своей комнаты она также увидела свет в павильоне, но то были граф и Лантюр. Она это знала, однако захотела узнать о результатах поисков. Гувернантка слышала последние слова графа.

— Горе порождает иллюзии, — холодно произнесла она. — Без сомнения, вы приняли отблеск света снаружи за внутреннее освещение. Посмотрите, моя лампа возле вашего окна — не отсвечивает ли она в стеклах?

Граф вышел. Мэри-Энн говорила правду: в глубоком мраке свет из окон замка отражался в окнах павильона.

— Что ж, может, это и так, — задумчиво протянул господин Керу.

— Гм! — недовольно хмыкнул Лантюр. — Но почему же тогда мы перестали видеть свет, когда подошли ближе?

— Оптический обман, — пояснил граф.

Лантюр опустил голову.

— Ваша лампа все время стояла на том же месте? — спросил он у Мэри-Энн.

— А вы думаете, что я нарочно поставила ее туда? — обиделась гувернантка.

— Нет-нет, я ничего не думаю, — сказал моряк.

А затем едва слышно процедил сквозь зубы:

— Все равно тут что-то неладно.

— Пойдем, — сказал граф. — Все это меня ужасно тревожит… Я едва стою на ногах. Обрету ли я когда-нибудь покой и отдых?

— Молитесь Богу, откройте ему свою душу, — наставительно проговорила Мэри-Энн.

«Славная бабенка, — пожав плечами, подумал матрос, — но уж очень она надоедает своими нравоучениями».

— Запри дверь, Лантюр, — распорядился граф, — и передай ключ мисс Мэри-Энн. Я проведу остаток ночи возле Элен и буду молиться.

VI

Были ли они оба сумасшедшими? Действительно ли они видели огонь или это была только иллюзия? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны познакомить читателя с двумя новыми лицами, которые будут играть заметную роль в нашем повествовании.

Дело было на рассвете, на следующий день после убийства. Мы уже сказали, что замок располагался на возвышенности близ Темной долины, окруженной лесами… Дорога из маленького городка Рошфор в Клер-Фонтен почти все время шла по опушке этого леса.

Рошфор, представляющий собой немало интересного в археологическом отношении, являлся когда-то постоянной резиденцией Роганов. На кладбище, прилегающем к древней церкви, все еще стоят надгробные памятники знаменитейших представителей этой династии. Среди них есть и памятник старшему обер-егермейстеру Людовика XIV, умерщвленному на эшафоте из-за участия в заговоре. Всю эту землю покрывали древние руины феодальных времен, и не проходило ни одного года, чтобы историки не обнаружили здесь признаков существования укрепленных замков и монастырей.

В глухой чаще, где верхушки деревьев золотило всходившее на горизонте солнце, под сенью ветвей, образовавших громадный зеленый купол, была небольшая опушка, покрытая густой травой и пестревшая маргаритками и другими лесными цветами. Тишину, царившую вокруг, нарушало только пение пробудившихся птиц.

Вдруг ветви раздвинулись, и среди густой зеленой листвы показалась прелестная девушка с большими карими глазами, открытым белым лбом и длинными черными волосами. Одетая в серую рубаху, спускавшуюся до самых босых ног, она медленно пробиралась между ветвями, не чинившими ей никаких препятствий. Вместо пояса ее талию обвивала зеленая ветвь ивы. Девушка, скорее скользившая по траве, нежели ступавшая по ней ногами, боязливо оглядываясь, выбралась на опушку. Одну руку она прятала под рубахой, а другой защищала глаза от солнца. Убедившись в том, что она одна, девушка улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте, друзья мои!

Поприветствовав цветы и насекомых, она села на траву и вытащила спрятанную руку. В ней был венок из белых листьев и померанца. Положив его рядом с собой на солнце, она проговорила:

— Мое милое солнышко, высуши его поскорее!

В этой местности пробегает маленькая речушка. Она то прячется за густой листвой кустарников, то открывается взгляду. Вечером, когда всходит луна, она напоминает серебряную ленту. Однажды крестьяне, собирая клоповник[4], росший на ее берегах в изобилии, нашли в траве спящую девочку, которой было всего несколько дней. Откуда взялся этот младенец? Кто его бросил? Никто не знал. Все попытки выяснить, чей же это ребенок, оказались тщетны. Кто-то посоветовал отправить его в воспитательный дом, но у крестьян доброе сердце, к тому же девочка была невероятно милой. Когда она открыла глаза, то стоявшая рядом женщина с грудным ребенком на руках тотчас предложила вскормить ее.

Девочку нашли в чудный весенний день и с общего согласия назвали Аврилеттой[5]. Правда, в книгах мэрии она значилась под именем Аликс, но привычка взяла свое, и все звали ее Аврилеттой. Она была ничьей и принадлежала всем. «Это наша общая дочь», — говорили крестьяне.

Странное дело! С тех пор как девочка научилась ходить и бегать, с ней стали связывать различные суеверия. Вскоре Аврилетту даже стали считать покровительницей Клер-Фонтена. Старики рассказывали легенду, что во времена Роганов на этой земле жила Белая женщина, царица Булонского леса. Они не сомневались в том, что она возродилась в лице Аврилетты.

Хоть девушку и нельзя было назвать дикаркой, характер у нее был весьма независимый. Заставить ее жить на одном месте не представлялось возможным. То она была у одних крестьян, то у других. Два дня жила в одном месте, неделю — в другом. Рассчитывать на то, что она останется у кого-нибудь в доме, было большой ошибкой.

Иногда, шутки ради, ее запирали в чьем-нибудь доме. Как бы не так! Утром ее там уже не было. Каким образом она убегала? Куда девалась? Никто не знал. Впрочем, девушка не любила подобных шуток и после этого исчезала надолго. Однако ее отсутствие беспокоило крестьян.

«Счастье наше ушло, — говорили они. — Беды не миновать!»

Однажды такая выходка чуть было не стоила одному крестьянину жизни. Но Аврилетта явилась как раз вовремя и спасла несчастного от преследований толпы. Девочка росла, и ее любовь к свободе и независимости только усиливалась. С тех пор как ее нашли на берегу реки, прошло уже пятнадцать лет. Все это время ей жилось очень легко. Когда она показывалась в каком-нибудь поселении, устраивали большой праздник. Все приглашали ее зайти и подавали лучший кусок. Она же в знак благодарности дарила детям цветы или пела старикам песни минувших времен, которым научилась случайно.

Что касалось тайны рождения Аврилетты, то никто не стремился ее выяснить. Это была дочь всей округи, и ее семью составлял весь свет. У Аврилетты, однако, было трое друзей, которых она сама себе выбрала. Один из них, самый лучший, сейчас сам представится читателю. Едва девушка устроилась на опушке, как в кустарниках послышался шум, и большая черная собака одним прыжком очутилась возле нее.

— Ну хорошо, Паком, довольно! Не порти мой красивый венок! — предупредила девушка.

Появившаяся таким образом собака не была породистой: легавая, пудель, волк — в ней всего было понемногу. Ее короткую морду покрывала густая шерсть, которая, спускаясь со лба, застилала глаза. Все тело Пакома представляло собой массу клочковатой шерсти. Формы лап видно не было, так как шерсть и на них росла очень густо. Это животное, откликавшееся на свое имя, казалось веселым, добрым и свободолюбивым.

Сдерживая одной рукой нетерпеливую собаку, другой девушка собрала рассыпавшиеся цветы и затем взяла венок. Он высох, и Аврилетта долго рассматривала его, улыбаясь. Наконец, она надела его на голову. Паком, видимо, нашел ее очень хорошенькой и потому стал бегать вокруг и громко лаять.

— Как тебе идет этот венок! — раздался чей-то голос.

Аврилетта покраснела и быстро поднесла руку к венку, но возле нее уже стоял высокий юноша лет двадцати, отлично сложенный, с открытым и честным лицом. Это был Сильвен, сын крестьянина из Эрбье, второй друг Аврилетты. Он больше других заслуживал расположения девушки. Когда та была еще очень маленькой, случалось, что дети из зависти зло подшучивали над ней. Добрый Сильвен, отличавшийся недюжинной силой, выручал ее и давал отпор преследователям. Повзрослев, юноша продолжал покровительствовать девушке. Часто провожая стадо быков на пастбище, он думал об Аврилетте — доброй, милой и дикой, как сама природа.

Сильвен Шарме был простым крестьянином и считал, что ему очень повезло. Его отец, Жак Шарме, нажил себе хорошее состояние и мечтал сделать из сына известного человека. Сильвен обучался в школе и блестяще закончил курс. Все дороги были открыты для него. Юноша легко мог возвыситься над той средой, где вращался, но он и не думал об этом. Сильвен любил леса, большие пространства и чистый воздух.

«Отец, — сказал он как-то раз старому Жаку Шарме, — оставь меня с быками и телегой. Нет более высокого предназначения для человека, чем жить среди природы. Земледелец — это завоеватель. У него случаются как неудачи, так и победы. Я учился и знаю это. Я хочу применить науку, чтобы сделать нашу жизнь лучше».

И старик, который также гордился званием земледельца, не противоречил сыну. Скоро Сильвен стал первым знатоком земледелия в крае. Люди издалека приезжали, чтобы полюбоваться его землей в Эрбье. Не один крестьянин просил его совета, когда сооружал молотильную или жатвенную машину.

Сильвен в то же время был поэтом, любившим природу, которую по-настоящему понимает так мало людей, а художники — и того хуже — порой извращают ее в узких рамках жанровых картин. Этот юноша, наделенный широким кругозором и богатой душой, любил Аврилетту. Какая была эта любовь, он и сам не знал. В глазах Сильвена Аврилетта сочетала прелесть, силу и независимость. Не было и дня, чтобы он не пришел поговорить с ней. Девушка тоже его любила, но удивилась бы, услышав слово «любовь». В Сильвене, по ее убеждению, соединялись красота и доброта.

Итак, юноша подошел к ней. Он еще издали заметил, как она надевает на свои черные волосы белый венок. Опустив голову и покраснев, она выслушала комплимент молча. Еще больше ее смущало то, что Сильвен, вместо того чтобы, как всегда, подбежать и весело поцеловать ее в лоб, вдруг остановился и удивленно вскрикнул.

— Что с тобой, Сильвен? — спросила она, быстро подняв голову. — Разве я обидела тебя?

Молодой человек продолжал пристально на нее смотреть.

— Что ты так смотришь? — спросила Аврилетта с нетерпением в голосе. — Разве этот венок мешает тебе меня поцеловать? — И, быстро сорвав венок с головы, она кинула его в траву.

Паком тотчас же бросился на него, но Сильвен остановил его.

— Что это за венок? — спросил юноша. — Откуда он у тебя?

— Что за тон! — сквозь слезы произнесла Аврилетта. — Думаешь, я украла его где-нибудь?

— Прости меня, Аврилетта, — сказал Сильвен, проводя рукой по лбу. — Но если бы ты знала, какие тяжелые воспоминания возбудил во мне этот венок, то поняла бы мое волнение!

— Что ты хочешь этим сказать? Ну, садись тут, рядом, и говори все. Разве между нами есть секреты?

— Разумеется, нет. В таком случае ты мне скажешь, где нашла венок.

— Нашла! Как бы не так! Он мне не даром достался. Я перецарапала себе все руки…

— Объясни же…

— Хорошо, но обещай, что не будешь ругаться. Ну же, поцелуй меня.

И она подставила Сильвену лоб. Тот, без смущения и всякого ложного стыда, поцеловал девушку. Их души были слишком чисты и непорочны, чтобы краснеть от проявления святой дружбы.

— Теперь я тебе все расскажу, — проговорила она. — Знаешь, в Трамбле был праздник…

Сильвен насторожился:

— Праздник? Как ты можешь говорить такое?

— А что, разве случилось какое-нибудь несчастье? Было очень красиво. Я стояла в первых рядах и слышала, как наш друг Давид играл на органе. Я видела, как молодая красавица вышла из церкви и все отправились в замок. Я побежала через поля. Сама не зная отчего, я была очень счастлива. Как, должно быть, хорошо выйти замуж! — сказала она, поднимая глаза к небу.

— Продолжай, продолжай…

— Издали я слышала, как выстрелили из ружья. Я боюсь выстрелов, поэтому побежала через парк между деревьями. Потом, когда выстрелы прекратились, я снова вернулась, но во дворе уже никого не было. Крестьяне, столпившись у дверей, страшно кричали и шумели! Они, похоже, выпили много вина, а оно вредно для головы. Я держалась в стороне и подумала, что лучше на следующий день посмотрю на добрую госпожу и графа и нашего друга Давида. Не желая быть замеченной, я прошла мимо колодца и просто так заглянула в него. Там я увидела плавающие по воде белые цветы. Если они были не нужны, зачем же отнимать у них жизнь? Тогда мне пришла мысль их спасти. Я сильная и ловкая, ты же знаешь. Я быстро справилась: привязав веревку и спустившись по ней до самой воды, я схватила венок и быстро поднялась наверх с моими милыми цветами, которыми имела глупость украсить себя. Простой каприз… Ты не сердишься на меня за это?

— Дорогое дитя, — ответил Сильвен, — за что же мне на тебя сердиться? Но скажи мне, когда именно ты достала эти цветы?

— Сразу после того, как перестали стрелять. Кажется, я это уже говорила.

— И потом ты ушла?

— Да.

— Так, значит, ты ничего не знаешь?

— Что такое?

— Моя милая Аврилетта, ты видела меня таким встревоженным, потому что точно такой же венок был на голове мадемуазель Элен, когда…

Юноша остановился, у него перехватило дыхание.

— Говори, говори, Сильвен! Умоляю тебя! — воскликнула Аврилетта.

— Когда случилась беда! — закончил фразу молодой человек.

— Какая беда?

— Аврилетта, — продолжал он, взяв ее за руки, — мадемуазель Элен умерла!

Девушка вскочила и удивленными глазами посмотрела на Сильвена.

— Умерла, говорю тебе. И этот выстрел, который ты слышала, убил ее.

— Убил! Но это невозможно! Кто же мог убить ту, у которой не было ни одного врага?

— Никто не знает, от чьей руки она умерла. Но преступление совершено… мадемуазель Элен мертва!

Аврилетта во все глаза смотрела на Сильвена и, казалось, не понимала его.

— Убита! — повторила она.

— Да! И ты знаешь, кого подозревают?

— Какого-нибудь браконьера? Здесь много таких негодяев…

— Убийца, или, лучше сказать, тот, кого подозревают в убийстве, арестован властями, и это…

— Договаривай! Зачем ты пугаешь меня?

— Это Давид.

— Как! — И бледная, дрожащая всем телом Аврилетта упала на руки Сильвена.

Третьим другом девушки был тот самый Давид, терзаемый мыслью о невосполнимой потере.

VII

Сильвен, подхватив девушку, бросился в лес. Паком бежал за ним, беспокоясь и жалобно повизгивая. Повинуясь инстинкту, он захватил с собой венок из белых цветов. Можно было подумать, что он понимал всю важность этой находки. Добежав до ручейка, катившего чистые прозрачные воды к реке, Сильвен остановился и, опустив на землю Аврилетту, смочил лицо и виски девушки. Она была так бледна, что ее лицо казалось сделанным из воска.

Прошло несколько минут. Сильвен жестоко мучился. Никогда прежде, даже во время детских игр, юноше не приходилось держать Аврилетту на руках. Никогда она не казалась ему такой красивой. Новое чувство заговорило в нем, он увидел в ней женщину. Вдруг она вздрогнула, и ее глаза открылись. Несколько мгновений она непонимающе смотрела на Сильвена.

— Аврилетта! — тихо сказал молодой человек.

Девушка снова вздрогнула и поправила волосы, закрывавшие часть ее лица.

— Приди в себя, дитя мое, — обратился к ней юноша. — Это я, твой друг Сильвен.

Осмотревшись, Аврилетта заметила Пакома, стоявшего рядом с венком в зубах.

— Ах, теперь я все вспомнила! — пролепетала девушка, и поток слез хлынул у нее из глаз.

Сильвен отошел на два шага в сторону.

— Я напугала тебя, — пробормотала девушка, — но это не моя вина! Когда ты обо всем мне рассказал, я почувствовала себя так, словно меня ранили в сердце…

И она замолчала, пытаясь припомнить, что произошло потом.

— Ты мне сказал, что мадемуазель Элен умерла?

Сильвен кивнул.

— И в самом деле?.. — начала она, но не смогла закончить фразу.

— Да, Давид…

На этот раз Аврилетта закрыла руками лицо и зарыдала. О, она прекрасно знала Давида и часто встречала его в лесу, когда он приходил туда, чтобы развеять тяжелые думы. Обычно при нем была скрипка, которую он уносил из дома. Убедившись в том, что он один и никто не может его подслушать, он садился на траву и начинал играть.

Однажды, в один из таких дней, Давид увидел между ветвями деревьев молоденькую девушку. Она слушала его музыку. Давид прекратил играть, но тогда девушка обратилась к нему с просьбой: «Сыграй еще…» Между двумя существами завязалась дружба — отеческая, покровительственная со стороны Давида и наивная, подобострастная со стороны Аврилетты.

Давид часто приходил в лес. Музыканту казалось, что он обрел друга, которому можно излить страдания через мелодию скрипки, с ее помощью рассказать о том, чего его уста никогда бы не осмелились произнести. Позже пришел послушать музыканта и Сильвен, но его чувства отличались от тех, что воодушевляли девушку. Разумеется, он был добр, откровенен, не способен на что-либо дурное. Тем не менее Сильвен чувствовал какую-то досаду. Восторг, переполнявший девушку, делал его печальным и задумчивым. Почему? Он не мог этого понять.

Сильвен думал, что любил Аврилетту как ребенка. Юноша не осознавал, что его сердце просыпается и это влечет за собой страдания. Да, Давид отнимал у него кусочек души Аврилетты, которую в своем эгоистическом чувстве он, Сильвен, хотел сохранить для себя одного. Что же касалось Давида, то он ни о чем не догадывался. Он безнадежно любил Элен, твердо намереваясь страдать и во что бы то ни стало хранить тайну. В его мелодиях слышались слезы и терзания сердца.

Когда Аврилетта узнала о том, что Давид, обвиненный в ужасном преступлении, теперь мучается, она подумала, что умрет от горя. Как она сама сказала, это была рана, нанесенная ей прямо в сердце. Мало-помалу девушка успокоилась и стала обо всем расспрашивать Сильвена. Ему было известно все, так как он присутствовал при допросе Давида. Когда молодой человек передал ей эпизод с письмом, найденным в комнате Давида, Аврилетта поднесла руку к сердцу, словно стараясь сдержать его биение, и, покачав головой, сказала:

— Давид не виновен!

— Увы! — произнес Сильвен, с симпатией относившийся к бедному музыканту. — Я тоже хотел бы в это верить, но это зловещее письмо… Не является ли оно ужасным доказательством…

— Он не виновен, — с нетерпением повторила Аврилетта. — Я это точно знаю. Если он любил…

Девушка замолчала, словно удивляясь тому слову, которое произнесла и значение которого в первый раз стало ей понятным. Однако затем она снова продолжила:

— Если он любил мадемуазель Элен, зачем ему было ее убивать?

— Ты же знаешь, что она вышла замуж за графа Керу.

— Да, но Давид добр. Если этот брак и заставил его страдать, он не мог лишить его совести. Я в этом уверена, Сильвен! — продолжала она. — С такой душой, как у него, в минуту страдания умирают, но не умерщвляют!

Сильвен, слушая ее, невольно задумался. Как он мог так быстро поверить в виновность музыканта? Юноша знал его тихую, кроткую душу. Как он мог поверить в то, что опровергала вся прошлая жизнь Давида? Когда Сильвен рассказал Аврилетте обо всех подробностях этого ужасного несчастья, она проговорила:

— Послушай, не Давид убил мадемуазель Элен. Даже если бы все улики указывали на него, я и тогда сказала бы, что это не он. Если он сам не признался, то и я не верю в его виновность.

— Но кто же мог совершить преступление?

Аврилетта, немного подумав, ответила:

— Я должна рассказать тебе об одном видении. По правде сказать, я думала, что это всего лишь сон, но неужели он оказался вещим? — понизив голос, прибавила она.

— Что ты имеешь в виду? — спросил взволнованный Сильвен.

— Прежде я задам один вопрос, — ушла от ответа Аврилетта. — Этот венок действительно принадлежал новобрачной?

И она взяла венок из пасти собаки.

— Без сомнения, — подтвердил Сильвен.

— Невеста была одета в белое и ее лицо закрывала длинная фата?

— Да, именно так.

— Был ли на ней венок в ту минуту, когда ее убили?

— Я видел его у нее на голове… Цветы были обагрены кровью…

— Но тогда этот… Откуда же он?

— Не знаю, но зачем ты об этом спрашиваешь? — произнес Сильвен, качая головой.

— Ну, слушай. Я расскажу тебе о своем видении, что пригрезилось мне этой ночью там, возле креста егермейстера Людовика Четырнадцатого, в лесу.

Прикрыв рукой глаза, она погрузилась в воспоминания:

— Который был час, я не знаю, но ночь уже давно наступила. Я провела весь вечер в лесу и легла на мягкую, сочную траву, чтобы отдохнуть и освежиться. Я долго лежала и смотрела на одну из звезд, ярко блестевшую между ветвями деревьев. Вдруг я проснулась от шума шагов. Испугавшись, я приподнялась и поспешила укрыться за стволами деревьев. Притаившись там, я увидела…

— Что? Что ты увидела? — нетерпеливо перебил ее Сильвен.

— Тени, скользившие между деревьями. Впереди маячил огонек — должно быть, фонарь. Ветви кустарников мешали мне все хорошенько рассмотреть, но один Бог знает, с каким любопытством я наблюдала за этой ужасной сценой! Я видела трех человек, одетых во все черное. Один из них отличался особенно высоким ростом, почти таким же, как господин Губерт, племянник графа. Все трое остановились и стали о чем-то совещаться, однако я не могла различить слов, неясно долетавших до моего слуха. Затем двое скрылись в чаще леса. Я страшно испугалась, Сильвен, ужасно струсила и все спрашивала себя, не было ли во всем этом чего-нибудь сверхъестественного. Прошло несколько минут, и эти двое вернулись. Я не спускала с них глаз. По-видимому, они шли с большими предосторожностями и несли что-то тяжелое, чего я поначалу никак не могла рассмотреть. Но потом, присмотревшись, я различила какую-то белую массу. В эту минуту высокий черный человек взял фонарь и направил его в ту сторону, откуда пришли те двое, и тогда я увидела… О, Сильвен, если бы ты только мог представить себе ужас, который охватил меня! Это был труп, закутанный во что-то белое, — труп женщины, обернутой в длинную фату, как у новобрачных. Теперь я припоминаю, что у нее не было венка на голове.

— Боже мой! — воскликнул Сильвен. — Что же это такое? В замке на катафалке я собственными глазами видел бездыханное тело Элен Керу! Ты не рассмотрела лицо женщины, которую видела в лесу?

— Нет, я же сказала, что она была обернута в длинную фату и уже не дышала. Немного отдохнув, все трое двинулись в путь и прошли совсем рядом со мной. Я не ошиблась, они несли тело женщины. Одна ее рука свесилась, и я заметила блеск золотого кольца…

— Странно! — отозвался Сильвен, слушавший девушку с большим вниманием. — Что было дальше? Ты пошла за ними?

— О нет! Страх пригвоздил меня к месту. Ноги у меня подкашивались, когда я вспоминала местную легенду о том, что лесовики наказывают смертью всех тех, кто пытается раскрыть их тайны.

— Бедняжка! — с жалостью в голосе проговорил Сильвен и взял девушку за руку. — Но что же было потом?

— Потом? Все это длилось всего несколько минут. Двое, что прошли рядом со мной, несли тело женщины, а третий остался стоять на месте. На нем, как и на его сообщниках, была маска. Когда они исчезли из виду, третий так быстро убежал, что в одну секунду скрылся с моих глаз. Что было после, я не знаю. Голова у меня кружилась, мысли путались, и я забылась тяжелым сном…

Утром меня разбудили яркие солнечные лучи. Я заметила возле себя венок, найденный накануне. Видение сохранилось в моей памяти, как сон, и я направилась сюда, чтобы встретиться с тобой. Я не ожидала услышать от тебя такие грустные вести и позабыла о ночном видении. Но теперь, теперь все иначе, Сильвен! Вчера убили новобрачную!

Сильвен молчал, пребывая в глубоком раздумье. Он знал впечатлительную натуру девушки, ее восприимчивость и склонность к мистицизму, но эти детали… Возможно ли допустить, что вчерашний праздник так сильно поразил ее детское воображение? Образ молодой новобрачной так врезался в ее память, что породил жуткий кошмар!

— И ты говоришь, что эта сцена произошла у креста егермейстера? — спросил он наконец.

— Да, я хорошо это помню. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь в том, что не спала…

— А днем ты не приметила никаких следов?

— Нет, я об этом не подумала.

— Пойдем со мной, — решительно сказал Сильвен. — Во всем этом есть какая-то тайна. В ней нужно разобраться.

— Куда же ты хочешь идти?

— К кресту егермейстера.

Аврилетта переменилась в лице при воспоминании о минувшей ночи.

— Подумай! — сказал Сильвен дрожащим голосом. — Возможно, это спасет Давида!

Юноша произнес имя музыканта почти шепотом, боясь выдать голосом то чувство, которое охватывало его при упоминании этого имени.

— Спасение Давида, нашего друга! — воскликнула Аврилетта. — О, скорее, скорее! Я всегда готова прийти ему на помощь.

Сильвен грустно улыбнулся.

— Значит, ты не решилась бы, если бы это было нужно не Давиду, — сказал он, — а твоему другу Сильвену?

Аврилетта с удивлением посмотрела на него — он никогда такого не говорил. Девушка подошла к нему и, обвив его шею руками, воскликнула:

— Какой ты злой! Разве ты не знаешь, что за тебя я готова отдать свою жизнь, так же как и за него?

Сильвен прижал ее голову к своим губам и сказал:

— Ты добра!

— Иди же, иди скорее, — сказала Аврилетта, немного успокоившись. — Паком, за мной! — И девушка побежала вперед, а за ней весело погналась собака.

Сильвен, опустив голову, пытался совладать с собой. «Не ревную ли я?» — думал он.

Аврилетта и Сильвен хорошо знали местность и потому, не колеблясь и не останавливаясь, шли своей дорогой. Меньше чем за четверть часа они достигли того места, которое получило громкое название креста егермейстера.

— Вот тут я спала, — сказала Аврилетта, внезапно остановившись.

Действительно, густая и высокая трава примялась и еще сохранила следы человеческого присутствия.

— Оставайся здесь, — проговорил Сильвен. — Я пойду к тебе по следам тех страшных-престрашных созданий, которых ты видела ночью.

Молодой человек не сумел скрыть иронии.

— Не думаешь ли ты, что я все сочинила? — спросила Аврилетта.

— Нет, дитя мое, — ответил Сильвен, приближаясь к ней, — но твой рассказ так странен, что невольно…

— Ты сомневаешься, да? Это нехорошо. Разве я когда-нибудь сомневалась в твоих словах? Что бы ты ни сказал, я этому верю.

Девушка произнесла эту фразу с таким чистосердечием и откровенностью, что Сильвен ощутил ее превосходство над собой.

— Ты простишь меня за это? — спросил он почти умоляющим голосом.

— Да, — улыбаясь, ответила девушка, — но с тем условием, что ты спасешь Давида.

От этого имени сердце Сильвена снова сжалось. Сумев побороть досаду, он ответил:

— Даю тебе слово, что сделаю все, чтобы докопаться до истины.

— Хорошо, истина — это доказательство невиновности Давида. Я это чувствую, я знаю это, — прибавила она тихо.

Вдруг Сильвен, стоявший немного в стороне, вскрикнул. Он увидел следы человеческих ног. Сомнений быть могло: здесь проходили люди. Откуда и куда они шли? Были ли это именно те люди, о которых говорила Аврилетта?

Аврилетта снова заняла свой пост.

— Направо, — произнесла она, указывая рукой на громадный дуб. — Вот тут-то они и остановились.

Юноша последовал указанию Аврилетты, подошел к дереву и нагнулся. И тут тоже были следы человеческих ног, следовательно, девушка действительно видела все наяву. Наклонившись пониже, Сильвен заметил несколько почерневших листьев.

— Эти люди ставили фонарь на землю? — спросил он у Аврилетты.

— Да, ставили, я и забыла об этом. Фонарь поставил на землю тот высокий, когда двое других уходили.

Сильвену стало не по себе. Ночное видение все больше обретало реальные очертания. Аврилетта продолжала:

— Видишь, они шли оттуда, мимо дуба. Если приглядеться, там просматривается тропинка. Я слышала, как ветки хрустели у них под ногами…

Доказательства справедливости ее слов встречались на каждом шагу: трава была примята, на ней лежало много сломанных, но еще зеленых ветвей.

— Пойдем по их следам, — предложил Сильвен, и они стали углубляться в лес.

В нескольких метрах от опушки тропинка расширялась. Там по-прежнему были заметны следы, но поломанных сучьев больше не встречалось.

— Куда ведет эта тропинка? — спросил Сильвен. — Я не помню, чтобы когда-нибудь ходил по ней.

— А я не решилась пойти по ней одна, — призналась Аврилетта.

— Почему так?

— Сейчас расскажу, только обещай, что не будешь надо мной смеяться. Говорят, у креста егермейстера порой являются привидения и из-под земли тогда доносятся страшные вопли и стоны. Словом, не знаю… Какое-то суеверное предчувствие не позволило мне сделать это.

Беседуя, молодые люди шли вперед, но вдруг оба остановились. Тропинка разделялась надвое, и вместо сочной травы под ногами теперь была сухая каменистая почва. Все следы исчезли. Однако наши охотники не стали отчаиваться и продолжили тщательно изучать местность. Вдруг раздался лай собаки, словно она напала на след.

— Паком! Паком! — позвал ее Сильвен.

Но собака была слишком далеко, чтобы услышать призыв друга, и продолжала лаять еще громче.

— Паком остался у развилки, — догадалась Аврилетта. — Нужно скорее вернуться к нему.

Аврилетта и Сильвен со всех ног кинулись к Пакому, не обращая внимания на возникающие на их пути преграды. Вскоре они оказались у креста егермейстера. Пакома они заметили не сразу.

— Вот он! — воскликнула наконец Аврилетта. — Паком! Паком! Но что это с ним?

Одним прыжком собака очутилась на опушке. Стоя на всех четырех лапах, Паком грозно рычал и дрожал всем телом. Сильвен подошел к нему.

— Ну, Паком, ищи, ищи!

Собака, по-видимому, колебалась, но недолго. Посмотрев на хозяина, она снова бросилась в самую чащу.

— Жди меня здесь, Аврилетта! — крикнул Сильвен.

Пробежав метров двадцать, Паком остановился и с лаем принялся рыть землю обеими лапами. Когда яма уже была глубиной в целый фут, Сильвен наклонился над ней и увидел плоский черный камень. Юноша попробовал вытащить его, но тот не поддавался. Сильвен догадался, что за этим камнем был скрыт вход куда-то. Молодой человек не раз слышал о подземных галереях между древними аббатствами. Этими тайными тропами в феодальные времена спасались владельцы замков. У юноши при себе не оказалось никакого инструмента, который позволил бы ему сдвинуть камень, но он был уверен, что собака не ошиблась. Если она так грозно рычала и злилась, значит, слышала какой-нибудь шум или чуяла присутствие человека под землей.

Сильвен был крепок, но на этот раз он старался напрасно: камень остался на прежнем месте. Юноша задумался. Если допустить, что под этим камнем есть проход, который откроет ему действующих лиц ночной сцены, то следовало признать, что недавно камень все-таки передвигали. Затем молодому человеку пришло в голову, что в этом камне и заключается весь секрет. Сильвен стал внимательно осматривать его гладкую поверхность и наконец заметил отверстие, засыпанное песком. Сильвен вернулся к Аврилетте.

— Ну что? — спросила она тревожно.

— Тcc! — юноша приложил палец к губам. — Обещай мне не уходить отсюда и караулить. Если кто-нибудь подойдет, позови меня.

— Что ты будешь делать?

— Пока не знаю, но надеюсь, что вскоре все откроется.

Сильвен огляделся. Заметив на дереве, стоявшем неподалеку, прямую и довольно толстую ветку, он вытащил из кармана нож, срезал ее и заострил с одной стороны.

— Ты меня поняла, Аврилетта? — спросил юноша. — Если даже я не скоро вернусь, не уходи отсюда.

— Обещаю, что не уйду, но поклянись и ты, что не станешь подвергать свою жизнь серьезной опасности.

Сильвен посмотрел на девушку: она была бледна, а ее глаза увлажнились.

— Позволь мне поцеловать тебя, — сказал он, протягивая к ней руки. — Это будет служить мне лучшей защитой.

Аврилетта подставила ему лоб, и он горячо прильнул к нему губами. Затем вместе с собакой юноша снова направился к таинственному камню. Его ожидания оправдались. Вставив заостренный конец ветви в выемку в центре камня, он сильно надавил, и люк открылся. Отодвинув камень в сторону, юноша склонился над образовавшимся отверстием. Оно было шириной почти в целый метр. Оттуда пахнуло теплым спертым воздухом, и молодой человек отпрянул. Внизу зияла черная дыра.

«Что это, колодец или ублиетта?»[6] — подумал он. Взяв камень, оказавшийся под рукой, Сильвен кинул его в лаз. Камень тотчас ударился о дно, и чуткое ухо юноши определило высоту падения. Она не превышала пяти или шести метров.

— Ну, Паком, я полагаю, что это нас с тобой не испугает.

Собака, недолго думая, подошла к отверстию и смело бросилась вниз.

— Паком! — крикнул молодой человек.

Пес ответил громким лаем. «Все хорошо!» — подумал молодой человек и тоже начал спускаться. Он уже почти достиг дна, как вдруг сверху до него донесся звук глухого удара и пронзительный крик. Произошло вот что: когда Сильвен скрылся в колодце, два человека выскочили из лесной чащи. Один из них был небольшого роста, сутуловатый, со смуглым лицом. Он кинулся на Аврилетту, которая, стоя на коленях, молилась за Сильвена и Давида. Она вскрикнула, но черный кусок материи, наброшенный ей на голову, заглушил крик. Чья-то сильная рука опрокинула бедняжку на землю, и тогда второй человек подбежал к открытому отверстию. Сильным ударом ноги он вернул камень на прежнее место и таким образом замаскировал вход в подземелье. Затем быстро засыпал вырытую собакой яму землей и ветками.

Его сообщник в это время поднял Аврилетту и уже собирался бежать.

— А что, — сказал его подельник, — папаша Куркодем, это хорошо, что жена прогнала нас. Мы пришли как раз вовремя!

VIII

Несчастный музыкант, запертый в жандармерии Клер-Фонтена, первую ночь провел в мрачной комнате с низкими потолками и железными решетками на окнах. Проклятое одиночество! В ушах Давида все еще раздавались злобные и полные ненависти крики толпы, которая следовала за ним до самой жандармерии. Он еще долго сидел неподвижно, с опущенной головой и не мог собраться с мыслями. Весь этот день казался ему кошмарным сном, от которого он уже не надеялся очнуться. Его слабый безвольный характер мешал ему бороться; более того, он поставил на себе крест. Однако едва ли он осознавал всю серьезность обвинения, возводимого на него.

Он убил Элен! Когда эта мысль приходила ему в голову, он начинал дрожать всем телом и в страхе озирался вокруг, всячески стараясь припомнить подробности ужасной трагедии. Но при всем желании ему ничего не удавалось вспомнить. Между тем Элен была убита, но кем? Он знал, что ни в чем не виновен, но не мог выйти на след настоящего убийцы. «Не было ли у нее врагов? — думал он. — Но нет, это невозможно!»

Теряясь в догадках, Давид припоминал тот крик, что вырвался у него из груди, когда он очутился перед трупом: «Это не Элен!» Теперь он задавался вопросом, как у него мог вырваться этот крик. Давид узнал черты лица той, которую втайне любил, тем не менее он усомнился! Почему? Наверно, потому что на лице покойницы застыло выражение жестокости, которого в ангельском, добром личике Элен Давид никогда прежде не замечал.

В страшном волнении прошла первая ночь заключения. Давиду грезились невероятные видения. То он видел себя на скамье подсудимых, то слышал свой смертный приговор, то ощущал, как издали к нему приближается палач и кладет свою тяжелую руку ему на плечо. Давид силился закричать, но голос его не слушался. Он хотел бежать, но дрожавшие ноги не повиновались ему.

На следующее утро в Трамбле прибыли судебные власти из Рамбуйе. Следствие шло своим чередом, но не привнесло ничего, что могло бы пролить свет на это таинственное преступление. Но разве требовалось еще какое-то доказательство, кроме письма, которое было найдено в комнате Давида?

Главным образом, следовало выяснить, как убийца пробрался в павильон. Но это было сделано достаточно быстро благодаря открытию Мэри-Энн. Она подозвала графа Керу и указала ему на обстоятельство, которое осталось незамеченным бригадиром Бланшоном. Одно из окон первого этажа, казавшееся закрытым, на самом деле было лишь притворено: стоило только толкнуть раму снаружи, и оно распахивалось. Опыт ставили в присутствии судебных властей, и он оказался достаточно красноречивым. Только при этом забыли проверить, не оставил ли преступник следов под окном. Теперь же было поздно, потому что во время эксперимента его участники ходили туда-сюда.

Итак, по мнению судебного следователя, преступление было совершено следующим образом: убийца, выйдя из церкви, держался в стороне, поджидая удобного случая напасть на свою жертву. Он увидел, что Элен отошла от графа и направилась к павильону, тогда как все остальные вместе с господином Керу проследовали к главному зданию. Дальше одна часть гостей осталась в парке, а другая продолжала толпиться у окон зала, где граф, окруженный друзьями, принимал горячие поздравления.

Вот этим-то моментом и должен был воспользоваться убийца, чтобы незаметно войти в павильон. Добравшись до окна, которое, возможно, было открыто им заранее, он проник в павильон и настиг свою жертву в ту минуту, когда она собиралась выйти на улицу. Каким образом за такое короткое время преступник успел выскочить в окно, закрыть его и сбежать — было не совсем понятно. Это объяснялось только необыкновенной ловкостью злодея, однако Давид, скорее, наоборот, отличался медлительностью и плавностью движений.

Было и еще одно обстоятельство, которое сильно всех затрудняло. Давида схватили, когда он прогуливался по парку. Можно, конечно, допустить, что убийца в нервном припадке, лишившись чувства самосохранения, и не подумал о том, чтобы скрыться и избежать последствий своего гнусного преступления. Господин Ганеро де Люссер, судебный следователь, припомнил несколько случаев, когда преступник, убив свою любовницу, сам шел заявить о содеянном или оставался возле трупа до тех пор, пока его не арестовывали.

— Убийца, — продолжал он, — повинуясь в первую минуту инстинкту самосохранения, пустился бежать, но затем передумал, потому что его тянуло обратно, к месту преступления. Он жаждал насладиться последствиями кровавой сцены.

Против этих объяснений, однако, имелись серьезные возражения. Из павильона невозможно было попасть в парк никаким другим способом, кроме как через большой двор. Можно, конечно, перелезть через стену более трех метров высотой, но на это Давид вряд ли решился бы. Мало того, на стене в таком случае должны были остаться следы, но на ней не оказалось ни единой царапины.

К этому нужно прибавить еще и то, что, услышав выстрел, толпа бросилась к павильону, следовательно, убийца не мог пробежать через двор незамеченным. Но тут Мэри-Энн снова явилась на выручку судебной власти. Читатели, вероятно, помнят, что Аврилетта воспользовалась веревкой, чтобы спуститься на дно колодца за венком. Мэри-Энн сначала не обратила внимания на то, что веревка привязана к железному бруску ворот, но, едва заметив это, она тотчас просчитала всю выгоду, которую можно извлечь из данного обстоятельства.

По нескольким словам, которыми обменялись Мэри-Энн и Губерт де Ружетер, читатель, наверно, догадался, что они много чего знали о таинственном преступлении в Трамбле. Арест Давида, посыпавшиеся на него обвинения — все это помогало им вводить судебную власть в заблуждение.

Мэри-Энн не пренебрегала ничем, чтобы еще больше запутать следствие. Она сумела убедить всех в том, что убийца в несколько прыжков достиг кустарника, скрывающего колодец, при помощи веревки влез на стену и таким образом скрылся из виду.

Граф Керу, поначалу усомнившийся в виновности музыканта, переменил свое мнение, и отныне доверие, которое он оказывал Давиду, служило лишь поводом для обвинений. Сам того не осознавая, граф искажал факты, обвинял в лицемерии того, кого называл теперь не иначе как негодяем, и старался доказать судебному следователю, что преступление было совершено по заранее обдуманному плану.

Новый обыск в комнате Давида не открыл ничего нового. Это была обитель истинного труженика: железная кровать, несколько стульев, стол, заваленный рукописями и нотами, и больше ничего. Лишь несколько засушенных цветов и стихи в нотных тетрадях выдавали горечь, таившуюся в душе влюбленного.

Среди различных инструментов, принадлежавших музыканту, напрасно искали какое-нибудь смертоносное оружие. Давид даже не был охотником и всегда отказывался от участия в веселых кутежах, что теперь объясняли его лицемерием.

Судебный следователь полагал, что для успешного хода следствия было бы полезно во второй раз привести обвиняемого к трупу жертвы. Против этого, однако, возражал граф, усмотрев в такой мере оскорбление памяти усопшей, и следователь перестал настаивать. Впрочем, протокол, подписанный мэром, ясно свидетельствовал о том, что даже в присутствии жертвы Давид не признал своей вины. Очевидно, повторный опыт привел бы к тем же результатам. Нужно было другими средствами вынудить музыканта во всем сознаться. Господин Люссер не сомневался, что одной его ловкости будет достаточно, чтобы заставить Давида открыть все.

Губерт все это время не отходил от графа Керу ни на шаг. Граф рассказал ему о своем ночном приключении в павильоне и признал, что стал жертвой простой иллюзии. Отсвет от лампы Мэри наделал немало шуму. Лантюр придерживался другого мнения и если в присутствии графа не возражал, то только из уважения к нему. Когда допрос был закончен, присутствие судебных властей стало необязательным. Разрешив похоронить графиню Керу, следователь и судья уехали. Все погрузилось в тишину и траур. Следуя чувству, которое легче принять, нежели объяснить, граф хотел забальзамировать труп Элен, прежде чем предать его земле.

Похороны прошли торжественно — это была дань уважения той, которую граф так горячо любил. На другой день господин Керу едва стоял на ногах, но за «дорогим дядей» усердно ухаживал Губерт. Мэри-Энн молилась, а Давида привели к судебному следователю в Рамбуйе. С первых слов музыкант понял, что предубеждение против него слишком сильно. Он осознавал, что гибель неминуема. Пропасть разверзалась перед ним, и все его старания были тщетны, но он стоял на своем:

— Да, я признаю, что любил мадемуазель Элен, что мечтал о невозможном. Но я давно понял, что не стоит питать напрасных иллюзий, и примирился со своей участью. Ах! Почему мне не хватило мужества просто исчезнуть! Я ведь не раз об этом думал! Увы! Я не мог решиться оставить ее! Я был малодушен, но, повторяю вам, я любил ее! Теперь вы понимаете, почему я не мог ее убить?

Следователь вспомнил о письме, найденном в бумагах музыканта. В нем девушка высказывала угрозы — это было очевидно. Когда несчастный отвечал, что письмо было адресовано не ему, господин Люссер спросил:

— Чем же вы объясните тот факт, что письмо найдено у вас?

— А мне откуда знать! — в отчаянии закричал молодой человек. — Могу ли я что-нибудь понять в этом подлом сговоре, который лучшей женщине в мире стоил жизни, а меня лишает чести?!

— Вы говорите о заговоре против вас? У вас были враги в замке Трамбле?

— Нет… Я никогда не делал никому зла, держался скромно и полагаю, что пользовался всеобщим уважением и дружбой.

— Однако крестьяне ни минуты не сомневались в том, что вы виновны.

На это Давид ничего не ответил. Принимая его молчание за признание, следователь продолжал засыпать несчастного музыканта вопросами. Где он спрятал смертоносное оружие? Как пробрался в павильон?

— Только откровенность может облегчить вашу будущую участь, — продолжал оказывать давление следователь.

— И тогда меня сошлют на каторгу? — воскликнул Давид. — Неужели вы думаете, что я признаюсь только ради того, чтобы спасти свою жизнь?

Повисло молчание. Господин Люссер, нисколько не разуверившись в своей правоте, продолжал упорствовать. Вдруг дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился жандарм. Он подошел к следователю и что-то шепнул ему на ухо. Тот, внимательно его выслушав, обратился к Давиду:

— Есть новый свидетель, который говорит, что может помочь следствию по делу об убийстве в Трамбле.

Давид поднял глаза, в них блеснула надежда.

— Может быть, вы знаете его, — произнес следователь, внимательно следивший за выражением лица обвиняемого.

— Кто же это? — спросил Давид.

— Один крестьянин, который живет рядом с замком. Его зовут Сильвен.

Давид вскочил словно ошпаренный.

— Сильвен! — вскрикнул он. — Это Сильвен? Я спасен!

— Что вы хотите этим сказать?

— Сильвен — мой верный и преданный друг. Ему известны все мои помыслы. Если он здесь, то только для того, чтобы открыть истину.

Следователь закусил губу и промолчал.

— О, поверьте мне, — продолжал Давид. — Поверьте мне на слово, у Сильвена доброе сердце, это благороднейшая натура. Он не принадлежит к числу тех, кого легко заставить во что-нибудь поверить. Если Сильвен считает, что я не виновен, то…

— Хорошо, — сухо прервал его следователь. — Жандарм, отведите обвиняемого в тюрьму. Пусть он остается в секретной, пока не поступит новых распоряжений. А вы не забывайте, — обратился он к Давиду, — что ваша участь в ваших же руках. Советую вам заслужить снисходительность судей чистосердечным признанием.

В глазах у Давида блеснул луч гордости, и он прямо посмотрел в лицо следователю.

— Богом клянусь, — проговорил он, — я не виновен.

Следователь сделал жандарму знак, и тот заключил арестанта в кандалы. Давид поклонился и вышел. В ту минуту, когда музыкант входил в смежную комнату, он заметил Сильвена, нервно шагавшего по комнате взад-вперед. Крестьянин был бледен и явно чем-то расстроен. Его одежда местами порвалась и испачкалась.

— Сильвен! — крикнул Давид. — Мое спасение в ваших руках!

— Мужайтесь, друг, — серьезно ответил молодой человек, — мужайтесь и верьте в тех, кто вас любит. — И жандарм вывел Давида из комнаты, тогда как Сильвен вошел в кабинет к следователю.

Каким же образом молодой человек попал к нему?

IX

Вернемся назад, к той минуте, когда в лесу раздался отчаянный крик Аврилетты и Сильвен вместе с Пакомом очутился в подземелье. Стояла кромешная тьма, собака, испуганно взвизгнув, бросилась к ногам хозяина. Все это было весьма странно. Какой-то невидимый враг стал юноше поперек дороги. Крик девушки все еще звучал в ушах молодого человека. Он, затаив дыхание, надеялся услышать его снова. Но тщетно: все было тихо.

Собравшись с духом, Сильвен попытался определить, куда же он попал. В его кармане нашлись спички, и молодой человек, протянув руку наудачу, дотронулся до каменной стены. Вспыхнул огонь, и юноша успел осмотреться в подземелье. Сильвен догадался, что находится в пещере, стены которой были покрыты чем-то вроде извести. С одной стороны была высокая стена, судя по всему, не так давно отстроенная, а с другой стороны — закругленное углубление. Это все, что юноша успел рассмотреть, пока горела спичка.

Юноша погрузился в размышления. Хоть он и не понимал толком, что же произошло, но ни одной минуты не думал, что это Аврилетта закрыла вход в подземелье. Не был ли ее крик лучшим доказательством того, что она находилась в опасности? Юноша предположил, что таинственные ночные носильщики увидели его и Аврилетту как раз в тот момент, когда они открыли лаз в подземелье. Значит, его заживо похоронили, а на Аврилетту напали. Из этого он заключил, что ему оставалось или умереть голодной смертью, или ждать нового нападения и таинственной гибели. Сильвен, однако, достаточно спокойно отнесся к той незавидной ситуации, в которой он оказался. В случае атаки он решил геройски сопротивляться.

Теперь было важно не терять ни минуты. Соскользнув в подземелье, Сильвен убедился, что верно определил его глубину. Прежде всего следовало подняться наверх и постараться приподнять камень. Но как подняться без веревки и посторонней помощи? Сильвен измерил ширину пещеры, она составляла примерно два метра. Тогда юноша улегся на пол и увидел, что, упираясь ногами в одну стену, он плечами касается другой. Кому приходилось наблюдать за тем, как выкапываются колодцы, тот знает, что спускаются в него и поднимаются наверх весьма оригинальным способом. Повернувшись лицом вниз, ко дну колодца, надо упереться в одну стенку ногами, а в другую — руками и, согнувшись, начать переставлять их все выше и выше.

Сильвен решился прибегнуть к этому средству. Он был силен, ловок, а небольшое расстояние между стенами колодца должно было облегчить ему подъем. Но оставалось разрешить главное затруднение: добравшись до верха, что делать с камнем, закрывающим лаз? Пытаться сдвинуть его руками нельзя, потому что можно потерять точку опоры и упасть. Решив, однако, не останавливаться на этом вопросе, Сильвен, полагаясь на случай, провидение, внезапное озарение, приступил к исполнению плана.

К величайшей радости, юноша убедился в том, что не зря понадеялся на свои силы. Через несколько минут, показавшихся ему целой вечностью, он уже касался головой камня. Осталось придумать, как поднять камень. Он попробовал сделать это головой и одной рукой, но ничего не вышло. Приложив нечеловеческие усилия для того, чтобы сдвинуть глыбу, Сильвен понял, что ему не справиться с этим препятствием. Он заживо был похоронен в ублиетте.

Спустившись тем же способом вниз, юноша весь покрылся потом и дрожал как в лихорадке. Но это длилось недолго: мужество победило усталость. Первый опыт не удался, однако стал искать другой выход. На миг неожиданное нападение показалось ему лучшим исходом. Он по крайней мере попытался бы пробраться через ряды осаждающих и выскользнуть тем путем, который они показали бы. Но тишину ничто не нарушало.

«Почему же Паком так злобно ворчал и лаял? Не потому ли, что в подземелье были другие люди? Но как они сюда пробрались?» — размышлял юноша. Снова прибегнув к спичкам, Сильвен внимательно осмотрел стены темницы, но никакого другого выхода не обнаружил. После нескольких часов бесплодных усилий им стало овладевать отчаяние. Бедный Паком вертелся у ног хозяина и жалобно повизгивал, будто умоляя освободить его поскорее.

Не раз юноше казалось, что он слышит шум. Тогда Сильвен сжимал в руках нож и ждал нападения, но все тщетно. Что было делать? Какой еще способ испробовать? Сколько времени прошло с тех пор, как он попал в подземелье? Мало-помалу усталость взяла верх, и Сильвен почувствовал, что его клонит ко сну. Юноша пробовал противостоять усталости, но природа взяла свое. Вскоре ему стали грезиться какие-то призраки, его окружали враги, он защищался. Потом ему явилась Аврилетта. Она была веселой, улыбалась и шептала ему: «Друг мой, я отошла теперь в мир духов и жду тебя после смерти».

Глаза Сильвена наконец закрылись, голова свесилась на грудь, и он крепко заснул. Это был сон или агония? Вдруг юноша открыл глаза, но потом снова закрыл их, думая, что все еще находится во власти сна. Но что это? Дневной свет? Неужели он на свободе?! Нет, это была не иллюзия. Пещеры будто и не существовало. Ночь прошла. Сильвен, весь в грязи и песке, лежал на дороге между Рамбуйе и Клер-Фонтеном. Нет, это был не сон! Юноша действительно был спасен! Молодой человек быстро поднялся и всей грудью вдохнул свежий воздух. По высоте солнца он определил, что стояло раннее утро. Но какой был день? Сколько времени он провел в подземелье? А где же Паком? Сильвен тщетно искал и звал его. Бедное животное!

Юноша тотчас решился действовать. Как бы странно это все ни было, ему следовало сообщить о случившемся властям. В одиночку он бороться не мог, но жандармы сумеют отыскать Аврилетту и нападут на след тех таинственных людей, которых она видела ночью в лесу. Без промедления Сильвен направился в Рамбуйе, к судебному следователю, и попросил, чтобы о нем доложили. Юноша очень обрадовался, когда увидел Давида, и, приободренный, вошел в кабинет чиновника.

— Вы хотите мне о чем-то сообщить? — поинтересовался господин Люссер. — Я слушаю вас, говорите по существу.

Сильвен, в грязной и рваной одежде, произвел на следователя неприятное впечатление.

— В Трамбле было совершено убийство, в котором теперь обвиняют Давида. Так вот, я пришел к вам, чтобы доказать, что убийца не он. Это сделали другие люди, и я вам их назову.

Следователь вздрогнул и жестом пригласил молодого человека присесть.

— Вы и правда полагаете, — спросил господин Люссер, — что знаете, кто убил графиню Керу?

Сильвен не обратил внимания на иронию в голосе следователя и ясно и кратко изложил все то, что читателям уже известно. Юноша не упустил ни одной подробности, начиная с того, как Аврилетта спустилась в колодец за венком, и заканчивая ночным приключением в лесу. Следователь с каменным лицом, не выражавшим ни единой эмоции, молча выслушал Сильвена.

Юноша был достаточно наблюдателен для того, чтобы заметить неестественность поведения следователя. Однако, несмотря на внутреннее убеждение в своей правоте, Сильвен все яснее сознавал, что его повествование не очень правдоподобно и едва ли следователь поверит во все это.

— Итак, — уточнил господин Люссер, — вы говорите, что были заперты в подземелье?

— Точно так.

— Вы знаете, сколько времени длилось ваше заключение?

— Думаю, что да. Два дня тому назад было совершено убийство в Трамбле, следовательно, я пробыл в подземелье более тридцати часов.

— И захватили вас люди, приметы которых вы не можете описать?

— Это верно…

— Хорошо. Эта маленькая Аврилетта, которой, как мне кажется, вы очень интересуетесь…

Сильвен покраснел.

— Она в здравом рассудке?

— Откровенно признаться, господин следователь, услышав ее рассказ, я сильно усомнился в этом…

— Но потом?..

— Потом я убедился, что она говорила правду.

— Убедились! Мне это слово кажется довольно сильным. Вы говорите, что сами видели следы ног у креста егермейстера?

— На том самом месте, куда указывала Аврилетта.

Следователь улыбнулся:

— Да, но после того, как вы там походили, кто-то мог бы сказать то же самое, однако это не доказывает присутствия мошенников.

— Аврилетта не ребенок, и клянусь вам…

— Не клянитесь, вы сами, в сущности, ничего не видели. Поверьте, у девушки всего лишь разыгралось воображение. При слабых нервах это, знаете ли, часто бывает…

Сильвен ничего не ответил, и следователь беспрепятственно продолжал:

— Все гораздо проще, чем вы думаете. Волнение крестьянки, понятное дело, объясняется тем, что произошло: свадебный пир, торжество, затем неожиданный выстрел, убийство, невеста, обагренная кровью… Этого всего было более чем достаточно, чтобы взволновать девушку, принявшую сон за реальность.

— Я забыл вам сказать вам, господин Люссер, что Аврилетта не знала о преступлении. Я сам поведал ей о нем.

Следователь замолчал: настойчивость Сильвена начинала его злить.

— Пусть так, — сухо проговорил он. — Нужно, однако, согласиться, что в замке Трамбле совершено преступление. После таинственные разбойники, похожие на героев романа Понсона дю Террайля[7], переносят тело убитой, закутанное в вуаль, ночью через лес… Что же, это была новобрачная Элен Керу? Нет, потому что в то же самое время граф Керу, его верный Лантюр, гувернантка и племянник графа, господин Ружетер, находились у трупа убитой. Следовательно, девушка видела не новобрачную из Трамбле. Может быть, другую? Не исключено. Но я вам вот что скажу: женщина не может просто так исчезнуть, пропасть, не наделав шуму. А мне ничего подобного не доводилось слышать. Что вы ответите на это?

— Ничего, кроме того, что я верю словам Аврилетты.

— Даже вопреки очевидности? Но, помилуйте, вы заставляете меня усомниться в вашей способности здраво рассуждать.

Сильвен начинал терять хладнокровие.

— Однако, даже если не принимать во внимание все то, что говорила девушка, есть подмеченные мною факты, которые я не могу ставить под сомнение. Тот камень у входа в подземелье Аврилетта не смогла бы сдвинуть с места. Кто же тогда закрыл меня там?

— Но разве глыба сама не могла откатиться назад?

— Это невозможно. Кроме того, клянусь вам честью, что слышал отчаянный крик девушки.

— Не подвергая сомнению ваши слова, позвольте мне сделать предположение, что крик вам только послышался. В том возбужденном состоянии, в котором вы находились, разве не могло…

— Но, господин следователь, почему во всех моих словах вы видите только иллюзии? Вы считаете Давида виновным потому, что против него есть грозные улики? Хорошо. Но, когда я указываю вам на факты, которые совсем иначе представляют драму в Трамбле, почему вы предпочитаете не замечать их?

Сильвен был бледен и едва сдерживал гнев. Господин Люссер, в свою очередь, сохранял удивительное спокойствие и, по-видимому, не замечал волнения свидетеля.

— Последний вопрос, — холодно сказал следователь. — Как вы выбрались из таинственного подземелья, в котором оказались заперты?

— Мне кажется, я уже говорил, что у меня нет ответа на этот вопрос. Мои собственные усилия ни к чему не привели. Я потерял сознание, но когда очнулся, то лежал на большой дороге…

У господина Люссера не было намерения относиться к показаниям Сильвена недоброжелательно, но правосудие обязано быть недоверчивым. В рассказе юноши едва ли не все казалось сверхъестественным. Эти таинственные люди с трупом женщины на плечах, одетой во все белое, не взяты ли они из легенды? А это никому не известное подземелье и необъяснимое освобождение Сильвена? Имело ли все это хоть какое-нибудь отношение к убийству в Трамбле? Чем доказывалась невиновность Давида?

Наступило долгое молчание. Следователь один за другим задавал себе вопросы, но не находил на них ответов. Тот факт, что Сильвен был в здравом уме, не вызывал сомнений. Его все хорошо знали, и он заслуженно пользовался прекрасной репутацией. Он не стал бы вводить правосудие в заблуждение даже для того, чтобы спасти друга. «Следовательно, — думал про себя господин Люссер, — что-то все-таки есть в его словах…»

Сильвен встал. Скрестив руки на груди, он ждал новых вопросов. Приблизившись к окну, что выходило во двор, юноша вдруг вскрикнул.

— Что случилось? — спросил следователь.

— Аврилетта! — воскликнул Сильвен. — Аврилетта здесь!

Действительно, по двору в сопровождении жандармов шла девушка. Обращаясь к следователю, Сильвен спросил:

— Почему ее арестовали? В каком преступлении ее обвиняют?

— Успокойтесь, — отозвался господин Люссер. — Показания девушки для нас очень ценны, и я распоряжусь, чтобы ее сейчас же привели сюда.

И следователь отдал приказание.

— Допросите ее без меня, если вам угодно, — предложил Сильвен, — и вы увидите, что ее показания не будут противоречить моим. Она лучше всех знает, кто опустил камень.

Следователь сделал вид, что не расслышал последних слов юноши. Склонившись над столом, он притворился, что внимательно рассматривает бумаги. Помощник господина Люссера вышел. Сильвен стоял в ожидании. Теперь он знал, что Аврилетта жива и здорова. Но почему ее задержали? В каком преступлении обвиняют?

Помощник вскоре вернулся и что-то на ухо шепнул следователю. На лице последнего отразилось удивление, и он сказал Сильвену:

— Кажется, сейчас мы получим объяснение всему.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась Аврилетта с распущенными волосами. Сильвен, увидев ее, вздрогнул: она невидящим взглядом смотрела перед собой. Скрестив руки на груди, она остановилась в дверях. Юноша хотел кинуться к ней, но следователь остановил его и тихим голосом обратился к девушке:

— Подойдите.

Так как она, по-видимому, не расслышала, господин Люссер повторил:

— Подойдите сюда и расскажите, что вы видели этой ночью в лесу.

Сильвен окончательно растерялся. Что же происходило? Откуда эта неподвижность, этот бессмысленный взгляд и зловещее молчание?

— Аврилетта! — воскликнул он. — Отвечай! Отвечай, умоляю тебя!

Медленно повернувшись к молодому человеку, она улыбнулась, и губы ее шевельнулись так, словно она собиралась что-то сказать.

— Аврилетта! Разве ты не узнаешь меня? Это я, Сильвен! Твой друг, твой брат! Посмотри на меня!

Как ни звал ее юноша — все бесполезно. Тогда он подбежал к девушке и, крепко сжав ее руку, стал умолять произнести хоть слово. Но Аврилетта, казалось, ничего не слышала. Опустив голову и медленно покачиваясь из стороны в сторону, она монотонно запела:

Цветы на полях, розы в садах,
Апрель улыбнулся, апрель родился!

— Боже мой! Что это за новая тайна! — вскрикнул Сильвен.

Господин Люссер подозвал жандарма, стоявшего у дверей. Это был бригадир Бланшон.

— Бригадир, — обратился к нему следователь, — где вы нашли эту девушку?

— На берегу речки Рабет.

— Вы знаете, кто она такая?

— Да, очень хорошо. Она из Клер-Фонтена, и все зовут ее Аврилеттой. Эта девочка всегда была необычной, но на этот раз она показалась мне очень странной. Я спросил ее, не больна ли она, но она не ответила. Тогда я взял ее за руку и повел за собой. По делам службы мне нужно было в Рамбуйе, и вот мы здесь…

— По дороге она ничего вам не говорила?

— Ни слова, господин следователь. По-моему, она сошла с ума.

— Сошла с ума! — воскликнул Сильвен и опустился на стул, сраженный новым ударом.

Господин Люссер подошел к Аврилетте и внимательно посмотрел на нее.

— Похоже, вы правы, — проговорил он, наконец. — Эта девушка лишилась рассудка!

Сильвен заплакал, крупные слезы покатились по его щекам. Он больше не сомневался: Аврилетта не узнала его, не опомнилась, услышав его голос. О да, она лишилась рассудка.

— Я понимаю ваше горе, — продолжал следователь, обращаясь к Сильвену, — и сочувствую вам. Но теперь вы сами видите, что я правильно сделал, когда отнесся к вашему рассказу с недоверием. Он был порожден расстроенным воображением этой девушки.

Сильвен опустил голову и ничего не ответил. Теперь он и сам засомневался. Забыв о Давиде, он думал только об Аврилетте. Этот удар его окончательно сразил.

— Куда отвести девушку? — спросил Бланшон.

Сильвен вскочил.

— Я позабочусь о ней! — воскликнул он. — Бедное дитя! Ее сумасшествие не опасно! Я буду ухаживать за ней! И даже если мне придется потратить все, что у меня есть, я добьюсь того, чтобы к ней вернулись умственные способности.

Господин Люссер раздумывал.

— Она знает обвиняемого Давида? — спросил он.

— Да, — ответил Сильвен.

— Может быть, вид этого человека разбудит в ней хоть какие-нибудь воспоминания?

— Вы правы. О, умоляю вас, произведите этот опыт!

— Я готов пойти на это, но только для того, чтобы доказать вам, что правосудие ставит своей целью открыть истину.

Через несколько минут Давида ввели в кабинет следователя, но, увы, девушка его не вспомнила. Крестьянин и музыкант обменялись печальными взглядами, однако последний не знал всего. Он не знал, что нынешнее состояние Аврилетты осложняло его положение, а ведь она одна могла его спасти. Зловещее кольцо еще плотнее сжалось вокруг него. Он должен был погибнуть…

Сильвен, держа за руку Аврилетту, вышел. Но вдруг искра надежды блеснула в его глазах: он не имеет права бросить Давида на произвол судьбы, он должен сделать все, чтобы спасти невинного! Итак, он найдет подземелье! Аврилетта лишилась рассудка, но он раскроет эту тайну! Однако едва юноша вступил на дорогу, что через поля вела в деревню Гюмиер, как резко остановился. Однако горизонте показались клубы дыма и страшные языки пламени.

— Пожар в лесу! — крикнул Сильвен и бросился вперед.

Горел лес в Темной долине…

X

Оставим на время Сильвена, смекнувшего, что подземелье исчезнет без следа после страшного пожара, и побежавшего вместе с Аврилеттой к горящему лесу, и расскажем странную историю, наделавшую в Париже много шума.

Не так давно на парижском небосклоне появилась новая звезда первой величины. Она сразу завоевала всеобщее расположение, потому что:

1. У нее были волосы цвета посуды из красной меди, украшающей полки на кухне у хорошей хозяйки.

2. Человек, который ее любил, хотел убить ее из револьвера. Выстрелив, он успел убежать, а затем вернулся, чтобы повеситься на перилах ее лестницы.

3. Она придумала шлейф нового покроя — веером. Он требовал четыре лишних метра ткани. Она была первой, кто в таком виде показался в опере.

4. На все представления одного любимого дамами сладкоголосого певца она наняла в театре ложу авансцены. Директору театра это дало возможность написать в газете двадцать строк, ставших лучшей рекламой.

К тому же у нее было довольно громкое имя — Нана Солейль. Близкие знакомые и друзья звали ее просто Медной Кастрюлей. Нана Солейль была высокого роста и, по правде сказать, очень хороша собой. Ее отличали правильные черты лица, хоть и изобличавшие черствость души. Ее глаза серо-голубого цвета, окаймленные длинными черными ресницами, иногда блестели зловещим огнем. Когда ее рука, освобожденная от перчатки, покоилась на мягком барьере ложи, многие замечали, что она судорожно подрагивала, чем напоминала кошачью лапу, готовую выпустить или спрятать острые коготки.

Одни говорили, что она глупа, другие — более сведущие — приписывали ей милые остроты. Дерзость, с которой Нана относилась ко всем, была главным качеством, привлекавшим к ней массу поклонников. Есть немало мужчин, которые дома тиранят всю семью, но с легкостью переносят откровенные оскорбления куртизанок, довольствуясь тем, что, хихикая, восклицают:

— Вот злая-то!

Разумеется, Нана, прежде чем обрести такую власть, нажила себе достаточно врагов. Менее удачливые приятельницы и прежние подруги не стесняясь злословили на ее счет. Они знали слабое место Наны: она была скупа. В ее-то возрасте! Ей едва исполнилось двадцать лет, а она уже своей скаредностью превзошла Гарпагона[8]. Рассудительные женщины, правда, уверяют, что это не есть недостаток и что скупость доказывает знание жизни. В большинстве случаев — в мире веселья и разгула — это всего лишь средство застраховать себя от смерти в убогой больнице.

Нана Солейль, говоря откровенно, занималась ростовщичеством. Под чужим именем она давала деньги — под огромный процент — своим же друзьям и беспощадно преследовала их, если не получала денег в срок. За несколько месяцев она обогатилась настолько, насколько некоторые ее знакомые разорились. Но для господ кутил это было только приманкой. В связь с ней вступали очертя голову и подвергаясь всевозможным опасностям. Несмотря на все сплетни и недоброжелательство, Нана Солейль достигла апогея своего величия.

Два месяца назад в Париже появился богатый американец — владелец лучших источников нефти в Пенсильвании Жорж де Вильбруа. Не стоит забывать, что в Новом Орлеане французских фамилий сохранилось еще много. Луизиана долгое время была процветающей французской колонией. Первый Вильбруа переселился в Америку в начале XVIII столетия, и с тех пор ни один его потомок не покидал Нового Света.

Жорж де Вильбруа, несмотря на свое французское имя и происхождение, оказался истинным американцем по натуре и манерам. Совершенно хладнокровный внешне, он был настоящим вулканом в душе. Будучи сильным, он не допускал и мысли, чтобы кто-нибудь мог не подчиниться ему. Располагая огромным состоянием, он считал, что для него нет ни одной неприступной крепости. При всем этом он верил в благородство и великодушие и, судя о других по себе, не допускал низости.

В Париже его сопровождал управляющий — человек, заменявший ему и слугу, и поверенного. Его предки были чистокровными неграми, преданными своим господам до самой смерти. Пользуясь полным доверием хозяина, Том Трат — так его звали — распоряжался в доме всем. В его кармане лежала чековая книжка, подписанная господином Вильбруа, причем сумма на чеках указана не была.

Том Трат каждое первое и пятнадцатое число месяца, прикладывая счета на расходы, подавал книжку господину Вильбруа для проверки. Барон брал счета вместе с книжкой и сжигал их в камине без проверки, подавая при этом новую книжку слуге. Эта сцена повторялась без изменений вот уже пятнадцать лет дважды в месяц, причем Том всякий раз с отчаянием повторял:

— Опять, господин Жорж, вы не проверяете!

Пятнадцать лет хозяин только пожимал плечами на это восклицание и поворачивался спиной к честному слуге.

Том обладал одним великолепным качеством. Приезжая в какое-нибудь незнакомое место, он за день ухитрялся узнать, где его господину лучше расположиться. В Париже он выбрал Елисейские поля. Там, на улице Эйлау, находились прелестные меблированные апартаменты. В них было все, чего только можно пожелать.

Том Трат, снабженный мерками своего господина, заказал модные платья, переманил к себе лучшего повара, который, едва явившись на новое место с помощниками и слугами, наполнил погреб вином и так все устроил, что Жорж де Вильбруа, приехав в пять часов, в семь уже обедал дома так, как пообедал бы в ресторане.

Жорж, деятельный в Америке, превращался в страшного лентяя и фланера[9] в Европе, которая представлялась ему одним большим бульваром. Господин Вильбруа любил всего один раз, и предметом его страсти была жена. Но она умерла два года тому назад, а вместе с ней и их грудной ребенок. С тех пор Жорж считал свое сердце погибшим для любви. Жениться во второй раз он и не думал. Смерть первой жены, которую он так искренне любил, заставила его думать, что любовь приносит несчастье. Вот каким он был, когда приехал в Париж и впервые увидел Нану Солейль.

Дерзость куртизанки встретила в нем еще большую вежливость, а ее скупость натолкнулась на его безмерную щедрость. Во что бы то ни стало Нана решила увлечь его, а с таким намерением женщина способна покорить мужчину. Итак, Жорж де Вильбруа покорился Нане Солейль, несмотря на то что долго боролся с собой. Она не скрыла от него ничего из своего прошлого — по крайней мере он так считал — и не без гордости окружила себя ореолом скандальных происшествий и громких, шумных побед. Он, ревнивый до крайности, был околдован ее прелестью. Слепая страсть сделала из Жоржа де Вильбруа раба Наны Солейль. Он презирал ее, но любил до сумасшествия. В угоду ему она разошлась со всеми друзьями, за исключением одного — Губерта де Ружетера. И вот уже три месяца как Париж только и говорил, что о Жорже де Вильбруа, новом любовнике Наны Солейль, когда вдруг произошла трагедия…

В тот день Жорж, как обычно, пришел к Нане, чтобы проводить ее в Булонский лес, но был ошарашен новостью — она не ночевала дома. Прошел день, другой… Нана Солейль исчезла. Жорж де Вильбруа сначала отказывался этому верить. Он знал Нану как капризную, избалованную женщину, которая, увлекшись, была способна на величайшую глупость. Разумеется, он понимал, что с такими особами сложно рассчитывать на привязанность и дружбу, тем не менее Нана оказывала ему больше чем простое внимание.

Вильбруа припоминал все мельчайшие подробности их связи. Он не отказывал ей ни в чем: стоило ей сказать слово, и любой ее каприз выполнялся. Несколько дней тому назад они долго говорили о планах на будущее. Зимой они решили поехать на Восток, и Нана была в восторге оттого, что побывает на родине своего отца. Жорж сначала хладнокровно отнесся к исчезновению Наны, но вот прошло три, четыре дня, и его охватило серьезное беспокойство. Только тогда он понял, как страстно любил эту опасную сирену. Из всех предположений, которые вертелись в его голове, он меньше всего был готов поверить в то, что Нана могла добровольно оставить его. Одна эта мысль, возбуждавшая страшную ревность, была для него хуже смерти.

В десятый раз он принимался за поиски, как и в первый день исчезновения Наны. В последний раз ее видели на улице одну, в простом платье, без экипажа, что, впрочем, и прежде часто случалось. Горничная говорила, что ее госпожа вовсе не походила на женщину, которая собиралась сделать что-то дурное. Помимо прочего, она утверждала, что госпожа перед уходом не сказала ей ни слова. После настоятельного требования сообщить все, что ей известно, девушка призналась, что ее хозяйка была чем-то взволнована и, казалось, торжествовала.

— Да, я заметила на ее лице злую радость. Вот это-то и странно!

Нана Солейль не взяла с собой ни крупных денег, ни драгоценностей и оставила дом в полном порядке, как бы рассчитывая вернуться через самое короткое время. Наконец, она заказала обед и сделала распоряжения к празднику, который должен был состояться в ее особняке на той же неделе. На более щекотливые вопросы субретка отвечала, что совершенно уверена в том, что ее госпожа не могла ни в чем себя упрекнуть относительно господина Вильбруа, что никогда, решительно никогда, с тех пор как она поступила к ней на службу, она не видела никого, кто привлек бы к себе внимание госпожи Солейль.

Тайна не прояснялась. Жорж с каждым днем горевал все сильнее. Журналы и газеты подхватили этот скандал и не стесняясь толковали об исчезновении Наны Солейль. Жорж читал эти статьи, слушал сплетни и едва сдерживался, чтобы не вызвать на дуэль всех репортеров и сплетников.

В один прекрасный день, не сказав никому ни слова, он пошел в полицейскую префектуру. Там его вежливо принял и внимательно выслушал начальник отделения.

— Как долго вы знаете эту даму? — спросил он американца.

— Уже несколько месяцев.

— Это много, — сказал, ухмыльнувшись, чиновник. — А вам известно ее настоящее имя?

Жорж должен был признать, что ему было известно только одно ее имя — Нана Солейль. Тут же навели справки, но такого имени в регистрах не оказалось. Есть ли у нее семья? Откуда она? Никто об этом ничего не знал. Эта женщина в один прекрасный день появилась в Париже так же таинственно, как и исчезла. Но применимо ли в данном случае слово «исчезла»? Разумеется, полиция обязана оказать помощь Нане Солейль, как и всем другим, но оправдывало ли ее непродолжительное отсутствие те меры, которые жандармы должны будут предпринять для ее розысков?

Жорж начал горячиться и высказал мнение, что Нана Солейль стала жертвой преступления.

— Ей кто-нибудь угрожал? — спросил чиновник. — У нее было много друзей, это я знаю, — прибавил он с двусмысленной улыбкой, — но были ли у нее враги? Может, вы полагаете, что кто-нибудь из ее друзей вздумал отомстить ей? Поверьте, господин Вильбруа, — заключил начальник отделения, — я считаю вас человеком порядочным. Мне очень жаль, если я оскорблю вас своими словами, но сдается мне, что вы, как это часто случается, пали жертвой хитрости куртизанки. Оставьте это дело на время. Я не сомневаюсь, что очень скоро все разрешится, и тогда вы увидите, насколько тщетным было ваше волнение.

И, проводив господина Вильбруа до дверей, он прибавил извиняющимся тоном:

— Если какое-нибудь новое обстоятельство докажет основательность ваших предположений, то сообщите нам, и мы сделаем все, что будет в наших силах.

Когда Жорж де Вильбруа сел в карету, он почувствовал себя глубоко огорченным. Это плохо скрываемое презрение к обожаемой им женщине рвало его сердце на части. Он относился к ней совсем не так, как тот чиновник, к которому он обратился за содействием. По его мнению, Нана была слишком гордой для того, чтобы лицемерить. Если она решилась порвать с ним, то могла бы прямо сказать ему об этом. Разве она не была сама себе хозяйкой? Какое он имел право ограничивать ее свободу? Возможно, она просто хотела избежать неприятной сцены, но в таком случае ей стоило просто написать два слова на прощание.

Сколько Жорж ни думал, он не находил разумного объяснения ее поступку. Напрасно старался он отыскать что-нибудь в прошлом Наны Солейль: мрак и таинственность окружали эту женщину. Тщетно умолял он полицию принять от него такую сумму денег, которая понадобится для того, чтобы отыскать Нану. Тщетно просил он дать ему опытных сыщиков, чтобы руководить их розысками.

В одно прекрасное утро Жорж направился в особняк Наны Солейль с тайной надеждой увидеть ее там. Он представлял себе, как она с улыбкой скажет ему, что скрылась только для того, чтобы испытать силу его любви. Напрасные надежды! Ничто не изменилось в этом мрачном жилище, прежде всегда таком веселом и многолюдном. Страдающие от безделья слуги поговаривали о том, что пора оставить свои места. Даже старшая горничная говорила: «Дело тут неладно, попахивает смертью!»

Жорж де Вильбруа в отчаянии вернулся домой. Все кончено: Нана Солейль для него безвозвратно потеряна! От этой мысли слезы полились из его глаз, и он молча опустился в кресло. Верный и преданный Том стоял возле него. Свидетель скорби своего господина вовсе не думал его укорять. Его преданность была из тех, что не рассуждает и не прекословит. Он бы отдал жизнь за господина Вильбруа по одному его приказанию или желанию. Вдруг господин схватил за руку своего слугу и, устремив на него безумный взгляд, крикнул:

— Я должен ее найти!

Устыдившись этого порыва, он тут же хладнокровно продолжил:

— Послушай же меня. Ты хороший и верный слуга, ты много раз давал мне мудрые советы. Не знаешь ли ты средства? Не подашь ли ты мне хоть слабой надежды? Отвечай же!

Том, стушевавшись оттого, что господин держал его руку в своих, молча смотрел на него влажными от слез глазами.

— Молчишь? — яростно вскрикнул Жорж, отталкивая его. — Я богат, но зачем мне золото, если оно не способно помочь, когда я умираю от отчаяния?

— Господин… — робко начал слуга.

Жорж поднял голову. Том, видимо, колебался.

— Ну что? Почему ты замолк? Говори, прошу тебя!

— Господин, — повторил Том, — у нас, в нашей стране, с деньгами можно все…

— Это правда, но здесь, в этом проклятом месте, нужно пройти через все формальности, препятствия и инстанции, все помехи, которые они называют достижениями цивилизации…

— Однако, господин, есть одно средство… — произнес Том, азартно потирая руки.

— Какое?

— Если у вас пропадет какая-нибудь драгоценность или финансовый документ, вы напечатаете объявление…

— И что же?

— И пообещаете награду…

Жорж привстал от изумления.

— Если вы не особенно дорожите деньгами, почему бы вам не поступить таким же образом? Кто знает? Может быть, пожертвовав тысячу или две долларов, вы получите нужные вам сведения…

Господин Вильбруа, вскрикнув от радости, проговорил:

— А я и не подумал! Нет, не десять, двадцать тысяч франков! Я отдам половину своего состояния, если нужно! Но как все устроить?

— Позвольте мне это выяснить.

— Разумеется, иди! Мой славный Том, тебе я буду обязан жизнью!

Через час Том, способный разузнать все что угодно, вернулся домой с агентом из конторы публикаций. Агент был серьезен и подчеркнуто вежлив. Он внимательно выслушал предложение господина Вильбруа. Первым правилом агента было следующее: к человеку, который хорошо платит, нужно относиться со всей серьезностью. Жорж хотел поместить свое объявление во всех французских и иностранных газетах, распространить афиши по всей Франции, на станциях железных дорог, в городах, где были игорные дома, — везде, где только можно, за цену, которую назначат. Агент с важностью записывал все в книжку и делал расчет.

— Итак, двадцать строк объявления, по два франка каждая… Ввиду большого заказа мы сделаем скидку…

— Кто вас об этом просит! — воскликнул Жорж. — Оставьте ее себе.

Агент поклонился:

— У нас будет примерно тысяча публикаций, напечатанных три раза. Это значит три тысячи публикаций в двадцать строк, или шестьдесят тысяч строк по два франка… Всего выходит сто двадцать тысяч франков…

— Согласен, продолжайте…

— Еще афиши. Но тут нам нужно будет получить разрешение из префектуры. Я должен вас предупредить, что нам не позволят объявить о пропаже, за которую мы предлагаем вознаграждение…

— Почему же?

— Боже мой! Я не хотел вас обидеть, но по законам нравственности нельзя допустить, чтобы муж искал свою жену, словно пропавшую собаку. Тем более…

— Если речь идет о любовнице, — докончил Вильбруа. — Я вас понял. Но я думаю, что можно найти средство, чтобы обойти…

— Именно. Дайте мне письменные принадлежности, и я составлю проект объявления и афиши.

— Присаживайтесь, — сказал Жорж, уступая агенту место у письменного стола.

Тот, однако, не сел и, держа перо в руках, о чем-то раздумывал.

— Ну, что же вы не пишете?

— Мне в голову пришла одна мысль…

— Говорите.

— Не могли бы вы на первом этаже вашего дома открыть бюро?

— Разумеется, мог бы, но…

— Дело вот в чем: в афише мы укажем только сумму вознаграждения и попросим желающих получить деньги обращаться к господину М. (вашему поверенному) в такой-то час.

— Отличная мысль, но кто возьмет на себя такую роль?

— Разве у вас нет никого на примете?

— Есть Том, но я не могу обойтись без него. А вы сами не хотели бы за это взяться?

— О, господин Вильбруа, — воскликнул агент, стараясь скрыть свою радость, — я счел бы это за честь, но в последнее время я так сильно занят, к тому же надо зарабатывать на хлеб…

— Неужели вы думаете, что я никак не отблагодарю вас?

— Я этого не говорил…

— Назначьте цену сами.

Агент подумал: «Этот господин — курица, несущая золотые яйца!» А вслух проговорил:

— Но это только временное занятие. Если особа, которую вы ищете, вскоре найдется, я, потеряв место, рискую оказаться на мостовой.

— Я буду платить вам сто франков в сутки и дам вам тысячу франков в тот день, когда она найдется.

— Если будет задаток, я соглашусь на ваше предложение.

Жорж открыл портфель, вынул оттуда чек, подписал его и, подавая агенту, сказал:

— Вот три тысячи франков — это плата за первый месяц, за второй вы также получите вперед.

— С таким человеком, как вы, господин Вильбруа, очень приятно иметь дело.

— Итак, решено. А теперь поторопитесь.

— Я весь в вашем распоряжении.

На другой день на четвертой странице всех парижских газет было напечатано следующее объявление:

СТО ТЫСЯЧ ФРАНКОВ В НАГРАДУ

тому, кто предоставит сведения, необходимые, чтобы напасть на след дамы, известной в Париже под именем Наны Солейль, пропавшей из своего особняка двадцать второго апреля.

Приметы:

Волосы золотистые, кожа белая, рост высокий, глаза серые, нос длинный и тонкий, губы пунцовые, обаятельна и красива.

С полезными сведениями обращаться к господину Дюмонселю, в особняк на улице Эйлау.

Афиша была значительно короче. Как и предвидел господин Дюмонсель, префектура позволила напечатать только следующее:

«Сто тысяч франков в награду. Пропажа. За подробностями и справками обращаться к господину Дюмонселю».

Шестьдесят тысяч афиш были разосланы во всех направлениях. Пока Жорж де Вильбруа ждал, господин Дюмонсель потирал руки.

«Вот так штука! — думал он. — Если бы все парижские прелестницы так разбегались! Вот это и называется chercher la femme!»[10]

XI

Уже три дня распространялись по Парижу объявления и афиши о Нане Солейль. Сто тысяч франков возбуждали алчность многих. Со всего города к господину Дюмонселю сбегались люди, так что работы у него хватало. Из провинции и даже из-за границы приходила масса писем. Бюро Дюмонселя ежечасно получало и отправляло письма корреспондентам, льстившим себя надеждой, что они напали на след.

Нана Солейль оказывалась одновременно в десяти местах, и если бы бедному американцу пришлось ездить по всем приглашениям, он бы потерял кучу времени. Однако с момента открытия бюро господин Вильбруа стал значительно спокойнее и хладнокровнее. Убежденный, что Нана не могла добровольно оставить его, он вооружился терпением и внимательно изучал письма, которые ему приносил Дюмонсель. Касса была открыта все время, и, несмотря на то что еще никто не заслужил объявленного вознаграждения, многих наградили за усердие.

На третий день в бюро пришел извозчик, заявивший, что он отвозил Нану Солейль с Елисейских полей на улицу Ренн. Он был совершенно уверен в том, что говорил, так как хорошо знал саму Нану и других ее подруг. К тому же сведения извозчика оказались так подробны и точны, что сомневаться в его правдивости не приходилось.

Жорж де Вильбруа запрыгнул в карету и приказал ехать к тому месту, где Нана наняла извозчика. Это было на Елисейских полях, недалеко от Триумфальной арки. Кучер, впрочем, не видел, откуда она шла, но это не имело значения, потому что указанный им час совпадал с тем временем, в которое, как сообщила горничная, госпожа Солейль выехала из дома.

— На ней был очень простой черный костюм, — говорил извозчик, — лицо закрывала вуаль, но по цвету ее волос и манере держаться я узнал эту женщину.

— Она не казалась чем-то встревоженной или обеспокоенной? — спросил Жорж де Вильбруа.

— Вы же сами знаете, что женщины всегда кажутся, как бы вам сказать… Я-то их знаю, потому что и мне ведь когда-то доводилось бывать в обществе.

— Я вам верю, верю, — с нетерпением проговорил Вильбруа. — Она вам что-нибудь говорила?

— Мало чего. Я открыл ей дверцу, а я, знаете ли, это делаю не для всех, а только для хорошеньких женщин, для королев. Я признаю только их!

— Что дальше?

— Она села в карету и коротко распорядилась: «В Сен-Жермен-де-Пре». Меня это удивило, потому что дамы чаще ездят в Булонский лес, нежели в церковь. Но, так как это меня не касалось, я только уточнил: «На улицу Ренн?» — «Да», — ответила она. «Не дальше железной дороги?» — снова уточнил я. Она, взглянув на меня, сказала: «Нет, на железную дорогу не надо! Скорее!» — и закрыла дверцу. Я ударил по лошадям, и мы понеслись. Я хотел доказать, что не одни господские кучера умеют быстро ездить.

— Ну и? — не выдержал Вильбруа.

— Вы торопитесь, господин буржуа! Немного терпения. Мы быстро доехали. На углу улицы Таранн я остановил лошадей и обратился к госпоже: «Здесь?» — «Да», — ответила она, вышла из кареты и протянула мне сто су. «У меня нет сдачи», — сказал я, что было сущей правдой. «Оставьте себе», — проговорила она и пошла по тротуару.

— Вы проследили за ней взглядом?

— Нет, что вы, господин! Это не мое дело. Я тогда только подумал: «У госпожи, наверно, здесь свидание». Затем я насыпал лошади овса, чтобы она поела и отдохнула. Вот…

— На улицу Таранн! — приказал Жорж де Вильбруа.

— Слушаюсь! Я, знаете ли, развожу господ до тех пор, пока не стемнеет.

Хотя рассказ извозчика оказался весьма неопределенным, Жорж не терял надежды: все-таки первый шаг был сделан. Едва прибыв на улицу Тарран, господин Вильбруа выпрыгнул из кареты. Был час дня. Ярко светило солнце, и прохожие толпились на тротуарах. Жорж приказал извозчику точно указать то место, где Нана Солейль вышла из экипажа, после чего стал внимательно осматриваться.

На углу улицы призывно раскрывалась дверь кабака, на левой стороне располагалась лавка старьевщика, где рядом с баулом времен Генриха III можно было найти драгоценные, пожелтевшие от времени кружева. Жорж задумался. Ему казалось, что благодаря какому-нибудь невероятному случаю он сумеет узнать, в какой дом вошла Нана, или по крайней мере определить, что за направление она избрала. Вдали виднелась станция железной дороги Монпарнас. Вдруг извозчик ударил себя рукой по лбу.

— Я совсем забыл одну вещь! — воскликнул он. — Хоть я и не подсматривал, но глаза мне Бог все-таки дал. Я вспомнил, как госпожа остановилась у того фонаря, посмотрела на часы, а потом взглянула наверх, словно что-то прикидывая…

— Куда взглянула? — оживился Жорж.

— Постойте тут с лошадью, а то полицейский ее заберет. Я пойду на то место и покажу вам, как все было. Никуда отсюда не уходите!

Извозчик подошел к фонарю и постарался изобразить госпожу Солейль. Разумеется, со стороны это выглядело весьма комично: неотесанный простолюдин подражает манерам светской дамы. Опираясь на фонарный столб, извозчик вытащил из кармана громадные часы с выпуклым толстым стеклом, посмотрел на них и, немного наклонив голову, медленно повернул ее к дому на правой стороне улицы.

— Вот, господин буржуа, — сказал извозчик Жоржу, вернувшись к лошади, — так все и было. Она смотрела на тот большой пятиэтажный дом с золоченым балконом.

— Вы больше ничего не видели?

— Нет, больше ничего. Моя лошадь хотела есть, вы понимаете…

Задумавшись, Жорж долго смотрел на указанный дом, построенный совсем недавно. Его архитектура ничем особенным не выделялась, однако на нем было множество роскошных, но безвкусных украшений. На первом этаже дома располагались молочная и хлебная лавки. На балконе второго этажа золочеными буквами было написано: «Мадемуазель Флора: искусственные цветы, бальные и свадебные наряды». Над цветочницей была частная квартира. На уровне четвертого этажа красовалась вывеска: «Благополучие семейств. Замена рекрутов»[11]. Наконец, пятый этаж занимала портниха.

— Подождите меня, — приказал Жорж извозчику и перешел улицу.

Приступать к розыскам, имея столь расплывчатые указания, было не совсем удобно, но Жорж, наделенный железной волей, не хотел признавать никаких препятствий. Войдя в ворота, он спросил у привратника, предварительно положив перед ним золотую монету, не входила ли в этот дом такого-то числа дама, и подробно описал ее внешность. Привратник, глаза которого округлились при виде блестящей монеты, был готов рассказать все, что знал.

— Но подумайте сами, господин, — начал он, — здесь бывает очень много людей. У нас в доме живут цветочница и портниха, у которых нет отбоя от покупательниц. Целыми днями к ним входят одна дама за другой… Правда, тут еще живет господин Куркодем, но к этому дамы не ходят, одни только мужчины по поводу найма рекрутов. Что касается портнихи…

— Благодарю вас за помощь, — прервал его Жорж, — я иду к цветочнице.

— А ваши двадцать франков?

Но Жорж был уже на лестнице. Мадемуазель Флора очень вежливо встретила посетителя, так как приняла его за клиента. Но стоило ему объяснить причину своего посещения, как цветочница изменилась в лице и сухо заявила, что не считает себя обязанной отвечать на вопросы первому встречному. Жорж, однако, не смутился. Круглая сумма в сто тысяч франков способна творить чудеса. На лице мадемуазель Флоры засияла улыбка, и она тут же вспомнила:

— Рыжеволосая дама! Дайте-ка подумать… Я сейчас загляну в свою книгу, и хотя цвет волос там не указан, мне все-таки легче будет припомнить…

Мадемуазель Флора стала удивительно любезна.

— Госпожа М., мадемуазель де Т… Да, вот и все мои клиентки в тот день. Еще была одна провинциальная дама в обществе молодого человека из высшего света. Блондинка, и очень хорошенькая. Она собиралась выходить замуж. Ей срочно нужно было платье, и у госпожи Берты с пятого этажа как раз нашлось подходящее. Немного перешили в спинке, и все было готово.

Жорж сгорал от нетерпения.

— Я дала вуаль и венок за сто семнадцать франков — это почти даром, но, когда продаешь за наличные деньги, можно и уступить.

Вильбруа остановил этот нескончаемый поток слов:

— Никакой другой дамы не было?

— Нет, клянусь всеми святыми, не было!

Портниха, которую затем расспросил господин Вильбруа, также ничего не знала о Нане Солейль. Берта даже поспешила заметить, что не принимает подобных дам в круг своих клиенток. Жорж вышел ни с чем и приказал отвезти себя домой. В ту минуту, когда он заходил в особняк, высокий, худощавый господин с крючковатым носом, о чем-то совещавшийся с Дюмонселем, обратился к нему:

— Господин Вильбруа?

— Точно так. С кем имею удовольствие говорить?

— Моя фамилия Паласье, я поверенный по делам и прошу вас уделить мне минуту вашего внимания.

Жорж переглянулся с Дюмонселем. Тот кивнул ему, что должно было означать: «Соглашайтесь».

— Пойдемте, — проговорил Жорж.

С самодовольным видом следуя за Вильбруа, господин Паласье походил на единицу, желавшую иметь с правой стороны десяток нулей. Он, казалось, думал: «В моих руках вся ваша сила, без меня вы ничто!» Озабоченный, Жорж вошел в кабинет и, опустившись в кресло, повернулся к посетителю вполоборота.

— Я слушаю вас, — небрежно бросил он незнакомцу.

Господин Паласье, поверенный по делам, был, как мы уже сказали, очень высок, но благодаря своей невероятной худобе казался еще выше. Он был одет в похожий на чехол черный сюртук, полы которого волочились по полу. Незнакомец носил непромокаемые ботинки с тройной подошвой. Не забудем добавить к описанию длиннейшие руки в черных перчатках. Таков был господин Паласье.

— Я слушаю вас, — повторил Жорж.

Паласье, все еще стоявший у дверей по той простой причине, что ему не предложили сесть, приосанился и дребезжащим голосом заметил:

— Господин Вильбруа, вероятно, не знает, с кем имеет честь говорить…

— Что, простите? — воскликнул Жорж, которому в этот момент сильно захотелось вытолкать невежу за дверь.

Господин Паласье повторил свою фразу, подчеркнув слова «имеет честь». Жорж едва не расхохотался.

— Действительно, — сказал он, сдерживая смех, — не знаю.

— Однако вы держите в руках мою карточку. Может быть, вы еще не прочли, что на ней написано. Впрочем, вы иностранец, и это многое объясняет…

Жорж, смущенный самоуверенностью незнакомца, задался вопросом: «А не сумасшедший ли передо мной?»

— Моя фамилия Паласье, — повторил незнакомец.

— Ну и что с того?

— Жан Ипполит Кастор Паласье…

— Дальше?

Скрестив руки на груди, странный гость Паласье проговорил:

— Господин Вильбруа, я не снизошел бы до этого, будь на вашем месте кто-нибудь другой. Это оскорбительно для меня. Но вы, я повторюсь, иностранец, а я слишком воспитанный француз, чтобы забыть о приличиях, к которым меня обязывает гостеприимство страны, принявшей вас.

Вильбруа слушал посетителя, открыв рот.

— В этом столетии, — продолжал Паласье, — было всего трое великих, действительно замечательных людей. Я не буду вам их называть. Вы сами прекрасно знаете, о ком идет речь…

— И все-таки назовите, — сказал Жорж.

— Первый — Наполеон.

— Это верно.

— Второй — Фуше, герцог Отрантский.

— Неужели?

— А третий — Видок!

— Кто, вы говорите?

— Видок. Теперь, когда этих трех лучших представителей силы, могущества и знаний человечества больше не существует, когда они перенеслись в иные миры, появился четвертый, сочетающий в себе чутье Видока, алчность Фуше и стратегический гений Наполеона.

— И кто же он, этот четвертый?

— Его зовут Жаном Ипполитом Кастором Паласье.

Вильбруа был окончательно сражен.

— Разумеется, это я, — продолжал Кастор Паласье. — Я мог бы, как и они, стать начальником секретной полиции, префектом или императором… Тогда меня величали бы Кастором Первым, и колонна в мою честь возвышалась бы на площади города. Но Паласье пренебрегает почестями и венками. Паласье есть то, что он есть: Паласье. Паласье — это целый свет!

К Вильбруа снова вернулось хладнокровие. У него было лишь одно желание — поскорее избавиться от стоявшего перед ним сумасшедшего. Жорж решил, что мягкостью скорее достигнет цели.

— Я верю вам, верю, господин. Теперь, когда я знаю, кто вы, посвятите меня в цель вашего визита.

— Не в моих привычках говорить стоя, — отозвался Паласье.

Жорж начинал терять терпение, однако привстал и отодвинул стул, на который господин Паласье сразу же уселся.

— Господин Вильбруа, — начал он, — вы должны были заметить, что я принадлежу к числу людей, которые прямо идут к своей цели.

Жорж кивнул.

— Итак, вы ищете женщину…

— Да.

— Которая исчезла?

— Точно так.

— И вы предлагаете сто тысяч франков в награду тому, кто найдет ее — живой или мертвой?

— В объявлении об этом ясно сказано.

— В таком случае, господин Вильбруа, отсчитайте мне эти сто тысяч франков.

Жорж подскочил от изумления.

— Сто тысяч франков! Так вы знаете?..

— Пока я ничего не знаю.

— Но в таком случае…

— Господин Вильбруа, если я берусь за какое-нибудь дело, можно считать, что оно сделано.

Жорж так разволновался, что едва держал себя в руках.

— Господин Паласье, — воскликнул он, не скрывая нетерпения, — я не хочу думать, что вы явились сюда для того, чтобы посмеяться надо мной…

— Боже сохрани! То, что я вам говорю, очень серьезно. Вы не хотите дать мне сто тысяч вперед? Я крайне сожалею об этом, потому что ваше доверие меня сильно приободрило бы. Но, — прибавил он с горечью, — люди есть люди. Они не умеют отличить человека гениального. Я разочарован, но подчиняюсь необходимости. Я верну вам женщину, и тогда вы мне заплатите.

— Я, может, соглашусь дать вам часть… — проговорил Жорж.

— Нет, не нужно, — сказал Кастор. — Паласье кредитует вас своим временем и способностями. Я вам доверяю. Теперь давайте поговорим немного. Расскажите мне всю историю от А до Я.

И Паласье, откинувшись на спинку стула, забросил одну ногу на другую, как человек, готовый выслушать длинный рассказ.

«Черт побери! — подумал Жорж. — Этот оригинал, похоже, чертовски ловок и хитер. Может, из этого что-нибудь и выгорит…»

Когда господин Вильбруа заговорил, в глазах Паласье загорелся азарт. Жорж, увлеченный собственным рассказом, позабыл о первом неблагоприятном впечатлении от эксцентричного посетителя. Американец не упустил ни одной подробности и не заметил, что Паласье в последние минуты его почти уже не слушал. Он аккуратно вытащил из кармана записную книжку в зеленой обложке и стал внимательно разбирать мелкий почерк. Вильбруа в это время говорил о своем утреннем путешествии.

Наконец, господин Паласье прервал его, громко захлопнув записную книжку.

— Довольно, — сказал он. — Ответьте мне, Нана Солейль в последний раз вышла из особняка двадцать второго апреля?

— Да.

— Очень хорошо. Она взяла экипаж и приказала извозчику ехать на улицу Таранн?..

— Именно так.

— Отлично. Вы заходили в этот дом?

— На улице Таранн? Да, я…

— Вы говорили с цветочницей и портнихой?

— Действительно…

— Хорошо. Но вы не пошли к господину Куркодему?

— Какое может иметь отношение?..

— Комментариев не нужно. Отвечайте.

Паласье был строг, как судья в тоге.

— Куркодем сюда не приходил?

— Зачем ему это делать?

— Выспросить подробности.

— Я не знаю…

— Справьтесь у вашего конторщика.

Невольно поддаваясь властному тону, которым распоряжался Паласье, Вильбруа позвонил. Прибежал Том. Господин Вильбруа приказал ему принести ответ от Дюмонселя. Выяснилось, что Куркодем не приходил в бюро.

— Теперь я знаю достаточно, — сказал Паласье. — Мне остается проститься с вами, господин Вильбруа.

— Но…

— Больше ни слова! До свидания.

Встав со стула, Паласье поклонился Жоржу и, повернувшись на каблуках, направился к двери.

— Скажете ли вы мне, по крайней мере?.. — начал было господин Вильбруа, провожая Паласье до дверей.

— Пока ничего не скажу.

И он вышел из комнаты, таинственно прошептав:

— Наполеон, Фуше и Видок — все в одном Паласье!

«С кем я имею дело — с сумасшедшим или гением?» — спросил себя Вильбруа.

XII

Теперь мы снова вернемся к драме, разыгравшейся в Рамбуйе. С тех пор как в замке Трамбле случилось убийство, какое-то проклятие разверзлось над этим прежде веселым и счастливым домом. Со смертью дорогой Элен ушли радости домашнего очага, и господин Керу предался отчаянию. Оставшись один в доме, где все напоминало о милой Элен, граф испытывал мистический ужас. Обстоятельства, при которых произошло несчастье, не давали ему покоя. С той ночи, когда он заметил огонек в павильоне, он стал тревожиться за свой рассудок. Странная вещь: казалось бы, он должен был разделить свое горе с близкими людьми, то есть с племянником и той, что была лучшим другом его жены, однако их присутствие тяготило его, и он предпочитал их обществу одиночество.

Не раздумывая ни минуты, он отпустил Мэри-Энн, наградив ее пенсией, на которую она могла безбедно жить до самой старости. Что же касалось молодого человека, то он сам решил уехать. Входило ли это в его планы, или он угадал тайное желание дяди?

Едва дождавшись того дня, когда ему следовало дать показания по делу об убийстве Элен, молодой человек отпросился у графа в небольшое путешествие. Предлогом для отъезда юноше служило желание добиться положения в обществе. Не пришло ли время и ему задуматься о своей карьере? Граф Керу похвалил намерение племянника и пообещал ему свою помощь. Губерт простился, и граф остался с Лантюром, поклявшимся никогда не покидать своего господина, к которому он привязался еще больше с тех пор, как случилось несчастье. Вместе они продолжали жить в том доме, где все дышало воспоминаниями об умершей.

В один прекрасный день в замок явился Сильвен, но граф отказался принять его, и тот смог повидаться только с Лантюром. Это неудивительно, если вспомнить о предубеждении, которое засело в голове господина Керу против Давида. Наконец, что мог сообщить Сильвен? Читатель помнит, что, выйдя от следователя вместе с Аврилеттой, он издали увидел пожар в лесу — именно в той части Темной долины, где его едва не похоронили заживо.

Сильвен отвел Аврилетту домой, а сам поспешил в лес. Но пожар распространился так далеко, что всякое противодействие становилось бессмысленным. Огромные деревья, окружавшие крест егермейстера, полыхали огнем. Чтобы остановить дальнейшее продвижение огня, решили окопать участок, охваченный пожаром. Горевшие деревья страшно трещали, и создавалось впечатление, что где-то рядом орудует артиллерия. Через некоторое время даже послышался взрыв, сравнимый по силе с ударом грома.

Лес полыхал три дня и три ночи. Тлевшие стволы деревьев и горящая трава освещали горизонт. Прошло несколько дней, прежде чем крестьянам разрешили взглянуть на пепелище. Сильвен одним из первых бросился в лес и, не теряя ни минуты, направился к тому месту, где, как он полагал, должно было находиться подземелье. Но, как юноша ни старался, он не смог отыскать его следов. Земля была вся изрыта, как после землетрясения.

Никому не говоря о своих намерениях, Сильвен выхлопотал разрешение заняться очисткой местности. Более двадцати работников трудились под его руководством. Все, что он нашел, — это обломки стен, распавшихся под воздействием пламени. Очевидно, подземелье находилось именно там, но от него остались только руины. Сильвен имел также возможность убедиться в том, что подземелье разрушилось из-за взрыва пороха. Юноша не стал ни с кем делиться своим открытием и только еще больше уверился в том, что воображение не сыграло с ним злую шутку.

Без сомнения, пожар устроили те же люди, которые заперли его в подземелье, похитили Аврилетту и под прикрытием ночи несли куда-то бездыханное тело женщины. Сильвен понимал, что, заяви он об этом властям, ему не поверят. Так что оставалось ждать… Ждать! Но с каждым днем положение Давида становилось все более критическим. Ему, безвинно осужденному, могли вынести приговор, который повлечет за собой смерть на эшафоте. Чтобы не допустить этого, Сильвен решил прибегнуть к последнему средству.

— Нет, граф никогда не поверил бы в то, что Давид виновен. Лучше чем кто-либо он знал его прямоту и доброту. Господин Керу непременно защитит его!

И Сильвен отправился в замок, но мы уже знаем, что его принял Лантюр. Старый моряк был в тот день не в духе. С каждым днем он делался все мрачнее и с нетерпением ждал того момента, когда Давид получит по заслугам за содеянное. Лантюру казалось, что после этого у него на душе, как и у графа, станет легче.

— Зачем вы пришли сюда? — обратился к Сильвену Лантюр.

— Я хотел бы поговорить с графом.

Садовник коротко ответил:

— Граф Керу не принимает.

Сильвен пристально посмотрел на старого моряка. Юноша знал его еще молодым, беспечным и веселым, теперь же он сильно сдал.

— Лантюр, — сказал Сильвен, — вы меня хорошо знаете, как знаете и то, что я всегда был в числе ваших друзей.

— У меня нет друзей, — перебил его Лантюр.

— Вы страдаете, а ваш господин умирает от горя. Мне это известно. Страшное преступление повергло ваш дом в глубокий траур. Но предупреждаю вас, берегитесь! Как бы к этому горю не прибавились еще и угрызения совести.

— Угрызения совести? — воскликнул Лантюр. — Вы пришли посмеяться над нашей бедой? Угрызения совести! Но за что же, позвольте спросить?

— Осуждение невинного — греховное дело! — произнес Сильвен серьезно.

— Невинного? — повторил Лантюр и горько рассмеялся. — Это он вас послал сюда? Негодяй! Если не он убил мадемуазель Элен, то кто же?..

— Успокойтесь, Лантюр, умоляю вас, успокойтесь! Я не спорю с тем, что все улики указывают на моего несчастного друга… Но я говорю вам, что они лживы и что Давид не виновен в смерти графини Керу.

— А я вам скажу, что для того, чтобы оправдать его, нужно больше, чем просто слова. До тех пор, пока не будет доказано обратное, я головой ручаюсь, что убийца — он!

— Лантюр, — Сильвен старался говорить тише, видя, что моряк выходит из себя, — Лантюр, вы напрасно горячитесь. Гнев — плохой советчик, и если бы граф Керу был здесь…

— И если бы граф Керу был здесь, — раздался позади чей-то голос, — он повторил бы вам то же самое: виновный должен понести заслуженное наказание.

В дверях стоял сам граф. Сильвен подскочил от неожиданности. В этом старике он с трудом узнал здорового, красивого владельца замка Трамбле. Низко поклонившись, юноша с глубоким сочувствием посмотрел на изменившегося графа.

— Ваше сиятельство, — начал Сильвен, оправившись от изумления, — именем той, которой больше нет и которую мы все так любили, умоляю вас выслушать меня.

— Не стоит! — вскрикнул Лантюр. — Это все пустые слова!

Керу жестом попросил старого моряка помолчать.

— Я слушаю вас, — сказал он юноше.

Крестьянин собрался с духом. Когда ему приходилось говорить речи в защиту Давида, он колебался и сомневался в самом себе, но, все же подавив волнение, он начал так:

— Ваше сиятельство, в ту ночь, что последовала за трагической смертью графини, произошли события, о которых вы еще не знаете, и я хочу вам о них сообщить.

И Сильвен в простых выражениях и без лишних отступлений поведал графу о том, что видела Аврилетта, о существовании подземелья и о своем заключении в нем.

— Во всем этом есть тайна, до которой я никак не докопаюсь, — продолжал он. — Но я верю, Бог не допустит, чтобы пострадали невинные, и поможет мне открыть истину. Речь идет о жизни человека, о его чести, что также не менее ценно. Господин Керу, добейтесь от судей разрешения продолжить следствие. Скажите им, что я берусь выяснить правду. Скажите, что вы считаете меня честным человеком, не способным на ложь и притворство. Скажите им все что хотите, чтобы выиграть время. Если Давид окажется на скамье подсудимых, он не вынесет позора. Я знаю его, господин Керу. Именем той, которая была для вас так дорога и которая знает, что он не виновен, заклинаю вас, не отвергайте мою просьбу! Помогите мне спасти ему жизнь и смыть пятно позора с его чести.

Господин Керу не перебил юношу ни словом. Опустив голову, граф стоял молча и неподвижно. Когда Сильвен замолчал, наступила напряженная тишина. Наконец Керу поднял голову и заговорил:

— Если допустить, что история, рассказанная девушкой, которая теперь лишилась рассудка, действительно имеет под собой основания, если допустить, что подземелье в Темной долине и вправду существует, какое можно сделать заключение?

Сильвен много думал обо всем этом и потому сразу нашелся что ответить.

— Вы знаете, граф, — произнес юноша, — что никто не видел, как убийца входил в павильон?

— Это верно, но все указывает на то, что он забрался туда через открытое окно.

— В таком случае его обязательно должен был кто-то увидеть! Но оставим этот вопрос в стороне. Что, если я докажу, что в павильон можно проникнуть другим путем?

Граф Керу вздрогнул и переглянулся с Лантюром. Эта мысль уже приходила ему в голову, и только объяснение Мэри-Энн помешало капитану остановиться на ней. Матрос лишь пожал плечами. Чтобы заставить его изменить мнение, нужно было что-нибудь посерьезнее.

— Продолжайте, — сказал граф Сильвену.

— Предположим, что между лесом и замком существует подземный ход, из которого можно попасть в павильон. Предположим, что один или несколько человек таким образом проникли туда. Не достаточно ли этого, чтобы оправдать Давида?

Граф Керу задумался, а затем проговорил:

— Клянусь вам, что мне было бы очень горько сознавать, что я напрасно обвинил ни в чем не повинного человека. Вы говорите, что Аврилетта видела, как ночью люди, одетые во все черное, несли через лес бездыханное тело женщины в свадебном наряде. Но как же тогда с этим согласуется то обстоятельство, что труп Элен покоился в замке и, охраняемый всеми нами, был опущен в могилу? Какое же отношение…

Граф не договорил и вопросительно посмотрел на Сильвена, однако возражения не последовало.

— Да, все верно, — воскликнул юноша, — но мне нечего больше сказать, кроме того, что Давид не виновен. Он не убийца!

— А как же письмо Элен, обнаруженное у него? Разве оно не свидетельствует о дерзких притязаниях того, кому оно было адресовано?

— А почему вы думаете, что это письмо, которое нашлось так внезапно и так кстати, не могли подбросить в его комнату те, кому нужно было отвести от себя подозрения?

— В таком случае, — заметил граф Керу, пытаясь обнаружить для себя в словах Сильвена аргумент, достаточно сильный для того, чтобы изменить мнение, — в таком случае следует предположить, что это письмо было адресовано убийце или одному из его сообщников. Но кому именно? Ни одного молодого человека, кроме Давида, в доме не было…

— Никого? — переспросил Сильвен.

— Давид… и мой племянник Губерт. Но не он же осмелился…

— Почему нет? — холодно спросил Сильвен.

— Молчите, несчастный! — яростно вскрикнул граф. — Слепая дружба не может служить оправданием клевете! Больше ни слова, уходите!

Лантюр торжествовал. Он был твердо уверен в виновности Давида. Сильвен не противоречил, опасаясь еще больше скомпрометировать своего несчастного друга. Но, прежде чем уйти, он торжественно заявил:

— Я повинуюсь, граф, но Бог — свидетель, ничто на свете не остановит меня, и я исполню свою миссию. В тот день, когда я достигну успеха, вы раскаетесь.

Жестом граф указал ему на дверь. Крестьянин почтительно поклонился и вышел. Его голова горела, сердце учащенно билось, но эта неудача не лишила его решимости. Он пообещал Аврилетте спасти Давида и сделает это во что бы то ни стало! Теперь ему нужно было дать знать несчастному, что преданный друг не оставит его в беде.

Сильвен отправился в Рамбуйе. Лошадь его утомилась. Когда наконец показались первые домики города, Сильвен схватился за сердце.

— Боже мой! Что это со мной? Неужели предчувствие несчастья?

Через четверть часа он входил во двор здания суда. В тот же миг крик ужаса вырвался из его груди. Из окна третьего этажа выбросился человек. Перевернувшись в воздухе, он тяжело упал на мостовую. Этим человеком был Давид.

XIII

Отчаяние Давида в последние дни дошло до предела. Не столько одиночество тяготило его, сколько мысль о собственной беспомощности. Где был Сильвен? Где была Аврилетта? Единственные его друзья, похоже, позабыли о нем. Неужели они тоже решили, что он виновен? Однако в кабинете следователя Давид видел Сильвена. Крестьянин даже успел шепнуть ему несколько ободряющих слов. Но почему же тогда показания молодого человека, которые непременно должны были засвидетельствовать невиновность музыканта, никак не изменили его судьбу? Утро вселяло в него надежду, а вечер приносил только разочарование. Наконец, отчаяние овладело им окончательно. «Зачем бороться, если люди слепы? Пускай свершится моя судьба, раз так нужно», — говорил себе музыкант.

Были минуты, когда на вопросы следователя он хотел ответить так: «Ну да, я совершил преступление. Делайте со мной что хотите».

У господина Люссера сложилось твердое мнение, и попытки Сильвена оправдать Давида с помощью Аврилетты только навредили обвиняемому. Следствие закончилось, и дело должно было поступить на рассмотрение суда. На последнем допросе следователь всеми силами пытался вырвать признание из уст обвиняемого. Давид, силы которого иссякли, не мог больше защищаться. Он лишь слабо протестовал. В подтверждение своих слов он ссылался на Сильвена, но следователь сказал:

— Этому крестьянину ввиду защиты ваших интересов лучше было вообще не приходить ко мне.

— А Аврилетта?..

— Аврилетта лишилась рассудка.

«Аврилетта — сумасшедшая? Как такое возможно? Новое горе! Элен убита! Аврилетта сошла с ума!» — крутилось в голове у Давида. Несчастный, шатаясь, вышел из кабинета следователя. Тогда-то у него и зародилась мысль о самоубийстве. В коридоре, по которому он шел в сопровождении двух жандармов, было настежь открыто большое окно. В один миг вся жизнь пронеслась у него перед глазами: густые леса, где он бродил, произнося имя той, которую тайно любил; прогулки с двумя дорогими сердцу друзьями. Затем ему пригрезилось бездыханное женское тело… Казалось, смерть манила его к себе. Повинуясь бессознательному чувству, он бросился вперед так быстро, что охранявшие его жандармы не успели его удержать. Давид вскочил на подоконник и прыгнул вниз…

Сильвен, входивший во двор здания суда, видел, как его бедный друг упал на мостовую с высоты шести метров. Испустив неистовый крик, крестьянин подбежал к музыканту, неподвижно лежавшему на мостовой. Вокруг них начала собираться толпа — жандармы, адвокаты, сторожа и просто зеваки. Сильвен, схватив несчастного на руки, прижал его окровавленную голову к своей груди.

— Доктора! — кричал он. — Ради Бога, доктора!

Давид был еще жив. Из его груди вырывались хрипящие звуки, и все тело билось в конвульсиях. Из толпы стали доноситься крики:

— Бедный малый! Это не преступник, а жертва!

— Виновны те, кто довел его до такого отчаяния!

— Убийца своей жизнью не жертвует!

Все разом усомнились в том, что Давид совершил преступление. Вдруг народ расступился, чтобы дать дорогу графу Керу.

— Ах, это вы, граф! — вскрикнул Сильвен. — Полюбуйтесь тем, чего вы добились!

Сразу после того, как Сильвен ушел, графа вызвали в суд. Только вызов судебной власти мог заставить его выехать из дома. И судьбе было угодно, чтобы он стал свидетелем этой трагедии. Мы уже говорили, что граф Керу, сам того не осознавая, сочувствовал Давиду. Если умом капитан обвинял юношу, то сердце, напротив, заступалось за него. Увидев окровавленного молодого человека, графу представилась Элен, тоже при смерти и вся в крови. Господину Керу казалось, что призрак убитой восстал против обвинения Давида. И граф, опустившись на колени перед молодым музыкантом, залился слезами.

Доктор, прибывший на место трагедии, осмотрел грудь и голову пострадавшего, на которой зияла страшная рана. Сильвен молча ожидал вердикта.

— Носилки! — наконец прокричал врач, поднимаясь с колен.

Судебный следователь, которому доложили о случившемся, поспешил к обвиняемому.

— Он будет жить? — спросил он у доктора.

— Сейчас я ничего не могу сказать, — ответил тот. — Прежде всего его нужно доставить в больницу.

Следователь отдал необходимые приказания, и тотчас появились носилки. Господин Люссер очень волновался. Он на самом деле был честным человеком, и это происшествие потрясло его до глубины души. Следователь спрашивал себя, нет ли здесь и его вины. Не зашел ли он слишком далеко? Несмотря на уверенность в том, что он руководствовался уликами, свидетельствовавшими против обвиняемого, господин Люссер опасался, что шел по ложному пути.

Больного уложили на носилки. Казалось, жизнь покинула его. Граф Керу, следователь и Сильвен отправились вслед за носилками. Спустя несколько минут все трое присутствовали при первой перевязке, сделанной доктором. Никто из присутствующих не решался обратиться к нему с вопросом. Наконец, окончив перевязку, он подошел к ним и обратился к господину Люссеру:

— Состояние больного внушает серьезные опасения. Рана на черепе глубока и затронула мозг. Это еще не все: его левая рука сломана.

— Бедный Давид! — вырвалось у графа Керу.

Сильвен посмотрел на него с укором.

— Доктор, — спросил граф, — можете вы, по крайней мере, ручаться, что он не умрет в течение следующих нескольких часов?

— Кризис случится ночью, — ответил тот, — и если его последствия окажутся неблагоприятными, то печальная развязка наступит не раньше двух или трех часов утра.

— Благодарю вас, — сказал граф и, обращаясь к Сильвену, прибавил: — Не покидайте его ни на минуту! Если он очнется, то должен видеть рядом друга. Что касается меня… — Он обратился к господину Люссеру: — Будьте так добры, уделите мне немного времени.

— Я к вашим услугам, граф.

— Вспомните прошлое! — воскликнул Сильвен. — Вспомните, что она всегда любила его как брата…

— Я ничего не забываю, — ответил граф Керу. — Положитесь на меня, теперь мы откроем истину.

Капитан подошел к постели, на которую положили Давида, и долго смотрел на бледное и безжизненное лицо несчастной жертвы.

— Бедный Давид! — прошептал он.

— Господин следователь, — сказал Сильвен, — не полагаете ли вы, что можно освободить моего бедного друга из-под стражи? В том положении, в котором он теперь находится, опасаться нечего. Но, если Давид, очнувшись, увидит, что он свободен, он почувствует значительное облегчение.

— Не беспокойтесь об этом, я отдам нужные приказания.

Граф Керу подошел к следователю:

— Пойдемте, господин Люссер, я должен немедленно с вами поговорить.

И они вышли. Сильвен, устроившись в изголовье кровати, прошептал:

— О боже! Неужели моему другу не выжить?

XIV

Беседа графа со следователем длилась долго. Господин Керу умолял господина Люссера рассказать ему обо всем, что происходило с тех пор, как арестовали Давида. Следователь согласился и показал протоколы допросов обвиняемого. Господин Люссер не скрыл и того, что Сильвен свидетельствовал в пользу музыканта и что неправдоподобность его показаний была доказана сумасшествием Аврилетты.

— Я понимаю, — говорил Люссер, — как вас взволновали последние события. Признаться, я и сам усомнился в виновности Давида, но человеколюбие не должно брать верх над соображениями справедливости. Искренне жалея несчастного, я задаю себе вопрос, не служит ли попытка самоубийства верным доказательством его вины? Не был ли этот поступок вызван угрызениями совести?

Граф Керу, внимательно выслушав следователя, сказал:

— Вы рассуждаете как представитель правосудия, это ваше право, даже ваша обязанность. Но позвольте мне, вовсе не из желания переубедить вас, представить вам новый взгляд на эту таинственную драму. Как и вы, я разделял общее мнение и считал Давида убийцей. Я не пытался проникнуть дальше того, что лежало на поверхности. Теперь же я начинаю опасаться, что преждевременно осудил этого человека. Строго говоря, против Давида свидетельствует только одна улика — письмо, найденное у него в комнате. Даже если допустить, что оно действительно было написано ему, как это доказывает, что он совершил убийство? Между злобой отвергнутого любовника и убийством — целая пропасть! Слишком поздно, скажете вы, и я соглашусь, но признаюсь, слова Сильвена…

— Как? — прервал его Люссер. — Может ли быть, чтобы такой серьезный человек, как вы, верил подобным бредням? Ночным призракам, подземным ходам, таинственным вампирам?..

— Да, я не спорю, все это очень странно, тем не менее внутренний голос подсказывает мне, что виновен не тот, на кого мы думаем. Когда я увидел этого несчастного, окровавленного и при смерти, эти черты лица, в которых запечатлелось страдание, я не мог не вспомнить о том дружеском участии, которое до самой последней минуты покойная Элен питала к Давиду.

Разговор в таком ключе длился еще долго, и когда собеседники, наконец, расстались, наступила ночь. К чему они пришли, мы скоро узнаем. Прежде чем уйти, граф Керу еще раз со стесненным сердцем зашел в больницу. Капитан боялся услышать о смерти Давида, приговор которому он собственноручно подписал. Когда он вошел в палату, где лежал больной, Сильвен, склонившись над головой Давида, казалось, прислушивался к его едва слышному шепоту. Заметив графа, Сильвен обратился к нему:

— Ваше сиятельство, именем той, которая была для вас так дорога и которую Давид не переставал уважать, клянусь вам, что он никогда не замышлял ничего дурного против ее жизни. В эту минуту, когда он так близок к тому, чтобы предстать перед судом Всевышнего, Давид не решился бы осквернить свои уста ложью. Подойдите же к нему и поговорите с ним так, как вы это делали прежде. Лихорадка, пробудившая в нем жизнь, позволит ему услышать вас и ответить.

В голосе Сильвена звучала какая-то необычайная торжественность. Граф Керу с бьющимся сердцем подошел к постели, на которой, запрокинув голову, завернутую в окровавленные компрессы, лежал Давид. Граф взял его за руку и дрожащим голосом произнес:

— Давид!

Больной что-то простонал, и губы его зашевелились. Граф наклонился, и Давид увидел его лицо. Глаза больного загорелись, и, повернувшись к графу, он еле слышно прошептал:

— Не ви-но-вен… Я не ви-но-вен…

— Я верю вам, Давид, — твердо ответил граф. — Простите меня и живите, чтобы дать мне возможность загладить свою вину.

Слезы брызнули из глаз Давида. Он хотел еще что-то сказать, но не смог. Немного погодя он все же прохрипел:

— Благодарю вас, теперь я могу умереть.

Граф положил на кровать руку Давида, которую до сих пор держал в своих, и подошел к Сильвену, стоявшему в стороне и едва сдерживавшему рыдания.

— Будьте мужественны! — сказал он. — Спасите его! А я иду туда, куда меня призывает долг. — И он выбежал из комнаты.

Через минуту граф уже сел в карету и приказал кучеру:

— Живо в Трамбле!

Еще до приезда в замок граф мысленно восстановил ужасную картину убийства. Перескакивая с одной мысли на другую, господин Керу припомнил все малейшие детали и, казалось, испугался сделанного вывода. В ту минуту, когда карета остановилась во дворе замка, его волнение дошло до предела. Поджидавший хозяина Лантюр вскрикнул от удивления, увидев покрытую пеной лошадь. Его изумление только увеличилось, когда при свете фонаря он увидел тревожное лицо господина.

— Боже мой! Капитан, что с вами? Какая еще приключилась беда?

Граф Керу крепко сжал руку Лантюра.

— Что со мной? — переспросил капитан дрожащим голосом. — Я страдаю, мой верный друг, я только что видел Давида. Он при смерти.

— Как это?

— Несчастный хотел лишить себя жизни.

— Зачем жалеть о нем, граф? Он сам себя осудил.

— А если его обвинили несправедливо? Если доказательство его невиновности здесь? Послушай меня, Лантюр, принеси лопаты, лом, фонарь и иди за мной.

Старый моряк удивленно смотрел на графа, спрашивая себя, не спятил ли тот от горя и тревоги.

— Ну что же, Лантюр? Тебе нужно повторить приказ, чтобы ты повиновался? — нетерпеливо спросил граф, и это еще больше убедило Лантюра в том, что его господин не совсем здоров.

Покоряясь долгу добросовестного слуги, он, однако, ответил:

— Бегу, бегу!

И удалился. Не дожидаясь его возвращения, граф взбежал по лестнице, которая вела в зал. Там было темно. Он остановился.

— Здесь в последний раз мой взгляд остановился на твоем кротком и милом лице, — проговорил капитан. — Если ты видишь и слышишь меня, то научи и поддержи меня… — И он замолчал, словно ожидая ответа.

— Ну! — воскликнул затем господин Керу. — Будем действовать!

Граф зажег спичку и поднес ее к лампе. Комната осветилась. В нетерпении он снова направился к лестнице.

— Ну, где ты, Лантюр?

— Я здесь, капитан.

И матрос вошел в зал с фонарем и двумя лопатами в руках.

— Подожди-ка, это еще не все. Беги за ломом и принеси его в павильон.

Лантюр не понимал, что происходит, но беспрекословно повиновался. Граф с лопатами и лампой направился к павильону, где было совершено убийство. У двери, из которой выбежала окровавленная Элен, он остановился и дрожащей рукой открыл дверь. Внутри царила мертвая тишина. Мэри-Энн давно покинула замок, и с тех пор запустелый павильон ни разу не открывали. Вскоре с огромным ломом в руках прибежал Лантюр. Граф Керу, подняв лампу повыше, внимательно осматривал стену и пол коридора.

В первых главах мы уже говорили о том, что пол представлял собой мозаику из белого и черного мрамора, чередующегося, как на шахматной доске. Кроме того, по всей длине коридора был расстелен ковер, заглушавший шум шагов. По обеим сторонам коридора возвышались стены, одна из которых прилегала к библиотеке, а другая — к столовой и буфету, где располагалась лестница на второй этаж. Граф поставил лампу на пол, взял в руки лом и начал крушить стену.

— Что вы делаете, ваше сиятельство? — вскрикнул Лантюр.

— Даже если придется разобрать этот павильон до последнего камня, — отозвался граф, — я все равно отыщу ключ к этой страшной загадке. Помогай мне, Лантюр. Пока я буду осматривать стены, ломай пол, поднимай мозаику… За дело!

Лантюр, пожав плечами, стащил ковер и вынес его на лестницу, после чего стал тщательно осматривать каждый квадрат мраморного пола и щели между ними. Поверхность их была совершенно гладкой, и ничто не указывало на их подвижность. Подражая примеру своего господина, Лантюр, хорошо размахнувшись, ударил ломом по одному из квадратов, и тот разлетелся вдребезги. Моряк поднял осколки — под ними оказалась твердая поверхность, вроде цемента.

В продолжение получаса хозяин и его верный слуга не переставали стучать и ломать. Если бы кто-нибудь увидел их в эту минуту, покрытых пылью и потом, то наверняка подумал бы, что они оба сумасшедшие. Наконец стены были оголены до самого камня, но ничто не указывало на существование тайного хода. То же повторилось и с полом. Все мраморные квадраты были подняты и сложены один на другой. Лантюр вместе с графом раздробили цемент и углубились под землю, однако их труды не были вознаграждены.

Хотя силы господина Керу подходили к концу, он не собирался признавать себя побежденным. Прервав молчание, он сказал:

— Теперь столовая. Это будет твое дело, я же возьмусь за библиотеку.

Более часа длились их работы, и в павильоне не осталось уголка, который еще не осмотрели. Закончив со столовой и библиотекой, Лантюр и граф сошлись в коридоре.

— Ну что? — спросил матрос, и в его голосе слышалось торжество. — Убедились теперь, капитан?

— Нет еще, — невозмутимо ответил господин Керу.

— Как? Мы уже все разломали!

— Все, кроме лестницы.

Лантюр, едва скрывая недовольство, подчинился воле хозяина, желая доказать ему, что он ошибся.

— После этого граф Керу будет знать, как слушать болтовню Сильвена…

Снова взялись за работу: Лантюр с предубеждением, а граф с твердым намерением сдаться только перед очевидностью. Вдруг матрос, начавший ломать первые ступени лестницы, громко вскрикнул:

— Тысяча чертей!

В ту же секунду этому возгласу ответил другой: граф торжествовал. Первые три ступени перевернулись, и Лантюр провалился в образовавшееся отверстие.

XV

Существует ли на свете что-нибудь более печальное, нежели вид больничной палаты ночью, где тишина нарушается только душераздирающими стенаниями несчастных, пригвожденных к кроватям? Давид был помещен в особой палате, дверь которой оставалась полуоткрытой; через нее Сильвен, сидя у изголовья больного, видел длинный, освещенный лампами коридор. Доктор посетил Давида в полночь. Встретившись взглядом с Сильвеном, он лишь покачал головой и заметил, что жар становится сильнее и что он теряет надежду.

С тех пор как ушел граф Керу, Давид не произнес больше ни слова. По-видимому, жизненные силы стремительно покидали его, и только слабое дыхание говорило о том, что конец еще не наступил. Ровно в час в дверях показалась голова фельдшера.

— Ну что? — тихо спросил он Сильвена.

— Ничего нового…

Фельдшер на цыпочках подошел к кровати и стал вглядываться в лицо Давида.

— Что вы на него так смотрите? — спросил Сильвен.

Юный практик ответил не сразу.

— Кризис обычно наступает под утро, — сказал он наконец. — От его силы теперь зависит участь больного. Главное, чтобы он справился. Пока ваш друг дышит, есть надежда. Смотрите, не говорите с ним ни в коем случае. Постарайтесь избавить его от потрясений. Малейшее волнение грозит ему гибелью.

Фельдшер собирался выйти, но вдруг остановился и снова вернулся к Сильвену.

— Я слышал, при каких тяжелых обстоятельствах арестовали этого юношу, — проговорил молодой медик. — Если этой ночью он не будет бредить, то это послужит лучшим доказательством его невиновности.

— Объясните…

— Вы сейчас поймете. Бред есть не что иное, как сильное возбуждение мозговой деятельности. Человек, знающий, что он виновен в преступлении, испытывает в таком состоянии страшный ужас, который ему внушает совесть. Когда Макбет видит тень Банко[12] и пытается прогнать зловещих призраков, не находится ли он словно в припадке помешательства? Я только хочу сказать, что человек, перенесший такой страшный удар, как ваш друг, уже непременно выдал бы себя, если бы действительно был убийцей.

И, указывая на безмятежное лицо больного, он добавил:

— Это спокойное состояние доказывает его невиновность. Я от всей души желаю, чтобы мои слова подтвердились.

— Дай-то Бог! — проговорил Сильвен, пожимая руку фельдшера.

— Если вам будет нужна моя помощь, пришлите ко мне сестру милосердия, я тотчас прибегу.

В трудные времена неожиданное сочувствие совершенно незнакомого человека — настоящая отрада. Оно возвращает мужество и укрепляет силы. Сильвен посмотрел на Давида с меньшим беспокойством. Каково же было его удивление, когда он увидел, что больной приподнялся, открыл глаза и улыбнулся.

— Давид! — вскрикнул Сильвен, не будучи в состоянии скрыть своей радости.

— Молчи! — проговорил больной. — Я все слышал. Не беспокойся, я не боюсь бреда, моя совесть чиста.

И Давид снова опустился на подушки. Сильвен ожил: в нем зародилась надежда. Немного успокоившись, он сел на стул возле кровати. Но не прошло и нескольких минут, как Давид снова обратился к нему:

— Друг мой, если бы я знал, что граф Керу уверен в моей невиновности, мне стало бы гораздо легче…

— Неужели ты сомневаешься в его собственных словах?

— Как знать… Может быть, он сказал это из чувства сожаления, в минуту слабости, но позже, при других обстоятельствах, в спокойном расположении духа…

— Ты ошибаешься, Давид. Он ушел от тебя с явным намерением исправить зло.

— Но каким же образом?

— Не знаю, но его честность служит тому лучшим подтверждением. Он пойдет на все, лишь бы докопаться до истины.

— Да услышит тебя Господь! Но ты, Сильвен, неужели ты ничего не выяснил? Твои слова в кабинете у следователя внушили мне надежду… «Мужайся», — сказал ты.

— Я и теперь готов повторить то же самое, с еще большей уверенностью. Но я не знаю, должен ли я говорить с тобой теперь, когда малейшее волнение может навредить тебе…

— Ты думаешь, что я начну бредить? — спросил Давид. — Нет, Сильвен, теперь я чувствую себя сильнее и за свой рассудок больше не страшусь.

— Но дело в том, что все это очень странно и может спутать твои мысли. Ну, если ты хочешь, я расскажу.

И он поведал Давиду обо всем, что произошло со времени его ареста. Когда Сильвен сообщил, каким образом Аврилетта попала в руки врагов, Давид вздрогнул.

— Бедная! — прошептал он. — Ее несчастье окончательно довело меня до отчаяния. Сумасшедшая! Бедная девушка!

Вдруг, посмотрев на дверь, Давид пронзительно вскрикнул. Сильвен тут же оглянулся и увидел позади себя Аврилетту. Вся в белом, с распущенными волосами, она бесцельным взглядом блуждала по комнате. Это была Аврилетта, но чем объяснялось ее присутствие в больнице в такой час? Постараемся удовлетворить любопытство читателя.

Больницу, построенную на окраине города, со всех сторон окружала высокая стена, и только со стороны фасада, выходившего на поля, была довольна обширная территория, защищенная лишь изгородью. Ночь была темная, безлунная. Вдруг вдалеке показалась белая фигура, едва касавшаяся ногами земли. Она шла напрямик, не обращая внимания на неровности земли. Крестьянин, увидевший Аврилетту, непременно принял бы ее за призрака. Но как девушке удалось обмануть бдительность людей, которым Сильвен ее поручил? Какое сверхъестественное чувство руководило ею в кромешной темноте ночи и привело ее к больнице, где находился Давид?

Достигнув изгороди, девушка на миг остановилась. Затем, легко подпрыгнув, она очутилась по другую сторону препятствия и с протянутыми вперед руками и открытыми глазами направилась к крайнему крылу здания, в окнах которого увидела свет. Там и находилась комната Давида.

Все было тихо, все спали. Словно во сне, девушка толкнула тяжелую дверь, прошла по коридору и остановилась у нужной двери. В ту самую минуту Давид воскликнул: «Бедная Аврилетта!» — и увидел ее в дверях.

Удивленный не меньше Давида, Сильвен спросил себя, не было ли все это ночным кошмаром. Аврилетта приблизилась, наконец, к постели Давида и, опустившись на колени, коснулась лбом белья, пропитанного кровью. На ее лице отразился ужас.

— Кровь! — воскликнула она. — Кровь! И Давида! Они и его убили, как Сильвена и Аврилетту! Негодяи! Они схватили меня, связали и куда-то потащили… Сильвен, ко мне! Сильвен!

Услышав крик, в комнату вбежала сестра милосердия.

— Это еще что такое? — удивилась она. — Почему эта девушка подняла шум и как она вообще сюда попала?

— Ради бога, не будите ее, сестра. Она спит, — объяснил Сильвен и приложил палец к губам. — Само Провидение послало ее сюда…

Аврилетта вскочила на ноги и испуганным голосом продолжила:

— Сильвен, защити меня! Изверги! Они похоронили его заживо! Я одна, я беззащитна! Они несут меня через лес, как и ту женщину в белой фате. Что они со мной сделают? Я погибла!

С открытым ртом и вытаращенными глазами она, казалось, вновь видела ту страшную сцену.

— Я не знаю этих людей! Что им от меня нужно? — кричала Аврилетта. — Что я сделала? Зачем эта карета? Для того чтобы увезти меня подальше от тех, кто любит меня, от Давида и Сильвена? О, я боюсь! Я очень боюсь!

И девушка замолчала, словно в изнеможении. Сильвен прошептал на ухо сестре милосердия:

— Сестра, потрудитесь сообщить фельдшеру, что нам понадобятся его услуги.

Аврилетта продолжала говорить:

— В галоп! В галоп! Куда мы едем? Эти люди говорят между собой и бросают на меня зловещие взгляды. Карета остановилась, но где мы? Вокруг пустыня! Какая тишина! Только один домик с веткой ели над дверью. Они снова хватают меня… Какие ужасные руки! Как больно! Длинная лестница… Ей нет конца… Второй этаж… Ключом они отпирают замок, и дверь открывается… Какая ужасная комнатка: стол, один стул, деревянная кровать. Я должна здесь жить?

В эту минуту вбежал фельдшер, за которым посылал Сильвен. В нескольких словах сестра милосердия объяснила помощнику доктора, в чем дело. Аврилетта между тем продолжала:

— О! Снимите повязку… Я пытаюсь кричать, но мне зажимают рот и угрожают… Что, если они убьют меня? Для чего эти веревки? Чтобы меня задушить? Пощадите! Пощадите! Я не хочу умирать!..

И, сложив руки на груди, она опустилась на колени. Сильвен бросился ее поднимать.

— Не дотрагивайтесь до нее! — закричал фельдшер. — Если вы хотите, чтобы она говорила, не прикасайтесь к ней!

— Нет, это не смерть, — произнесла Аврилетта, облегченно вздохнув. — Они привязывают меня к кровати. Эти веревки причиняют мне боль! Они ушли!.. Я одна, но где? Какая тишина! Время идет, наступает ночь и темнота! О! Как мне страшно! Сильвен! Давид! Где вы? Голова кружится, я умираю…

Последние слова Аврилетта проговорила совсем тихо. Она едва дышала. Все молчали, ожидая дальнейших открытий. Наконец ее дыхание стало ровнее, и она словно вернулась к жизни.

— Вот и день! Я долго спала… Как я страдаю! Как мне хочется пить! Если бы я могла дотянуться до того стакана воды, что стоит на столе!

Руки Аврилетты судорожно зашевелились.

— Слава богу! Рука освобождена! Я могу дотянуться до воды! Как она свежа, какое счастье! О нет! — вскрикнула она вдруг. — Что я натворила! Она отравлена!

Испустив крик, Аврилетта зашаталась, и Сильвен едва успел подхватить ее на руки.

— Бедное дитя! — сказал он, усаживая ее в кресло. — Дай Бог, чтобы это сильное волнение не ухудшило ее состояние.

— Разве эта девушка потеряла рассудок? — спросил фельдшер.

— Именно. Она не смогла перенести всего того, что выпало на ее долю. Ее сумасшествие лишает нас последней надежды открыть тайну, за которую уже поплатился Давид.

Фельдшер что-то обдумывал.

— Наука — великая вещь, — сказал он наконец. — В Париже есть человек, который творил чудеса…

— Его имя?

— Он был моим наставником и вторым отцом. Никогда он не был глух к чужому горю, и я уверен…

Фельдшер не успел договорить. Чей-то крик прервал его речь. Это Давид боролся с охватившим его горячечным бредом.

— И он тоже? — воскликнул Сильвен, перебегая от кресла, на котором покоилась Аврилетта, к постели Давида. — Неужели они оба умрут?

— Успокойтесь, — сказал фельдшер. — Соберите все свое мужество. Вы займитесь девушкой, а я постараюсь помочь вашему другу.

XVI

Граф Керу бросился к тому месту, где еще минуту назад стоял его верный слуга.

— Лантюр! — крикнул он.

Ответ последовал не сразу:

— Ничего страшного! Черт возьми! Вот провалился-то!

— Что там? — спросил граф.

— Нужно осмотреться. Тут есть лестница. Подождите, сейчас вылезу, — отозвался Лантюр.

Вскоре в отверстии показалось доброе лицо матроса.

— Капитан, прежде чем я выберусь отсюда, осмотрите хорошенько стену. Там должен быть какой-то механизм, который я нечаянно привел в действие.

Граф осветил фонарем то место стены, где уже хорошо поработали ломом. Лантюр оказался прав. В щели, между двумя большими камнями, был железный рычаг, согнутый ударом лома. Матрос, наполовину показавшийся из образовавшейся в полу дыры, с любопытством разглядывал механизм.

— Вот оно что, — сказал он, немного подумав, — три ступеньки лестницы проваливаются вниз. Рычаг для того и сделан. Подождите минутку, граф, дайте мне фонарь, я посмотрю внизу.

Матрос снова исчез. Граф Керу с нетерпением ждал его появления.

— Эй! Поднимай! — прокричал матрос. — Берегитесь, капитан!

И на глазах хозяина замка три деревянные ступени заняли прежнее положение.

— Теперь попробуйте вы, граф! — кричал Лантюр из-под лестницы.

Граф Керу дернул за рычаг, но ничего не произошло. Вероятно, удар ломом сломал или повредил механизм. Капитан был силен и, крепко ухватившись за верхнюю ступень, приказал:

— Тащи, Лантюр!

Вместе им удалось открыть таинственный подземный ход, и они стали внимательно изучать механизм. Устройство было простым: рычаг поднимал и опускал легкие деревянные ступени. Под ними была скрыта каменная лестница, уходившая на неизвестную глубину. Граф и Лантюр переглянулись.

— Ну вот, — произнес матрос. — Дело принимает неожиданный оборот. Я не думал, что такое возможно.

— Насколько глубоко ты провалился под землю? — поинтересовался капитан.

— Ступеней на десять-двенадцать. Значит, метра на три. Впрочем, я думаю, что нам непременно нужно спуститься вниз.

По приказанию графа Лантюр запер на ключ входную дверь павильона, после чего вернулся к лестнице. Первым спустился матрос с фонарем, за ним последовал граф.

— Подождите, капитан! Нельзя допустить, чтобы ход за нами закрылся. Будет невесело, если мы похороним себя заживо, как Сильвен.

Лантюр закрепил лом между ступеней, чтобы лестница оставалась неподвижна. Спускаясь вниз, граф и его верный слуга внимательно осматривали вновь обнаруженное помещение. Оно напоминало колодец, верхняя часть которого была отстроена совсем недавно. Каменные стены, уходившие вглубь, казались совсем черными. Они были выстроены иначе. Лантюр и господин Керу пришли к выводу, что они обнаружили древнее подземелье, в прошлом соединявшее крепости и замки.

Внизу было мрачно, холодно и сыро из-за недостатка солнечного света. Прежде чем войти в длинный и темный коридор, который открылся перед глазами графа и его преданного слуги, они оглядели пещеру.

— Смотри, — обратился граф к Лантюру, — сколько здесь следов!

Действительно, следы ног уходили во все стороны, и некоторые из них были очень глубокими.

— Право, можно подумать, что люди, оставившие эти следы, несли что-то очень тяжелое, — снова высказался граф.

— Возможно, — произнес Лантюр. — Однако не все следы одинаковы. Смотрите, вот эти едва заметны.

Граф Керу тщетно старался припомнить все подробности рассказа Сильвена. Не те ли таинственные личности, что несли женщину в белом одеянии по лесу, оставили следы в подземелье? Что общего то происшествие могло иметь с преступлением, жертва которого покоилась теперь под плитами часовни?

— Надо посмотреть, куда ведут следы, — предложил Лантюр. — Так мы скорее разгадаем эту тайну.

Действительно, ничего другого не оставалось, и они двинулись дальше. Разветвлений в коридоре не было, так что никуда сворачивать не пришлось. Они дошли до крутого поворота, который делала галерея, после чего под ногами стал ощущаться сильный уклон. Это подземелье было устроено очень хитроумно. Сколько веков простояло оно под тяжестью громадных сводов!

— Постойте, капитан! — вскрикнул Лантюр и указал на землю.

В том месте следы путались в страшном хаосе, и около стены был ясно виден отпечаток женской ноги.

— Странно, — проговорил граф Керу, от внимания которого ничего не ускользало.

— Посмотрите на стену! — воскликнул Лантюр. — Видите эту царапину? Ее будто ногтем прочертили.

Замечание было совершенно справедливо. Царапина слишком выделялась на стене, и ее происхождение вопросов не вызывало. Граф поразился чутью Лантюра.

— Как ты можешь все это объяснить? — спросил он у матроса.

— Я точно не знаю, но то, что несли эти бандиты, этот след маленькой ножки, который мы только что видели, доказывает, что здесь была женщина; она боролась с ними и хотела спастись бегством. Вот здесь, на этом месте, она сопротивлялась особенно сильно. Об этом свидетельствует ее след и царапина на стене. Борьба, однако, длилась недолго, потому что дальше мы видим четкие следы мужчин.

Граф Керу кивнул, согласившись с мнением старого слуги. Углубившись в размышления, капитан следовал за Лантюром, как вдруг они оба вскрикнули от удивления. Дальше идти не представлялось возможным: стены и потолок обвалились, и руины перегородили путь. Стены коридора суживались кверху, и пространство между ними было засыпано каменными глыбами. При виде этого препятствия граф решил отступить.

— Который час? — спросил он у Лантюра.

Тот вытащил огромные часы из кармана и, посмотрев на них, ответил с удивлением в голосе:

— Половина седьмого утра!

— Уже? — воскликнул Керу.

Действительно, занятые делом, они позабыли о времени. Вдруг граф, ударив себя рукой по лбу, воскликнул:

— Я совсем забыл! Лантюр, скорее, возвращаемся назад! Как только мы будем дома, оседлай лошадь и живо скачи в Рамбуйе. Речь идет о жизни человека… Давид при смерти, но добрые вести могут его спасти. Ты скажешь Сильвену, не объясняя ему ничего, что я верю в невиновность его друга и надеюсь вскоре получить тому доказательства. Боже мой! Лишь бы не опоздать!

Быстрым шагом они вернулись к выходу и увидели свет. Яркие солнечные лучи врывались в окна павильона. Через пять минут Лантюр, пустив лошадь галопом, мчался в Рамбуйе. Граф, стоя на дороге, провожал его взглядом, как вдруг из-за поворота показалась странная фигура. Человек в длинной черной одежде, полы которой волочились по земле, чрезвычайно высокий и худощавый, уверенным шагом направлялся к замку. Приблизившись к господину Керу, незнакомец с достоинством снял шляпу и спросил:

— Полагаю, я имею честь говорить с графом Керу?

XVII

Нежданный гость был очень высок и чрезвычайно смешон в своем длиннополом сюртуке, но величествен и важен. Итак, он согнулся, образовав угол в сорок градусов, демонстрируя тем самым, какое глубокое уважение ему внушал граф Керу. Последний тоже вежливо поклонился.

— Господин граф не уделит мне несколько минут? — спросил Паласье. — Я бы хотел объясниться.

— Охотно, — ответил граф. — Хотите объясниться здесь или пройдем в замок?

Паласье, видимо, оскорбился. Разве такой человек, как он, может говорить о серьезных вещах на улице? Жестом гость указал на ограду, окружавшую замок.

— Что ж, пойдемте, — пригласил граф.

Этот незнакомец произвел на графа странное впечатление, объяснить которое он не мог, — не то недоверие, не то предчувствие какой-то беды. Господин Керу без всякого удовольствия принял гостя и провел его в комнату первого этажа, которая была его рабочим кабинетом. Взяв себе стул, граф указал рукой на другой, но Паласье отрицательно покачал головой. На этот раз он предпочитал стоять. Почему? Пускай на этот вопрос ответит тот, кто лучше меня знает человеческое сердце.

— Я слушаю вас, — проговорил граф.

Паласье уже раскрыл рот, но вдруг замер и стал осматриваться.

— Я жду, — снова сказал граф.

Снова молчание. Паласье продолжал глядеть по сторонам и наконец произнес:

— Господин Губерт де Ружетер — ваш племянник?

Этот вопрос, заданный так резко, не прибавил благосклонности хозяину замка.

— Если и так, то что? — сухо ответил граф Керу.

— Да или нет? — снова спросил Паласье, выпрямившись. — Господин Губерт де Ружетер — племянник вам или нет?

Граф негодовал. Мириться с повелительным тоном в своем собственном доме?

— Не думаете ли вы устроить мне допрос? — воскликнул он, вставая.

— Боже сохрани! — ответил Паласье так, словно чувствовал себя нотариусом, обсуждающим обычный контракт. — Я просто считаю, что лучший способ получить какие-нибудь сведения — это спросить. Я не хочу докучать вам, поэтому и задаю вопрос предельно коротко, чтобы не задерживать вас.

Несмотря на плохое расположение духа, граф Керу не мог не улыбнуться. «В нем есть что-то забавное», — подумал он. Итак, граф смирился с необходимостью побеседовать с посетителем.

— Да, господин Губерт де Ружетер — мой племянник. А вы кто такой?

Паласье вытащил из кармана карточку, и господин Керу прочел: «Жан Ипполит Кастор Паласье, поверенный по делам».

— Очень хорошо, — сказал граф. — Чем я могу помочь вам, господин Паласье?

— Господин Губерт де Ружетер находится здесь?

— Нет.

— А где он?

— Как это касается вас?

— Я сейчас вам все объясню.

Послышался хруст: господин Паласье соблаговолил присесть.

— Двадцать лет тому назад я имел счастье подвести к алтарю Сатюрнин Виталье, вскоре после этого ставшую госпожой Паласье, — начал он.

Недоумение графа Керу сменилось удивлением. Этот человек был шутником или сумасшедшим? Паласье между тем невозмутимо продолжал:

— Бог благословил наш союз, и через четыре года священник совершал таинство крещения над Розалиндой — дочерью своей матери Сатюрнин Виталье и счастливого отца, который стоит теперь перед вами…

«В самом деле сумасшедший!» — подумал господин Керу.

— Сколько жертв, хлопот, беспокойства! Короче говоря, это длилось шестнадцать лет, пока Сатюрнин не отдала Богу душу. И тогда мне, скромному человеку, пришлось развивать умственные способности Розалинды… Простите, рыдания стесняют мне грудь.

Из груди Паласье действительно вырывались похожие на икоту звуки, видимо, навеянные воспоминанием о какой-нибудь драме Бомарше. Однако граф, еще не переживший собственное горе, легко поверил Паласье.

— Продолжайте, — попросил господин Керу.

— Но дьявол подстерегал свою жертву… В один злосчастный день Розалинда бежала из отцовского дома.

— Ваша дочь сбежала? — переспросил граф, приписавший этому несчастью расстройство ума своего гостя.

— Увы, она сбежала, моя Розалинда! Не могу с этим смириться! Я тешу себя надеждой, что она сдалась только после настойчивого сопротивления. А вы, граф, наверно, не хуже меня знаете, как ловки эти донжуаны, совращающие девушек с честного пути…

— Хорошо, но для чего вы, собственно, мне все это рассказываете? — полюбопытствовал хозяин замка.

Паласье, вдруг вскочив со стула, выкрикнул:

— Для чего? Где господин Ружетер?

— Мой племянник?

— Да, ваш племянник, негодяй, совративший мою дочь!

— Он?

— Да, он похитил мою Розалинду, мою единственную надежду в старости, отраду души моей. Отвечайте! Еще раз спрашиваю вас, где Губерт де Ружетер?

Граф Керу был поражен. Сначала он хотел отвергнуть возводимое на племянника обвинение, но одной минуты ему хватило, чтобы отказаться от этой мысли. Уже не раз ему доводилось слышать о похождениях своего племянника, выходивших за рамки дозволенного. Граф вспомнил о том, что Губерт был молод и легкомыслен.

Добродетельный и честный бретонец, считавший священными честь и мир в семействе, был задет за живое тем, что обвиняли человека, столь близкого для него, и почти оскорбился, будто обида была нанесена ему самому. Все смешное в незнакомце вмиг исчезло, и граф Керу теперь видел перед собой отца, требующего сатисфакции за оскорбление дочери и ее обесчещенное имя. Повисло тягостное молчание. Паласье ждал ответа графа.

— Видите ли, это обвинение настолько серьезно, что… — наконец проговорил господин Керу. — Вы, разумеется, располагаете какими-то доказательствами?

— Конечно, граф, — ответил Паласье. — Я ожидал подобного вопроса.

С этими словами Паласье опустил руку в боковой карман сюртука, наполненный всевозможными бумагами, и вытащил оттуда письмо. Вздохнув, он развернул его и, подавая графу, трагически произнес:

— Прочтите!

Граф Керу пробежал глазами письмо, состоявшее всего из нескольких строк, но не оставлявшее никаких сомнений. Розалинда объявляла своему «дорогому отцу», что, не смея признаться в своей слабости, она отдалась охватившей ее страстной любви. Послание заканчивалось так: «Не бойтесь за меня, отец! Он поклялся, что даст мне свое имя, благородное имя! Любовь его служит залогом того, что он сдержит слово, и тогда, мой дорогой отец, Розалинда бросится к вашим ногам, чтобы просить прощения…» Но, так как имя Губерта нигде не упоминалось, граф Керу собрался уже усомниться в подлинности письма. Однако все просчитавший Паласье с грустной улыбкой подал ему фотографическую карточку.

— Да, это он! Несчастный! — воскликнул граф.

— Посмотрите, кое-что есть и с другой стороны, — сказал Паласье.

На обратной стороне карточки было написано: «Тебе!» и подпись: «Г. Р.».

— Где вы нашли эту карточку?

— В комнате дочери. Вы понимаете, граф, что такое поспешное бегство? В спешке она забыла карточку, которая случайно открыла мне имя похитителя.

Граф Керу задумался, а затем сказал:

— Я понимаю, как тяжело вам было обращаться ко мне. Поведение господина Ружетера в этом случае не может считаться безупречным. Мне остается только узнать, каковы ваши намерения и с какой целью вы желаете установить местопребывание господина Губерта де Ружетера.

— Но как же, граф! Прежде всего для того, чтобы вырвать из его объятий свою дочь!

— Будьте осторожны, ведь применять силу нельзя.

— Силу? — переспросил Паласье очень тихо. — Кто же вам говорит про это? Если я найду Розалинду, то распахну для нее свои объятия…

— Но как же быть с похитителем? — спросил граф, удивленный такими речами.

Паласье скромно опустил глаза:

— Я обращусь к его совести, и, я полагаю, она не останется глуха к моим законным и справедливым…

Казалось, он искал подходящее слово, но потом все же решил перестроить фразу так:

— Статья тысяча триста восемьдесят вторая закона гласит, что виновный должен заплатить…

Граф Керу сделал мину: итак, все эти увещевания и слезы были нужны для того, чтобы взыскать деньги!

— Не беспокойтесь, — сказал он, — вам заплатят.

Паласье улыбнулся:

— Господин граф теперь видит, что он смело может мне сообщить, где я могу найти господина Губерта де Ружетера. — И театральным тоном он прибавил: — И напомнить о долге той, которая его забыла.

«Действительно, — подумал граф Керу, — какой смысл молчать? По крайней мере вмешательство отца положит конец этой связи», — и он открыл один из ящиков стола.

— Судя по последнему письму племянника, — проговорил вслух граф, — он теперь в Анвере, откуда вскоре отправится в Англию. Он просит писать ему в Лондон до востребования на почту. Этих сведений, наверно, будет мало, но…

— Вполне достаточно… — ответил Паласье.

И, опасаясь того, как бы этот ответ не вызвал подозрений, он поспешил прибавить:

— Мое отцовское сердце будет лучшим помощником.

На лице графа отразилось презрение: алчность и лицемерие в людях отталкивали его. Он поднялся со стула, тем самым напоминая посетителю, что ему пора удалиться, но Паласье опередил его.

— Господин граф, — сказал он, раскланиваясь, — не позволите ли вы мне обратиться к вам с еще одной просьбой?

— Говорите…

— Не предупреждайте господина Ружетера о моем посещении.

— Хорошо, я вам это обещаю.

— В таком случае мне остается только поблагодарить вас и заверить в том, что я никогда не забуду вашей доброты.

Граф Керу ничего не ответил и поспешил проводить посетителя до ворот. Но в ту минуту, когда Паласье в очередной раз снимал шляпу и раскланивался, граф вдруг задумался, а затем проговорил:

— Еще одно слово.

— Я к вашим услугам, ваше сиятельство.

— В какой день похитили вашу дочь?

Читатель, конечно, помнит, что почтенный господин Паласье явился к господину Вильбруа, прочитав объявление о ста тысячах франков награды тому, кто найдет или укажет местонахождение женщины, пропавшей двадцать второго апреля.

— Двадцать второго апреля, — быстро нашелся Паласье.

— Не может быть! — воскликнул граф Керу.

Паласье оскорбился:

— Не думает ли граф, что я все это сочинил?

— Вовсе нет, — ответил господин Керу, — но полагаю, что память вам изменила.

— В свою очередь, — сказал Паласье рассерженно, — хочу заметить вашему сиятельству, что ошибка с вашей стороны.

— Вам придется согласиться со мной, — с горечью возразил граф, — ведь двадцать третьего апреля мой племянник Губерт был здесь, в замке Трамбле.

Тут пришла очередь Паласье удивляться:

— Двадцать третьего? То есть на следующий день после похищения?

— Увы! И, к несчастью, я не могу ошибаться…

— Почему же?

— Потому что двадцать третьего апреля здесь было совершено преступление…

Услышав слово «преступление», Паласье, словно полковая лошадь при звуках музыки, затрясся на своих худощавых ногах.

— Преступление! Как? Здесь, в этом замке?

— Да, страшное преступление!

— Ради бога, расскажите мне об этом! Разумеется, мне очень неприятно затрагивать этот вопрос, но как знать! Это может заинтересовать вас гораздо больше, нежели вы полагаете…

— Что может быть общего между убийством моей жены Элен Керу и похищением мадемуазель Паласье?

Поверенный по делам сделался бледным как смерть, однако, не теряя самообладания, спокойно спросил:

— Извините меня, но не сказали ли вы только что, что господин Губерт де Ружетер был здесь двадцать третьего апреля?

— Это верно и ясно доказывает, что он не мог похитить вашу дочь двадцать второго.

Паласье с минуту подумал.

— Итак, здесь произошло убийство? — спросил он наконец.

— Да.

— А убийца?..

— Правосудие полагает, что преступник в их руках, но…

Паласье, забыв о собственном горе, заинтересовался чужим:

— Он не сознается?

— Он протестует против предъявленных ему обвинений.

— Расскажите мне об этом, — фамильярно попросил Паласье, усаживаясь на тумбу у ворот.

— Почему вас это интересует? — сухо заметил граф.

— Я отец, и мое сердце разбито — это правда. Но в то же время я человек и не могу оставаться безучастным к тому, что интересует все человечество. Не знаю, стоит ли вам об этом говорить, но совпадение чисел вызывает у меня некоторые подозрения. Что-то подсказывает мне, что вы не раскаетесь, если обо всем мне сообщите.

Подчиняясь просьбе Паласье, потому что его последние слова дарили надежду что-то прояснить, граф, не вдаваясь в детали, поведал о трагедии, случившейся двадцать третьего апреля. Когда господин Керу начал говорить, лицо Паласье приняло свое нормальное выражение. Не успел граф закончить печальное повествование, как Паласье, вскочив с тумбы, вскрикнул:

— Довольно, довольно! Мне не нужно больше ничего слышать. Ваш покорный слуга!

И без всяких церемоний Паласье развернулся и ушел. Он шагал так быстро, как будто за ним гнались жандармы. Граф Керу видел, как он исчез за опушкой леса.

— Однако он действительно сумасшедший. Пожалуй, я зря поверил всем его бредням.

Что бы сказал граф, если бы услышал то, что говорил удиравший Паласье!

Добежав до леса, он остановился, снял шляпу и положил ее возле дерева. Расстегнув галстук и запустив одну руку в волосы, сыщик воскликнул:

— Да, Паласье! Ты велик! Ты великолепен! Паласье все взвесит, обдумает и отыщет! Будущее поколение воздаст тебе по заслугам!

Утешив таким образом свое самолюбие, Паласье успокоился, поднял шляпу, надел ее, перевязал галстук и гордо приосанился.

— Вот как! — усмехнулся он. — Значит, господин Губерт де Ружетер… Если так… Почему нет?.. Как говорил господин Талейран-Перигор[13], все может быть.

Наши проницательные читатели, вероятно, не поверили этой истории о пропавшей дочери, выдуманной господином Паласье, но им наверняка было бы интересно узнать:

1. Каким образом Паласье очутился в замке Трамбле?

2. Зачем ему понадобился адрес Губерта де Ружетера?

3. Для чего нужна была эта выдумка о Розалинде Паласье?

4. По каким причинам Паласье, которому было поручено отыскать Нану Солейль, интересовался смертью Элен Керу?

Паласье принадлежал к числу людей, не имеющих постоянных занятий. Он перепробовал всего понемногу, но нигде не встретил удачи. Тогда в одно прекрасное утро он сказал себе: «Меня уже столько раз провели, что теперь я достаточно хитер, чтобы провести всех на свете. Меня надували, и отныне я буду делать то же самое».

Паласье, бывший негоциант, посредник в организации свадеб, письмоводитель нотариуса — одним словом, все что угодно, — решил остановиться на чем-то одном и стал поверенным по делам. Для смышленого человека, лишенного предрассудков, перо, бумага и чернила — великая вещь. Он стал очень опасен. Неутомимо преследуя должников, Паласье подкарауливал их, ловил, а затем хлопотал о том, чтобы они не скрыли имущества. Он также присутствовал на аукционах, где это самое имущество и распродавалось. Паласье до того изловчился, что стал известен как ловкий сыщик. Но у него было одно правило: всегда работать в одиночку. Как ни сложна оказывалась задача, как ни таинственен лабиринт, в котором хранилась тайна, Паласье, хладнокровный и уверенный в себе, шел туда один, вооружившись настойчивостью, терпением и ловкостью. Его система, однако, не имела ничего общего с подходом Куркодема.

Куркодем! Несколько раз уже упоминалось это имя. Читатель, вероятно, еще не забыл, что Паласье, представляясь господину Вильбруа, спросил его: «Куркодем сюда не приходил?» Этот господин также был поверенным по делам и из любви к ремеслу сыщиком. Свою разнообразную деятельность он прикрывал вывеской агента по найму рекрутов.

Куркодем с целой армией сыщиков на жаловании был соперником Паласье и благодаря средствам и многочисленным связям не раз отнимал у него хлеб. Мало того, Куркодем, набравшись дерзости, предложил ему, Паласье, вступить в его шайку. Конечно, гений сыска отказался и поклялся отомстить за нанесенное ему оскорбление.

Выходя от господина Вильбруа, Паласье думал так: «Это дело сулит сто тысяч франков. Куркодем не тот человек, чтобы упустить такой случай. А раз этот негодяй не интересуется пропажей Наны Солейль, значит, ему все известно. Если он не хочет указать место, где прячется мадемуазель, то это ему выгодно. Заключение: Куркодем — соучастник похищения, если таковое было, исчезновения, если девушка пропала, и умерщвления, если дело дошло до этого».

Рассуждая таким образом, Паласье улыбнулся и проговорил вслух:

— Что ж, сразимся, господин Куркодем, и посмотрим, кто кого!

И, не теряя ни минуты, Паласье взялся за розыски, не столько из желания помочь господину Вильбруа, сколько ради самого себя.

Мы избавим читателей от перечисления всех хитростей, пущенных в ход сыщиком-любителем, чтобы познакомиться с цветочницей и портнихой, живших в том же доме, где и Куркодем. Достаточно сказать, что нюх ему не изменил. Мадемуазель Флора, как помнит читатель, говорила о какой-то провинциальной даме, которая приехала к ней с молодым человеком из высшего общества и купила у нее подвенечное платье, венок и букет. Господин Вильбруа не обратил внимания на эти слова, но Паласье внимательно выслушал все до конца. И знаете, что он выяснил? Что эта дама и молодой человек были рекомендованы мадемуазель Флоре Куркодемом и что молодого человека звали Губерт де Ружетер!

Знал ли господин Ружетер Нану Солейль? Разумеется, знал, это было всем известно. Правда, Нана — рыжеволосая, а та дама — блондинка! Но эти два цвета так близки, что немного специальной краски — и дело сделано! Узнать, что Губерт де Ружетер был племянником графа Керу, Паласье не составило труда. Оставалось только найти этого молодого человека — и сто тысяч франков его!

Вот почему Паласье поехал в Рамбуйе, в замок Трамбле, сочинил историю о Розалинде и узнал все, что ему было нужно. Разумеется, сведения, полученные им, не отличались ясностью, но Паласье это не пугало. Какое торжество! Нанести поражение Куркодему! Еще два или три дня назад Паласье не осмелился бы и подумать об этом. Так как Куркодему еще ничего не было известно, следовало торопиться. Вот почему Паласье бежал со всех ног. Куда он направлялся? Мы это скоро узнаем, а пока вернемся к другим действующим лицам нашей истории.

XVIII

В ту минуту, когда Лантюр входил в больничную палату, состояние Давида резко ухудшилось. У него начался кризис, которого так опасался Сильвен.

— Ему конец! — воскликнул молодой человек.

Старый матрос прослезился. Музыкант — так он всегда называл Давида — ему никогда не нравился, но с тех пор, как открылось тайное подземелье, мнение Лантюра поменялось. По дороге в Рамбуйе Лантюр размышлял, что с ним бывало довольно редко. Понятное дело, он не мог воссоздать в голове полной картины случившегося, но внутренний голос подсказывал ему, что Давид не виновен. «Он, вероятно, мог убить ее в порыве отчаяния, — думал Лантюр, — но никогда не ввязался бы в заговор преступной шайки… Я слишком поторопился с обвинениями», — говорил себе старый матрос, вспоминая, какое деятельное участие он принимал в аресте Давида.

Теперь, зная, что несчастный юноша при смерти, Лантюр жестоко раскаялся. Фельдшер жестом показал Сильвену, что его присутствие и присутствие матроса может плохо отразиться на состоянии больного. Не заставляя просить себя дважды, они оба вышли в соседнюю комнату, оставив Давида на попечении фельдшера и сестер милосердия.

Сильвен вынес на руках и Аврилетту, которая все еще пребывала в состоянии летаргического сна. Матрос прислушивался к каждому слову, долетавшему через приоткрытую дверь. Так прошел час. Каждый раз, когда из палаты больного выходили сестры милосердия, Лантюр заглядывал внутрь. Ему, однако, так и не удалось ничего рассмотреть, потому что шторы там были опущены и стояла кромешная тьма. Но вдруг у постели Давида раздался громкий шепот, затем — облегченный вздох и несколько слов, произнесенных вполголоса. Эта была решительная минута.

У Сильвена от волнения подкашивались ноги. Он посадил Аврилетту в кресло и взглянул на Лантюра — руки их встретились в крепком пожатии. Дверь отворилась, и в комнату вошел фельдшер. Показав жестом, что не стоит говорить громко, он прошептал:

— Спасен! Теперь я могу ручаться за его жизнь.

— Слава богу! — вскрикнул матрос. — Господь позволяет тебе, Лантюр, загладить свою вину!

В это время за окном послышался топот копыт. Начинало светать, и Сильвен смог разглядеть, кто приехал.

— Граф Керу! — воскликнул он.

Действительно, это был граф, страшно взволнованный, с обнаженной головой и окровавленными волосами. Прежде чем Сильвен и Лантюр успели опомниться, господин Керу соскочил с лошади и поднялся в комнату Давида. Услышав приближающиеся шаги своего господина, Лантюр выбежал ему навстречу.

— Вы ранены? — ахнул он, увидев кровь на голове графа.

— Простая царапина. Об этом после поговорим. Сначала о важном. Мне нужно поговорить с вами, — сказал граф, обращаясь к Сильвену.

— Но как же кровь? — не унимался Лантюр.

— Оставь это! — вскрикнул граф. — А вы, Сильвен, потрудитесь проследовать за мной. Мне нужно переговорить с вами наедине.

Старый моряк замолчал, а юноша, поручив Аврилетту одной из сестер милосердия, вышел за графом. Через несколько минут они уже были в одной гостинице неподалеку от здания суда. Господин Керу, не проронивший до сих пор ни слова, наконец произнес:

— Теперь, когда нас никто не слушает, я могу поговорить с вами откровенно, ничего не скрывая. Прежде всего я должен признать, что был виноват перед вами, когда усомнился в искренности и правдивости ваших слов. Теперь я располагаю доказательствами, свидетельствующими о том, что Давида обвинили несправедливо. Преступника следует искать другим путем, а не тем, который мы избрали. Только вы теперь можете мне помочь, поэтому я сразу же поскакал к вам. Я счастлив, — прибавил граф, — что Провидение сохранило мне жизнь и тем самым позволило исправить ошибку.

— Что вы хотите сказать, господин Керу? Неужели вы подверглись опасности? Почему ваше лицо в крови?

— Эта кровь пролита рукой подлого убийцы.

— Убийцы? Боже мой! Еще одно преступление! Кто же это?

— Ему удалось скрыться. Час назад, когда я, проезжая по дороге из Трамбле в Рамбуйе, миновал перекресток Трех дубов, раздался выстрел: пуля задела голову.

— И вы не видели, кто стрелял?

— Я видел только дымок в кустах, где скрылся убийца. Моя лошадь понесла, и некоторое время я не мог остановить ее. Может быть, это обстоятельство и спасло мне жизнь, потому что злодей не смог выстрелить еще раз.

На лице Сильвена отразились удивление и испуг. Граф продолжал:

— Сначала я подумал, что это сделал тот же человек, который убил Элен.

— И вы не ошибаетесь, граф, так и следует заявить властям.

— Да, но прежде вы должны узнать, что произошло сегодня ночью в замке Трамбле. С помощью Лантюра я нашел подземелье, имевшее выход в павильон, где было совершено убийство.

— Наконец-то! — воскликнул Сильвен с торжествующей улыбкой. — Вы видите, граф, что имели дело не со лгуном и фантазером, когда я говорил вам…

— Более того, я убедился в том, что подземелье проходит через лес. К несчастью, подземный ход обвалился в одном месте, и каменные глыбы не позволяют пройти дальше.

— Теперь я все понимаю. Этот пожар в лесу устроили злоумышленники. Я не забыл о том взрыве… Это их рук дело: они хотели уничтожить подземелье.

— Все указывает на это.

— Значит, то, что видела Аврилетта, вовсе не было галлюцинацией?

— Нет, все это происходило наяву. Остается найти объяснение этой женщине в белом, которая не имела никакого отношения к убийству в Трамбле. Как бы ни разрешилась эта загадка, мы теперь точно знаем, что мошенники — вероятно, их было трое — через подземный ход пробрались в павильон и убили графиню. Я поклялся отомстить за смерть той, которой обещал посвятить жизнь, и сдержу свое слово. Довольно слабости и отчаяния! Я принимаюсь за дело и обращаюсь к вам с просьбой оказать мне содействие.

— И правильно делаете, граф. Я тоже хочу отомстить за бедного Давида, едва не отдавшего Богу душу, и Аврилетту, лишившуюся рассудка. Я весь в вашем распоряжении, граф. Клянусь, что не отступлю, пока виновные не получат по заслугам.

— Благодарю вас за поддержку, — произнес господин Керу. — Рад, что не ошибся в вас. Но это еще не все… Сегодня утром, за несколько минут до покушения, жертвой которого я едва не стал, в замке меня посетила довольно странная личность. Этот человек хотел выведать у меня сведения о местопребывании моего племянника Губерта де Ружетера. Я предполагаю, что покушение имеет прямую связь с этим посещением.

— Посетитель назвал свое имя?

— Да. Более того, он оставил свою карточку, на которой написано: «Паласье, поверенный по делам». Но кто может поручиться за то, что это его настоящее имя?

— Зачем ему понадобился адрес господина Губерта де Ружетера?

— Этот странный господин заявил мне, что двадцать второго апреля Губерт похитил его дочь! Я сказал, что этого не может быть, потому что Губерт двадцать третьего апреля, то есть на следующий день после предполагаемого похищения, был в замке. Я также заметил, что никакой ошибки здесь быть не может, потому что в тот злосчастный день произошло страшное убийство. После этих слов он смутился и стал настаивать на том, чтобы я сообщил ему подробности. Я согласился, но едва я успел передать ему все, что касается этого дела, как он раскланялся и убежал.

— Вот это действительно странно, — пробормотал Сильвен. — Вы говорили с ним наедине?

— Да, Лантюр ухал в Рамбуйе по моему приказанию.

— В таком случае этот незнакомец мог запросто лишить вас жизни еще в замке, а затем бежать, не навлекая на себя никаких подозрений.

— Согласен. Но, может, он боялся наделать шуму и предпочел подкараулить меня на дороге.

— Все это очень странно и запутанно.

— Наше дело раскрыть эту тайну. Прежде всего нужно выйти на след таинственного посетителя. Согласны ли вы помочь мне?

— Даже если придется рисковать жизнью, — ответил Сильвен, уверенность которого свидетельствовала о его твердой решимости.

— Благодарю вас, — сказал граф, пожимая Сильвену руку. — Как только я встречусь со следователем, я обязательно расскажу ему о нашем открытии. Если он сочтет нужным продолжить поиски и приостановить дело, то у нас появится время во всем разобраться.

— Хорошо, граф, но я прошу вас только об одном — отвезти Аврилетту в больницу, где за ней будут присматривать.

— Конечно! Если она поправится, то ее показания могут оказаться для нас весьма полезными. Мы же займемся таинственным незнакомцем.

— И куда мы направимся?

— В Париж. На его карточке нет адреса, но на его услуги есть спрос только в таких городах, где сталкиваются интересы миллионов людей.

— Что ж, в Париж! Фельдшер обещал дать мне рекомендацию к лучшему врачу, который занимается лечением нервных болезней. Давайте поедем сегодня, если нужно…

— Об этом я и хотел вас попросить. Как только я сообщу следователю о покушении, мы покинем Рамбуйе. Благодаря вашей помощи я чувствую в себе силы бороться. Перед нами стоит высокая цель — оправдать невинного. Не сомневайтесь, я не остановлюсь на половине пути.

— Можете рассчитывать на мою преданность, граф.

XIX

Нет парижанина, который бы не знал или по крайней мере не слышал бы о существовании дома умалишенных доктора Бонантейля — одного из самых знаменитых специалистов по нервным болезням. Его учреждение, отличавшееся прекрасным уходом за больными, размещалось в парке Нельи. Доктор Бонантейль в свои шестьдесят лет работал по экспериментальной системе. Он был среднего роста и с лысиной на голове. Биография этого замечательного доктора может уместиться в нескольких строках, но от этого она будет не менее интересной.

Тяжелое горе, пережитое им в молодости, определило род его занятий: любимая им мать лишилась рассудка именно в тот день, когда он сдал последний экзамен, чтобы получить степень доктора медицины. Молодой человек поклялся, что обязательно вылечит ту женщину, которая внушила ему любовь к науке и дала ему возможность стать тем, кем он был, хотя самые лучшие доктора отказывались браться за это дело.

«Ну, в таком случае, — сказал себе доктор Бонантейль, — это сделаю я, ее сын». И в течение трех лет молодой доктор ездил по лучшим университетам и академиям Европы и изучал действия различных лекарств. Когда Бонантейль вернулся в Париж, первый изданный им труд произвел революцию в ученом мире. Наконец его усилия вознаградились: он вылечил мать, которая провела возле него свои последние годы в здравом уме. С тех пор доктор Бонантейль посвятил себя науке. Сделав себе имя и состояние, он остался таким же бесхитростным человеком и неутомимым работником. Доктор был по-прежнему открыт к новым идеям и вел активную исследовательскую деятельность. Ни один молодой врач, обращавшийся к нему за помощью или советом, не получал отказа. Тем, кто слишком быстро отчаивался, Бонантейль говорил: «Любите науку со страстью. Она укрепляет и возвышает душу».

Доктор Бонантейль отказывался от всех почестей и отличий и как-то одной депутации, приглашавшей его занять место в академии, ответил так: «Кто дурно исполняет свои обязанности, тот заслуживает порицания, тот, кто, напротив, исполняет их добросовестно, заслуживает всеобщего уважения. Я считаю, что оно у меня есть, и это моя самая лучшая награда». Таков был человек, которому Сильвен поручил Аврилетту. Доктор сразу же заинтересовался этой нежной, кроткой девушкой. Не прерывая, он выслушал подробный и обстоятельный рассказ Сильвена обо всех событиях, которые потрясли Аврилетту. Пока юноша говорил, девушка стояла рядом с ним и, по-видимому, не осознавала того, что происходило вокруг.

— Итак, господин доктор, — спросил Сильвен, закончив свой рассказ, — вы полагаете, что выздоровление возможно? Я готов пойти на любые жертвы…

— Я расскажу вам одну древнюю легенду, — прервал его доктор. — Один князь, владевший несметными богатствами, заболел неизлечимой болезнью. Тогда он приказал вылить пирамиду из золота и объявил в своих владениях, что ее получит тот, кто сумеет его вылечить. Никто, однако, так и не смог это сделать. Больной, чувствуя приближение смерти, приказал вынести себя на солнце. Когда мимо князя прошел нищий в лохмотьях, он кинул ему фрукт, который сам тщетно пытался съесть. Нищий поднял его, а взамен дал князю зернышко, наполненное неизвестным составом. Что это было — никто не знал, но больной проглотил его и выздоровел. Нищего же отыскать не могли. Золотая пирамида так и осталась у князя, потому что нищий не знал грамоты и не мог прочесть объявления о вознаграждении.

Сильвен вопросительно посмотрел на доктора.

— Этим я хотел лишь сказать, — продолжал Бонантейль с улыбкой, — что золото меня нисколько не прельщает. Все, что может дать наука и к чему обязывает человеколюбие, я сделаю. Если я достигну успеха, это будет мне лучшей наградой, если же нет, то все золото на свете не утешит меня.

В тот же вечер Аврилетту поместили в отдельный павильон дома доктора Бонантейля. Однако нужно откровенно сказать, что доктор был несовершенен. У него был один недостаток, но у кого их нет? Этот недостаток заключался в страсти к висту. Шел на улице дождь или град, разыгрывалась ли страшная буря — каждый вечер после праведных трудов доктор Бонантейль отправлялся к кому-нибудь из друзей, чтобы поиграть в вист. В волнении от проигрыша или выигрыша он возвращался домой около одиннадцати или двенадцати часов ночи, и темнота уже стояла непроглядная, так как в те времена улицы освещались очень плохо.

Возвращаясь домой в тот вечер, доктор был особенно доволен собой: он выиграл двенадцать фишек. Вдруг он почувствовал, что сзади его схватили чьи-то крепкие руки; дуло пистолета коснулось его виска, а во рту моментально появился кляп. Доктор не успел даже крикнуть…

XX

Два мошенника, напавшие на доктора Бонантейля, видимо, были из числа тех опасных бродяг, которые ограничивают свою преступную деятельность в местности, прилегающей к заставам Парижа. Ощутив холод стали у виска, доктор услышал следующие слова:

— Молчи, не то застрелю!

Другой бродяга успел в это время связать за спиной руки несчастного доктора. Бонантейль и не думал оказывать сопротивление. Сначала он решил, что имеет дело с обычными воришками. По его мнению, это была простая случайность, которую он, как человек серьезный, воспринял достаточно хладнокровно. Но вскоре он убедился, что ошибся: неподалеку, за поворотом улицы, стояла карета. Мошенники быстро затолкали в нее доктора, затем один из них тоже забрался внутрь. Прежде чем доктор Бонантейль успел опомниться, его уже везли в неизвестном направлении.

Фонарей у кареты не было, вместо стекол — деревянные доски, так что доктор не имел никакой возможности разглядеть черты лица своего спутника и чувствовал только приставленный к груди пистолет. Это было настоящее похищение. Тот, кто считает, что сердце доктора Бонантейля в эти минуты учащенно билось, совершенно его не знает. Его отличительными чертами были хладнокровие и стоицизм.

Когда прошло первое удивление, он философски отнесся к своему приключению. Все указывало на то, что мошенники не собирались ни убивать его, ни грабить: они могли это сделать, не устраивая похищения. Теперь доктору больше всего хотелось узнать, что же заставило преступников напасть на него. Но, в сущности, зачем же было ломать голову? Это ночное путешествие когда-нибудь закончится, и все откроется само собой. Досаждало лишь одно обстоятельство: карета все катилась и катилась — прогулка обещала быть долгой. Доктор, стараясь лишний раз не шевелиться, забился в угол кареты, чтобы не возбудить подозрений у бандита, пистолет которого все время был направлен ему в грудь.

Господин Бонантейль перебрал в голове всех, кого знал, но так и не определил, кто мог его похитить. Врагов у него не было, а люди, которым он сделал хоть немного добра, не стали бы благодарить его таким неординарным способом. Все эти размышления, однако, не помешали доктору заснуть. Но едва он забылся, как громкий хриплый голос прокричал над ухом:

— Приехали, выходите!

«Наконец-то!» — подумал господин Бонантейль. Он приподнялся и не без помощи, любезно оказанной вооруженным бандитом, выбрался из кареты. Под ногами был мелкий песок. Доктор хотел было осмотреться, чтобы понять, где он находится, но темнота стояла непроглядная, к тому же ему на глаза моментально надели повязку. От кляпа его, однако, освободили, руки развязали, но продолжали крепко держать за плечи.

Несмотря на то что доктор ничего не видел, он догадался, что был в каком-то саду: под ногами шуршал песок, и на ветру шелестели листья. Опять же с помощью похитителя доктор Бонантейль поднялся по лестнице и услышал, как перед ним со скрипом открылась тяжелая дверь. В лицо пахнуло теплом. Пленника быстро провели через другую дверь, а затем приказали:

— Садитесь!

Бонантейль с осторожностью повиновался: вытянув вперед руку, он нащупал большое мягкое кресло и устроился в нем. «Ну, — подумал он, — по всей вероятности, дело касается какой-нибудь любовной интриги, значит, здесь не зарежут. Такой мебели в разбойничьем притоне не бывает». Судя по тишине, воцарившейся в комнате, доктор заключил, что он остался в комнате один. Он хотел было снять повязку, чтобы оглядеться, но мысль о том, что дуло пистолета по-прежнему может смотреть него, остановила доктора. Ждать ему пришлось недолго. В соседней комнате послышались шаги, затем до него донесся знакомый голос похитителя:

— Он там, в малой гостиной.

— Хорошо, — раздался в ответ более молодой голос. — Ждите моих дальнейших приказаний.

Доктор каким-то образом догадался, что в комнату вошел новый, неизвестный ему человек. Чьи-то руки сняли повязку с его головы, и господин Бонантейль вздохнул свободнее. Стоит ли говорить, что пленник сразу же поспешил окинуть комнату взглядом. Роскошь, присутствовавшая во всем, свидетельствовала о богатстве и художественном вкусе хозяина жилища. Но все внимание доктора быстро переключилось на человека, стоявшего перед ним.

Это был высокий мужчина, одетый в великолепный черный костюм строгого покроя; тонкая сорочка отливала белизной; изящные руки выдавали аристократическое происхождение. Что касается лица этого господина, то его скрывала черная бархатная маска. Все, что можно было видеть, — это белый лоб, на котором еще не было морщин, и округлый широкий подбородок. Из всего этого доктор тотчас заключил, что незнакомец хорошо сложен и молод. Как видно, господин Бонантейль отличался большой наблюдательностью. Лицо его приняло обыкновенное выражение, и он заговорил первым:

— Ну что же? Я жду.

Молодой человек, по-видимому, углубившийся в свои размышления, вздрогнул, словно его внезапно разбудили.

— Вы и есть доктор Бонантейль? — спросил он.

Это был тот же голос, который доктор слышал в соседней комнате.

— Точно так, — ответил пленник.

— Я очень извиняюсь, — сказал незнакомец, — за этот странный способ, к которому мне пришлось прибегнуть…

Доктор, закинув ногу на ногу, быстро прервал молодого человека:

— Боже мой, к чему эти формальности? Я не дитя и читал несколько романов, к тому же я знаю жизнь. Нетрудно догадаться, что в этом доме есть существо, нуждающееся в моей помощи. Я хотел бы вам заметить, что было бы более прилично, принимая во внимание мой возраст и положение, явиться ко мне в дом и там попросить меня о помощи. Моя честь и профессиональный долг стали бы вам лучшими гарантиями, чем все эти таинственные меры. Но что сделано, то сделано. Я буду вам очень признателен, если вы задержите меня ровно настолько, насколько это будет необходимо. А теперь я к вашим услугам.

Все то время, пока доктор говорил, молодой человек не мог скрыть своего нетерпения, но он невольно подчинился авторитету и строгости доктора Бонантейля.

— Вы не знаете причин, которые заставили меня поступить подобным образом. Перед таким человеком, как вы, я должен был извиниться, что я и сделал. Обстоятельства вынудили меня…

— Вы уже сказали это, — тихо заметил доктор. — Не будем терять время на бесполезные прения. К делу, пожалуйста, к делу…

— Прежде чем я начну говорить о нем, я должен потребовать от вас…

— Чего же?

— Сохранения тайны. Поклянитесь мне честью, что никогда и никому не откроете приключений этой ночи…

Доктор Бонантейль резко поднялся и, скрестив на груди руки, произнес:

— Когда вы, наконец, закончите со своими предисловиями? Если я откажусь дать клятву, вы что же, прикажете убить меня? Не думаете ли вы меня запугать?

Юный авантюрист составил ошибочное мнение о своем пленнике. Бонантейль во время долгих путешествий так часто подвергался всякого рода опасностям, что привык к ним, и в такие моменты, вместо того чтобы бояться, он, напротив, становился храбрее. Еще немного, и он вовсе отказался бы помогать в таких условиях. Молодой человек с достоинством проговорил:

— Я мог бы довольствоваться и простым обещанием с вашей стороны, если бы дело касалось меня одного, но речь идет о спасении другой… другой личности…

— Женщины, не правда ли? Я так и думал. Ну, довольно разговоров! Мужчина или женщина — не важно. Если человек страдает или его жизнь в опасности, человеколюбие предписывает мне исполнить долг.

— Однако, клянусь честью, если вы скажете кому-то хоть слово о том, что вы увидите или услышите здесь, несчастья не миновать.

Бонантейль, пожав плечами, проговорил:

— Какие громкие слова! Давайте покончим с этим. Повторяю вам, что вы не получите от меня другой гарантии, кроме уважения, которое я питаю к своей профессии.

Молодой человек после минутного колебания сказал:

— Есть еще кое-что… В настоящем случае речь идет о расстройстве умственных способностей. Сможете ли вы определить, как лечить такую болезнь, и отвечать на вопросы, не видя лица больной?

— Нет. Все дело в болезни: расстройство и беспорядок в мыслях отражаются именно на лице и в глазах пациента.

Услышав этот ответ, незнакомец снова задумался.

— Ну хорошо, идите же! — сказал он решительно немного погодя. — Я доверяюсь вашей чести, но повторяю, что малейшая неосторожность повлечет за собой страшные последствия.

— Я понимаю, — отозвался Бонантейль, — я понимаю!

Человек в маске подошел к опущенной занавеси и пригласил доктора следовать за ним. Бонантейль, мы не скроем, был сильно заинтригован. Несмотря на внешнее спокойствие, это таинственное приключение не могло не вызвать его любопытства. Без лишних колебаний он пошел вслед за незнакомцем, который, отдернув занавес, стал подниматься по лестнице, устланной толстым ковром, заглушавшим шум шагов. Оказавшись на втором этаже, молодой человек толкнул богато украшенную дверь и посторонился, чтобы пропустить доктора вперед.

— Проходите, — пригласил человек в маске.

Бонантейлю не нужно было повторять дважды. Комната, в которую он вошел, поражала роскошью. Стены и потолок будуара были обиты бело-голубой материей и отделаны серебром; люстра освещала комнату матовым светом, придавая обстановке фантастический оттенок. Больше всего доктора, однако, поразила женщина, неподвижно лежавшая на диване. Ее лицо было прикрыто легкой прозрачной вуалью.

— Вот та особа, о которой я вам говорил, — произнес молодой человек.

Его голос, до сих пор отличавшийся твердостью, вдруг смягчился, и доктор невольно взглянул на незнакомца, все еще скрытого маской. Через ее прорези господин Бонантейль увидел блестящие глаза. Лежавшая на диване женщина, по-видимому, не замечала ничьего присутствия. Спала она или находилась в бессознательном состоянии? Одной рукой она как бы поддерживала голову, откинувшуюся назад с удивительной грацией. Ни одно движение не обнаруживало в ней жизни. Доктор молча наблюдал: веки спящей были опущены, бледные губы полураскрыты.

— Если вы хотите, чтобы я вылечил эту несчастную, — наконец заговорил он, — вы должны рассказать мне, каким образом и при каких обстоятельствах все произошло. Словом, меня интересует история ее болезни. Я вас слушаю.

Ожидая ответа и не спуская глаз с таинственного существа, неподвижность которого делала его похожим на труп, доктор опустился в кресло. Опершись о камин, незнакомец также не спускал глаз с больной и, казалось, находился под влиянием какой-то магнетической силы. Доктору пришлось повторить свой вопрос. Молодой человек поднял голову и нерешительно ответил:

— Я сейчас удовлетворю ваше любопытство, но избавьте меня от объяснения причин, сблизивших эту даму и меня. Достаточно сказать, что они очень серьезны и трагичны…

Помолчав с минуту, он продолжал:

— Так трагичны, что иногда я даже опасаюсь за свой рассудок. Так или иначе, но вследствие… кризиса эта молодая особа, прежде такая живая и веселая, наделенная всеми лучшими качествами, впала в это состояние, из которого ничто не может ее вывести… Порой она просыпается и возвращается к жизни. Но и тогда, оглядевшись, она не произносит ни слова. В эти короткие моменты я стараюсь расспросить ее, растормошить, но все тщетно! Она лишь пристально смотрит на меня, но не узнает. Затем ее глаза тускнеют, и, спокойная, тихая, она опускается на подушки и пребывает в таком состоянии до двадцати часов. Вот и все, что я могу вам рассказать…

Бонантейль внимательно, не перебивая, слушал человека в маске, и потому от него не ускользнуло, что голос рассказчика порой становился дрожащим, а временами он даже сотрясался всем телом, хотя и старался это скрыть.

— Я уже сказал вам, — проговорил доктор, — что мне нужно ближе осмотреть больную.

— Как вам угодно.

Незнакомец подошел к дивану и, протянув руку, чтобы приподнять вуаль, вдруг отдернулся, как от огня.

— Откройте лицо сами, — резко обратился он к Бонантейлю.

Доктор, не проронив ни слова, повиновался, но в эту минуту подумал: «Кто знает, не сумасшедший ли он? А может, вообще преступник…» Не останавливаясь на этой мысли, господин Бонантейль осторожно приподнял вуаль, и его глазам представилась необыкновенная красота. Перед ним была молодая женщина лет двадцати с милым, кротким лицом, обрамленным чудными белокурыми локонами. Приподняв голубое покрывало, он увидел, что она в белом платье.

Взяв за руку спящую, доктор пытался по биению пульса определить, что с ней происходит. Затем, отпустив руку, приподнял веки пациентки и внимательно осмотрел ее глаза. Но что он в них заметил? Что так поразило его и вызвало удивление? Совладав с собой, господин Бонантейль повернулся к незнакомцу, желая узнать, заметил ли он его волнение. Но тот по-прежнему стоял у камина и, погрузившись в размышления, смотрел в другую сторону.

А поразило ученого медика вот что: по расширенным зрачкам глаз он понял, что бедняжку отравили каким-то неизвестным растительным ядом. Путешествуя по Азии, доктор не раз сталкивался с подобными случаями. Но больше всего его удивило то, что несколько часов назад он обнаружил тот же симптом у Аврилетты. Вот почему Бонантейль в первую минуту не смог скрыть волнения, которое, правда, осталось незамеченным. Такое странное совпадение могло, впрочем, быть и делом случая. Надеясь в будущем разъяснить это недоразумение, он поспешил поднести к носу молодой женщины флакон, который осторожно откупорил. Но это не дало никаких результатов. Послушав сердце новой пациентки и еще раз осмотрев ее, доктор Бонантейль задумался. Молодой человек вопросительно на него посмотрел.

— Выслушайте меня, — обратился к нему доктор, — и будьте со мной откровенны.

— Обещаю вам.

— Вы много путешествовали?

Незнакомец удивился этому неожиданному вопросу.

— Ну так что же? — настаивал доктор.

— Да, я много путешествовал.

— И за пределами Европы?

— Нет, там я никогда не был. Я ограничился только Францией, Англией, Германией и несколькими северными государствами.

— Вы были в Алжире?

— Нет.

— А в Испании?

— Нет, не был… Но я не понимаю, к чему все эти вопросы?

— Вы согласны с тем, что доктор волен выбирать способы лечения?

— С этим я совершенно согласен, однако…

— Оставим споры, — прервал его Бонантейль. — Как долго она пребывает в таком состоянии?

Видимо, вопросы доктора крайне раздражали незнакомца, потому как он снова вздрогнул и смутился.

— Не можете ли вы, — продолжал доктор, от которого не ускользнула реакция молодого человека, — что-нибудь мне разъяснить? Мне кажется, что трагические обстоятельства — я напоминаю вам ваше же собственное выражение — еще не изгладились из вашей памяти, не так ли?

— Совершенно верно, — ответил незнакомец и, решившись наконец говорить, подошел к док— тору: — Драма, на которую я вам намекал, свершилась… приблизительно месяц назад…

— А прежде ничего подобного не происходило с молодой женщиной?

— Никогда!

— Вы давно ее знаете?

— Несколько лет, — с неохотой ответил молодой человек.

Бонантейль, немного подумав, произнес:

— Судя по таинственности, которой вы себя окружаете, вы вряд ли захотите, чтобы я посещал вас в дальнейшем. И я сомневаюсь, — прибавил он с улыбкой, — что вы когда-нибудь снова решитесь прибегнуть к такому оригинальному способу, чтобы обратиться ко мне за советом. Из всего этого я заключаю, что вам нужно прописать лечение, не требующее серьезного вмешательства и моего постоянного контроля. Дайте мне бумагу и перо…

Молодой человек поклонился и вышел, оставив на время доктора одного. Бонантейль воспользовался этой возможностью, чтобы внимательнее осмотреть больную.

— О! — прошептал он, заметив на кистях рук и кончиках пальцев бедняжки едва заметные синяки. — Это же следы борьбы, значит, имело место насильственное похищение. Черт возьми! Таинственный незнакомец что-то скрывает!

В эту минуту в комнату вернулся молодой человек, по-прежнему в маске, и принес все необходимое для того, чтобы выписать рецепт. Доктор сел за стол и принялся за дело. Закончив писать, он подал незнакомцу рецепт и сказал:

— Если состояние больной ухудшится, я советую вам вот что… Напишите мне без подписи, приняв все необходимые меры предосторожности, на почту до востребования. Я вам отвечу.

— Ах! — воскликнул молодой человек, и в его голосе в первый раз отразилось сильное волнение. — Если бы вы только смогли ее спасти!

— Я отвечу вам словами Амбруаза Паре[14], — произнес доктор. — Я лечу, но силы выздоравливать дает Бог!

Через минуту доктора снова, с повязкой на глазах, довели до той самой кареты, что привезла его сюда. Как и прежде, господин Бонантейль не мог понять, по какой дороге ехал. Когда он очутился у моста Курбевуа, в двух шагах от дома, уже начинало светать. Доктор вернулся домой в глубокой задумчивости. Отказавшись от отдыха, в котором он так нуждался, господин Бонантейль принялся за новый труд.

«Я начну с этой девушки, Аврилетты, — решил он. — Для начала следует убедиться в том, что память мне не изменила».

XXI

Оставим на время доктора Бонантейля и расскажем о приключении одного из действующих лиц нашего повествования. В то самое утро, даже в тот самый час, когда доктору вернули свободу, в Париж, через заставу Ванв, двигался один субъект. Он шел очень быстро, словно опасаясь, что его задержат. Сторожа, однако, не обратили на него никакого внимания по той простой причине, что при нем не оказалось багажа — субъекту просто нечего было предъявлять.

Оказавшись в черте города, наш герой остановился, как будто задумавшись, куда же ему податься. Мимоходом заметим, что наш путешественник был, судя по внешнему виду, весьма прост и не особенно уделял внимание своему туалету. Он был весь мокрый, в грязи и вид имел весьма жалкий. Правда, стоило лишь раз взглянуть в его честную, открытую физиономию и огромные глаза, как неприятное впечатление тут же исчезало. Нет, этот несчастный не таил зала и не для того объявился в Париже, чтобы пополнить какую-нибудь шайку грабителей или убийц. Внешность его, однако, не внушала доверия. Куда же он направлялся?

Его, по-видимому, это не особенно заботило: он просто брел с низко опущенной головой, как бы повинуясь собственному чутью. Оказавшись на какой-нибудь улице, он шел по ней до конца. Затем, остановившись и оглядевшись по сторонам, возвращался назад. Похоже, он что-то искал, но что именно? Так он прошел по Итальянскому шоссе и свернул на улицу Муфегар. Здесь он уже чувствовал себя спокойнее и решался подходить к дверям кабачков, откуда доносился приятный запах бульона и говядины — любимых блюд каждого работяги. Просил ли он там милостыню? Сложно сказать, ведь он не говорил ни слова. Правда, если какая-нибудь добрая душа, тронутая его жалким видом, кидала ему какую-нибудь снедь, он не отказывался, а разделавшись с угощением, молча продолжал путь.

Последуем за ним. Вот он прошел мимо Пантеона, даже не удостоив его вниманием, затем — мимо Люксембургского сада, вход в который ему был воспрещен из-за неопрятного вида. Так как он не принадлежал к числу нарушителей, презирающих постановления властей, то беспрекословно повиновался. Обойдя обнесенный оградой сад, он очутился возле театра Одеон и, не взглянув на афишу, ускорил шаг и добрался до набережной Конти, недалеко от Института. К счастью, за проход через мост Искусств больше не взимали пяти сантимов. Эту плату благодаря Богу и революции отменили, иначе нашему путешественнику пришлось бы сделать большой крюк. Тем же прогулочным шагом он прошел под арками, смотревшими на улицу Риволи, но тут возникло одно ничтожное обстоятельство, которое кардинальным образом повлияло на его судьбу.

Прежде чем решить, куда идти дальше, он остановился и задумался. И как раз в этот момент нашего субъекта раздосадовала одна личность, вертевшаяся неподалеку и даже посмевшая задеть его! Конечно, он вслух, и довольно громко, выразил свое неудовольствие. Заметив, что это не произвело должного эффекта, он бросился на обидчика. Вот когда разразилась гроза! Но в следующий же миг наш путешественник получил зонтиком в грудь и услышал следующее:

— Получи, грязный пес!

Раз уж эти слова были произнесены, мы считаем себя вправе нарушить инкогнито нашего старого знакомого. Наш бродяга — не кто иной, как Паком, очутившийся в подземелье вместе с Сильвеном. Какому чуду они оба были обязаны своим спасением? Здесь важно кое-что пояснить. Читатели, вероятно, не забыли, что Сильвен, тщетно пытаясь сдвинуть камень, спустился на дно колодца в полном изнеможении, не столько из-за того, что потратил много сил, сколько из-за спертого воздуха и отсутствия воды. Крестьянин впал в полное беспамятство и лежал, не двигаясь.

Положение Пакома было несколько лучше: он не страдал духовно. Сначала пес, конечно, испугался, когда камень с грохотом опустился над его головой, но затем, оправившись от испуга, уселся на земле и, задрав нос кверху, задумался… Но о чем? Это мы сейчас узнаем. Посидев с полчаса, он вскочил, беспокойно обошел пещеру и, остановившись у одной из стен, стал рыть землю. Вскоре вырытая Пакомом яма разрослась в ширину до полуметра и стала довольно глубока. Вдруг пес весело залаял: под землей оказались маленькие камушки, которые, выделяясь из общей массы, легко вылетали из ямы. Паком так старательно рыл землю, что вскоре образовался проход в другой колодец, откуда пахнуло свежим воздухом. Не колеблясь, собака юркнула в него и с веселым визгом и лаем понеслась вперед. Когда Паком пробежал метров сорок, проход стал подниматься вверх, и наконец пес очутился на свободе, в густых зарослях кустарников…

Гордый своим открытием, Паком не медля ни минуты побежал назад — к своему товарищу по несчастью. Трудно описать все те усилия, которые Паком употребил на то, чтобы разбудить Сильвена и заставить его последовать за собой. Бедный молодой человек в полубессознательном состоянии ползком едва добрался до выхода и затем некоторое время шел вперед, пока от переизбытка свежего воздуха и упадка сил не опустился на землю. Паком, увидев, что выполнил свою задачу, отошел в сторонку и улегся в придорожной канаве. Бог знает сколько времени пес спал, но, когда он открыл глаза, хозяина возле него уже не было. Сильвен ушел, не заметив собаки.

«Куда же он делся? Куда идти?» — крутилось в голове у Пакома. Полаяв и поскулив, он побежал наудачу… На дороге его поймал один крестьянин и привязал к телеге. Долго описывать все те мучения, которые вынес несчастный Паком, пока не освободился из неволи и не отправился в Париж. Вот почему его так вывел из себя удар зонтиком на улице Риволи. Но Провидение покровительствовало Пакому. Как раз в эту минуту мимо него проезжала карета. Пес запрыгнул на нее и прицепился к подножке. Чья-то сильная рука схватила животное, и оно оказалось у хозяина. Сильвену не терпелось получить новые сведения об Аврилетте, и он ехал к доктору.

XXII

Обеспокоенный ночным приключением, доктор Бонантейль не забыл своих постоянных больных, в том числе Аврилетту. Девушка стала вести себя спокойнее, и доктор мог начать наблюдать за ней. Читатель, конечно, помнит, что, осматривая глаза таинственной незнакомки, доктор Бонантейль заметил в них то же, что и у Аврилетты. Дальнейшие наблюдения позволили доктору укрепиться во мнении о том, что девушек отравили. Его удивляло только то, что одни и те же симптомы замечены у женщин, не имевших между собой ничего общего.

Мы уже упоминали о том, что доктор Бонантейль, путешествуя, познакомился с действием растительных ядов, в частности, из коры дерева манкон. Африканские негры часто прибегали к этому средству, чтобы избавить себя от боли и страданий во время мучительных пыток. У доктора сохранились частички этого вещества, которое он пока не торопился изучать, потому как полагал, что оно неизвестно в Европе. Однако теперь он не сомневался в том, что никакой другой яд не мог оказать подобного действия. Доктор заперся у себя в кабинете и открыл всегда находившийся под замком шкаф с ядовитыми веществами. В отдельной коробке лежали кусочки черной коры манкона. Господин Бонантейль положил один из них на стол и стал рассматривать под микроскопом. Исследование очень заинтересовало ученого. Что же он откроет? Перед чем-то неизвестным даже самые смелые первопроходцы испытывают страх.

Вдруг в дверь постучали. Слуга пришел доложить, что доктора ждут в приемной. Второпях господин Бонантейль опустил коробочку с ядом в карман. В приемной его ждал Сильвен. Доктор еще накануне получил письмо, извещавшее его о визите молодого человека. Бонантейль хотел узнать у Сильвена, что стало причиной болезни, поразившей Аврилетту. Сильвен, предварительно сообщив господину Бонантейлю о том, что он прибыл к нему по рекомендации от фельдшера из Рамбуйе, начал свой рассказ. Молодой человек поведал доктору о своем фантастическом приключении в подземелье, которое не раз вызывало улыбку у других слушателей. Еще вчера медик, быть может, отнесся бы к этому повествованию скептически, но невероятное происшествие прошлой ночи, где он играл одну из главных ролей, сделало его снисходительнее. К тому же Сильвен был спокоен и уверен в себе. Это внушало доверие.

— Уверяю вас, — проговорил молодой человек, заканчивая рассказ, — во всем этом нет ни грамма вымысла…

— Я верю вам, — ответил доктор, — но позвольте мне задать вам один вопрос. Девушка в припадке сумасшествия говорила, что ее похитили и спрятали в каком-то доме?

— Точно так. И, скорее всего, именно там ее и отравили.

— Отравили? — переспросил господин Бонантейль.

Мнение, высказанное Сильвеном, как нельзя лучше согласовывалось с собственными наблюдениями доктора.

— А она не называла лиц, совершивших это преступление?

— Пока ни одного.

— Постарайтесь не удивляться моему вопросу и скажите, не встречали ли вы когда-нибудь в Клер-Фонтене или в Рамбуйе иностранцев — уроженцев Африки или Азии?

— Нет, никогда.

Все это время доктор вертел в руках последний номер газеты, который он взял со стола в приемной, и изредка кидал на него рассеянные взгляды. Вдруг он удивленно вскрикнул и бросился к окну. Опустив руку в карман, он вытащил из него очки, поспешно надел их и прочел вслух:

— Нана Солейль пропала! Похищена! Неужели это… Странно!.. Очень странно!

Удивление доктора Бонантейля было очень велико, когда он увидел это объявление в иллюстрированной газете. Господин Вильбруа приказал описать приметы пропавшей и напечатать ее портрет. И это был портрет женщины, которую доктор видел прошлой ночью в таинственном доме! Паком, до этой минуты спокойно лежавший у двери, вдруг подбежал к доктору. Собака тряслась всем телом и подпрыгивала.

— Ваша собака взбесилась! — воскликнул доктор.

— Как? Мой верный друг Паком? Взбесился? — Сильвен не верил своим ушам. — Боже, сохрани меня от нового несчастья!

Паком лег на пол, потом снова вскочил. Он тряс головой, словно желая избавиться от того, что жгло ему горло.

— Мою собаку отравили! — вскрикнул Сильвен.

— Отравили? — повторил доктор.

Сильвен бросился к собаке.

— Оставьте ее, я все понял! — вдруг сказал Бонантейль.

— Что? Что вы поняли?

— Вот, смотрите…

Доктор наклонился и поднял с пола кусочек бумаги. Рядом с ней лежали частицы черной коры манкона: господин Бонантейль случайно рассыпал их, когда доставал из кармана очки. Сильвен испуганно посмотрел на доктора.

— Это яд? Паком погиб!

— Может быть, его еще удастся спасти…

Собака стала спокойнее и стояла на месте, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Потом ее лапы подкосились, и она растянулась на ковре. Доктор Бонантейль поднял веки у животного и прокричал:

— Я не ошибся! Больше никаких сомнений!

— Доктор, — спросил Сильвен, — он будет жить?

— Думаю, что да. Но, как бы то ни было, этот факт должен положительно сказаться на нашей больной.

— Что вы имеете в виду?

— Пока не расспрашивайте меня ни о чем, идите к Аврилетте и запаситесь мужеством. Я обещаю вам сделать все возможное для той, которую вы поручили моим заботам.

— Я верю вам, доктор.

Сильвен, склонившись над Пакомом, по-прежнему лежавшим на полу без движения, хотел унести его собой.

— Не трогайте собаку, — остановил его доктор. — Она теперь принадлежит мне… по праву науки, — прибавил он с улыбкой. — Я надеюсь, что ее жизни ничто не угрожает. Идите, не бойтесь.

Сильвен вышел и в сопровождении одного из фельдшеров направился к комнате Аврилетты. Оставшись один, доктор позвонил слуге.

— Отнесите собаку в кабинет, — распорядился он, когда тот явился, — и скажите моему помощнику, что я жду его там.

Господин Бонантейль еще на несколько минут задержался в приемной и, снова взяв в руки иллюстрированную газету, проговорил:

— Нана Солейль! Никаких сомнений, это ее портрет! Подобное сходство — большая редкость, если не сказать, что вообще невозможно… Итак, молодая женщина, которую я видел в таинственном доме, была похищена, эта же пропала… Странное совпадение! К несчастью, я не могу определить, когда именно женщина впала в летаргию из-за отравления ядом, который уже лишил рассудка Аврилетту… Что мне делать?

Доктор понятия не имел, где находился тот дом, в который его возили с завязанными глазами. Да если бы он и знал, что бы это изменило? Разве он не дал слово человеку в маске? Разве он не пообещал никому не говорить о том, что видел и слышал в том таинственном доме? Но что, если это преступление? Незнакомец, по-видимому, сам ничего не знал об отравлении, жертвой которого стала молодая женщина.

— Кто эта Нана Солейль? — продолжал размышлять доктор. — Вероятно, куртизанка, одна из тех женщин, которые глумятся над честью семейств и страстной любовью своих несчастных жертв… Однако странное дело: когда я смотрел в ее лицо, то не видел в нем ничего, кроме отражения чистой, невинной души.

Доктор Бонантейль стал внимательно разглядывать портрет Наны Солейль.

— Да, — проговорил он наконец, — на этом лице запечатлено выражение жестокости и цинизма. Его никак нельзя спутать с тем, спокойным и кротким. Сомнение мучит меня… Во что бы то ни стало я должен раскрыть эту зловещую тайну. Надо встретиться с господином Вильбруа, этим сумасшедшим, готовым отдать целое состояние тому, кто вернет ему, возможно, вовсе не достойный его предмет любви.

В эту минуту в приемной появился слуга и доложил, что помощник ожидает доктора в кабинете. Бонантейль положил газету в карман и вышел. Когда доктор увидел, что его помощник приготовил все инструменты, необходимые для вскрытия, он закричал:

— Что вы! Уберите все это немедленно!

— Как так? — удивился тот. — Мы не будем ее вскрывать?

— Нет! — воскликнул Бонантейль. — Собака отравлена, и я взялся ее спасти.

Помощник доктора ухмыльнулся, но затем сообразил, что у доктора должны быть свои причины так поступать, и внимательно выслушал Бонантейля, разъяснившего все обстоятельства дела.

XXIII

В восемь часов вечера того же дня небо покрылось темными тучами, и пошел крупный холодный дождь. Редкие прохожие поднимали воротники и, ежась от холода, ускоряли шаг. Время от времени по улице Ренн проезжала повозка с какой-нибудь кладью. Извозчик немилосердно хлестал лошадь, которая от этого нисколько не ускорялась. Вы, разумеется, скажете, что в такую погоду несладко приходится торговцам-разносчикам. Тем не менее одна странная личность, расхаживавшая по тротуару от улицы Таранн до первых домов улицы Ренн, с вами не согласилась бы.

Эта странная личность, казавшаяся на первый взгляд представительницей слабого пола, была страшно худощава, а два метра роста только усиливали это впечатление. В лотке, висевшем у нее на шее, лежали фрукты: яблоки, груши, апельсины, но все они были черные и гнилые. Торговка, по-видимому, не очень-то переживала о своем товаре. Она ходила взад-вперед по тротуару, присаживалась на него и предлагала прохожим купить фрукты. Заметим еще одну странность: если бы кто-нибудь подошел к нашей торговке поближе, то непременно услышал бы такие слова, которые до вступления романиста Эмиля Золя в Академию не вошли бы ни в один лексикон.

— Собачье дело! — ворчала «грациозная дама». — Мне это начинает надоедать. Выходи же, старый черт!

От нетерпения торговка прыгала на месте и постукивала каблуками о мостовую. Иногда из лотка выпадали гнилые яблоки, но это, похоже, ее совершенно не расстраивало. Каланча снова принималась расхаживать по тротуару, не упуская из виду дом, среди обитателей которого была и мадемуазель Флора.

— Девять часов! — воскликнула торговка, услышав звон. — И по-прежнему никого! Неужели я окажусь в дураках? Но это невозможно! Я сам слышал, как он сказал: «Пойду сегодня вечером». Следовательно, он пойдет. Не такой он человек, чтобы оставаться дома из-за дождя. Да и в конце концов, разве это плохая погода для подобного рода дел? Итак, терпение, Кастор, терпение, будем ждать!

Едва торговка проговорила эти слова, как дверь дома отворилась, и в свете газового рожка, освещавшего коридор, обрисовался темный силуэт. Человек этот, небольшого роста и крепкого сложения, был в длинном плаще и шляпе с широкими полями. Увидев, что дождь все еще льет, он поставил на пол какой-то большой пакет, открыл зонтик и, опять взяв пакет, пошел по улице.

— Вперед, Кастор! — сказала торговка, вернее, как читатели уже догадались, Жан-Ипполит Кастор Паласье.

Человек, за которым он последовал, был не кто иной, как Куркодем. Паласье давно уже следил за ним и случайно подслушал сказанные им слова: «Пойду сегодня вечером!» Этого было достаточно, чтобы сыщик насторожился. Теперь он рассуждал так: «Если он возьмет карету, значит, не будет обделывать свои делишки. Это очевидно. Ничто не выдает так, как экипаж и извозчик. Полиция всегда сумеет их отыскать. Но если он пойдет пешком, то это уже кое-что. О, знание человеческого сердца!»

Паласье следил за своей жертвой издали. Казалось, у его сапог не было ни каблуков, ни подошв, и даже самое чуткое ухо не расслышало бы его шагов. Он не шел, а скользил. Однако Куркодем тоже был весьма осторожен. Два или три раза он, не останавливаясь, быстро оглянулся и, не обнаружив причин для беспокойства, продолжил путь. Торговка вдруг исчезла. Но куда?

Кто-то сказал, что лучшее средство проследить за кем-нибудь — это идти впереди. Мы готовы согласиться с этим, если слежка непродолжительна по времени. Но представьте себе, что вы идете через весь Париж и все время видите перед собой одного и того же человека. Не догадаетесь ли вы о его намерениях? Не захотите ли отделаться от неприятного спутника?

Паласье был очень ловок, и чутье его не обмануло: в тот день Куркодем собирался провернуть грязные делишки. Миновав мост Сен-Пер и площадь Карусель, он прошел по улице Друо и направился к Монмартру, а затем — на улицу Мон-Сени. Паласье продолжал следовать за ним, стараясь держаться как можно дальше и незаметнее. И Куркодем был совершенно спокоен! Что касается мэтра Кастора, то он давно уже расстался с лотком гнилых яблок и на ходу успел снять юбку. Обвернув ее вокруг пояса, он спрятал ее под рубашкой. Шелковая шапочка на затылке превратила его в типичного посетителя ночных увеселительных заведений низшего разряда.

Куркодем, по всей вероятности, добрался до места назначения: нигде не задерживаясь, он прошел всю улицу Мон-Сени и, остановившись у заброшенного домика, наполовину сколоченного из досок, тихо постучал в дверь. Прошло несколько минут. Куркодем терпеливо ждал. Вероятно, между ним и теми, кто был за дверью, шли переговоры, но Паласье находился слишком далеко, чтобы услышать хоть слово. Наконец Куркодему открыли, он быстро вошел внутрь, и дверь захлопнулась. Кастор только и успел разглядеть человека, одетого во все черное. Странная вещь! В окнах света не показалось. Таинственное свидание происходило в темноте.

— Черт возьми! — выругался Паласье. — Просвети меня, Видок, мой наставник!

После этого воззвания Паласье приступил к действиям. Отсутствие огня в доме, правда, немного смущало его. Как ни слабо освещалась улица, все-таки проще было увидеть его, нежели тех, кто находился в доме. Действительно, хитрецы не зря осторожничали. Паласье пришлось обратиться к стратегии Наполеона.

Читатели, конечно, помнят, что, когда сыщик отправился к графу Керу, ему уже было известно, что Куркодем и Губерт де Ружетер были заодно в деле похищения Наны Солейль. Но рассказ графа открыл Паласье новые горизонты. Навострив уши, шпион-любитель внимательно выслушал все, что касалось преступления, совершенного одновременно с похищением Наны Солейль. Любой другой на его месте не увидел бы в этих двух случаях ничего общего, но у Паласье был хороший нюх. Он чуял, что между убийством графини Керу и похищением Наны Солейль есть связь — в лице Губерта де Ружетера.

Выслеживать этого молодого человека, имевшего достаточно серьезные основания скрываться, можно было долго. Паласье рассуждал так: или Губерт похитил Нану, и в таком случае она когда-нибудь появится на водах или в блестящем казино, или же он участвовал в убийстве графини и поэтому теперь скрывается где-нибудь со своей любовницей и будет скрываться весьма продолжительное время, так что никакие розыски результатов не дадут.

Первым условием успеха служит удачное начало. Были ли письма Губерта к дяде серьезным доказательством того, что он находился за пределами Франции? Очевидно, нет. Можно поручить другу или хорошему приятелю опускать письма в ящик и таким образом обманывать старого моряка. Паласье был твердо уверен, что Губерт де Ружетер не покидал Францию. Взвесив все, сыщик пришел к выводу, что Губерт де Ружетер и Куркодем тесно связаны между собой. Но какой у них был общий интерес — этого он не знал. «Ружетер с Наной Солейль, видимо, был у Куркодема, следовательно, не стоило упускать последнего из виду, чтобы через него-то и добраться до неизвестного X алгебраической задачи», — решил он.

Много чего темного оставалось для Паласье в этом деле, но он в себе не сомневался. Он чувствовал, что держит в руках тонкую нить, которая скоро превратится в канат, а затем — в железную цепь. Его главной задачей теперь было узнать, к кому пришел Куркодем и зачем. Следовало действовать весьма аккуратно, чтобы не выдать врагам своего присутствия.

Не забывая об осторожности, Паласье ползком подобрался к дому и, убедившись, что его никто не заметил, поднялся и приложил ухо к деревянной ставне. Не услышав ни звука, сыщик догадался, что следовало обойти постройку: возможно, в доме была другая комната, лучше скрытая от посторонних глаз. Исполнение такого плана требовало новых стратегических соображений, которые Паласье блестяще реализовал. Позади дома был сад, обнесенный оградой. Ловко ее преодолев, сыщик очутился перед черной стеной без окон и дверей. Положение осложнялось. Однако человек, который вошел сюда, — не мог же он провалиться сквозь землю! Но там, как и со стороны улицы, чуткое ухо Паласье не уловило ни звука. Сыщик решился ждать, и правильно сделал. Прижавшись к ограде и выжидая, он вдруг вздрогнул от радости. А произошло вот что. В самом низу дома, почти у самой земли, блеснул огонек. Паласье впился в него взглядом. Огонек поднимался и в то же время становился ярче, мелькая между щелей в досках.

«О! — подумал Паласье. — Значит, мой голубчик и вправду был под землей, а теперь поднимается». Сыщик подошел к стене и через щелку стал подглядывать. Паласье был готов ко всему, однако то, что он увидел, взволновало бы даже самого хладнокровного человека: посреди большой комнаты с черными закопченными стенами зияла дыра с лестницей, круто устремлявшаяся вниз. Свеча, горевшая в медном подсвечнике, стояла у поднятой крышки погреба и слабо освещала фигуры трех человек. Одна из них была женщиной лет сорока-пятидесяти, одетой в бедное плате. Она стояла позади всех, в глубине комнаты. Ближе к свече, возле погреба, сидел Куркодем, а перед ним стоял человек с большим глиняным кувшином в руках, наполненным золотом.

В ту минуту, когда взгляд Паласье остановился на этом третьем персонаже, раздался звон — это несколько золотых монет упали на пол. Женщина, стоявшая в стороне, быстро подбежала к ним и, схватив свечу, стала их подбирать. Затем сыщик увидел, как крышку погреба опустили и поставили на нее тяжелый массивный стол — и тайного хранилища как не бывало!

Мужчины уселись за стол, а женщина осталась стоять, не спуская глаз с кувшина. Свеча, горевшая на столе, дала возможность Паласье увидеть их лица.

— Черт возьми! Это же Блазиво! — прошептал он. — Как все усложняется!

Седовласый еврей Блазиво был ростовщиком, грабителем и не раз имел дело с полицией. Паласье, хорошо знакомый с трущобами Парижа, знал его не один год. Совсем недавно Блазиво приговорили к позорному наказанию. И вот теперь неожиданно выясняется, что он замешан в этом деле, которое из-за участия старого еврея становилось более чем просто подозрительным.

К несчастью, наш друг Кастор, несмотря на то что видел их лица, не разобрал ни слова из их разговора. Паласье мог строить свои предположения, основываясь только на жестах, впрочем, весьма выразительных. Куркодем разложил на столе большой лист бумаги и пальцем указывал на проведенные на нем линии. Блазиво внимательно их рассматривал. По мимике собеседников Паласье заключил, что они сводили счеты. Но что же могло их связывать?

Сыщик помнил, что Куркодем принес с собой большой пакет, которого теперь и след простыл. Что же там было? Собеседники тем временем о чем-то договорились. Блазиво своими крючковатыми пальцами ловко отсчитывал золотые монеты и ставил их столбиками. Паласье насчитал по пятьдесят золотых в каждом, или тысячу франков. Блазиво продолжал запускать свои костлявые руки в кувшин и выкладывать новые столбики — их было уже двадцать. Куркодем, подавшись вперед, горящими глазами следил за руками старого еврея. Тридцать, сорок тысяч, пятьдесят!

Паласье чувствовал, как на лбу у него проступил пот, не оттого, что его мучила зависть или жажда наживы, — просто он сразу смекнул, что такая крупная сумма означает крупную аферу. Он задумался: какое же преступление связывает этих двоих? Волнение не мешало Паласье радоваться своему открытию. Он наконец напал на след Куркодема и получил-таки возможность отомстить врагу за все свои неудачи и двухчасовую прогулку под дождем.

Блазиво между тем все считал. Кувшин опустел. Паласье едва переводил дух. Когда еврей закончил, столбиков было сто двадцать. Да, сто двадцать тысяч франков золотыми монетами в этой грязной лачуге, как в кассе государственного банка! Но это было еще не все. Еврей отставил пятьдесят столбиков в одну и шестьдесят в другую сторону и рукой указал старухе на меньшую долю. Она протянула худощавые руки, взяла золото и улыбнулась, затем нагнулась к полу и подняла кожаный мешок, куда ссыпала золото. После этого старуха сказала что-то еврею, чего при всем старании Паласье никак не мог расслышать.

Опустив голову, она направилась к двери, которая выходила на улицу. Но едва она повернулась к сидевшим спиной, как Паласье увидел странную сцену… Куркодем опустил руку в карман и вытащил наполовину открытый нож. Но Блазиво не спускал с него глаз и, схватив его за руку, что-то быстро шепнул ему на ухо. В ту же минуту женщина обернулась.

— Прощайте, — сказала она в этот раз достаточно громко, так что Паласье мог услышать.

— Прощайте, Мэри-Энн, — ответил Куркодем.

Паласье вздрогнул. Это имя было ему известно. Но когда и при каких обстоятельствах ему случалось его слышать? Пока старуха удалялась, Паласье лихорадочно размышлял. Наконец ему удалось вспомнить, что это имя он слышал в замке Трамбле, и ему уже было не трудно восстановить в памяти тот факт, что в рассказе графа имя Мэри-Энн встречалось очень часто. Мэри-Энн была гувернанткой и воспитательницей жертвы преступления, и если она теперь носила костюм нищенки, то, вероятно, имела причины скрывать свое настоящее положение.

Паласье тотчас задал себе вопрос, дожидаться ли ему окончания сцены, происходившей перед его глазами, или кинуться по следам гувернантки. Связь между убийством графини Керу и исчезновением Наны Солейль стала очевидной. При малейшем колебании все могло погибнуть. Но Паласье никогда долго не думал; он сообразил, что Мэри-Энн была не бог знает какой находкой. Главные деятели были тут, перед ним. Не двигаясь с места, он позволил Мэри-Энн скрыться в ночной темноте. Все внимание его было устремлено теперь на двух сообщников, продолжавших говорить между собой, не возвышая голоса.

Куркодем положил на стол открытый футляр. По блеску содержимого Паласье тотчас заключил, что в футляре бриллианты. И действительно, это были два бриллианта в серьгах. Теперь шел новый торг. Но мошенники, по-видимому, не могли сойтись в цене. Куркодем настаивал, Блазиво отказывал… Вдруг соучастники вздрогнули — в наружную дверь кто-то сильно постучал. «Черт возьми! — подумал Паласье. — Это новость!.. Я хорошо сделал, что остался на месте».

В дверь постучали снова. Куркодем и Блазиво в ужасе переглянулись. Вслед за этим послышался новый стук, говоривший о крайнем нетерпении гостя. Блазиво жестом приказал Куркодему хранить молчание, после чего подошел к двери, выходившей на улицу. Старик вернулся через несколько секунд и шепотом сказал:

— Племянник!

— Племянник? — повторил Куркодем. — Но почему в такой поздний час?

— Все равно, нужно открыть… может быть, он пришел предупредить нас о серьезной опасности.

Стук между тем становился все сильнее. Еврей решился наконец отворить. Вновь прибывший в промокшем платье быстро вошел в комнату и гневно вскрикнул:

— Что за шутки, господа? С каких это пор вы заставляете меня ждать?..

— Не так громко, господин Ружетер, не так громко! — попросил Блазиво.

— Ты думаешь, проклятый еврей, что в такое время кто-то будет подслушивать под дверью?

Ружетер! Это был он, племянник графа Керу! Паласье ликовал. Казалось, все актеры этой драмы сговорились показаться ему на глаза… а этот еще и говорит громко… Следовательно, Паласье все выяснит! Ему достанутся не только сто тысяч франков, но и слава! Куркодем побежден! Какая удача для последователя Видока!

Действительно, вошедший был не кто иной, как племянник графа Керу Губерт де Ружетер. Что связывало этого юного аристократа с подобными мошенниками? С каким нетерпением ожидал Паласье ответа на этот вопрос!

— Что происходит? — спросил Куркодем тревожно.

— Сейчас узнаете, — отрывисто ответил Губерт. — У меня нет времени, я не могу терять ни минуты. Я должен выехать из Парижа ночью…

— Вы, господин Губерт? Но какова причина такой поспешности?

— Здесь находиться небезопасно, я должен скорее пробраться за границу… там по крайней мере я смогу окружить заботой несчастную женщину, требующую ухода…

— Берегитесь! — предостерег его Блазиво. — Вы задумали опасное дело… не совершите неосторожного поступка.

— Я все рассчитал, — холодно ответил Ружетер. — Я знаю, что рискую головой… но теперь уже поздно отказываться. Я пойду до конца…

«Какие громкие фразы, хотя речь идет о похищении Наны Солейль… простой куртизанки!» — думал между тем Паласье.

— Итак, я снова обращаюсь к вашей помощи: нужно, чтобы в пять часов — вы слышите, ровно в пять часов — карета стояла на месте, вы знаете… я сяду в нее с… больной и доеду таким образом до первой станции Северной железной дороги… Следующей ночью я отправлюсь в Англию. Вы поняли?

— Хорошо, — отозвался Куркодем. — Но вы даете нам слишком мало времени…

— Вам заплатят, — повелительным тоном произнес Губерт.

Блазиво состроил гримасу.

— Да, бумагой… как всегда, — проговорил он.

— Моя подпись потеряла ценность в ваших глазах?

— О, нет… хотя ваш дядюшка кажется более живучим, чем вы надеялись.

— Удар, который его поразил, смертелен… потеря женщины, которую он любил, не замедлит свести его в могилу… немного терпения, черт возьми!

— Гм! — промычал Блазиво. — Все это хорошо, но срок неопределенный…

Губерт выругался.

— Могу я рассчитывать на вас или нет?.. Ну, да вы сами зашли слишком далеко, чтобы теперь отказываться… Нужно покончить с этим, мое присутствие в Париже опасно для всех нас… Вам так же важно, как и мне, чтобы я исчез, а со мной и та, о существовании которой не должно быть никому известно… В последний раз спрашиваю, вы хотите мне услужить?

— Ну хорошо! Все будет сделано! — ответил Блазиво не без колебаний.

Разумеется, Паласье даже не смел надеяться на такую удачу. Теперь он держит в руках своего врага, а кроме того, получит сто тысяч франков. Это было уже слишком много для одного раза! Через несколько минут огонек потух. Трое соучастников вышли из лачуги, а за ними на расстоянии крался Паласье, обдумывая план атаки.

XXIV

Вернемся к доброму доктору Бонантейлю, который, испытав столько треволнений за один день, к вечеру чувствовал себя разбитым. Сильвен вышел от доктора в глубокой горести. Его свидание с Аврилеттой было тяжелым. Состояние девушки внушало ему серьезные опасения. Она его не узнала. Напрасно Сильвен старался пробудить в ней воспоминания о днях, проведенных среди лесов и равнин, о ее детстве и веселых играх. Все было бесполезно. Только изредка на губах Аврилетты появлялась грустная улыбка, тогда как глаза ее продолжали бесцельно блуждать по стенам комнаты.

Удрученный, Сильвен вышел из дома доктора, оставив у него последнего своего друга — Пакома. Он брел, опустив голову, как вдруг услышал, что кто-то громко назвал его имя. Молодой человек тотчас узнал графа Керу — тот остановил карету, в которой ехал, чтобы окликнуть Сильвена.

— Вы, господин граф!

— Я вас искал и верно предположил, что вы ушли в больницу…

— Что вам угодно?

— Садитесь со мной, — живо сказал граф, глаза которого горели странным блеском. — Не далее как сегодня я должен окончить дело, которому посвятил все силы, что у меня остались… Я рассчитываю на вас.

— Я к вашим услугам…

— Садитесь же. Ах! Элен должна быть отомщена!

И карета быстро помчалась вперед.

Доктор Бонантейль при содействии помощника добился удовлетворительных результатов в своих изысканиях и потому, взяв трость и шляпу с широкими полями, решительно вышел из дома. Он направился к господину Вильбруа. После долгих размышлений доктор сказал себе следующее: «Да, совесть честного человека не должна колебаться, однако… есть одно очень важное „но“. Если бы речь шла только о похищении Наны Солейль, то есть если бы женщина добровольно позволила новому любовнику похитить себя, значит, доктору, которого призвали к больной, ничего не оставалось бы, кроме как лечить ее и ухаживать за ней, сохраняя тайну. Но тут совсем другое дело. Эта молодая женщина находится под влиянием сильного яда, неизвестного, возможно, никому в целой Франции, следовательно, никто не сумеет прекратить его действие. Кто ее отравил? Это первый вопрос. Второй: был ли господин Вильбруа соучастником преступления и не прибегает ли он к этим розыскам, чтобы скрыть истину?.. Вот два вопроса, которые нужно разрешить непременно со всей возможной осторожностью».

Итак, доктор хотел начать свои изыскания с посещения самого Вильбруа. Разумеется, ему неприятна была мысль о том, чтобы вмешиваться в дело, действующие лица которого были весьма подозрительными. Но он считал это вмешательство своим прямым долгом. Приняв в соображение все обстоятельства дела, доктор решился действовать без колебаний. Окликнув проезжавшего мимо извозчика, он приказал везти его к господину Вильбруа.

Поспешим же на улицу Эйлау. Жорж де Вильбруа потратил громадные деньги, не достигнув никакого результата и не получив ни одного полезного сведения об исчезновении Наны Солейль. Эта неудача еще больше разожгла желание Вильбруа открыть истину. К каким средствам следовало еще прибегнуть? Не одна любовь была двигателем его настойчивых розысков — им начинало овладевать сомнение. Какую роль разыгрывала Нана Солейль в этой драме, которая, в сущности, возможно, была просто комедией? Из полуслов и улыбок людей, окружавших его, он понял, что его положение становится смешным, и потому готов был принести любые жертвы, лишь бы пролить свет на это темное дело.

В одну из таких минут к нему явился Дюмонсель с докладом о донесениях агентов, разосланных во всех направлениях. Вильбруа прочел рапорт Дюмонселя и все письма, полученные от корреспондентов. Неудача преследовала его: ни одного указания, ни одной дельной справки он в этих письмах не нашел. В эту минуту вошедший слуга доложил, что хозяина желает видеть неизвестный господин. Последний, полагая, что посетитель явился с какими-нибудь новыми предложениями услуг, не хотел его принимать, но незнакомец так настойчиво требовал встречи с хозяином дома, что пришлось его впустить.

— С кем я имею честь говорить? — осведомился Вильбруа, когда они остались наедине.

— Милостивый государь, — ответил незнакомец, — я принадлежу к числу полицейских чиновников…

Вильбруа вздрогнул. Это было первое вмешательство полиции в дело Наны Солейль, что показалось ему хорошим предзнаменованием.

— Но чего же, сударь, вы хотите от меня? — спросил он.

— Потрудитесь прежде ответить на мой вопрос: имеете вы какие-нибудь сношения с одной подозрительной личностью по имени Паласье?

— Действительно, сударь, я знаю этого человека.

— Не давали ли вы ему поручений?

— Поручений? Нет, но он — как и многие другие — предложил мне свои услуги, и я принял это предложение с единственной целью — скорее отыскать женщину, которая, как вам, вероятно, известно, пропала.

— У вас не было никаких других дел с этим человеком?

— Я его видел первый и единственный раз.

— Должен объявить вам, милостивый государь, что Паласье обвиняют в убийстве…

— Его? В убийстве? Но как связано совершенное им преступление и ваше присутствие в моем доме?.. Я его совсем не знаю и ничего не могу сказать в его оправдание.

— Однако же он рассчитывает на вас…

— Я вас не понимаю. Потрудитесь выразиться яснее.

— Сейчас объясню. Эта депеша была адресована вам, но задержана по приказанию высшей власти.

— Покажите.

— Вот она, прочтите.

И сыщик предъявил депешу, в которой Вильбруа прочел:

«Вильбруа, улица Эйлау. Все открыто. Будьте готовы при первом извещении ехать за границу. Паласье».

— Итак, сударь, — сказал сыщик, устремив взор на Вильбруа, — я думаю, фразу истолковать не трудно. Я уже пояснил вам, что этого Паласье подозревают в убийстве. Господину префекту угодно сейчас же получить самые точные разъяснения относительно смысла этой депеши.

Сыщик, стараясь выражаться как можно деликатнее, тем не менее ясно высказал все, что господину Вильбруа не пришло в голову сразу. Не все ли ему было равно, что Паласье подозревают в том или ином преступлении? Однако смысл депеши, адресованной ему этим поверенным по делам, возбудил подозрение американца.

Вильбруа едва сдержал негодование, которое его охватило.

— Я в свою очередь прошу вас объясниться, сударь! — вскрикнул он. — Какое мне дело до того, чем занимается этот человек? Как и многие другие, он пришел предложить мне свои услуги, чтобы напасть на след исчезнувшей… Я решительно ничего не знаю о его прошлом и о том, совершил ли он какое-нибудь преступление или нет! Какое мне дело до этого!..

Вильбруа говорил с такой горячностью, что сыщик не решался его перебить, пока он не замолчал, и затем только сказал:

— Вы не поняли меня. Я знаю, кто вы, милостивый государь, и администрация не может сомневаться в вас, какими бы подозрительными ни казались ваши поступки…

— Однако, сударь…

— Я повторяю свой вопрос: можете ли вы объяснить мне смысл этой телеграммы?.. Если я настаиваю на скорейшем ответе, то потому, что от этого зависит распоряжение власти…

Тогда Вильбруа внимательно прочел депешу, на которую сначала едва обратил внимание, и воскликнул:

— Но, милостивый государь, ничего не может быть проще! Паласье — по крайней мере таким мне кажется смысл этих двух строк — вышел на след пропавшей женщины и уведомляет меня, что мне придется поехать за границу для дальнейших розысков.

— Чем вы объясните тот факт, что он выражается недостаточно ясно?

— Я не могу отвечать за стиль Паласье, однако должен заметить, что слова «Все открыто» в депеше, адресованной мне, совершенно ясны. Они имеют только один смысл и относятся к одному-единственному делу — к пропаже Наны Солейль… Этот Паласье взялся отыскать ее следы… без сомнения, он нашел объяснение непонятному исчезновению Наны… И наконец, если он просит меня быть готовым к отъезду, то потому, что не может действовать самостоятельно, не получив моего согласия…

Господин Вильбруа вернул себе самообладание и выражался ясно и хладнокровно, что не могло не произвести благоприятного впечатления на смышленого сыщика. Впрочем, как мы увидим позже, полицейский чиновник преследовал совсем не ту цель, которую подозревал американец. Префектуре нужно было знать, сообщал ли Паласье американцу о чем-нибудь еще. Теперь становилось очевидным, что раньше Вильбруа не получал от него никаких извещений. Сыщик поднялся со стула.

— Господин Вильбруа, я не хочу, чтобы вы дурно истолковали цель моего визита. Теперь я могу рассказать вам всю правду. Некоторое время назад недалеко от Парижа было совершено ужасное преступление… убили одну молодую женщину, почти сразу после брачного благословения. Арестовали человека, который, судя по всем полученным сведениям, все-таки оказался не виновен. Но следствие, а кроме того, покушение на жизнь мужа несчастной жертвы преступления подало повод заподозрить участие Паласье, подозрительной личности, которая если еще и остается на свободе, тем не менее находится под тщательным присмотром полиции… Я знаю еще больше, чем уполномочен вам открыть… Итак, мы думали, что в этой депеше кроется намек на новое преступление… может быть, этот человек хочет поймать вас в ловушку под предлогом, что укажет вам след разыскиваемой вами особы. Как бы то ни было, я прошу вас, милостивый государь, дать мне честное слово, что раньше завтрашнего дня вы не покинете Париж. А если получите новое извещение от Паласье, то не будете действовать и не примете никаких мер, не известив прежде префектуру, которая, будьте уверены, не откажет вам в содействии.

Вильбруа не раздумывая пообещал все, что от него требовали, так как это было ради его же блага, и сыщик, раскланявшись, удалился. Американец дал слово не предпринимать ничего вне пределов Парижа, не известив об этом полицию. Ах, если бы он был одарен способностью, которую приписывают себе заокеанские медиумы, — если бы он мог прочесть через сюртук сыщика одну бумагу, также написанную телеграфными символами!.. Но едва сыщик ушел, как господину Вильбруа доложили о приходе доктора Бонантейля, готового, как мы уже знаем, действовать решительно по получении нужных сведений. Откровенно сказать, Вильбруа был не в настроении снова пускаться в длительные объяснения с незнакомцем, но, увидев честное, открытое лицо старика, сразу почувствовал к нему симпатию.

Бонантейль начал с того, что назвал свое имя, звание и профессию, а затем продолжил:

— Милостивый государь, не подумайте, что мной руководит расчет, который, наверно, движет множеством авантюристов, соблазненных вашей рекламой и обещанием ста тысяч вознаграждения…

Эти слова были произнесены тем сухим тоном, который должен был с первой же минуты обозначить твердые убеждения посетителя. Вильбруа поспешил уверить доктора, что у него не было подобной мысли. Тогда доктор принялся изучать лицо Вильбруа и наконец попросил объяснить ему, кто такая эта Нана Солейль, какие отношения связывали его с ней — одним словом, открыть ему все, ничего не утаивая. Вильбруа не колебался ни минуты. Он почувствовал потребность высказаться этому доброму, почтенному доктору… Говоря о Нане, Вильбруа разгорячился и вскрикнул:

— Я сумасшедший, но что делать?.. Я люблю ее… эту женщину, со всеми ее странностями и капризами… Она целиком и полностью завладела мною… и, сознаюсь вам, я до сих пор убежден, что она не могла добровольно меня покинуть… не знаю… будто внутренний голос подсказывает мне, что тут кроется какая-то тайна… преступление, может быть…

И, так как он остановился, отирая мокрый лоб, доктор попросил:

— Продолжайте, сударь.

Он вспомнил тот таинственный дом, и убеждение, что незнакомка была отравлена, еще сильнее окрепло в нем.

— Я не знаю, доктор, с какой целью вы задаете мне вопросы, но я почему-то доверяю вам и говорю с вами как с другом. Эта женщина любила меня, я в этом убежден. Ради меня она оставила эту беспорядочную жизнь, которая принесла ей определенную известность, порвала все связи с прошлым и…

— Все? — спросил доктор.

Вильбруа на минуту задумался:

— Я знаю, что она изредка принимала одного прежнего друга… на что просила у меня согласия, заверяя честью, что я не должен подозревать ее в чем-нибудь дурном или подвергать сомнению эти дружеские отношения…

— И вы, разумеется, поверили? — спросил, улыбаясь, Бонантейль.

— Да, поверил. Я вообще всегда верил ей и хотел лишь быть по-настоящему любимым… Впрочем, ее старшая горничная, вполне мне преданная, на мои расспросы отвечала, что между Наной и этим ее другом были только деловые отношения. Все говорили о скупости Наны, и я полагал, что исключительно финансовые операции…

— Связывали с ней этого молодого человека, — договорил доктор Бонантейль.

— Именно так… А разве я упоминал, что это был молодой человек?

— Нет, но ваше смущение как нельзя лучше доказывает, что я угадал.

— Да, вы правы, это был молодой человек…

— Я не спрашиваю у вас его имя, — перебил его доктор, — по крайней мере сейчас… Но что мне необходимо — так это его приметы.

Вильбруа вздрогнул и пристально посмотрел на доктора. В его голове мелькнула блестящая мысль. До сих пор Вильбруа об этом ни разу не подумал!

— Ответьте мне… — попросил доктор.

— Хорошо, — сказал Вильбруа, сделав над собой усилие. — Я видел его особенно часто в том обществе, которое посещало Нану Солейль… Ему двадцать пять лет, он высокого роста, широкоплечий, не лишен благородства в лице, но иногда, например во время игры, глаза его блестели страшным зловещим огнем, который является признаком сильных страстей…

Многие подробности были пустым звуком для доктора, видевшего молодого человека всего один раз, и то под маской, но в целом это описание настолько совпадало с поведением и внешностью таинственного незнакомца, что доктор внимательно выслушал Вильбруа до конца. Нужно заметить, что у доктора была удивительная способность подмечать все, даже самые незначительные особенности других людей; например, он с потрясающей правдоподобностью умел подражать голосу любого человека.

— Посмотрите на меня, — попросил доктор Вильбруа и, повернувшись к нему спиной, начал подражать походке и позам молодого человека в маске.

При виде этого необыкновенного сходства с оригиналом Вильбруа не смог скрыть изумления. Но, когда американец услышал, как доктор сказал: «Избавьте меня от объяснения причин, сблизивших эту даму и меня…» — он воскликнул:

— Губерт де Ружетер! Это он! Он!

— Заметьте, милостивый государь, — сказал доктор, вновь поворачиваясь лицом к Вильбруа, — я не спрашивал у вас его имя…

— Итак, это Ружетер! Этот негодяй! — закричал американец вне себя.

— Пожалуйста, успокойтесь, милостивый государь, прошу вас, иначе вы заставите меня пожалеть о том, что я продемонстрировал вам свое умение подражать…

— Ради бога! — прервал его Вильбруа, голос которого дрожал от волнения. — Ответьте только на один вопрос: видели вы ее?..

— Вот о чем я и хотел с вами поговорить… У вас, разумеется, есть ее портрет или простая фотография?

— Разумеется! Да! У меня целый альбом… вы увидите ее в профиль, в три четверти… это была ее мания — делать снимки…

С этими словами американец протянул руку к одному из ящиков письменного стола. Взяв альбом, он с трепещущим сердцем подал его доктору:

— Возьмите… откройте сами.

Бонантейль был слишком человеколюбив, чтобы не понять страданий этого господина. Взяв альбом, он отошел к окну и начал рассматривать карточки. Но, едва взглянув на первые две, он удивленно вскрикнул, после чего поспешно вынул из кармана номер иллюстрированной газеты, так поразившей его час тому назад. Тогда он вернулся к столу, вынул фотокарточки из альбома и аккуратно разложил на столе. Внимательно рассмотрев их и сличив с изображением в газете, Бонантейль воскликнул:

— Я был уверен… это не она!

— Не она? — растерянно повторил Вильбруа, следивший за доктором.

Не отвечая, доктор продолжал, как бы обращаясь к самому себе:

— Нет, это не она!.. Хотя как не ошибиться с первого взгляда?.. Почти никогда подобное сходство не встречается между людьми… но теперь я не сомневаюсь… Если этот снимок в газете еще мог ввести меня в заблуждение, то фотография не оставляет у меня сомнений: природа создала двух женщин по одному образцу, но их души наложили на лица различные отпечатки. Нет, это не то девственно ангельское личико, которое я видел там… — И, обращаясь к Вильбруа, доктор добавил: — Милостивый государь, клянусь вам честью, что женщина, которую я видел… да, я сознаюсь… которую я видел с господином Ружетером… не Нана Солейль…

— Но в таком случае для чего же вы приходили ко мне?

— Чтобы рассеять подозрение, появившееся у меня при виде этого снимка в газете… Теперь я убедился… никакого сомнения быть больше не может: та женщина не имеет ничего общего с этими фотографиями.

— Однако вы говорили о сходстве?..

— Да, и это сходство до того удивительно, что, рискуя своей репутацией и именем, я готов поклясться, что эти две женщины рождены одной матерью.

— Как! Вы полагаете?..

— Что господин Ружетер похитил одну женщину и что эта женщина, которую отравили неизвестным ядом, сестра Наны Солейль… Все это странно, невозможно, если хотите, но правду, однако, следует искать этим путем… и я ее найду.

И, оставив ошеломленного Вильбруа, доктор выбежал из комнаты.

XXV

Было восемь часов вечера. Вокзал железной дороги в Крейле тускло освещался несколькими газовыми рожками. Начальник станции медленно ходил по полотну дороги с сигарой в зубах, а его помощник сидел и просматривал иллюстрированную газету. Сторожа меланхолично возили тележки с багажом, каждый был занят своим делом. Газетчик длинным деревянным ножом торопливо складывал листы вечерней газеты, полученные им с поездом только что, в 7 часов 15 минут.

В буфете все было приготовлено, и блюда расставлены на столы. В залах путешественников не было. Изредка показывались желающие сесть в вагон на этой станции. Кассир спокойно сидел за решеткой оконца, покачиваясь из стороны в сторону. Но вдруг на дороге у вокзала послышался топот лошадей, скачущих галопом. Карета остановилась у подъезда. Дверца открылась. Из нее выскочила длинная фигура в желтоватом пальто, с крошечной шапкой на голове.

— Начальник станции? — спросил он у служащего.

— А что вам нужно?

— Мне нужно сейчас его увидеть… — произнес незнакомец на ломаном французском.

Так как все доказывало, что это был англичанин, начиная с ужасного выговора, заканчивая его туалетом, сторож, лениво встав, сказал:

— Пойдемте, милорд.

Милорд проследовал в одну дверь, в другую, в третью, вышел на платформу и, узнав начальника станции по его форменному платью, бросился к нему навстречу.

— Сэр! Сэр!

— Что вам угодно?

— У вас есть мужчина и женщина?..

Начальник станции посмотрел на него с удивлением:

— Мужчина и женщина? Это очень неопределенно.

— О… Я объясню сейчас… — проговорил незнакомец.

— Объясните, милорд, объясните.

— Я хотел сказать… путешественник и путешественница… мужчина высокий… молодой… женщина молодая… больная.

— Извините, милорд, я вас не понимаю… вы ждете кого-нибудь?

— Yes! Yes! Двоих…

— Вы посмотрели в зале?

— Нет… это бесполезно.

— Почему же? К тому же ждать поезда здесь, на платформе, не дозволяется никому…

Англичанин выпрямился. Он, по всей видимости, был сильно взволнован и старался побороть свое волнение. Начальник станции, не любивший шуток, недоверчиво посмотрел на незнакомца. Не пьян ли этот иностранец? А может быть, он сумасшедший? Не подозвать ли полицейского, чтобы его задержали? Но англичанин продолжал говорить с уверенностью, хотя его весьма трудно было понять. Он ждал двух путешественников, одного мужчину и одну даму, молодую и больную, которые должны были сесть на поезд на этой станции и отправиться в Кале.

Теперь, когда выяснилось, что англичанин приехал первым, он успокоился, несколько раз извинился и, пройдя через залу, приблизился к двери, устремив глаза на дорогу. Так он и стоял там, но время от времени вздрагивал и подходил к кассе, у которой, однако, не было ни одного путешественника.

Вдруг послышалось восклицание «Наконец-то!» на чистейшем французском наречии. Что же произошло? На дороге показалась карета. Ехала она очень медленно. При виде экипажа, которого англичанин, очевидно, и ждал с таким нетерпением, он бросился в темный угол и затаился. Карета остановилась. Слуга спустился с козел и отворил дверцу. Из экипажа вышел очень почтенный господин. Сказав несколько слов слуге, он поднялся в здание вокзала и спросил одного из служащих:

— Начальник станции здесь?

Тот, казалось, узнал почтенного господина:

— Да, сударь.

— А спальный вагон?

— К вашим услугам. Ждут только багаж. Его сейчас положат в багажный вагон.

— Вы телеграфировали в Париж?..

— Будьте спокойны, все нужные меры приняты.

Пока происходил этот разговор, англичанин вышел из темного угла залы. Несколько раз повторив «Черт!» с чистым парижским выговором, он снова продолжил смотреть на дорогу. Он чего-то ждал, это очевидно… Но вот раздался звонок, который означал, что поезд вышел из Парижа. Приехавший в карете господин, переговорив с начальником станции, вместе со слугой направился к своему экипажу и с его помощью вынес из кареты безжизненное тело женщины.

— Бедная дама! — произнес служащий вокзала сочувственным тоном.

— Увы! — отозвался господин. — Это моя бедная жена, которую я везу к родным… в Англию.

— В Англию!.. Она еще далеко! — проговорил англичанин.

И в эту минуту двери залы отворились, и он бросился на платформу железной дороги. По какому случаю и вследствие каких обстоятельств Жан-Ипполит Кастор Паласье находился в девять часов вечера на станции в Крейле? Для чего разыгрывал роль англичанина? Боже мой! Все очень просто. Читатели, наверно, не забыли, что в темную дождливую ночь Паласье видел, как совещались Куркодем, Блазиво и Губерт де Ружетер.

В ту ночь Губерт де Ружетер, племянник графа Керу, попросил своих соучастников оказать ему последнюю услугу. Нужно было, чтобы карета в назначенный час была на том месте, которое они хорошо знали. Такое, весьма неопределенное, указание едва ли могло помочь Паласье. Но мы уже сказали, что Жан-Ипполит Кастор Паласье был одарен чутьем, с помощью которого ему не стоило большого труда догадаться, что карета должна была отвезти Губерта и его пленницу на станцию железной дороги в Крейле. Узнав это, оставалось только выяснить, куда направлялся Губерт.

Нетрудно было догадаться, что маленький городок Крейль, лишенный какого бы то ни было очарования, не мог быть конечным пунктом путешествия Ружетера. К тому же Губерт объявил соучастникам о своем намерении покинуть Францию, в которой он больше не чувствовал себя в безопасности. Так как Ружетер рассчитывал как можно скорее оказаться за границей, Паласье рассудил, что ближайшими пунктами для него были Бельгия и Ламанш, и вмиг сообразил, что наиболее близкой станцией железной дороги, откуда можно было выехать за границу, был Крейль. Таким образом Ружетер избегал необходимости садиться в вагон на одном из парижских вокзалов.

Так как поезд в Бельгию проходил через Крейль в девять часов тридцать минут, а в Англию — в восемь часов тридцать семь минут, то вывод был весьма прост: Паласье нужно находиться на станции в Крейле с восьми до десяти часов вечера, и тогда он сможет задержать беглеца. Как видите, он не был лишен смекалки. Это еще не все. Паласье сообразил, что у него нет законного права остановить двух путешественников на дороге. «Осторожность прежде всего, пренебрегать ста тысячами франков я не могу», — решил он. Чтобы получить эту награду, ему нужно показать Вильбруа Ружетера и заявить: «Вот они! Остальное ваше дело… Только не забудьте, что я должен получить свои деньги раньше, чем вы задумаете стреляться с похитителем, который может убить вас на дуэли».

Как мы видим, Паласье, жаждущий славы, не забывал и о материальной стороне вопроса. К тому же он израсходовал немало денег. Один франк сорок сантимов за первую депешу к Вильбруа с предупреждением быть готовым к отъезду. Один франк сорок сантимов за другую депешу, в которой стояли эти несколько слов: «Будут пойманы… сегодня в Крейле в восемь часов вечера».

Паласье был спокоен — он знал, что, получив эту депешу, Вильбруа подскочит в кресле и закричит: «Закладывайте лошадей! Паласье зовет меня!» Вот как все должно было произойти. Однако судьба часто меняет самые верные расчеты и разбивает лучшие намерения. Пробило восемь, а Вильбруа все не было! Миновала еще четверть часа, полчаса, а американец так и не появился. Однако Паласье ждал и, чтобы не обнаружить своего присутствия, преобразился в англичанина.

Наконец — торжество из торжеств! — Губерт де Ружетер появился… справился о чем-то на станции, вернулся к карете и вместе со слугой перенес безжизненное тело женщины из кареты в залу вокзала. Как? Это неподвижное тело принадлежало прекрасной, блистательной Нане Солейль? Как сражен будет Вильбруа, когда он увидит ее в таком положении и в руках Губерта де Ружетера… Но американец должен поторопиться, иначе он опоздает, и поезд увезет похитителя и его жертву!

А Вильбруа все не было. Какое препятствие могло его задержать? Увы, но и великим не дано все предвидеть. Наполеон также не ожидал появления Герхарда Блюхера на поле сражения в Ватерлоо. А вот чего не ожидал Паласье: первая его депеша хотя и была получена адресатом, но через руки полицейского сыщика. Что же касается второй, то она затерялась в дороге, как мы скоро увидим.

Но вернемся к Губерту де Ружетеру и его спутнице. По распоряжению центрального управления на станции в Крейле приготовили спальный вагон, который должны были прицепить к поезду, идущему из Парижа. Губерт с помощью слуги приподнял молодую женщину и положил ее на подушки в вагоне. Затем, закурив сигару, он стал ходить взад-вперед по платформе вокзала. Паласье в окно залы наблюдал за ним, не теряя из виду дороги, на которой рассчитывал увидеть Вильбруа. Тщетная надежда! Послышался звонок, затем свисток локомотива. Поезд, идущий в Англию, остановился. Паласье решительно подбежал к кассе и взял билет в Лондон. Что бы ни случилось, он не потеряет беглецов из виду!

Так как необъяснимое обстоятельство помешало Вильбруа приехать на станцию железной дороги, он, Паласье, поедет за ними пусть даже на край света и когда-нибудь устроит Вильбруа встречу с Губертом де Ружетером. Во всяком случае Паласье не мог позволить беглецу скрыться — он считал это непростительной неосторожностью. Мнимый англичанин в свою очередь выбежал на платформу в ту минуту, когда Губерт входил в отдельный вагон. Поезд остановился, и служащие ловко прицепили к нему спальный вагон. Сомнений больше быть не могло! Похититель вез Нану Солейль в Лондон. Но разве парижский Паласье не останется тем же самым Паласье в Лондоне? Он даже улыбнулся при мысли, что очутится на новой арене.

Как вдруг две сильные руки опустились на плечи Паласье, который от испуга и неожиданности поскользнулся и упал на пол. Поднявшись, он оглянулся и увидел перед собой двух жандармов.

— Ваши бумаги? — грубо сказал один из них.

Паласье до того был поражен, раздавлен, что не мог выговорить ни слова, но, оправившись от первого испуга, поспешил ответить:

— О! Вы ошибаетесь! Я подданный английской королевы…

— Знаем… вы объясните это полицейскому комиссару.

С этими словами жандарм снял съехавший на бок рыжий парик с головы Паласье.

— Садитесь в вагоны, господа пассажиры! — закричали кондуктора.

Паласье в эту критическую минуту решился прибегнуть к крайнему средству и бросился к последней открытой двери вагона. Но ему не удалось сбежать — жандармы схватили его и во избежание подобных выходок надели ему на руки тонкую стальную цепочку, конец которой остался в руках одного из них. Таким образом несчастного Паласье отвели в залу, где он должен был оставаться под стражей. Поезд тем временем отъезжал. Скажем к чести Паласье, что его огорчала не столько потеря ста тысяч франков, сколько осознание, что славы ему не видать. Столько стараний потрачено даром! Он был в полном отчаянии. Голос жандарма вывел его из задумчивости.

— Как вас зовут?

— Как меня зовут? — повторил он дрожащим голосом. — Жан-Ипполит Кастор Паласье. — И он гордо посмотрел на жандарма.

— Это он! Убийца!.. — воскликнул тот.

— Убийца? Я убийца? Вы знаете, кому это говорите?

— Отлично знаем, потому так и действуем… ну, теперь вставайте и марш.

— Вы употребили эпитет, который я нахожу оскорбительным, о чем и заявлю вашему начальнику, — в гневе воскликнул Паласье.

— Потише, не бунтовать!

И Паласье на глазах у любопытных провели в одну из зал вокзала. В этой зале были две личности, которые пристально следили за всем происходившим.

— Этот? — спросил жандарм одного из них.

— Да, это он.

— А! Граф Керу! — вскрикнул Паласье. — Вас само Провидение послало, чтобы выручить меня! Чтобы меня выпустили на свободу… и поскорее, если хотите, чтобы они не удрали… пусть приготовят экстренный поезд… торопитесь!

Граф Керу, обращаясь к Сильвену, сказал:

— Не сумасшедший ли он?

— Я? Сумасшедший? — переспросил Паласье. — Вы бы не то сказали, если бы знали, кого я преследовал!..

— Вы объяснитесь в Париже.

— Хорошо, пусть в Париже… Однако позвольте вам все-таки сказать, господин Керу, что если я хотел уехать этим поездом, то только потому, что кое-кто на нем бежал в Лондон…

— Кто же?

— Ваш племянник, Губерт де Ружетер… и с ним женщина…

— Женщина! Какая женщина? Ваша дочь, которую он похитил?

Паласье расхохотался:

— Моя дочь! У меня никогда не было дочери!..

— Но кто же эта женщина? Кто же она?

Странное предчувствие охватило графа Керу. Паласье продолжал тоном, в котором звучала ирония:

— Все объяснится в Париже, милостивый государь. Вы так сами хотели… тем хуже для вас. Ну, жандармы, я ваш пленник, делайте свое дело.

С этой минуты Паласье не раскрывал рта. Граф Керу и Сильвен сели в другое отделение вагона.

— Это и есть человек, которого вы видели в замке Трамбле?.. — спросил Сильвен.

— Да, это он. Я не могу ошибиться…

— И через несколько мгновений после этого свидания произошло покушение на вашу жизнь… Я не знаю, быть может, я ошибаюсь, но этот человек не кажется мне способным на убийство…

XXVI

От Вильбруа доктор Бонантейль вышел в полном душевном смятении. Как доктор, он обязан был хранить доверенную ему тайну. Если бы эта женщина из таинственного дома была действительно куртизанкой, той самой Наной Солейль, которую искал взбалмошный американец, Бонантейль мог бы успокоить свою совесть, заставив действовать господина Вильбруа. Но все оказалось совсем иначе, и доктор не знал, на что решиться. Он был убежден, что эта женщина не имела ничего общего с Наной Солейль, а следовательно, и с господином Вильбруа. Сомнений не оставалось, Бонантейль был слишком хорошим физиономистом. Но что его поражало и озадачивало, так это необъяснимое совпадение двух обстоятельств: Губерт де Ружетер похитил незнакомку, и в то же время Вильбруа приписывал ему исчезновение Наны Солейль. К тому же не было ли странным это удивительное сходство двух женщин, которое могло легко обмануть поверхностного наблюдателя?

Доктор Бонантейль, как человек опытный и спокойный, справедливо рассудил, что время расставит все по местам. Чтобы вернуть себе утраченное спокойствие, доктор решил погрузиться в работу. Разве не нес он ответственность за Аврилетту? Наконец, если он ее вылечит, разве это не отразится на незнакомке, которая по странному стечению обстоятельств была отравлена тем же ядом?

Итак, доктор заперся в своем кабинете, не один, потому что там лежал Паком, также ставший пациентом доктора. Достойное животное и не собиралось сопротивляться тем экспериментам, которые доктор намеревался произвести над ним, по очень простой причине: прием манкона окончательно лишил пса сознания. В продолжение целого дня доктор пытался вывести собаку из того оцепенения, в которое она была погружена. Вечером, когда Бонантейль вошел в спальню, чтобы отдохнуть, на лице его сияла улыбка, ясно говорившая о том, что доктор недаром провел время.

На следующее утро ему доложили о приходе двух посетителей, Сильвена и графа Керу. Доктор поспешил спуститься в приемную. Пожав руку молодого человека, он поклонился графу.

— Доктор, — начал Сильвен, — прежде чем объяснить вам цель нашего посещения, позвольте обратиться к вам с несколькими вопросами…

— Говорите.

— Есть ли какие-нибудь изменения к лучшему в состоянии здоровья Аврилетты?

— Пока нет… однако ночь она провела совершенно спокойно.

Сильвен хотел еще что-то спросить, но осекся. Доктор заметил это и улыбнулся.

— А как Паком?.. — наконец выдавил из себя юноша.

— Паком — если так зовут вашу собаку — хороший и добрый пес, который скоро сможет смело считать, что оказал значительную услугу науке.

— И он выздоровел?

— О! Не так быстро, мой юный друг!.. Ему лучше, гораздо лучше, и я надеюсь, что сегодня наступит значительное улучшение. Ночью я придумал кое-какие средства… Ну, теперь, когда вы знаете все о… ваших друзьях, я слушаю вас… Какому обстоятельству я обязан вашим утренним визитом?..

— Очень важному обстоятельству… но я должен уступить слово графу Керу, чье имя вам уже, впрочем, известно.

Доктор поклонился:

— Действительно, я знаю, что граф Керу — один из наших лучших моряков, и я не забыл рассказ об ужасной катастрофе, которая стоила жизни графине Керу…

— И вследствие которой Аврилетта лишилась рассудка… — добавил Сильвен.

— Я о том же хотел переговорить с вами, — сказал граф. — И, несмотря на страдания, которые терзают меня при одном только воспоминании о прошлом, я должен исполнить то, что считаю своим долгом.

— Говорите же, милостивый государь, и верьте, что я готов служить вам чем смогу.

— Доктор, — начал граф Керу, — вы знаете, что до сих пор полиция не нашла негодяя, лишившего жизни самую лучшую женщину в мире…

— Или, по крайней мере, — перебил его доктор, — полиция напала на ложный след…

— Действительно, один славный молодой человек, которого я считаю совершенно непричастным к делу, был арестован и едва не лишил себя жизни.

— Я вчера получил письмо от фельдшера, помощника доктора, и знаю, что состояние молодого музыканта теперь гораздо лучше и он не только не подвергается никакой опасности, но от ран не останется даже следа.

— Бедный Давид! — вздохнул Сильвен.

— На мне лежит обязанность исправить зло, которое я ему невольно причинил, — сказал граф Керу. — Но в настоящую минуту я должен отомстить, вот почему мы обращаемся к вам за помощью…

— Рассчитывайте на меня.

— Итак, все заставляет нас предполагать, что в эту ночь один из убийц графини Элен арестован…

— Неужели?

— Единственный свидетель, который может нам помочь, это Аврилетта. Вы знаете, что она видела в лесу трех неизвестных личностей, которые несли убитую или бесчувственную женщину. Не останавливаясь на том, насколько правдоподобен этот рассказ, мы думаем, что Аврилетта могла бы узнать по некоторым приметам одну из этих трех личностей, хотя лиц их она и не видела… А потому обращаюсь к вам с вопросом: способна ли Аврилетта в том состоянии, в котором она сейчас находится, оказать нам содействие?

Граф Керу замолчал, с нетерпением ожидая ответа доктора. Бонантейль отрицательно покачал головой.

— Увы! Я не могу дать вам категорический ответ. Сложно что-либо предсказать в том случае, когда у больного расстроены умственные способности… Впрочем, у меня есть надежда возвратить ей рассудок… Я думаю, что нашел причину ее болезни… Но сколько мне понадобится времени, чтобы найти средство вылечить ее окончательно, это вопрос, который разрешит только будущее.

— Доктор! — воскликнул Сильвен. — Подумайте, от этого зависит жизнь, свобода человека!

— Разумеется, я этого не забываю… Сейчас я дам вам доказательство справедливости своих слов. Всю эту ночь Аврилетта принимала лекарства, испробованные на другом больном той же болезнью, и сейчас на ваших глазах я проведу испытание…

Бонантейль позвонил и отдал нужные приказания.

— А каким образом произошел арест, о котором вы только что говорили? — спросил он, обращаясь к Керу.

Граф рассказал в нескольких словах сцену, героем которой был Паласье.

— Но что он делал в Крейле? — спросил Бонантейль.

— Вот странное приключение, в самом деле! — сказал Сильвен. — Он говорил, что преследует какого-то человека, похитившего женщину…

— Что? — вскрикнул доктор, вздрогнув.

Сильвен повторил фразу.

— А он не назвал вам имени… беглеца? — спросил доктор с видимым волнением, которого ни Сильвен, ни граф не могли понять.

— Да, он назвал имя моего племянника, — ответил граф Керу с усилием, — Губерта де Ружетера…

— Черт побери… — воскликнул доктор.

— Что с вами? — спросил граф.

— Ничего, ничего… — пробормотал Бонантейль. — Вот и больная… мы сейчас переговорим об этом…

Действительно, дверь отворилась, и появилась Аврилетта, поддерживаемая помощником доктора. И граф, и Сильвен поднялись со своих мест. Бедное дитя! Это не была больше маленькой феей Клер-Фонтена, резвящейся и бегающей по лесам и полям. На бледном личике девушки страдания оставили неизгладимый след. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, а глаза ее утратили прежний блеск.

Когда рука фельдшера выпустила руку Аврилетты, девушка остановилась, будто не в состоянии сделать шаг. Сильвен почувствовал, как слезы заволокли его глаза, и быстро отвернулся, чтобы скрыть их. Теперь он ясно читал в своем сердце. Чувство, которое прежде он принимал за братское, дружеское, оказалось гораздо серьезнее и глубже.

Граф Керу тоже с трудом сдерживал волнение; он вспомнил, как часто любовался Элен и Аврилеттой, гулявшими вместе по саду. Его дорогая жена обожала плести венки из цветов для феи полей и лесов. Даже доктор не смог скрыть своего волнения и, увидев девушку, быстро пошел к ней навстречу.

— Не бойтесь, дитя мое, — сказал он. — Вы видите, вам нечего беспокоиться… вы тут с друзьями… — И он подвел ее к графу и Сильвену.

— Аврилетта! Ты не узнаешь меня? — воскликнул Сильвен.

— Аврилетта, — ласковым голосом сказал граф. — Разве вы забыли прошлое?

Но тщетно — даже голоса друзей не подействовали на Аврилетту.

— Доктор, — спросил Сильвен у Бонантейля, — неужели наука здесь бесполезна?

— Наука предписывает прежде всего действовать осмотрительно, — ответил тот. — Теперь же, — продолжал он, — чтобы доказать вам, что она ничего не упускает из виду, я проведу опыт… Сядьте оба на диван и позвольте мне действовать.

Сильвен и граф молча повиновались. Мы должны упомянуть здесь об одном обстоятельстве, с виду ничтожном. На диване лежали газеты и журналы, которые доктор получал ежедневно. Сильвен вынужден был поднять их с дивана и положить на стол посреди комнаты. Доктор подвел Аврилетту к одному из кресел и усадил ее. Затем, приподняв веки, внимательно осмотрел яблоко и зрачок одного глаза девушки. На его губах тотчас промелькнула улыбка.

— Э! — проговорил он вполголоса. — Наука поистине творит чудеса!..

Взяв со стола какой-то флакон с жидкостью, он поднес его к носу Аврилетты, которая тотчас закрыла глаза и склонила голову на плечи. Бонантейль знаком попросил свидетелей этой сцены хранить молчание и вышел из комнаты, заперев за собой дверь. Он направился в кабинет, в котором его помощник провел большую половину ночи. В ту минуту, как он вошел в комнату, что-то мохнатое бросилось к его ногам. Это был не кто иной, как наш друг Паком.

— Молодец! — воскликнул доктор. — Вы меня очень радуете! Мне кажется, состояние вашего здоровья может сделать честь вашему доктору. Ну-ка, посмотрим поближе. — И, подняв собаку, он положил ее к себе на колени. — Ну, будь умным! — продолжал он. — Теперь нужно похлопотать о тех, кого ты так сильно любишь.

Умная собака будто поняла обращенные к ней слова и кротко взглянула на доктора.

— Вот и отлично! Славный пес!

Бонантейль в то же время внимательно рассматривал глаза животного; после тщательного осмотра доктор повернул собаку спиной вниз и стал слушать биение сердца.

— Теперь уже лучше… — проговорил он. — А жаль, что ты не совсем посторонний, — сколько я мог бы узнать благодаря тебе!

Но, чтобы достичь желаемых результатов, доктору пришлось бы совершить операцию, на которую не согласился бы ни Паком, ни его хозяин. Итак, доктор опустил собаку на пол. Хотя Паком мог уже ходить и даже прыгать, силы вскоре ему изменили: не прошло и минуты, как он растянулся и крепко заснул.

Доктор удовлетворенно потирал руки. «Ну, — думал он, — все идет очень хорошо. Я думаю, что вы, доктор Бонантейль, не зря потратили время». Открыв один из шкафов, он взял какую-то баночку, которую тщательно осмотрел на свет, а затем снова вошел в гостиную. Аврилетта не двигалась. Сильвен тревожно смотрел на доктора, улыбавшееся лицо которого обещало успех.

Подойдя к Аврилетте, Бонантейль откупорил принесенную им баночку с лекарством и влил несколько капель жидкости в полуоткрытые губы Аврилетты. Прошли две-три минуты в тягостном ожидании. Аврилетта вдруг вздрогнула и рукой схватилась за грудь. Но на ее лице в эту минуту выразилось не страдание — напротив, она, казалось, успокоилась, и кровь заметно прилила к ее щекам.

Бонантейль, стоя возле девушки, внимательно следил за действием лекарства. Сильвен и граф едва переводили дыхание. Словно поддерживаемая сильной рукой, Аврилетта вдруг приподнялась и встала на ноги. Глаза ее заблестели. Наклонив голову, она вдруг бросилась к столу, на котором лежали газеты, прежде чем кто-нибудь успел ее остановить.

— Она! Вот она!.. — вскрикнула Аврилетта.

— Что такое? — спросил Сильвен.

Девушка покрывала поцелуями изображение женщины на одном из листов газеты. Доктор выхватил газету из рук Аврилетты и, взглянув на нее в свою очередь, попросил:

— Говорите, Аврилетта! Эта женщина… вы знаете ее?

— Да, я знаю ее, — ответила девушка. — Это Элен, графиня Керу!

С этими словами она откинулась назад и непременно упала бы, если бы Сильвен не успел ее поддержать. Но граф уже выхватил газету из рук Аврилетты; он с широко открытыми глазами воззрился на портрет женщины и едва слышно проговорил:

— Жена моя! Моя Элен!.. Но каким образом ее портрет оказался в этой газете?

Доктор поспешно позвонил и сказал вошедшему фельдшеру:

— Отнесите девушку в ее комнату, ее нужно положить на кровать и не тревожить, пока она не проснется… При малейшей перемене тотчас уведомите меня. Теперь, — добавил доктор Бонантейль после того, как фельдшер ушел, — поговорим обстоятельно.

Граф Керу все еще держал в руках номер газеты, в котором было отпечатано изображение Наны Солейль.

— Милостивый государь, — прервал он доктора взволнованным голосом, — прежде всего скажите мне, чей это портрет… Не знаете ли вы, почему он напечатан в газете?

— Во-первых, — ответил доктор. — Чей это портрет, вы, кажется, знаете лучше меня. Что вы сказали, увидев его?

— Я сказал… и повторяю… что эта женщина необыкновенно похожа на мою бедную Элен… которой я лишился при самых грустных обстоятельствах.

— Хорошо, — сказал Бонантейль, сохраняя полное хладнокровие. — Не видите ли вы, однако, разницы?..

— Может быть, но лицо удивительно похоже, и выражение именно то, которое поразило меня в покойнице и которое я приписал предсмертной агонии…

— Ну, в таком случае вы ошибались, милостивый государь, — сказал Бонантейль.

Граф Керу поднял голову. Тон, которым доктор сказал эти слова, вызвал краску на лице графа.

— Однако же, милостивый государь… — начал он.

— Тут не может быть никакого «однако», — проговорил доктор. — Посмотрите, господин Сильвен, на этот портрет и скажите ваше мнение.

— Мое мнение то же, что и у графа, — ответил Сильвен.

— Выскажите ваше мнение конкретнее, пожалуйста, — попросил доктор.

— Черты лица этой женщины на портрете, — начал Сильвен, — совершенно схожи с чертами графини Керу, но в этом лице нет той доброты и кротости, которыми отличалась графиня.

— Ну и довольно, — сказал доктор.

И он стал ходить по комнате взад-вперед, совершенно не обращая внимания на присутствующих. Вот о чем думал доктор. В первую минуту, когда он увидел портрет на страницах газеты, его поразило сходство этой женщины с той незнакомкой из таинственного дома, который он посетил ночью. Вслед за этим он узнал, что портрет был передан редакции журнала господином Вильбруа. Он отправился к американцу и, как только увидел фотографии пропавшей Наны Солейль, тотчас убедился, что хотя между ними и увиденной им женщиной и было необыкновенное сходство, но это не была одна и та же особа.

Между тем Аврилетта, граф Керу и Сильвен утверждали, что портрет этот был изображением графини Элен Керу, убитой в замке Трамбле. «Что же это? — думал доктор, не в состоянии привести в порядок свои мысли. — Если прекрасная незнакомка не Нана Солейль, в чем я уверен, то она не может быть и графиней Керу, потому что та умерла, следовательно, должна быть третья, похожая на этих двух… Вот я и договорился до невозможного… однако…»

Бонантейль вдруг остановился — у него блеснула новая мысль.

— Граф, вы сказали, кажется, что задержан человек, которого вы считаете возможным убийцей графини Керу?

— Действительно…

— Кто этот человек?

— Поверенный по делам, зовут его Паласье…

— Паласье?.. Я не знаю этого имени… Где же он?

— В префектуре, где будет содержаться до вызова к судебному следователю.

— Значит, по меньшей мере двое суток?..

— Почти.

— В таком случае, граф, вся задача состоит теперь в том, чтобы вырвать из него какое-то признание… Он один может пролить свет на это темное дело.

— Я с вами согласен, — ответил граф Керу. — Но не скажете ли вы мне, по крайней мере, ваше мнение относительно того, кто изображен на этом портрете?

— Извольте… это портрет женщины, известной в обществе под именем Наны Солейль, которая пропала и которую теперь разыскивает ее любовник, эксцентричный господин Вильбруа. Как человек с громадным состоянием, он обещает сто тысяч в награду тому, кто укажет ее след…

— Значит, эта женщина была похищена?

— Похищена… убита… кто знает? Но я вот что думаю… у вас ведь есть племянник? Как его зовут?

— Губерт де Ружетер…

— Губерт де Ружетер! — воскликнул Бонантейль, ударив себя по лбу и поспешно схватив шляпу и трость. — Едем, не теряя ни минуты. Я отвечаю за жизнь Аврилетты, Пакома… я отвечаю за всех больных… но нужно, чтобы Паласье открыл нам все… Скорее в префектуру!

Через несколько минут во двор здания префектуры въезжала карета с тремя пассажирами.

XXVII

«Так рушатся самые лучшие и хорошо обдуманные планы! — думал Кастор Паласье, пока его везли на поезде обратно в Париж. — Вот теперь я понимаю неудачу при Ватерлоо. Враг был уже в моих руках, или, лучше сказать, мне стоило только схватить его… Но злая судьба преследовала меня в лице жандарма, и вот все мои планы рухнули сами собой… Что делать, будем бороться и не падать духом… Битва у Маренго была почти проиграна, однако результат оказался блестящим».

Таковы были мысли Паласье по дороге в Париж. Его нисколько не беспокоило обвинение в убийстве — ему не представляло никакого затруднения доказать свою невиновность, предоставив алиби. Но, прежде чем он возвратит себе свободу, пройдет несколько дней, что равносильно разорению, гибели и постыдному поражению. А Губерт де Ружетер двигается между тем в противоположную сторону. Через несколько часов он достигнет Кале. Полтора часа езды, и он вступит на английскую территорию, а там… Проклятие! Как отыскать его следы?..

— Ну, выходите! — услышал Паласье знакомый голос, действовавший ему на нервы.

Погруженный в размышления, он не заметил, как поезд остановился. Вслед за приглашением выйти Паласье почувствовал, как сильные руки подняли его с места, а затем вытолкнули на платформу. Толчки не прекращались; его заставили пройти через залу и посадили в карету. Плохо знает Паласье тот, кто подумает, что он хотя бы на минуту потерял мужество. Спокойно войдя в залу префектуры, он назвал свое имя, звание и род занятий с таким достоинством, которое ошеломило бригадира.

— Есть у вас деньги? — спросили его.

— О! Мало!.. — ответил Паласье тоном банкира, имевшего в кармане какую-нибудь жалкую тысячу франков.

В действительности цифра была верна. Паласье предпринимал серьезный поход и потому захватил с собой все, что у него было. Он величественно запустил руку в карман и вынул сверток золотых монет, который положил перед собой на стол бригадира. Когда этим не удовлетворились и хотели обыскать его, он обиженным тоном сказал:

— Напрасно будете искать, больше ничего не найдете.

Арестант с тысячей франков в кармане — не первый встречный; с ним обошлись довольно любезно, а за сорок сантимов в сутки он получил отдельное помещение и две простыни на кровать. Едва он устроился на новом месте, как ему подали кусок хлеба, который напомнил ему, что с самого утра он ничего не ел. Паласье довольствовался малым, если того требовали обстоятельства. Не был ли он храбрым солдатом? Не должен ли он мужественно подчиняться всем случайностям походной жизни? Стоик до мозга костей, Паласье растянулся на жиденьком матрасе кровати, и не прошло четверти часа, как он крепко спал, сотрясая храпом стены префектуры.

На рассвете Паласье открыл глаза и стал обдумывать свое грустное положение. Он вскочил с кровати и с жестом, которому позавидовал бы любой актер, поклялся отомстить или принять смерть, после чего снова опустился на кровать и впал в раздумье. К какому решению пришел этот непризнанный гений, мы сейчас увидим, но прежде скажем, что Паласье взял один свой сапог, повернул его подошвой вверх и ловко отвинтил нижнюю из трех подошв. Из небольшого углубления, сделанного во второй подошве, он вынул сложенную бумажку, понюхал ее и опустил в карман панталон…

Час завтрака настал; ему принесли миску зеленых бобов, которую он быстро опустошил, после чего дверь отворилась, и сторож громко возвестил:

— Номер тридцать седьмой, пожалуйте в префектуру!

Паласье вскочил: борьба начиналась. В то же время доктор Бонантейль вез графа Керу и Сильвена в префектуру. Не встретятся ли все четверо? У людей, подобных Паласье, опасность, вместо того чтобы парализовать мужество, напротив, возбуждает его. Кроме всего прочего, мы, зная нашего героя, можем утвердительно сказать, что он был не виновен в том, в чем его обвиняли. Настала минута, когда должно было проявиться все эпическое величие души и характера этого стоика. Паласье кротко последовал за сторожем, передавшим арестанта в руки двух других стражей, которым было предписано отвести его в кабинет судебного следователя.

Сделаем краткое описание старого здания парижского суда. Кабинеты следователей располагались тогда в той части здания, фасад которого выходит одной стороной на набережную, а другой — на дворцовый бульвар. Туда можно было подняться по нескольким лестницам; одной из них пользовались исключительно служащие, также по ней водили арестантов. На каждом этаже находилось по нескольку кабинетов следователей, у входа в которые толпилась в продолжение целого дня толпа адвокатов, свидетелей и разных других личностей, вызванных для показаний.

Господин Паласье гордо прошел мимо группы свидетелей, привлеченных, вероятно, по другому делу, потому что он не знал ни одного из них в лицо. Проведенный по узкой лестнице, о которой мы говорили выше, Паласье не мог понять, в какой части здания находится. Но, увидев стеклянные двери, он улыбнулся при воспоминании о том, как часто сидел в комнате для совещаний за этими дверьми в ожидании неопытного клиента.

Дверь открылась, перед ним был следователь. Борьба начиналась. Паласье должен был отвергнуть возводимые на него обвинения и доказать следователю свою невиновность. Но, как мы сейчас увидим, не таковы были намерения этой странной личности. Попросив обвиняемого назвать свое имя и звание, следователь продолжал:

— Итак, вы говорите, что вы поверенный по делам?..

— Поверенный по делам, именно так, и могу сказать, что в этом качестве неоднократно оказывал обществу различные услуги.

Задетый за живое торжественным тоном, которым отвечал Паласье, следователь продолжал:

— Обвиняемый, прошу вас отвечать скромнее… скромность больше пристала человеку, над которым тяготеет столь серьезное обвинение. Ради вашей же пользы вы должны вести себя иначе.

Паласье высоко вскинул голову. Просунув большой палец правой руки между двух пуговиц жилета, он выставил ногу вперед и проговорил:

— Господин следователь очень милостив и позволит мне быть другого мнения о том, как мне нужно держаться.

На лице чиновника выразилась крайняя досада; он процедил сквозь зубы:

— Знаете ли вы, в каком преступлении вас обвиняют?

— Действительно, — ответил Паласье с пренебрежительной улыбкой, — я что-то слышал… о каком-то убийстве, не так ли?

Выведенный из себя следователь принял театральную позу и строго сказал:

— Обвиняемый, вы держите себя непозволительно по отношению к судебной власти. Если вы продолжите в таком же духе, я буду вынужден отложить допрос и отправить вас снова в тюрьму…

Паласье, не меняя тона, прервал следователя:

— Я протестую против того, что веду себя непозволительно по отношению к судебной власти. Что же касается того, чтобы отложить допрос до другого раза, я ничего не имею против.

Это хладнокровие окончательно взбесило следователя, и он решился немедленно приступить к делу.

— Вы, — сказал он, — составили план убийства графини Элен Керу и привели его в действие…

— Я! — вскрикнул Паласье, наклонившись вперед.

— Это еще не все — вам приписывают покушение на жизнь самого графа Керу…

Паласье громко рассмеялся:

— А! Вот это хорошо!.. Великолепно!

— Обвиняемый! Не забывайте, где вы находитесь!

— Я ничего не забываю, милостивый государь… я ничего не забываю… но все это так странно! Я Паласье, Кастор Паласье…

Следователь молчал. Подобное поведение смущало его, однако он решился обратиться к Паласье с новым требованием.

— В последний раз, — сказал он, — прошу вас отвечать мне ясно и без отговорок, в противном случае…

— Что в противном случае? — спросил Паласье запальчиво.

— Одиночное заключение заставит вас смириться, — сказал следователь.

— Мне кажется, господин следователь, что так не говорят между собой порядочные и благовоспитанные люди.

Эти слова заставили следователя окончательно потерять терпение. Он громко позвонил и приказал вошедшим сыщикам:

— Уведите этого человека и заприте в секретной. Никого не впускать к нему!

— Ну, пойдемте, — сказал Паласье один из сыщиков.

«Весьма опасный человек», — подумал следователь.

Паласье встал и, воздев руки к небу, торжественно произнес:

— Когда зажгли костер для Жанны д’Арк, жертва молила Бога простить ее судей.

И, поклонившись следователю, он торжественно вышел в сопровождении обоих сыщиков и начал спускаться по лестнице, о которой мы уже говорили. Вступив на площадку первого этажа, Паласье запустил руку в карман и, вынув из него сложенную бумажку, которая прежде была спрятана между двумя подошвами сапога, аккуратно развернул ее. Затем, быстро повернувшись к провожатому, что шел сзади, кинул ему в глаза щепотку мелко истолченного перца. Сыщик громко вскрикнул, другой, идущий впереди, оглянулся, но Паласье успел уже повернуться и ослепил его тем же способом. Прежде чем несчастные сыщики поняли, в чем дело, он скрылся.

Не прошло и десяти минут после описанной выше сцены, как в кабинет следователя вошли Бонантейль, граф Керу и Сильвен.

— Этот человек, без сомнения, преступник, — сказал следователь, выслушав цель их посещения, — и если еще могло существовать сомнение в его виновности, то его побег служит лучшим доказательством…

Побег! Бонантейль был поражен. Паласье бежал! Таинственное дело снова погружалось в полный мрак, и, может быть, навсегда!

— Нет же! — воскликнул доктор. — Я добьюсь своего! Его задержали на станции северной железной дороги… Следовательно, все заставляет предполагать, что Губерт де Ружетер и прелестная незнакомка направлялись в Англию! Вот где нужно искать!

— Мы готовы! — сказали в один голос граф Керу и Сильвен.

— Рассчитывайте на меня. Только мне необходимо съездить домой, отдать нужные приказания моему помощнику… и тогда в дорогу!

— Но, — спросил граф Керу, — что же вы предполагаете, доктор… и кем может быть та женщина, которую увез мой племянник?

— Не спрашивайте теперь, мы узнаем это позже! До вечера… на почтовом поезде в Дувр!..

Но что стало с Паласье? Куда он скрылся? И можем ли мы еще надеяться встретить его в нашем рассказе?

XVIII

Любезный читатель, оставим на время всех действующих лиц нашего повествования и за каких-нибудь два часа перенесемся через Ла-Манш. Оказавшись на противоположном берегу, устроимся поудобнее в одном из вагонов и, наконец, прибудем в огромный Лондон. В этом городе кипит жизнь. В нем работают, покупают, продают, бегут, спешат. Кареты несутся, перегоняя друг друга, пешеходы толпятся, направляясь каждый по своему делу, а над ними клубится черный дым, вырывающийся из длинных фабричных труб. Таков Лондон со своими закопченными домами и памятниками, вымазанными салом.

Но картина вдруг оживляется: вы на Пикадилли — фешенебельной улице близ Гайд-парка, на входе в которую стоит знаменитый Веллингтон в костюме Ахиллеса. Или вот Бельгравия — квартал дворцов, в которых важные лорды проводят воскресенье за тем, что поклоняются Бахусу. Направимся теперь в западную часть города, в Сити, к домам миллионеров, Английскому банку, — одним словом, на Ломбард-стрит. Настал вечер, и сквозь густой туман едва пробивался свет газовых рожков. Кареты встречались редко, люди старались идти по освещенным местам, ближе к домам. На башне Вестминстерского аббатства пробило одиннадцать часов.

Из одного дома на улице Флит-стрит вышел какой-то господин. На нем был длинный сюртук ниже колен, широкополая шляпа, надвинутая на глаза. При одном взгляде на него можно было подумать, что он мулат. Неизвестный господин, опираясь на толстую трость с набалдашником из слоновой кости, шел очень быстро. Что ж, пришло время представить его. Это Гарри Бирд, доктор. Он только что вернулся из Индии, и дела его шли пока не лучшим образом. Под лучами знойного южного солнца Гарри Бирд изучал в Бомбее и Калькутте свойства богатой индийской растительности. Он вернулся в надежде применить свои познания на деле, но новичку приходилось трудно.

Начинающий врач сидел в своей убогой комнатке, за которую платил несколько шиллингов в неделю, и ждал, что кто-нибудь обратится к нему за помощью и советом. Но его дверь по-прежнему оставалась закрытой — никто в нее не стучал. Вдруг в один прекрасный день Гарри Бирда осенила блестящая мысль. Взяв лист бумаги и перо, он красивым почерком написал следующее:

Неизлечимы?

Спасение! Выздоровление! Здоровье! Жизнь!

ГАРРИ БИРД

Недавно прибыл из Восточной Индии.

Лондон, Флит-стрит, 27.

Затем, положив в карман последние два золотых, он не раздумывая отправился в редакцию самых крупных газет — «Таймс» и «Дэйли Телеграф». О, реклама! Стоит тебе появиться — и там, где царил мрак, загорается свет! Ты согреваешь, как солнце! Говорил ли так Гарри Бирд? Мы не смеем этого утверждать, потому что он всегда оставался спокоен и флегматичен. Однако, похоже, его мысль была действительно хороша, потому что на следующий же день у него появилась масса клиентов. Во всех больших городах есть тысячи больных, которые испробовали все средства и системы лечения, но в итоге чувствуют себя только хуже. Эти больные гонятся за всем новым, а тут — доктор из Индии! Перед страждущими открываются новые горизонты…

Короче говоря, дела Гарри Бирда пошли в гору, но он мечтал о большем — о курице, несущей золотые яйца. Однажды ему принесли письмо. Какой-то иностранец, подписавшийся Рожером, просил знаменитого врача-ориенталиста тайно посетить один дом в Ислингтоне. Кроме десяти фунтов стерлингов, приложенных к письму, была обещана щедрая награда в случае благоприятного результата.

В тот же вечер доктор Гарри Бирд явился по указанному адресу. Когда он возвращался домой после визита, на его лице читалось торжество. Судьба покровительствовала ему. Болезнь, для лечения которой его пригласили, была ему хорошо известна. Словом, он был уверен в успехе. С тех пор он стал посещать больную ежедневно и все больше убеждался в том, что не ошибся. Вечером того дня, когда мы снова встретили Гарри, он решился произвести последний опыт и потому отправился в Ислингтон в беспокойном состоянии, припоминая все фазы болезни с начала лечения.

Ислингтон — предместье Лондона и скорее напоминает деревню, нежели город. Пробило полночь, когда Гарри оказался на улице Томас-стрит. Тьма стояла кромешная, но не успел доктор пройти и нескольких шагов, как вдали блеснул огонек. «Меня ждут, — подумал он. — Не случилось ли чего?» Быстрым шагом он дошел до нужного дома и только собрался постучать в дверь, как она отворилась, и на пороге показался человек со свечой в руке. Как читатель уже догадался, незнакомец, называвший себя Рожером, был не кто иной, как виконт Губерт де Ружетер.

— А! Это вы доктор, — сказал молодой человек дрожащим голосом. — Я вас ждал.

— Я обещал быть до полуночи.

— Вы пунктуальны, я не могу вас ни в чем упрекнуть, но вы знаете, доктор, речь идет о счастье всей моей жизни.

И они вошли в комнату на первом этаже. Какая гигантская разница была между этим скромным жилищем и роскошным особняком, в котором Губерт принимал доктора Бонантейля!

— Никаких новых симптомов? — поинтересовался Гарри.

— Никаких. Вы полагаете, что может наступить кризис?

— Да, хотя я думаю, что нам больше нечего опасаться.

— Если бы вы знали, что я испытываю, когда вижу, что она по-прежнему пребывает в летаргии… Я боюсь сойти с ума.

— Сохраняйте спокойствие, — сказал Гарри. — Я смею надеяться, что скоро она придет в себя.

— Если бы это было действительно так! Моя благодарность…

— Об этом мы после поговорим, — мягко прервал его доктор. — Теперь я приступлю к делу. Может, уже через час больная очнется, и к ней вернется сознание.

Странное дело! При этих словах доктора, вселявших надежду и заключавших в себе положительный прогноз, Губерт задрожал всем телом.

— Через час! — повторил он, проведя рукой по лбу.

— Ведите меня к больной, — сказал доктор, который, казалось, не заметил странного восклицания.

— Подождите…

И он замолчал на минуту.

— Вы меня не поняли, разумеется… — продолжал он, пытаясь скрыть смущение. — Простите меня! Я теряю голову перед таким счастьем!

Губерт де Ружетер, глухо проговорив эти слова, нервно рассмеялся и воскликнул:

— Неужели я сделаю подлость? — И, схватив доктора за руку, он воскликнул: — Идемте!

Они поднялись наверх. Губерт едва держался на ногах от волнения и опирался рукой о стену, словно боясь упасть. Схватившись за ручку двери, он после двух секунд колебания с решимостью толкнул дверь.

— Входите, доктор! Входите и делайте свое дело.

Дверь за доктором закрылась. Губерт, бледный как смерть, прислонился к стене и нащупал какой-то предмет под складками сюртука на левой стороне груди. Это был пистолет… Комната, в которую вошел Гарри Бирд, ничем не отличалась от той, куда не так давно заходил доктор Бонантейль. Та же голубая с серебром обивка на стенах, такой же диван, где лежала молодая женщина в белом одеянии. Ее худое лицо еще больше осунулось, хотя на щеках играл румянец.

Гарри остановился и внимательно посмотрел на больную. Побывав в Индии, он лучше парижского доктора знал те таинственные растения, с помощью которых жрецы Брамы парализуют своих жертв. С первого взгляда на больную Гарри понял, что ее отравили растительным ядом, и сразу достиг цели, к которой стремился доктор Бонантейль. Лечение, прописанное Бирдом, должно было привести к выздоровлению.

Доктор долго размышлял. Будучи флегматиком, он не стал обращаться к Рожеру с вопросами и, анализируя все сам, кое-что подметил. Поначалу дерзкий, молодой человек подчинился воле доктора, но при этом был необыкновенно бледен, в глазах у него горел мрачный огонь, а все тело подрагивало, словно он вспоминал нечто ужасное. Во всем его поведении читался ужас и, более того, угрызения совести!

Да, граф де Рожер, должно быть, носил на душе тяжкий грех. Но какой? Не нужно думать, что доктором Гарри руководило одно любопытство. Им двигала алчность. Несмотря на скромную обстановку, врач заключил, что граф богат. Щедрость молодого человека укрепила его убеждение, а обещание награды было настолько соблазнительным, что пробудило в нем еще и корыстолюбие. Он мечтал о богатстве!

По мнению Гарри, настала минута решительных действий. Осмотрев больную, он подошел к двери. Мы уже заметили, что Ружетер в страшном волнении остался за дверью. Стиснув зубы и напряженно во что-то всматриваясь, он стоял, прислонившись к стене. Гарри так внезапно распахнул дверь, что Губерт едва успел отскочить, и это не ускользнуло от внимания доктора.

— Я не буду сейчас говорить о том, — начал он торжественно, с легким оттенком иронии в голосе, — как оскорбительно для меня ваше недоверие…

Губерт отрицательно покачал головой, но Гарри продолжал, словно не замечая этого:

— Я хочу поговорить с вами о более серьезных вещах. Опыт, который я намерен произвести и от которого жду благоприятных результатов, может, однако, иметь опасные последствия. Этого я не могу и не имею права от вас скрывать. Эксперимент с моей стороны потребует безупречной верности руки, а со стороны больной — абсолютного спокойствия. Когда мне удастся вернуть ей память, малейшее потрясение, крик радости, вырвавшийся у вас, одно только слово будут способны вызвать кризис, последствия которого могут быть ужасны и непоправимы. Итак, я обращаюсь к вашему разуму и сердцу… Спуститесь вниз, закройте за собой дверь и не приходите сюда до той минуты, пока я не позову вас.

Губерт был поражен! Трудно описать, что он чувствовал в эту минуту. Не опасался ли он за жизнь женщины? Не пугал ли его страшный опыт, который повлияет и на его жизнь? Сжав кулаки, он продолжал стоять молча.

— Ну так что же? Я жду, — высокомерно сказал Гарри.

Ружетер был сам не свой. Прежде он никому бы не позволил произнести подобную фразу, но теперь племянник графа Керу, опустив голову, отозвался:

— Я повинуюсь…

— Помните, что это вопрос жизни и смерти. Что бы вы ни услышали, пусть даже крики, дайте мне слово не входить в комнату.

— Но разве она может из-за этого умереть?

Гарри пристально посмотрел на него:

— Вы уверены в том, что хотите, чтобы она жила?

При этих словах Губерт отпрянул от своего собеседника. Не наделен ли этот человек силой читать его мысли? Но Гарри, не придавая большого значения своим словам, продолжал:

— Может быть, наука вернет вам только слабое болезненное существо, одну лишь тень. Но, как бы то ни было, я полагаюсь на ваше слово. Доверьтесь мне, а главное — запаситесь терпением и мужеством.

И, прежде чем к Губерту де Ружетеру вернулось самообладание, Гарри вошел в комнату больной и запер за собой дверь. Шатаясь, как пьяный, Ружетер спустился вниз, подчиняясь приказанию доктора. В гостиной он сел на стул и, едва дыша, уставился в темный угол. Казалось, молодой человек видел страшный образ, недоступный другим. А наверху тем временем происходило следующее. Войдя в комнату больной, доктор, несмотря на обещание Ружетера не входить, запер дверь на ключ.

— Ну, Гарри, — проговорил он, — не упусти своего богатства! Счастливый случай выпадает нечасто!

Просчитав заранее шансы на успех, он вынул из кармана небольшой футляр, открыл его и положил на камин. В этом футляре имелись всевозможные инструменты: стальные ножички, прямые, кривые, скругленные пилочки и другие мелочи, необходимые для работы хирурга. Доктор выбрал ланцет с пружиной. Испробовав ее действие, он достал из того же футляра маленькую баночку с небольшим количеством белого порошка. Приблизившись к больной, Гарри поднял рукав ее белого пеньюара и, склонившись над обнаженной рукой, приложил к ней инструмент. С нажатием пружины механизма щепотка белого порошка исчезла в образовавшемся на коже надрезе. Гарри гордо выпрямился. Прошло несколько минут. В комнате царила тишина.

Вдруг женщина медленно приподнялась и открыла глаза. Видела она что-нибудь или нет — было сложно сказать. Ее руки не двигались, без их помощи женщина выпрямилась и опустила ноги на ковер. Гарри отступил и скрылся за занавеской у окна. Некоторое время пациентка сидела неподвижно и в своем белом одеянии походила на привидение. Но кровь постепенно приливала к ее лицу. Вдруг она схватилась руками за голову.

— Убийцы! Убийцы! — прокричала она.

Чему приписать это проявление жизни и последовавший за ним кризис? Женщина вдруг задрожала и стала размахивать руками, словно отбиваясь от невидимых врагов.

— Убийцы! На помощь! — снова закричала она.

Гарри сделал два шага вперед и очутился перед женщиной, однако она не видела его. Схватив ее за руки, доктор спросил:

— Кто вы такая?

Она не слышала его вопроса и, пытаясь высвободиться, произнесла:

— Оставьте меня! Куда вы меня ведете? Нет-нет, я не хочу! Мои крики услышат! Не зажимайте мне рот! Муж мой, на помощь!

Гарри с любопытством вслушивался в отрывистую речь пациентки. К его счастью, она говорила не так громко, чтобы Губерт мог ее услышать.

— Звуки колоколов, — продолжала между тем женщина. — Они звонят, приветствуя наш кортеж. Как блестит алтарь! Как красиво церковь убрана цветами! Сколько людей вокруг! А эти звуки органа, и священник, благословляющий меня…

Затем в ее голосе послышалось опасение:

— Кто эти люди в масках? Что им нужно? Выстрел! О боже мой! Это убийство! Но кто это сделал? Они меня схватили и куда-то тащат! Я узнаю вас, господин Губерт де Ружетер! Эти люди служат орудием вашей низкой страсти! Подлец! Негодяй! Для вас нет ничего святого! Я же жена вашего дяди, графа Керу!

От волнения женщина без чувств упала на диван. Дьявольская улыбка показалась на лице Гарри. Что для него теперь больная? Она рассказала ему все, и теперь он мог назначить любую цену за сохранение тайны. Нужно было действовать.

Тайна графини Керу раскрылась. Она была жива. Лишившись чувств из-за сильных переживаний, Элен нуждалась теперь только в покое. В таком состоянии она могла пробыть еще несколько часов. Следовательно, в распоряжении Гарри было достаточно времени. Приподняв графиню, он устроил ее так, как она лежала прежде. Затем доктор тихо подкрался к двери, желая убедиться в том, что никто его не подслушал. Все было тихо и спокойно. Губерт сдержал слово. Гарри спустился вниз и вошел в ту комнату, где его с нетерпением ожидали.

— Ну что, доктор? Вы можете ее спасти? — вскрикнул молодой человек, кидаясь навстречу Гарри.

— Надеюсь, но не без помощи Господа, который видит все, господин Губерт де Ружетер, — проговорил доктор, намеренно выделив последние слова.

Пораженный, Губерт молча отступил назад. Казалось, он чего-то ждал.

— Да, я понимаю, что вы должны быть очень удивлены, — хладнокровно продолжал Гарри. — Вы представились мне именем, которое вовсе не принадлежит вам. Я знаю, что вы — виконт Губерт де Ружетер, племянник графа Керу, и что женщина, которой вы завладели, — жена вашего дяди. Если вам угодно это оспорить, то нужно представить какие-нибудь доказательства противного.

Губерт медленно отступал назад. В пристальном взгляде доктора он прочел твердую волю и непреклонную решимость. Что за незнакомец вдруг стал ему поперек дороги? Гарри с гордо поднятой головой продолжал:

— Вы смотрите на меня, виконт, и улыбаетесь. Я это понимаю. Однако вы не должны сомневаться в том, что я, как ученый, мог заключить, что было совершено преступление и что задумали его вы.

Губерт, пытаясь подавить волнение, продолжал хранить молчание, крепко сжимая руки. Он понял, что находится теперь во власти постороннего человека. Молодой человек думал, что заполучил слепое орудие, способное привести его к цели, но вдруг оказалось, что перед ним обвинитель, а может, и человек, который на него донесет.

Время утекало, нужно было на что-то решаться. Ружетер слишком далеко зашел, чтобы остановиться перед таким препятствием. Он опустил руку в карман, и через секунду дуло пистолета уже холодило висок Гарри, но тот не смутился.

— Вы хотите меня убить, господин Ружетер? — поинтересовался он совершенно бесстрастно.

— Когда я встречаю на дороге ядовитую змею, то стремлюсь сразу избавиться от нее, — процедил сквозь зубы Губерт.

— Не очень приятное сравнение, господин виконт, — проговорил доктор. — Убейте же меня, если думаете, что отделаетесь таким образом от всех проблем. Остается узнать, — прибавил он равнодушно, — не выгоднее ли будет договориться?

Этот флегматичный ответ подействовал на виконта де Ружетера словно ледяной душ, и он опустил пистолет.

— Договориться? — повторил он. — Что вы хотите сказать?

Воплощение невозмутимости, Гарри опустился на кресло, жестом пригласив виконта последовать его примеру.

— Для начала выслушайте меня.

Ружетер, еще не вполне овладевший собой, тут же прервал доктора:

— Я поражен вашим хладнокровием, но не рассчитывайте на мое доверие и снисхождение. Если через пять минут я не получу от вас вразумительного объяснения, то размозжу вам череп.

— Хорошо, — согласился Гарри. — Но если вы это сделаете, то напрасно возьмете на свою душу грех преступления, поверьте мне. Вы должны понимать, я уже давно знаю, что вас зовут Губертом де Ружетером и что вы преступным путем похитили жену вашего дяди графа Керу.

Гарри блефовал. Но он принадлежал к числу людей, которым не составляет большого труда соврать, особенно если это может принести какую-нибудь выгоду.

— Итак… — сказал Ружетер.

— Итак, — продолжал Гарри, — имею честь предупредить вас, что, прежде чем идти сегодня к вам, я передал одному поверенному запечатанный конверт с подробным описанием всего, что мне известно. Если к десяти часам утра я не вернусь, он отдаст его в полицейскую префектуру.

«Старое избитое средство», — подумает читатель, однако Губерт де Ружетер принял эти слова за чистую монету и положил пистолет на камин.

— Нелишняя предосторожность, но чего вы от меня хотите?

Успокоенный и уверенный в своей силе, доктор закинул ногу на ногу и объяснил:

— Вы принадлежите к тому привилегированному классу общества, в котором дети богаты с колыбели. Я же, напротив, принадлежу к другому классу, где родятся нищими и остаются такими на всю жизнь, если с помощью науки не открывают секрет, благодаря которому можно достичь всего. Итак, господин виконт, я только науке обязан тем, что раскрыл вашу игру. Во имя нее я и требую расчета…

Говоря все это, доктор, встал и начал расхаживать по комнате. Приблизившись к камину, он взял пистолет и, прежде чем Губерт успел ему помешать, разрядил его, а затем положил на прежнее место.

— Теперь, — продолжал он, — когда наши шансы уравнены, не угодно ли вам вернуться к нашей беседе?

Ружетеру оставалось только согласиться, однако он сказал:

— Доктор, я не могу и не хочу понимать смысла ваших загадочных слов. Посмотрите мне в лицо и спросите себя, похож ли я на того, кто остановится в шаге от задуманного? Если бы я был уверен, что за вашими словами скрывается какая-нибудь угроза, я бы без всякого оружия вот этими самыми руками уже задушил бы вас.

Вся низость скрытной и мстительной души отразилась в этот момент на лице Губерта.

— Пожалуйста, не сердитесь, — спокойно ответил Гарри. — Мы говорим о деле. Такие люди, как мы с вами, не опускаются до драки. К тому же, — прибавил он, засучив рукав и обнажив сильную, мускулистую руку, — я думаю, что сила будет не на вашей стороне, следовательно, я продолжаю. Вы, виконт, замешаны в неприятном деле. Его подробности мне неизвестны, но я знаю главное: женщина, которая участвует в этом доме, — графиня Керу, а ее муж, граф Керу, — ваш дядя. Вы похитили ее и отравили таким веществом, которое лишило ее способности мыслить.

Губерт отрицательно покачал головой.

— Если не вы сами, то один из ваших сообщников, однако оставим это. Теперь к этой женщине вернулось сознание, она выдала вас и обвинила в похищении. Я слышал ее признание, и вы догадываетесь, виконт, к чему меня обязывает такое открытие.

Ни один мускул не дрогнул на лице Губерта.

— Мой долг состоит в том, чтобы, покинув этот дом, отправиться к представителю судебной власти и заявить о тайне, которая мне стала известна.

— И почему же вы не поступаете так, как вам велит долг? — спросил Ружетер таким тоном, в котором слышалось пренебрежение к опасности.

Гарри улыбнулся:

— Почему? Боже мой! Неужели вы не догадываетесь, виконт? Потому что я беден, а вы — богаты. Мне стоит сказать только слово, чтобы вас погубить, но вы, в свою очередь, легко можете заставить меня молчать.

— Иными словами, — с горечью проговорил Ружетер, — вы предлагаете мне купить ваше молчание. Вы меня шантажируете.

Гарри, кивнув, ответил:

— Вы совершенно верно выразились.

— И отлично, — сказал Ружетер с явным презрением. — Вот что называется играть в открытую. Вы помните наши условия о лечении больной?

— Десять тысяч франков. Я совершенно уверен, что эту сумму я уже заслужил и могу считать своей.

— Я согласен. В какую сумму вы оцениваете свое молчание?

— Сто тысяч франков.

— Сто тысяч франков! — вскрикнул Губерт, переменившись в лице. — И где, по-вашему, я должен раздобыть такие деньги?

— Это ваше дело.

— А если я их не найду?

— Я вас выдам.

— Прежде всего, — сказал Губерт, — мне нужны доказательства того, что эта дама, которую вы называете графиней Керу, действительно находится вне опасности.

— Я отвечаю за это.

— Но доказательства?

— Ничего не может быть проще, следуйте за мной. Только знайте, что графиня Керу помнит все. Приготовьтесь к встрече с женщиной, которую вы отравили и похитили.

— Пойдемте проверим, — настаивал Губерт де Ружетер.

Но в ту минуту, когда они собрались подняться наверх, раздались сильные удары в дверь. Ружетер стремглав бросился к окну, которое располагалось над входной дверью, и в темноте едва смог различить силуэты двух людей, неистово ломившихся в дом. Один из них был необыкновенно худощав и высок. Другой — поменьше, но крепко сложен.

— Кто это такие? — удивился Губерт. — Бандиты?

— Господин Ружетер! — послышался пронзительный голос из-за двери. — Вы гнусный бандит и мошенник!

— Берегитесь! — крикнул Гарри, схватив за руку Ружетера. — Вы лучше меня должны знать, кто эти люди. Может, это ее муж?

Губерт, пораженный ужасом, замер на месте, стараясь унять сильно бьющееся сердце. Ему казалось, что он видит кошмарный сон. Гарри повторил:

— Виконт, вы слышите меня?

В то же время снаружи снова прокричали:

— Господин Ружетер, откройте дверь или, ей-богу, я здесь все разнесу!

Губерт выпрямился во весь рост. Его лицо стало мертвенно бледным.

— Роковой час настал, — проговорил он. — Да свершится моя судьба!

Приблизившись к двери, виконт громко спросил:

— Кто вы такой и по какому праву нарушаете покой мирного гражданина в такой поздний час?

Темнота стояла непроглядная, и Губерт не мог разглядеть ночных посетителей. Через маленькое окошко он видел только два темных силуэта, прижавшихся к воротам. Один из них поднял руку, и сверкнула искра. В следующий миг Губерт пронзительно вскрикнул: пуля задела его плечо и слегка оцарапала кожу. Сообразив, что он напрасно подвергает свою жизнь опасности, виконт отступил назад. За ним стоял Гарри.

— Слушайте, — обратился к нему господин Ружетер, награждая его целой пачкой ассигнаций, — и клянитесь повиноваться мне!

— Говорите!

— Эта женщина спасена?

— Полагаю, что да…

— Вы можете снова погрузить ее в сон?

— С какой целью? — спросил Гарри, вздрогнув.

С того места, где находились эти двое, было отлично слышно, как незваные гости ломают ограду перед домом.

— Слушайте меня. Время не ждет, — сказал Ружетер. — Может, конец мой уже близок, но я не хочу, чтобы после моей смерти та женщина, которую я похитил, рискуя жизнью, снова досталась господину Керу. Я не смею просить вас умертвить ее, но вы можете ввести ее в бессознательное состояние.

Так как Гарри ничего не ответил, Ружетер, твердо решившийся добиться своего, вытащил из кармана туго набитый бумажник и, передавая его доктору, произнес:

— В этом бумажнике все мое состояние. Он ваш, если вы согласитесь.

Глаза доктора заблестели.

— Давайте, — сказал он, схватив бумажник. — Я все сделаю.

И он бросился в комнату больной, но Губерт удержал его.

— Нет, подождите! Сейчас здесь начнется борьба не на жизнь, а на смерть… Если вы увидите, что я упаду, тогда действуйте. Вам хватит времени?

— Одной минуты будет довольно.

— Отлично! Вы поняли меня. Теперь нужно продать свою жизнь подороже!

Он кинулся в комнату и сорвал висевший на стене кинжал. В эту минуту ворота поддались усилиям осаждающих. Когда они ворвались в дом, Губерт с кинжалом в руке встретил их в дверях.

— Где женщина, которую вы украли у меня? — закричал один из них и бросился на Ружетера с ножом.

Губерт был молод и силен. Несмотря на то что кровь текла из его раны, лихорадочное возбуждение удвоило его силу и энергию. Он отразил атаку и приготовился нанести жестокий удар. Но в эту минуту рука другого противника взвилась вверх, и в сумраке ночи два кинжала блеснули как молнии. Вслед за тем последовало новое нападение: противники старались повалить друг друга, но, так как силы были равны, им пришлось разойтись. Ни одного слова, ни одной угрозы не было произнесено. Они молча стояли и смотрели друг на друга, ожидая удобного момента, чтобы снова схватиться.

Положение Губерта было более выгодным: он стоял на верхней ступени лестницы. Прошло несколько секунд, прежде чем его противник, располагавшийся ниже, улучил минуту и рванулся вперед. Но, то ли потому, что он плохо рассчитал маневр, то ли потому, что попросту поскользнулся, несчастный потерял равновесие и скатился до самого низу лестницы. Он даже не успел приподняться, как Губерт быстрее, чем мысль, оказался над ним и занес руку… Однако, прежде чем нож успел пронзить грудь жертвы, Ружетер вскрикнул сдавленным голосом: две сильные руки сжали его горло. Над ухом раздались слова:

— Нет, мой милый, так не пойдет! Я же потеряю свои сто тысяч франков!

Читатель, вероятно, узнал нашего друга Паласье. Железные руки Кастора заставили Губерта выпустить нож, и он опрокинулся на спину. В это время Вильбруа, почувствовав свободу, тотчас вскочил на ноги и по самую рукоятку вонзил нож в грудь Губерта де Ружетера.

— Гарри, не забудь обещания! — прохрипел, заливаясь кровью, раненый.

— Не жалейте этого убийцу, господин Вильбруа! — закричал Паласье, упираясь коленом в грудь виконта.

— Негодяй! — взревел Вильбруа. — Всей твоей крови недостаточно, чтобы заплатить за то зло, которое ты мне причинил!

Но при виде умирающего Губерта американца охватила жалость.

— Он испускает дух, — проговорил он. — Дадим ему время обратиться к милосердию Божьему.

— Полно! — возмутился Кастор. — Он воспользуется им, чтобы совершить очередное преступление. Только когда животное умирает, его яд перестает быть опасным.

— Нет-нет, — покачал головой Вильбруа, — я не могу добивать врага, не способного защищаться. Я думаю о ней… Нужно отыскать ее живой или мертвой.

И он бросился в дом. Но едва американец переступил порог, как увидел перед собой смуглого человека со зловещим взглядом. Это был доктор Гарри. В руках он держал фонарь, слабо освещавший все вокруг.

— Зачем вы пришли в этот дом? — спросил Гарри.

— Где она? Кем бы вы ни были, вы можете мне сказать, где она? — спросил Вильбруа с тревогой в голосе.

— Женщина, которая только что была в этом доме, исчезла, — ответил доктор.

— Исчезла! Как? Ты лжешь! Ты сообщник того негодяя, но ты заговоришь. Я хочу, чтобы ты сказал, слышишь? — взревел господин Вильбруа, сжимая в руке рукоятку обагренного кровью ножа.

— Пойдемте со мной, — произнес доктор, не теряя хладнокровия.

И Гарри с фонарем в руках направился в комнату, что располагалась наверху. Окно было раскрыто настежь… Пленница бежала.

— Это ложь! — вскрикнул Вильбруа. — Ты жизнью за нее ответишь!

И он занес нож над головой Гарри. Но в ту же минуту из-за спины американца раздался повелительный голос:

— By the queen and law![15] Никто не должен покидать этого дома!

Это была лондонская полиция, явившаяся на звуки выстрелов. Американец опустил руку, Гарри едва держался на ногах. Вильбруа был не из тех, кто отступает перед препятствиями, но Гарри придерживался другого мнения, когда дело касалось вмешательства полиции. Доктор бешено озирался вокруг, желая найти возможность ускользнуть.

— Погодите-ка, — обратился к Гарри господин Вильбруа, разгадав его план. — Так как ваш сообщник не в состоянии говорить, за него ответите вы.

Американец довел сопротивлявшегося Гарри до двери, у которой стояли полицейские с зажженными факелами. Кто-то уже склонился над бездыханным телом Ружетера. Паласье, которого также схватили, стоял между двумя полицейскими, крепко державшими его за руки.

— Кто вы и что вы тут делаете? — поинтересовался господин Вильбруа у человека, стоящего на коленях возле трупа Губерта. — Я полагаю…

— Госп