/ / Language: Русский / Genre:child_prose

Фаншетта, или Сад Надежды

Жани Сен-Марку

О планете Марс и о ее загадочных жителях — марсианах — вы, ребята, конечно, не раз читали в фантастических повестях. Но знаете ли вы, кто такие марсиане с Монмартра? С нелегкой жизнью этих маленьких парижан, с судьбой подружившейся с ними Фаншетты и ее братишки Биту, со многими интересными приключениями вы познакомитесь, прочитав повесть Сен-Марку «Фаншетта». Книги этой детской писательницы хорошо известны во Франции; ее повести «Тайна черных камней» и «Принцесса Кактус» удостоены литературных премий. Герои повести «Фаншетта» — ваши ровесники и ваши современники. Они живут в Париже, в одном из живописнейших уголков французской столицы. Они… Но не будем забегать вперед! Обо всем вы узнаете сами, прочитав эту повесть.

Жани Сен-Марку

Фаншетта, или Сад Надежды

Глава I. Фаншетта

В то утро Париж проснулся под безоблачным небом, таким чистым, такой устойчивой синевы, что, казалось, оно бросает вызов наступающей осени. Однако вдоль набережных золотым дождем падали листья, а Сена, лениво перекатывая свои воды, слегка покачивала невесомые флотилии, слетавших на нее с деревьев при каждом порыве ветра.

— Это и есть Остров Сите́? — робко спросила высокая бледная девочка, идущая к реке.

— Вот он, как раз напротив. А Дворец правосудия — вон там, — равнодушно ответила женщина в сером костюме, которая сопровождала эту белокурую девочку. — Погляди на тот берег, правее моста…

Еще оставалось от лета нечто неуловимое, что никак не хотело умирать этим ясным утром. Надежда на теплые дни как бы цеплялась за последние листья, а сами эти листья еще цепко держались за ветви деревьев.

Должно быть, именно поэтому так храбро чирикали легкомысленные воробьи, и солнечные лучи, уже не грея, еще сверкали, как золотые, а у прохожих по малейшему поводу расцветали улыбки на лицах.

Последнее время дождливые, туманные дни стояли так часто, что все примирились с хмурой погодой. Но вот неожиданно опять начинался праздник. Под таким небом и в самом деле можно забыть о том, что близка зима. Щедрый солнечный свет был дорог всем, как подарок, которого совсем не ждали.

— Дворец правосудия — он на самом углу, перед замком, да, мадам? — продолжала девочка, помолчав немного.

— Да. Черный фасад с башенками — это Консьержери́. Там во время революции сидела в тюрьме королева Мария Антуанетта[1]. Осторожно! Стой!.. Ну, теперь зажегся зеленый свет — можно переходить. Не сходи с пешеходной дорожки.

Они перешли улицу. Девочка шла молча, чуть-чуть волоча ноги, как будто ей хотелось помедлить, и ее печальная детская фигурка привлекала удивленные взгляды прохожих.

«Дворец правосудия… Правосудие… Тюрьма…» Обрывки недавнего разговора в бешеном вихре кружились под лохматыми прядями волос, обрамлявшими тоненькое лицо. «Тюрьма… правосудие… судья… Ох, уж этот судья, который сажает в тюрьму!»

На бледных, без кровинки, щеках девочки вспыхнул румянец. Может быть, сегодня вечером она, Мари́ Франс Дэнви́ль, по прозвищу Фаншетта, попадет в тюрьму. Как королева. Только, конечно, ее темница не будет такой красивой. Наверно, темниц очень много в тех огромных зданиях, которые так быстро бежали им навстречу.

Сердце Фаншетты билось сильно, до боли — ведь через несколько минут она предстанет перед судьей по делам несовершеннолетних трибунала департамента Сены.

Вдруг она остановилась:

— Какие же они милые!

Приоткрыв рот, девочка застыла перед клеткой, окруженной еще десятком клеток, из которых раздавались самые удивительные звуки. На прилавке продавца животных случай поселил бок о бок голубых попугаев и белую крысу, пару голубков и зайца-русака, трех водяных черепах и зеленого попугая с сердитым взглядом. И все они тоже были за решеткой… Больше всего Фаншетте понравилась маленькая обезьянка, которая просунула сквозь решетку крошечные волосатые и мозолистые руки, стараясь украдкой поймать блоху в хвосте своей соседки, пышной белки.

— Мари Франс! Да что ты! Такая взрослая девочка… И в такой день!

Фаншетта не привыкла, чтобы ее так называли, и каждый раз ей казалось, что Мари Франс — это не она, а может быть, ее сестра. Не говоря ни слова, она побежала вдогонку за женщиной, которой было поручено отвести ее в суд. И тут-то она заметила, что у дамы в сером костюме — черная шляпа и каблуки, похожие на катушки. При других обстоятельствах такие каблуки показались бы Фаншетте очень смешными. Но в это утро у нее было слишком тяжело на сердце, чтобы какие-то каблуки катушками могли надолго занять ее внимание.

Цветочный рынок у моста о’Шанж, ослепительными волнами спускавшийся к самому тротуару, снова отвлек девочку от тяжелых мыслей. Никогда еще Фаншетте не приходилось видеть сразу столько зеленых растений, герани, хризантем, гвоздик! И много еще других, неизвестных цветов с восхищением разглядывала она своими серыми глазами. Глаза у Фаншетты были большие, серо-зеленые, цвета морских ракушек; когда она задумывалась, что-то очень ласковое появлялось в ее взгляде; в такие минуты казалось, что эта маленькая, девочка думает о чем-то очень далеком…

— Слушай-ка, Мари Франс, ты что, на прогулке, что ли?

Фаншетта снова отстала от своей спутницы. Наклонясь над цветочным горшком, упавшим в сточный желоб, она с тысячью предосторожностей старалась высвободить стебель хризантемы, зажатой колесом стоявшего рядом велосипеда.

На этот раз девочка запротестовала:

— Если я не подниму, цветок, мадам, велосипед обязательно сломает ему шею.

— Не шею, а стебель. И вообще нечего вмешиваться в дела продавцов! Никто тебя не просит. Глупая девчонка! Ты бы лучше подумала, что́ ты сейчас скажешь судье, — сухо сказала женщина в сером. — Иди сюда и постарайся больше не отставать.

Фаншетта послушалась, бросив последний дружеский взгляд на цветок. Догоняя свою спутницу, девочка думала о том, что этой женщине совершенно все равно, какая судьба ждет хризантему, — лишь бы ее собственная голова, надежно укрытая черной шляпой, не подвергаясь никакому риску, крепко держалась на плечах… И все-таки Фаншетта немного завидовала даме в сером: для нее тюрьма была только конечным пунктом пути, по которому ей часто приходилось ходить из Управления по делам безнадзорных детей. Вот и сегодня она вела оттуда маленькую преступницу.

Что же касается судьи… Девочке хотелось только одного: не думать о нем, не чувствовать нарастающую с каждым шагом тревогу. Наверно, судья, как и эта женщина, — из тех людей, «которые не понимают»… Все человечество делилось для Фаншетты на две части, причем ни возраст, ни положение в обществе не принимались в расчет. Были, во-первых, «те, кто понимают»: с этими людьми жилось хорошо, если даже они и встречались на твоем пути случайно и ненадолго. Весь остальной мир состоял из «людей, которые не понимают»: этим, право же, не стоит и пытаться объяснить то, что делается у тебя в голове или в сердце. Мудрость заключается в том, чтобы жить, причиняя им как можно меньше беспокойства, стараясь, чтобы они забыли о твоем существовании. Только тогда они, может быть, оставят тебя в покое.

Так рассуждала Фаншетта, и мужество покидало ее с каждым шагом. А небо, ослепительно синее, несло людям надежду, и чайки, кружа каруселью, пронзительными криками приветствовали неожиданно вернувшуюся небесную синеву.

* * *

Как только Фаншетта очутилась перед Дворцом правосудия, как только осталась позади монументальная позолоченная решетка ограды, девочка заметила, что у нее вспотели руки. Она почувствовала, что если сейчас же, сию минуту, не сядет, то непременно упадет — все равно где: здесь, посреди двора, или на ступеньках, ведущих к дверям. Ноги ее словно вдруг стали ватными и отказывались служить.

— Мадам… — прошептала она очень тихо, и капли пота выступили на ее смертельно бледном лице. — Мадам…

Но дама в сером не услышала ее слишком тихого голоса, она торопилась скорее пройти в контору, сдать документы.

И Фаншетта осталась стоять неподвижно, одна, жалкая, потерянная, точно вся тяжесть человеческого горя легла на ее плечи. Еще никогда не чувствовала она себя такой ужасно одинокой, как в шумной толпе, которая суетилась вокруг, не замечая ее.

«Я не смогу разыскать судью… Это ужасно! Он подумает, что я не хочу идти к нему, и стража схватит меня и бросит в темницу Консьержери… Господи! А дама в сером очень, очень рассердится и сейчас же напишет рапорт…»

Но дама в сером не появлялась, зато со ступенек крыльца к Фаншетте спустилась добрая фея. Эта добрая фея носила черное адвокатское платье, и у нее были коротко подстриженные, как у мальчишки, волосы. Она подошла к Фаншетте и, улыбаясь, поглядела на нее ласково и встревоженно:

— Что с тобой, девочка? Вот уже несколько минут, как я за тобой наблюдаю… Ты, наверно, плохо себя почувствовала? Хочешь, я отведу тебя к швейцару?

— Нет-нет!.. Спасибо, мадемуазель, сейчас пройдет… Мне уже… мне уже гораздо лучше, — уверяла Фаншетта, действительно успокаиваясь под внимательным, дружелюбным взглядом карих глаз, пристально на нее глядевших.

Карие глаза заглянули в серые глаза девочки, словно желая передать ей частицу своей собственной жизненной силы. Этот молодой адвокат, конечно, из тех, «кто понимает», это точно!

— Вот возьми, съешь драже. Возьми все, что у меня сейчас в кармане, — продолжала женщина. — Даже если ты их не любишь, все равно съешь-ка целую пригоршню. Они очень помогают. Ты почувствуешь себя бодрее и телом и душой… До свидания, девочка! Мне кажется, тебя разыскивает дама в сером…

Добрая фея умчалась, неся свои папки под мышкой, а Фаншетта, немного успокоенная, подошла к даме в сером, у которой с каждой минутой все больше и больше портилось настроение.

— Куда же ты опять пропала? Почему ты не пошла за мной? А еще кажешься такой тихоней!.. Я теперь не удивляюсь, что ты три раза пыталась убежать. Ну, будем надеяться, судья сумеет наказать тебя так, чтобы отбить охоту к рецидиву…

«Рецидив… Я — рецидивистка… Это правда! Мне столько об этом твердили, и все на свете уже это знают. Наверно, из всех дел, какие здесь будут сегодня утром рассматривать, мое дело самое ужасное…»

Так с глубокой горечью думала девочка, в то время как спутница увлекала ее к лестнице, ведущей в самые недра Дворца правосудия.

— Сядь здесь. И, главное, не двигайся с места, пока тебя не позовут.

Не совсем понимая, как это произошло, Фаншетта очутилась в глубине темного подвала, где на каменной скамейке еще четыре девочки, кроме нее, ожидали своей очереди.

Одна из них молча плакала, уткнувшись носом в стену, и время от времени принималась энергично и шумно сопеть. Две ее соседки без умолку болтали — впрочем, это была слишком уж оживленная, неестественная болтовня. Что касается четвертой, самой старшей на вид, — она свысока, сухо поглядывала на трех младших девочек, явно не представлявших для нее никакого интереса.

Фаншетта прислонилась к темной стене и закрыла глаза, на минуту почувствовав полное равнодушие ко всему на свете. Но стена была такой холодной, что девочка быстро пришла в себя. Тут она вспомнила женщину-адвоката и машинально вынула из кармана коробочку с конфетами. Теплое чувство дружбы согрело ее сердце. Эта незнакомка была так добра к ней… Есть же ведь и такие люди!

Когда Фаншетта раскрыла глаза, взгляд ее встретился со взглядом взрослой девочки, внимательно наблюдавшей за ней. Фаншетта предложила ей драже, всем остальным — тоже. Каждая согласилась взять, даже та, что плакала. Потом старшая, картавя, заговорила протяжным голосом:

— Неужели ты наконец решилась спуститься со своего летающего блюдца? Честное слово, я думала, что ты спишь. Откуда ты взялась? Твоя семья будет в зале?

— Я из приюта… — сказала Фаншетта.

— Ах, так… А что ты им такое сделала? Почему они тебя сюда отправили? — бесцеремонно продолжала старшая девочка.

— Ничего… Просто… я… я убежала от них, — объяснила Фаншетта несколько неохотно.

Ее собеседница не внушала ей никакой симпатии; ничего, кроме любопытства, не было в ее черных, как смоль, глазах, которые нагло разглядывали слишком короткое темное пальто и слишком большие бежевые туфли Фаншетты.

— Ты попробовала удрать в каникулы? — без малейшего стеснения настаивала девочка.

— Да… Нет… В общем… В общем, я пробовала несколько раз.

— Несколько раз? А что ты у них стянула на прощание?

— Ничего! Я ведь не воровка! — решительно заявила Фаншетта, глядя своей собеседнице прямо в глаза.

— Значит, ты, крошка, кого-нибудь хорошенько вздула? — невозмутимо продолжала взрослая девочка. — Надзирательницу, что ли?

— Нет, нет, нет! — воскликнула Фаншетта с ужасом.

Нежели и на суде ей предъявят такие же обвинения?

— Уж я-то эту музыку знаю, — объяснила темноволосая девица с видом человека, опытного в подобных делах. — За один только побег тебе не пришлось бы ждать в этом коридоре. Ты бы сидела там, наверху. И потом, тебя бы не в суд, а к судье в кабинет вызвали. Хотя, правда, ты рецидивистка… Это, конечно, меняет дело.

Вот оно, страшное слово! Фаншетте казалось, что на спине у нее вывеска, на которой неоновыми буквами написана эта кличка, следующая за ней повсюду.

Страшная кара ждет за «рецидив» — теперь она в этом больше не сомневалась.

— Но послушай-ка… для чего ты рецидивировала? И зачем ты вообще убегала? В приюте тебя, наверно, за это по головке не погладили.

— В первый раз меня три месяца никуда не выпускали, — сказала Фаншетта. — Во второй — перевели в другой сиротский дом, где было еще гораздо хуже, чем в первом. В третий раз… В третий — я еще не знаю… это — как судья решит…

— Так куда же ты все-таки собиралась смотаться? — перебила бойкая особа.

Серые глаза Фаншетты снова на минуту заглянули в наглые черные глаза. Нет, эта развязная, грубая девчонка никогда не сможет понять. Как не могли понять и директора сиротских домов, из которых она бежала. Как не поймет, конечно, и сам судья. Впрочем, она и пытаться не будет что-нибудь ему объяснить. Ни ему, ни кому бы то ни было другому. В этом она себе поклялась… Просто в следующий раз она убежит только тогда, когда станет постарше. Детей и даже подростков слишком легко разыскать.

— Что же ты мне не рассказываешь, куда ты хотела уйти? — снова повторила девочка.

— Какое тебе дело? Разве я тебя спрашиваю, почему ты здесь? — возразила Фаншетта. — Съешь лучше драже, а то у тебя наверно, целый день язык чешется. Тебе только бы поговорит…

Девочка без всякого стеснения опрокинула половину содержимого коробочки к себе в ладонь. Но так как и теперь никакого протеста со стороны Фаншетты не последовало, она, в порыве великодушия, заявила назидательным тоном:

— В конце концов, хоть ты и рецидивистка, но это не так уж страшно. Особенно, если у тебя хорошее личное дело. Чем дольше я на тебя смотрю, тем больше мне кажется, что ты из тех, у кого должно быть хорошее личное дело, — добавила она насмешливо. Впрочем, под этой насмешкой скрывалось, может быть, сожаление, что она сама не может похвастаться таким преимуществом.

Фаншетта, заинтригованная таинственным «личным делом», старалась не показать, как она удивлена. Личное дело… До сих пор она слышала только о личных местоимениях, а они, разумеется, не имели никакого отношения к суду. Может быть, так называются адвокаты, которые защищают детей? Да, скорее всего, это именно так… Только бы действительно адвокат оказался очень хорошим.

Как бы то ни было, скоро все выяснится. Стук катушек по каменным ступенькам лестницы возвестил о приходе дамы в сером. Не подходя к Фаншетте, она крикнула:

— Идем наверх! Быстро! Произошла ошибка. Судья ждет тебя не в зале, а в своем кабинете. И ему, кажется, очень некогда…

— Я же тебе говорила! — с торжествующим видом прошептала чересчур бойкая девица. — Привет, старушка! Желаю удачнее смотаться в четвертый раз.

* * *

Фаншетта находилась в кабинете судьи. Она сидела против него одна, почти разочарованная отсутствием торжественности во всей церемонии, простотой обстановки и тем, как выглядел сам судья. Перед ней был самый обыкновенный человек, одетый не в тогу[2] а в слегка поношенный коричневый костюм. Он был еще молод; сквозь толстые, как лупы, стекла очков видны были его живые глаза. А отрывистый голос судьи напоминал Фаншетте кого-то… Да, конечно! Судья был похож на врача, который лечил ее мать.

Что же касается «личного дела», то его в настоящий момент не было. Впрочем, кто знал, оно могло появиться позже…

— Ваше имя Мари Франс Дэнвиль, вы сирота, родились в Париже, — уточнял судья, перелистывая свои бумаги.

— Да, мсье, — произнесла Фаншетта, стараясь говорить твердым голосом.

Судья прочитал еще несколько строчек и продолжал:

— Вы убежали из первого сиротского дома, куда вас поместили, когда вам было двенадцать лет, через три месяца после поступления. В тот же вечер вас поймали на вокзале Сен-Лаза́р. Вы были наказаны, однако через шесть месяцев снова бежали. На этот раз вас нашли на скамейке, спящей. Все это верно?

Фаншетта утвердительно кивнула головой.

— После второго побега, — продолжал судья, — вас отправили в другой сиротский дом, под более строгое наблюдение, но вы убежали и в третий раз, спрятавшись в грузовике за тюками белья, где, к счастью, вас в конце концов обнаружили… Послушайте, девочка, что там у вас не клеится? Вас обижают в сиротском доме?

— Нет, мсье, — честно сказала Фаншетта.

— Может быть, плохо кормят?

Задавая этот вопрос, судья оглядел худенькую, бедно одетую девочку, казавшуюся еще более худой в своем темном, слишком узком пальто.

— Не очень…

— Значит, кто-то приказал вам бежать? Куда вы собирались направиться? — спрашивал судья уже более настойчиво.

— Никто меня не ждал… Я шла куда глаза глядят.

Фаншетта произносила слова четко, но монотонно, с намеренным безразличием. Это раздражало судью.

— Если даже поверить этой басне, все равно непонятно, зачем вы убегали, — строго сказал он.

Объяснить… Но зачем? После первого раза Фаншетта наивно попыталась объяснить ту прекрасную правду, которая так повелительно толкала ее к бегству. Ее приняли за сумасшедшую. Во второй раз обозвали бродягой и лгуньей… Поэтому в третий раз она уже ничего не пыталась сказать в свою защиту, а просто отвечала, как сейчас:

— Я ушла потому, что мне было скучно… Потому, что мне захотелось уйти.

Детский голос становился все более далеким, в нем звучало теперь упрямство. Судья приподнял свои огромные очки и по-новому внимательно поглядел на Фаншетту. Худое лицо с тонкими чертами показалось ему совершенно непроницаемым.

«Она смеется надо мной… или у нее какое-нибудь умственное расстройство», — подумал он и сказал вслух:

— Посмотрим ваше личное дело.

И господин судья принялся копаться в бумагах под испытующим, настороженным взглядом Фаншетты. «Личное дело», которое он без труда нашел в самой середине папки, оказалось попросту большим синим листом бумаги.

Судья углубился в чтение.

— Здесь написано, что вы, Мари Франс Дэнвиль, обычно ведете себя не плохо, — сказал он наконец. — У вас даже, кажется, ровный характер. Правда, вы слишком часто витаете в облаках, но зато добросовестно работаете, считаетесь хорошим товарищем и безупречно честны… Послушайте, девочка, зачем же все портить такими нелепыми выходками?

Казалось, судья вполне искренне, по-отечески увещевал Фаншетту. — на него, очевидно, хорошо подействовало доблестное «личное дело». Но девочка не говорила ни слова и все ниже опускала голову. Тогда он счел нужным предупредить ее:

— После трех попыток бегства было бы естественным с моей стороны отправить вас в самое строгое из наших заведений. Однако…

Однако судья колебался. Вдруг часы, зазвонив, положили конец происходившей в нем борьбе:

— Уже двенадцать! Я должен быть на другом конце Парижа. Обязательно надо…

Он на секунду остановился и еще раз взглянул на Фаншетту.

Но в эту самую минуту девочка так была погружена в свои переживания, с таким напряжением и нежностью думала о чем-то своем, что это глубоко поразило судью. Нет! Он слишком хорошо умел разгадывать то, что написано на человеческих лицах. Может быть, эта загадочная девочка во власти какой-то навязчивой идеи, но она не смутьянка. Он узнает, в чем дело!

Господин судья нажал кнопку, и в кабинете появился его секретарь.

— Пусть эту девочку отведут сегодня к адвокату Мартэ́н. Мне нужен ее совет. Главное, не забудьте передать досье[3]

* * *

К вечеру того же дня Фаншетта, по-прежнему в сопровождении дамы в сером, оставшейся ждать ее у дверей, входила в кабинет адвоката Мартэн. У девочки вырвался крик удивления:

— О мадемуазель… Это вы?

— Конечно, я! Вот мы с тобой и встретились! Здравствуй, Мари Франс. Садись в это кресло и дай мне одно драже, если у тебя еще осталось. Я сегодня забыла купить… Ну, как твои дела? Получше, чем утром?

Фаншетта села на самый кончик кресла, на которое указывала фея в черном, фея Драже. А молодая женщина-адвокат продолжала, перелистывая кипу бумаг, уже прочитанных ею с величайшим вниманием:

— У тебя очень красивое имя. Мари Франс… Но, может быть, оно тебе не нравится? Как звала тебя твоя мать? Ты была уже взрослой, когда она умерла. Это было два года назад, не правда ли?

— Она звала меня Фаншеттой. Мне было двенадцать лет. Но мой отец умер уже давно…

— Знаю, знаю, — прервала ее молодая женщина. Она никогда не пользовалась случаем растрогать своих клиентов.

Наступило молчание. Даниэль Мартэн низко склонила над письменным столом свою черную стриженую голову. Казалось, она вновь перечитывает обыкновенную и печальную историю маленькой сироты, сидевшей напротив нее. Дата рождения. Даты смерти. Даты поступления или выбытия из сиротских домов. Цифры и снова цифры… Жизнь родившегося в нищете ребенка целиком вместилась в несколько сухих строчек. Немного дальше, вслед за подробным описанием попыток бежать, на синем листке бумаги красными чернилами была написана характеристика, из которой тот, кто умеет читать между строчками кратких официальных справок, мог понять, что, будь Фаншетта чуть-чуть посчастливее, она была бы очень хорошей девочкой.

Тем временем Фаншетта разглядывала комнату — светлые стены, шторы с бахромой, цветы на камине и над ним фотографию старой дамы с таким же, как у адвоката, взглядом, но с целой сеткой морщин вокруг глаз. Судя по глазам, эта старая бабушка безусловно принадлежала к числу людей «понимающих»…

Адвокат Даниэль Мартэн оторвалась наконец от чтения, в которое, казалось, была погружена. На самом деле она просто раздумывала над странной историей этой «рецидивистки», убегавшей из приюта без всяких видимых оснований.

— Послушай, Фаншетта, — сказала она, вставая, — пойди-ка сюда. Я не могу заняться тобой, пока не кончу срочную работу. Но я тебе дам чем развлечься.

Немного удивленная тем, что ее не подвергают обычному допросу, девочка последовала за адвокатом в соседнюю комнату. Посредине этой комнаты стоял большой стол и на нем — всевозможные предметы: патефон с пластинками, фотографии, гравюры, цветные карандаши, бумага и несколько пластмассовых безделушек. Это очень напоминало «уголок для отдыха в дождливую погоду».

— Располагайся здесь поудобнее, — улыбаясь, посоветовала молодая женщина. — И слушай меня внимательно: сперва проиграй эти пластинки с обеих сторон. Ты умеешь заводить патефон?.. Хорошо. Выбери ту, что тебе больше всего понравится, и поставь ее столько раз, сколько захочешь. Потом выбери себе фотографии мальчика и девочки, которые покажутся тебе самыми симпатичными. И еще подумай, какую из этих гравюр тебе хотелось бы иметь у себя в комнате… Поняла?

— Да, мадемуазель… Только у меня никогда не было комнаты! — с глубоким удивлением произнесла Фаншетта.

— Это неважно, — сказала Даниэль Мартэн. — Потом нарисуй на листке бумаги портрет — кого-нибудь, кого ты не любишь… Обещаю тебе, что это останется между нами! И, наконец, напиши первую фразу письма, которое тебе очень хотелось бы получить. Ты меня поняла? Получить, а не отправить. Ну вот! До скорого свидания! Дай мне, пожалуй, еще одно драже.

Фаншетта осталась одна, в полном недоумении перед тем, какой неожиданный оборот принял ее приход к адвокату. Вдруг ей захотелось смеяться: она вспомнила, что дама в сером ожидает ее в коридоре и даже не подозревает, чем Фаншетта сейчас занимается.

На одну минуту Фаншетта подумала: а не скрывается ли тут какая-нибудь ловушка?.. Но, в конце концов, ее положение все-таки было лучше, чем тюрьма. К тому же нельзя было не поверить в искренность таких ясных глаз, как глаза ее феи в черном. Итак, за работу! Надо постараться доставить ей удовольствие.

Девочка завела патефон и поставила первую пластинку, гордясь своим умением обращаться с механизмом. Раздались звуки военной фанфары, барабанная дробь, пение рожков. Нет, это слишком громко! Фаншетта тут же остановила патефон. Вальсы на обороте пластинки понравились ей больше. Затем она прослушала отрывок из симфонии; от такой музыки словно делаешься сильней, но зато хочется плакать. Пожалуй, лучше выбрать что-нибудь другое. Она поставила последнюю пластинку. Чистый женский голос пел колыбельную песню, и эта песня увела Фаншетту за собой в края, где небо было всегда таким прозрачно-голубым, как в это утро над городом. Эту пластинку девочка так и не сняла с патефона.

— Нарисовать человека, которого я не люблю… — в смущении пробормотала Фаншетта. — Человека, которого не люблю… Что ей до этого? Ведь у нас нет общих знакомых… А я так плохо рисую! Тем хуже для нее, сама захотела! О, я знаю, кого нарисовать! Только бы она никому не показала…

Чуть-чуть улыбаясь, Фаншетта постаралась выйти из трудного положения, набросав со спины фигуру женщины в сером костюме и черной шляпе, с ногами в форме телеграфных столбов, на каблуках-катушках, широких сверху, как блюдца.

— Вот! Теперь фотографии посмотрим. Этот высокий белокурый мальчик с застенчивым лицом мне нравится. И этот тоже — он, видно, не очень-то счастлив. Ах, нет, я хочу вот этого малыша! Можно подумать…

Что-то бормоча вполголоса, Фаншетта вытащила из пачки фотографий портрет кудрявого малыша. Потом она выбрала фотографию девочки с лицом, смутно напоминающим ее собственное лицо, и положила оба портрета рядом. Из всех гравюр самой красивой показалась ей та, что изображала комнату в деревенском доме, с очагом, наполненным дровами. Все дорожные виды, морские и горные пейзажи понравились ей гораздо меньше. Теперь ей оставалось написать первую строчку письма, которое она так хотела бы получить — она, ни от кого не ждавшая писем! Это было действительно труднее всего! Фаншетта покусывала свой карандаш. На лбу у нее между бровями образовалась глубокая вертикальная складка.

Однако, если ее и мучили сомнения, они касались только формы письма, а не его содержания. Она себе так хорошо представляла, что написано в том письме, которого ей никогда не получить… Оно было бы для нее неиссякаемым источником мужества… Вдруг, словно отбросив сразу все сомнения, девочка написала:

«Моя дорогая маленькая Фаншетта!

Мне очень плохо без тебя, и я думаю о тебе каждый вечер, когда засыпаю».

Вот и все. Этого достаточно. Однако, прочитав, она прибавила: «и когда просыпаюсь».

Фаншетта собиралась еще раз послушать пластинку с колыбельной песней, но в комнату вошла Даниэль Мартэн.

— Ну, я все кончила! — весело сказала она. — А ты? Покажи-ка… Какую чудесную песню ты выбрала! Она тебе напоминает твою мать?

— Нет… — немного смущенно ответила Фаншетта. — Нет, моя мама никогда не пела. Я думаю, ей было не до того.

Даниэль Мартэн не стала настаивать. Она рассмотрела фотографии, комнату на картинке и улыбнулась, увидев нелестное изображение дамы в сером — месть Фаншетты.

Прочитав начало письма, молодая женщина задумалась и, словно для того, чтобы разрешить последнее сомнение, быстро протянула Фаншетте корзинку, в которой лежали гребенка, карманное зеркальце, ножницы, перочинный ножик, записная книжка и музыкальный ящик.

— Выбери что-нибудь из этого, — сказала она, — и возьми себе. На память о нашей встрече.

После короткого обследования Фаншетта живо протянула руку к музыкальному ящику.

— Такие игрушки… тебя еще забавляют? — равнодушным голосом спросила женщина-адвокат.

— О мадемуазель!.. Это не для меня! — вырвалось у Фаншетты.

— Так я и думала, — с облегчением сказала Даниэль Мартэн.

Быстрым движением она остановила патефон, подошла к девочке и, встав перед ней, положила обе руки ей на плечи. Теперь серым глазам Фаншетты уже некуда было спрятаться от глубокого взгляда карих лучистых глаз.

— Я тебе друг, Фаншетта, поверь мне! — с силой сказала Даниэль Мартэн. — И только я одна могу вытянуть тебя из трудного положения, в которое ты попала. Надо только, чтобы ты сказала мне, о каком ребенке ты все время думаешь, кого ты во что бы то ни стало хочешь разыскать. Ведь это так, да?

— Да, — пробормотала Фаншетта, вдруг перестав сопротивляться и падая на стул. — Да, мадемуазель… Вам я это скажу. Я хочу разыскать своего маленького брата… Ему четыре года… Это Бишу́, понимаете…

Глава II. Сад на улице Норвен

— Мы поедем на поезде?

— Нет, господин Бишу… Если хочешь стать гражданином Монмартра[4], приучайся взбираться на лестницы высотой в километры!

Поезд без паровоза, с двумя вагонами — фуникулер, на который Бишу глядел с вожделением, — полз, как гусеница, по склону, ведущему к Сакре-Кёр[5]. Чтобы маленький человек не унывал, Фаншетта и Даниэль Мартэн взяли его за руки.

— Ты уверена, Фаншетта, что найдешь то место, где жила твоя тетка? — спросила вдруг Даниэль Мартэн. — Мне пришлось пустить в ход всю свою дипломатию, чтобы дирекция приюта разрешила мне забрать твоего брата у кормилицы. Это такое необыкновенное одолжение с их стороны, что, знаешь ли, во второй раз мне уж не удастся привезти сюда вас обоих.

— Я найду это место, мадемуазель… Уверяю вас, найду! — повторяла девочка. — Я так хорошо помню, как мы приходили сюда с мамой в последний раз… В тот день, когда тетка сказала, что мы будем ей мешать, и не захотела оставить нас у себя.

— А ты думаешь, теперь… — возразила Даниэль Мартэн, беспокоясь об исходе предстоящих переговоров.

— Теперь другое дело: я стала взрослей, а она постарела, — сказала Фаншетта, и в ее потухшем взгляде упрямо зажглась искра надежды. — Ведь многие люди — не правда ли, мадемуазель? — берут на воспитание чужих детей из приютов. А тетя Лали́ все-таки сестра моего дедушки. Уже в этом-то я, во всяком случае, уверена.

— Будем надеяться, Фаншетта, будем надеяться… Это твой последний шанс. Я сделала почти невозможное, ты это знаешь.

— Да, мадемуазель. Если бы не вы, где бы я была сейчас? Может быть, в тюрьме… И, уж конечно, далеко от моего Бишу, — пробормотала девочка, глядя на сбою спутницу глазами, полными восторженной благодарности.

Десять дней прошло с тех пор, как адвокат вмешался в дело Фаншетты. После нескольких разговоров с девочкой Даниэль Мартэн тщательно исследовала в районе Булонского леса узкую улицу, где прошло детство Фаншетты и где надо свернуть себе шею, чтобы увидеть кусочек неба. И она поверила в ту печальную историю, которая привела девочку в ее кабинет. Все соседки подтвердили, что Фаншетта говорила правду: у Мари Франс Дэнвиль действительно не было никого на свете, и ей ничего на свете не было нужно, кроме любви малыша, которого она нянчила, пока была жива их мать.

Такой малыш может заменить самые прекрасные игрушки! Улыбка Бишу… Его ручонки вокруг шеи… Как интересно учить его говорить и ходить! И главное, как приятно читать в его карих глазах, и застенчивых и лукавых, что он очень крепко любит свою старшую сестру!

Фаншетта только тогда до конца поняла, как все это ей дорого, когда ее разлучили с братом. И вот однажды горе разлуки резко перешло в отчаяние, а затем в бунт. Это случилось через полгода, когда Фаншетта впервые навестила ребенка у кормилицы. Оборванный малыш, вместе с двумя другими детьми барахтавшийся в грязной луже, едва ответил на ее ласку. Когда старшая сестра, нежно подразнивая маленького брата, привычным движением коснулась пальцами его щеки, Бишу в страхе приготовился обороняться. Он бросился даже искать защиты у неповоротливой женщины с жирным лицом, которой Фаншетта не могла простить, что она позволяет называть себя «мамой».

— Этот самый пугливый! — с тупым смехом сказала женщина, взглянув на расстроенную девочку.

— А ведь дома… — только и прошептала Фаншетта.

На обратном пути в сиротский дом перед глазами Фаншетты неотступно стоял испуганный малыш, потерявший всякое доверие к старшей сестре. «Мой Бишу… Этого не может быть!.. Чем дальше, тем меньше он будет знать меня… И меньше любить… Это невозможно!»

Ночью ей приснился мальчик, брошенный на пустынном берегу. Фаншетта сидела в лодке и никак не могла доплыть до него, а он протягивал к ней свои худые ручки и глядел на нее глазами грустной собаки… А между ними были волны, волны не давали им соединиться…

Нет! Так не могло продолжаться. Она должна уйти… Должна!

На следующий день, слушаясь только голоса своего сердца — сердца маленькой девочки, охваченной смятением, Фаншетта в первый раз попробовала бежать, с одной только мыслью: вырваться из сиротского дома и быть с Бишу…

* * *

Фаншетта, Даниэль Мартэн и Бишу остановились передохнуть на самой высокой террасе, простирающейся над городом, у церковного входа. Бишу преспокойно уселся на последней ступеньке, по соседству с десятками воскресных туристов, расположившихся вдоль лестницы, как цветочные горшки по обе стороны крыльца. Некоторые из них фотографировали, другие беседовали между собой, третьи о чем-то думали, глядя на далекий горизонт — волнующееся море крыш с гребнями куполов и колоколен. За спиной Бишу сидела женщина и вязала; пальцы ее двигались быстро, а она сама и не глядела на свою работу. Вокруг говорили на самых удивительных языках; французской речи почти не было слышно.

— Ну как, Фаншетта? В какую сторону мы теперь направимся?

Фаншетта посмотрела на серебристую даль, которая в этот час подернулась легкой дымкой — как бы для того, чтобы не казаться такой пугающей, не раскрыться во всей своей необозримой широте. Потом девочка повернулась к церкви, такой ослепительной под своим белым каменным куполом, словно она только что появилась на свет. Решительным жестом Фаншетта указала налево, в сторону улицы Азаи́с — улицы, на которой находится водонапорная башня, удивительно похожая на крепость.

— Сюда! — уверенно сказала она.

Тетка Элали́, которую им предстояло разыскать, была последним оставшимся в их семье человеком, кто мог еще приютить Фаншетту и ее брата. Но самое неприятное заключалось в том, что Фаншетта никак не могла вспомнить ни ее адреса, ни даже фамилии, что еще больше затрудняло дело. Бывшая барышня Дэнвиль дважды оставалась вдовой и снова выходила замуж. Для девочки она всегда была только «тетей Лали», хмурой, неприветливой женщиной, не любившей ее мать. Она жила у входа в сад, в котором работала сторожихой, и этот сад был единственной приметой, по которой предстояло ее найти.

Монмартр — это деревня, взявшая приступом холм и разбежавшаяся по его склонам. На Монмартре живется и дышится совсем по-другому, чем в остальных двадцати районах Парижа. Здесь на каждом шагу маленькие садики, расположенные перед низкими домиками или позади них; узкие, извилистые улочки в самой старой части Монмартра всегда полны людей, особенно в воскресные дни, когда по ним с трудом пробираются автомобили. В эти дни все дороги ведут вас на площадь дю-Тертр и все лестницы поднимает вас к собору.

Толпа направлялась к Сакре-Кёр таким мощным потоком, что Фаншетта почти невольно увлекала Даниэль Мартэн и Биту в сторону площади дю-Тертр. Вдруг звуки веселой походной музыки известили гуляющих о том, что сейчас произойдет нечто необыкновенное. Это «нечто» вскоре появилось на другом конце улицы Азаис и предстало перед восхищенными глазами детей. Даниэль Мартэн неожиданно вспомнила: ведь сегодня праздник в честь сбора винограда! Ну, конечно же! Именно так!

Словно ферма где-нибудь в Борделэ́[6] Монмартр позволяет себе роскошь иметь собственный виноградник — последний из тех, что покрывали когда-то все его склоны. Он называется «виноградником Габриэ́ллы».

Чтобы торжественно отметить день сбора винограда, в Париже каждый год устраивается большое праздничное шествие. Впереди идут музыканты, за ними — сборщицы винограда, одетые по моде 900-х годов — в шуршащих платьях с осиными талиями; на головах у них фальшивые шиньоны, выложенные в форме ручек от кувшинов, — прическа, пленявшая когда-то наших бабушек. В авангарде шагает отряд девчонок и мальчишек, оборванных, курносых, хитроглазых. Они лихо открывают шествие грохотом барабанов. Бишу смотрел на них с завистью: вот кому, должно быть, весело!

— Видишь, это идут маленькие пульбо́! — И Даниэль Мартэн указала Фаншетте на юных граждан Монмартра.

— Их всех так зовут? — удивленно спросила Фаншетта. — Все до одного Пульбо?

— Ну да, все.

— Какая большая семья! — с изумлением сказала девочка, насчитавшая до сорока детей.

Адвокат Мартэн начала было объяснять Фаншетте, что в большую семью пульбо входит все молодое население 18-го района Парижа, потому что художник Пульбо, рисовавший детей Монмартра, оставил им свое имя в наследство, как вдруг появление огромной американской машины произвело переполох. Автомобиль, обгоняя мотороллер, заехал на тротуар и вызвал панику в толпе туристов. Раздались крики, возгласы протеста, брань… Толпа рассыпалась, чтобы через минуту вновь соединиться. Но когда адвокат и Фаншетта снова встретились у входа на площадь дю-Тертр, они обнаружили, что ни та, ни другая не держат за руку Бишу.

— О мадемуазель, Бишу потерялся!

Знаменитая во всем мире площадь дю-Тертр — всего лишь очень маленькая квадратная площадь, похожая на декорации в оперетте. Кто не знает, хотя бы по рисункам, ее гостиниц, подделывающихся под деревенский стиль, тощих деревьев, разноцветных двухэтажных зонтов, которые тянутся до самых дверей причудливой мэрии «Свободная коммуна», существующей только благодаря любви французов к живописному и к традиции! А немного отступя, на заднем плане, прислонясь к куполам Сакре-Кёр, стоит очень старинная и сохранившаяся в своем первоначальном виде церковь Сен-Пьер.

В этот час площадь дю-Тертр казалась черной от заполнявшей ее толпы. Шумная гурьба сборщиков винограда, с корзинами цветущих роз в руках, начала окружать водворенный в центр площади винтовой пресс. Тревожный крик Фаншетты смешался с грохотом музыки, открывающей церемонию.

— Бишу!.. Где ты, Бишу? — сокрушалась бедняжка.

Пробраться сквозь густую толпу людей, твердо намеренных не уступать ни миллиметра своей территории, и разыскать маленького человечка, который еще пешком под стол ходит, — задача такая же нелегкая, как найти божью коровку в ржаном поле.

— Не мог же он уйти далеко!.. Подожди, пока кончится музыка. Все равно шум такой, что ничего не слышно, — посоветовала молодая женщина.

Бравурная пьеса, исполненная монмартровской фанфарон, показалась Фаншетте длинной, как пятиактная опера. После того как отгремел гром аплодисментов, она снова принялась звать Бишу, теперь уже очень встревоженно, — до тех пор пока Даниэль Мартэн не крикнула с облегчением:

— Погляди! Погляди, Фаншетта, на середину площади… Сейчас твоего Бишу окропят вином Монмартра и примут в семью пульбо!

— Вот так та́к!..

Действительно, господина Бишу, который, судя по выражению его лица, никак не мог решить, смеяться ему или плакать, держал на вытянутой руке самый интересный, всем хорошо знакомый персонаж маскарада — солдат «Свободной коммуны».

Накрашенный киноварью, с бородой и усами, в синей блузе, в серых штанах, заправленных в красные кожаные сапоги, этот человек был, очевидно, молод. Он носил кожаный фартук, меч и белую портупею, на которой блистала медная бляха с надписью большими буквами: «Закон». Но у этого воплощения закона под треуголкой, украшенной роскошными кокардами, было веселое лицо со смеющимися глазами. Необычный солдат весело призывал толпу полюбоваться его находкой.

— Этот гражданин, кажется, заблудился, — объявил он, усаживая Бишу на верхушку пресса. — Сейчас мы его продадим с аукциона. Как вино! Что вы по этому поводу скажете?.. Начнем, сударыни, начнем, господа! Посмотрите, какой он красивый… И завитой, как пудель. Сто франков! Выходит недорого за фунт! Кто хочет купить этого маленького мальчика за сто франков? Последняя цена!.. Вы, мадам?

Когда женщина, стоявшая ближе всех, вышла вперед и в шутку протянула к нему руки, Бишу решил, что его и в самом деле продали, и принялся испускать такие вопли, что Даниэль Мартэн поспешила его освободить. Затем она увлекла детей подальше от толпы, и все трое укрылись во дворе старой церкви.

— Теперь посмотри хорошенько вокруг, Фаншетта… Ну, попробуй же вспомнить, что тебя особенно поразило на улице твоей тетки!

— Деревья, мадемуазель… Я только это и помню… Не на самой улице, нет — аллея красивых деревьев за изгородью. Налево от входа, в начале аллеи стоял маленький флигель — очень маленький и очень низкий, — в котором жила тетка. Направо было много домишек, тоже низеньких, перед каждым — цветы и изгороди. В глубине аллеи — дом побольше и повыше, и вокруг него заросли деревьев… Уверяю вас, мадемуазель, мне ничего не приснилось, все было так, как я вам говорю.

То, что девочка описывала, напоминало парк. Однако Даниэль Мартэн с давних пор знала Монмартр, его сады, принадлежащие частным лицам или примыкающие к гостиницам, и она не могла представить себе ничего похожего на нарисованную Фаншеттой картину.

— Сад спускался очень низко, до самой улицы, — добавила Фаншетта. — Может быть, попробуем поискать вон в той стороне?

— Пойдем поглядим на улице де-Соль[7] — предложила молодая женщина.

Улица де-Соль — одна из самых типичных для Монмартра улиц. Она огибает знаменитый «виноградник Габриэллы», ухоженный и разделанный, как японский сад; когда-то ее прославило кафе «Кролик Жиля» — место сборищ подозрительных монмартровских парней. Сейчас это кафе — убежище последних поэтов и единственной на всей улице ивы. Никакого следа тетки Лали и ее зеленого логова здесь не было.

— Нет ли еще какой-нибудь улицы, которая спускалась бы по склону так же круто, как эта, мадемуазель?

— Бедная моя Фаншетта, здесь не одна, здесь десятки таких улиц… Ну-ка, поломай себе голову еще немного! Когда ты шла обратно к метро, тебе не запомнилась какая-нибудь статуя? Лавчонка? Вывеска? Что-нибудь такое, что могло бы нас навести на след?

— Нет… Ничего… Ах да, мельница!.. Это рядом с мельницей, мадемуазель, деревянной мельницей, очень черной и совсем некрасивой.

— Что ж, отправимся туда, где мельница. Будет очень странно, если и там никто не укажет нам, где твой клочок леса, Фаншетта… Такое место не так-то легко не заметить в самом центре Парижа, — сказала Даниэль Мартэн немного насмешливо; она все меньше и меньше доверяла памяти своей подопечной.

Разочарованное трио грустно двинулось вверх по улице де-Соль. Повернувшись спиной к площади дю-Тертр, откуда все еще доносились звуки веселой музыки, под которую шла распродажа вина, путешественники свернули на улицу Норвен и пошли по направлению к авеню Жюно́. Не успели они сделать нескольких шагов, как лицо Фаншетты осветилось радостью. Перед ними возвышались ворота, до такой степени изъеденные ржавчиной, что, казалось, они держатся только по привычке.

— Здесь, мадемуазель! — закричала девочка. — На этот раз я уверена! Посмотрите, вот деревья, и липовая аллея… и маленькие садики, и большое здание… Посмотрите, мадемуазель!..

Фаншетта была в восторге. Она ничего не перепутала — справедливость требовала это признать. Прислонившись к решетке, Даниэль Мартэн узнавала все, что девочка ей описала: крошечную сторожку у входа, в глубине аллеи — дом повыше; направо — неровный ряд низких флигелей и, главное, невероятные заросли кустов и зелени: настоящий лес в ста метрах от парижской авеню Жюно! Но что не менее поразило адвоката, так это жалкий вид и полная обветшалость зданий, которые она разглядывала. Все здесь было под стать воротам: окна без стекол, дырявые крыши, обвалившиеся печные трубы. Даже самый флигель у входа, с его источенной червями дверью, наполовину сорванными ставнями и пробитыми стенами, казался совсем заброшенным.

— Конечно, твоя тетка не живет здесь. Погляди, какая паутина на остатках оконных стекол.

Фаншетта побледнела и крепче обычного сжала руку своего Бишу. Этого она не могла предвидеть… Однако, чем дольше она рассматривала флигель, тем яснее становилось, что он пуст. В этом не было никаких сомнений.

— Вход был здесь, мадемуазель, — чуть не плача, пробормотала бедняжка прерывистым голосом и указала на калитку налево от больших ворот.

Узкая дверь была так же, как ворота, покрыта ржавчиной. После короткого сопротивления она раскрылась, заскрипев в знак протеста.

И они пошли втроем по заросшей бурьяном аллее, над которой липы, тронутые прощальным золотом, соорудили арку, великолепную, но недолговечную.

— Здесь, наверно, было очень красиво… лет пятьдесят назад, — не удержалась Даниэль Мартэн и предложила детям идти вперед.

По левой стороне аллеи, между деревьями, посетители обнаружили нечто вроде очень длинного барака, застекленного с четырех сторон, с двухстворчатой дверью посредине.

— Это кусок поезда! — определил Бишу с видом знатока.

— Похоже на очень старый вагон фуникулера, — добавила Даниэль. — Хотела бы я знать, как ему удалось сюда взобраться…

Но в эту минуту наконец обнаружилось присутствие человеческого существа, и Даниэль Мартэн, прервав свои размышления, обратилась к маленькой девочке в лохмотьях, притаившейся за углом вагона и с любопытством глядевшей на вновь прибывших.

— Ты здесь живешь?

— Да, м-дам.

— В вагоне? — спросила Фаншетта.

— Нет. Вон там… — сказала девочка, указывая пальцем сомнительной чистоты на здание в глубине аллеи.

— Знаешь ли ты старую даму, которую зовут мадам Элали? Лали? Она когда-то сторожила этот сад, — продолжала Даниэль Мартэн.

— Это вы про мамашу Троньо́н спрашиваете?

— Она жила во флигеле у входа, — уточнила Фаншетта.

— Значит, это и есть мамаша Троньон. Теперь она дворничиха в том большом доме, потому что в ее прежнем доме слишком много дырок в потолке… — серьезно объяснила девочка.

— Ах, вот как!.. Спасибо за сведения.

Фаншетта снова сияла. Тетка Лали (простите, мадам Троньон!), которую она уже считала мертвой, представлялась ей теперь озаренная ярким светом надежды. Еще немного — и она почувствовала бы к ней нежность… Но в эту минуту пронзительный женский голос, раздавшийся из окна первого этажа, охладил ее пыл.

— Посторонним вход воспрещен! — с угрозой в голосе кричала старуха.

— А повидать мадам Троньон тоже запрещено? — спокойно спросила Даниэль Мартэн, продолжая идти к дому, в то время как Фаншетта и Бишу, окаменев, не смели больше ступить ни шагу и стояли как вкопанные посредине аллеи.

— Чего вы от меня хотите? — все еще через окно резко спросила старуха.

— Я привела к вам ваших племянников — Мари Франс и Бернара Дэнвиль, — продолжала, нимало не смутясь, молодая женщина. — Ну-ка, Фаншетта, подойди сюда!

Дети осторожно приблизились под злобным взглядом маленькой старухи, которая явно держалась настороже.

— Я думала, они в приюте… — сказала она вместо приветствия.

— Совершенно верно. Меня прислала администрация приюта… Я — Даниэль Мартэн, адвокат при… — Даниэль Мартэн удержалась и не сказала «при трибунале для малолетних преступников», решив, что не стоит давать этой недоброжелательной женщине оружие, которым та могла бы воспользоваться против девочки. — Ну как, мадам Троньон, разве вы не рады видеть ваших племянников? — спросила она приветливым тоном, рассчитанным на то, чтобы атмосфера стала теплее.

— Эти ребята… Я ведь их не знаю, — ответила старуха, на которую все-таки произвели впечатление титул и уверенность ее собеседницы.

— Вот именно. Я пришла поговорить о них. Разрешите зайти к вам на пять минут?.. Дети, оставайтесь здесь. Я вас позову.

Не дожидаясь приглашения, которого не последовало, Даниэль Мартэн решительным шагом направилась к облезшей двери дома. Старуха бормотала извинения, указывая на свою палку:

— Обойдите кругом по коридору, а потом сверните направо… На обращайте внимания на мою комнату — с прошлой зимы я почти не могу ходить…

Фаншетта проводила глазами уверенную фигуру адвоката, пока та не исчезла в коридоре, где громоздились три помойных ведра, одно грязнее другого; затем она снова подошла к девчонке, которая с явным интересом наблюдала за этой сценой.

— Значит, это правда? Ты племянница Троньонши? Будешь здесь жить? — спросила девочка.

— Может быть… — уклончиво ответила Фаншетта.

— Так вот… С ней не очень-то поладишь… — сказала девчонка, сжав губы, и весь ее вид красноречиво говорил о том, как мало у нее с мамашей Троньон взаимной симпатии друг к другу. — Ты еще не знаешь, какой у нее в комнате затхлый воздух… Пахнет плесенью.

— Да? — не настаивая на дальнейших подробностях, сказала Фаншетта.

Ей во что бы то ни стало хотелось сохранить бодрость духа. Но любопытство все-таки взяло верх, и она уже собиралась задать несколько вопросов непримиримому врагу мадам Троньон, как вдруг Бишу, игравший с рыжей кошкой неподалеку от аллеи, подбежал к сестре.

— Он за мной пришел, Фаншетта! — кричал малыш в ужасе, цепляясь за юбку старшей сестры. — За мной пришел!

«Он» — это был «солдат» с площади дю-Тертр, который действительно только что появился в саду. Он преспокойно направился к вагону и вошел в него, после чего потрясенный Бишу увидел через окно, как «солдат» снимает с себя бороду и усы — попросту потянув за них, только и всего.

Затем мнимый солдат сбросил треуголку, синюю блузу, все остальные маскарадные принадлежности и оказался молодым человеком в шерстяном костюме, похожим на всех художников — настоящих или выдающих себя за таковых, — которые населяют Монмартр.

Выйдя из вагона, он заметил детей и подошел к Бишу.

— Ну как, мальчик-с-пальчик, нашел свою маму? — спросил он малыша, который круглыми глазами глядел на него, не понимая, как с ним могла произойти такая перемена.

Однако Бишу быстро взял себя в руки и, крепко держась за шею Фаншетты, заявил твердым голосом:

— Ты стал совсем, совсем некрасивый, мсье… И я тебя больше не боюсь.

В ответ на это заявление все рассмеялись, а маленькая девочка, сыпя словами, важно сообщила:

— Знаешь, Эрве́, похоже, что эти двое будут здесь жить… У мамаши Троньон.

— Да ну? Кто бы мог подумать, что эта старая ведьма станет на старости лет кормилицей! — пошутил молодой человек, удаляясь небрежной и плавной походкой.

События, так сильно занимавшие его собеседницу, не произвели на него, видимо, никакого впечатления.

— Это твой брат? — спросила Фаншетта.

— Нет. Это… это Эрве.

— Он здесь живет? В этом вагоне?

— Нет. Здесь он держит свои вещи. Он живет со своими приятелями выше по этой улице.

— Чем он занимается, когда ему не надо для смеха представлять солдата? — продолжала Фаншетта.

В сущности, это не имело для нее никакого значения, но ей хотелось вовлечь девочку в разговор, чтобы приручить ее.

— Точно не знаю… Твоя тетка кричит ему: «лентяй, бездельник», когда он забывает принести ей воды. Потому что, знаешь, здесь нет ни водопровода, ни электричества, ни газа, ни…

— Как тебя зовут? — перебила ее Фаншетта, чтобы остановить поток перечисляемых бедствий.

— Милое-Сердечко, — сообщила девочка без тени улыбки.

* * *

Разговор между мадам Троньон и молодым адвокатом продлился около получаса. У Даниэль Мартэн было очень озабоченное лицо, когда она вышла из полуразрушенного дома и быстро увлекла за собой детей на улицу.

— У меня впечатление, что вам обоим здесь не место, — сказала она в ответ на немой вопрос в полных тревоги глазах Фаншетты и задумалась, продолжая рассеянно идти вперед.

Фаншетта ни о чем не посмела ее спросить до тех пор, пока они снова не оказались на паперти церкви.

— Ну как, мадемуазель? Что тетка вам сказала? — рискнула она наконец заговорить.

— Она сказала… Вот что, посидим немного на этих стульях… Сначала она сказала, что и слышать не хочет о том, чтобы вас взять, — она, мол, старая и наполовину парализованная… Правда, мнение ее резко переменилось после того, как я сообщила, что приют будет платить деньги за ваше содержание. Но стоит мне только подумать об этой сварливой и злой старухе… о ее грязной и тесной берлоге… обо всей нищете вокруг… Я не знаю, не лучше ли будет тебе и Бишу потерпеть еще несколько месяцев, укрывшись от холода и голода в одном из приютов Администрации… Подумай о наступающей зиме, девочка!.. Я могу тебе дать год на испытание. Но отдаешь ли ты себе отчет в том, на какой суровый путь ты вступишь?

Несколько секунд Фаншетта молчала. Нищета? Это очень давняя знакомая, встреченная еще в самом раннем детстве. Она ее не пугала. А вот одиночество — это другое дело.

Бишу прислонил к плечу старшей сестры свою усталую голову, мягкую и теплую. При мысли, что ее снова могут разлучить с братом, Фаншетта почувствовала, что становится похожей на один из тех камней, из которых выстроен город, огромный город у ее ног, уже загорающийся миллионами мерцающих огней. Камни, не правда ли, — их обтесывают, передвигают, ходят по ним, делают из них статуи, тротуары или дома и при этом не спрашивают их мнения… Тонкое лицо Фаншетты тоже сделалось каменным. Оно стало таким жестким и таким бледным, это детское лицо, что Даниэль Мартэн забеспокоилась:

— Послушай, Фаншетта, ответь мне…

И тогда Фаншетта поняла: чтобы добиться своего, надо действовать. Она призвала на помощь все свое упрямое мужество и улыбнулась — это было лучшим ее оружием.

— Вы, наверно, никогда не были бедной, мадемуазель… — сказала она наконец. — Значит, вы не знаете, что это такое… А я… я привыкла. Понимаете, в Булони, там, где я выросла, было вовсе не лучше, чем здесь… И деревьев не было… Но я хочу вам сказать что-то другое… Я боюсь, мадемуазель… не того, что я немножко поголодаю или что мне будет очень холодно… я боюсь, что без Бишу сделаюсь, может быть, очень злой и буду когда-нибудь совсем как тетка Лали или еще похуже! Тетку Лали ведь никто не любит, понимаете, вот сна и стала такой… Пожалуйста, мадемуазель, позвольте мне попробовать, раз она согласна! Я обещаю вам вымыть все в ее доме, даже стены!..

Все еще колеблясь, Даниэль Мартэн поглядела на умоляющее лицо девочки, которая ничего не требовала, кроме права трудно жить и сильно любить. «Если я ей откажу, что с ней будет? — спрашивала она себя, в тревоге перед ответственностью, которую в эту минуту на себя брала. — Может быть, через несколько лет я встречу ее на скамье подсудимых… ожесточившуюся, злую, и все из-за того, что сегодня я не дала ей попытать свое счастье. А для нее счастье — это любовь единственного человека на свете, ради которого стоит жить… Но, с другой стороны, если я ее оставлю в этом сомнительном окружении, сумеет ли эта девочка противостоять соблазнам и испытаниям, которые, конечно, градом посыплются на нее?»

Большие серые глаза Фаншетты казались еще больше от усилия прочитать на лице Даниэль Мартэн, какое решение она собирается принять. Девочка ловила малейшее свидетельство в свою пользу.

— Послушайте, мэтр[8]… — начала она. Фаншетта никогда не называла так Даниэль Мартэн, она меньше робела, когда говорила ей просто «мадемуазель», но на этот раз она собрала все свое мужество. — Послушайте, мэтр, если вам кажется, что год слишком долго… может быть, вы для начала оставите нас на месяц… или на два… на улице Норвен… чтобы посмотреть…

— Улица Норвен? Улица Норвен… — повторила Даниэль Марта. — Ты говоришь, Норвен? Разве твоя тетка живет не на улице Сент-Рюсти́к? Я даже не посмотрела на надпись — так я была уверена, что именно эта улица ведет к авеню Жюно… Норвен… — задумчиво повторила она.

И Даниэль Мартэн внезапно увидела перед собой папку с делом ребенка, которого она защищала два года назад. «История банды с улицы Норвен…» Ну да, конечно, события развертывались именно в этих краях. Есть много шансов за то, что пресловутая банда частенько посещает территорию мадам Троньон.

Как в вспышке молнии, перед глазами адвоката снова блеснули черные, угрюмые глаза ее маленького подзащитного. «Я не нарочно, мадам… Клянусь, я не нарочно…» Только она одна по-настоящему поверила тогда в его невинность. Мальчишку оправдали… Очень серьезное дело, действительно.

— Ну хорошо, попробуем… Я оставлю вас обоих на улице Норвен, если ты окажешься способной выполнить одно очень трудное поручение, Фаншетта, — решила наконец молодая женщина. — Я тебе объясню…

Глава III. Марсиане с Монмартра

Милое-Сердечко прислушалась к звукам на лестнице, где было уже темно, стараясь выяснить, можно ли выйти, не рискуя с кем-нибудь встретиться… Она была такой юркой и тоненькой, что стоило ей только прижаться к углублению возле какой-нибудь двери, как она исчезала во мраке коридора. Стены совсем сливались с ее старой вязаной кофтой и рваным платьем, и Милое-Сердечко казалась темным, чуть колеблющимся пятном, мимо которого можно было пройти, не заметив его. А теперь к тому же смеркалось, и вечер помогал девочке осуществить ее привычный маневр.

Проходя на некотором расстоянии от дома, мимо окна дворничихи, девочка из предосторожности пригнулась. Следовало остерегаться цепких рук мадам Троньон, которая могла вдруг высунуться из своего окна и схватить Милое-Сердечко за каштановую гриву. Эта отвратительная Троньон всегда хотела знать, кто куда идет, чтобы потом посплетничать.

Уф! Милое-Сердечко подпрыгнула, как козленок, и выпрямилась, миновав опасный участок. Не обращая ни малейшего внимания на камни, она сбежала босыми ногами вниз по тропинке, которая вела от дома к улице де л’Абревуар. Справа от дороги кусты калины, которые осень одела в лохматые клочья листвы, обступали небольшой луг. Дикий лесок позади него весь зарос высоким, как тростник, бурьяном, По левую сторону крутого склона стояли три флигеля, окруженные маленькими двориками. Флигели были так же разрушены, как домики на большой липовой аллее. Однако у второго из них еще сохранились стекла на окнах фасада. В этот флигель и вошла Милое-Сердечко.

Девочка уверенно поднялась на второй этаж. То здесь, то там от лестницы оставался лишь каркас, не хватало по полдюжине ступенек подряд и по крайней мере половины перил. Но это ничуть не смущало Милое-Сердечко; минуту спустя она очутилась в помещении, сохранившемся удивительно хорошо: в комнате с мраморным камином и зеркалом — последними остатками разгромленной обстановки. Здесь стояли также изъеденный ржавчиной железный садовый стол и шесть железных стульев, на которых восседали одетые в лохмотья мальчишки. Это были «марсиане с Монмартра» — так прозвали этих ребят за то, что они всегда, словно с неба, сваливались и разрушали все на своем пути.

Они, по-видимому, ожидали девочку. При ее появлении разговор оборвался, и один из них, маленький паренек с жестким, неспокойным лицом, грубо сказал:

— Ну как? Где ты шлялась? Почему тебя два дня не видно было?

— «Они» не выходили вместе. Я не могла уйти, — ответила девочка.

— Сегодня обход сделала? — продолжал парень.

— Нет еще.

— На́, держи! Притащил для тебя из «Кролика». Там новенький есть, один мой приятель… — важно проговорил парень и вытащил из кармана горсть окурков, которые девочка сунула в мешок, привязанный к ее поясу.

Сбор недокуренных сигарет на улицах, в пепельницах гостиниц или ресторанов Монмартра, куда ей разрешали пробираться в часы, когда мало посетителей, составлял часть ежедневных доходов Милого-Сердечка. Благодаря этим доходам девочку соглашались держать у себя люди, которых все на этой улице называли «Мэго́»[9].

Эти Мэго в действительности звались Рэго. Было даже время, когда о них говорили «мсье и мадам Рэго». Именно тогда бездетная семья Рэго и усыновила младенца, кем-то подброшенного однажды ночью в саду Норвен. Ребенок улыбался, складывая губки сердечком; так это прозвище — Милое-Сердечко — за ним и осталось.

Но теперь Милому-Сердечку исполнилось уже восемь лет, и она была похожа на взъерошенного дикого котенка. Улыбка давно исчезла с ее худого треугольного лица; на нем застыло тревожное, сосредоточенное выражение, свойственное тем, кто всегда должен быть настороже. Что же касается Мэго… Господи! В трезвом виде эти Мэго были, в сущности, не хуже и не лучше многих других. Только, к несчастью, они все реже и реже бывали трезвыми; особенно с тех пор, как Мэго-муж, устав от поисков заработка, записался в безработные и счел, что приятнее пить, чем есть. Это мнение полностью разделяла и его опустившаяся жена, у которой, впрочем, не было ни одной собственной мысли в голове…

Молодому марсианину с замашками главаря быстро надоело глядеть, как девочка старательно подбирает остатки рассыпанного табака:

— Давай. Милое-Сердечко, выкладывай, какая у Троньонши дочка.

— Во-первых, это не ее дочка, я тебе уже сказала… И потом, вы ее все видели. Может, скажете, что нет? Такие уж вы глупенькие!..

Милое-Сердечко слишком хорошо знала традиции марсиан, чтобы не понимать, что шесть пар глаз частенько следили за каждым движением Фаншетты, с первой же минуты ее появления у тетки. Конечно, ни один из мальчишек не рискнул при этом высунуть кончик носа в ее присутствии — по многим причинам и прежде всего во имя собственной безопасности. С того самого дня, как организовалась банда и ее штаб-квартира обосновалась в заброшенном флигеле, между членами банды и Троньоншей, в то время еще довольно подвижной сторожихой, началась борьба за господство. Война была беспощадной: выбивались оконные стекла, в печные трубы, если они не были из предосторожности закрыты, выливались ведра воды, двери запирались на замок, — но ни одна сторона не достигла окончательной победы. В конце концов враги великодушно решили заключить соглашение, которое с той поры не нарушалось ни той, ни другой стороной. Конечно, это был вооруженный мир, но все-таки мир. Противники поделили территорию: мадам Троньон добилась того, что мальчишки никогда не появлялись в верхней части ее крепости, то есть в районе липовой аллеи, и там, где сад выходил на улицу Норвен. Зато она открыла им доступ в нижнюю часть, со стороны окруженной лесом поляны и трех развалившихся флигелей, расположенных вдоль крутого склона. С этой стороны, в сущности, не было выхода: сад резко обрывался к концу тропинки, нависая по крайней мере на три метра над улицей де л’Абревуар; лестницы здесь не было никакой. Но это не могло быть помехой для завсегдатаев здешних мест, обитавших большей частью в соседних переулках. Не было ни одного марсианина, который не умел бы вползать, как ящерица, вверх по стене; ее разошедшиеся камни служили отличной опорой для ног, почти всегда босых.

Все-таки это была победа, одержанная бандой над непреклонной дворничихой; диктатор в юбке утратил свое былое могущество. В самом деле, мадам Троньон командовала теперь всего лишь восемью жильцами. Подумать только, что во времена былого величия ей подчинялось до шестидесяти пяти человек!.. Последние оставшиеся восемь были толстокожими людьми, стоически переносившими растущие трудности жизни в этих развалинах. Для марсиан они были лишь частью привычной обстановки и нисколько им не мешали. Но эта вновь прибывшая девчонка? У нее такой странный вид, точно она одновременно и в облаках витает, и ходит очень уверенно по земле. И еще волочит всюду за собой какого-то малыша… Она с первой же минуты внушила им беспокойство.

— Чего она здесь окопалась, эта мышь? — после некоторого молчания спросил маленький паренек с блестящими глазами, которого товарищи называли Танком.

— Не хотела оставаться в приюте…

Это была серьезная причина. Ни один марсианин не согласился бы найти в приюте тихую пристань.

Каждый из шестерых ребят, обступивших Милое-Сердечко, имел настоящих родителей. Однако это еще не значило, что у них была семья, в надежном и теплом смысле этого слова… Далеко не так!

Семья Танка, например, состояла из четырех человек — родителей и двух братьев, живущих в тесном подвале на улице Сен-Венсе́н. Впрочем, совсем не это было самым страшным в его положении. Страшнее всего было другое: каждый день Танк читал в глазах кого-нибудь из этих четверых, что он плохой, испорченный, пропащий человек и не имеет права есть их хлеб, потому что способен на… Сердце замирало тогда у Танка, бывшего подзащитного адвоката Даниэль Мартэн. И в какое бы время дня или ночи это ни случалось, после одного такого взгляда или слова он бежал, стиснув зубы, в сад Норвен.

…Настоящий танк из брони и железа надвигается и сокрушает все на своем пути. Вот и Танк разрушал то, что ему попадалось на дороге: равнодушный к ударам и ругани, он бил стекла, убивал кошек, уничтожал все препятствия. А потом, исчерпав свой гнев и свое горе, шел спать на колченогом стуле, выкинутом из соседнего сквера…

И Танк сеял панику, Танк всем вокруг внушал страх. А, в сущности, ему так хотелось, чтобы к нему хорошо относились…

— Скажи, Милое-Сердечко, этот ма-ма… — начал другой марсианин, мальчик с очень светлыми волосами.

— Малыш! — закончил другой, точная копия первого.

— Который совсем не по-по-по…

— Не похож на нее, — произнес близнец заики, который тоже заикался, но зато отлично умел договаривать каждую фразу брата.

— Маленький — это ее брат, — объяснила Милое-Сердечко. — Его зовут Бишу, а ее…

— Фаншетта! Думаешь, мы не знаем, глупая ты голова! — сказал третий мальчик с тонкими и правильными чертами лица.

Он был очень занят исследованием старой шины, которую осторожно вертел во все стороны.

— Ну конечно… ты, Головешка, всегда все знаешь!

Достаточно было поглядеть на огненную гриву Головешки, чтобы понять, что этот мальчик с претензией на образованность — единственный обладатель школьного аттестата! — был обречен на такое прозвище с той самой минуты, как избавился от классической клички «Рыжик».

Что же до семьи Головешки, то у него была только мать, давным-давно овдовевшая. Бедная женщина умом не отличалась и считала, что ее призвание — быть актрисой. И она пела с каждым днем все хуже и хуже, в самых третьесортных заведениях Монмартра или просто во дворах, когда ее никуда больше не приглашали. А сын?.. Она заботилась о нем не больше, чем коноплянка о прошлогоднем выводке. Совершенно не отдавая себе в этом отчета, сна о нем просто-напросто забывала.

После гастролей в провинции, куда ее еще иногда брали, она возвращалась домой с неизменной фразой, которая всякий раз была для мальчика ударом обуха по голове.

— Ах, да это ты. Головешка? — произносила она с удивлением, почти с огорчением. — Бедный парень, масть у тебя не изменилась… Вот разозлился бы твой отец, будь он жив!.. У него были такие красивые каштановые волосы!

И при первой же возможности она снова уезжала, даже не предупредив Головешку, не потрудившись узнать, продолжает ли он получать свою похлебку в кабачке, где подметает сор и делает для хозяев подсчеты.

Отец близнецов — землекоп — не упрекал своих сыновей за то, что у них белые, как лен, волосы. На севере, откуда он был родом, все были такими же светловолосыми. Но в те вечера, когда он напивался — три вечера из каждых четырех, — он не мог выносить их заикания и вместе с тем не терпел, чтобы они молчали.

— Вы не можете говорить, как все люди, что ли! — кричал он, выходя из себя. — С меня этого достаточно! Слышите вы? Мне надоело смотреть, как все над вами смеются! Надоело! Надоело! Надоело!

И надо было говорить. Заикались бедные мальчишки от нервности; под влиянием страха они начинали заикаться еще сильнее. Пьер и Поль, которых все называли «Парой», потому что никто никогда их не видел порознь, почти каждый вечер убегали к своим друзьям, чтобы спастись от тяжелого кулака землекопа.

А друзья, не сговариваясь, поняли, что над болезнью Пары смеяться не следует… Даже сам Танк терпеливо выслушивал их сбивчивые объяснения.

В тот день банда была в полном составе. Присутствовало шесть человек, включая Нерона и Красивые-Листья, который прижимал к себе единственное животное, принадлежавшее банде: маленького фокстерьера с подвижными мутными глазками, добытого на бойне. У пса было три лапы и половина уха, поэтому ребята прозвали его Хромым, что, впрочем, ничуть не уменьшало деятельной любви, которую каждый из них к нему испытывал.

Хромой принадлежал к тем, кого не любят, кого бьют, к кому придираются, кто часто бывает голоден и всегда во всем виноват… Настоящий марсианин с Монмартра, чего там! Ни один из ребят не проглотил бы куска, не выделив собаке ее долю.

Однако Хромой явно предпочитал Красивые-Листья, самого робкого из шестерых — того, кто краснел, как барышня, когда его слишком внимательно разглядывали. Бедняга Красивые-Листья находил себя безобразным — и он не ошибался. У него были близко посаженные близорукие глаза, отвислые губы и искривленный, как у боксера, нос. Но больше всего уродовали его огромные, удивительно оттопыренные уши, которые он сам называл «мои репродукторы». В довершение несчастья, Красивые-Листья был последним ребенком в семье, где было шесть детей, один другого удачнее. Чем больше он подрастал, тем глубже становилось в несчастном мальчишке горькое убеждение, что родители любят только пятерых старших, а к нему относятся как к чужому. Ему даже имени не дали, его никогда не водили в школу, и он покорно донашивал лохмотья, уже пять раз изношенные до нитки пятью старшими братьями. Только в большом саду Красивые-Листья чувствовал себя хорошо — там, по крайней мере, никто не стыдился его ушей, никто не унижал его. Наоборот, ловкость, с которой он чинил самые невероятные механизмы, умение из любых железок сооружать удивительные штуковины приносили ему успех, поднимавший его в собственных глазах.

— Бамбино[10] Фаншетты! Ты знаешь, Танк, это портрет ультимо бамбино де ля миа мама[11], — произнес вдруг чей-то звонкий, певучий голос.

Танк пожал плечами. Надо быть Нероном, чтобы придавать значение такого рода вещам… Но Нерон ни в чем не был похож на своих товарищей. Ведь его вывезли из Италии вместе с целой вереницей сестер и братьев, которые все увидели свет где-то между Сорренто и Неаполем. В Неаполе они умирали с голоду, да и на Монмартре им тоже жилось не лучше. Судьба семьи зависела от денег, вырученных отцом, который бродил, когда была охота, со своим аккордеоном по улицам Парижа. Два или три ребенка всегда его сопровождали; остальные сидели в комнатушке на антресолях, где они ютились вдевятером, и при первом солнечном луче запевали во все горло песню… что грозило довести до буйного помешательства соседей этих «спагетти» как их прозвали в округе.

Нерон (по-настоящему Марко) был «спагетти»[12] № 4. В тот самый вечер прошлой весной, когда он забрел на пустырь на улице Норвен, совет пяти рассмотрел дело этого весельчака, не знающего ни в чем сомнений. Предложил же он главарю одной из самых неприступных банд Парижа принять его в члены, да еще так, как будто это само собой разумелось!

— Почему бы нет? Почему ты не хочешь, чтобы я стал уне амико[13]?

И в самом деле, почему бы нет?

Врожденная грация, мягкость, клоунские способности Марко забавляли ребят. На вид ему было лет двенадцать, как большинству марсиан. Он отлично показывал фокусы, умел невероятно изгибаться во все стороны, играл на аккордеоне.

Кто из них мог бы упрекнуть его за то, что он бежал от дымного чада своей конуры с запахом подгоревшего лука и прогорклого растительного масла! Постоянное кудахтанье матери прерывалось только визгом самых маленьких, ариями старших и проклятиями отца, когда тому не хватало денег, хорошего настроения и мужества…

— Я знаю, — заявил интеллигент Головешка, — откуда ты. Ты, парень, с родины Нерона.

Нерон олицетворял в глазах Головешки всю древнюю и современную историю Италии, ибо это был единственный римский император, которого он помнил.

— Нероне! Да-да!.. Великий император!

Так, не откладывая дела в долгий ящик. Марко получил гражданство «марсианина с Монмартра» под кличкой «Нерон». Этот Нерон мог, конечно, что-нибудь стащить, и на его обещания не всегда следовало серьезно полагаться, но он был зато жизнерадостным и потешным и часто помогал другим ребятам отвлечься от самых жгучих забот.

В настоящую минуту Нерон заинтересовался шиной, которую Головешка держал в руке.

— Скажи, Танк, где это ты ее подцепил? — спросил мальчишка с заинтригованным видом.

— Это не Танк, это Красивые-Листья, — объяснил Головешка. — Механик гаража с улицы де л’Абревуар дал ему за то, что он почистил механизм. А потом, эта шина вся в дырках, как голландский сыр. Ничего себе работка — ее заштопать!

— А!.. А что из нее сделают? Лодку? — спросил Нерон, внук рыбака.

— Почему не такси? Силен парень! — вмешался Танк. — Ты что, не понимаешь, что ли, что здесь скоро будет слякоть? Не хочешь превратить свои ходули в плавучие льдины — доставай калоши.

— А из этой шины можно сделать замечательные подошвы!.. Присобачим ремешки — и увидишь, какая получится модельная обувь! — закончил Красивые-Листья.

Пара подтвердила, как всегда, дуэтом: «Это будет по-по-по-трясающе». А Милое-Сердечко молчала, мечтая о туфлях, которыми так восхищалась, когда видела их на ногах у женщин в кафе, где она собирала окурки… Вдруг девочка вспомнила, что у нее есть еще одна новость. Что-то очень важное, судя по слегка трагическому виду, который она на себя напустила, приступая к своему сообщению:

— Слушайте!.. Про девчонку-то я вам не все рассказала… Ей до того пришлось не по вкусу спать в комнате у Троньонши, которая храпит, как старый мотор, что она сегодня утром обошла все флигеля… Да-да! И я слышала, как она говорила, что переедет сюда, и просила Эрве помочь ей перенести кровать… Ну, чего вы на меня все уставились? Не поняли, что ли? Девчонка хочет перетащить сюда свои тряпки.

Потрясенные новостью, марсиане с минуту молчали. Наконец Головешка взорвался:

— Она совсем обалдела, эта оса!.. А Троньонша — чего она ей не скажет…

Но Танк его оборвал. Как всегда, в минуты, предшествующие великим решениям, его взгляд становился, сумрачным и непроницаемым.

— Повтори-ка, что ты слышала, Милое-Сердечко. Подумаем вместе, как научить ее уму-разуму, эту бесстрашную!.. — заключил он голосом, полным угрозы.

* * *

Вот уже три дня, как Мари Франс и Бишу обосновались у тетки Лали со всем своим багажом, состоящим из картонного чемодана, ранца, принадлежавшего, вероятно, их пра-прадедушке, и холщового мешка. Надзирательница, которая их сопровождала, поморщилась, очутившись в зловонной комнате дворничихи. Не очень-то ей понравилось также и то, как жадно схватила и как проворно спрятала мадам Троньон деньги, посланные администрацией приюта в счет месячной платы за содержание детей.

— Хорошо, по крайней мере, что вы сможете часто бывать на свежем воздухе, — пробормотала надзирательница. — И все-таки я не понимаю, зачем этой адвокатше понадобилось отправить вас в такую трущобу! Ну, в конце концов…

В конце концов так было решено свыше, и надзирательница ушла, осмотрев железную кровать с сеткой, предназначенную для детей.

Но какой ужасной оказалась первая ночь у мадам Троньон! Дети задыхались: ни струи свежего воздуха не проникало в комнату. «Потому что это для моих костей вредно, а вам, конечно, дела нет до теткиного здоровья», — заявила дворничиха. Когда, несмотря ни на что, несчастные засыпали, храп, способный, казалось, свернуть набок все хрящи угреватого носа мадам Троньон, немедленно заставлял их вскакивать.

— Что это, Фаншетта? — спрашивал испуганный Бишу.

Проснувшись, тетка Лали сердито приоткрывала глаза, осыпала непрошеных гостей проклятиями и спешила им заявить, что если они недовольны, то могут забирать свои монатки и убираться на все четыре стороны. С первой же минуты хитрая тетка прекрасно поняла, в каком положении Фаншетта, и пообещала себе как следует ее поэксплуатировать.

Она всегда использовала слабости своих жильцов. Ах, могла ли мадам Троньон спокойно примириться с тем, что наступил конец ее тиранического господства! Это доставляло ей больше страданий, чем ревматизм. Отныне было уже невозможно пугать угрозами выселения тех, кто еще цеплялся за обломки ее рушащейся империи. Оставшиеся жильцы были уже несколько месяцев на положении бесправных пришельцев, которых приходилось терпеть, пока не будут, может быть, снесены с лица земли непригодные для жилья развалины.

Надо сказать, с другой стороны, что упрямцы, пережившие крушение своих жилищ, не очень-то считались с настроениями дворничихи. Из всех троих Мэго одна только Милое-Сердечко тряслась иногда от страха при виде проворной трости старухи. Двое жильцов с чердака: гид, водивший экскурсии в церковь Сакре-Кёр, и старая русская эмигрантка, приехавшая после войны 1914 года, — каждое утро показывали свое равнодушие к ядовитым выпадам мадам Троньон, упорно повторяя одну и ту, же форму приветствия.

Гид был родом из Прованса[14]. Бог мой, по его выговору это можно было услышать издалека! «Добрый день, красотка Мирейль! В вашей хижине, как всегда, пахнет мимозой», — говорил он дворничихе с широкой улыбкой. А русская (которую все называли «мадам Ска», потому что фамилию «Тролибраенская» было решительно невозможно запомнить) также всегда одинаково обращалась к мадам Троньон. «Здравствуй, дворничиха», — произносила она с глубоким достоинством, совсем так, как во времена былого великолепия она сказала бы: «Открой мне дверь, мужик!» В первый раз тетка Троньон, поджав губы, ответила: «Здравствуйте, герцогиня!» Это было тридцать лет назад…

Два других обитателя сада Норвен — брат Жюль и Эрве — приносили все-таки сторожихе больше удовлетворения.

Брат Жюль — так звали старого, седоголового художника, обутого зимой и летом в сандалии, сухощавого и высокого, как тополь. Ему говорили «брат» потому, что он походил на монаха; со всеми приветливый, он жил в собственном мире, мире своей фантазии. Это отражалось на его картинах, наивных и полных горячего чувства. Он был единственным обитателем одного из смежных домишек и единственным жильцом, который почтительно, слегка наклоняя голову, говорил дворничихе: «Как вы поживаете, мадам Троньон?..»

С Эрве дело обстояло по-другому.

Молодой парень, который лишь изредка посещал свой вагон, заключил со сторожихой договор. Два раза в неделю он выносил ей помойное ведро и каждое утро насосом, расположенным у входа в сад, накачивал ведро воды. Это давало ему право свободно распоряжаться странным помещением, в котором он прятал… никто не мог бы точно сказать, какой товар. Эрве держался немного высокомерно, но становился симпатичным, как только искорка интереса к чему-нибудь оживляла его худое лицо, на котором уже намечались первые морщины.

К нему-то и обратилась Фаншетта на утро третьего дня, после такой утомительной ночи, что она готова была спать где угодно — на полу, в коридоре или на улице, — только бы не слышать отвратительного храпа тетки… Да, но ведь у нее был Бишу!

И вот ради Бишу Фаншетта занялась исследованием развалин, начав с уединенных флигелей, расположенных, к восхищению девочки, среди густого кустарника. Первый и третий из них оказались безнадежно разрушенными. Зато девочка очень обрадовалась, обнаружив штаб-квартиру марсиан. Эту комнату можно было даже назвать красивой, и в нее оказалось относительно легко проникнуть. Здесь было зеркало, камин, окно, которое закрывалось, был даже стол и множество стульев. Перевези сюда Фаншетта свою кровать, она бы считала себя в Версале[15]

Мадам Троньон дала согласие на переезд с улыбочкой, которая внушила бы беспокойство человеку менее доверчивому, чем ее племянница.

— Ты хочешь там спать? Чтобы меньше стеснять меня, говоришь? Ступай, ступай… Но только не говори потом в приюте, что я тебя выставила на улицу. Хорошо? И если у тебя будут неприятности, не приходи плакаться мне в жилетку…

Неприятности? Какие неприятности?

Избавясь от дворничихи, Фаншетта почувствовала в себе силы бороться против самых серьезных бедствий. Но для того чтобы перенести кровать, ей необходима была чья-нибудь помощь…

В отличие от Троньонши, Эрве, которому было с давних пор известно про штаб-квартиру марсиан, сдержанно отнесся к решению девочки. Однако он ни слова не сказал ей о том, что у этой комнаты уже есть владельцы. В доме № 24 по улице Норвен закон молчания был священным законом.

— Ты в самом деле хочешь там поселиться? — заметил он. — Там так уединенно… Пожалуй, тебе было бы лучше в одном из домиков по соседству с братом Жюлем.

— Нет, я хочу жить в этой комнате, — решила Фаншетта. И, как настоящая женщина, выдвинула следующий убедительный аргумент: — Там есть зеркало.

Эрве не стал настаивать. Великодушный рыцарь, он помог Фаншетте переехать, не заставляя себя просить дважды.

— Ты не будешь бояться? Ты в этом уверена? — все же спросил он, не без труда втащив на второй этаж складную кровать Фаншетты.

— Бояться? Кого? Ведь здесь никого нет…

В конце концов может случиться, что марсиане примут Фаншетту в свою семью. Приняли же они Милое-Сердечко и Нерона. И вообще его не касаются все эти детские дела.

И Эрве, насвистывая, ушел в хибарку, расположенную немного выше на холме, в которой он жил с двумя товарищами.

* * *

— Вы в самом деле думаете, мадемуазель Мартэн, что эта маленькая Дэнвиль в состоянии справиться с такой задачей? Вы считаете ее способной проникнуть в эту неприступную банду, которой всегда удавалось ускользнуть от нас? С тех пор как дело знаменитого Танка помогло нам их обнаружить, все наши люди, посланные на Монмартр, терпят сплошные неудачи… Эти ребята хитры, как лисы, и выскальзывают из рук, как угри. Вы видели этого мальчика хотя бы один раз после процесса?

— Нет, ни разу… А ведь я его так просила прийти! Мне не часто приходилось встречать таких трудных детей, как он…

Разговор между Даниэль Мартэн и ее товарищем по работе адвокатом Дюбо́ст на этом оборвался. Оба адвоката защищали несчастных, безнадзорных детей, и оба одинаково горячо относились к своему делу, но на этот раз они никак не могли сговориться.

Подвинув своему собеседнику пепельницу, молодая женщина заметила:

— Пожалуйста, Дюбост, стряхивайте пепел сюда, а не в мою коробку с марками, как вы это делаете с самого начала нашего разговора!.. О чем я вам говорила?.. Ах, да, об этой девочке. Фаншетта там всего четыре дня. Но она только что сказала мне по телефону, что не встретила ни одного из тех, кого мы ищем. Я оставила ей целый запас жетонов для телефона-автомата, чтобы она все-таки не чувствовала себя слишком одинокой… Вы ее видели?

— Да, видел. Здесь, в вашем кабинете.

Человек с трубкой на минуту задумался, вспоминая белокурую девочку, погруженную в свои мысли.

— Вы не находите, что у Фаншетты недостаточно сильный характер?

— Нет, не нахожу, — категорическим тоном заявила мэтр Мартэн. — Она сильнее, чем вы думаете. А потом, не забывайте про Бишу, ради которого она способна перевернуть весь мир… Кажется, дорогой мой, это Паскаль[16] сказал, что истина познается не только разумом, но и сердцем… А сердце у нее очень доброе, уверяю вас!

— Что же, доброе сердце может ей пригодиться. Если только, конечно, оно ей не помешает… — заключил адвокат скептически. — Ну, уже поздно, мне пора… Держите меня в курсе дела. Этот опыт очень меня интересует…

* * *

В тот час, когда Даниэль Мартэн и адвокат Дюбост расставались, Фаншетта, сияя от перспективы выспаться, прощалась с мадам Троньон:

— Спокойной ночи, тетя Лали!.. Я вымыла посуду и подмела пол. Мы с Бишу идем спать. Вам больше ничего не надо?

— Надо. Чтобы ты не морочила мне голову, по крайней мере, до завтра! — проворчала, старуха вместо прощания.

Но Фаншетта уже со многим примирилась, в том числе с хроническим дурным настроением мадам Троньон.

Теперь она снова чувствовала в себе много сил. Девочка вышла из дома, напевая песенку, и рядом с ней зашагал Бишу, полный радостных воспоминаний о том, как весело перебирались они на новую квартиру. Вдруг сердце Фаншетты замерло. Подойдя к дверям своего будущего жилища, девочка решила, что ей снится дурной сон.

Чьи-то свирепые руки вышвырнули в окно кровать, с таким трудом поднятую наверх. Она валялась теперь на каменном крыльце, совершенно развалившаяся… А кругом на всех кустах было развешано содержимое чемодана Фаншетты и сумки Бишу…

Еле держась на ногах от волнения, она бросилась в комнату. Там, на каминном зеркале, интеллигент Головешка с помощью обуглившейся пробки начертил громадными буквами предупреждение, поразившее девочку, как удар по голове:

«УХАДИВОН».

Глава IV. Пузыри надежды

Прошло два месяца с того памятного вечера, когда марсиане с Монмартра так сурово указали непрошеной гостье на свои права — права законных владельцев территории. Конечно, эти два месяца были полны забот и трудностей. Но как они изменили белокурую девочку, которая в одно осеннее утро, волнуясь, медленно шла вдоль набережных! Если прежде серые глаза Фаншетты глядели задумчиво и тревожно, то теперь в ее взгляде была настороженность. Девочка не думала больше о том, чтобы разыскать своего Бишу, — она искала способов его защитить, скрасить для него все невзгоды их трудной жизни. Она перестала думать о прошлом. Всей силой своего стремления к счастью девочка строила теперь будущее.

Тяжелым ударом был для нее суровый прием, оказанный марсианами. Фаншетта никак не могла забыть ту минуту, когда, придя в себя, кое-как собирала свои раскиданные во все стороны вещи. Это и вправду было похоже на дурной сон: белье и всевозможные мелочи висели на ветках, как нелепые фрукты. Иногда в книжках со сказками можно увидеть такие картинки… Она не могла сдвинуть с места обломки кровати; пришлось постучать к брату Жюлю и рассказать ему про свою беду.

— Ах, негодные мальчишки!.. Все-таки ты на них не очень-то сердись. Понимаешь, им трудно приходится, и они заставляют тебя платить за все, что терпят сами… — пробормотал добрый старик. — Конечно, и ты могла бы рассуждать, как они… Не знаешь, куда пойти? Подожди-ка! Я помогу тебе перенести сюда твой матрац, и вы с братом поспите сегодня ночью у меня на кухне. Предупреждаю тебя, что мыши, возможно, составят вам компанию, но ведь эти зверьки еще никогда никого не убивали… Завтра найдется какой-нибудь выход, посмотришь.

Выход действительно был найден. Фаншетта отказалась от территории марсиан и поселилась в одном из смежных домишек, расположенных вдоль липовой аллеи. У ее нового жилья была крыша, не такая дырявая, как соседние, а в одной из комнат первого этажа было даже окно, в котором полностью сохранились стекла и ставни. К тому же, войдя туда, Фаншетта обнаружила, что предыдущая хозяйка комнаты оставила ей кое-что в наследство. О, это была очень скромная, случайно забытая вещь! Сантиметр, повешенный на дверную ручку. Но девочка обрадовалась своей находке. Может быть, этот сантиметр передавали друг другу все женщины или девочки, которых судьба завела под эту крышу? Свернув сантиметр и сунув его в карман, Фаншетта приняла эстафету.

Этот дом примет ее хорошо. Она была в этом уверена!

* * *

Каждый раз, уходя из дому, девочка не без гордости оглядывала свое жилище. Если Даниэль Мартэн неожиданно придет, ей не в чем будет упрекнуть Фаншетту. Всюду были порядок и чистота. Грязно-зеленые стены комнаты стали белыми, цвета ослепительно белой известки. Брат Жюль с помощью Эрве побелил их, чтобы подбодрить девочку. Несколько необычной была обстановка. Если не считать матраца на железных ножках, вся мебель состояла из набора ящиков. Здесь были все разновидности упаковочной тары — ящики для апельсинов в три отделения, ящики от мыла, отличающиеся особенной прочностью, и даже ящики из-под чернослива и сыра.

Фаншетта получила этот внушительный ассортимент от хозяйки бакалейной лавочки за то, что в течение шести недель сторожила по воскресеньям ее буйное потомство. Немного старой материи, подаренной Даниэль Мартэн, несколько гвоздей, молоток да две — три ссадины на пальцах — и ящики стали напоминать шкафы, табуретки и сундуки. Два ящика, поставленные друг к другу спиной и накрытые клеенкой, так ловко играли свою роль, что их можно было в самом деле принять за стол, особенно если знать, с какой стороны ставить ноги. Впрочем, это последнее обстоятельство было из тех мелочей, что не могут умерить энтузиазм пылкого сердца. В своем белом деревянном царстве Фаншетта, поглядывая на спящего Бишу, чувствовала себя счастливее, чем царица Савская на троне, отделанном золотом.

У девочки была еще одна большая новость и большая радость: она занимала теперь совершенно определенное положение в обществе. Она работала и очень любила свое ремесло, не похожее ни на одно другое ремесло на свете.

Подумать только, что ничего бы, может быть, не случилось, если бы не красные рыбки мадам Троньон…

* * *

В те времена, когда ноги мадам Троньон работали лучше и был еще жив покойный господин Троньон, у дворничихи была тайная страсть к игре. Она усердно посещала лотереи на ярмарках, время от времени располагавшихся у подножия холма. Вот почему благодаря капризу большого колеса и в обмен на пять кило сахару (большой лотерейный приз) мадам Троньон в один прекрасный день принесла в дворницкую двух красных рыбок.

Дворничиха не переносила ни птиц, ни собак, ни кошек; рыбы заменили ей все! «Юлий» и «Цезарь», прозванные так господином Троньоном в доказательство его учености, стали любимцами дворничихи. Они пережили ее супруга и остались единственной нежной привязанностью сварливой сторожихи. Упрямые и тупые, Юлий и Цезарь плавали в своей банке, и им снились рыбьи сны… Один из них разжирел, а другой отощал, хотя их кормили одинаково.

Приезд Бишу нарушил их мирную жизнь.

— Я не люблю рыб… — признался Бишу сестре. — До них нельзя дотронуться… Они не кричат. Они только и умеют пузыри пускать, когда проголодаются. И никогда не скажут, довольны они или нет!

Зато малыш прекрасно ладил с кошками. Поселившись в саду Норвен, он решил приручить одного из тех котов с независимым характером, которые вели по ночам таинственные переговоры друг с другом или бешено отплясывали свои танцы. Некоторые из них, охотясь на птиц, проводили в саду Норвен целые дни; при этом они из осторожности старались держаться подальше от метлы мадам Троньон.

Скоро один большой бесстрашный кот, рыжий, как марсианин Головешка, принялся неотступно следовать за Бишу. Новые друзья играли вместе в самые рискованные игры и совершенно по-родственному относились друг к другу. Рыжий кот, в отличие от всех остальных завсегдатаев сада, не был ни взъерошенным, ни тощим. Немного высокомерный, очень уверенный в себе, он был похож на кота из богатого дома. Фаншетте очень хотелось узнать, кто же его хозяин.

Драма разыгралась во вторник, за завтраком. По утрам мадам Троньон по-прежнему кормила у себя детей. В этот день коту удалось пробраться к ней в комнату и спрятаться на шкафу, откуда он мог сколько угодно рассматривать аквариум, который стоял как раз под шкафом. Зеленые глаза кота так и сверкали от удовольствия, словно он уже заранее смаковал свою добычу. Мадам Троньон забеспокоилась.

— Если этот кот дотронется до моих рыбок, я его убью! — взвизгнула она.

Бишу, заливаясь слезами, объявил голодный бунт…

Дело принимало плохой оборот, и Фаншетта попросила у тетки Лали разрешения поймать кота и привязать его к ножке стула, на котором сидел малыш. В виде исключения, мадам Троньон проявила великодушие и согласилась. Она даже одолжила ленточку, чтобы привязать ее к шее «дикого зверя», наконец-то взятого в плен. Но попробуйте-ка удержите на привязи кошку! Кот нашел, что с ним сыграли некрасивую шутку, и, как только его после завтрака отвязали от стула, умчался, как комета, унося за собой в неизвестность голубую ленточку тетки Лали. До конца недели он больше не появлялся.

Как-то утром, на рассвете, когда окутанный туманом сад еще не проснулся, кот замяукал под дверью своих маленьких друзей. Бишу, проснувшись, закричал:

— Открой скорее, Фаншетта! Это мой котенок…

У его рыжего друга еще не было имени.

Немного поворчав — было очень холодно, — Фаншетта впустила замерзшего кота. Холодное дыхание ветра, сырой утренний туман проникли вместе с ним в комнату. Вдруг девочка, широко раскрыв сонные глаза, воскликнула:

— О Бишу… твой кот что-то принес!

— Мышку?

— Нет. У него на шее что-то вроде… медали!

При ближайшем рассмотрении медаль оказалась мешочком, небрежно сшитым из куска старой коричневой материи и привязанным к шее кота тонкой шерстяной ниткой. Было совершенно непонятно, как уцелел такой хрупкий ошейник во время прогулок кота по крышам, деревьям и водосточным трубам. И как этот мешочек попал к Фаншетте в дом? Эта случайность была настоящим маленьким чудом!

Девочка зажгла свечу, нашла ножницы и, распоров грубые стежки, высвободила из мешочка кусок бумаги, сложенный вчетверо.

— Слушай, Бишу!.. Твой кот принес письмо.

— А что это такое — письмо?

Но Фаншетта уже разбирала и читала вполголоса четкий и ровный почерк.

— «Настойчиво прошу человека, привязавшего ленту к моему коту, никогда больше этого не делать! — говорилось в письме. — Этот кот проводит время на крышах, занимаясь самыми невероятными акробатическими упражнениями. Стоит ему за что-нибудь зацепиться, и лента его задушит. Я могу делить с кем-нибудь его дружбу, но не хочу, чтобы жизнь его подвергали опасности. Не забивайте ему также голову разными кличками. По многим причинам его зовут «Затмение». Я, его друг, — астролог».

Следовала подпись: «Клод Бюва́, авеню Жюно́, 24, 6-й налево».

Сообщать свой адрес — это ведь все равно что приглашать в гости… Не так ли? К тому же дом 24 по авеню Жюно находится в каких-нибудь ста пятидесяти метрах от сада Норвен.

Весь день девочка старалась представить себе астролога… Клод Бюва… Должно быть, это толстая старая дама[17], похожая на жену пономаря из церкви Сен-Пьер, с седыми волосами в тугих завитушках. Интересно, сколько же папильоток требуется на такую прическу?

* * *

К вечеру следующего дня Фаншетта нажимала кнопку звонка у дверей астролога. Оказалось, он жил под самой крышей в красивом большом доме. Дверь отворилась, и девочка замерла от неожиданности при виде улыбающегося безногого человека, который быстро передвигался в ящике на колесиках.

— Ах, понимаю… — добродушно сказал человек, заметив растерянность Фаншетты, утратившей дар речи. — Разве ты не знала, что я безногий?.. Ничего в этом нет особенного. Когда я дома, я обычно снимаю протезы… Входи, девочка, не бойся! Ты за гороскопом? Кто тебя послал?

— Нет… О нет, нет, мсье… — пробормотала Фаншетта, которой очень хотелось в эту минуту очутиться на самой нижней ступеньке лестницы. — Это… это по поводу кошки! Простите меня, пожалуйста, за ошейник…

— Ах, так вот кто приручил этого дикого зверя! — воскликнул астролог. — Войди же! Судьба, должно быть, не зря решила свести нас при помощи Затмения. Есть у тебя пять минут времени? Твоя мать не будет волноваться?

Было трудно определить возраст этого усатого лысого человека с веселыми глазами. Очки с толстыми стеклами придавали выражение некоторой строгости его безмятежному лицу, на которое, однако, наложили свой отпечаток пережитые испытания. Ласковое внимание, дружеская улыбка калеки успокоили девочку, и она коротко рассказала ему про свою жизнь на улице Норвен.

— Ты не забыла спустить лифт вниз?.. Нет?.. Пойдем, я покажу тебе дорогу ко мне в кабинет.

Человек-обрубок с поразительной быстротой передвигал по коридору свою тележку на колесах. Он даже сам взобрался на кресло и предложил Фаншетте сесть по другую сторону стола, заваленного бумагами.

— Когда-то я был инженером-химиком, — объяснил хозяин Затмения. — Астрологией я стал заниматься после несчастного случая, когда потерял ноги. Злая судьба обрекла меня ползать по земле до конца моих дней. Вот я и решил, из духа противоречия, дожить свою жизнь на шестом этаже, уткнувшись носом в самое небо…

Астролог остановился, зажег трубку и продолжал:

— Может статься, тесная дружба с планетами делает человека немного странным. Зато это приносит очень большие радости. Там, наверху, так просторно и ясно, и звезды так удивительно хороши… Видела ли ты, по крайней мере, когда-нибудь Антарес, одну из самых красных и самых сверкающих звезд?

— О нет, мсье… Только Полярную звезду… да и то я ее с большим трудом различаю, — призналась Фаншетта.

— Приходи еще раз, я тебе вечером покажу в телескоп звезды. Мне кажется, ты славная девочка, и, если твой маленький братец так же мил, как ты, я начинаю понимать своего кота!

Астролог помолчал минуту, затерянный в клубах дыма, а девочка разглядывала тем временем огромный письменный стол, на котором лежало много астрономических принадлежностей и очень запутанных звездных карт. Из широкого окна простирался вид на Париж, и горизонт в этот вечер казался таким далеким, что у Фаншетты слегка закружилась голова. Она тоже молчала. Астролог внимательно разглядывал высокую девочку, привлекательную, несмотря на старый серый плащ, из которого она уже сильно выросла, и сношенные ботинки на худых ногах. Спадающие волнами светлые волосы обрамляли ее тонкое лицо.

— Чем же ты занимаешься, дитя мое? Ты еще ходишь в школу? — спросил астролог.

— Тетка Лали не разрешает, потому что мне скоро исполнится пятнадцать лет. Я как раз ищу, чем бы мне заняться, — вздохнула Фаншетта и помрачнела.

Тетка Троньон уговаривала ее стать тряпичницей. Рано утром, в поисках отбросов, тряпичники роются в помойках на улице Норвен, до того как их очищают городские машины. На такую работу наняться можно всегда. Но у девочки сердце сжималось при мысли, что ей придется согласиться на это, — иначе тетка не захочет даже делать вид, что опекает ее.

— Ты бы хотела продавать пузыри? — неожиданно спросил астролог.

— Пузыри? Вы сказали — пузыри? — переспросила Фаншетта, не веря своим ушам.

— Ну да, да! Я именно сказал — пузыри.

С присущей ему удивительной ловкостью калека придвинул свое кресло на высоких колесах к низкому шкафу. Он вынул оттуда коробку, в которой лежали колбы, похожие на футляры от зубных щеток. Каждая из них была наполнена жидкостью светло-золотистого цвета; к отвинченной пробке была прикреплена медная проволока, которая заканчивалась маленьким кружочком. Астролог погрузил этот кружок в жидкость и затем осторожно и долго дул в него. И вот самая обыкновенная комната, в которой не было ничего красивого, вдруг преобразилась, как в сказке. Со всех сторон взлетали в воздух, встречались в причудливом танце, поблескивали пузыри всех размеров и всех оттенков — зеленые, розовые, голубые, сиреневые…

Астролог снова подул. Новая партия пузырей устремилась ввысь, расцвечивая карнизы, кружась под потолком, на секунду замирая в воздухе, словно притянутая невидимыми воздушными течениями. Пестрые шары бесшумно исчезали, как исчезают призрачные надежды.

Забавы ради астролог неожиданно подул в сторону восхищенной девочки, и лицо Фаншетты, окруженное переливающимися шарами, чудесно преобразилось, словно по мановению волшебной палочки.

— Красиво, не правда ли?

— Ах, как красиво! Я никогда не видела ничего подобного! — в полном восторге призналась девочка.

— Ну так вот… — сказал астролог, тщательно закрывая футляр, который держал в руке. — Кажется, я уже сказал тебе, что я инженер-химик. Шутки ради я изобрел химический состав, из которого получаются совсем такие же пузыри, как те, мыльные, что мы пускали в детстве. Но мои пузыри лучше разлагают свет, в них отражаются все цвета радуги. И они живут долго, не меньше нескольких минут. Состав сохраняется хорошо. Я приготовляю его здесь, на своей кухне, и очень хочу продавать свои пузыри. Но безногий старик в маленькой коляске не привлечет к себе детей… Впрочем, и для взрослых во мне тоже нет ничего привлекательного. Мои пузыри, девочка, — это маленькое чудо в колбе, а я сам — печальная картина действительности. Мы плохо сочетаемся друг с другом. Так почему бы тебе не попробовать продавать где-нибудь в садах или на больших бульварах разноцветные пузыри? Твоя милая улыбка очень подходит для такого занятия.

— В самом деле, мсье? Вы думаете, я смогу? — произнесла Фаншетта с глубочайшим изумлением.

— Попробуем. Я лично уверен, что усы моего кота служат ему неплохими антеннами. Хозяин планет, людей и кошек недаром отправил Затмение послом к тебе.

— Попробуем! — решила Фаншетта.

* * *

Фаншетта привлекла внимание прохожих в первый же день, когда очутилась возле Сакре-Кёр. Туристы, выгружаясь на площади из автобусов, подходили к ней, восклицая на самых разных языках:

— Почем эти штучки?

К вечеру, когда Фаншетта вернулась к Клоду Бюва, из ста колб осталось не больше десятка.

— Превосходно! — сказал астролог. — Мне придется увеличить свою лабораторию. Я хочу сказать — свою кухню. Браво, девочка! Вырученные деньги мы с тобой поделим. Будем продолжать дальше, не падая духом в дни неудач, потому что ведь и такие дни у нас впереди. Надо также менять места, дитя мое…

Становилось темно. Наступила ночь, холодная ночь ранней зимы, блистающая мириадами звезд, словно отраженных огнями большого города. В сумерках Париж сверкал, как фальшивая драгоценность.

Клод Бюва распахнул окно. Хоть астролог и привык иметь дело только со звездами, он хорошо понимал и людей. Наверно, эта девочка была бедна и чувствовала себя совсем одинокой и потерянной в этом городе, таком огромном. И астролог раскрыл перед ней целое царство.

— Славная фея пузырей, я дарю тебе Париж! — произнес он. — Теперь тебе придется обойти его вдоль и поперек, как королева обходит свои владения…

Фаншетта улыбнулась… Целые поколения людей воздвигали Париж для нее и для всех, кто его любит. На минуту девочке и в самом деле показалось, что весь город принадлежит ей.

— Иногда я думаю, что у каждого из нас есть свое счастье, что оно бродит где-то на одной из пяти тысяч парижских улиц. Мы можем мимо него пройти, не заметив, отбросив его ногой, как мячик… Или, может быть, оно неуловимо, как мыльный пузырь? Я свое счастье так и не встретил. Вот почему мне больше нравится разгуливать по небу… Но ты, маленькая девочка, может быть, ты найдешь свое счастье на одном из перекрестков большого города, куда тебя заведут мои пузыри.

— Господин Бюва, вы бы лучше спросили у своих звезд, не живет ли мое счастье на Монмартре и не зовут ли его Бишу, — смеясь, ответила Фаншетта. — Потому что, понимаете, я хочу быть счастливой немедленно. Так вот, мне больше нравится, чтобы мое счастье ожидало меня в саду на улице Норвен, в доме номер двадцать четыре.

— Конечно. Но у счастья много разных лиц, — сказал калека.

В эту минуту упала звезда, и Фаншетта вскрикнула:

— Господин Бюва! Я загадала желание.

— Можно узнать какое?

Девочка немного поколебалась. Лукавый огонек загорелся в ее глазах, и, к глубокому изумлению своего нового друга, она ответила:

— Я очень, очень хочу, чтобы марсиане перестали меня ненавидеть!

Глава V. Как марсиане праздновали рождество

— Расправь на юбке складки… Так, хорошо. Теперь подними кверху нос и скрести руки. Стоп! Не двигайся…

— Знаете, мэтр, а ведь я могла и не прийти сегодня позировать. Эрве забыл про ваше поручение. Он меня догнал в метро, когда я шла продавать свои пузыри.

Фаншетта невольно улыбнулась, вспоминая, как юноша сказал ей: «Я встретил утром Берлиу. Он хочет повидать тебя не завтра, а сегодня в полдень. Я забыл тебе сказать. Поторопись! Старый носорог не любит ждать!..»

Фаншетта быстро изменила свой маршрут, а парень небрежной походкой удалился — заниматься какими-то своими делами.

Девочка иногда с интересом спрашивала себя: «Что Эрве делает?» Ведь в саду Норвен он появлялся только для того, чтобы запереться на несколько часов в своем вагоне, куда ни один человек не имел доступа…

Итак, Фаншетта поспешно направилась к крошечной площади Эмиль-Годо́, нависающей, как балкон, над ступеньками лестницы. Вот уже целую неделю она приходила каждое утро позировать скульптору, который жил в знаменитом здании, прозванном поколениями художников «Бато́-Лавуар»[18]. Только низко спустившись по длинной лестнице, можно было попасть в этот дом, который словно причалил к склону холма, как рыбачья лодка к крутому берегу.

Фаншетта всегда с удовольствием приходила к Антуану Берлиу. Скульптор встретил однажды девочку на паперти Сакре-Кёр. В то время он кончал фигуру деревянного ангела для собора. Девочка с длинной шеей, удивительными волосами и лицом, освещенным внутренним светом, очень подходила к стилю произведения, над которым он работал.

— Перестань, пожалуйста, улыбаться! — крикнул он неожиданно, заметив, что его модель развеселилась. — Я не в Реймский собор отправляю твоего двойника… Это в Реймсе все ангелы улыбаются. Ты поедешь в Руан. Мне нужен мечтательный ангел…

В кругах художников хорошо знали Антуана Берлиу. Он славился не только своим талантом, но и вспыльчивым, порывистым характером. Это был грузный, массивный, как утес, человек, с мигающими глазами, которые словно боялись света. Однако выцветшие глаза скульптора умели видеть и постигать тайные свойства предметов, и они передавали эту тайну его грубым рукам, способным высечь из глыбы летящую птицу, буйвола или Минерву[19] в трепещущем одеянии. Берлиу был теперь частью мира Фаншетты — мира, еще полного для нее новизны; с каждым днем границы этого мира раздвигались, он населялся всевозможными существами, каждое из которых раскрывало перед ней какую-нибудь удивительную сторону жизни. Мадам Троньон, ее жильцы, Милое-Сердечко, неуловимые марсиане, на которых ей только мельком удавалось поглядеть… астролог, скульптор, Эрве…

Позируя в большой мастерской, заваленной кусками глины, скульптурными этюдами из мрамора и дерева, Фаншетта могла говорить сколько душе угодно, — лишь бы она не двигалась. Нет ничего ужасного в том, чтобы стоять, скрестив руки. Поэтому юная натурщица охотно болтала.

— Я больше не вижу статую пастушка, похожего на старшего брата Бишу!.. Она предана, мэтр?

— Да. Ее унесли вчера вечером. А завтра утром придут и за этой фигурой. К счастью, сегодня светло, и я смогу ее кончить.

— Я бы так огорчилась, если бы вы на меня рассердились! А ведь еще секунда — и Эрве…

— Ах, Эрве! — оборвал ее скульптор. — Вот что, девочка: ты со мной лучше о нем не говори! А не то я начинаю приходить в бешенство.

— Послушайте, мэтр, но ведь он просто забыл, это с каждым может случиться! — сказала Фаншетта в защиту Эрве.

— «Забыл! Забыл»! Как будто в этом дело! Ты знаешь, о чем Эрве забыл? Нет, ты ничего не знаешь, бедняжка! Только бы твой Бишу был в порядке, остальное тебя не интересует. Тем не менее Эрве в настоящее время забывает о своем долге. Это очень серьезно, девочка… Это болезнь, от которой трудно вылечиться. Иногда человек страдает ею всю жизнь.

Фаншетта ничего не ответила. Она явно ничего не понимала, и ей так сильно хотелось узнать, в чем дело, что художник, взглянув на нее, бросил свою работу:

— Отдохни немного, потом продолжим. Можешь сесть на этот постамент. Тебе не холодно? Хочешь выпить грогу?.. О чем я тебе говорил?

— Вы говорили, кажется, что это очень серьезно, когда человек не делает то, что он должен делать… — начала Фаншетта.

— Да… Видишь ли, девочка, есть люди, которые рождены для того, чтобы рисовать, другие — чтобы подсчитывать цифры, пахать, ловить рыбу… Мало ли что еще… Вовсе не обязательно делать что-нибудь необыкновенное. Важно делать — и хорошо делать! — то, к чему у, человека есть призвание. Так вот, когда я вижу, что такой одаренный мальчик, как Эрве, мой ученик…

— Ваш ученик? Эрве — скульптор? — не выдержав, перебила удивленная Фаншетта.

— Вот видишь! — с горечью сказал старик. — Он тебе ничего не сказал об этом…

Наступило молчание, и девочка побоялась его нарушить, хотя у нее было так много вопросов, которые ей страстно хотелось задать Антуану Берлиу. Скульптор зажег свою трубку и снова заговорил. Его низкий взволнованный голос произвел на Фаншетту сильное впечатление.

— Вот уже шесть месяцев, как этот прохвост ни разу не заглянул в мою мастерскую, шесть месяцев, как он не дотрагивался до резца или до куска глины! Я встречаюсь с ним случайно, на улице, как сегодня. Но если бы ты знала, какой у него талант!

— Так почему же, мэтр?.. — осмелилась спросить Фаншетта после нового молчания.

— Почему? Потому что молодые художники мало зарабатывают и должны много работать, девочка… Эрве попал под влияние ленивых и глупых мальчишек, с которыми где-то встретился и среди которых живет. Они заморочили себе головы, воображая, что могут вместе вершить такие сказочно прибыльные дела, что будут скоро купаться в золоте. Я говорю «дела», в надежде, что ни один из прохвостов, окружающих Эрве, не замышляет просто какого-нибудь сомнительного поступка, чтобы не сказать — преступления.

— О мэтр… не может быть! — пробормотала потрясенная Фаншетта.

— Тебе надо об этом знать, — серьезно сказал скульптор. — А теперь становись снова в позу и думай лучше о том, что твое изображение проведет много славных дней под сводами собора, в аромате благовоний.

Фаншетта опять приняла привычную для нее позу. Только ей уже не хотелось больше улыбаться; рассказ Берлиу взволновал ее. Так вот он какой, этот чуть-чуть загадочный Эрве! Недаром в черных глазах у него притаилось что-то вроде сожаления… Он вступил на путь, по которому ему не следовало идти. А Милое-Сердечко? Фаншетта так стремится доказать ей свою дружбу… Почему же Милое-Сердечко относится к ней с недоверием? А марсиане? Почему они по-прежнему мешают ей вешать свое белье на лугу, за домиком, под предлогом, что там начинается их территория? Почему они бегут при ее приближении? Как все это сложно! Фаншетта даже вздохнула.

— Ты уже устала. На сегодня с меня достаточно. Можешь уходить.

Снимая длинную белую тунику, надетую поверх платья, Фаншетта обнаружила в углу серую массу, прикрытую мокрым полотенцем.

— Это глина, из которой лепят, правда?

— Правда. Завтра я начинаю лепить большую группу.

Фаншетта надела свой плащ, взяла корзинку, наполненную колбами от пузырей. В ту минуту, когда художник отсчитывал ей деньги за часы сеансов, она сказала:

— Может быть… может быть, вы продадите немного глины? Мне бы хотелось слепить для Бишу какую-нибудь игрушку.

— Бери сколько хочешь! — смеясь, сказал старый скульптор. — Если не справишься, приноси мне свою продукцию — попробуем чем-нибудь тебе помочь. Кто знает, девочка, может быть, ты станешь моей ученицей вместо этого прохвоста Эрве…

* * *

— На вид ослы очень просто устроены. Еще вчера я на них смотрела в парке Бютт Шомо́н… — бормотала Фаншетта сквозь зубы.

Однако сегодня, пытаясь поставить на четыре тощие ноги нечто вроде маленького глиняного ослика, у которого каким-то чудом держались голова и хвост, Фаншетта думала, что анатомия осла — очень, очень сложная штука!

— Твое животное ни на что не похоже, — беспощадно заявила Милое-Сердечко.

Девочка только что вошла в комнату. Каждый день, возвращаясь со сбора окурков, она на несколько минут заходила к Фаншетте.

— Хочешь молока, Милое-Сердечко? Бишу сегодня утром не допил свою чашку.

Милое-Сердечко ничего не сказала, но ее глаза ответили за нее. Девочка с жадностью выпила молоко из протянутой Фаншеттой кружки и вернула ее, не сказав ни слова. Милое-Сердечко была по-прежнему неприступной и замкнутой, словно какое-то затаенное горькое чувство мешало ей отнестись к Фаншетте с открытой душой.

— Пойди приведи Бишу, я что-то его не вижу в окно… — сказала вдруг старшая девочка, обеспокоенная мыслью о какой-нибудь новой выходке марсиан.

— Успокойся… Их сейчас нет, — ответила маленькая, прекрасно понимая тревогу старшей.

Милое-Сердечко была единственной, кто мог бы установить контакт между бандой марсиан и племянниками мадам Троньон. Но она остерегалась предпринимать малейшие шаги в этом направлении и очень неохотно сообщала скудные сведения одному или другому лагерю. Во-первых, такая «промежуточная» позиция придавала ей важность. А во-вторых, она вовсе не собиралась делить с Фаншеттой покровительство банды. Пусть марсиане часто были к ней и суровы и насмешливы, — все-таки это подобие дружбы было единственным источником тепла для Милого-Сердечка. Ее приучили ничем не делиться. Мэго только и делали, что осыпали ее упреками за те гроши, которые она стоила этому семейству пьяниц.

— А вот и Бишу! Эрве его ведет.

— Значит, он выходил на улицу.

В самом деле, вошел Эрве, держа за руку пристыженного мальчика.

— Знаешь, где я нашел твоего парнишку? — сказал Эрве, входя в дом. — В галантерейной лавочке на углу. Пока хозяйка обслуживала своих клиентов, Бишу копался в коробке с пуговицами. Он их с громадным удовольствием рассыпал по всему полу. Старая коза, хозяйка лавочки, могла бы представить мадам Троньон счет за потерянные пуговицы. Ей нетрудно это сделать — достаточно только улицу перейти.

— Бишу, ты чудовище! Не смей выходить за ограду, а не то я тебя здорово отшлепаю! А сейчас марш скорей в угол!.. Нет! Не в тот, где окно… Вон туда, где видно только стенку.

Малыш принял решение подчиниться, и Фаншетта быстро проводила его в угол. Тем временем Эрве внимательно разглядывал ее произведения. Весь стол был завален глиной. Когда Эрве обнаружил маленький бесформенный комочек, похожий, как казалось Фаншетте, на осла, звонкий взрыв хохота раздался в домике.

— Слушай, Фаншетта… Ведь не Берлиу же это вылепил! Носорог дает тебе работу на дом?.. Но, в самом деле, что это такое? Собачка или теленок?

— Люди, которые ничего не делают, совершенно напрасно смеются над теми, кто работает, — шутливо возразила Фаншетта. — Я хотела сделать осла… Тебе кажется, это теленок? Ты меня вдохновляешь! Я начну с быка. Может быть, это полегче. Потому что, Эрве, понимаешь, я хочу подарить Бишу на Рождество…

Продолжая неловкими руками мять глину, Фаншетта в нескольких словах изложила свой план. Милое-Сердечко и Эрве уселись рядом с ней на ящиках-табуретах, вокруг ящиков-столов, и оба они, слушая ее объяснения, тоже рассеянно мяли глину.

— У тебя глина слишком сухая, надо ее размочить… — посоветовал молодой человек.

Он инстинктивно скатал шар и принялся что-то лепить из него нервными крепкими пальцами. Не прошло и секунды, как из этого шара получилась черепаха, совсем как живая, — так что Милое-Сердечко даже рот раскрыла от удивления.

— Как ты это сделал, Эрве? — спросила она. — Покажи мне…

— «Сделал… сделал…»

Эрве посмотрел на треугольную физиономию девочки с живыми глазами под шапкой спутанных черных волос. Конечно, не стоило и пытаться объяснить Милому-Сердечку, что пальцы его двигались почти помимо воли, ощущая каждый изгиб, все особенности глины с той радостью, которую всегда приносит творчество. Потом Эрве взглянул на Фаншетту. Она рассматривала своего неудавшегося ослика, нарочно не глядя в сторону юноши.

— Бедняга! — сказал молодой скульптор. — Что касается пузырей, тут ты чемпионка. Но что до лепки… Вот что: дай мне твою глину. Я принесу тебе для Биту игрушку. Ты увидишь!.. Это будет такое монмартрское произведение, что при виде его улыбнется даже один известный тебе старый носорог.

— Почему, Эрве?

Но Эрве пришла в голову идея, от которой темные глаза его загорелись и даже лицо словно помолодело. Теперь ему наконец можно было дать его настоящий возраст.

— Увидишь… увидишь…

Он собрал разбросанную глину в тряпку, направился к выходу, остановясь по дороге, чтобы потрепать по лохматой голове маленького преступника. Бишу стоял в углу и безостановочно шевелил губами, словно речь держал.

— Ну как, паренек? Что это ты сам себе рассказываешь?

Малыш поглядел на друга и мрачным, полным отчаяния голосом сообщил:

— Я себя ругаю…

* * *

Время шло так быстро, быстро! Наступило Рождество, а Фаншетта и не подумала о том, как она проведет этот день, не похожий на все остальные с их обычным распорядком: тетка Лали, хозяйство, мытье посуды, стирка, пузыри, сеансы позирования, Бишу, домик…

Печь в их жилье была забита, и дети согревались с помощью старинной керосиновой печки, подаренной адвокатом. Правда, и она по временам начинала дымить, но это было все-таки лучше, чем ничего.

Все, что угодно, было лучше, чем слышать храп мадам Троньон.

Стояла сухая, не очень суровая зима. Грустно стало с ее приходом в саду Норвен: почерневший лес, голые кусты, чахлые растения. Ни одна снежинка еще не слетела с серого неба, чтобы прикрыть холодную голую землю, украсить грязные стены.

Однако в этот вечер было Рождество.

Машины безостановочно скользили по переулкам, на которых широко раскрывали свои двери рестораны и гостиницы, полные елок и зелени, украшенные гирляндами из мишуры, блистающие огнями. Люди шумными толпами заходили в них: многие приезжают встречать Рождество на Монмартр! Сюда приезжают и для того, чтобы послушать службу в соборе или в старинной церкви Сен-Пьер. В этой церкви Фаншетта первый раз в своей жизни присутствовала на ночном богослужении.

Она сидела как раз напротив воскового изображения Христа-младенца. У ребенка на иконе были кудри, как у Бишу… Ее Бишу крепко спал, когда она его оставила, чтобы пойти в церковь, расположенную совсем близко от дома. Конечно, он и сейчас спит, Бишу… Он даже не услышит, когда она вернется.

А что, если он вдруг проснулся?.. Что, если ему в темноте, одному, стало страшно? Никогда не знаешь, что может прийти ребенку в голову… Не надо было его оставлять… Из-за керосиновой печки она не заперла дверь на ключ. Господи, только бы кот, который остался дома, не перевернул эту печку!

Неожиданно Фаншетту охватило волнение, непонятное, ни на чем не основанное, но такое сильное, что у нее застучало в висках и вспотели руки. В своем воображении она рисовала себе одну за другой самые ужасные из всех катастроф, которые только могут случиться. Через четверть часа девочка не выдержала: под звуки молитв пробралась сквозь тесную толпу и побежала, не останавливаясь, до самого сада Норвен.

Однако там все было спокойно. Стояла темная ночь, безлунная и беззвездная… Открывая дверь своего домика, Фаншетта пожалела, что ушла до конца службы, и мысленно назвала себя дурочкой.

— Где же мой карманный фонарик?

Девочка вошла в коридор и остановилась в поисках электрического фонаря — ценного подарка, полученного от адвоката. В ту самую минуту, когда она нашла его, маленькая, юркая фигурка вынырнула из темноты и бросилась к двери. Фаншетта невольно загородила выход.

— Кто здесь? — крикнула она, направляя свет на непрошеного гостя.

— Ой!.. Я думал, что ты в церкви… — прерывающимся голосом пробормотал Нерон.

Мальчишка снова попытался удрать, но Фаншетта предупредила его намерение, схватив его на ходу за руку. Теперь она уже больше не боялась: она узнала маленького марсианина, и ее пальцы крепко вонзились в его худую дрожащую руку.

— Зачем ты сюда пришел? Ты ведь знал, что меня нет дома! — строго сказала она и потянула мальчишку к двери.

Нерон не отвечал. Взглянув на Бишу, продолжавшего мирно спать, Фаншетта успокоилась: главное было в порядке. Но ей хотелось знать, в чем же дело. Как только ей удалось, не выпуская Нерона, зажечь керосиновую лампу, вопросов больше не потребовалось. Мальчишка сжимал в руке смятую пачку денег. Фаншетта застигла его как раз в ту минуту, когда он обнаружил их в белой жестяной коробке, где маленькая продавщица хранила свою выручку.

Фаншетта огорченно смотрела на сжатую в кулак руку мальчика, стараясь заглянуть в его черные глаза, упорно избегающие ее взгляда.

— Это тебе Танк приказал? — спросила она наконец.

— Нет-нет! Танк… он не знает! — заявил Нерон.

Правда ли это? Как было на самом деле? Может быть, Нерон действовал с согласия банды? Это было невозможно узнать.

Фаншетта снова взглянула на мальчика, дрожащего от волнения или от холода — ведь он был почти раздет, — а может быть, и от голода… И девочка сделалась печальной, как голый сад, в котором, казалось, ни одно растение уже никогда больше не захочет цвести.

— Слушай, Нерон, — сказала она устало, — ты поступил очень плохо. Но я не хочу, чтобы ты сегодня из-за меня стал вором… Уходи, Нерон! Я дарю тебе то, что ты хотел взять. Оставь себе… Ну, а теперь беги скорей!

И прежде чем мальчик успел прийти в себя от удивления, Фаншетта вытолкала его на улицу и с шумом заперла дверь на большой засов.

* * *

Фаншетта еще не спала, когда через три четверти часа град маленьких камешков, брошенных в ставни, известил ее о том, что инцидент не исчерпан.

«Что эти черти еще придумали? — подумала она с некоторой тревогой. — Может быть, позвать брата Жюля на помощь?»

Но брат Жюль жил довольно далеко от Фаншетты. К тому же в такой поздний час он, вероятно, спал, как Бишу, сном праведника.

Девочка наскоро оделась, продолжая обдумывать положение. Зачем ее предупреждают, если хотят причинить ей зло? Может быть, для того, чтобы она выглянула в окно, подставляя себя под удар?

Новая партия камешков заставила ее вступить, не открывая окна, в переговоры.

— Что вам надо? — спросила Фаншетта, стараясь придать своему голосу твердость.

— Открой, Фаншетта! Я опять пришел… принес тебе всякие вещи! — раздался голос Нерона.

— Какие вещи? — продолжала Фаншетта, не открывая окна.

Послышался шепот.

За окном яростно спорили… Фаншетта готова была поручиться, что вся банда в полном составе находится там.

— Ну что, Нерон? Раскроешь ты наконец рот? — скомандовал Танк сухим, повелительным тоном.

— Не могу! Она не хочет! — простонал Нерон.

— Разве вы не понимаете, что у этой мыши от страха мороз подирает по коже! — насмешливо сказал Головешка.

Он был хитрее всех. Услышав такие слова, Фаншетта, держа керосиновую лампу в руке, решилась приоткрыть ставни.

Действительно, вся банда марсиан с Монмартра выстроилась перед ее домиком. Каждый из них, за исключением Танка, держал в руке пакет. При появлении Фаншетты на секунду воцарилось молчание, после чего выступил Танк.

— Мы пришли… — начал он, — мы пришли тебе сказать, что мы не воры… И что мы Нерона не посылали. Нас его частные дела не касаются. Когда он нам сказал… мы были против… Но он уже накупил жратвы… Мы не можем отдать твои монеты. Так вот, мы принесли… На, держи! Привет!

И Танк с достоинством дал сигнал к отступлению.

Банда двинулась в обратный путь, и никто из мальчишек не бросил прощального взгляда на пакеты.

Фаншетте было теперь смешно вспоминать, что всего две минуты назад она придумывала фантастические способы, как привести в равновесие свой завтрашний бюджет. Теперь перед ней было достаточно продовольствия, для того чтобы прокормить большую семью. А марсиане, один за другим, молчаливо удалялись, и темная ночь словно стирала с лица земли жалкие фигуры мальчишек, у которых на сердце было тяжело, а в желудке пусто. Вдруг Фаншетта позвала Нерона:

— Нерон!.. Нерон, скажи им, чтобы они пришли помочь мне… Ведь все равно мне одной так много не съесть! А если они откажутся, я завтра все отдам мадам Троньон!

Нерон помчался выполнять поручение. Он догнал банду на тропинке, ведущей к флигелю. Всякому героизму есть предел, и через несколько минут все шесть марсиан, и вдобавок Хромой на руках у Красивых-Листьев, сидели верхом на ящиках Фаншетты. Девочка разожгла керосиновую печку, стараясь как можно меньше дымить, и выкрутила побольше фитиль лампы — ей очень хотелось хорошо разглядеть бездомных детей, которых она должна была завоевать. Наконец-то она их видела вблизи…

Марсиане ели, не думая ни о чем другом. Они с молчаливой жадностью поглощали хлеб, сосиски, ветчину, апельсины — все, что Нерону удалось добыть у хозяина какой-то харчевни. На столе были даже — о чудо! — шоколадные конфеты. Их уничтожали вперемешку с колбасой и хлебом, не обращая никакого внимания на правила хорошего тона. Должно быть, никто из присутствующих никогда не бывал на таком пиру…

Близнецы, однако, наелись раньше других и принялись разглядывать комнату Фаншетты. Глаза их остановились на скульптуре, установленной Эрве в углу, возле кровати Бишу.

Они подошли поближе, поглядели друг на друга, и по привычке дуэтом воскликнули:

— О Та-та-танк! Ты не-не… — начал первый.

— Не знаешь, что здесь есть? — заключил второй, явно потрясенный.

Подошел Красивые-Листья и тоже остановился как вкопанный.

— Ну и штука, Танк!.. Ты еще на такое никогда не глазел, уж это наверняка… Посмотри-ка, Головешка!

Головешка приблизился. Нерон тоже. Он даже забыл, что у него в руке апельсин, который напоминал ему родину. Наконец и Танк сдвинулся с места. И хоть юный вождь марсиан не сказал ни слова, но, может быть, именно он был поражен больше других, увидев на маленькой глиняной подставке… себя, окруженного своей бандой. Молодому скульптору пришло в голову изобразить шестерых марсиан с Монмартра, и теперь каждый из них с удивлением глядел на себя. Вот Танк с угрюмым лицом и сжатыми кулаками; робкий Красивые-Листья и его большие уши; курносый рыжик Головешка; близнецы рука об руку; кувыркающийся Нерон… Даже Милое-Сердечко с ее шапкой спутанных волос была здесь, и хромая собака на трех лапах. Каждый узнавал свою самую любимую позу, самый привычный жест.

Танк посмотрел Фаншетте прямо в глаза. Смеется она над ними или…

И тогда Фаншетта в первый раз заговорила с ним.

— Видишь, Танк… я вас всех уже давно знаю, — ласково сказала она. — Мне даже кажется, я ждала вас…

Глава VI. Секрет Милого-Сердечка

— О чем ты думаешь, Фаншо́н[20]? — Даниэль Мартэн, улыбаясь, смотрела на свою подопечную, которая сидела в ее кабинете, напротив нее.

Белокурая девочка, сосредоточенная и молчаливая, казалось, целиком ушла в себя, поглощенная своими мыслями.

— Я думаю, мадемуазель, что… — сказала она наконец. — Может быть, теперь вы мне скажете, за что судили Танка?

Улыбка исчезла с лица Даниэль Мартэн, и она задумалась, вспоминая мучительный процесс маленького марсианина с Холма… Он так сильно взволновал ее, этот мальчик! А ведь ей пришлось повидать в своей жизни немало трудных детей!

После памятного дня Фаншетты Рождества прошло три недели. То один, то другой мальчишка, в том числе и Танк, время от времени наносили теперь Фаншетте визиты. Пресловутый процесс Танка, о котором никто никогда не заговаривал, стал очень интересовать, даже беспокоить девочку.

— Да, раз уж ты с ним познакомилась, ты должна все знать, — решила молодая женщина.

Она помолчала, собираясь с мыслями, затем, взвешивая каждое слово, медленно принялась объяснять:

— По своей натуре Танк порывистый, вспыльчивый мальчик. Он не умеет сознательно добиваться любви к себе. Танк способен на самый благородный, самый великодушный поступок, но он может и зло отомстить, если считает, что к нему несправедливы. Ведь ты его сама видела! Так вот, не суди о нем по его суровому лицу. Этот мальчишка угловат, но он чувствует глубоко. А его всегда обижают… Вот он и старается прослыть жестоким и грубым в надежде, что это послужит ему защитой.

Даниэль Мартэн помолчала немного и снова начала рассказывать, глядя своей собеседнице прямо в глаза, словно желая убедить ее в чем-то.

— Ты, конечно, знаешь, что у Танка есть два старших брата, — сказала она. — В один прекрасный день у него появилась маленькая сестренка. Родители полюбили ее так сильно, что на долю трех сыновей, особенно последнего, приходилось уже гораздо меньше тепла, чем прежде. Но маленькая девочка утонула во время прогулки, играя на берегу канала Сен-Мартен. Никого, кроме Танка, не было подле нее в эту минуту. Свидетель — проезжавший мимо велосипедист — рассказал, что он видел, как Танк толкнул девочку, и она, потеряв равновесие, упала в воду. На самом деле, увлекшись игрой, он просто сделал слишком порывистое движение. Однако родители утверждали, что он всегда был ревнивым и жестоким, и сколько ни кричал несчастный мальчишка, что не виноват, как ни велико было его неподдельное горе, а все-таки пришлось ему предстать перед судом. Правда, трибунал, — так же как и я, — убедился в том, что он невиновен. Танк не понес никакого наказания и был возвращен семье. Но семья ему все-таки не поверила, и с этих пор его едва терпят в доме…

— О мадемуазель… Это ужасно… — пробормотала Фаншетта.

— Да… Очень тяжело. Потому, что я уверена… понимаешь, Фаншетта, повторяю еще раз: уверена… что он не виноват. Но я уверена, к сожалению, и в том, что в один прекрасный день он уйдет куда глаза глядят, навстречу все равно какой судьбе, лишь бы убежать от этих людей, которые больше в него не верят. Разве только до тех пор…

Даниэль Мартэн замолчала.

Фаншетта изо всех сил, но безуспешно старалась придумать какой-нибудь выход.

— Что же можно для него сделать, мадемуазель? Ему не так легко помочь… — вздохнула она наконец в полном унынии.

— Будь ему другом, Фаншетта, даже если он покажется тебе непонятным. Ведь брат Жюль тебе говорил, что самые злые — это часто всего лишь самые несчастные.

Фаншетта снова задумалась и, чтобы окончательно рассеять все свои сомнения, произнесла:

— Все-таки одна вещь удивляет меня, мадемуазель… Танк приходил ко мне домой после Рождества… Ну, так вот, и никогда он не посмотрит на Бишу, не приласкает его. Никогда ему слова не скажет. А ведь другие играют с малышом… Скажите, мадемуазель, неужели он в самом деле ненавидит маленьких?

— Нет-нет! Не верь этому! Постарайся понять, девочка, что твой Бишу для него — воплощение всех маленьких детей на свете… портрет умершей сестры, память о которой несправедливо легла на его плечи таким тяжелым бременем. Он просто не смеет дотронуться до Бишу, потому что боится!

— Да, может быть… Я бы сама не догадалась… А все-таки я чувствую, что вы правы. Какая сложная штука — жизнь, мадемуазель!.. Вот, например, Милое-Сердечко. Она-то ведь не боится Бишу. Напротив, им очень весело вместе. А все же мне кажется, что она нас так и не полюбила по-настоящему. Ни моего Бишу, ни меня. Почему, мадемуазель?

— Не знаю, Фаншетта, не знаю… Когда-нибудь она тебе скажет, вот увидишь. Постарайся тогда не забыть, что ты сильнее ее. Это поможет тебе к ней хорошо отнестись… Ну вот, — закончила Даниэль Мартэн. — Теперь беги скорей. И не забудь позвонить, если не сможешь прийти. Есть у тебя еще жетоны для автомата?.. Как поживают твои пузыри?

* * *

Выйдя из Дворца правосудия, куда она ходила к адвокату, Фаншетта с облегчением вздохнула. Как ни уговаривала себя девочка, а все-таки каждое посещение этого внушительного здания производило на нее тягостное впечатление. Поэтому она с радостью повернулась к нему спиной и бросилась бежать по мосту о’Шанж, чтобы выйти на набережную, которая ведет к Собору Парижской богоматери.

Зато здесь все казалось ей прекрасным. Она охотно задерживалась, проходя мимо клеток с животными, мимо букинистов, у которых весь магазин помещается в ящике, установленном на парапете; с восторгом разглядывала гравюры и акварели с изображениями старого Парижа, блеклых цветов или диковинных птиц… Случалось, что, засмотревшись, она забывала предлагать прохожим свои пузыри. Однако перед собором Фаншетта обязательно выпускала в небо несколько облачков — хотя бы для того, чтобы удивить голубей. К тому же она придумала себе игру, которая вносила некоторое разнообразие в ее повседневную жизнь: она смотрела, как в пузырях, словно в призрачных зеркалах, раскрашенных во все цвета радуги, Париж, подернутый волшебной дымкой, отражается хрупкими, немного сдвинутыми изображениями. То Собор Парижской богоматери появлялся в золотистом шаре, то Опера — в розовом, а Эйфелева башня — в голубом, то купола Сакре-Кёр улетали на воздушном экране под самые облака.

Однако в это серое утро Фаншетте скоро пришлось прервать свое любимое занятие. Было холодно. Приближалось время завтрака, и прохожие шагали быстро, не интересуясь пузырями. Лучшее время для продажи — это вторая половина дня.

Решив, что не стоит и пытаться распродать свой товар, юная продавщица спустилась в метро на ближайшей станции — Ситэ́. На станции Барбэ́с она пересела, вышла у площади Пига́ль и через полчаса, напевая песенку, шла вверх по направлению к саду на улице Норвен.

Дела ее обстояли как нельзя лучше. Адвокат Мартэн ее похвалила. Бишу поправился, посвежел, скоро можно будет отдать его в школу. Марсиане с каждым днем все больше привыкали к ней; может быть, ей удастся когда-нибудь полностью завоевать доверие Танка? И, наконец, не далее чем вчера мадам Троньон подарила своей племяннице маленькую цветочную вазочку, найденную в кухонном шкафу. Это был, несомненно, последний трофей, уцелевший от игорных похождений тетки на ярмарках, но зато первый ее подарок!

Был день святой Агнесы — именины матери Фаншетты. Девочка купила букетик анемонов, чтобы обновить свою вазочку и украсить цветами прикрепленный к стене над камином портрет. По правде говоря, это была всего-навсего плохая любительская фотография, но молодая женщина, которая с этого портрета улыбалась, приносила девочке утешение в самые тяжелые минуты жизни.

Прежде чем войти в дом, девочка позвала малыша, игравшего с рыжей кошкой в глубине липовой аллеи:

— Иди руки мыть, Бишу!

Затем оба свернули в узкий коридор, который вел в их комнату. Открыв дверь, Фаншетта, как всегда, поискала глазами портрет, словно для того, чтобы с ним поздороваться, и как вкопанная остановилась на пороге:

— Ой, Бишу, посмотри!

Бишу посмотрел. На кровати лежал портрет, изорванный в клочья чьей-то злой рукой. По-видимому, он был порван в спешке. Но зачем его оставили на постели? По недомыслию или нарочно?

— Это не ты, Бишу?

Фаншетта с огорчением глядела на разбросанные куски, горько упрекая себя за то, что никогда не закрывает дверь на ключ.

— Нет. Бишу не ломал свою маму, — честно сказал малыш.

— Бишу, ты не видел — никто не заходил к нам, пока ты играл на улице? — на всякий случай спросила Фаншетта.

— Да, заходила Милое-Сердечко. Она немножко у нас побыла, потом убежала. Я ее попросил поиграть со мной и с кошкой, а она меня толкнула… Скажи, Фаншетта, это она поломала маму?

— Может быть… Не знаю. Подожди меня здесь, Бишу.

Твердо решив заставить виновную признаться, Фаншетта в сильном волнении выбежала в сад. Она чуть не налетела на молодого скульптора, выходившего из своего вагона в обществе какого-то приятеля.

— О Фаншетта! Куда это ты бежишь с таким видом, точно случилась катастрофа? — пошутил Эрве. — Я как раз тебя искал — хотел попросить об одном одолжении. Это Фрэд, мой товарищ, — закончил он, представляя ей своего спутника.

Небольшой коренастый брюнет самодовольно оглядел длинную девочку (что чрезвычайно ей не понравилось) и, быстро кивнув головой вместо приветствия, сказал, обращаясь к Эрве:

— Не понимаю, для чего ты бережешь это барахло! Загони его мне и брось о нем думать.

Однако Эрве, по-видимому, не был с ним согласен.

— Слушай, Фаншетта, — обратился он к ней. — Гнилая ветка свалилась с дерева и выбила у меня стекло в окне. А я не хочу, чтобы дождь залил мой вагон… Стекольщик придет в шесть часов. Я не смогу быть здесь в это время. Можно оставить тебе ключи?

— Конечно, Эрве, конечно… Я уже буду дома, — рассеянно сказала Фаншетта, беря ключи.

Девочка не могла сейчас думать ни о чем другом, кроме необъяснимого поступка Милого-Сердечка. Ведь она с ней никогда не ссорилась… Вдруг она заметила лохматую каштановую голову, притаившуюся за углом вагона. Видно, Милое-Сердечко ждала возвращения Фаншетты, чтобы посмотреть, что с ней будет, когда она узнает про свою беду.

Но Фаншетта уже успела немного успокоиться.

— Милое-Сердечко, не убегай! — крикнула она без всякого раздражения в голосе. — Я хотела тебя спросить: может быть, тебе хочется пойти со мной сегодня в Люксембургский сад? Я иду туда продавать пузыри…

Милое-Сердечко подошла поближе и вызывающе, но с удивлением сказала «да». Затем она со всех ног помчалась по направлению к дому Мэго. Фаншетта уже несколько раз брала ее с собой в Венсенский и Булонский лес, но сегодня такое предложение с ее стороны поразило Милое-Сердечко. Может быть, Фаншетта думает, что это новая выходка со стороны марсиан?

Нет, Фаншетта так не думала. Просто ей показалось, что у девочки есть какое-то большое тайное горе, о котором она, Фаншетта, и не подозревала. Надо было непременно в этом убедиться.

— Ты не забудешь, Фаншетта? Обещаешь? — спросил Эрве.

— Обещаю, обещаю, — рассеянно повторила Фаншетта и быстрыми шагами направилась к дому, чтобы взять Биту.

Однако она все-таки удалялась не так быстро, чтобы не услышать, как приятель Эрве сказал насмешливым голосом:

— Слушай-ка, старик, ты мне не говорил, что твоя последняя муза — девчонка, которая выглядит так, будто она сделана из стекла!

* * *

Фаншетта любила Люксембургский сад. Большой парк, окружающий дворец Сената, разбитый «по-французски», с гармонией и изяществом, нравился ей больше всех остальных парков Парижа. Она любила его величественные террасы, широкие лестницы, большой круглый бассейн, в котором всегда плавали целые флотилии парусных лодок, ревностно управляемых моряками в коротких штанишках; любила его фонтаны, старые деревья, студентов, беспечных или сосредоточенных, любила его статуи…

С тех пор как Фаншетта начала позировать Антуану Берлиу, она заинтересовалась скульптурой. Девочка спрашивала себя иногда, как выглядели в действительности модели статуй, которые были расставлены в парке. Что сделалось, например, с этим «Мальчиком с масками» или юным «Танцующим фавном»? Стоя на своем пьедестале, они воплощали неумирающую радость жизни… Но кем они были сегодня? Почтенными стариками? Ведь статуи были древние… Знаменитыми бандитами? Нищими бродягами? Или они уже отправились на тот свет? Фаншетта улыбнулась, представив себе, что, может быть, будет когда-нибудь бабушкой и повезет в Руан своих недоверчивых внучат. Показав им фигуру на хорах собора, седая бабушка скажет: «Ну да, конечно, это я».

Люксембургский сад привлекал Фаншетту еще и потому, что это был сад королев, сад всех женщин, знаменитых в истории Франции. Вы можете их здесь увидеть: вот они стоят, взобравшись на величественные постаменты, образуя изящный хоровод вокруг большой балюстрады. Здесь и Мария Стюарт, и Жанна д’Альбрэ, и святая Женевьева, и Маргарита Анжуйская… С помощью одной из этих каменных женщин Фаншетта и надеялась добиться признания от Милого-Сердечка.

Закутанная в вылинявшую, когда-то, должно быть, красную, куртку, которая была слишком широка для ее худенького тела и потому держалась на английских булавках, предполагаемая преступница шла вприпрыжку рядом со своей старшей спутницей. С непостоянством, свойственным ее возрасту, она, казалось, уже совершенно забыла о своем утреннем поступке, поскольку Фаншетта сама об этом не заговаривала…

Сначала Фаншетта продавала свои шары у ворот парка, стоя возле тележки продавца каштанов и земляных орехов, который был всегда приветлив с ней. На самой территории парка продажа была запрещена, но именно там повсюду разгуливали маленькие покупатели Фаншетты. Многие из них устраивали веселые соревнования, привлекавшие шумную, восторженную толпу зрителей: «Мои шары больше!.. А мои поднимаются выше!.. А мои дольше держатся!.. Слушай-ка, где это покупают?»

Распродав половину своего запаса, девочка решила прогуляться и повела за собой Милое-Сердечко вдоль центральной аллеи.

— Ты здесь уже была, Милое-Сердечко?

— Нет.

— Идем посмотрим на королев.

Милое-Сердечко задрала кверху нос, чтобы лучше разглядеть высоко забравшихся прекрасных дам в таких роскошных одеждах, какие ей никогда еще не приходилось видеть. Одна из них, однако, носила всего лишь длинную, довольно прямую тунику, и на ее гладко зачесанных назад волосах не было короны. Фаншетта остановила девочку и, наблюдая за ней краем глаза, принялась объяснять:

— Вот эта — видишь? — эта вот не королева. Ее зовут Клеманс Изо́р. Так у нее под ногами написано. Это была, говорят, знатная дама, и она дарила поэтам золотые цветы. Сторож мне сказал. Я ее люблю, эту Клеманс, потому что она, по-моему, очень похожа на мою мать… У моей мамы нос был совсем как у нее, такой же прямой… И она так же глаза раскрывала, большие, большие, и так же голову немного склоняла набок, когда вечером говорила мне перед сном: «Фаншон…»

Бац! Это было уже слишком… Милое-Сердечко запустила камнем прямо в голову статуи и бросилась наутек. И тогда по всему парку началась бешеная погоня, которую присутствующие принимали просто за игру. Несмотря на то что место было ей незнакомым, девочка скакала по аллеям, как коза. Дрожа от страха и гнева, она бежала все вперед и вперед, а Фаншетта — за ней. Корзина с колбами мешала Фаншетте, заставляя обходить группы гуляющих, сквозь которые прорывалась Милое-Сердечко.

Милое-Сердечко промчалась мимо громоздкого фасада дворца Сената, не обратив на него ни малейшего внимания. Затем она свернула налево в аллею и, задыхаясь, бросилась в первое попавшееся на ее пути убежище: заброшенную оранжерею, превращенную в сарай. Там Фаншетта и настигла ее через секунду. Съежившись, точно приготовясь защитить себя от удара, она притаилась в своей обычной позе в самом темном углу сарая.

Тяжело дыша, покраснев от негодования, Фаншетта бросила на скамейку корзину и, забыв про свое намерение быть терпеливой, подбежала к девочке:

— Что она тебе сделала, моя мама, а? Можешь ты мне сказать?

Фаншетта грубо тряхнула Милое-Сердечко и схватила ее за волосы, чтобы заставить девочку посмотреть ей в глаза… Если бы она ее в эту минуту ударила, это навсегда сделало бы их чужими. Но поднятая рука Фаншетты так и застыла в воздухе — в сером от пыли воздухе этого сарая.

«Ты сильнее, Фаншетта…» — вспомнила она. Не отпуская Милое-Сердечко, она усадила ее на скамейку, рядом с корзиной с колбами.

— Объясни! — потребовала она более мягким голосом, не сделав ни одного угрожающего жеста.

Тесный сарай, в котором находились девочки, был пуст; там стояли лишь два — три жалких кустика, зябкое апельсиновое деревце да пальма с единственной уцелевшей веткой… Милое-Сердечко сидела неподвижно; она не плакала, ничего не объясняла, и ее худенькое лицо оставалось по-прежнему угрюмым и непроницаемым.

— Послушай, Милое-Сердечко, — продолжала Фаншетта, — за что ты на нее сердишься, на мою маму? Если бы она тебя знала, она, конечно, полюбила бы тебя. Мама была очень добрая…

Милое-Сердечко поджала свои тонкие губы, пытаясь сопротивляться тому, что в ней накипало, но вдруг взорвалась:

— Почему бы это она меня полюбила, твоя мама?.. Раз меня моя собственная мама не любила…

Железная логика этого довода на минуту поставила Фаншетту в тупик.

— Откуда ты знаешь? — решилась она наконец спросить.

Но девочке теперь необходимо было выговориться, излить кому-нибудь горькое чувство, слишком давно переполнявшее ее сердце.

— Надоели вы мне с вашими мамами! Потому что у вас у всех, у всех есть матери! — сказала она с упреком. — Пускай некрасивые или злые, как у марсиан… Но их ведь не оставляли совсем маленькими, как меня, не бросали на землю, как камень в саду?.. Тетка Мэго мне тысячу раз рассказывала… А ведь у меня нет таких больших ушей, как у Красивых-Листьев, или рыжих волос, и я не заика… И я-то ведь не толкала свою сестренку в воду… — всхлипывала Милое-Сердечко. — И все-таки меня бросили одну, совсем одну, во дворе, с кошками… — Сотрясаясь от громких рыданий, Милое-Сердечко бессвязно перечисляла весь длинный список обид, которым она давно вела молчаливый учет. — Тетка Мэго мне всегда говорит, что я слишком некрасивая и слишком злая, чтобы меня любили, — продолжала она прерывающимся голосом. — И если я что-нибудь делаю не так, она говорит, что это у меня от моей матери!.. — с отчаянием заключила девочка.

Она на минуту остановилась, шмыгнула носом и продолжала с новой силой:

— Мне надоело, надоело, надоело! Понимаешь! Надоело слушать, как ты рассказываешь, что твоя мама не такая, как моя…

Наконец, задыхаясь от горя, девочка замолчала. Фаншетта обняла ее худые плечи. Она слушала Милое-Сердечко, терзаясь угрызениями совести: «Я чудовищная эгоистка. Такое горе рядом со мной… а я ничего не заметила». Надо было немедленно найти утешение, чтобы хоть чем-нибудь помочь Милому-Сердечку в ее беде.

— А почему ты думаешь, — ласково сказала Фаншетта, — что твоя мама не была такой же, как моя? Ведь никто ее не знает, — настойчиво повторила она. — Она оставила тебя в саду Норвен? Но, слушай, ведь ты не знаешь, почему она это сделала. Может быть, она была очень несчастна. И потом, может быть, не она тебя туда принесла… А вдруг тебя украли? В романах, которые нам читали в сиротском доме, часто бывало так. Что, если она кого-нибудь искала на улице Норвен, как мы с Бишу искали тетку Лали, и положила тебя на траву, чтобы потом прийти за тобой? Кто знает… может быть, в эту самую минуту она вышла на улицу и ее переехал автомобиль? Или она вдруг потеряла память? Про такие истории даже в газетах пишут, тетка нам иногда читает по вечерам…

— Ты думаешь? Ты в самом деле так думаешь? С другими тоже такое случается? — бормотала девочка в ответ.

Она утирала глаза обшлагом и глядела теперь на Фаншетту, как потерпевший кораблекрушение, забытый всеми на пустынной земле, через много-много месяцев глядит на появившийся вдруг корабль, который несет ему надежду на спасение.

— Конечно, случается, чуть ли не каждый день! — авторитетно заявила Фаншетта.

Целую длинную минуту дети просидели молча. Наконец Милое-Сердечко пошарила у себя в кармане. Вместо того чтобы достать платок, как ожидала Фаншетта, она вытащила кусок бумаги и аккуратно развернула его. В бумаге оказался выцветший билетик метро. Девочка протянула его Фаншетте:

— Говорят, это было приколото к моему нагруднику, когда Мэго меня подобрала…

Фаншетта взяла в руку жалкое сокровище Милого-Сердечка. Чтобы доставить девочке удовольствие, она внимательно рассмотрела его; это был билет для проезда туда и обратно, похожий на сотни тысяч таких же билетов. На нем даже не было указано станции, как на билетах в одном направлении. Однако именно эта мелочь помогла старшей девочке сочинить историю, нужную для того, чтобы успокоить младшую.

— Что я тебе говорила, Милое-Сердечко! — торжествующим тоном заявила она. — Ты заметила, что этот обратный билет проколот контролем только один раз?

— Нет!

Милое-Сердечко слишком редко ездила в метро, чтобы знать такие вещи, и потом, дыркой больше, дыркой меньше — это еще ничего не значило.

— Ах ты глупенькая! — воскликнула Фаншетта. — Слушай меня хорошенько! Если бы твоя мать не собиралась вернуться, она купила бы простой билет. Он дешевле стоит. А если бы она хотела уехать одна, без тебя, она не приколола бы билет к твоему нагруднику, правда ведь?

Довод Фаншетты мог показаться спорным для всех, кроме маленькой восьмилетней девочки, которая всем своим сердцем хотела быть такой же, «как все остальные».

— Да, правда… правда! А я об этом и не подумала! Хорошо, что я все-таки сохранила этот билет… Потому что без него нельзя было бы узнать… Да, Фаншетта?

— Ну конечно. Но теперь-то ты знаешь? Только ничего не говори тетке Мэго, она не поймет. Мы еще поговорим с тобой про твою маму… Может быть, она встречалась с моей Париже, в каком-нибудь парке… А может быть, она умерла, как моя.

— Ты так думаешь, Фаншетта? Ты так думаешь? — с восторгом повторяла девочка, неожиданно обнаружив, что и она богато наделена теплом и дружбой.

Чувствуя себя совсем по-другому в своем новом положении, Милое-Сердечко старательно вытерла слезы и попробовала пригладить свои вечно спутанные волосы. Если у нее есть мать, которая может поглядеть на нее, пусть очень издалека, это сильно меняет дело…

Фаншетта улыбнулась: детский жест Милого-Сердечка лишний раз убедил ее в том, что она не зря сдержала свой гнев.

— Завтра я подстригу тебе волосы, — решила она. — Твоей маме, конечно, не понравилось бы, что ты такая… Пускай тетка Мэго будет недовольна! И еще я попробую починить твою куртку… Ну, пошли, надо возвращаться. Не забыть бы мне выполнить поручение Эрве… У нас все-таки еще найдется время купить тебе у выхода из парка земляных орехов. Ты их любишь?

— Не знаю…

Темные глаза Милого-Сердечка загорелись от перспективы полакомиться… Это будут ее первые орехи. Нет, решительно сегодняшний день был великим днем в ее жизни! Она молча зашагала вперед, и ее маленькое треугольное личико сияло, как небо, с которого ураганом смело облака. Когда они выходили за ограду парка, Милое-Сердечко прошептала голосом, полным любопытства:

— Скажи, Фаншетта, как ты думаешь, моя мама тоже купила бы мне земляных орехов?

Глава VII. Танк…

Три дня шел снег, и все в саду Норвен и на Монмартре оделось в белые чехлы. Парижане считают, что на Монмартре снег идет обычно дольше, чем в других районах Парижа. Не оттого ли это, что Монмартр расположен так высоко? Маленькие пульбо с марсианами во главе пользовались случаем посостязаться в катании с гор вдоль лестниц или спуститься на салазках по улицам, сбегающим вниз. А на паперти у собора, где бледным узором вырисовывались на небе купола, банды мальчишек в полном составе бросали друг в друга снежками, заставляя озябших прохожих шагать еще быстрее.

Однако в это утро начиналась оттепель, а вместе с ней и холодный дождь, и слякоть, и тоска по чистому небу.

Был один из тех серых, дождливых дней, когда ничто не радует. У Фаншетты в доме коптила керосиновая печка, отказываясь гореть.

— Если и дальше так пойдет, Бишу, мы станем оба черными, как негры, из-за этой старой рухляди!.. Вот так же бывало у нашего дворника в Булонском сиротском доме… Подумать только, что мне это казалось тогда очень смешным! — ворчала Фаншетта, стоя на коленях перед упрямой печкой, которую она напрасно трясла во все стороны.

Невозможно идти продавать пузыри в такую слякоть. У Фаншетты было очень плохое настроение. Вдруг легкое постукивание в окно известило ее о том, что кто-то пришел.

— Войди, Красивые-Листья! — крикнула она, даже не оглядываясь, потому что один он мог так робко постучаться к ней.

Красивые-Листья вошел, и Фаншетта ему улыбнулась самой приветливой улыбкой. У нее была слабость к этому застенчивому мальчику, который стыдился своего лица и поэтому всегда старался не очень-то бросаться людям в глаза… Маленький марсианин живо откликнулся на ее дружбу. Вот и сейчас он не знал, что ему такое сделать, чтобы оказать девочке услугу.

— С печкой дела обстоят неважно, — сказал он, нюхая наполнивший комнату запах гари.

— Ты бы лучше сказал — из рук вон плохо!

Красивые-Листья обладал талантом в области техники — это знали все. Он повертел два винтика, выправил кусок толя, открыл маленькое отверстие… После нескольких попыток сопротивления печка наконец перестала извергать черный дым.

— Красивые-Листья, ты настоящий друг! — сказала Фаншетта. — Я тебе очень благодарна… Бишу, поцелуй его!

Некрасивое лицо мальчика так просияло от радости, что стало почти привлекательным. По крайней мере, здесь, у Фаншетты, его не только не стыдились, но даже принимали в свою семью. Значит, и он, Красивые-Листья, несмотря на свои оттопыренные уши и шишковатый нос, все-таки мог кому-нибудь понравиться!

Быстро поднимаясь с пола, маленький марсианин стукнулся головой о камин и потому невольно обратил внимание на глиняный бюст женщины, которого еще накануне здесь не было.

— Это кто, Фаншетта?

— Посмотри на нее хорошенько, Красивые-Листья… Ты не находишь, что она похожа на одну нашу общую знакомую?

Красивые-Листья очень внимательно поглядел на треугольное лицо, миндалевидные глаза и тонкие улыбающиеся губы. Судя по легким морщинкам, этой женщине с мягким, симпатичным лицом можно было дать лет тридцать.

— Милое-Сердечко… — пробормотал мальчик. — Она похожа на Милое-Сердечко, только у нее совсем другое выражение.

— Это ничего не значит. Напротив даже… Потому что Милое-Сердечко — маленький дикий котенок. А женщина, на которую ты смотришь, — это… это ее мама.

— Брось выдумывать! — не удержался марсианин. — У нее матери нет, разве ты не знаешь? Ее тетка Мэго в саду подобрала.

— Ну, а дальше что? Вернее, раньше что было? Ведь у каждого есть мать, Красивые-Листья. Только иногда ее знают, а иногда — нет. Я думаю, что у Милого-Сердечка мать умерла. Во всяком случае, раз она не берет дочку к себе, она все равно что мертвая… А ты знаешь, чего Милому-Сердечку хочется? Ей хочется лучше быть сиротой, чем брошенной. В приюте у нас было много таких девочек… А если уж надо для нее выбирать маму, пусть это будет очень хорошая мама… Чтобы она ей нравилась, понимаешь… чтобы ее лицо казалось знакомым, как будто она его уже видела. Чтобы она была на нее похожа — вот что! Уверяю тебя, в тяжелую минуту это будет ей утешением.

— Да… — задумчиво произнес мальчик.

Только Фаншетте, только ей одной могла прийти в голову такая мысль! Красивые-Листья с волнением подумал о себе самом. В конце концов, его мать, как бы она к нему ни относилась, все-таки не подбросила своего ребенка, как мать Милого-Сердечка. Может быть, в глубине души она его любит, и даже очень. Просто не показывает виду… Бедняга Милое-Сердечко! Из них двоих, в общем, все-таки он счастливее, не правда ли?

Однако история этого бюста интересовала мальчика, привыкшего к точным расчетам.

— Где же ты выкопала этот бюст, такой похожий на Милое-Сердечко? Кто его слепил? — спросил он через минуту.

— Его сделали по заказу, — объяснила Фаншетта. — Вот послушай…

Девочка коротко рассказала, как две недели назад, возвращаясь из Люксембургского сада, она зашла в вагон к Эрве. Длинный вагон, разделенный занавеской, в первой своей половине был пуст и напоминал мастерскую. Как настоящая женщина, Фаншетта не устояла против соблазна приподнять занавеску и заглянуть в другую половину, затемненную спущенными шторами. Там стояли скульптуры: большие, маленькие, из камня, из бронзы, из глины — фигуры животных или бюсты людей, — и все они были подписаны именем молодого скульптора.

Значит, Эрве действительно хотел стать скульптором и еще не совсем отказался от этой профессии, как ни пугала его суровая дисциплина труда. Фаншетте очень понравились его работы. Статуи стояли словно живые и, казалось, страдали от того, что брошены в темном углу. Особенно бюсты. Один из них был только начат — должно быть, последняя работа Эрве. Это была голова женщины с треугольным лицом и локонами, собранными на затылке в узел. Ни одна черта еще не была высечена на ее узком лице, и, однако, эта женщина чем-то напоминала Милое-Сердечко. Фаншетта унесла бюст с собой…

— Тебе охота его доделать? — пошутил Эрве, когда вечером в тот же день, придя за ключами к Фаншетте, увидел свою работу. — Ты спрашиваешь, кто это? Цветочница с площади Пигаль, которая уехала на родину раньше, чем я успел закончить ее портрет… Ей было… лет восемнадцать, кажется. Нет, по правде говоря, она совсем не похожа на Милое-Сердечко, разве что овалом лица…

— Ты можешь сделать что-нибудь действительно очень трудное, Эрве? Например, женщину, похожую на Милое-Сердечко, но в возрасте ее матери?

Такое необычное предложение увлекло Эрве. Может быть, немалую роль сыграл в этом и устремленный на него просящий взгляд Фаншетты…

— Попробую, — ответил он неопределенно.

Чтобы справиться со своей задачей, он много раз приходил работать в вагон, откуда, ни слова не говоря, наблюдал за маленькой моделью. Самонадеянный ученик Берлиу лепил теперь украдкой, всегда один, скрываясь от своего насмешливого приятеля, которому так не нравилась белокурая муза, словно сделанная «из стекла».

Результатом его работы и было это женское лицо — бесспорная удача молодого скульптора.

— Милое-Сердечко видела… свою маму? — спросил вдруг Красивые-Листья.

— Нет еще… Вот она идет с Танком.

Дети, как обычно, вихрем ворвались в дом.

— Дождик-то прохладный! — входя, сказал Танк. Затем, увидев, что все остальные разглядывают какую-то статуэтку, тоже подошел посмотреть.

— Правда ведь. Танк, эта женщина похожа на Милое-Сердечко? — спросила Фаншетта, немного побаиваясь резкости суждений молодого вождя марсиан.

— Просто смешно, до чего похожа! — удивленно произнес Танк.

— Ну, так вот, старик… это портрет ее матери! Так говорит Фаншетта, — добавил Красивые-Листья, помогая Фаншетте осуществить ее план.

— Не может быть! Так у тебя теперь есть мать, Милое-Сердечко? — воскликнул Танк.

Онемев от удивления, Милое-Сердечко молчала, пожирая глазами женскую голову, и ей казалось, что она начинает ее узнавать. Вот уже две недели, как она жила благодаря Фаншетте в сказочной стране, где не было ничего невозможного, и ей все ближе становился дорогой ее сердцу образ, который она с тайной нежностью называла «мамой». Это лицо… Ну да! Она его уже где-то видела… Может быть, это оно склонялось над ее детской кроваткой?

Неожиданно девочка подошла к камину, схватила в объятия глиняный бюст и, не говоря ни слова, крепко прижимая его к груди, пустилась бежать под дождем, унося свое сокровище, чтобы спрятать его в каком-нибудь надежном месте.

— Я тебя искал, Красивые-Листья… — минуту помолчав, сказал Танк. — Твой двоюродный брат, толстый Бабио́ль, сейчас остановил меня на нашей улице. Сказал, что после обеда поедет в Шави́ль на своей повозке. И тебя возьмет прокатиться, если хочешь.

— Как бы не так! — сказал Красивые-Листья. — Сегодня после обеда я не могу. У меня работа есть в гараже. Если я ее хорошо сделаю, хозяин даст мне в конце месяца свой старый велосипед. Сам понимаешь! Поезжай-ка ты вместо меня с Бабиолем.

Добродушный великан, который по размеру вполне подходил к своему огромному грузовику, иронией судьбы был обречен носить имя «господина Бабио́ля»[21]. Это был самый симпатичный родственник в семье Красивых-Листьев. Случалось иногда, что он увозил с собой заброшенного мальчонку в свои поездки по парижским предместьям. Тогда Красивые-Листья становился предметом зависти всех марсиан.

— Поезжай вместо меня, — повторил Красивые-Листья. — Это ведь не пустяки — пройтись по лесу в Шавиле! Гляди, и дождя уже нет.

Фаншетта нерешительно посмотрела на Танка. Она подумала, что Бишу уже три дня, как сидит взаперти, и плохо выглядит. Потом ей показалось, что она слышит голос Даниэль Мартэн… И неожиданно девочка доверила Танку самое дорогое, что было у нее на свете.

— Скажи, Танк… Не возьмешь ли ты с собой моего Бишу — подышать воздухом в Шавиле? А то он опять стал зеленым… Твой двоюродный брат позволит, Красивые-Листья?

— Конечно! Малыш займет не так уж много места…

Что же касается Танка, то он немного побледнел и взглянул на Фаншетту, машинально сжимая кулаки, как всегда, когда его охватывало затаенное волнение.

— Ты… ты думаешь, что малыш… что он поедет со мной? — выговорил он наконец.

— Он будет даже очень доволен… Правда, Бишу?

— Бишу будет доволен, — повторил малыш, мирно игравший в своем углу сосновыми шишками.

Юный вождь марсиан быстро принял решение.

— Я приду за ним в два часа, — сказал он и, уже перешагнув за порог дома, обернулся и добавил: — Сегодня свежо — не забудь повязать ему шарф… А не то еще заболеет.

«И тогда вы все, чего доброго, скажете, что это из-за меня», — подумал он.

И девочка, как бы поняв его мысль, весело крикнула ему вдогонку:

— Раз уж я тебя беру в кормилицы. Танк, постарайся выйти из положения с честью, а то я не дам тебе хорошей рекомендации!

Танк этого не услышал — он был уже далеко. Шагая по тропинке, которая вела к флигелям, он с напускной независимостью насвистывал победную песню.

Бедный Танк! Если бы он знал…

* * *

— Мэтр, уверяю вас, она очень красивая, та голова, которую сделал Эрве… Она похожа на Милое-Сердечко… И вы напрасно боялись; он не продавал и не разбивал статуи — они у него все в вагоне.

— Тем лучше, девчурка, тем лучше… Но все-таки я не доверяю этому Молодому прохвосту Фрэду, который по-прежнему, как тень, следует за Эрве. И я не успокоюсь до тех пор, пока Эрве не начнет опять регулярно работать здесь, в мастерской старого носорога… Да, я знаю, знаю, как он меня называет, не трудись возражать мне из вежливости… Ах, нет, ты ничего не возразила? Ты, кажется, начинаешь меня лучше узнавать? Во всяком случае, контуры русалки, для которой ты позируешь, начинают уже определяться. Ты знаешь, что такое русалка? Это дочь моря. На этот раз, как только я кончу, тебя отправят в красивый средиземноморский порт, и там ты будешь стоять, склонясь над фонтаном…

— Наш гид из Прованса — вот кто будет доволен, когда узнает об этом!

Накануне Фаншетта снова начала позировать в мастерской Бато-Лавуар. Теперь она болтала со скульптором, как со старым другом.

— Мой Бишу сейчас за городом, — продолжала она в порыве откровенности. — А вы знаете, у меня ведь есть жильцы!

— В твоих развалинах? Ты шутишь, девочка!

— Нет. Это… это птицы! С тех пор как снег идет, они прячутся в мансардах. Ведь окна-то без стекол… Только я беспокоюсь из-за кота астролога. Я ведь вам про него рассказывала. Он проводит все время на нашей крыше. Вчера он спустился к нам по печной трубе, весь черный от сажи. Боюсь, как бы он не слопал кого-нибудь из моих питомцев… Я им наверх приношу крошки… Как вы думаете, они когда-нибудь научатся меня узнавать?

— Подожди, девочка, пусть только весна придет! Когда откроешь окно, эти бесстыжие воробьи будут у тебя воровать масло прямо с тарелки… Ну вот… Можешь спускаться. На сегодня достаточно. Заплатить тебе за неделю вперед? В такую гнилую погоду твои пузыри, должно быть, плохо продаются.

— Не очень хорошо, это правда, — призналась Фаншетта, с облегчением принимая предложение старого художника.

Выйдя из Бато-Лавуар, девочка почувствовала себя богатой не только деньгами, но и временем, потому что ведь Бишу не было дома. И она решила пойти купить ему ботинки — очень красивые маленькие ботинки, которые давно приметила в витрине одного из магазинов в центре города.

Идешь за ботинками и собираешься быстро вернуться… Но разукрашенные, сверкающие огнями парижские магазины так и приковывают к себе взоры!

Фаншетта не устояла перед соблазном постоять немного перед витринами и, как это называют все девушки в Париже, «полакомиться вприглядку». Поэтому было уже поздно — почти что время обеда, — когда она возвратилась на улицу Норвен, заранее готовясь выслушать упреки мадам Троньон.

Она немного удивилась, заметив у ворот сада огромный грузовик господина Бабиоля. Но как она испугалась, когда навстречу ей, размахивая руками, выбежал расстроенный шофер!

— Наконец-то! Вот уже час, как я тебя жду. Только что пришел врач, я не мог оставить твоего парнишку одного с этой ведьмой, твоей теткой, которая только и умеет что кричать да действовать людям на нервы!

— Доктор? Что случилось, господин Бабиоль? Тетка заболела?

— Нет! С твоим… с твоим братишкой случилось несчастье, когда он в Шавиле в лесу играл с большим мальчиком. Должно быть, он поскользнулся и упал. Он немного поцарапал себе кончик носа. Но главное, одна нога перестала двигаться… Тогда я позвал доктора… А этот негодный Танк, как угорь, улизнул, только мы приехали. Бросил меня с малышом на руках и побежал, будто у него земля под ногами горит… Чтобы я еще когда-нибудь катал ребят на своем грузовике!..

Фаншетта не слышала последних слов, произнесенных славным господином Бабиолем. Она была уже у постели Бишу, который заливался горючими слезами, не желая слушать уговоров доктора.

— Не плачь, паренек, не плачь! — говорил доктор. — У тебя нога сломана. Я тебе другую смастерю — красивую, из гипса, белую как снег. Увидишь, как это интересно… А вот и твоя сестра, наверно? Она тебе много всяких историй успеет рассказать за сорок дней, что ты пролежишь в постели… Кстати, об историях… Расскажи-ка нам, как тебе удалось разломать свою ногу на две половины?

— Не знаю, — сказал Бишу, прекращая рев.

Теперь, когда Фаншетта была рядом с ним и он обнимал ее за шею, мальчик чувствовал себя спокойнее.

— Я был в лесу с Танком. А на земле было скользко… Я побежал за котенком. А Танк сказал — это кролик. И там была дырка, и перед дыркой палка… Я не видел кролика, я не видел дырку, и я упал в дырку… — старательно объяснил он. — А потом у меня нога больше не двигалась.

Мальчик невольно сопроводил свой рассказ движением, сделал гримасу, вскрикнул и снова принялся плакать.

— Успокойся, Бишу. Все пройдет. Только скажи, где был Танк, когда ты упал? — спросила Фаншетта.

— Впереди… чтобы поймать кролика. И он меня поднял. Когда увидел, что я не могу ходить, он совсем заболел, весь затрясся… не мог меня держать… А потом он сказал господину Бабиолю… А потом мы приехали сюда… Где он, Танк? Скажи, Фаншетта!

* * *

Волнение Бишу и Фаншетты уже улеглось. Сидя в постели, малыш с любопытством разглядывал свою «гипсовую ногу» и убеждал кота:

— Почему ты не хочешь, чтобы я завязал твою лапу лентой, Затмение? Она станет крепкая и никогда не сломается.

Бродяга-кот астролога явно с этим не соглашался. Он мягко, но энергично сопротивлялся попыткам Бишу. Вдруг усы его вздрогнули и дали ему знать, что враг близок.

«Внимание, марсиане!» Одним прыжком кот очутился под кроватью. В эту минуту в комнату вошел Головешка в сопровождении близнецов.

— Танка не видела, Фаншетта? — спросил рыжеволосый мальчик.

— Нет…

— Сегодня вечером ни-ни-никто не мо-мо-мо… — начал один из близнецов.

— Не может найти, где от спря-спря-спрятался, — закончил другой.

— Тебе не очень больно, Бишу? — спросил Головешка. Как у всех обитателей этой улицы, у него были сильно преувеличенные сведения о катастрофе.

— Не очень, — честно признался Бишу.

— А Танк-то, наверно, думает, что тебе по меньшей мере отрежут лапу и ты будешь всю жизнь ходить на костылях. Кто сейчас беспокоится, так это он, — заявил Головешка, не лишенный рассудительности.

Мрачное высказывание Головешки рассмешило Бишу и близнецов, но зато Фаншетту очень расстроило. Целиком поглощенная заботами о Бишу, она совсем забыла про Танка. И только теперь, слушая маленького марсианина, вдруг поняла, что в глазах отщепенца Танка несчастный случай с Бишу должен был принять размеры настоящей катастрофы.

— Ты знаешь, где живет Танк?

— Да. На улице Сен-Венсе́н, в самом низу, в последнем доме налево. На шестом этаже, дверь напротив входа.

— Вы втроем побудете с Бишу несколько минут, правда? Мне надо уйти. Подождите, пока я вернусь.

— Куда идешь?

— Скажу, когда вернусь.

Фаншетта быстро схватила плащ, повязала голову платком, спрятав под ним свои золотистые волосы, и исчезла в зловещей темноте ночи. Почти бегом она добралась до дома, где жила семья Танка. Несмотря на поздний час, в их квартире горел свет. Ни минуты не колеблясь, Фаншетта постучала в засаленную дверь.

Мать Танка открыла ей. Это была высокая женщина с угловатым лицом и непреклонным взглядом.

— Что, Танк дома, мадам? Я хотела бы повидать его. Простите, что пришла так поздно… Я сестра Бишу, — объяснила Фаншетта.

— Он не вернулся, — сухо ответила женщина.

— А!.. И вы не знаете, где он сейчас, мадам?

По-видимому, известие о несчастном случае уже дошло и до улицы Сен-Венсен, потому что мать Танка, отрицательно покачав головой, только и ответила:

— Надо же быть такой дурехой, как ты, бедная девочка, чтобы доверить ребенка этому мальчишке… После того, что ты о нем знала…

Вот как живет, оказывается. Танк! На Фаншетту повеяло ледяным холодом. Она быстро попрощалась… Впрочем, ее и не пригласили зайти в дом.

Медленными шагами направилась она к саду Норвен по улице де-Соль, совершенно безлюдной в этот зимний вечер. Туманные круги света, бросаемого фонарями, то здесь, то там вырывали из темноты серый, смешанный с грязью снег, еще больше подчеркивая тоску унылой, холодной ночи.

Где был сейчас Танк? Что он делал? Какие безумные, тревожные мысли терзали его бедную голову?

Подул холодный ветер, и Фаншетта сунула руки в карманы. В правом кармане она нащупала жетоны для телефона-автомата. Две минуты спустя, добравшись до площади дю-Тертр, Фаншетта входила в кафе, чтобы поговорить по телефону, с Даниэль Мартэн.

— Господи! Дай бог, чтобы она оказалась дома… — шептала Фаншетта, ожидая, пока ответят на ее звонок.

Даниэль Мартэн была у себя, и сообщение Фаншетты сильно ее встревожило.

— Надо разыскать Танка, Фаншетта. Сегодня же… Ты не представляешь себе, как серьезно для этого мальчика то, что случилось! — говорил далекий взволнованный голос. — Я уверена… — слышишь? — уверена, что его отчаянию нет конца… Он, вероятно, думает, что Бишу на всю жизнь остался калекой. Мальчик чувствует на себе проклятие, он убежден, что весь мир его снова осудит… Быстро, Фаншетта, ищи его, а не то он погиб!.. Я отсюда никуда не уйду, — продолжала Даниэль Мартэн после короткого молчания. — Позвони мне через час, если ты его не найдешь. Я предупрежу Дюбоста, мы будем искать его вместе. Быстрей, Фаншетта, быстрей! Ищи его. Я чувствую, что тут дорога каждая минута…

* * *

Вот уже три четверти часа, как, дрожа от холода и волнения, Фаншетта бродила по переулкам Монмартра, по тем местам, где, ей казалось, мог искать себе убежище Танк. Но все ее поиски были напрасны.

Она решила сделать последнюю попытку и зайти в кафе «Кролик Жиля», где на вывеске, нарисованной Жилем, был изображен кролик, выскакивающий из кастрюли. Один из официантов в этом кафе — тот самый, что собирал для Милого-Сердечка окурки из пепельниц, — был другом Танка. Но и он, увы, в этот вечер не видел маленького марсианина…

А что, если Танк за то время, пока она его искала так далеко, в конце концов вернулся в свой флигель в саду? Ему не впервой было проводить ночь в этом флигеле, на железном стуле…

Фаншетта решила испробовать этот последний шанс, перед тем как опять позвонить Даниэль Мартэн и вызвать ее среди ночи. По-прежнему чуть ли не бегом она возвратилась на улицу Норвен.

Вдруг она увидела худую, съежившуюся фигурку, которая словно сторожила кого-то, схватясь руками за ржавую решетку ворот. Сердце ее забилось, и она ускорила шаг.

— Танк! — крикнула она, бросаясь к нему. — Танк!

На мальчика крик подействовал, как удар кнута. Не зная, что девочка от него хочет, он только и думал, как бы убежать. Совсем как Милое-Сердечко в Люксембургском саду…

Но у Фаншетты в эту минуту не было в руках, как тогда, корзины с колбами. Она уже почти догнала беглеца на улице Норвен, в самом низу, как вдруг он резко свернул в сторону, поднялся снова вверх, свернул направо и ринулся на нескончаемо длинную улицу Берт…

Дети одновременно добежали до лестниц, которые ведут вниз — к фуникулеру.

— Танк! — снова крикнула Фаншетта.

Приближаясь к скользким, обледеневшим ступеням, она инстинктивно замедлила шаг.

Но Танк не остановился. Сознательным, если и не вполне рассчитанным движением мальчик бросился в темную пропасть слева от лестницы…

* * *

— Как имя больного, которого вы ищете, мадемуазель?.. Жак Леро́, по прозвищу Танк?.. Погодите… Он в девятой палате. На втором этаже. Вон там, в глубине, большое здание.

Фаншетта плохо переносила запах эфира, тревожную атмосферу больниц… Однако она ни за что на свете не отложила бы своего прихода к Танку. Сегодня ей впервые разрешили его увидеть после той трагической ночи, когда маленького марсианина с глубокой раной на голове, но без других повреждений, подобрала «скорая помощь».

— Он просто железный, этот мальчишка! При таком прыжке другой бы десять раз умер, — рассказывала медицинская сестра, провожая Фаншетту к нему в палату. — Да, это не какой-нибудь неженка! Вот уж кого не назовешь недотрогой!.. Это ваш брат?.. Нет? Тем лучше для вас!.. Потому что в четверг приходила его мать… Так вот, он притворился, что крепко спит, чтобы ее не видеть и с ней не говорить… Я уже начинаю понимать его характер. Правда, она тоже не очень-то ласковая, его мать… Не часто приходится ухаживать за такими детьми… Совсем еще мальчик!.. Ну, ничего, скоро встанет на ноги. Это живучее семечко… Вот он, ваш товарищ, в углу налево… Верно, он вас увидел, раз принимается снова спать. Потрясите его немного! Уверяю вас, он не из чувствительных.

Фаншетта остановилась у постели Танка и молча поглядела на осунувшееся, свинцово-бледное лицо маленького паши в тюрбане из бинтов. Руки Танка лежали на простыне, и он машинально, не открывая глаз, сжал кулаки.

— Здравствуй, Танк, — прошептала Фаншетта, садясь на стул между стеной и кроватью. — Я очень рада была узнать, что ты скоро поправишься… Медицинская сестра мне сказала. И еще она сказала, что мне можно поговорить с тобой… Я принесла тебе апельсин… И леденцов. Вот, кладу их тебе на столик.

Фаншетта замолчала. Веки и губы юного марсианина были плотно закрыты, и можно было подумать, что он действительно спит. Но его прерывистое дыхание и побледневшее лицо говорили о том, что он напряженно вслушивается в каждое слово, сказанное гостьей… Гостья, однако, начинала пугаться и его бледности и его молчания. «Он не из чувствительных…» Что она понимает, эта сестра!.. «Никто не умеет чувствовать так глубоко, как этот мальчишка с угрюмым лицом», — говорила Даниэль Мартэн. Может быть, лучше сейчас же уйти? Нет, все-таки надо ему сказать…

— Слушай, Танк, — сказала Фаншетта и еще ближе подвинулась к маленькому дикарю. — Слушай… Я пришла сказать тебе кое-что… Во-первых, Бишу чувствует себя прекрасно. А то, что он ногу себе сломал, так это пойдет ему только на пользу. Теперь он сам захочет учиться читать. Это единственная память, которая у нас останется об этой истории. Потом… потом я хочу попросить тебя об одной услуге. Через неделю ты отсюда выпишешься, правда? Мне придется часто позировать у Берлиу. Может быть, ты согласишься приходить к нам домой, посидеть немного с Бишу, пока меня не будет? Я боюсь доверить его Милому-Сердечку — ведь она еще маленькая. А остальные такие легкомысленные… Если б ты только согласился. Танк! И потом, знаешь, мне кажется, Бишу любит тебя больше всех. Каждый день он про тебя спрашивает… Он даже прислал тебе рисунок. Вот он, я чуть не забыла его в кармане. Это грузовик Бабиоля — я говорю это тебе на случай, если ты не догадаешься. Кладу его в коробку с леденцами… До свиданья. Танк! Я приду навестить тебя в субботу.

И, видя, как из-под век, которые мальчик напрасно старался держать закрытыми, неудержимо катятся слезы, Фаншетта быстро, не оборачиваясь, ушла.

А маленький марсианин, освобожденный от страшной тяжести и снова испытывая радость жизни, в смятении кусал подушку, чтобы никто не услышал его рыданий. Настоящие парни не должны плакать!

Глава VIII. Весна

Донг!.. Донг!.. Донг!.. — важно прогудел Савоя́р, самый большой колокол на куполе собора. Когда все восемнадцать тонн его меди трогаются с места, их голос доносится с холма Монмартр до самого сердца столицы. По крайней мере, так бывает в дни больших праздников; в будние дни движется лишь язык колокола.

В это ясное воскресенье Савояр сообщал парижанам, что наступил веселый праздник пасхи. В мягком весеннем воздухе робко распускались почки и сирень уже готовилась пышно расцвести. Кто помнил о зиме! Весь холм сразу позеленел, стряхнул с себя оцепенение долгих холодных месяцев. Всюду, где открывались красивые виды, художники расставляли свои мольберты.

Бдительная мэрия «Свободная коммуна» снова вывесила в конце улицы Норвен плакат, на котором можно было прочитать надпись: «Внимание! Пульбо! Тихий ход!» Тут и там в переулках, где когда-то ютились тихие монастыри, сквозь трещины между плитами мостовой пробивалась молодая травка.

С первым же лучом солнца на площади дю-Тертр выросли навесы, похожие на разноцветные грибы. Хозяева кабачков мыли свои вывески и вешали чистые занавески. Лавочки сувениров спешно пополняли свой запас чернильниц, четок, медалей, Эйфелевых башен из свинца и соборов Сакре-Кёр из пластмассы.

В диком саду, где снова рождалась жизнь, где шла веселая перебранка птиц, у каждого была своя мечта и своя судьба. Та самая судьба, которую, как уверял господин Бюва, он умел читать по звездам.

— Берегись, Фаншетта! Берегись… — бормотал астролог своей маленькой компаньонше. — Весна тебе очень к лицу — ты порозовела. Однако позавчера я сделал твой гороскоп — потому что ты мне сказала, что тебе исполняется пятнадцать лет, — и обнаружил, что тебя в ближайшем будущем ждут трудности, которые…

— Хватит! Хватит, господин Бюва! Я не хочу знать! — протестовала Фаншетта и, смеясь, затыкала уши. — У ваших звезд злые языки. Я предпочитаю верить солнцу! Поглядите, какое небо… Вот почему так хорошо продаются пузыри. Знаете ли вы, что у меня теперь в квартале есть постоянные покупатели?

— Это меня нисколько не удивляет. Монмартр, девочка, — это деревня, и она тебя приютила… Держу пари, что здесь тебя знают больше, чем министра финансов.

— Это благодаря Антуану Берлиу и вам, господин Бюва… И еще благодаря пузырям…

— Это главным образом благодаря твоей улыбке и тому, что ты славная девочка!

Мадам Троньон продолжала регулярно удерживать бо́льшую часть пособия Бишу. Чтобы девочка могла прожить зимние месяцы, когда пузыри плохо продаются, старый скульптор то и дело рекомендовал ее своим друзьям-художникам. Поэтому Фаншетта — девочка с разноцветными пузырями — быстро подружилась со всеми, кто искал новых источников вдохновения. Теперь ее портрет украшал почти все картинные галереи на Монмартре — ведь картины рождаются здесь, как ромашки на лугу! К счастью, каждый художник видел юную продавщицу по-своему, и девочка на холсте казалась то порывистой, то задумчивой, а иногда превращалась в гавроша[22] или становилась вовсе неузнаваемой. Нашелся даже фотограф, которому пришла однажды в голову мысль сделать монтаж из купола собора, снятого на фоне неба, разноцветных пузырей и лица Фаншетты. Успех его снимков был так велик, что все разносчики квартала стали их продавать. Так Фаншетта отправилась путешествовать далеко за границы Монмартра.

Гид из Прованса, друг Фаншетты, всегда готовый «чуть-чуть поболтать», как только девочка появлялась в своем окне, в это утро сообщил ей о новом способе использовать ее портрет.

— Ты знаешь, где я сейчас тебя видел, Фаншетта? На шелковой косынке, ей-же-ей! В лавочке крашеной блондинки, которая делает шляпы, на улице Габриэль. Ты нарисована на одном из четырех углов косынки, а на трех остальных — собор, площадь дю-Тертр и улица Лепи́к… На Монмартре это считается славой, знаешь?.. Я же тебе говорил, ты похожа на «Парижскую девочку» из песенки! Такая же хорошенькая, и мужества хоть отбавляй, как у нее. Они начинают это замечать, наши простаки. Вот увидишь, на будущий год они выберут тебя королевой праздника сбора винограда! А Бишу будет твоим пажем!..

Славный старик помолчал, пока его квартирная соседка проходила по липовой аллее. Потом он сказал тихим голосом:

— Ты мадам Ска видела? Она сегодня, кажется, не очень веселая, наша великая герцогиня… А все-таки надела платье в горошек. Вот уже десять лет, как я знаю эти горошки… Ну, так вот! В одном можешь быть уверена: когда появляются горошки мадам Ска, пятидесятилетняя герань в окне у мадам Троньон, а у брата Жюля вылетают из-под кисти бабочки, — это значит: пришла весна… Но обычно они все трое приходят от этого в хорошее настроение. Что же это с ней сегодня утром, с мадам Ска? Гляди, она болтает с твоей теткой!.. Это тоже не в ее привычках… У нее такая кислая физиономия, словно она поститься собирается. Может быть, она не знает, что сегодня последний день поста… У русских пост бывает, возможно, в другое время…

Старая дама шествовала, держась очень прямо, почти не покачиваясь, откинувшись назад и словно волоча за собой тяжелый шлейф. Она, по-видимому, сообщила дворничихе важную новость. Мадам Троньон секунду помолчала, а затем громко воскликнула:

— Не стоит расстраиваться! Вот уже десять лет, как я слышу эти истории… Я пятьдесят лет здесь и убираться отсюда не собираюсь!

— Ничего нельзя знать, дворничиха. Неизвестно, что тебя завтра ждет, — заключила «великая герцогиня» и ушла, повторяя по-русски: — Ничего, ничего…

Она вошла в свою лачугу величественной походкой, еще более внушительной благодаря ее лицу, на котором словно застыло роковое выражение.

Милое-Сердечко, играя с Бишу, прохаживалась возле двух женщин. Как всегда, полная любопытства, она отметила про себя их разговор и поспешила сообщить о нем Фаншетте:

— Ты знаешь, что сказала Ска? Она только что нашла на скамье газету и прочитала в ней, что тот самый дядька, который хозяин наших домов и еще целой кучи других домов в других кварталах, крупная шишка какая-то… В общем, он умер… И еще в газете сказано, что его наследники продадут свои земельные участки, чтобы на них построили новые дома. И прежде всего продадут участок на Монмартре, вот этот…

— Ой! — воскликнула Фаншетта в ужасе. — Неужели? Ты хорошо поняла ее, Милое-Сердечко?

— Да, Ска именно так сказала твоей тетке.

Гид спокойно выслушал сообщение Милого-Сердечка; он разделял оптимизм сторожихи:

— Много воды еще утечет, мои девочки! Слова не скоро становятся делом… Не морочьте себе голову раньше времени. Лучше послушайте-ка историю про моих утренних посетителей… Весной, а особенно на пасху, на мой собор всегда взбираются провинциалы, которые никогда столицы не видели. Они приезжают посмотреть Париж после… о, иногда после того, как целых сорок лет подряд все обещают себе сюда приехать! Ну, так вот, сегодня утром у меня были два таких гостя. С третьей очередью посетителей явилась пара славных маленьких старичков с фермы возле Безье́ра.

Наш собор, вы знаете, девочки, был выстроен в конце девятнадцатого века на деньги, собранные по всей Франции. Поэтому и говорится, что это собор, сооруженный французской нацией. В то время всем раздавали открытки, на которых были изображены камни, целые каменные глыбы, чтобы каждый за… не помню уже, за какую сумму… мог считать, что он тоже участвовал в сооружении, послав свой дар.

Мои маленькие утренние старички не очень-то разглядывали пейзажи и вовсе не слушали моих объяснений. Можно было подумать, что у них совсем уши заложило. Зато они глаз не отрывали от купола, вокруг которого ходили по галерее, как будто только он их и интересовал.

Когда осмотр закончился и все, кроме них, ушли, женщина меня спросила: «Скажите, мсье гид… Когда мы с мужем были молодыми, в день нашей свадьбы, мы из Безьера послали деньги на камень для купола Сакре-Кёр… Сегодня у нас золотая свадьба… Вот мы и решили приехать на него поглядеть вблизи, на наш камень. Не по нашему возрасту, конечно, взбираться наверх по всем этим ступенькам. Но нам так давно этого хотелось! Скажите, мсье, вы не могли бы нам хоть приблизительно указать, в каком углу его поместили?»

— Ну и что? — хором спросили обе девочки.

— Сами понимаете, не мог же я разочаровать этих добрых людей, которые приехали из такой дали! Об этом камне, наверно, они рассказывают уже нескольким поколениям своей семьи. Недолго думая я показал им камень недалеко от них, самый белый и самый красивый. Потом сказал, как будто знаю наверняка: «Камни, заложенные на деньги людей из Безьера, были помещены вот сюда… Я думаю, ваш камень вон тот — самый большой из всех. Но имена, понимаете ли, смыло дождем!» Еще немного — и я бы сам в это поверил, — прибавил гид со своей широкой, солнечной улыбкой. — Когда я снова буду глядеть на этот камень, это уже будет для меня «камень людей из Безьера». Ну, до свидания, милые! Не думайте слишком много о тех, кто собирается ломать наши дома. Может быть, эти люди еще и не родились…

Но, увы, «эти люди», нарушители спокойствия, уже давно родились. На следующий же день явились их лазутчики.

* * *

В тот вторник, когда прибыли носители дурных вестей, Фаншетта в час послеобеденного отдыха вязала на залитом солнцем лугу за домом. Повеселевшие марсиане, растянувшись на траве, грелись на солнышке. А Хромой, несмотря на отсутствие одной ноги, гонялся за белой бабочкой.

Собравшееся общество с верхушки дерева охранял наблюдатель. Нерон забрался на платан и, сидя верхом на ветке, что-то напевал по-итальянски, довольный картиной мира, которая раскрылась перед ним в эту минуту. Тем временем Танк трудился, чтобы научить Бишу делать «мостик»; близнецы разыскивали клевер с четырьмя листиками, а Головешка спрашивал Фаншетту:

— Это верно, что он нам принесет футбольный мяч, тот парень, которого мы на прошлой неделе видели?

— Верно! Я на вашем месте пригласила бы его во флигель. Это будет ему приятно.

— Еще что выдумаешь! — произнес Танк, который, не показывая виду, прислушивался к разговору.

— Он мне сам сказал! — загадочно ответила девочка.

«Парень», о котором шла речь, был мэтр Дюбост — товарищ адвоката Даниэль Мартэн. Наконец-то марсиане перестали отказываться от его по-братски протянутой им руки! От имени «групп дружбы» он предлагал свою помощь всем вырастающим на пустырях ребятам, которым грозит опасность свихнуться с пути…

В Париже немало людей разного возраста и положения, которые по доброй воле хотят стать друзьями этих несчастных детей. Но ведь надо еще, чтобы их помощь была принята…

Марсиане с Холма, известные своей неприступностью, не успели удрать в тот день, когда Даниэль Мартэн и ее коллега пришли навестить Бишу, сломавшего себе ногу. Так обе стороны наконец-то и познакомились.

— Вот мы и встретились с тобой, Танк! Подумать только, что, несмотря на твое обещание, я первая пришла к тебе! — улыбаясь, сказала Даниэль Мартэн юному главарю банды.

— Я как-то не решался, мадемуазель… Но когда-нибудь все-таки приду. Когда малыш вылечится… — уверил ее Танк.

И он действительно пришел в ее кабинет во Дворце правосудия и говорил с ней, глядя на нее открыто, а не прежним недоверчивым, колючим взглядом. Впрочем, это вовсе не мешало маленькому марсианину оставаться по-прежнему несговорчивым мальчишкой, готовым чуть что «полезть в бутылку». Но в этом не было ни тени прежней горечи; просто уж такой у него был вспыльчивый характер…

— Тревога! — закричал вдруг Нерон со своего дерева. — Трое мужчин вошли к Троньонше… Важные, как будто все они президенты республики. Они выходят!.. Они идут сюда!..

Нерон тут же соскочил с платана, оставив висеть на нем единственный рукав своей изорванной рубашки, и присоединился к банде в тот самый момент, когда ее обнаружили вновь прибывшие, за которыми — конечно, на почтительном расстоянии — следовала тоненькая фигурка Милого-Сердечка.

«Президенты республики», как их назвал Нерон, несли в руках толстые портфели и оживленно беседовали.

— Это невероятно, дорогой мой, чтобы в наше время в Париже оставался незастроенным такой участок земли… Это просто скандал! — заявил первый.

— Участок, который, в сущности, служит только прибежищем всякому сброду, — прибавил второй, бросив беглый взгляд на босых, одетых в лохмотья ребят.

— Вот увидите, через два месяца вырастут, как из-под земли… — начал третий.

Люди удалялись, осторожно спускаясь вниз по тропинке. Дети, оцепенев и на секунду утратив дар речи, провожали их глазами.

— «Сброд»! Слышала, Фаншетта? Это он про нас! — сказал наконец Танк, сжав кулаки.

— Через два месяца… — повторяла Фаншетта. — Два месяца…

* * *

«Важные люди» вернулись на следующий день, и они приходили затем каждый полдень в течение всей следующей недели, принося с собой планы и нивелир[23].

В один дождливый день старший из них зашел к Фаншетте, держа под мышкой несколько рулонов бумаги. Он положил их на стол:

— Пусть эти бумаги полежат у тебя минутку, чтобы их дождь не намочил. А я пока обмерю один участок. — И он объяснил: — Это будущие здания. Они скоро вырастут на месте ваших трущоб.

Толстопузый господин вышел, подняв воротник своего плаща, и в ту же минуту Танк и Головешка, по старой своей привычке, проникли в домик через заднее окно.

Маленькие марсиане со жгучим любопытством склонились над чертиками. Фаншетта объяснила им, что эти квадраты, треугольники и прямоугольники изображают дома, которые скоро займут землю, сегодня еще принадлежащую им.

— Ну и ну! Да они весь наш сад застроят! — заметил Головешка. Он первый все успел разглядеть своими голубыми глазами.

— Не будет нам больше места… нигде… Ни в домах, ни в саду… И уже скоро! — добавил Танк, полный злобы.

— И как раз, когда нам обещают футбольный мяч… — вздохнул Головешка.

— Подумать только, что этот набитый кашей толстяк обзывает нас сбродом!.. Ну, так вот что этот сброд сделает с его бумажками! — неожиданно проревел Танк, не в силах больше бороться со своей обидой.

Крак! Фаншетта не успела вовремя остановить мстительную руку молодого главаря: проекты оказались наполовину разорванными.

— Ты с ума сошел! — закричала Фаншетта. — Послушай, Танк, разве ты этим что-нибудь переменишь? А архитекторы взбеленятся. Господи! Вот они идут сюда, я слышу их шаги… Быстро! Удирайте через окно на луг, вы оба…

В мгновение ока марсиане исчезли, но человек, который вошел в комнату, с первого же взгляда обнаружил, какой ущерб нанесен его бумагам. Он немедленно пришел в сильнейший гнев, и Фаншетта, красная от смущения, напрасно старалась его умилостивить:

— Извините меня, мсье… Я в отчаянии. Это… это по неосторожности… Мой маленький брат здесь играл, и он думал, что…

— А я думаю, что у четырехлетнего ребенка не хватило бы сил разорвать такие толстые листы, как эти! — с яростью перебил ее хозяин чертежей. — Это нелепый поступок! Смехотворный! Чего ты хочешь этим добиться, глупая девчонка? К счастью, у меня есть дубликаты чертежей… Все-таки лучше бы тебя и твоего брата сдали на попечение в приют! — закончил он и вышел, хлопнув дверью и бормоча угрозы всему «отродью босяков».

* * *

Толстопузый больше не появлялся, зато приходило много других людей. Почти каждый день кто-нибудь да посещал дикий сад. Шли разговоры о кирпичах, цементе, железе и черепице. Посетители обычно останавливались у Фаншетты; ее жилище было расположено ближе всего к воротам, да и встречала она людей не так сурово, как тетка, несмотря на то что строительство в саду Норвен приводило девочку в отчаяние.

— Что с нами будет, брат Жюль? — спрашивала она старого художника, своего соседа.

— Не знаю, девочка, — отвечал седой художник. — Одно только известно наверняка: в своих великолепных особняках они нас не поселят — в этом можешь не сомневаться… Что ж, хорошо уже и то, что мы так долго тут прожили. Может быть, найдется еще какая-нибудь развалина, которая приютит меня… Видишь ли, мне ведь немного надо… Но для тебя все может устроиться хорошо. Твою тетку могут взять сторожихой в новые здания, учитывая ее давнюю службу…

— О брат Жюль! — простонала Фаншетта. — Даже если будет так, как вы говорите… разве вы забыли, что меня заставило поселиться у марсиан в ту ночь, когда мы с Бишу расположились на вашей кухне?.. Тетка ведь храпит по-прежнему!

— Погляди на птиц, девочка. Спилят деревья, разрушат гнезда… Что же, они совьют себе новые! Они найдут другие деревья и петь не перестанут. Мы тоже найдем другие деревья… Принеси-ка мне свои пузыри, вот что! Это меня вдохновит.

Не заставляя себя дважды просить, девочка пошла за своей корзиной, и стоило ей только подуть, как возникло множество красивых разноцветных пузырей, которые повисли в воздухе вокруг полотна с нарисованными бабочками. После чего Фаншетта, вздыхая, ушла от своего соседа, уверенная, что из них двоих взрослая — она.

Что же касается Эрве, он иногда озабоченно поглядывал на свой вагон:

— Скажи-ка, Фаншон, куда я дену все свои работы? В сущности, я думаю, мне надо послушаться Фрэда, который советует их загнать за любую цену… если только сломщики не уступят мне по дешевке этот обломок прогнившего вагона. Да еще я не знаю, куда его перетащить и чем за него расплачиваться… Все-таки, знаешь, работа над отделкой музея идет к концу. В воскресенье состоится открытие. Мне очень нравилось там работать! А водить по музею иностранцев наняли Фрэда, потому что он знает английский язык. Ты придешь посмотреть музей, Фаншетта?

— Да, если ты поведешь меня до открытия…

«И, главное, до того, как там будет Фрэд», — про себя закончила девочка. Ее антипатия к этому зубоскалу росла с каждым днем.

«Музей истории Монмартра», который должен был раскрыть свои двери в двухстах метрах от улицы Норвен, был чем-то вроде музея Греве́н[24]. С помощью картин, диаграмм и восковых фигур там рассказывалось туристам о прошлом живописного Холма, когда виноградники покрывали его склоны, о временах деревянных мельниц и монашек, кузин красивой Габриэль д’Эстрэ́[25], о той эпохе, когда здесь прогуливался добрый король Анри́[26], разглядывая столицу, которую собирался завоевать, и о веке ресторанов — «Черного кота», «Кролика Жиля», известных всему Парижу… Не забыли и знаменитых художников каждого поколения: Ренуа́ра, Тулуз-Лотре́ка, Утрилло́, Пикассо́ — всех, кто посещал Бато-Лавуар, и даже ту мастерскую, в которой Фаншетта позировала Антуану Берлиу.

— Ну как, Фаншон, хочешь поглядеть на мои восковые фигуры? А куда ты, собственно говоря, пойдешь, когда… — расспрашивал Эрве скорее из хорошего отношения, чем из любопытства.

Фаншетта, маленькая светловолосая муза с ясными глазами, честная, великодушная и добрая, заняла постепенно в мыслях молодого скульптора место, о котором он сам не имел ясного представления. Во всяком случае, перспектива не видеть больше Фаншетту в ее доме с белыми стенами, рядом с ее Бишу, показалась Эрве удивительно неприятной.

— Ты не уедешь с Холма, Фаншон? — спрашивал Эрве.

— Не знаю… Мэтр Мартэн решит сама… Для нее это тоже некстати, что ломают наши дома. Как раз когда марсиане подружились с «мэтром Дюфутом»[27]! Это они мэтра Дюбоста так называют с тех пор, как он подарил им футбольный мяч. Им ведь тоже надо где-то подыскать маленькое помещение, чтобы они могли собираться. А Милое-Сердечко очень боится, что ее Мэго в конце концов обоснуются под мостом!

— На этот счет ей нечего опасаться, передай ей от моего имени. Люди, которые так сильно любят вино, не поселяются у воды. Это было бы слишком грустно для них… — невесело пошутил Эрве. — До скорой встречи Фаншетта!

— До скорой встречи…

И Эрве направился своим обычным неторопливым, размашистым шагом к музею. Он и не подозревал, что скорая встреча, обещанная Фаншеттой, состоится только через несколько мучительно долгих недель.

Потому что на следующий день…

* * *

Этот роковой день начался, как многие другие апрельские дни, весенним дождем с градом, который через четверть часа прекратился, оставив в углублениях садовых дорожек лужи с кусочками отраженного в них неба. В эти первые дни наступившей весны так и тянуло поиграть в чехарду на блестящих, вымытых дождем улицах. А сирень, склоняясь из-за низких заборов, при первом луче солнца протягивала свои гроздья и старалась пахнуть как можно лучше.

Надо же чтобы как раз в эту субботу был платежный день на всех строительствах в Париже, которыми ведал подрядчик, руководивший работами в саду Норвен!

Внешне этот человек казался добродушным.

Во вторую половину дня он влетел к Фаншетте, как ураган. Это был, разумеется, не первый его приход к девочке:

— Твоей тетки нет дома. Ты сейчас никуда не уйдешь?

— Нет, мсье.

— Тогда постереги этот портфель. Будь очень внимательна. Я вернусь за ним через минуту.

— Хорошо, мсье.

Занятая починкой штанишек Бишу, на которых было больше дыр, чем целой материи, Фаншетта рассеянно положила протянутый ей портфель на камин, как раз над бюстом «мадам Милое-Сердечко».

Глиняная фигурка в конце концов снова заняла свое прежнее место на камине. Милое-Сердечко долго переносила свое сокровище из одного потайного убежища в саду в другое, более подходящее, но в одно прекрасное утро все-таки принесла его назад:

— Знаешь, Фаншетта, я боюсь, что «она» скучает одна, совсем одна, там, где я ее прячу… Я не могу оставаться с ней целый день, понимаешь?.. Вот я и принесла ее к тебе. Я буду приходить к ней сюда. Вместе поговорим с ней…

С тех пор марсиане с добродушной насмешкой окрестили статуэтку «мадам Милое-Сердечко». Это прозвище сделало еще убедительнее выдуманную Фаншеттой историю, которая пришлась так по душе брошенному ребенку…

— Ну вот… Кончила… Провести разок утюгом, и Бишу сможет еще проносить эти штанишки по крайней мере до лета, — пробормотала Фаншетта, которая в конце концов и сама привыкла разговаривать с «мадам Милое-Сердечко».

Со своей работой в руках девочка направилась к зданию в глубине сада, чтобы выгладить у тетки штанишки Бишу.

— Куда идешь, Фаншетта? Я хочу есть! — крикнул ей по дороге хозяин штанишек, игравший на тропинке у опушки леса.

— Потерпи немножко! Я вернусь домой ровно через полчаса, — ответила Фаншетта.

Девочка так быстро прошла мимо вагона Эрве, что не заметила два угрюмых глаза, искоса глядевших на нее из вагона сквозь небрежно задернутые занавески.

Вскоре, возвратясь к себе, она сделала Бишу бутерброд, а затем занялась его носочками и, сидя у окна, спокойно встретила человека, который стремительно, как всегда, влетел за своим портфелем:

— Спасибо, девочка! Ничего нового?

— Ничего, мсье…

Гром среди ясного неба меньше поразил бы Фаншетту, чем появление полицейских инспекторов, которые в понедельник пришли ее арестовать.

Двести тысяч франков пропали из портфеля подрядчика!

Ужаснее всего было то, что в комнате у Фаншетты обнаружили запачканный красными чернилами билет в десять тысяч франков, смятый так, словно его хотели впопыхах засунуть в полую голову «мадам Милое-Сердечко».

Глава IX. Марсиане-разведчики

— Почему же ты раньше не сказала, что кто-то был в это время в вагоне Эрве? Оловянная ты башка, бог что! — кричал Танк, немилосердно тряся Милое-Сердечко. — Ты что, не понимаешь, что Фаншетту скоро будут судить? Сразу видно, что…

— Погоди, Танк, дай же ей сказать! Ведь она маленькая, — напомнил мэтр Дюбост, освобождая девочку из его рук.

— Ну да, конечно… Я-то не знала… — хныкала Милое-Сердечко.

Марсиане с Холма по-прежнему собирались каждый вечер в своем полуразрушенном флигеле. Его еще не снесли, потому что между архитекторами шел какой-то спор, временно задержавший работы.

С тех пор как не было Фаншетты, нередко на собраниях председательствовал кто-нибудь из молодых адвокатов. Дело в том, что отныне все они совместно вели трудную борьбу — борьбу всех друзей Фаншетты, с одной стороны, против Икса — с другой, некоего опасного Икса, который спокойно дал ее обвинить, а себя за прошедшие четыре долгие недели не выдал ничем.

Все, кто хорошо знал девочку, верили, что она не крала; все эти люди были убеждены, что ее обвиняют несправедливо. Но, как бы там ни было, в конце июня Фаншетта должна была снова очутиться во Дворце правосудия, где ей уже однажды немало пришлось пережить. Несмотря на то что следователи получили о ней самые хорошие сведения от всех ее соседей, обвиняемой предстояло явиться на суд и постараться доказать свою невиновность.

Сколько ни допрашивали, ни выслеживали полицейские, сколько ни искали они в большом саду и вокруг него, — ни один, хотя бы самый слабый, луч света не пролился на эту странную историю. Портфель был оставлен Фаншетте, в ее доме нашли билет в десять тысяч франков — это было тяжелой уликой против девочки в глазах ее обвинителей. Да еще если к этому прибавить настроение, в котором она, по ее собственному рассказу, находилась из-за того, что ее должны были выселить… не говоря уже об архитектурных проектах, в порче которых она призналась сама!

Через два часа после ареста Фаншетты Танк ворвался в кабинет мэтра Мартэн, ускользнув от швейцара, пытавшегося его задержать.

— Скажите, мадемуазель, вы сделаете так, чтобы ее освободили? — взмолился свирепый вождь юных марсиан, рассказав адвокату о том, что произошло. — Она вернется? Скажите!..

Но Даниэль Мартэн хмуро молчала.

— Спасибо, что известил меня. Танк, — ответила она наконец. — Сегодня же вечером я повидаю Фаншетту. Я не меньше тебя, мальчик, верю в ее полную невиновность. Но не скрою, что она не вернется на улицу Норвен, пока какой-нибудь новый факт не позволит найти настоящего вора. И ее, конечно, будут судить… Очень, очень неприятно, что над ней нависло такое подозрение…

Даниэль Мартэн остановилась, увидев на лице Танка трагическое выражение; мальчик по опыту знал, как горько быть несправедливо заподозренным; он сейчас переживал вновь свое собственное прошлое.

Почти беззвучно Танк произнес:

— Не надо, мадемуазель… Не надо, чтобы она тоже…

— Не волнуйся раньше времени. И потом ведь я буду защищать ее, как защищала тебя. А может быть, и вора скоро найдут! Полиция ищет… Знаешь, ведь полицейские — люди ловкие… И мы им поможем… Ну, уходи, паренек, у меня еще много работы. Ты пришел пешком? Вот тебе обратный билет. И передай твоим товарищам, что вечером я приду с «Дюфутом» вас навестить… Да, Танк… кто займется Бишу? Старая Троньон не внушает мне доверия.

— А я на что? — вызывающе сказал Танк. — Будьте спокойны, мадемуазель! У Бишу братьев много…

Когда марсианин с Холма ушел, у него было уже не так тяжело на сердце. Зато голова его была набита планами будущих сражений, и он даже прозевал станцию метро, где ему надо было сделать пересадку.

* * *

Это все было в прошлом месяце. А в тот вечер, о котором мы говорим сейчас, марсиане, сидя за ржавым железным столом, подводили итоги. Прежде всего следовало признать, что полицейские, обескураженные двумя — тремя напрасными попытками, прекратили свои розыски и успокоились на том, что есть под рукой предполагаемый виновник. Ведь для них и это уже кое-что, не правда ли?

В пользу Фаншетты было собрано немало хороших показаний. Но куда же исчезли сто девяносто тысяч франков подрядчика? Не могли же они испариться, в то время как девочка шла к своей тетке выгладить штанишки Бишу… Значит, чего бы это ни стоило, надо разыскать пропажу. «И разыщем!» Этим решением каждый раз заканчивались собрания марсиан, проходившие под председательством мэтра Дюбоста… простите, «мсье Дюфута», которого марсиане считали теперь своим настоящим другом.

Надеясь узнать хоть что-нибудь новое, мэтр Дюбост с неистощимым терпением снова и снова обо всем расспрашивал ребят. В тот день, когда случилась кража, каждый из марсиан под строгим допросом полицейских инспекторов доказал свою непричастность к краже: Красивые-Листья разъезжал на грузовике Бабиоля; Нерон таскал на другой конец Парижа отцовский аккордеон; Головешка производил подсчеты в своем кабачке; Танк и близнецы отправились в экспедицию в Венсен, где им иногда разрешали помочь в уборке Зоологического сада, за что удавалось бесплатно поглядеть на зверей — любимейшее развлечение марсиан. А Милое-Сердечко — этот сморчок — в тот день, как обычно, собирала окурки и носу не казала к Фаншетте; поэтому она вполне искренне ответила полицейским: «Я ничего не знаю».

— Стало быть, доказано, что никого из вас не было в саду, — снова подвел итоги мэтр Дюбост. — Мадам Троньон сообщила, что в то время не было и ее жильцов. Ну, а кто был в вагоне? Ведь дворничиха не могла тогда заглянуть из своей комнаты в глубине сада.

— Эрве в это время работал в музее… Я вам уже говорил, — вздохнул Танк.

Значит, и этот след не вел никуда. Ребята уже совсем загрустили, как вдруг Милое-Сердечко заявила тоненьким голоском:

— А в вагоне Эрве был Фрэд…

— Фрэд? Он мне ничего об этом не сказал… Откуда ты знаешь? — спросил мэтр Дюбост.

— Я в тот день два раза за окурками ходила. Их в субботу много было… После первого раза я вернулась домой с площади дю-Тертр, чтобы высыпать окурки. А когда опять уходила, зашла в вагон… потому что увидела через дырку в занавеске, что там кто-то есть… Я хотела попросить Эрве, чтобы он починил ухо моей маме. Я от него маленький кусочек отломала, когда прятала ее в саду… Ну, я и вошла. Но там был не Эрве, а Фрэд. Он меня плохо встретил… Тогда я ушла… Вот и все…

Тут-то на Милое-Сердечко и обрушился Танк со своими упреками, о которых мы рассказали в начале этой главы.

Когда они наконец кончили пререкаться, началось горячее обсуждение новости, которую сообщила девочка. Приятель Эрве никому не был симпатичен на улице Норвен; но прежде чем навлечь на него такое серьезное подозрение, надо было все же хорошенько подумать.

— Как мог Фрэд узнать, что у Фаншетты лежит портфель, набитый деньгами? — спросил адвокат, боясь, что увлеченные новой догадкой дети примут свои желания за реальность.

— Может быть. Фрэд видел, как подрядчик вошел к Фаншетте с портфелем, а вышел без него… — предположил Танк.

— Если даже допустить, что это так, откуда он все-таки знал, что в портфеле деньги? Кому из вас, например, пришла бы такая мысль при одном взгляде на этот портфель?

— Мне… — заговорила Милое-Сердечко, но, наученная горьким опытом, раньше чем продолжать, встала из предосторожности за стул адвоката. — Мне, мсье. Теперь я вспомнила… Только, честное слово, когда те, из полиции, меня допрашивали, я все позабыла, — сказала она и снова заплакала под яростным взглядом Танка.

— Как можно быть такой… — снова обрушился на нее главарь банды.

Но он не докончил своей фразы — жестом руки адвокат заставил его замолчать. Надо было слушать терпеливо, чтобы девочка не заупрямилась, надо было вытянуть из нее все, что возможно.

— Ну, Милое-Сердечко… расскажи-ка нам получше, что ты там видела, — спокойно продолжал новый друг марсиан. — Может быть, ты очень поможешь Фаншетте. Ну, рассказывай же поскорей!

Милое-Сердечко энергично потянула носом, поглядела на своего нового друга — высокого, спокойного молодого человека, на марсиан, которые смотрели ей в рот, и начала:

— Ну, вот… Я вам уже говорила. В тот день я пошла первый раз за окурками на площадь дю-Тертр. В харчевне «Матушка Катерина», в самом далеком уголке зала, два человека доедали обед. Толстый подрядчик и еще… и еще один такой же толстяк. А совсем рядом с ними Фрэд сидел за столом один и пил. Когда я нагнулась, чтоб подобрать у них под ногами окурки, я слышала, как оба толстых господина громко спорили о плате рабочим и хлопали ручищами по той кожаной штуке, которая лежала на столе. «Я им несу деньги, они их получат сегодня же в шесть часов», — говорил толстый, тот самый, что заходил к Фаншетте.

— Ну и дура же ты! — снова не сдержался мальчик, охваченный яростью. — Подумать только, что ты об этом молчала…

Милое-Сердечко немедленно принялась плакать с новой силой, в перерывах между рыданиями объясняя, что, во-первых, она не думала… (Неужели это так важно, что она встретила Фрэда?) И потом, она так боялась полицейских, что от страха все на свете позабыла, когда они ее допрашивали… А теперь ее, конечно, поколотят Мэго, потому что они ведь ей приказали «не говорить ничего лишнего», чтобы не привлечь внимания полиции к ним самим, пьяницам, промышляющим сбором окурков.

— Ты скажи только, что видела Фрэда в вагоне, больше ничего. Это необходимо, и это не грозит тебе никакими неприятностями. Во всем остальном довольно будет свидетельства официантки из «Матушки Катерины», — успокоил ее мэтр Дюбост.

Молодой адвокат погрузился в свои мысли, а мальчики, сидя вокруг него, молчали, чтобы ему не мешать.

Наконец-то можно сделать что-то полезное для последнего из тех, кого они приняли в свою бездомную семью, — для веселой тоненькой Фаншетты, без которой все стало так удивительно пусто вокруг! Кто будет теперь расчесывать волосы Милого-Сердечка и говорить с ней о ее матери? Кто помешает Танку в первом порыве ярости ринуться в драку? Кто будет каждый вечер поджидать Головешку, волнуясь за него, когда он остается один в материнском доме? Кто еще сможет заставить близнецов произнести подряд целые четыре фразы, не заикаясь? Кто будет утешать их доводом: «А что, если бы вы были немыми? Или глухонемыми? Вот когда вы могли бы жаловаться!»? Это она доказала Красивым-Листьям, что его можно полюбить; она доверила Нерону принести сдачу с рынка, чтобы он устоял перед соблазном ее стащить. Все это сделала она, Фаншетта, светловолосая девочка, у которой всегда были про запас мечты для маленьких и мужество для больших.

А самой Фаншетте жилось теперь очень нелегко. Следствие не двигалось с места, и она с каждым днем все больше приходила от этого в отчаяние. Как ни старалась девочка, она не могла привыкнуть к жизни в Центральном распределительном приюте, куда ее поместили на время следствия. Едва она переступила порог, ее охватил прежний страх, словно он уже давно сторожил ее здесь, за входной дверью: «А что, если меня оставят в приюте до совершеннолетия? Что будет тогда с моим Бишу?»

Чтобы девочка не беспокоилась о брате, марсиане каждый вечер совершали очень трудное для них дело: они все вместе писали Фаншетте письма, которые адвокаты поочередно ей доставляли. Танк и близнецы когда-то ходили в школу, но едва умели читать; Красивые-Листья, Нерон и Милое-Сердечко в школу и ногой не ступали, поэтому Головешка — единственный кто «был при аттестате», — записывал послание, хором диктуемое всеми членами банды. И вот наконец-то настал вечер, когда можно было сообщить узнице нечто большее, чем «Бишу в 4 часа съел 2 бутерброда. Головешка спит по-прежнему с ним. У тетки болят ноги, у Милого-Сердечка — зубы. Новостей больше нет. Жмем пять…»

Но, главное, с этого вечера можно было уже действовать.

— Ну как, мсье Дюфут, что завтра будем делать?

— Завтра и ежедневно, начиная с сегодняшнего дня, вы все шестеро — прости, Милое-Сердечко, — все семеро, сменяя друг друга, ни на минуту не должны терять Фрэда из виду. По вечерам вы будете давать отчет мне или мэтру Мартэн обо всем, что у вас происходит, даже если вам покажется, что ничего существенного не произошло. Идет? Могу я на вас положиться?

— Идет! — серьезно ответил маленький вождь от имени всей банды.

Остальные молча выразили свое согласие кивком головы. Это «идет» прозвучало как торжественная клятва.

Мэтр Дюбост, немного взволнованный, поглядел на несчастных, истощенных мальчишек в изношенных рубашках, в штанах с заплатами. Их внешняя наигранная развязность прикрывала подлинную человечность. Надо лишь проявить к ним немного любви и доверия — и эти босяки вырастут великодушными людьми, требующими от других тон же доброты и безграничной щедрости чувств, на какую способны сами. Пусть неотесанными, грубоватыми, но зато какими искренними были эти маленькие марсиане с Монмартра!

Даниэль Мартэн не могла удержаться от улыбки, вспоминая о недавней выходке Танка, заботливого покровителя Бишу. После того как увели Фаншетту, Танк взял малыша под свою могучую защиту. Однажды, во время долгого совещания банды, вождь марсиан внезапно скрылся, ни слова не сказав. Через минуту он появился опять, неся на руках сонного Бишу, по-видимому очень недовольного тем, что его так бурно разбудили. Танк положил ребенка на колени молодой женщины.

— Вот он, мадемуазель… — сказал он. — Я его вам принес, чтобы вы его немного приласкали. Потому что во всем остальном я отлично справляюсь сам. А вот приласкать, как Фаншетта, — этого я не умею…

* * *

— Кто заступает на дежурство завтра утром?

— Завтра? Красивые-Листья.

Чтобы лучше организовать «службу наблюдения» и сделать ее не такой утомительной для ребят, молодые адвокаты поделили между марсианами часы дежурства, совсем как это делают офицеры на борту корабля.

Каждый из марсиан дежурил по шести часов. Близнецы, конечно, выслеживали Фрэда вдвоем. А Милое-Сердечко оставалась в резерве, на случай, если что-нибудь вдруг сорвется. «В серьезном деле нечего рассчитывать на девчонок», — утверждал Танк.

Но вот уже прошла целая неделя, как Фрэд, можно сказать, и шагу не ступил без ведома марсиан, а ничего нового обнаружить не удалось. Единственным результатом сделанного открытия было пока лишь то, что этого молодого человека вызвали в свидетели по процессу Фаншетты; хозяйка «Матушки Катерины» подтвердила рассказ Милого-Сердечка.

На расспросы полицейских инспекторов Фрэд отвечал совершенно спокойно: да, он действительно приходил за инструментом в вагон Эрве, ключ от которого висел на стене в их общей комнате. (Это звучало вполне правдоподобно.) Если он не упоминал об этом случае раньше, то лишь потому, что не придавал ему никакого значения.

Однако, узнав, что он будет вызван на суд в качестве свидетеля защиты. Фрэд не мог скрыть своего неудовольствия: ведь это означало, что до судебного заседания он числится в распоряжении суда.

Когда Эрве узнал, что Фрэд тайком приходил в его вагон, между приятелями произошла бурная ссора. С этого дня они уже не хотели жить вместе, и молодой скульптор явился к Антуану Берлиу с просьбой временно приютить его в мастерской на диване.

Однако никаких следов пресловутых денег, ни малейших признаков их существования нигде не было обнаружено. Ничего, ровным счетом ничего не нашли ни в вагоне, обысканном с пола до потолка, ни в комнате Фрэда… В довершение всего, Фрэд, по-видимому, решил вести скромную жизнь. Он стал даже работать регулярно, каждый день, в музее истории Монмартра, где служил переводчиком для англичан, ежедневных посетителей музея. Никогда еще его не видели таким ровным и спокойным. Нельзя было подозревать его, не испытывая при этом угрызений совести…

А время бежало, бежало так быстро!

* * *

В это утро до суда, назначенного на конец нюня, оставалось всего лишь четырнадцать дней.

Красивые-Листья шел по улице грустный и озабоченный. Вдруг мальчик заметил Фрэда. Молодой человек шагал быстро. Он пересек площадь дю-Тертр, свернул на улицу Норвен, спустился по улице де-Соль и, держась левой стороны, вскоре пришел в гараж, хозяин которого иногда давал мальчику работу.

— Твой мотороллер еще продается? — вместо приветствия спросил механика Фрэд.

— Продается.

— А ну-ка, покажи его.

Они прошли вдвоем в гараж, помещавшийся за лавкой, и Красивые-Листья последовал за ними, ползком пробираясь под машинами, как ему нередко случалось делать во время работы. Распластавшись под коляской какого-то мотоцикла, он слышал, как юноши спорили о цене. Наконец они остановились на восьмидесяти тысячах франков.

— Заплатишь наличными? — уточнял условия продавец.

— Наличными. Машину заберу через две недели. Двадцать восьмого, — ответил Фрэд.

Мотороллер за восемьдесят тысяч!.. Уплата в день суда!.. Красивые-Листья предчувствовал, что в этот вечер господин Дюбост запишет его на доску почета марсиан-разведчиков.

* * *

Но вот прошло еще одиннадцать дней после открытия, сделанного Красивыми-Листьями, а ничего существенного выяснить не удалось. До суда оставалось всего три дня…

— Сегодня днем… — заявили в этот вечер близнецы-заики, — сегодня днем мы шли за Фрэдом. Он за… за… за…

— Зашел к мо…мо…мо…москательщику, чтобы купить ко…ко…ко…

— Корректуры… Так он сказал!

— Нет, — поправила госпожа Мартэн, — наверно, он сказал: «Корректор». Это для смывания чернил. Так, так… Помните, Дюбост? Подрядчик заявил, что на некоторых из билетов по десять тысяч были такие же красные чернильные пятна, как на том, что нашли у Фаншетты.

— Верно, черт возьми! Браво, дети! Эта покупка может подкрепить наши доказательства…

— А что вы сказали москательщику — зачем вы пришли в лавку? — спросила Милое-Сердечко, самая любопытная из всей компании.

— Что мы хотели купить ба…ба…ба…ба…

— Баночку гор…гор…гор…горчицы! — разъяснили они наконец вдвоем.

— Горчицы? В москательной?! — воскликнул Дюбост.

— Именно так, мсье! Он нас обозвал и…и…и…идиотами. Зато мы были уверены, что он нас не заставит ее ку…ку…купить!

Общий смех был наградой белоголовым братьям за их находчивость. Потом Головешка заявил:

— Сегодня утром в моем кабачке за завтраком клиенты говорили об историческом музее Монмартра… Мсье Дюфут, может, вы спросите сторожей, правда ли то, что я услышал? Потому что они, эти сторожа, нам ничего не хотят говорить… А клиенты у прилавка рассказывали, что многие посетители, когда по музею ходят, теряют ценные вещи. Так что это даже стало странным и начало уже не на шутку беспокоить дирекцию.

— Благодарю, Головешка. Я проверю.

В этот вечер Нерон был непривычно молчалив и задумчив.

— Послушай-ка, Нерон! Что с тобой случилось? — спросила его вдруг мадемуазель Мартэн.

— Случилось вот что. Вчера утром я был с mio padre[28] на улице Пигаль. Так вот. Фрэд… он вошел в одни ювелирный магазин купить булавку для галстука. Выходя из магазина, он сказал: «Я вернусь заплатить…» Я — за ним. Он пошел в исторический в тот час, когда ему там не надо было работать… А потом вернулся в магазин… Нерон имеет мысль grandissima[29], — скромно закончил маленький итальянец и не пожелал сказать об этом яснее.

— Послушай, Нерон, Фаншетту будут судить через три дня… Если твоя мысль grandissima не будет настолько же rapidissima[30] все пропало, — мрачно поставил точку Танк.

— Может быть, и не так… Но, может быть, я приду не solo[31]. Ну ладно, я вам сейчас все скажу! — решился вдруг Нерон.

Глава X. Сад Надежды

— Если не ошибаюсь, это опять вы, Мари Франс Дэнвиль?

Этими словами, произнесенными тоном, который должен был, по-видимому, выражать благожелательность, судья детской камеры, принимавший в своем кабинете Фаншетту восемь месяцев назад, открыл заседание суда. Из-за загородки для подсудимых, перед которой сидел полицейский, девочка, стоя, ответила ему грустной улыбкой и утвердительным движением головы.

— Так это вы выкидываете такие штуки? Вы, которой разрешили свободно жить под присмотром родственницы на Монмартре вместе с вашим юным братом Бернаром?

— Да, господин судья.

Пока член суда излагал краткий перечень фактов, взгляд Фаншетты без всякой надежды блуждал по залу суда, разглядывая присутствующих. Это был очень красивый маленький зал. При других обстоятельствах его мраморная облицовка и панель из светлого дуба показались бы ей восхитительными. По-видимому, это было новое здание. В глубине помещения большая фреска, написанная в теплых тонах, изображала Правосудие в облике привлекательной особы, одетой в тунику и вооруженной пылающим мечом, которым она защищала «добрых», стоящих по ее правую руку, от «злых», стоящих слева. Фреску обрамляли лепные фигуры, изображающие с одной стороны Милосердие, Волю, Кротость и Мужество «избранных» в противоположность Скупости, Гордости, Лени и Злобе «отверженных».

Судья, облаченный в тогу и более внушительный, чем у себя в кабинете, сидел прямо у ног дамы с мечом, и казалось, что она вот-вот отсечет ему голову, если ее усталая рука уронит оружие… Но, очевидно, никто из сидящих в зале не способен был это заметить. На подмостках, по обе стороны от прокурора, восседающего за столом, сидели двое: один — бородач, другой — лысый. Внизу перед ними рылся в своих бумажках писарь. На скамьях в зале было черно от народа; за судьями выстроилась стража в красивых мундирах.

Даниэль Мартэн, в одежде адвоката, заняла место у скамьи подсудимых как можно ближе к Фаншетте и непрерывно подбадривала ее взглядами, как будто ежеминутно говоря ей: «Не бойся, видишь — я здесь… Я сумею им объяснить…» Между тем девочка слушала первых свидетелей со все возрастающим унынием.

Кто были эти свидетели? Архитектор, чья ярость за ущерб, причиненный его проектам, еще не утихла… Толстый подрядчик, сказавший, что, «глядя на Фаншетту, принял было ее за хорошего ребенка». Наконец, Фрэд, который довольно неловко скрывал свое волнение, напустив на себя скучающий вид «господина, которого беспокоят по пустякам».

— Я ничего не могу сказать, господин судья… Я едва знаю эту девочку… Только в лицо, понимаете ли! — повторял он упрямо.

— Отлично, — сказал судья, очень внимательно читавший дело. — Отлично, Фрэд Горго́. Вы не имеете репутации бережливого юноши и работаете лишь с недавнего времени… Какими же деньгами вы оплатите мотороллер, за которым пойдете после суда к владельцу гаража на улице де л’Абревуар?

Захваченный врасплох этим нападением, Фрэд побледнел. Его руки, за секунду до того небрежно лежавшие на барьере для свидетелей, судорожно вцепились в него.

— Деньгами?.. Деньгами, которые я выиграл в государственной лотерее… Вот уже два года назад, господин судья…

Проверить это было трудно. Ропот прокатился по залу, переполненному сегодня в виде исключения, потому что обычно заседания детской судебной камеры происходят без публики, при закрытых дверях. Чтобы быть на суде, в таких случаях требуется особое разрешение. Но дело белокурой музы с площади дю-Тертр, юной натурщицы, которая продавала разноцветные пузыри и жила со своим Бишу в развалинах заброшенного сада, было слишком необычным, чтобы остаться не замеченным репортерами. Один из них услышал про эту историю, обедая на Холме в харчевне «Матушка Катерина». Потом узнал второй, третий… В общем, их набралось в зале человек двадцать, вооруженных автоматическими ручками, которые бегали во всю прыть по бумаге. Но репортеры напрасно старались угадать результат прений, ничего еще не прояснивших. Одни были на стороне Фаншетты: «С такими глазами?.. Нет, взгляните только на нее… Это невозможно!» Другие напоминали о побегах девочки, о порванных чертежах, о ее необыкновенной любви к ребенку: «Может быть, она на редкость хитра и хорошенько припрятала деньжонки… Однако, чтобы их найти, нельзя же, в самом деле, срыть весь Монмартрский холм!»

Но все это было ничто по сравнению с тем, что неожиданно произошло в зале заседания. Ежедневные вечерние газеты, не пренебрегающие фантастикой, смело могли бы напечатать огромными буквами: «Марсиане Монмартра берут приступом здание суда…» Вряд ли, однако, им позволили бы такой заголовок. А между тем это была правда!

* * *

Первый натиск марсиан выдержал грузовик Бабиоля — в ту самую минуту, когда Танк, сопровождаемый друзьями и прижимающий к сердцу черный кожаный бумажник, заметил двоюродного брата Красивых-Листьев, едущего по улице Норвен. Вся банда решительно загородила ему дорогу:

— Мсье Бабиоль, скорее, скорее! Везите нас во Дворец правосудия!.. Время не терпит ни минуты — скорее же! Иначе Фрэд удерет на своем мотороллере, а Фаншетта погибла… Расскажем по пути. Скорее, мсье Бабиоль!

— А мой груз подождет? Ну и молодцы, хорошему же вы меня учите! — вздохнул добрый Бабиоль, погружая в свою машину все войско.

Через несколько минут шесть маленьких встрепанных мальчишек выскакивали из огромного фургона, остановившегося у здания суда. Под предводительством Танка, хорошо запомнившего расположение местности, банда в какие-нибудь три секунды достигла дома, стоящего в глубине.

— Идите сюда, ребята… Пригибайтесь, особенно если увидите швейцара… Это крикун… И важничает… Всегда заставляет писать кучу бумажонок!

Но «важничающий крикун» находился в это время как раз на другом конце галереи и не мог сюда поспеть. Еще одна перебежка — и вся банда с шумом ворвалась в зал заседания.

Фрэд стоял у барьера для свидетелей. Он едва успел узнать Танка, когда тот пробежал расстояние от входной двери до судьи и бросил что-то на стол.

— Все здесь, господин судья! Все!.. — захлебываясь, кричал мальчик. — Все, что эта жаба Фрэд слямзил у посетителей исторического музея… Смотрите, господин судья… Вот… А вот и билеты того толстяка, что сидит вон там… А вот еще часы чьи-то и кольца… В историческом он их прятал — вот где!.. За плинтусом, который можно снимать… Два дня мы там сидели взаперти, господин судья. И когда он пришел за восемьюдесятью билетами, чтобы заплатить за свой мотороллер, мы и увидели… Обыщите его, господин судья, они при нем!

При первых же словах ребенка Фрэд смертельно побледнел. Весь зал, затаив дыхание, слушал рассказ отважного маленького марсианина. На мгновение все оцепенели.

— Эти мерзкие мальчишки начитались уголовных романов, господин судья! — запротестовал наконец Фрэд, но его голос был почти беззвучным. — Они вам наговорят всяких глупостей, чтобы выручить эту девчонку, которая…

Судья молчал и медленно, важно перебирал драгоценности и билеты. Одним движением руки он остановил речь молодого человека и заставил притихнуть расшумевшийся зал. Сколько уже перевидал судья этих лиц — лиц людей, что стали на дурной путь… но, может быть, еще не погибли окончательно!

— Мы вынесем относительно вас новое определение, — сказал он спокойно. — По крайней мере, если вы не предпочтете немедленно сказать, что заставило вас, Фрэд Горго, выбрать путь мошенника, а не честного человека.

* * *

Как тихо было в этот вечер в заброшенном саду!..

После двух месяцев отсутствия Фаншетта вновь сидела неподалеку от своего домика, на мраморном цоколе; должно быть, в далекие времена его позабыл здесь какой-нибудь скульптор.

Подними Фаншетта голову — она бы увидела, как торжественно раскинули старые липы свою великолепную листву. Их летний зеленый и пышный шатер был весь в гнездах, болтливые обитатели которых неумолчно щебетали.

Стояли жаркие дни; всюду кругом неудержимо разрастались сорные травы, зеленели пушистые живые изгороди; тут и там пробивался молодой кустарник. Лес был таким торжествующим, щедрым, напоенным свежими соками…

— Скажи, Фаншетта, ты меня возьмешь с собой, если поедешь еще раз путешествовать?.. И Затмение увезем… Я не хочу больше оставаться без тебя…

— Конечно, Бишу, я тебя возьму! Конечно…

«Но куда?» — думала Фаншетта, лаская кудрявую голову, прижимающуюся к ее плечу.

Работы по подготовке строительной площадки еще не дошли до улицы Норвен, но зато они сильно продвинулись со стороны улицы де л’Абревуар. Это первое, что девочка заметила, еще сидя в автомобиле Даниэль Мартэн: она настояла на том, чтобы немедленно возвратиться домой после конца судебного заседания. Два месяца без Бишу! Она хотела увидеть его немедленно.

— Сперва отдохни со своим Бишу, девочка… Потом подумаем, что делать, — сказала ей на прощание Даниэль Мартэн.

Однако это будущее, такое близкое, очень волновало Фаншетту. Тетка Лали встретила ее даже не без некоторого почтения: подумать только, вечерние газеты поместили ее фотографию!.. Но это не меняло дела. И, против ожидания. Фаншетта почувствовала себя одинокой, несмотря на общество Бишу.

Мэтр Дюбост увел марсиан, вместе с Бабиолем, на обед, устроенный в их честь. Они еще не вернулись. Не вернулась и Милое-Сердечко со сбора окурков. И брата Жюля не было — он любил в часы вечерних сумерек писать на свежем воздухе. Кроме сторожихи, в старом доме оставалась только мадам Ска… Но она не была другом Фаншетты. Что же до гида из Прованса, то он любил разговаривать слишком громко…

Нет, в этот вечер Фаншетта ждала кого-то другого…

Серые глаза девочки, полные упрека, грустно поглядели на другую сторону аллеи, где стоял вагон Эрве. Фаншетта на него сердилась — на этот закрытый наглухо деревянный вагон. В самом деле, он глуп, глуп и равнодушен, как Эрве! Ну можно ли в такой день даже не показаться? Как он разочаровал ее, этот юноша! А ведь она считала его своим другом… Вот с маленькими марсианами дело обстояло иначе: с ними, по крайней мере, всегда твердо знаешь, как они к тебе относятся…

Неожиданно за ржавой решеткой ограды показалась грузная фигура Антуана Берлиу, и Фаншетта побежала ему навстречу.

— О мэтр!.. Как хорошо, что вы ко мне пришли!

— Я хотел быть на суде, девочка, но у меня не было времени. Ну, что я тебе говорил об этой гадине — Фрэде?.. Ладно, не будем думать сейчас ни о чем, кроме того, что ты с нами… Это такая радость… Ты знаешь, Фаншетта, на Монмартре все тебя любят. Мы были все так огорчены!

— Все? Правда, все? Даже… Эрве? — осмелилась спросить Фаншетта.

— Конечно, и Эрве. Разве ты не знаешь, что он поссорился с Фрэдом, как только узнал, что тот приходил в вагон?

— Да… Марсиане мне написали об этом.

— И все? Это все, что ты знаешь? Эрве тебе сам не писал?

— Ни разу!

— Ну и негодяй, в самом деле…

Антуан Берлиу состроил такую гримасу, словно собирался проглотить свои жесткие серые усы. Затем он сказал:

— Идем со мной. Мне надо кое-что показать тебе… Да-да, бери с собой и Бишу. Мы пойдем в мастерскую.

Когда они вышли втроем из старого сада, вечерняя летняя толпа начинала уже заполнять переулки, ведущие к собору и к площади дю-Тертр. Ночь уже подступала к Монмартру, и легкая, беспечная радость, непритязательное веселье так и носились в воздухе в этот час. На тротуарах поминутно раздавались восторженные восклицания и смех людей, узнающих впервые такие старые традиционные шутки Монмартра, как, например, меню харчевни, где вам предлагают котлетку «из маленького розового поросенка, вскормленного гренадином[32]» а в ресторане по другую сторону улицы обещают накормить вас сэндвичем с «рыбьими яйцами»[33]. Прохожие со смехом читали надписи мелом на деревянных калитках, в маленьких тупичках: «Подождите меня, я пошел в кафе». Или: «Пьер! Позови погромче!»

Не обращая внимания на эту хорошо известную ему праздничную атмосферу Монмартра, Берлиу шагал тяжелым, твердым шагом, увлекая за собой детей по направлению к улице де-Равиньян, по которой можно было быстрее всего добраться до Бато-Лавуара. По дороге он говорил Фаншетте:

— Знаешь ли ты, девочка, что твоя история привела к неожиданным результатам? Я говорю не о заметках в вечерних газетах — это так, развлечение… История твоего ареста стала известна в Парижском муниципалитете, и он принял решение заняться здешними пустырями и их обитателями. Так что все, что тебе пришлось пережить, не прошло даром! После долгих переговоров было решено застроить всю улицу де л’Абревуар жилыми зданиями, а на улице Норвен… Догадайся, что они хотят там выстроить?

— Мне все равно, — пробормотала Фаншетта, и ей опять стало грустно. — О мэтр, наш сад! Вы видели, какой он красивый сегодня вечером? — печально закончила она.

— Да, разумеется… Красивый и весь в развалинах! Ну, что за удовольствие жить в развалинах? Особенно в твоем возрасте, девочка. Вокруг новых прочных домов вырастут новые сады… Если бы ты дала мне договорить, я бы тебе сказал, что Парижский муниципалитет постановил выстроить в саду Норвен городок для детей. В этом городке все беспризорные пульбо, вырастающие на Монмартре, как трава между камнями мостовой, найдут себе убежище и помощь. Понимаешь? Все фаншетты, все бишу, все марсиане, которым так часто недоставало поддержки и крова.

— Неужели это возможно? И нас с Бишу там тоже оставят? — недоверчиво спросила Фаншетта.

— Мне сообщили об этом проекте раньше, чем был опубликован официальный декрет, потому что среди всех художников и скульпторов Монмартра был объявлен конкурс на лучшее оформление будущего городка, на большую статую, которую установят в новом саду. Сама понимаешь, в ответ на такой официальный заказ в министерство посыпались проекты… Ну так вот! Я испытываю, девочка, некоторое удовлетворение, потому что пальму первенства все-таки завоевал Эрве. Вот я и хочу тебе показать его макет и статую, над которой он только что начал работать…

Теперь Фаншетте не терпелось скорее дойти до мастерской.

Она встретилась там с молодым скульптором. Наступил вечер, и Эрве только что кончил работу. В руке он еще держал резец, которым обрабатывал стоящую в углу каменную глыбу. Рядом стоял накрытый мокрой тряпкой небольшой, по-видимому вылепленный из глины, макет произведения.

— Ты мог бы мне, по крайней мере, показать… — начала Фаншетта тоном, полным упрека.

Упрек этот относился к молчанию Эрве. А он все глядел на ее худое выразительное лицо, словно тающее в сумерках. Теперь он знал: эта длинная девчонка несет в себе радость жизни, освещающую и его своим светом. Он был взволнован и, чтобы не показать виду, поцеловал Бишу и лишь потом объяснил, слегка запинаясь:

— Интересно, понравится ли тебе… Я ничего тебе не говорил, потому что… потому что не был уверен, что получится хорошо, понимаешь? О неудаче говорить тебе не хотелось. Только вчера я узнал решение жюри — насчет того, что ты сейчас увидишь.

Эрве приподнял сырую тряпку, и перед изумленными серыми глазами Фаншетты предстала группа.

Две фигуры, хорошо знакомые всем обитателям Монмартра: Фаншетта, со своей корзиной, держит за руку Биту. Как настоящий пульбо, маленький мальчик одет в пальто гармошкой, у него дырявые ботинки и лишь один, да и то спущенный, носок на ногах. А девушка в развевающемся, неопределенного покроя, но таком милом платьице; и волосы у нее развеваются; а на лице — милая, светлая улыбка, хорошо схваченная художником. Глядя на нее, становится ясно, что она не мать этого ребенка. Что-то незаконченное во всем ее облике говорит, что она еще очень молода… Но покровительственный, ласковый жест руки, которым она словно помогает мальчику идти вперед, полон любви к нему. Кажется, что оба они идут в ногу, спокойно направляясь навстречу будущему — трудному, может быть, но светлому.

— Мы назовем эту группу «Надежда», — сказал старый скульптор.