/ / Language: Русский / Genre:det_classic,

Лунный Удар

Жорж Сименон


Жорж Сименон

«Лунный удар»

Глава первая

Была ли у него хоть сколько-нибудь серьезная причина для беспокойства? Нет. Не произошло ничего чрезвычайного. Над ним не нависла никакая угроза.

Смешно было терять самообладание, он это хорошо сознавал. И вот здесь, в разгар празднества, пытался преодолеть охватившее его неприятное чувство.

Впрочем, это не было беспокойством в обычном смысле слова, и он не мог бы сказать, когда именно овладела им смутная тревога, тоска, почти неуловимо нарушившая его душевное равновесие.

Во всяком случае, это началось не в ту минуту, когда он покидал Европу. Напротив, Жозеф Тимар уезжал бодрый, преисполненный энтузиазма.

Может быть, когда высадился в Либревиле и в первые соприкоснулся с Габоном?.. Пароход остановился на рейде, так далеко от берега, что земля вырисовывалась только белой линией песков и темной линией леса над нею. Большие седые волны приподнимали катер и ударяли его о борт парохода. Тимар стоял один у трапа.

Он ждал удобной минуты, чтобы шагнуть на борт катера, который приближался на миг и сейчас же откатывался вместе с волной.

Тимара обхватила голая рука, рука негра. И они поплыли, негр и он, на катере, который подбрасывало на гребнях волн. Позднее, может быть через четверть часа, может быть больше, когда пароход уже дал гудок, они причалили к молу из бетонных кубов, набросанных как попало, один на другой.

Тут не было даже негра. Никто никого не ждал. Был только Тимар среди груды своих чемоданов!

Но и не в эту минуту зародилось в нем беспокойство.

Выход из положения Жозеф нашел: окликнул проходивший мимо грузовичок, и тот отвез его в «Сантраль» — единственный отель Либревиля.

Прекрасные минуты — перед ним открылась живописнейшая картина! И вполне африканская.

В кафе при отеле стены были украшены негритянскими масками. Тимар запустил граммофон с раструбом и, когда подошел бой и стал наливать ему виски, почувствовал себя настоящим жителем колонии.

Что же касается главного происшествия, то оно было скорее забавным, нежели драматичным. И притом тоже чисто колониальным! А ведь Тимара восхищало все, что носило экзотический отпечаток.

Дядя Тимара, влиятельный человек, устроил его на службу в фирму «Сакова». Управляющий делами общества во Франции объяснил молодому человеку, что он будет жить в лесной чаще, неподалеку от Либревиля, рубить лес и продавать туземцам всякий хлам.

Едва ступив на берег, Тимар поспешил к убогой фактории, над которой красовалась вывеска «Сакова». С протянутой рукой он подошел к меланхоличной или просто кислой личности, посмотревшей на эту руку, но не прикоснувшейся к ней.

— Директор?.. Имею честь! Я новый сотрудник.

— Сотрудник? Чей? Для чего? Что вы здесь будете делать? Лично мне никакого сотрудника не нужно.

И все же Тимар сохранил спокойствие. Более поражен был директор. Его круглые глаза за стеклами очков казались огромными. Он быстро сменил тон и заговорил более или менее вежливо, даже доверительно.

Все та же история! Французские конторы непременно хотят вмешиваться в управление колониальными делами.

Тимару обещали пост? Туда десять дней езды в лодке. Это далеко в верховье реки. К тому же у лодки рассохлось дно. Ею можно будет пользоваться не раньше чем через месяц. И главное — пост уже занят старым психом, который заявил, что всякого, присланного ему на смену, угостит из ружья.

— Действуйте, как найдете нужным. Меня это не касается.

С тех пор прошло четыре дня, четыре дня пребывания Жозефа Тимара в Африке. Он теперь знал Либревиль лучше, чем Ла-Рошель, где родился, длинную набережную из дробленого красного камня, обсаженную кокосовыми пальмами, туземный рынок под открытым небом и фактории через каждые сто шагов. Кроме того, немного в стороне несколько вилл, спрятавшихся в зелени.

Он осмотрел лодку с рассохшимся дном. Никто и не думал ее чинить. Никто не получал распоряжения.

Тимар не посмел дать такое распоряжение. Ведь он новичок и к тому же без должности.

Жозефу было двадцать три года. Его манеры благовоспитанного молодого человека вызывали усмешку у всех, вплоть до боев, прислуживавших за столом.

Никаких причин для беспокойства? Нет, причина была. Он ее понял.

Причина была тут же, она таилась в самом отеле.

Это был сам отель. Это…

Его подкупил внешний вид «Сантраля» — желтого здания, которое отступало от набережной и стояло в ста шагах от пальм, среди хаоса диковинных растений.

У главного зала, одновременно кафе и ресторана, были очень светлые стены пастельных тонов, напоминавшие Прованс. Перед стойкой бара из лакированного красного дерева Тимар увидел высокие табуреты. Медные приборы создавали ощущение уюта.

Здесь питались холостые мужчины Либревиля. У каждого свой столик, свое салфеточное кольцо.

Номера в верхнем этаже никогда не были заняты.

Комнаты, пустые и голые, тоже пастельных тонов, над кроватями москитные сетки и кое-где случайно старый кувшин, таз с трещиной, пустой сундук.

И наверху и внизу — везде закрытые жалюзи разрезали на полоски солнечные лучи, и весь дом состоял из чередований тени и света.

Багаж Тимара был багажом молодого человека из хорошей семьи и на полу в его комнате производил смешное впечатление. Жозеф не привык мыться в маленьком тазу, а по другим надобностям уходить в кусты.

Он не привык, чтобы вокруг него кишели какие-то живые существа, незнакомые мухи, летающие скорпионы, мохнатые пауки.

И это был первый приступ смутного недомогания, которое затем преследовало его с упорством мириад насекомых. Вечером, погасив свечу, он в темноте продолжал видеть неясные очертания клетки, образованной москитным пологом. За тюлевой преградой чувствовал гигантскую пустоту, пронизываемую шелестом, еле различимыми шумами, легкими движениями живых существ — скорпионов, москитов, пауков? — то и дело садившихся на прозрачную ткань.

И он, лежа посреди своей сырой клетки, пытался уловить эти звуки, колебания воздуха и в промежутках — внезапную тишину.

Вдруг он приподнялся на локтях. Э, да ведь настало утро! Лучи солнца уже играли на стенах. Отворилась дверь. Спокойно улыбаясь, на него смотрела хозяйка отеля.

Тимар лежал голый. Он это вмиг осознал. Его плечи и торс, бледные, в испарине, не были закрыты измятой простыней. Почему голый? Он силился вспомнить.

Ночью было жарко. Он вспотел. Тщетно искал спички: мерещилось, будто какая-то неуловимая нечисть садится ему на кожу.

Тогда-то, несомненно, глухой ночью, он и сбросил с себя пижаму. И вот теперь хозяйка видит его тусклую кожу и выступающие ребра. С невозмутимым спокойствием она закрыла за собой дверь и спросила:

— Хорошо спали?

На полу валялись пижамные брюки Тимара. Она подняла их, встряхнула, положила на стул.

Тимар не смел подняться. Его постель пропахла потом. В тазу осталась грязная вода, а у гребенки были выломаны зубья.

И все-таки он не хотел, чтобы ушла эта женщина в черном шелковом платье, улыбавшаяся так нежно и в то же время насмешливо.

— Я хотела спросить, что вы утром пьете: кофе, чай, шоколад? В Европе вас, наверно, будила мать?

Она отвела в сторону москитный полог и усмехнулась, так что обнажились зубы. Она не держала себя вызывающе и не держала себя по-матерински. В ее поведении было и то и другое. Но особенно ощущалась в ней чувственность, пропитавшая с головы до пят ее округлое тело тридцатипятилетней женщины.

Не голая ли и она под черным шелком платья?

Тимар, несмотря на свое смущение, задавал себе этот вопрос.

— Ого, вас таки покусали!

Присев на край кровати, она коснулась пальцами его голой груди, чуть выше соска, где алело маленькое пятнышко, и заглянула Тимару в глаза.

Вот и все, а остальное совершилось очень быстро, очень гадко, среди беспорядка и с чувством неловкости.

Она была так же удивлена случившимся, как и он, растерялась и, оправляя перед зеркалом волосы, сказала только:

— Тома принесет вам кофе.

Тома звали боя. Для Тимара это был просто еще один негр. Жозеф прожил в Африке слишком мало, чтобы отличать чернокожих одного от другого.

Когда час спустя он сошел вниз, хозяйка сидела за стойкой бара и что-то вязала из шелка яркого розового цвета. В выражении ее лица не было ничего, напоминающего об их недавней близости, неистовой и грубой.

Она была спокойна, безмятежна. И, как всегда, улыбалась.

— В котором часу вы завтракаете?

Тимар не знал даже ее имени. Он был очень возбужден. В нем сохранилось воспоминание о теплоте ее тела и в особенности ощущение нежной кожи, не очень упругой и все же соблазнительной. Маленькая негритянка принесла рыбу. Хозяйка, не произнося ни слова, отобрала лучшую и бросила в корзину несколько монет.

Из погреба показалась голова мужа хозяйки, а затем все его тело, могучее, но больное. Это был колосс с вялыми движениями, брезгливой гримасой на губах и желчным взглядом.

— Вы давно здесь?

И Тимар покраснел, как идиот!

Так продолжалось три дня. Но она больше не приходила утром в его комнату. Лежа на кровати, он слышал, как она ходит взад и вперед по залу, дает распоряжения Тома, покупает провизию у негров.

От зари и до ночи он видел ее все в том же черном шелковом платье, под которым — он теперь знал — она ничего не носила, и эта подробность часто так волновала его, что ему приходилось отводить взгляд.

В городе ему нечего било делать. Почти весь день он проводил в отеле, пил что попало, просматривал газеты трехнедельной давности или играл сам с собой на бильярде.

Она вязала или обслуживала посетителей, на минуту облокотившихся о прилавок. Муж возился со своим пивом и своими бутылками, расставлял столики и время от времени требовал, чтобы Тимар пересел в другой угол. Для этого человека Тимар был просто мешавшим ему предметом.

Во всем чувствовалось что-то гнетущее, что-то темное, несмотря на солнце, и особенно в те тяжелые часы, когда стоило сделать малейшее движение, как все тело покрывалось испариной.

В полдень и вечером завсегдатаи приходили поесть, сыграть на бильярде. Тимар не был с ними знаком.

Они посматривали на него с любопытством, без благожелательности и без вражды. А он не решался заговорить с ними.

В довершение ко всему состоялся праздник. Он был в разгаре. Через час опьянели все, даже Тимар, который в одиночестве пил шампанское.

Актера звали Мануэле. По-видимому, он прибыл в отель, когда Тимар еще спал или куда-то вышел. На колоннах кафе появились афиши, провозглашавшие Мануэле «величайшей танцовщицей Испании».

Маленький человек, мягкий и обаятельный, он уже отлично поладил с хозяйкой, не как мужчина с женщиной, а скорее как женщина с женщиной.

Около полудня столики были переставлены так, чтобы освободить достаточно места для выступления Мануэло. Протянули цветные бумажные гирлянды, проверили граммофон.

У себя в комнате испанец все оставшиеся часы репетировал, топоча так, что пол дрожал.

Потому ли, что был нарушен жизненный ритм, к которому Жозеф Тимар уже привык, но он пришел в раздраженное состояние. Невзирая на солнце, выглянул на улицу и почувствовал, как нагревается у него череп под шлемом. Негритянки смотрели на него, смеясь.

Обед для постоянных посетителей был быстро окончен — тоже по случаю праздника. Потом начали стекаться люди, которых Тимар еще ни разу не видел, белые мужчины и женщины, последние — в вечерних туалетах, и два англичанина в смокингах.

Шампанское появилось на всех столиках. Когда на город пала внезапная темнота, за дверями и окнами обрисовались сотни безмолвных негров.

Мануэле плясал, настолько перевоплощаясь в женщину, что не возникало никаких сомнений. Хозяйка восседала за стойкой. Теперь Тимар знал ее имя: Адель.

Большинство гостей были с ней на «ты». Он единственный называл ее «мадам». По-прежнему в черном, она подошла к нему.

— Шампанского? Вы не согласитесь пить сегодня «Пипер»? «Мумма» у меня осталось лишь несколько бутылок, а англичане ничего другого не признают.

Ее обращение доставило ему удовольствие, даже тронуло его. Почему же через несколько минут лицо его скривила гримаса?

Мануэле исполнил несколько танцев. Хозяин — все были с ним на «ты», называя Эженом, — сел в углу возле граммофона, угрюмый как никогда. Тем не менее он за всем следил, все слышал, командовал боями.

— Не видишь, идиот, что вон там хотят пить?

Затем, с неожиданной легкостью движений, переменил в граммофоне иглу. Тимар тоже прислушался, подхватывая обрывки фраз, пытался их понять.

Мужчины за соседним столиком — это были лесорубы — говорил»:

— Если только позаботиться, чтобы не было следов, ничего опасного нет. А это довольно легко: надо лишь набросить на спину мокрую салфетку. Потом можешь хлестать. Плеть не оставит пометин.

Конечно, речь шла о спине негра!

Неужели Тимар уже выпил целую бутылку? Ему принесли новую. Наполнили бокал. Он видел часть кухни, и как раз в этот миг хозяйка кулаком била Тома по лицу. Что это значило? Негр не шевельнулся. Он принимал удары, неподвижный, с застывшим взглядом…

Одни и те же пластинки проходили по десять раз.

Несколько пар танцевали. Большинство гостей сбросили пиджаки.

За окнами — все та же изгородь из безмолвных негров, смотревших, как веселятся белые.

А у граммофона — хозяин с осунувшимся лицом и мрачным выражением глаз, не лицо, а трагическая маска.

Что происходило в отеле? Очевидно, ничего особенного. Напрасно Тимар пил столько шампанского! Теперь все маленькие опасения, все дурные впечатления последних дней всплыли на поверхность.

Ему хотелось сказать что-нибудь Адели — все равно что, просто чтобы восстановить контакт. Он следил за ней, старался поймать ее взгляд. Это ему не удавалось.

Но вот она прошла совсем близко, и Жозеф дерзнул задержать двумя пальцами край ее платья.

Она остановилась на миг. Мимолетный взгляд. Первые попавшиеся слова:

— Почему вы не пригласите танцевать жену своего начальника?

Он посмотрел, куда она указывала подбородком, и увидел рядом с управляющим «Сакова» немолодую толстуху в розовом платье.

Зачем Адель сказала ему это? И таким раздраженным тоном? Неужели она ревнует? Он не смел на это надеяться. Ведь он даже не смотрел на других женщин.

Адель, улыбаясь как всегда, поговорила с посетителями. Но она не вернулась в кассу, а прошла в глубину кафе, к двери, выходившей во двор. Никто не обратил на это внимания, разве что Тимар, который, сам того не заметив, осушил новый бокал.

«Как я глуп! Разве я единственный?»

Он дорого дал бы за то, чтобы в эту минуту держать Адель в объятиях. Тимар помнил, как невероятно гибка ее талия.

Сколько минут прошло? Пять? Десять? Хозяин с трагическим лицом встал, отошел от граммофона, и Тимар заметил, что около него стояла бутылка минеральной воды.

Адель не возвращалась. Эжен, который, быть может, заметил ее отсутствие, искал кого-то глазами.

Тимар нерешительно поднялся, удивляясь странной пустоте в голове, наискось прошел по залу. Через маленькую дверь выбрался во двор. Потом калитка вывела его в поле. Кто-то прибежал оттуда и толкнул его. Это была Адель.

— Наконец-то! — пробормотал он.

— Пропустите меня! Сумасшедший!

Кругом — полный мрак. Слышна музыка. Черное платье исчезло, и Жозеф остался один, растерянный, обозленный, печальный.

На часах пробило три. Мануэле давно окончил танцы и собрал деньги. Он пил за столиком мятный ликер и распространялся о своих успехах в Касабланке, Дакаре и Бельгийском Конго.

Адель за стойкой старательно наполняла бокалы.

Прокурор, сидевший в баре между двумя англичанами, был пьян и отпускал саркастические замечания.

Многие гости уже ушли. Лесорубы за двумя столиками ели бутерброды и пили пиво.

— Хватит музыки! — заорал один из них. — Заткни граммофон, Эжен! Подсаживайся и пей с нами.

Хозяин встал. Скривив губы, оглядел грязное кафе, конфетти, устилавшее пол, пустые бокалы, скатерти в пятнах; глаза его блестели, как от приступа лихорадки.

Он направился к двери, и у него, по-видимому, закружилась голова.

— Сейчас приду, — чуть не падая, пробормотал он.

Адель считала бумажные деньги, складывая их в пачки и скрепляя резинками.

Тимар, усталый, опустошенный, охваченный отвращением, машинально допивал бутылку. Впоследствии никто не мог сказать, сколько времени отсутствовал хозяин.

Когда он вновь появился, то казался еще выше и шире, еще более громоздким, но был так не тверд на ногах, что движениями напоминал картонного паяца.

— Адель! — позвал он, остановившись в дверях.

Жена взглянула на него и продолжала считать бумажки.

— Доктор ушел? Скорее пошли за ним.

Долгое молчание. Потом голос:

— Где Тома? Я не вижу Тома.

Тимар поискал негра глазами, другие тоже. Гостям прислуживали лишь два молодых боя, нанятых на вечер.

— Ты нынче не в своей тарелке, — отважился заметить один из лесорубов.

Хозяин метнул на него взгляд, словно собирался задушить.

— Заткни глотку! — рявкнул он. — Понятно? Пусть придет доктор, если он не слишком пьян. Ну да мне все равно крышка. Желчная гематурия…

Тимар ничего не понял, но гости, должно быть, поняли, так как поднялись в беспорядке.

— Эжен!.. Ты…

— Оставьте меня в покое, — усталым голосом отозвался хозяин. — Пора закрывать.

Он исчез в коридоре. Где-то хлопнула дверь. Послышался стук стула, опрокинутого ударом ноги.

Адель, сильно побледнев, подняла голову. Она к чему-то прислушивалась. Гул множества голосов приближался, становился более явственным. В дверях показалась группа из четырех-пяти негров.

Тимар не понимал слов, которыми они медленно обменивались. Эти слова вырывались из глоток с большими паузами, слог за слогом.

Он услышал, как один из лесорубов, кривоглазый человек, перевел их:

— Только что нашли труп Тома. Его застрелили из револьвера в ста шагах отсюда.

Наверху раздались удары палкой. Это стучал, потеряв терпение, Эжен. Он кончил тем, что поднялся, отворил дверь своей комнаты и закричал с лестницы:

— Адель! Ты хочешь, чтобы я околел, черт возьми?..

Глава вторая

Проснувшись, Тимар увидел, что запутался в разодранной москитной сетке, а комната залита солнечным светом. Но солнце это было невеселое.

Сидя на кровати, Тимар прислушивался к звукам в доме. Четыре или пять раз в течение ночи он слышал сквозь чуткий сон, что кто-то приходил и уходил, кто-то шушукался и как будто лил воду в треснувший фаянсовый кувшин.

Как только прибыл врач, хозяйка, выпроводив гостей, заставила и Тимара подняться в комнату.

«Если я вам буду нужен…» — со смешной настойчивостью лепетал он.

«Хорошо! Понятно! Ложитесь спать!»

Что с Эженом? Жив ли он? Как бы то ни было, в кафе подметали пол. Приоткрыв свою дверь, Тимар услышал голос хозяйки:

— У нас не осталось швейцарского сыра? В фактории тоже? Открой банку зеленого горошка. На десерт подашь бананы и абрикосы, те, что в правом ряду.

Понял, скот?

Она не повышала голоса. Она не была в дурном настроении. Просто с неграми всегда говорила так.

Когда несколько минут спустя Тимар, небритый, сошел вниз, он застал ее за кассой. Она сортировала талоны, зал уже прибрали и привели в порядок. Адель была аккуратно одета. Ее черное платье — проглажено, волосы хорошо причесаны.

— Который же это час? — растерянно спросил он.

— Начало десятого.

Приступ у хозяина начался в четыре утра. Тогда в кафе была грязь, беспорядок. Адель не ложилась, и вот она уже успела составить меню завтрака, позаботилась о сыре и фруктах!

Все же она казалась бледнее обычного. Под глазами чуть синели круги, и этого было достаточно, чтобы изменить выражение ее лица.

— Вашему мужу лучше?

Адель посмотрела на него с недоумением, но, должно быть, вспомнила, что Тимар в колонии всего несколько суток.

— Не дотянет до вечера.

— А где он?

Она указала на потолок. Тимар не посмел спросить, есть ли кто-нибудь при умирающем, но Адель угадала его мысль.

— У него уже все путается в голове. Эжен ничего не сознает. Кстати, вам тут пришла повестка.

Она поискала на прилавке и протянула своему жильцу бумажку официального вида, в которой «вышеупомянутого Тимара» просили явиться возможно скорее в комиссариат полиции. Она не проявляла беспокойства. И кафе имело точно такой же вид, как в любое утро.

Вошла негритянка с корзиной яиц. Хозяйка только отмахнулась.

— Вам лучше пойти, пока не слишком жарко.

— Как вы думаете, что…

— Сами узнаете. Когда пойдете, сверните за молом вправо. Комиссариат будет немного не доходя Объединения грузчиков… Не забудьте шлем.

Быть может, Жозеф сам себе это внушал, но он был почти убежден, что негры сегодня вели себя подозрительно.

Правда, на рынке шли обычные шумные пререкания.

Мелькали разноцветные набедренные повязки. Но вдруг из толпы на белого устремлялся чей-то тяжелый взгляд.

В другом месте трое или четверо негров разом смолкали и отворачивались.

Жозеф Тимар ускорил шаг, хотя и так был весь в поту. Он сбился с дороги, очутился перед виллой губернатора, вынужден был повернуть назад и, наконец, в глубине криво проложенной улицы заметил домик с вывеской «Комиссариат полиции».

Вывеска написана плохо, белой краской, и два «ее» в слове «комиссариат» смотрели в разные стороны. На ступеньках веранды сидели босоногие негры в форме полицейских. В темных недрах дома стрекотала пишущая машинка.

— Нельзя ли повидать комиссара?

— Где ваша повестка?

Тимар нашел повестку и подождал, стоя у ступеней веранды. Через некоторое время его позвали в канцелярию с закрытыми жалюзи.

— Садитесь! Вы Жозеф Тимар?

В полумраке он разглядел наконец отечное лицо. Под глазами навыкате набухли мешки.

— Когда вы прибыли в Либревиль? Садитесь же.

— Я прибыл последним пароходом, в среду.

— Вы случайно не родственник генерального советника Тимара?

— Это мой дядя.

Комиссар мгновенно поднялся, оттолкнув свой стул, протянул дряблую руку и уже совершенно иным тоном продолжал:

— Садитесь! Он все еще проживает в Коньяке? Я пять лет служил полицейским инспектором в этом городе.

Тимар почувствовал некоторое облегчение. В начале пребывания в этой мрачной, плохо обставленной комнате в его сознании волнами сменялись негодование и разочарование. Кажется, в Либревиле было не более пятисот белых? Эти люди обрекали себя на суровую, иногда опасную жизнь во имя того, что во Франции восторженно называли освоением колоний.

И вот не успел человек высадиться, как его требуют в комиссариат полиции и грубо разговаривают с ним, как с нежелательным пришельцем!

— Ваш дядя выдающийся человек! Стоит ему захотеть, и он будет депутатом Национального собрания, но вы-то зачем приехали сюда?

Теперь пришла очередь комиссара удивляться, и его удивление было таким искренним, что вызвало у Тимара беспокойство.

— Я подписал контракт с «Сакова».

— Разве директор уходит?

— Нет. Теоретически я должен руководить постом на реке, но…

Теперь на лице комиссара отразилось уже не удивление, а высшая степень изумления и огорчения.

— Это сказал вам дядя?

— Он добыл мне место. Один из его друзей занимает административную должность в…

Тимар все время сидел. А комиссар описывал около него полукруги и с интересом наблюдал за ним. Иногда начальник полиции попадал в полосу света, и тогда видно было, что верхняя губа у него рассечена и лицо, в особенности профиль, более мужественно, чем казалось по первому впечатлению.

— Какая странная идея! Впрочем, об этом мы еще поговорим. Знали ли вы супругов Рено, прежде чем прибыли сюда?

— Рено?

— Хозяев «Сантраля»… Кстати, он еще жив?

— Судя по всему, не дотянет до вечера.

— Черт возьми! А…

Тимар вдруг понял, что так стесняло его, несмотря на сердечность чиновника: расхаживая взад и вперед по канцелярии, тот смотрел на Тимара почти таким же взглядом, как Адель.

Смесь удивления, любопытства и даже маленькой доли нежности.

— Выпьете виски?

Не дожидаясь ответа, он приказал одному из боев принести виски.

— Само собой разумеется, вы не больше других знаете о том, что случилось этой ночью…

Тимар покраснел, и комиссар это заметил. Тимар покраснел еще больше, а его собеседник, взяв из рук негра бутылку, разлил содержимое по стопкам, не переставая отдуваться, как человек, жестоко страдающий от жары.

— Вам, конечно, известно, что менее чем в двухстах метрах от отеля ухлопали негра. Я только что от губернатора. Это скверное дело, очень скверное!

Дверь соседней комнаты оставалась полуоткрытой, и оттуда все время доносился стук машинки. Тимар отметил, что машинистка черная.

— Ваше здоровье!.. Вам сейчас трудно что-нибудь понять. Но в ближайшие дни вы мало-помалу начнете соображать, что к чему. Я вызвал вас, чтобы допросить, как других. Все будут говорить одно и то же, а именно — что ничего не знают. Угодно сигарету? Нет?

Надо будет вам на днях прийти к нам позавтракать, я представлю вас жене. Она из Кальвадоса, но тоже знала вашего дядю в Коньяке.

Напряженное состояние у Тимара прошло. Он начал ценить полумрак, сначала угнетавший его. Виски вернуло ему уверенность в себе.

— Этот Рено, о котором вы только что упомянули, — рискнул спросить Тимар, — кто он такой?

— Вам не рассказывали? Эжену Рено уже пятнадцать лет запрещен въезд во Францию. Торговал женщинами, главным образом белыми, да и другие грешки за ним водились. В Либревиле несколько таких.

— А жена?

— Жена — другое дело. У нее все по закону. Она уже в тот период жила с ним. Семейка орудовала преимущественно в квартале Терн. Осушите стопку.

Тимар осушал ее уже раза три, а то и четыре.

Комиссар не отставал и под конец стал очень болтлив. Если бы не телефонный звонок прокурора, спешно вызвавшего комиссара, беседа тянулась бы еще долго.

Когда Тимар вышел на улицу, солнечные лучи падали отвесно и давили с такой силой, что ему стало страшно. Затылок горел. Виски не переварилось в организме, и Жозеф подумал о гематурии Эжена Рено и других болезнях, о которых недавно слышал.

Но больше всего мысли его занимала Адель. Когда ему, Жозефу, было всего семь лет, она уже помогала Рено вербовать девушек для Южной Америки. Адель последовала за мужем в Габон в такое время, когда там не было ничего, кроме дощатых хижин на берегу. Супруги сели в пирогу и углубились в лес. Единственные белые на много, много дней пути, они стали рубить лес и сплавлять по реке.

В сознании Тимара все это порождало наивные образы, которые дополняли иллюстрации к романам Жэдля Верна деталями, присущими современной жизни.

Перед его мысленным взором вдоль берега моря тянулась полоса красной земли. Кокосовые пальмы обрисовывались верхней половиной на небе, а нижней — на сером свинце волн. Больших валов не было, разве что набежит на пляж гребень буруна, рассыплется и отступит. Полуголые негры в цветных набедренных повязках окружали пироги только что возвратившихся рыбаков.

Устье реки было недалеко, в каком-нибудь километре, в глубине бухты. Но в героические времена Адели и Эжена над зеленью не алели крыши факторий, не было контор, правительственного дворца.

Адель, надо думать, носила высокие сапоги, пояс с патронами и уж наверно не шелковое платье.

Шагая, он искал тени, но в тени казалось так же жарко, как на солнце. Воздух жег все предметы. Одежда нагрелась — не дотронуться. А в прежнее время здесь не было ни кирпичных стен, ни льда, чтобы остудить напитки.

Когда минуло восемь лет, Адель и Эжен, несмотря на запрет, возвратились во Францию и привезли с собой шестьсот тысяч франков. В несколько месяцев супруги истратили их, «спустили», как выразился комиссар.

На что? Какую жизнь они вели? В какой среде Тимар, едва достигший зрелого возраста, мог их встретить?

Они вернулись. Вновь занялись лесом. У мужа было два приступа гематурии, и Адель ухаживала за ним.

Прошло всего три года, и супруги купили /Сантраль».

Эту женщину Тимар однажды утром обнимал на влажной постели.

Он не посмел снять шлем, чтобы вытереть платком голову. Пылал полдень, и Тимар один как перст брел по раскаленной дороге.

Комиссар рассказывал ему и другие истории — не возмущаясь и только ворча, когда находил, что люди перебарщивают.

Например, историю владельца плантации, который — это было месяц назад — заподозрив, что повар пытался его отравить, повесил его за ноги над ушатом с водой.

Время от времени плантатор отпускал веревку, и тогда голова человека погружалась в воду. Кончилось тем, что белый на добрых четверть часа забыл про негра, и тот оказался мертв.

Началось расследование. Вмешалась Лига Наций. И вот теперь опять убит туземец!

— На этот раз их не выгородить, — заявил комиссар.

— Кого?

— Убийц.

— А в других случаях?

— Почти всегда дело удавалось замять.

За какой надобностью Адель в ночь празднества уходила из дома? И почему несколькими часами раньше била Тома по лицу?

Тимар об этом не говорил. И не собирался говорить.

Но другие?.. Не видели ли и они, как она входила обратно?

Вот почему он опять сбился с дороги, хотя должен был просто идти назад. Наконец Жозеф возвратился в отель, где в этот день стук вилок не сопровождался обычным гулом разговоров. Все посмотрели на него.

Он заметил, что Адель отсутствует, и сел за свой столик.

Бой теперь был новый, совсем молодой. Кто-то потянул Тимара за рукав; повернувшись, он увидел лесоруба, самого здоровенного из них, с внешностью мясника.

— Все! Готов!

— Что такое?

Лесоруб указал на потолок:

— Только что скончался. Кстати, что он вам сказал?

Все это совершилось слишком быстро, особенно в такой притупляюще знойный день. Тимар не успел привести в порядок свои мысли.

— Кто? — не понял он.

— Да комиссар! Он вызвал первым вас, понимая, что новичка легче прижать. Под вечер или завтра придет наш черед.

Никто не прервал еды, но все взгляды были устремлены на Тимара, а тот не знал, что сказать, терзаемый, с одной стороны, мыслью о человеке, который лежал наверху мертвым, очевидно охраняемый Аделью, а с другой — рассказами комиссара.

— Вам не кажется, что комиссар что-то знает?

— Непохоже. Я заявил, что ничего не видел.

— Ну и хорошо.

Его ответ, несомненно, был ему на пользу. Теперь на него смотрели более благожелательно. Эти люди полагали, что он кое-что знает. Стало быть, и они кое-что знали?

Тимар покраснел, доел порцию сосисок.

— Он очень страдал? — к собственному удивлению, спросил Жозеф.

И тут же заметил, что этот вопрос не следовало задавать: агония, наверно, была ужасна.

— Самое досадное, — произнес кривоглазый лесоруб, — что это случилось сразу после истории с повешенным.

Они тоже об этом подумали! Каждый только об этом и думал! Что ж, они все были «в игре», и все смотрели на Тимара с любопытством и подозрительностью, оттого что он-то в игре не участвовал.

В комнате наверху послышались шаги. Отворилась и затворилась дверь. Кто-то спускался по лестнице.

Это была Адель Рено. Среди полного молчания она прошла через кафе, направилась к стойке, сняла телефонную трубку.

— Алло! Двадцать пять, да… Алло!.. Оскара там нет?..

Да, это я… Когда он вернется, скажите ему, что все кончено. Пусть придет и захватит с собой все необходимое… Доктор не хочет, чтобы тело оставалось здесь дольше завтрашнего полудня… Нет! Благодарю, все устраивается очень хорошо…

Положив трубку на место, она еще посидела, облокотясь о стойку, опершись на руки подбородком и глядя в пространство.

Наконец Адель заговорила, но сказала лишь несколько слов бою, едва повернув голову в его сторону:

— Что же ты не убираешь со столиков в конце зала?

Она открыла выдвижной ящик, вновь закрыла его, собралась было выйти, но передумала и приняла прежнюю позу, положив подбородок на сплетенные руки.

За столом лесорубов кто-то среди общего молчания спросил:

— Его похоронят завтра?

— Да. Доктор уверяет, что нельзя держать тело дольше.

— Если вам нужно подсобить…

— Спасибо. Все уже устроено. Гроб скоро принесут.

Взор ее был устремлен на Тимара. Он это чувствовал и не смел поднять глаза.

— Вы видели комиссара, господин Тимар? Он не был груб с вами?..

— Нет… Я… Он знает моего дядю, генерального советника, и он…

Тимар умолк, вновь почувствовав на себе все то слегка сдобренное почтительностью насмешливое любопытство, которое каждый раз приводило его в замешательство. В тот же миг он уловил мелькнувшую на изогнутых губах Адели смягченную улыбку.

— Вам придется перейти в новую комнату: у меня нет другой, кроме вашей, чтобы поместить тело на эту ночь.

Она повернулась к выставленным в ряд бутылкам, выбрала из них кальвадос и, налив себе стопку, выпила с легкой гримасой отвращения. Потом равнодушным тоном спросила:

— Куда дели негра?

— Его доставили в больницу. Там сегодня сделают вскрытие. Кажется, пуля вышла между лопатками и ее не нашли. — Последние слова были произнесены с умыслом. Лесоруб пожал плечами и положил в рот пол-абрикоса, похожего на яичный желток. — На месте убийства поставили черного полицейского, чтобы никто не унес пулю, если ее найдут. Гм! Если найдут… Кто хочет размяться на бильярде?

Он поднялся, утирая салфеткой рот. Затем среди общего молчания, помедлив, пробормотал:

— Пожалуй, не стоит сегодня играть на бильярде.

Налей-ка мне кальвадос, Адель!

Он облокотился напротив нее о стойку, остальные в это время доедали обед. Тимару кровь бросилась в лицо.

Он ел машинально и бешено отмахивался от толстой мухи, избравшей его центром своего неугомонного метания по залу.

Атмосфера тяжело давила на всех. На улице — ни малейшего дуновения. Море — в двух шагах, и все-таки не слышно даже шума прибоя.

Заместитель директора банка, рослый молодой человек, манерами немного напоминавший Тимара, вышел первым, поправив на голове шлем и закурив сигарету.

Скоро уйдут и остальные. Некоторые перед уходом опрокидывали у стойки рюмку вина. Когда часы покажут два, в зале, очевидно, больше не останется никого, кроме Жозефа и Адели.

Тимар сам не знал, досидит ли до тех пор. От выпитых утром четырех стопок виски он отяжелел. В голове — пустота и боль. Но у него не хватало решимости пойти спать в новую комнату на то время, что мертвеца перенесут в его собственную.

— Можно будет взглянуть на него, прежде чем закроют гроб? — спросил кто-то с рюмкой в руке.

— Не думаю. К пяти все будет кончено.

— Бедный старик!

Лесоруб, который это сказал, был одного возраста с хозяином. Были и более молодые, тем не менее не единожды уже перенесшие свой личный экономический кризис. Многие, как рассказывал Тимару комиссар, нажив целое состояние менее чем за год, пустили его во Франции на ветер. Косоглазый, тот, что с золотым зубом, однажды, находясь в Бордо, во время оперного спектакля нанял все такси в городе просто для того, чтобы поглядеть, как разряженные зрители будут расходиться из театра пешком под проливным дождем.

Теперь, в эпоху кризиса, он прозябал, эксплуатируя старый грузовичок, перевозя на нем небольшие грузы и обслуживая дорожное управление.

Колокол одной из факторий пробил половину второго.

В кафе остались всего четыре, а потом и три человека.

Тимар по-прежнему сидел за столиком, уставясь в пол.

Последний из столующихся допил рюмку и снял с вешалки шлем. Сердце Тимара забило тревогу: какие слова могут быть произнесены им и ею?

Шаги затихли. Тимар, с усилием поднял голову. Он решил тоже потребовать рюмку спиртного, чтобы ничего больше не сознавать весь оставшийся день.

Но в тот миг, когда он принял решение, Адель вздохнула, как человек, без охоты принимающийся за какое-то дело, заперла выдвижной ящик кассы и ушла, ничего не сказав Жозефу не взглянув на него. Еще несколько мгновений он видел ее по ту сторону кухонного столика.

Адель вполголоса отдавала какие-то распоряжения. На конец она стала подниматься по лестнице, и ее шаги послышались над головой Тимара.

Глава третья

Обеденный час не отличался от часа завтрака, если не считать того, что труп наверху больше не лежал на кровати Тимара, а был уложен в гроб, покоившийся на двух стульях.

Некоторые завсегдатаи обменялись многозначительными взглядами, как бы напоминая друг другу о каком-то общем решении, и по окончании еды лесоруб, похожий на мясника, подошел к стойке.

— Скажи-ка, Адель, ты не считаешь, что следовало бы закрыть кафе?

— Я и собираюсь это сделать.

— И.., мне кажется, не будет ли.., не следует ли кому-нибудь дежурить у тела? В этом ты, конечно, можешь рассчитывать на нас.

Смешон был контраст между его зверской внешностью и детским выражением лица школьника, обращающегося к учительнице с просьбой.

— Зачем дежурить? Он никуда не убежит.

Глаза лесоруба блеснули. Он сделал над собой усилие, чтобы не улыбнуться, и пять минут спустя все уже покинули отель, в том числе и Тимар. Уходя, люди держали себя с напускным равнодушием, с плохо маскируемой нерешительностью.

— Надо погулять часок, прежде чем ложиться.

— До завтра, Адель! Лесоруб дотронулся до плеча Тимара:

— Едем с нами. Она хочет остаться одна.

Кафе опустело. Шесть мужчин сели в грузовичок.

Светила луна. Посеребренное море шумело за завесой из кокосовых пальм. В Европе Тимар точно так представлял себе ночь на тропических островах.

Он оглянулся на кафе, пустота которого действовала ему на нервы. Бой убирал со столиков. Адель, сидя на своем месте за стойкой, распоряжалась.

— Ух! Адель нас перекармливает, — сказал один из лесорубов. — Под конец обеда я совсем не мог дышать.

— Послушай, — наклонясь к водителю, попросил другой, — остановись у моего дома. Я захвачу перно.

Лица были плохо видны, вернее — сияние луны их искажало. Шесть силуэтов покачивались и подпрыгивали на рытвинах.

— Куда мы едем? — понизив голос, спросил Тимар у заместителя директора банка.

— Мы знаем одну хижину. Проведем там вечер.

И Тимар заметил необычное выражение его лица.

Это был высокий молодой человек, очень худой, с головой прекрасной лепки, белокурыми волосами и размеренными движениями. Но сейчас его глаза подозрительно поблескивали и во взгляде была какая-то странная растерянность.

Пока ждали перно, Тимар вполголоса обменялся с соседом несколькими словами. Он узнал, что Буйу, человек с лицом мясника, учительствовал в одной из деревень Морвана. Посреди фразы на «банкира» вдруг напала благовоспитанность. Он протянул руку:

— Разрешите представиться: Жерар Маритен.

— Жозеф Тимар из «Сакова».

Машина покатила дальше. Она направилась по дороге, неизвестной Тимару, громкий шум двигателя мешал разговаривать. Шаткая колымага была кое-как собрана из старого железного лома, что не мешало ее хозяину брать повороты на полном ходу. Седоки при этом каждый раз валились друг на друга.

Сначала с обеих сторон дороги попадались огни, дальше уже не было ничего. Еще дальше показался свет и черные конусы негритянских хижин.

— К Марии? — спросил кто-то.

— К Марии.

С этой минуты Тимар погрузился в какой-то кошмар. В первый раз он кутил ночью в Либревиле. Лунный свет придавал всем предметам чуждый облик. Жозеф не знал даже, куда едет.

Тени шарахались от автомобиля. Несомненно, это были негры, тотчас же сливавшиеся с лесом. Заскрежетали тормоза. Буйу сошел первым, направился к хижине, где царил мрак, и постучал сапогом в дверь.

— Мария!.. Эй, Мария!.. Вставай!

Сошли с машины и остальные, Тимар по-прежнему держался возле Маритена, который более других был похож на него.

— Кто эта Мария? Проститутка?

— Нет. Такая же негритянка, как другие. Они послушно принимают белых. Раз кафе в Либревиле закрыто, пришлось на этот вечер…

Было знойно, несмотря на ночную пору. Б других хижинах — полная тишина. Дверь же этой отворилась, в ней обрисовалась фигура голого негра. Отвесив беглый поклон, он растаял в густой тьме.

Тимар лишь впоследствии понял, что это был муж Марии, которого послали погулять, пока жена принимает гостей.

В хижине вспыхнула спичка, зажгли керосиновую лампу.

— Входите! — крикнул Буйу, пропуская товарищей вперед.

Здесь было еще жарче, чем на дворе. Тошнотворный жар разгоряченных человеческих тел.

Женщина, зажигавшая лампу, умудрилась одной рукой укрепить на голом теле набедренную повязку, но Буйу сорвал ее и бросил в угол хижины.

— Сходи за своими сестрами. Да не забудь привести малышку.

Белые были здесь как дома, кроме, может быть, Маритена: тот держал себя менее развязно. В хижине стояли стол, два старых палубных шезлонга, дрянная раскладная кровать, еще хранившая вмятины и влажность от лежавших на ней тел.

Трое мужчин все же уселись на одеяло.

— Располагайтесь, дети мои!

Никогда еще, даже в полдень, Тимару не было так жарко. Ему казалось, что это нездоровый жар, жар лихорадки, жар больницы. Было физически противно прикасаться к чему-либо, даже к стенам. Он пристально смотрел на Маритена, который тоже оставался на ногах, не в глубине хижины.

— Это похуже Адели! — издали крикнул Жозефу Буйу. — Ну-ка, выпей! Тебе станет лучше…

По рукам ходил стакан и дошел до Тимара — один из трех стаканов. Их никто не подумал вымыть. Буйу держал в руке другой. Третий был у кривоглазого.

— За здоровье Адели!

Они пили чистый перно. Тимар проглотил его, не смея противостоять пяти мужчинам. Пил, зажав ноздри, — и стакан и вино были равно ему противны.

— Это очень шикарно делать вид, что ничего не понимаешь. Но когда все мы…

Несомненно, произошло бы столкновение, если бы в эту минуту не открылась дверь. Первой вошла Мария с покорной улыбкой на губах. За ней семенила негритянка, очень молоденькая, очень юная, и ее тут же облапил белый, сидевший ближе всех к входу.

Дальше все смешалось — хижина была недостаточно просторна, чтобы вместить всех находившихся в ней.

Одни наталкивались на других.

Негритянки почти ничего не говорили. Несколько не связанных между собою слов, обрывки недоговоренных фраз. Гораздо чаще они смеялись, и тогда видны были сверкающие белые зубы. Мария достала из-под матраца бутылку мятной настойки, и ее распили после перно.

— Что говорят в деревне о смерти Тома? — спросил кривой лесоруб, и всем на миг стало не по себе.

С трех черных лиц исчезла улыбка, исчезла приветливость, исчезла даже покорность. Женщины молчали и смотрели себе под ноги.

Но Буйу восстановил веселое настроение, закричав:

— Ладно, ладно! Что нам за дело до какого-то негра?

Ваше здоровье, дети мои! Знаете, что я предложу? Махнем все вместе в лес.

Как и во время обеда, люди переглянулись, и Тимар не сомневался, что сказанное Буйу имеет особое значение, что речь идет о каком-то заранее обдуманном плане.

— Минутку! Послушай, Мария. Сто франков, если ты где-нибудь откопаешь бутылку виски или что-нибудь в этом роде!

Она нашла требуемое — в этой деревне, где, казалось, все спят, где не слышно было ни малейшего шума или шепота и не видно света, но где во всех хижинах не могли не слышать, что происходит.

Обрывки фраз среди толкотни при посадке в машину. Под сырным деревом стояла негритянка, которую заметили лишь в последний миг.

— Влезай и ты!

Загремел стартер, затрещал двигатель, застонали рессоры, и уже ни слова нельзя было разобрать.

Тимар ничего не хотел видеть. Он упрямо вглядывался в вершины проносившихся мимо деревьев, чьи контуры рисовала луна. Машина шла по песку, и водитель без конца переключал скорости.

Жозефу сунули в руку бутылку виски, наполовину опорожненную, горячую, с липким горлышком. Он не мог пить, но сделал вид, будто пьет, и спирт лился ему на подбородок, на грудь.

— …раз мы все прошли…

Его томило мучительное нетерпение. Единственной мыслью было — подойти к Буйу, этой зверской роже, и потребовать объяснения. Это не могло быть правдой!

Это было немыслимо. Буйу вовсе не был любовником Адели, как не был кривоглазый, как не был…

Тимар испытал всю гамму чувств — от ярости до отчаяния, хотел потребовать, чтобы машину остановили и высадили его. Но, не имея понятия о том, где находится, волей-неволей вынужден был оставаться с другими до конца.

По его расчету, они проехали не меньше двадцати пяти километров. Грузовик кончил свой пробег на краю поляны, омываемой сбоку рекой. Общее возбуждение возобновилось. Раздались голоса, взрывы хохота.

— Бутылку! Не забудьте бутылку! — крикнула какая-то тень.

Тимар, сам того не заметив, остался возле грузовика один. Перед ним, в мелькании пятен тьмы и света, проходили тени, иногда — зигзагом, и слышно было шушуканье, перешептывание, судорожный смех.

В первой подошедшей к нему длинной фигуре Тимар узнал Маритена. Увидев его, тот смущенно пробормотал:

— Вы были здесь?.. Надо развлекаться…

Другая фигура, покороче и пошире, прохаживалась взад и вперед по поляне. Вдруг она приблизилась.

— Живо! В машину! Отколем штуку!

Это был Буйу. Появилась еще одна тень, потом две, три. За ними — негритянка.

— Один миг, малютка! Сперва — белые!

Мужчина полез в грузовик. Три женщины ждали своей очереди. Двигатель завелся.

— Гоп!

Машина рванула с места, женщины, крича, побежали сзади, пытаясь ухватиться за борт грузовика.

Негритянки были нагие. Луна окружала их рамкой серебристых лучей. Они испускали пронзительные вопли, размахивая руками.

— Быстрее, сынок! Они могут догнать нас.

Машина бешено сотрясалась. Она задела за пень и чуть не опрокинулась.

Женщины понемногу начали отставать. Их тени становились меньше, отдалялись, крики доносились глуше.

Затея удалась. Машина ушла от погони.

Два-три смешка. Не больше. Несколько отдельных замечаний:

— Кто была эта толстая шлюха?

Маритен, сидевший рядом с Тимаром, опустил голову.

Несколько непристойностей, а потом — молчание, мрачная подавленность.

— Меня вызывают назавтра к комиссару.

— Меня тоже.

— А как Адель? Кстати, может, сложимся на венок?

Было и жарко и холодно. Тимар весь покрылся испариной, рубашка промокла. Ему показалось, что он вдыхает воздух, слишком горячий для легких, и в то же время ветер от быстрой езды леденил тело.

При имени Адели Тимар подскочил. Луна теперь стояла ниже, за деревьями, и он больше не различал спутников.

Но он все-таки определил угол, где держался Буйу.

— По поводу Адели… Я хотел бы, чтобы вы мне сказали…

Голос Жозефа звучал так фальшиво, что он растерялся и умолк.

— Что же мы должны тебе рассказать? Развлекайся, если тебе это нравится, так, как мы сегодня. Но только не прикидывайся младенцем.

Тимар притих. Его высадили на углу набережной.

Он пожал руку Маритену.

— До завтра, — пробормотал тот.

Тимар остался один среди ночи. В отеле светилось лишь окно во втором этаже. Прежде всего он попытался отворить дверь, но она была заперта на ключ, а он не решался стучать. Как-никак в доме покойник, а кроме того, Жозефом владело сильнейшее нервное возбуждение. У него дрожали колени, и он испытывал чувство, близкое к безотчетному страху.

Он обошел дом, чтобы нащупать дверь черного хода.

Шум собственных шагов пугал его. Когда из-под ног кинулась наутек кошка, у него захватило дух. Им овладело предчувствие, что он заболеет. Возможно, потому, что он весь был в испарине и в то же время его бил озноб. При малейшем движении Тимар покрывался липким потом, чувствовал, что каждая пора его кожи источает холодные капли.

Черный ход тоже оказался запертым, но, когда Тимар вернулся к парадному, там стояла со свечой Адель.

В своем неизменном черном платье, невозмутимая, как всегда. Дверь приоткрылась лишь настолько, чтобы Тимар мог пройти, и сейчас же закрылась. Он вошел в кафе, преображенное пляшущим пламенем свечи. Тимар старался придумать что сказать. Он был расстроен, зол на себя, на нее, на весь мир, встревожен, как никогда.

— Вы не спали? Он исподтишка разглядывал ее, и вдруг в нем произошла неожиданная реакция. Не следствие ли гнусных зрелищ этой ночи? А может быть, скорее, яростный протест, своего рода жажда мести, требовавшая удовлетворения? Им овладело грубое, жестокое желание.

— Ваша новая комната — налево.

Он поплелся за Аделью к лестнице, по которой предстояло подняться обоим. Он знал, что сначала она остановится, чтобы пропустить его и посветить.

В этот самый миг он обхватил ее за талию, хотя сам не мог бы сказать, зачем он это делает.

Она не отбивалась и по-прежнему держала свечу.

Горячая капля стеарина упала на руку Тимара.

— Ты, мой милый, пьян. Ложись спать! — просто сказала Адель.

Он посмотрел на нее мутными глазами. Увидел, как перед ее бледным лицом плясало пламя свечи, увидел изгиб губ, всегда таящих еле уловимую улыбку, насмешливую и нежную; неуклюже бросился к лестнице, споткнулся, ошибся дверью.

— Дверь — налево, — повторила она без всякой злобы.

Очутившись у себя, он услышал, как она тоже поднялась по лестнице, открыла и закрыла за собой дверь.

Потом на пол упали две туфли.

Глава четвертая

Когда достигли кладбища, на Тимара неожиданно нахлынуло чувство одиночества, затерянности на чужбине.

Жозеф был затоплен, пропитан им настолько, что дышал с трудом, словно пронзенный стальным клинком.

Источник этого чувства он сам прежде искал в живописных видах, в пышных кронах кокосовых пальм, в певучести туземного говора, в мелькании черных тел.

Но сейчас было иное — ясное и приводящее в отчаяние значение слов: «Чтобы покинуть африканскую землю, нужен пароход. Он заходит сюда каждый месяц, и только через три недели — Франция!»

Было восемь утра. Желая уйти от самой страшной жары, все покинули отель «Сантраль» в семь часов. Но палило не солнце: накалены были почва, стены, все предметы. Человек самого себя ощущал источником жары.

Тимар лег в четыре утра. С минуты пробуждения его вновь наполнило чувство беспокойства.

Собрались лесорубы, Маритен и все постоянные посетители отеля. Как в провинциальном французском городке, отдельные группы расположились в нескольких шагах от двери. Единственное отличие заключалось в том, что все были в белом и на каждом пробковый шлем, даже на Адели, которая шла за гробом, одетая в свой обычный наряд.

Похоронные дроги заменил тот же грузовичок, что ночью возил их в лес. На этот раз машина была покрыта черным сукном.

Тронулись в путь по красной грунтовой дороге. Потом грузовик свернул на другую — узкую и крутую. По обе стороны от нее потянулись туземные хижины. Не среди них ли была хижина Марии?

Несмотря на жару, шли быстро, так как на малом ходу двигатель давал перебои. Адель одиноко шагала во главе, и походка у нее была самая непринужденная. Она оглядывалась вокруг, иногда оборачиваясь, как человек, идущий по своим делам.

Наконец прибыли на кладбище. Оно раскинулось на вершине холма, возвышавшегося над морем и городом.

Слева из леса вытекала река, и красное с черным судно, стоявшее на якоре, грузило лес.

Происходило ли это от чистоты воздуха? Несмотря на расстояние, можно было различить малейшие детали.

Глаз мог следить за движением плотов, влекомых крошечным буксиром. Слышался стук двигателя, захлебывавшегося тяжелым маслом. Звенели цепи, обхватывая бревна, скрипели лебедки.

А дальше — море. И без конца море, двадцать дней хода на всех парах до берегов Франции!

Были ли провожающие в самом деле на кладбище?

Здесь чувствовалась попытка отдать дань европейским обычаям. Виднелись две-три каменные надгробные плиты, несколько деревянных крестов. И все-таки это мало напоминало кладбище. Тут не было часовни, не было каменной ограды и решетки. Только изгородь из чахлых кустов с крупными фиолетовыми ягодами, но эти ягоды сами по себе лишь свидетельствовали об отдаленности от Европы. А земля была красная! На сто шагов дальше, среди голой пустоши, возвышались ряды прямоугольных холмиков, и на них — ничего: кладбище негров!

Посредине — гигантский баобаб.

Губернатор и другое начальство приехали в автомобиле и ждали, покуривая. Они поклонились Адели.

Приходилось спешить — нигде ни клочка тени. Церемонию сопровождал шум на большом судне, занятом погрузкой.

Пастор был в дурном настроении. Эжен Рено считался католиком. Но либревильский кюре двумя днями раньше отправился в поездку по стране, и английский пастор согласился его заменить.

Четверо негров опустили гроб в недостаточно глубокую могилу и мотыгами накидали на него землю.

Мысль, что когда-нибудь и его, быть может, зароют таким же образом, с отвратительной яркостью показала Тимару путь, пройденный им со времен Ла-Рошели.

Это не было кладбищем! Он был не дома!

Его клонило ко сну, болел живот. Он боялся жары, которая просачивалась под шлем и прикладывала пылающую головню к затылку.

Все провожающие вразброд двинулись в город. Тимар хотел идти один, однако рядом с ним оказалась долговязая фигура Маритена.

— Вы хорошо спали? — смущенно пробормотал тот. — Кстати, вас тоже вызывали? Губернатор, кажется, хочет присутствовать при допросах.

Тимар узнал улочку, где находился комиссариат. Рубашка липла к подмышкам. Ему хотелось пить.

Зала ожидания не было. Поэтому ограничились тем, что принесли стулья, расставили их на земле у веранды.

Но жар отражался ее стеной с такой силой, что нельзя было снять шлем.

Рассыльные-негры сидели на деревянных ступеньках. Дверь канцелярии оставалась отворенной, и было видно, как вошли туда губернатор и прокурор. Пишущая машинка стрекотала в другом конторском помещении.

Каждый раз, когда она останавливалась, долетали обрывки разговоров.

Адель пропустили первой. Лесорубы переглядывались, особенно когда можно было распознать почтительный голос губернатора, вежливо поздоровавшегося с ней.

— …Печальные обстоятельства.., извините нас.., необходимость выяснить.., неприятная история…

Все это отняло не более пяти минут. Послышался шум отодвигаемых стульев. Адель вышла, невозмутимо спокойная, спустилась по ступенькам и направилась к отелю.

— Следующий! — крикнул изнутри комиссар.

Буйу вошел, подмигнув приятелям. Пишущая машинка работала, и ничего не было слышно.

Лесоруб показался на веранде и пожал плечами.

— Следующий!

Тимар, сидевший в конце ряда, не решился попросить у слуги стакан воды.

— Она прежде была любовницей губернатора, — шепнул ему на ухо Маритен. — Это усложняет дело.

Тимар не ответил и только пересел на освободившееся место, когда до банкира дошла очередь и тот вошел внутрь.

— …уверены, что от полуночи до четырех часов утра никто не покидал зала?.. Благодарю вас.

Комиссар проводил Маритена до двери, окинул взглядом веранду и заметил Тимара.

— Вы давно здесь? Прошу вас, входите.

Его круглая голова лоснилась от пота. Тимар последовал за ним в канцелярию. Здесь в силу контраста с ярким светом улицы был полумрак и виднелись лишь тени людей. Одна тень сидела, раздвинув колени, у столика, заставленного стаканами.

— Вот, господин губернатор, господин Тимар, о котором я вам только что говорил.

Губернатор протянул влажную руку.

— Очень рад! Садитесь… Представьте себе, моя жена тоже родом из Коньяка. Она очень хорошо знала вашего дядю. — И, обернувшись к кому-то третьему, продолжал:

— Господин Жозеф Тимар, молодой человек из прекрасной семьи… Господин Полле — наш прокурор. У вас найдется еще стаканчик, комиссар?..

Нужно было привыкнуть к этому полумраку, куда жалюзи бросали полоски света. Комиссар налил виски, нажал кран сифона.

— Как вам пришло в голову поехать в Габон?

Губернатору, толстому, полнокровному мужчине, уже стукнуло шестьдесят. Белые волосы, несмотря на усеянную красными пятнами кожу, придавали ему почтенный вид. Это был веселый, добродушный человек, как многие в его возрасте, облеченные какой-либо властью и дорожащие ею, но еще более дорожащие радостями стола и добрым вином.

— И как раз еще «Сакова»! А вы знаете, что, если б мы не выступили посредниками в истории с санкциями, которые она на себя навлекла, ей пришлось бы объявить банкротство?

— Я не знал. Мой дядя…

— Выставит он наконец свою кандидатуру на выборах в Национальное собрание?

— Кажется, да.

— За ваше здоровье! Хорошее же представление, наверное, составилось у вас о Либревиле. Да, иногда два года проходят гладко, а потом скандалы разражаются один за другим. Этой самой ночью несколько шальных молодцов бросили в лесу женщин. Не скажу, чтобы это облегчало мою задачу в такое время, когда негры взбешены убийством Тома.

Прокурор был намного моложе. Тимар уже видел его в день празднества в отеле, когда тот пил с компанией англичан.

— У вас есть вопросы к господину Тимару, комиссар?

— Особых вопросов нет. Я уже раньше позволил себе вызвать его, так что мы знакомы. Кстати, господин Тимар, если вы все еще живете в отеле, рекомендую вам быть осторожным. Следствие обнаружило некоторые факты…

Он помедлил, но губернатор доверительно продолжил за него, считая, что Тимару можно сказать все.

— Тома, несомненно, убила эта женщина. В наших руках почти полное доказательство. Найдена патронная гильза того же калибра, что у револьвера супругов Рено.

Он протянул ящик с сигарами.

— Не курите? Очень досадно, что это она, но мы на сей раз ничего не можем поделать. Необходимо показать неграм пример правосудия, понятно? За ней установлено наблюдение. За ней следят, куда бы она ни шла. При малейшей неосторожности…

— Мне неясно одно, — пробормотал прокурор, который до этого молчал, — чем бой мог так провиниться перед ней? Нервы у этой женщины не шалят. Она знает что делает.

Тимар предпочел бы, чтобы его допрашивали как других: задавали сухие вопросы, а он стоял бы перед столом.

Почему все так упорно, с таким любопытством разглядывают его и отводят ему особое место в городской жизни? Вплоть до властей, которые теперь допустили его в свой круг и посвятили в свои тайны.

— Само собой разумеется, вы ничего не знаете? Лесорубы помалкивают. Ни один ничего не скажет, это естественно. В другое время мы, вероятно, могли бы замять дело. Вы не видели, чтобы в течение вечера кто-нибудь выходил?

— Не видел никого.

— Надо вам в один из ближайших вечеров пообедать у нас, — предложил губернатор. — Жена будет очень рада с вами познакомиться. Не забудьте также, что у нас есть клуб, очень скромный клуб, и помещается он напротив мола. Это лучше, чем ничего. Если вам захочется сыграть в бридж…

Он поднялся и с непринужденностью человека, привычного к аудиенциям, положил конец разговору.

— До свидания, любезный друг. Если я вам почему-либо буду нужен, пожалуйста, не стесняйтесь.

Тимар поклонился неловко и слишком официально.

На улице, лишь только он увидел море, плоское, как пруд, перед ним опять возникло видение, преследовавшее его в это утро: карта Франции, совсем маленькой Франции, на краю океана, знакомая карта, с реками, департаментами, которые он мог вычертить в памяти, с городами. Губернатор был родом из Гавра, его жена — из Коньяка.

Один из лесорубов — выходец из Лиможа, другой — из Пуатье. Буйу родился в Морване. Все они были соседи. Тимар из Ла-Рошели мог бы за несколько часов приехать в гости к любому из них. Здесь они были объединены, горсточка людей, населявшая узкую полосу возделанной земли на опушке экваториального леса.

Суда приходили и уходили, пароходики вроде сегодняшнего носились как мухи под гудение лебедок. На высоте, господствовавшей над Либревилем, было кладбище, ненастоящее кладбище!

Нет, его подавляло ощущение не только большой дали, но еще и бесполезности своего пребывания здесь.

Бесполезно бороться с солнцем, проникающим сквозь все поры! Бесполезен хинин, от которого его тошнит и который нужно глотать каждый вечер! Бесполезно жить и умереть, чтобы четыре голых негра зарыли тебя на ненастоящем кладбище!

«Как вам пришло в голову приехать в Габон?» — спросил его губернатор.

А он сам? А другие? А тот резидент «Сакова», который из дебрей леса грозит застрелить всякого, кто попытается занять его место?

Стоял август. В Ла-Рошели, близ входа в порт, на пляже, окаймленном тамарисками, молодые люди и девушки лежали на песке.

«Тимар? Он уехал в Габон».

«Счастливчик! Какое чудесное путешествие!»

Несомненно, о нем говорили именно так. А он в это время брел подгибающимися ногами по местности цвета свинца. Мысль о возвращении щекотала его нервы.

Тимар стыдливо отклонял ее.

Жозеф в самом деле был племянником Гастона Тимара, генерального советника и будущего депутата Национального собрания. Но он не сказал, что отец его служил в мэрии, а ему самому из-за недостатка средств пришлось расстаться с университетом. По той же причине он не мог ходить с друзьями в кафе или казино.

Лодка, которая должна была доставить Тимара на его пост в глубине страны, все еще лежала на песке, среди туземных пирог. Никто не чинил ее, никто не думал о том, чтобы привести ее в порядок.

И вдруг в приливе ярости, смутившей его самого, он принял решение и даже задрожал от собственной смелости. Вблизи берега стоял гараж, где ремонтировали автомобили, всякие машины, мелкие суда. Тимар вошел туда и увидел какого-то белого, который пытался оживить старенький автомобиль, заставляя кучку негров толкать его.

— Вы могли бы починить лодку, что стоит вон там?

— За чей счет? «Сакова»?

И механик помахал пальцем, дав понять, что работа ему не подходит.

— Простите. За мой собственный.

— Это другой разговор. Вы знаете, тут дела наберется на тысячу франков.

Какая-то темная сила продолжала толкать Тимара вперед, требуя от него действия. Он открыл бумажник.

— Вот тысяча франков. Но только лодка мне нужна спешно!

— Я попрошу у вас три дня. Выпьете чего-нибудь?

— Благодарю.

Жребий брошен! Через три дня лодка будет готова, и Тимар отправится в ней на завоевание своего поста, потому что это должно стать истинным завоеванием.

Решительным движением он толкнул дверь отеля.

Зал был пуст, погруженный в полумрак, как обычно африканские дома. Приборы разложены для завтрака, но Адель сидела за стойкой одна.

Не глядя на нее и не успев даже сесть, Тимар объявил:

— Через три дня я уезжаю.

— О! В Европу?

— В лес!

Эти слова, которые было так приятно произнести, лишь вызвали на устах Адели ее двусмысленную улыбку. Тимар, обозлясь, сел в угол и сделал вид, будто читает газеты, уже дважды им прочитанные. Она не обращала на него внимания. Ходила по залу, отдавала распоряжения на кухне, переставляла бутылки, раскрыла кассовую книгу.

Тимар бесился, ему хотелось взволновать ее. С первых же слов он понял, что говорит бестактно, но было поздно.

— Вы знаете, что нашли гильзу?

— А-а!

— Гильзу от пули, убившей Тома.

— Я поняла.

— Кажется, это не произвело на вас большого впечатления?

Она повернулась к нему спиной, занялась бутылками.

— Какое впечатление, по-вашему, это должно было на меня произвести?

Они перебрасывались репликами через пустой зал, разрезанный на полосы света и тени, насыщенный влагой. И снова Тимаром овладело желание близости с Аделью, внезапное желание, унизительное для него.

— Вам надо быть осторожней.

Он не хотел угрожать. Но был не прочь немного припугнуть ее.

— Эмиль!

Тот сейчас же прибежал.

— Поставь на столы графины с вином.

С этой минуты бой шнырял между ними по залу.

Он появлялся то перед одним столиком, то перед другим, с незамытым пятном на белом костюме.

Пришли лесорубы, за ними — Маритен, счетовод нотариуса, англичанин-коммивояжер. Создалась обычная обеденная атмосфера, но с перешептыванием и заглушенным смехом по поводу событий ночи.

Однако самое осунувшееся лицо и самые усталые глаза были у Тимара.

Вечером он до последней минуты оставался в своем углу, делая вид, что читает. Первым удалился Маритен, лесорубы до десяти часов резались в карты, потом ушли тяжелой походкой. Бой запер двери и жалюзи, погасил часть ламп, и за все это время Тимар не сказал Адели ни слова, даже не взглянул на нее.

Она сидела за стойкой и запирала на ключ выдвижные ящики. Читала ли она его мысли? Поглядывала ли на него? Следила ли время от времени в течение вечера за ним?

Он слышал, как бой объявил:

— Готово, мадам.

— Хорошо, иди спать.

Она зажгла свечу, так как движок, питавший отель электрическим током, уже не работал.

Тимар нерешительно поднялся, подошел к стойке Когда он был уже близко, Адель со свечой в руке направилась к лестнице.

— Вы идете?

— В какую комнату мне идти?

— Ну.., в прежнюю.

Ту, что он занимал в первые дни, ту, куда она однажды утром пришла к нему и откуда его выселили только затем, чтобы поставить гроб!

Она предлагала ему подсвечник. Тимар отлично понимал, что стоит ему взять его, все будет кончено: она уйдет к себе. Волей-неволей ему придется лечь спать.

И он оставался на месте, неловкий, колеблющийся.

— Адель!

Ему трудно было продолжать. Он сам не знал, чего хотел. Он был похож на ребенка, который хнычет без причины или, скорее, потому, что чувствует себя обиженным, обиженным всем на свете, но не ясно чем.

Адель была слабо освещена. Все же он уловил на ее лице беглую улыбку. Женщина сделала два шага в сторону комнаты Тимара и отворила дверь. Пропустив его вперед, она закрыла дверь за собой и поставила свечу на туалет.

— Что ты хочешь?

Свет обрисовывал форму ее тела под платьем, черным с рыжеватыми отблесками.

— Я хотел бы…

Как и накануне вечером, он приблизился к ней с протянутыми руками, коснулся ее, но не посмел привлечь к себе. Она не отталкивала его, только чуть отвернулась.

— Ты отлично знаешь, что не уедешь через три дня.

Ложись.

Продолжая говорить, она сняла платье. Развернув москитную сетку и оправив простыню, встряхнула подушки.

Адель улеглась первая, как если бы они всегда спали вместе в этой постели, и спокойно ждала его.

— Погаси свечу.

Глава пятая

Тимар проснулся более спокойным. Еще не открыв глаза, он уже знал: место рядом пусто. Он ощупал его рукой и улыбнулся, прислушиваясь к звукам в доме.

Бой подметал зал. Адель, вероятно, сидела за стойкой.

Он лениво поднялся, и первой его мыслью при взгляде на окно было: «Пойдет дождь!»

Как в Европе! И — тоже как в Европе — он поморщился, подумав, что придется взять зонтик. Небо нависло низко, небо мрачного серого цвета. Казалось, что не пройдет и пяти минут, как хлынет ливень, но и теперь ощущалось жаркое и влажное излучение невидимого солнца. Но дождя не будет. Не будет еще по крайней мере полгода. Тимар находился в Габоне! Подойдя к умывальному тазу, он улыбнулся покорной и несколько иронической улыбкой.

Он провел беспокойную ночь. Не раз, наполовину проснувшись, приоткрывал глаза и видел молочно-белую фигуру женщины, лежавшей подле него. Она прильнула к нему, положив голову на согнутую руку.

Спала ли сама Адель? Дважды она заставила Тимара изменить положение: он не мог лежать на левом боку — было трудно дышать. Когда он в последний раз открыл глаза, было уже светло, и Адель, стоя у двери, разыскивала оброненные шпильки.

Тимар пополоскался в воде, вытерся и стал рассматривать в зеркале свое утомленное лицо. Его смущала небольшая проблема, но он не желал ломать над ней голову, и притом у него было слишком мало опыта с женщинами, чтобы ее разрешить.

Он был убежден, что Адель не спала и даже не смыкала глаз, что провела всю ночь подле него, положив голову на свою согнутую руку и глядя перед собой в темноту. Что же это значило?

Тимар не хотел тревожиться. Умываясь, он принял решение: предоставить все случаю и откликаться на события, только если это будет необходимо.

Он спустился по лестнице и увидел, что все небо в тучах. Это еще более усиливало жару. Пройдя каких-нибудь десять шагов, Тимар уже взмок. В кафе Адель сидела на своем месте за стойкой, держа в зубах карандаш. Тимар не знал, что делать, и протянул ей руку.

— Добрый день.

Она ответила, чуть заметно вскинув ресницы, послюнила кончик карандаша и вернулась к прерванному занятию.

— Бой! Завтрак господину Тимару.

Два раза ловил он на себе ее задумчивый взгляд, но этот взгляд мог быть и бессознательным.

Наконец Адель заперла ящик кассы, сложила какие-то бумаги на стойке, обошла ее и подсела к столику Тимара. Так она поступала впервые. Прежде чем заговорить, женщина еще раз нерешительно оглядела его.

— Вы в хороших отношениях с дядей?

Трудно было найти слова, которые смутили бы его сильнее. Итак, она тоже интересуется знаменитым дядей?

— Да, в самых лучших. Он мой крестный, и я перед отъездом побывал у него, чтобы проститься.

— Он левый или правый?

— Он принадлежит к партии, именующей себя народными демократами или как-то в этом роде.

— Я думаю, вы знаете, что «Сакова» близка к банкротству и со дня на день может объявить себя несостоятельной?

Тимар, озадаченный, пил кофе и задавал себе вопрос: с этой ли женщиной, обдумывающей каждую фразу, прежде чем произнести ее, он действительно провел ночь? И так ли уж отличается она от Адели, которую он недавно обнимал. Это был час, когда в отеле царила самая непринужденная атмосфера, час уборки, мелких домашних хлопот. В комнаты доносился гул туземного рынка, хотя он и находился от них на расстоянии четырехсот метров. По улице проходили женщины в набедренных повязках, неся на головах кувшины или съестные припасы, завернутые в банановые листья.

Адель была бледна. На ее лицо матового цвета с нежной и гладкой кожей, казалось, не влияло пребывание на свежем воздухе.

Были ли у нее в юности такие же глаза и веки с тонкой сетью морщинок? В шестилетнем возрасте Тимар пережил сильную любовь, память о ней и сейчас волновала его. Он питал ее к учительнице. Тимар жил тогда в небольшом городке, где девочки и мальчики учились вместе в средней школе. Учительница тоже постоянно ходила в черном, и в ее облике ощущалась та же смесь суровости и нежности, такое же умение владеть собой, столь чуждое характеру Тимара. Вот и теперь, к примеру, он хотел бы взять руку Адели, смотреть ей в глаза, болтать всякую чушь, намеками говорить о ночных воспоминаниях. Однако при виде лица Адели, похожего на лицо учительницы, исправляющей письменные задания, Тимар терялся, краснел и все же, как никогда, желал ее.

— Вообще говоря, вы рискуете возвратиться во Францию без гроша.

Слова неприятные, пожалуй, недопустимые. Но эта женщина умела непонятным для него образом придать им сердечность.

Адель обволакивала его какой-то особой нежностью, свойственной ей одной и не передаваемой ни словами, ни жестами.

Бой начищал до блеска медные приборы на стойке.

Адель всматривалась в лицо Тимара, как если бы глядела на него издалека.

— Между тем есть возможность в три года сделать миллион.

Слушать это от другой было бы нестерпимо.

Но вот она встала. Шагая из конца в конец кафе, заговорила еще более четко. Ее высокие каблуки, постукивая по плиткам, отбивали ритм точных фраз, отделенных одна от другой всегда равными паузами.

Своеобразный голос Адели многие сочли бы грубоватым, но он так подходил к ней! То глуховатый, то полный резкой простонародной музыки, он отлично подходил к ее улыбке.

Что она говорила ему? К ее речи примешивались другие впечатления: непрерывное шествие по улице негритянок, сильные икры боя в коротких белых штанах, хриплый кашель дизеля, который кто-то регулировал.

А кроме того, картины, порождаемые ее словами. Она заговорила о лесорубах, и Жозеф сейчас же представил себе лицо Буйу, освещенное керосиновой лампой в хижине Марии.

— Они не покупают земли, но правительство дает им концессии на три года.

Почему, смотря на Адель, он в то же время видел ее, какой она была утром, когда искала шпильки, а он притворялся, будто спит.

Она выбрала на полках бутылку, поставила на стол стопки, наполнила их кальвадосом. Не из Нормандии ли эта женщина? Вот уже третий раз он видел, как она пила яблочное вино.

— Первые колонисты получали концессии на тридцать лет и больше, а также отличные долгосрочные ипотеки.

Это слово долго звенело у Тимара в ушах. Она продолжала, а он тщетно припоминал, где его слышал.

— По общему правилу, с тех пор в случае смерти колониста владение переходит к государству, но…

Она никогда не носила чулок, но Тимару редко приходилось видеть такие белоснежные ноги. Он разглядывал их, так как чувствовал, что Адель наблюдает за ним, как бы желая составить себе о нем окончательное мнение.

Вошел негр и поставил на прилавок рыбу.

— Беру. А заплачу в следующий раз.

Она пила спиртное, как лекарство, скрывая гримасу.

— Здесь есть некий Трюффо. Он живет в Габоне уже двадцать восемь лет и совсем одичал. Женился на чернокожей, и она принесла ему не то десять, не то двенадцать детей. Он разъярен тем, что теперь, в дни моторных лодок, от Либревиля до его концессии всего день пути.

Их взгляды встретились. Она понимала — Тимару это было ясно, — что он плохо слушает, но по ее чертам лишь изредка проскальзывала тень нетерпения. Она продолжала, нисколько не смущаясь, как учительница его детских лет, которая доводила урок до конца, даже если дети не слушали ее.

Здесь была та же атмосфера рассеянности, лени, желание делать не то, что надо, и та же покорность.

Тимар мысленно нарисовал себе Трюффо в виде библейского патриарха, окруженного своими цветными детьми.

— Имея сто тысяч франков…

Тимар вновь увидел, как он дает механику тысячу франков из оставшихся у него трех тысяч на починку лодки.

— Его старший сын хочет получить образование в Европе.

Рука Адели легла на руку Тимара. Адель словно просила, чтобы он уделил ей одну минуту, всего лишь одну минуту серьезного внимания.

— Деньги внесу я. А вы «внесете» влияние вашего дяди. Министр колоний — член той же партии, что и он.

Ваш дядя похлопочет, чтобы сделали исключение и…

Когда он снова поднял на нее глаза, она, как только что за стойкой, послюнила кончик карандаша и теперь писала, диктуя себе вслух слог за слогом:

«Дела „Сакова“ плохи тчк Могу остаться без должности тчк Нашел комбинацию зпт обеспечивающую блестящее будущее тчк Необходимо зпт чтобы вы поехали Париж министру колоний зпт получили особое разрешение передачу мне долгосрочной аренды Трюффо тчк Дело очень спешное зпт так как может получить огласку тчк Нашел капитал для эксплуатации владения и рассчитываю на вашу всегдашнюю доброту деле зпт которое принесет мне состояние тчк Обнимаю».

Услыхав последние слова, Тимар улыбнулся. Адель не могла знать, что в их семье мужчины не обнимаются, а главное — что с дядей Тимара не говорят таким фамильярным тоном.

И все время, пока она писала. Жозеф сознавал свое превосходство. Он снисходительно и нежно улыбнулся даже по поводу того, что ее поза, ее манера слюнить карандаш, диктовать себе с чрезмерной старательностью, — все это выдавало и недостаток образования, и принадлежность к низшему общественному классу.

— Это близко к тому, что написали бы вы?

— Довольно близко, да. Изменил бы только несколько слов.

— Измените.

И Адель возвратилась к стойке, где ей нужно было что-то сделать. Когда она опять подошла к Тимару, он читал отредактированную телеграмму. Позже он не мог сказать, в какую именно минуту было принято решение.

Да и было ли оно принято? Так или иначе, незадолго до полудня бой понес телеграмму на почту, и, конечно, деньги ему дала Адель, взяв их из кассы.

— А теперь мой вам совет: нанесите визит губернатору.

Тимар в это утро еще не выходил. Он обрадовался, когда представился повод, но вовсе не собирался идти к губернатору. Все же он сменил взмокшую рубашку.

Город был еще отвратительнее, чем в другие дни.

Его наполнял мутный зеленоватый свет и непонятный предательский зной без солнца. Тимар заметил, что даже у негров кожа местами лоснилась от испарины.

Он невольно ждал удара грома. Но нет! Пройдут дни и недели этой бьющей по нервам предгрозовой погоды без бури и дождя. Опасно было снять шлем, чтобы вытереть голову.

Тимар хотел пройти мимо дома губернатора, глядя в другую сторону, но его окликнул с крыльца комиссар:

— Вы зайдете?

— А вы?

— Я ухожу. Зайдите и выпейте стопку виски у губернатора. Это доставит ему удовольствие. Он много говорил мне о вас.

События разворачивались быстро, слишком быстро, несмотря на тяжелую атмосферу. Тимар очутился в просторной гостиной, в точности такой же, какая могла быть у префекта в Ла-Рошели, Нанте или Мулине. Только две-три леопардовые шкуры вносили нотку экзотики, которой противоречили обои и ковры с улицы Сантье.

— А, это вы, молодой человек!

Была призвана губернаторша, дама лет сорока, не красавица и даже не миловидная. Мещанка, обученная разливать чай и слушать, о чем говорят мужчины.

— Так вы из Ла-Рошели? Вы должны знать моего зятя, департаментского архивариуса.

— Так он ваш зять?

— Виски?

Губернатор сидел, немного раздвинув ноги. Он и его жена обменивались взглядами. Тимар понял, почему губернатор так рад принимать гостей. Он любил выпить.

Жена сдерживала его. Пригласив гостя, он не переставал подливать ему, чтобы иметь повод подлить себе.

— За ваше здоровье! Что, в общем, вы собираетесь делать? «Сакова» дышит на ладан. Говорю вам по секрету, но…

Беседа продолжалась четверть часа. Ни слова не было сказано ни об убитом негре, ни о расследовании. Опять у Тимара до второго завтрака была тяжелая от алкоголя голова. Он находил такое состояние приятным, так как мысли его текли плавно, обходя острые углы.

В отеле на него поглядывали с явным любопытством, но это, конечно, объяснялось тем, что он пил виски у губернатора.

Один из лесорубов рассказывал другим:

— Я дал ему сто франков и пинок в зад. Он ушел очень довольный.

Тимар вскоре узнал, что этим завершилась ночная вылазка в лес. Супруг Марии поднял шум и даже говорил, что поручит одному клерку написать в Лигу Наций. Сто франков и пинок в зад! Каждый внес по двадцать франков, за исключением Тимара: с него не решились спросить.

Он отдыхал до пяти часов дня, потом сошел вниз.

— Губернатор ничего не говорил? — спросила Адель.

— Ничего интересного.

— Я послала негра к старику Трюффо пригласить его для переговоров.

— Но мы еще не знаем…

— Если дело не выгорит, мы просто-напросто отправим его обратно.

Жозеф растерянно посмотрел на нее. А ведь это была женщина, настоящая женщина, с нежной кожей, красивым гибким телом.

Незадолго до обеда Тимар пошел на берег и увидел, что лодка наполовину готова.

— Через два дня вы можете отправиться в путь, — сказал ему механик.

Спустились мутные сумерки, море и небо были ядовито-зеленого цвета. Зажглись лампы. Обед. Бильярд и карты для лесорубов и счетовода, у которого было огромное брюхо.

— Не сыграть ли в шахматы? — спросил Тимара Маритен.

— Да… Нет… Не сегодня.

— Вам не по себе?

— Сам не пойму.

Он слонялся с места на место, не зная, чем заняться.

Не было уголка, где он чувствовал бы себя дома, и он не мог решить, как же ему держаться теперь с Аделью.

Войдут ли они в одну и ту же комнату, чтобы лечь в одну и ту же постель? Это приняло бы характер установившегося порядка, что пугало Тимара, особенно когда он вспоминал, что ее муж Эжен спал здесь всего четыре дня назад.

Между тем он страдал, когда не видел Адели или кто-нибудь из посетителей называл ее по имени..

Наконец, он испытывал потребность объясниться с ней, боялся этого разговора и едва ли когда-нибудь посмел бы к нему приступить. Разговор шел бы о Тома.

Она убила негра? Жозеф был в этом почти уверен, но почему-то не испытывал негодования. Он только хотел знать, как, отчего, а также причину ее душевного спокойствия.

Кафе, освещенное четырьмя электрическими люстрами, наполненное стуком бильярдных шаров и голосами играющих в карты, было похоже на любое европейское провинциальное кафе. Тимар выпил еще две рюмки. Воспользовавшись минутой, когда Адель наполняла чей-то стакан, направился к лестнице.

— Я иду спать, доброй ночи!

Она подняла голову, он увидел ее внушающую страх улыбку, в которой смешивались ирония и нежность. Адель издевалась над ним. Она очень хорошо знала, что он хочет бежать от нее и почему. Это не тревожило ее.

Против своего ожидания, Тимар спал глубоким сном, и, когда проснулся, уже сверкал день. Адель в черном платье стояла рядом.

— Вам лучше?

— Да, но…

Откуда она знала, что ему было плохо? Адель села на край кровати, как в тот раз, когда пришла впервые — от живых Эжена и Тома. Он провел рукой по ее платью, привлек к себе. Это было краткое объятие, вызванное ощущением гладкой и прохладной кожи под мягким шелком. Адель только что приняла душ.

— Мне надо вниз.

Тимар сошел в кафе лишь через два часа. Он оттягивал эту минуту, с удовольствием разбирая всякие вещицы, уложенные матерью и сестрой в его багаж, вещицы нелепые и бесполезные, такие, как наперсток и целый ряд катушек с нитками разных цветов.

«Там тебе придется самому чинить свою одежду!»

У него был даже ассортимент пуговиц.

Мать, наверно, обошла все галантерейные магазины Ла-Рошели, и Тимару казалось, что он слышит, как она говорит:

«Это для моего сына. Он на будущей недели уезжает в Габон. Там не будет женщины, которая бы…»

Жозеф спустился, позавтракал, обменявшись с Аделью лишь несколькими словами, и объявил, что идет к комиссару.

— Хорошая мысль, — откликнулась она.

Он вправду пошел туда, и ему подали традиционный стаканчик виски.

— Что нового? Люди не спрашивают, почему следствие как будто приостановилось? — поинтересовался комиссар.

— Я не слыхал ничего существенного.

— Из леса явился отец Тома. Один туземный клерк, проработавший два года у адвоката, вцепился в него и хочет сорвать изрядный куш, предъявив частный иск на возмещение Бог знает какого ущерба. Кстати, хозяйка еще не взяла себе любовника?

— Не знаю.

— Ну конечно! Такой, как вы, проживет двадцать лет, даже не подозревая о тех мерзостях, что творятся кругом.

Завтрак. Притупляющая сиеста. Аперитив. Обед. И снова Тимар ушел к себе до закрытия кафе. Он не спал.

Слышал все разговоры, стук шаров, звяканье монет на прилавке, слышал, как бой закрывал двери и опускал жалюзи. Адель наконец поднялась наверх. Он колебался, у него не хватало духу встать. Добрых два часа он ворочался, стараясь уснуть в сырой постели.

В десять утра, когда Тимар еще спал, дверь распахнулась, и вошла взволнованная Адель, держа в руке какую-то бумажку.

— Ответ твоего дяди. Читай быстро!

Тимар распечатал телеграмму, плохо отдавая себе отчет в том, что делает. Эта была радиограмма из Парижа:

«Концессию Трюффо легко согласились перевести тчк Рекомендую крайнюю осторожность вопросе капитала тчк Прошу посоветоваться нотариусом Либревиля тчк Без него ничего не подписывать тчк Всего сердца желаю успеха тчк Гастон Тимар»

Жозеф сам не знал, доволен он, рассержен или встревожен. Но он заметил, что Адель, разговаривавшая с ним до этого немного снисходительно, теперь смотрела на него восхищенным взглядом. Казалось, она перестала скрывать чувства, которые таила в себе.

Она не сводила с него глаз и вдруг расцеловала в обе щеки.

— Ничего не скажешь, ты теперь важная персона!

И продолжала с живостью, подавая ему одежду:

— Старик Трюффо внизу. Он мчался сюда вовсю и захватил с собой как премию два ящика виски… Смотри-ка, у тебя новый укус.

Она приставила палец к груди Тимара, чуть ниже правого соска, как уже сделала однажды.

— У тебя кожа женщины… Я сейчас вызову по телефону нотариуса, чтобы договориться о встрече.

Адель ушла. Впервые она была так оживлена. Тимар встал, мрачно глядя перед собой. Внизу звенели стаканы: очевидно, старого Трюффо угощали, чтобы повыгоднее сговориться.

»…Крайняя осторожность.., происхождение капитала…».

Бреясь, Тимар порезался, тщетно искал квасцы и спустился в кафе с кровяной дорожкой на щеке. Он ожидал найти внизу жителя лесов, грязного и всклокоченного. Но увидел перед собой опрятного старичка в отглаженном костюме. Старичок встал и поздоровался с Тимаром.

— По-видимому, это вы пожелали…

Не слишком ли волновался Тимар? Может быть, виновата была струйка крови, зигзагом сбегавшая на подбородок? Или, скорее, зной, в это утро еще более сильный, чем всегда? Тимаром овладело недомогание, которое он ощущал уже несколько раз с тех пор, как жил в Либревиле: впечатление, будто шлем слишком тонок, и если он, Тимар, сию же минуту не укроется от солнца, то упадет на землю. Зрение затуманилось.

Все предметы немного дрожали, как если смотреть на них сквозь пар.

Жозеф стоял перед старичком, который ждал, чтобы можно было сесть, тогда как Адель, облокотясь о стойку, смотрела на них обоих с почти животным удовлетворением. Бой, взобравшись на стул, заводил часы.

Тимар сел и, проведя рукой по лбу, тоже положил локти на стол.

— Стопку виски, Адель!

И слова эти поразили его: в первый раз он назвал ее так в зале кафе, полным голосом, тем же тоном и так же естественно, как лесорубы или счетовод нотариуса.

Глава шестая

— Доволен? — спросила Адель, глядя ему в глаза и положив подбородок на скрещенные руки.

— Доволен? — повторил он, осушая бокал шампанского.

— Мы уже могли бы быть на месте.

Она медленно отчеканивала слоги, и у него было неприятное впечатление, что она испытывает его.

— Разве моя вина, что мы еще не там? — вспылил он.

— Не шуми, Жо. Я ведь этого не сказала.

Он стал болезненно раздражителен и находился в подавленном состоянии. Это было видно по вытянувшимся чертам, по лихорадочному блеску глаз, по необычной подвижности.

— Ну как, детки? — спросил хозяин отеля, в этот вечер облачившийся в белую одежду повара.

Хозяином «Сантраля» отныне стал бывший лесоруб, а потом ассенизатор Либревиля Буйу. Дело решилось внезапно, под общий смех, в один из первых вечеров, когда стало известно, что Адель и Тимар получили лесную концессию. Карточная игра шла вяло. Адель была занята счетами поставщиков.

Не отрываясь от игры, Буйу спросил:

— Скажи-ка, кто теперь будет хозяином балагана?

— Я об этом еще не думала.

— Запросишь дорого?

— Уж ты-то, наверно, не такой богатый, чтобы стоило предлагать тебе!

Они перебрасывались шутками. Потом Буйу подошел к стойке:

— Может быть, нам удалось бы сговориться. Я никогда не держал бистро, но, пожалуй, займусь этим делом.

— Потолкуем завтра утром.

На следующий день они пришли к соглашению.

Буйу внес пятьдесят тысяч франков наличными, а на остаток выписал векселя.

С тех пор прошло три недели, но сегодня Буйу впервые вступил во владение. В костюме повара он предлагал завсегдатаям шампанское. В первый раз со времени кончины Эжена Рено завели граммофон, и к столующимся примешалось несколько обитателей Либревиля.

Тимар и Адель, сидя друг против друга за маленьким столиком, говорили мало. Адель то и дело пристально всматривалась в своего компаньона. Его что-то беспокоило, и он часто хмурился.

Тимар не был болен, а только немного устал, прожив странный месяц с необычно быстрой сменой событий.

И события эти так переплелись, что он лишь с трудом разбирался в их значении.

Не успел он приехать в Либревиль, как уже очутился с Аделью в конторе нотариуса. Адель села рядом с нотариусом и одновременно с ним читала условия договора, пальцем указывая на пункты, требующие дополнения или изменения. Концессию выдали на имя Тимара, но между ним и вдовой Рено был заключен договор о товариществе. Она вкладывала в дело двести тысяч франков: сто тысяч за концессию и другие сто тысяч — как оборотный капитал. Все предусмотрено, все в порядке, и Тимар, не находя никаких возражений, подписывал документы, которые клали перед ним один за другим.

С этого времени ему пришлось заботиться о множестве мелочей, но он выработал для себя особый режим, ставший для него потребностью. Одной из таких потребностей оказалась прогулка по красной набережной, обсаженной кокосовыми пальмами. Тимар делал остановку против рынка, затем — в том месте, где причаливают пироги с рыбой, и, наконец, на молу, против губернаторского дома.

В жаркие часы эта прогулка была чрезвычайно тягостна, но Жозеф тем не менее ежедневно, как по обязанности, предпринимал ее, всякий раз спрашивая себя, к кому пойдет выпить виски. Чаще всего он заглядывал к комиссару полиции.

— Продолжайте свою работу! — говорил он, садясь.

— Я как раз кончил. Что нового? Виски?

Они болтали в темном полумраке канцелярии. Это продолжалось до тех пор, пока жители Либревиля не узнали о концессии и о товариществе Тимар — Адель.

Вмиг комиссар стал другим человеком. Чувствовалось, что он раздражен. Он курил трубку, выпуская маленькие клубы дыма и разглядывая полосы тени и света.

— Вы знаете, что следствие еще не закончено и что наше мнение осталось прежним? Скажу вам правду: нам не хватает револьвера. Адель спрятала его. Возможно, в один прекрасный день…

Комиссар встал, прошелся по комнате.

— Вы, может быть, поступили неосторожно. Такой молодой человек, как вы, с блестящим будущим…

Тимар в подобных случаях занимал неизменную позицию. Изобразив снисходительную, ироническую улыбку, он вставал и брался за шлем.

— Не оставить ли нам эту тему?

Он уходил с большим достоинством и, пока был в поле зрения собеседника, следил за своей походкой, стараясь придать себе вид человека, который знает что делает.

После того как он поставил себя по другую сторону баррикады, наиболее логичным для него было бы больше не посещать трех лиц, представлявших вражеский стан: губернатора, комиссара полиции и прокурора. Все же он решил обойти их всех, гонимый смутным инстинктом, стремлением порисоваться или надеждой.

У прокурора все было довольно просто. Гостю подали одну за другой три стопки виски, и хозяин прочитал ему резкую проповедь.

— Вы, милый мой, легко можете пойти ко дну. Меня это не касается. Но попытайтесь же вовремя остановиться! Адель — красотка. В постели ничего лучшего не надо. А вообще — грош ей цена. Понятно?

И Тимар при всей своей самоуверенности поспешил уйти.

А у губернатора его ждал грубый удар. Когда он сидел в приемной, в кабинет вошел бой, которого он хорошо знал, и Тимар услыхал, как губернатор, не понижая голоса, произнес:

— Скажите этому господину, что я очень занят и не знаю, когда смогу его принять.

Тимар сохранил невозмутимый вид, только уши у него покраснели. Он привык — даже тогда, когда за ним никто не следил, — натягивать на лицо равнодушную улыбку.

Пройдя по набережной в обратном направлении, он возвратился в окутанный полумраком отель. Адель за кассой, столующиеся. Он продолжал вести себя как обыкновенный жилец, ел вместе с другими, и между ним и хозяйкой нельзя было заметить ни малейшей близости.

Он кричал, как Буйу или Косоглазый:

— Адель! Рюмку перно!

Его научили пить перно. Он усвоил себе и другие привычки, которые приобрели священность обрядов.

Например, в полдень, прежде чем сесть за стол, он играл партию в кости и угощал партнеров рюмкой перно. Вечером, сразу же после обеда, отводили два столика для игры в белот, и Тимар просиживал здесь до самого конца. Время от времени он или кто-нибудь другой кричал:

— Адель! Всем того же самого.

И так вплоть до условного языка, который ему пришлось изучить. Иной раз завсегдатаи обменивались взглядом, означавшим: «Он делает успехи!»

Случалось, Тимар испытывал к себе отвращение за то, что сидит час за часом с картами в руках, отяжелевший от алкоголя, в притупляющей жаре зала.

В такие минуты он становился обидчив, делал из мухи слона.

В общем, он больше не принадлежал к стану официальных лиц, не желал встречаться с представителями власти и серьезными людьми. С другой стороны, проживи он так хоть двадцать лет, он не стал бы похож ни на лесорубов, ни на толстобрюхого счетовода, которые за картами пользовались целым словарем выражений, неизвестных Тимару. После того как закрывали ставни и запирали двери, Адель первая со свечой в руке поднималась по лестнице: движок к тому времени прекращал подачу электричества. На площадке, как обычно, Тимар в нерешительности останавливался. Адель оборачивалась и смотрела на него. Иногда он говорил:

«Спокойной ночи!» Она отвечала ему теми же словами, протягивала свечу и уходила к себе, не поцеловав и даже не пожав руки. Иногда он почти беззвучно шептал:

«Заходи!» Она догадывалась по едва заметному движению губ, непринужденно входила к нему, ставила свечу на туалет, откидывала москитную сетку, стелила постель и ложилась, терпеливо ожидая его.

— Ты устал?

— Нет.

Он не хотел поддаваться усталости. На самом деле он едва держался на ногах, хотя не работал и ни к чему не прилагал особых усилий. Должно быть, усталость вызывало пониженное давление, оно же приводило к ощущению пустоты в голове и смутной тревоги, от которой он начинал дрожать, словно над ним нависла какая-то угроза.

Часто, сжимая Адель в объятиях, он задавал себе вопросы, остававшиеся без ответа. Любит ли она его?

Какую любовь эта женщина может питать к нему? Обманывает ли она его? Обманет ли в будущем? Из-за чего она убила Тома? Из-за чего…

Но Жозеф ни о чем не спрашивал: не хватало смелости. Он боялся ответов, потому что дорожил ею. Когда в одиночестве он бродил по набережной, стоило ему вспомнить о ее голом под платьем теле, как он начинал смотреть на всех мужчин с ненавистью.

Больше всего его тревожил ее взгляд. С некоторого времени Адель подолгу глядела на него. Даже в темноте, обнимая ее, он чувствовал этот взгляд. Со своего места за стойкой она разглядывала его во время еды. Разглядывала и за игрой в белот или занзи. И этот взгляд судил, быть может, снисходительно, но судил!

Что она думает о нем? Да, это ему очень хотелось знать.

— Не следует пить перно. Оно тебе вредно.

Но он все равно пил. Именно потому, что был не прав, а она — права.

Чтобы покончить с формальностями, нужно было дождаться документов из Парижа. Они прибыли пароходом уже пять дней назад. Тимар не пожелал выйти на мол. Из своей комнаты он видел на рейде французский пароход и следил взором за его катером, направившимся к берегу.

— Раз отель продан, ничто не мешает нам отправиться хоть завтра, — сказала ему Адель. — До концессии на лодке всего день пути.

Но они не уехали ни в этот день, ни на следующий.

Тимар собирался в путь неохотно, выискивал предлоги для отсрочек, затягивал приготовления.

Теперь Жозеф злился, ощущая на себе взгляд Адели и отлично зная, что она думает. Она думает, что он трусит, что перед самым отъездом из Либревиля он во власти бессмысленной паники и цепляется за мелкие привычки, ставшие его жизнью.

Это была правда. На всю обстановку отеля, сперва ему враждебную и ненавистную, он стал смотреть другими глазами. Он узнал ее во всех деталях. Пустые мелочи казались ему волнующими, как, например, та сделанная неграми бледная маска, что висела на середине серой стены. Маска была тускло-белая, стена выкрашена жемчужной темперой, и они на редкость тонко гармонировали между собой.

Покрытая лаком стойка сама по себе могла создать иллюзию безопасности: она ничем не отличалась от стойки любого провинциального кафе во Франции, с такими же бутылками, такими же марками аперитивов и ликеров.

И так вплоть до утренней прогулки, пути через рынок, остановки напротив рыбаков, вытаскивающих на песок пироги.

В кафе вокруг их столика разговоры сливались в однообразный гул. Иногда Адель, не меняя позы, отвечала на обращенную к ней фразу. Но она все время, положив локти на стол и подперев руками подбородок, не переставала рассматривать Тимара, который курил сигареты и со злостью клубами выбрасывал дым.

— Будет у вас что-нибудь для немецкого парохода, он через месяц придет для погрузки? — спросил кто-то.

— Возможно, — ответила Адель и рукой разогнала дым, застилавший лицо Тимара.

Буйу шутил, подчеркивая забавность своего белого колпака, высотой в сорок сантиметров, украшенного трехцветной кокардой.

— Разрешите, дорогой друг, налить вам бокал амброзии? Кстати, почем обошлась мне эта амброзия? Клиентом я платил за нее по восьмидесяти франков за бутылку. А теперь?

Люди смеялись. Буйу входил во вкус своей роли, отпускал непристойные шутки.

— Мадам сегодня ночует здесь? С этим молодым человеком? Бой, вы отведете принца и принцессу в зеркальную комнату.

Тимар единственный не смеялся. И все же его дурное самочувствие было скорее физического, чем морального свойства, как если б его заставили дышать ядовитым воздухом. Он уже заметил, что потеет больше других, и стыдился этого, словно порока. В постели Адель часто наклонялась над ним, чтобы провести полотенцем по его груди.

— Как ты разгорячен!

Ей тоже было жарко, но это не проявлялось с такой силой, и кожа у нее оставалась теплой и нежной.

— Вот увидишь, ты привыкнешь к здешним условиям. Когда мы будем там.

«Там» означало в глубине леса, но он боялся не леса.

С тех пор как он пожил в Либревиле, он знал, что хищники не нападают на человека, особенно белого, что змеи убивают меньше людей, чем молния, и что те негры в джунглях, у которых особенно свирепый вид, наиболее миролюбивы.

В лесах водились леопарды, слоны, гориллы, газели и крокодилы. Почти каждый день охотники приносили звериные шкуры. Даже насекомые, мухи цеце, которых он видел в городе, не слишком пугали его — он лишь инстинктивно вздрагивал.

Нет, он не трусил. Однако приходилось покинуть Либревиль, отель, комнату с полосами света и тени, набережную с красной землей и море, окаймленное кокосовыми пальмами, — все, что он так ненавидел, включая занзи за рюмкой перно и белот за рюмкой кальвадоса. Все эти вещи в конце концов создали вокруг него привычную среду, и он двигался в ней без усилий, полагаясь на свое чутье.

Всем этим он дорожил, потому что был во власти непреодолимой лени. Он брился не чаще двух раз в неделю, иной раз часами сидел в одной и той же позе, глядя перед собой и ни о чем не думая.

С Ла-Рошелью, которую Тимар любил, он расстался в бодром состоянии духа. И только когда поезд тронулся и родственники замахали платками, у него защемило сердце. А теперь он не мог оторваться от Либревиля:

Тимар прилип к нему. И даже когда увидел на рейде пароход, у него не возникло желания уехать, что, однако, не помешало ему хандрить целых два дня.

Все было противно, и прежде всего он сам, но это отвращение и эта пресыщенность тоже стали потребностью. Вот почему его злило, когда на нем слишком долго останавливался взгляд Адели. Она понимала! А то, чего не понимала, угадывала!

Но тогда почему она его любила или притворялась, что любит?

— Я пойду лягу, — сказала Адель, вставая.

Он оглядел завсегдатаев — все были пьяны. Сегодня Адели не было надобности ждать, пока кафе закроют.

Она больше не хозяйка. Теперь Буйу остановит движок, закроет двери и ставни, поднимется последним со свечой.

— Доброй ночи, господа!

Адель поднялась одновременно с Тимаром, и он впервые за вечер испытал удовольствие, так как она сделала это как нечто совершенно естественное.

— Доброй ночи, друзья!

— Право, ты могла бы нас обнять! Завтра утром вы уедете, и мы вас уже не увидим.

Адель обошла собравшихся, подставила каждому щеку. Косоглазый, более хмельной, чем другие, обнимая, провел рукой по ее груди, но она сделала вид, будто не заметила этого.

— Ты идешь? — спросила она, подходя к Тимару.

Они стали подниматься по лестнице. Снизу, из главного помещения кафе, к ним доносились говор и отельные возгласы.

— Ты весь вечер неважно выглядел. Нездоровится?

— Нет. Я чувствую себя очень хорошо.

Обряды каждого дня. Сначала она отодвигала москитную сетку, потом откидывала одеяло, возилась с подушками, встряхивая их, чтобы убедиться, нет ли скорпионов или маленьких змеек. А затем каждый раз одним и тем же движением сбрасывала платье.

— Чтобы к ночи добраться до места, придется встать в пять часов.

Развязывая галстук, Тимар оглядел себя в зеркале.

Зеркало было плохое, свеча светила тускло, и лицо казалось мрачным, особенно из-за опухших век.

Он вспомнил Эжена, который был вдвое сильнее его.

Вспомнил, как тот спустился по лестнице и, покрывая шум празднества, сиплым голосом объявил, что погибает от гематурии. Обернувшись, Тимар увидел обнаженную Адель. Присев на край кровати, она снимала туфли.

— Ты еще не ложишься?

И как раз в этот миг он подумал: «Эжен умер, а вот она живет!»

Он не делал выводов. Предпочитал оставаться в неизвестности. Ему было страшно. Суеверный страх. Он и она поедут туда. Он умрет, как Эжен. А она с другим, может быть, в этой самой комнате… Тимар скинул одежду и пошел к постели.

— А свеча?

Он вернулся и задул ее.

— Ты сказала, в котором часу?.. — спросил он, укладываясь на поскрипывающем матраце.

— В пять.

— Будильник завела?

Он повернулся к ней спиной, ища в подушке знакомую ямку и ощущая прижатое к нему горячее тело Адели. Она ничего не сказала. Он — тоже. Чтобы не заговорить первым, притворился, будто спит, но глаза его были открыты и все чувства обострены. Он знал, что она тоже не спит и, лежа на спине, разглядывает сероватое светлое пятно на потолке.

Это тянулось долго, так долго, что он стал засыпать и находился уже в полусне, когда услыхал:

— Спокойной ночи, Жо!

Он вздрогнул, но не шелохнулся. Ему показалось, что это не голос Адели: он как-то изменился. Прошло, может быть, минуты три, и ему показалось, что кровать чуть-чуть вздрагивает. Он разом повернулся и сел, вглядываясь в темноту.

— Ты плачешь?

Его слова прервало рыдание, как если бы Тимар наконец разрешил женщине излить свои чувства.

— Ложись! — приглушенным голосом взмолилась она. — Ну же!

Адель заставила его лечь. Она обхватила рукой его грудь и с нежностью пробормотала сквозь слезы:

— Злой! Почему ты такой злой?

Глава седьмая

Когда забрезжил день, лодка отвалила от мола.

Грузовичок Буйу привез Адель, Тимара и багаж.

Маленькая машина стояла на набережной в бледных лучах рассвета. Буйу помахал рукой, провожая взглядом лодку, которая окунулась в первую волну, выпрямилась и исчезла снова.

Кругом море. Чтобы войти в устье реки, надо идти наперерез волне. Негр в стареньком шлеме стоял за рулем. На нем была суконная куртка поверх черного купального костюма, и тем не менее он почему-то не казался смешным. С непроницаемым лицом он смотрел перед собой, а его руки, более светлые, чем остальное тело, лежали на штурвале.

Пока еще виднелись Буйу и его машина, Адель оставалась на ногах, потом села на корме. Она была одета как всегда, только ноги — в мягких сапогах для защиты от москитов.

Это был самый тяжелый час.

Они не разговаривали, не смотрели друг на друга.

Они были как чужие, несмотря на ночную сцену, может быть, как раз из-за этой сцены, оставившей у Тимара мучительное воспоминание. Жозеф не мог бы его описать, так как потерял всякое хладнокровие, всякое представление о действительности и реальных вещах.

«Почему ты плачешь? Скажи мне, почему ты плачешь?»

Он продолжал расспрашивать, но ничего не мог понять из ее слов. Тимар сердился, говорил с оттенком угрозы, так как был сонный и предвидел длинные объяснения.

«Спи! Все прошло!»

Рассерженный, он зажег свечу и стал упрекать Адель в том, что она ничего не понимает. Это у него, а не у нее была причина хандрить. В конце концов у него разыгрался настоящий припадок, и Адели пришлось успокаивать его. И все это в жаркой постели, мокрой от слез и испарины. Самым смешным был финал: Тимар просил прощения!

«Оставь, Жо! Спи! Ты не выспишься».

Он уснул разбитый, положив ей голову на плечо. И вот утром опять все забыто. Между ними не было никаких излияний, скорее холодок.

Они шли открытым морем, в полумиле от линии кокосовых пальм. Миновав Либревиль, лодка переменила курс и вошла в реку, а одновременно — в полосу солнечного света.

Это был конец ночи и всего, что она принесла нелепого и тягостного. Тимар повернулся к Адели. Глаза его улыбались.

— Неплохой вид, — заметил он.

— Дальше будет еще красивее.

Он закурил сигарету, и в эту минуту все его существо было проникнуто оптимизмом. Адель тоже улыбалась. Она поднялась и подошла к нему, чтобы вместе любоваться местностью, а негр не отрывал глаз от горизонта и равнодушно покручивал штурвал.

Несколько пирог неподвижно стояли среди потока.

Проходя мимо, можно было разглядеть негров, таких же неподвижных, занятых рыбной ловлей. Призрачная, волнующая тишина. Хотелось петь что-либо медлительное и могучее, как религиозный гимн, который господствовал бы над шумом лесопильни и поскрипыванием лодки.

Они продвигались вперед — нетороплив, оставляя за собой на воде длинный след. Проехали мимо одинокого дерева, потом — другого.

После первого поворота не было больше ни лесопилен по левой руке, ни океана позади. Не было ничего, кроме крутых берегов и леса, мимо которого шли иногда на расстоянии всего одного метра. Он состоял из живописных деревьев: мангров, чьи корни выходили из земли на высоту человеческого роста, бледных сырных деревьев с треугольным стволом и листьями только на самой верхушке. Повсюду лианы, тростники, а главное — та же тишина, которую, как плугом, взрезало равномерное жужжание двигателя.

— Здесь глубоко? — спросил Тимар с простодушием парижанина, гуляющего в воскресный день за городом вдоль Марны.

Негр не отнес этого вопроса к себе. Ответила Адель:

— Здесь, пожалуй, будет метров тридцать. Но в других местах, случается, лодка царапает дно.

— А крокодилы есть?

— Встречаются.

Одним словом можно было отразить его душевное состояние — каникулы. Тимар чувствовал себя на каникулах! Даже солнце казалось ему более веселым, чем обычно.

Вот и первое негритянское селение: несколько хижин под деревьями у самой воды и пять-шесть пирог на берегу. Голые дети смотрели на проплывающую лодку.

Купальщица-негритянка погрузилась по шею и вскрикнула.

— Ты не проголодался, Жо? — спросила Адель.

— Нет еще.

У него была душа туриста. Он добросовестно всматривался в пейзаж, ничего не упуская из виду.

— Покажи мне окуме.

Она поискала взглядом и затем указала на одно из деревьев.

— Вот это? И оно такое дорогое?

— Это единственное здешнее дерево, годное для изготовления фанеры. Его обрабатывают особыми машинами. Вся работа механизирована.

— А красное дерево?

— Тут его нет. Мы увидим его выше, через час или два.

— А эбеновое?

— Тоже скоро. В низовье драгоценные породы давно вырублены.

— Но у нас еще есть эбеновое дерево?

В первый раз он сказал «у нас».

— Есть и эбеновое и красное. Да! Кроме того, старик Трюффо подсказал мне, кажется, неплохую мысль. На концессии тьма орхидей. У него есть книга, где говорится об этих цветах. Некоторые орхидеи продаются в Европе по цене до пятидесяти тысяч франков за растение. Так вот, он нашел цветы, напоминающие описанные в книжке.

Почему сегодня все было так прекрасно? Все устраивалось само собой. Вид местности как-то подбадривал.

Неужели было так же жарко, как в другие дни? Тимар этого не замечал.

Они плыли уже два часа. Лодка вдруг пошла вкось, приблизилась к берегу и выбросилась на песок. Негр, по-прежнему невозмутимый, остановил двигатель и кинул швартов оказавшейся на берегу женщине. На ней вместо одежды был служивший передником пучок сухой травы.

— Что мы тут будем делать? — спросил Жозеф.

Негр обернулся к нему:

— Остудим двигатель.

У берега стояло несколько пирог. Подальше виднелась деревушка примерно из пятнадцати хижин. Тимар и Адель выпрыгнули на берег, негр-рулевой и негритянка болтали и хохотали.

Посреди просеки тянулся рынок. Пять женщин — из них четверо очень старых — сидели на корточках перед циновками, служившими выставкой товаров.

У подножия деревьев, высотой пятьдесят метров, в этом лесу, границ которого никто не знал, на циновках лежало всего лишь несколько пригоршней маниока, кучка бананов, пять-шесть копченых рыбешек. Старухи были голые. Две из них курили трубки. Молодая женщина кормила грудью двухлетнего мальчонку. Он то и дело с любопытством поглядывал на белых.

Между белыми и туземцами — никакого контакта.

Ни слова приветствия. Адель шла впереди, окидывая взором жалкий товар и нагибаясь, чтобы заглянуть внутрь хижин. Потом она наклонилась и взяла один банан, не заплатив.

Это не вызвало никакой враждебности: просто пришли белые. Они делали что хотели, на то они и белые!

— Подожди меня минутку, — вдруг сказала Адель.

Она решительно направилась к хижине, несколько большей, чем другие, и стоявшей немного в стороне.

Тимар остался обозревать рынок.

Знала Адель здесь кого-нибудь? Какая фантазия взбрела ей в голову?

Тимару надоело рассматривать старух с их убогими припасами, и он повернулся к лодке. Рулевой вышел на берег. Тимар видел его против света в сиянии солнечных лучей, струящихся сквозь листву. Он стоял перед голой молодой негритянкой почти вплотную к ней, но они касались друг друга лишь кончиками пальцев.

И оба хохотали: издавали глухие и медлительные сочетания звуков, не выражавшие ничего, кроме удовольствия.

Не желая им мешать, Тимар пошел обратно. Адель еще не показывалась. Надо бы ему тоже пойти в хижину, но Жозеф не решался. От нечего делать он вынул из кармана пачку сигарет. Голый мальчуган с умоляющим видом протянул руку. В двух шагах протянулась рука старухи, и, когда Тимар бросил ей сигарету, начался натиск. Все негритянки деревни вдруг оказались рядом. Они тянули к нему руки, задевали его телами, оспаривали одна у другой табак. Они кричали, смеялись, толкались, падали на колени, чтобы разыскать в пыли упавшую сигарету. Возвратившаяся Адель улыбнулась, увидев Тимара в схватке с ними.

— Едем!

Проходя через рынок, она взяла еще один банан.

Когда они сели в лодку и двигатель заработал, Тимар настороженно спросил:

— Куда ты ходила?

— Не волнуйся.

— Ты знаешь кого-нибудь здесь?

— Нет, успокойся.

Лодка плыла теперь в более жаркой, более тяжкой атмосфере, и Тимар вдруг ощутил неприятное стеснение в груди.

— Ты не хочешь сказать мне правду?

Адель улыбнулась кротко и нежно.

— Клянусь тебе, что это пустяк.

Почему он стал ворошить в памяти старую историю, которую считал забытой? Одно из его первых приключений с женщинами. Ему было семнадцать лет. Он провел три дня в Париже и в один из вечеров дал какой-то женщине увлечь себя в гостиницу на улице Лепик. Когда они вновь выходили и были в коридоре, женщина сказала, совсем как Адель: «Подожди меня минутку».

Она исчезла в конторе гостиницы. Жозеф слышал, как она с кем-то шепталась, потом вышла к нему с веселым видом.

«Не тревожься. Женские дела». Лишь три года спустя он понял, что она получала в конторе свой процент со стоимости номера.

Почему здесь, на реке, он сопоставлял эти два случая? Он сам не мог бы этого сказать.

Глядя на Адель, более оживленную, чем обычно, он видел перед собой другую, ту, чьего имени даже не знал.

— В этой хижине живут негры?

— Конечно! Здесь нет белых.

Видя, как он нахохлился, она добавила:

— Не делай такое мрачное лицо, Жо! Клянусь тебе, дело этого не стоит.

Негр в дырявом и засаленном шлеме равнодушно смотрел перед собой и чуть поворачивал руль.

Был ли случай в хижине единственной причиной?

Усталость, жара, как видно, тоже портили настроение.

Солнце стояло прямо над головой, и лодка шла не настолько быстро, чтобы создавать подобие прохлады.

Угнетало и бесконечное однообразие пейзажа.

Тимар съел банку тепловатого паштета и черствый хлебец. До этого он уже выпил две рюмки спиртного.

Наступил его час. К полудню у него уже сосало под ложечкой, и он мог подбодриться, лишь проглотив немного алкоголя.

Адель по-прежнему была оживлена. Но она слишком это подчеркивала, и потому Тимар не находил ее оживление естественным. Обычно она так не старалась во что бы то ни стало развлечь его. Прежде была сдержаннее, спокойнее.

Что ей понадобилось в негритянской хижине? И зачем эти улыбки и кокетливые ужимки?

В конце концов Тимар примостился на дне, и его взгляд по мере движения лодки скользил по неровным вершинам деревьев. Жозеф Тимар снова начал терзаться сомнениями.

— Передай мне бутылку.

— Жо!

— Еще что! Я не могу хотеть пить?

— Адель покорно протянула фляжку с виски.

— Будь осторожен, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал.

— С кем? С негритянками, которых могу посетить в их хижинах.

Тимар знал, что несправедлив. С некоторого времени это часто случалось, но он ничего не мог с собой поделать.

В такие минуты он был убежден, что глубоко несчастлив, что именно он — жертва и поэтому имеет право срывать злобу на окружающих.

— Ты бы хоть помалкивала! Ведь сама разбогатела, спаивая людей.

На дне лодки лежало ружье на случай, если встретится какая-нибудь дичь, но, за исключением мелких птиц, ничего не попадалось. Зато мух было множество, и приходилось все время махать рукой, отгоняя их от лица. Тимар, зная, что район реки заражен мухой цеце, вздрагивал каждый раз, когда какое-либо насекомое касалось его кожи.

Вдруг он решительно поднялся и снял куртку, под которой оказалась только рубашка с короткими рукавами.

— Зря ты это делаешь, Жо! Заболеешь.

— Ну и что?

Без куртки ему не стало прохладнее, пожалуй, даже более жарко. Но липкий пот теперь не скоплялся под мышками и на груди, и Тимар испытывал чуть ли не наслаждение от сильного жжения кожи.

— Дай мне бутылку!

— Ты уже много пил.

— Еще раз повторяю: дай бутылку!

Он упорствовал, хотя знал, что негр, несмотря на внешнее безразличие, прислушивался, осуждая обоих: и его, и се. Из духа противоречия Тимар пил много и жадно. Потом улегся на скамью, положив под голову свернутую в комок куртку.

— Послушай, Жо, солнце печет и…

Он не ответил. Его клонило ко сну. Он был разбит, готов околеть здесь, если это неизбежно, но неспособен ни на малейшее усилие, даже чтобы оставаться в сидячем положении.

На один, два или три часа Тимар погрузился в странную дремоту. Он спал с открытым ртом и подсознательно чувствовал, что тело его стало обособленным мирком, в котором совершались таинственные изменения.

Может быть, он превратился в дерево или в гору.

Два или три раза Тимар открывал глаза и видел Адель, пытавшуюся заслонить его от солнца.

Вдруг ощущение надвигающейся опасности, грохот, как при крушении, сбросили его со скамьи. Тимар поднялся растерянный, с блуждающим взглядом и сжатыми кулаками.

— Что еще от меня надо?

Лодка резко накренилась, мимо нее с бешеной скоростью неслась вода. Словно в бреду Тимар увидел, как негр вылезал за борт. Тимар подумал, что его преследуют, заманили в ловушку. Бросившись на чернокожего, он нанес ему сильный удар в лицо и столкнул в воду.

— Вот тебе, получай! Мы еще посмотрим, кто кого!

Глубина здесь была не более полуметра. Лодка налетела на речной порог. Негр с трудом поднимался из воды, а Тимар искал ружье, которое заметил еще утром.

— Какая подлость! Ну, мы еще посмотрим.

Но в этот миг, споткнувшись, может быть о скамью, а может, о ружье, которое искал, Тимар пошатнулся.

Падая, в какое-то краткое мгновение успел увидеть Адель. В ее глазах были страх и отчаяние. Голова Тимара ударилась о что-то твердое.

— Подлость! — еще раз повторил он.

Затем все завертелось, задвигалось, окружающие предметы взлетели к небу, а с высоты опустилась тьма.

К Тимару иногда возвращались проблески сознания.

Один раз, открыв глаза, он увидел, что сидит на дне лодки, поддерживаемый негром, в то время как Адель с трудом натягивает на него полотняную куртку.

В другой раз он узнал склонившееся над ним лицо Адели. Он ощущал прохладную влагу на висках и острое жжение в руках, затылке и груди.

Потом его понесли, и не два человека, а возможно — десять, если не сто. Множество негров, чьи ноги мелькали на уровне его головы.

Они говорили на языке, которого Тимар не знал.

Но Адель изъяснялась на нем легко.

Меж ногами негров виднелись деревья, много деревьев, а за ними мрак, насыщенный испарениями перегноя.

Глава восьмая

Когда Тимар сел на кровати, то увидел прежде всего не Адель, помогавшую ему приподняться, а окружавшие его стены. Они были бледно-зеленого цвета. Значит, ему не померещилось: если одна подробность верна, верно и все остальное.

Тимар нахмурился. Взгляд исподлобья, кривая усмешка, голос судьи:

— Сколько дней я здесь?

Он пристально смотрел на Адель, словно хотел захватить ее врасплох.

— Четыре дня. Почему ты так на меня смотришь?

Она еще подтрунивает над ним, смеется нервным, деланным смехом!

— Дай мне зеркало.

Пока она искала зеркало, Тимар провел рукой по небритым щекам. Он похудел. И стоило ему сделать несколько движений, как он почувствовал себя совсем обессиленным.

— А где Буйу?

Тимар сознавал, что ведет себя безобразно, и это доставляло ему удовольствие. Он угадывал, что его неподвижный, лихорадочный взор внушает страх.

— Где Буйу?

У него были еще и другие вопросы. Вопросы? Скорее обвинительная речь. Лежа с температурой в сорок один градус, он тем не менее многое видел, многое слышал.

А поскольку комната оказалась зеленой…

Это случилось, очевидно, на второй день его болезни, когда Адель, наведя порядок в комнате, недовольно посмотрела на стены. Тимар слышал, как она ходила внизу, отдавала распоряжения, а позднее выкрасила здесь перегородки зеленоватой краской.

Адель не должна знать, что он все слышит. Потолок красил какой-то мужчина.

Кто?.. Буйу?

С этим вопросом сейчас следует покончить. Ведь в запасе еще другой.

— Буйу не приезжал сюда, Жо! Клянусь тебе.

Скверное дело. Но насчет Буйу он разберется позже, хотя почти уверен, что слышал именно его голос и даже слова: «Моя бедняжка Адель!»

Разве не приоткрыла она вечером дверь, чтобы бывший лесоруб мог посмотреть на него, Тимара.

А грек?

Тут она не может солгать. Тут уж он не сомневался, что ясно видел того, и не один, а четыре-пять раз.

Высокий малый, с жирными волосами, худым, обветренным лицом и нервным тиком: он поминутно закрывал правый глаз.

Константинеско.

Да! Когда стены были выкрашены, Адель позвала его, чтобы держать лестницу, пока она мажет потолок.

— Что он здесь делает?

— Константинеско — мастер. Он и раньше работал на концессии, поэтому я его наняла. Тебе надо бы отдохнуть, Жо! Ты весь в поту.

Тимар испытывал потребность говорить, расспрашивать, злиться. Он с ужасом вспоминал некоторые свои ощущения последних дней. Например, его так знобило, как никогда в жизни, и в то же время он покрывался потом с головы до пят, лязгая зубами и крича:

«Принесите одеяло, черт возьми! Разведите огонь!»

«На тебе и так четыре одеяла!» — ласково отвечала ему Адель.

«Ложь! Меня хотят уморить холодом. Где врач? Почему не вызвали врача?»

Возникали бредовые кошмары. На соседней кровати Тимару мерещился Эжен, тот равнодушно смотрел на него.

«Ты еще не привык, малыш. Ничего, свыкнешься. А я, понимаешь ли, теперь набрался опыта».

Опыта? В чем? Тимар сердился, вопил, звал Адель, а она сидела возле него.

Ах, если бы он мог убить ее! Но у него не было оружия. Она глумилась над ним. Вместе с Константинеско, который входил на цыпочках и шепотом спрашивал: «Все еще сорок один?»

Теперь можно будет вывести всех на чистую воду.

У него больше нет жара, он ясно видит окружающие предметы. Тимар открывал и закрывал глаза, чтобы убедиться, что все видит правильно.

— У меня была гематурия, да?

— Ну что ты Жо, какая там гематурия? У тебя был приступ лихорадки, как почти у всех, впервые прибывших в колонию. Ничего серьезного.

— Ах, вот как! Даже несерьезно!

— Тебя, должно быть укусила на реке муха, да еще на таком солнцепеке. Вот и стало трясти. Температура поднялась до сорока одного градуса. Но от этого еще никто не умирал.

Тимар пытался узнать, не переменилась ли Адель.

Он даже наклонился, чтобы посмотреть, носит ли она сапоги. Да, на ней были сапоги.

— Зачем ты их надела?

— Нужно ведь время от времени следить за мастерской.

Какой мастерской?

— Где ремонтируют машины.

— Кто ремонтирует?

В этом «кто» звучала угроза.

— Константинеско, он же механик.

— А еще кто?

— У нас две сотни рабочих-туземцев, они сейчас ставят себе хижины.

— У нас? У кого это «у нас»?

— Да у нас с тобой, Жо, у тебя и у меня.

— А… Прекрасно.

Тимар думал, что «у нас» — это у нее и у Константинеско. Он совсем обессилел, тело покрылось холодным потом. Адель держала его руку в своих и смотрела на него без грусти, даже с легкой насмешкой, как смотрят на безрассудного ребенка.

— Послушай, Жо, тебе надо успокоиться. Завтра ты можешь встать с постели. Лихорадка поражает человека мгновенно, но исчезает так же внезапно. Завтра мы по-хорошему поговорим о наших делах. Все в порядке…

— Ляг рядом со мной!

Она на мгновение заколебалась, и ему стало стыдно, ведь он знал, что постель пропахла болезнью.

— Ближе!

Он прикрыл глаза. Он смотрел на нее сквозь ресницы, оттого лицо ее казалось слегка расплывчатым. Он провел рукой вдоль ее тела.

— Не волнуйся, Жо.

Тем хуже. Ему необходимо убедиться, что она принадлежит ему. И он убедился в этом, потный, дрожащий, со злобой в глазах. Когда он упал на подушку, обессиленный, с ощущением щемящей тоски, Адель спокойно встала, поправила платье и произнесла добродушно:

— Сумасшедший! Ты просто мальчишка, мой большой мальчишка.

Он не слушал больше. Он слышал только, как бьется его сердце и стучит в висках кровь.

Назавтра Адель и Константинеско вдвоем помогли ему спуститься в большую комнату первого этажа. Издали грек, худой и черноволосый, казался моложавым, но вблизи обнаруживались морщинистая кожа и не правильные, лишенные привлекательности черты лица.

Константинеско был почтителен, даже немного заискивал. Когда о говорил, то следил, одобряет ли его слова Тимар.

Дом был пуст. Должно быть, из него выбросили все вещи — мебель и утварь. От этого во дворе образовалась куча хлама, которую подожгли. Сохранили только самое необходимое: столы, стулья, две кровати, их нужно было дезинфицировать.

Тимара усадили в кресло-гамак. Просторная комната с трех сторон выходила на веранду, а стены из кирпича, красного не только снаружи, но и внутри, придавали ей характерный колониальный отпечаток. Спереди участок круто спускался к реке, где полтораста чернокожих строили хижины. С трех остальных сторон дома, менее чем в пятидесяти метрах, уже начинался лес.

— А где спит Константинеско? — с остатком недоверия спросил Тимар.

— В такой же хижине, как и туземцы, позади мастерской.

— А как с едой?

— У него есть негритянка. Она живет с ним.

Тимар с трудом подавил улыбку и отвернулся, увидев, что Адель заметила ее.

— Вот видишь, Жо, все именно так, как я тебе говорила. Дом крепкий, удобный, концессия, которую я всю обошла, лучшая в Габоне, и я уже наняла рабочих.

Теперь тебе нужно несколько дней отдохнуть. Константинеско управится один.

— Ну-ну!

Несмотря ни на что, он оставался мрачен, Тимар знал, что и после нескольких дней отдыха не сможет работать наравне с местными людьми. Он видел, как они под жгучим солнцем ходят то туда, то сюда по участку, и от одной мысли очутиться под палящими лучами, заливающими веранду, он приходил в ужас.

На что он годен? А вот Адель и здесь чувствовала себя непринужденно и просто в своем черном шелковом платье, белом шлеме и мягких сапогах. Она прохаживалась среди чернокожих, на наречии которых говорила, и так распоряжалась, словно всю жизнь провела среди них.

В вещах, оставленных старым Трюффо, она разыскала несколько книг с замусоленными страницами. Среди них оказались Мопассан, Лоти и трактат по химии.

Тимар был не в силах читать романы. А в Европе он их поглощал. Здесь же недоумевал, зачем люди берут на себя труд печатать столько фраз. Когда Адель вернулась, то застала его погруженным в чтение трактата по химии.

Дни были все одинаковы. По утрам он, один или опираясь на руку Адели, спускался в большую комнату, располагался в кресле, время от времени покидая его, чтобы сделать несколько шагов.

Вокруг все уже работали — Константинеско звонил в колокол в шесть часов утра. Грек приходил в высоких сапогах, с хлыстом в руке и докладывал о делах Адели, которая никогда не приглашала его сесть и обращалась с ним без фамильярности.

— Я оставил двадцать человек заканчивать хижины, а остальных отправил в лес. Столы для дома будут готовы к вечеру. Да, я еще послал одного охотника подстрелить буйвола на кормежку черномазым.

Тимар был поражен объемом работ, проделанных за время его болезни. Насколько он мог припомнить, всякий раз, когда он открывал глаза, Адель стояла у изголовья, однако это не помешало ей все налаживать, всем управлять. Правда, она побледнела, под глазами сильнее выступили темные круги.

— Придется построить сарай для лодки, а то как бы двигатель не заржавел к тому времени, когда она понадобится, — заметила Адель.

— Я уже думал об этом, — ответил ей Константинеско. — Два человека ставят столбы налево от поселка рабочих.

Адель и Тимар остались одни. Но она не переставала говорить о делах:

— Вот увидишь, Жо, ты привыкнешь. Это один из самых здоровых уголков в колонии. Через три года мы вернемся во Францию, сколотив миллион.

Как раз это и страшило Тимара.

Ему не хотелось возвращаться во Францию. Для чего? Где он там поселится? Вернется домой? Останется с Аделью?

Два романа, которые попытался прочесть, утвердили его в мысли, что для него нигде нет места. Никогда не поедет он в Ла-Рошель, чтобы проводить с друзьями приятные часы на террасе кафе де ла Пэ!

Жить в Париже с Аделью? Но Адель.., во Франции…

Нет, он предпочитал об этом не думать. Там видно будет! А пока он пытался приноровиться к местным условиям, приобрести необходимые навыки, освоиться с пейзажем. Через несколько дней он сможет выходить, станет следить за работой чернокожих, которые копошатся на берегу. Пойдет в лес и сам укажет, какие деревья валить.

Тимар был еще очень слаб. Стоило ему пять минут походить по комнате с кирпичным, как и стены, полом, и слабость вынуждала его снова сесть.

— Ты уверена, что Буйу не появлялся во время моей болезни?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Она смеялась таким же искусственным смехом, как тогда, когда он расспрашивал ее о посещении негритянской хижины, и Тимар переходил от успокоенности к недоверию, а по существу — от любви к ненависти.

Когда Адели не было возле него, он нервничал и тащился на веранду, чтобы в сотый раз убедиться, что она еще не вернулась. Заметив Константинеско в направлении, противоположном тому, куда направилась Адель, он несколько успокаивался.

На третий день Тимар испытал подлинную радость.

Вопреки советам Адели, он вышел из дома. Шестьдесят негров, уцепившись за огромный ствол окуме, волокли его на катках к реке.

Первое дерево! Его первое дерево! На ослабевших ногах Тимар кружил вблизи почти голых негров. За их спинами Константинеско, по-прежнему в сапогах, командовал на туземном диалекте. Ствол продвигался пядь за пядью. Тела были покрыты потом. Рабочие тяжело дышали.

— Сколько за него заплатят? — спросил Тимар у подошедшей Адели.

— Около восьмисот франков за тонну. Но триста из них уйдет на перевозку. Это бревно должно принести две тысячи франков чистой прибыли.

Тимар поразился, что такая огромная древесная глыба не стоит дороже.

— А если бы это было красное дерево?

Адель не ответила. Она к чему-то прислушивалась.

Тимар также уловил отдаленный стук двигателя.

— Лодка!

Бревно все еще тянули с откоса, и люди вошли в реку, чтобы спустить его на воду. Наступил вечер.

Через полчаса все окутает ночная мгла. Константинеско, более двадцати лет проживший в Габоне, давно снял шлем.

В ту самую минуту, когда надежно обвязанное бревно, похожее на огромное плененное животное, закачалось на воде, из-за поворота вынырнула лодка и вскоре выбросилась на прибрежный песок.

В ней сидели двое негров и белый. Выскочив на берег, он пожал руку Адели.

— Уже устроились?

Это была лодка со съестными припасами. Каждый месяц она поднималась по реке, обслуживая все мелкие береговые посты, привозя почту и продукты для лесорубов.

— Бы, наверно, хотите пить? Войдем в дом.

Молодой человек прежде всего выпил виски, а потом вынул из сумки письмо для Тимара. На конверте была французская марка. Тимар узнал почерк сестры. Он прочел наудачу несколько слов и сунул письмо в карман.

«Мой дорогой Жо!

Пишу тебе из Руайана. Мы приехали сюда на день.

Здесь очень красиво, но, конечно, не так, как в чудесном краю, где ты живешь. С нами сыновья Жерменов, и сейчас мы поедем на глиссере…»

— А мне ничего нет? — спросила Адель.

— Ничего. Ах да, представьте себе, Буйу, спускаясь по реке, потерпел аварию. Ему пришлось несколько дней проваляться в туземной деревне.

Тимар резко повернулся к Адели, но та ничуть не смутилась.

— Бот как! — спокойно произнесла она. Но с этой минуты ее оживление казалось неестественным.

— Что там еще слышно?

— Ничего особенного.

Они находились в большой красной комнате, где стояло всего лишь три корабельных кресла и стол. На берегу негры, тянувшие бревно окуме, вытирали пот и громко смеялись. Константинеско направился к колоколу, возвещавшему начало и конец работ.

— За исключением дела Тома…

Молодой человек не решался продолжать. На вид это был славный парень, немного угловатый и застенчивый. Три недели в месяц он проводил в лодке с неграми, поднимаясь и спускаясь по реке, чаще всего ночуя в палатке среди леса. Во Франции он был коммивояжером и специализировался на отдаленных селениях, где продавал девушкам комплекты приданого с выплатой месячными взносами. В Габоне он занимался своим делом с той же угловатостью, с тем же добродушным весельем, что и в деревушках Нормандии и Бретани.

— Нашли убийцу. Конечно, им оказался негр.

Адель и бровью не повела. Она спокойно переводила взгляд с Тимара на продавца.

— Его арестовали два дня спустя после вашего отъезда. Вернее, его выдал старейшина деревни. С этих пор продолжаются бесконечные прения. Старейшина привел с собой свидетелей.

Тимар, тяжело дыша, наклонился к молодому человеку:

— Что же дальше?

— Негр валяет дурака, клянется, что ничего не знает.

Так как все вопросы ведутся через переводчика, разбор дела затягивается. Все же нашли револьвер, закопанный в хижине, а свидетели утверждают, что обвиняемый волочился за той же женщиной, что и Тома. Кстати, что вам предложить? У меня есть превосходные консервы из лангусты. Если вам нужно горючее, я мог бы уступить бидонов двадцать.

Тимар больше не слушал, он смотрел на Адель.

— Двадцать так двадцать, — ответила она молодому торговцу, — и два мешка риса для наших рабочих. Есть у вас папиросы? Здесь я могу продавать их по три франка за пачку.

— Я вам посчитаю по франку за пачку. Но они у меня идут ящиками по тысяче пачек.

Спускалась ночь. Река почти скрылась из виду. Константинеско включил движок динамо-машины, и лампы окрасились в красноватый, а потом в желтый цвет.

— За пять или шесть пачек…

— Скажите, а из какой деревни задержанный человек?

— Послушай, Жо…

— Имею я право?..

— Из маленького селения в низовье реки.

Тимар поднялся и вышел на веранду. Он смутно различал контуры бревна, напоминавшего судно на якоре. Негры развели костер в центре расположенных по кругу хижин. Подступавший к домам лес был черен, как чернила, за исключением белесого ствола сырного дерева, которое тянулось прямо ввысь.

Чувства Тимара так обострились, что он не расслышал, а скорее угадал слово, которое Адель прошептала сквозь зубы, склонившись к коммивояжеру: «Дурак!»

Глава девятая

— Замолчи, Жо! Умоляю тебя, ведь все слышно!

Голос походил на еле уловимый вздох. И Тимар представил себе неподвижное лицо, обращенное к потолку.

В комнате было темно, лишь открытое окно выделялось светлым прямоугольником, и сырное дерево, белевшее, несмотря на ночной мрак, делило этот прямоугольник на неравные части.

— Скажи правду.

Тимар говорил сухо. Он не двигался и смотрел в пустоту, точнее во тьму, которая была как свод над его головой. Он чувствовал подле себя локоть Адели.

— Подожди до завтра. Когда мы останемся одни, я тебе все объясню.

— Мне необходимо знать это сегодня.

— Что знать?

— Ты убила Тома?

— Тес!

Она не шевельнулась. Они по-прежнему лежали бок о бок.

— Ну же, говори. Ты убила его?

Он ждал затаив дыхание, и в темноте возле него прозвучало спокойное «да».

Тимар резко повернулся, стиснул подвернувшееся под руку запястье Адели, громко крича:

— Ты его убила и вместо себя позволишь осудить другого? Говори! Ты его убила, а по пути сюда пошла в хижину, чтобы…

— Умоляю тебя, Жо! Ты делаешь мне больно. Послушай, клянусь, завтра я тебе все объясню.

— А если мне ни к чему твои объяснения, если я больше не хочу ни видеть, ни слышать тебя, если…

Тимар задыхался. Он никогда еще так не потел. Руки и ноги ослабли. Он испытывал потребность что-либо сделать, все равно что — убить Адель или стучать кулаками в стену. Жозеф предпочел последнее, и женщина тщетно пыталась образумить его:

— Жо, перестань, нас слышит посторонний человек!

Я тебе все сейчас расскажу, только успокойся.

Он перестал стучать кулаками в ссадинах и смотрел на Адель невидящим взором. Может быть, искал, на чем еще излить свой гнев.

Они стояли посреди комнаты, как два призрака.

Приходилось напрягать зрение, чтобы различать черты друг друга. Адель провела платком по влажной груди Тимара.

— Ложись, у тебя снова будет приступ.

Он и сам это чувствовал. Воспоминание о днях лихорадки несколько утихомирило его. Тимар нащупал в темноте стул, придвинул его и сел.

— Говори, я слушаю.

Он не хотел приближаться к ней, чтобы опять не мучить ее, и стремился оставаться спокойным. Но это было болезненное, неестественное спокойствие.

— Ты хочешь, чтобы я вот взяла и все рассказала?

Она не знала, где найти себе место, какую позу принять. В конце концов уселась на край кровати.

— Ты не знал Эжена, он был ревнив, особенно в последнее время, когда чувствовал себя обреченным.

Женщина говорила шепотом, помня о присутствии в соседней комнате постороннего.

— Ревнив? И при этом пожимал руку Буйу, губернатору, прокурору и всем другим, кто с тобой спал?

Тимар если не увидел, то услышал, как она, переведя дыхание, проглотила слюну. На мгновение наступила такая тишина, что за окном ощущалось великое живое безмолвие леса.

Адель легла и ровным голосом продолжала:

— Тебе не понять, это было не то же самое. К тебе я пришла как…

Она не находила слов. Быть может, те, что вертелись у нее на губах, казались ей слишком романтичными…

Как возлюбленная?

— Это было не то же самое, — повторила она, — Ну вот. Тома видел, как я выходила от тебя, и потребовал у меня тысячу франков. Он давно жаждал добыть их, чтобы купить жену. Я отказала. В вечер праздника Тома повторил свою попытку, и тогда…

— Ты убила его… — задумчиво произнес Тимар.

— Он хотел донести.

— Так, значит, это ради меня…

— Нет, я убила его, чтобы найти покой, — возразила Адель с невозмутимой откровенностью. — Я не предвидела, что Эжен умрет так скоро.

Тимар сделал над собой усилие, чтобы сохранить это двусмысленное спокойствие, спасавшее его от потери самообладания. Он пристально смотрел на прямоугольник окна, на ствол сырного дерева, прислушивался к шорохам леса.

— Ложись, Жо!

Он не понимал ее слов. Ему опять хотелось кричать, бить кулаками в стену. Она призналась в убийстве и предлагала лечь рядом с ней, возле ее обнаженного теплого тела!

Как все оказалось просто! Она убила, чтобы найти покой. А он своими расспросами мешает ей наслаждаться этим заслуженным покоем. Она ничего не отрицала, когда он упомянул о губернаторе и других. Ведь с ним это было не то же самое. Он — Тимар — не мог это понять. А вот покойный муж видел разницу.

Была минута, когда он спрашивал себя не избить ли ее до потери сознания?

— А негр, которого арестовали?

— Ты предпочел бы, чтобы меня посадили на десять лет?

— Замолчи! Не задавай мне вопросов!

— Жо!

— Умоляю тебя, замолчи!

Он подошел к окну и прислонился головой к раме.

Ночной воздух леденил пот, струившийся вдоль тела.

Тимар видел лунные блики на воде, возле закрепленного на тросах бревна.

Когда прошло, может быть, минут пять, позади раздался голос:

— Ты все еще не ложишься?

Тимар ничего не ответил и не двинулся с места.

Мысли его блуждали. Он говорил себе, например, что неподалеку от него водятся леопарды и что в Европе на всех пляжах в этот час расходятся из казино.

Возможно, что в каких-то из этих казино показывают экзотические фильмы, банановые деревья, плантатора с тонкими усиками и любовную сцену, сопровождаемую туземной музыкой.

Тимар снова мысленно вернулся к плавающему бревну. В сезон дождей это бревно само спустится по течению, одновременно с другими срубленными стволами. Сотни бревен будут подняты на борт небольшого черно-красного парохода в устье реки. До этого они проплывут мимо деревни, где Адель входила в одну из негритянских хижин.

Как они смеялись, показывая все зубы и не говоря ни слова, негр-рулевой и красивая девушка с обнаженной грудью на берегу реки!

Итак, Эжен мирился с тем, что его жена имеет любовников, лишь бы это были влиятельные любовники, способные приумножить его состояние. Все ясно! Впрочем, разве добыча денег не была ремеслом обоих супругов Рено?

Тимар обернулся, почувствовав устремленный на него взгляд, и притворился, будто вновь погрузился в раздумье. Он немного продрог, хотелось спать. Тимар закурил папиросу.

Как же поступить? Концессия выдана на его имя.

Он использовал кредит своего дяди, семейные связи.

В лесу, напротив концессии, должно быть, водились слоны. Константинеско сегодня говорил ему о них.

Жила ли Адель с Константинеско? Тимар услышал ее более громкое и мерное дыхание. Он воспользовался этим, чтобы бесшумно скользнуть в постель.

Быть может, он ошибся. Во всяком случае, ему казалось, что сейчас она не дышит так спокойно. Адель притворяется, что спит, или же он ее разбудил, и она сдерживает дыхание.

Они не соприкасались, не видели друг друга, но каждый ощущал биение жизни в другом.

Эта женщина действует сообразно своему чутью и воспитанию. Но она никогда не производила впечатления доступной. Пережитые объятия не отразились на ней, не оставили ни малейшего следа. Наряду с нежностью кожи, которую он так любил, в ней ощущалась поразительная свежесть чувств.

Что слоны могут делать ночью в лесу? Тимар, вероятно, находился в полузабытьи, так как слышал собственное дыхание, дыхание спящего человека. Адель протянула к нему руку, коснулась груди на уровне сердца.

Он не пошевелился, притворяясь, будто спит глубоким сном. Потом он ни о чем больше не помнил, кроме звона колоколов и темных и светлых полос перед глазами.

Тимар очнулся. Наступил день. Слышались шаги идущих в лес рабочих. Адели не было.

Около четверти часа, прежде чем встать с постели, Тимар смотрел в потолок и удивлялся своему спокойствию, спокойствию еще очень слабого, выздоравливающего человека, который разом растратил свой маленький запас сил. У него болели разбитые в кровь кулаки, кожа на суставах саднила.

Наконец Тимар поднялся, надел брюки, рубашку, откинул со лба волосы. В нижней комнате увидел коммивояжера, тот завтракал в одиночестве, перелистывая старую газету.

— Хорошо спали?

Тимар искал взглядом Адель, но увидел во дворе лишь Константинеско, отдававшего распоряжения шести неграм.

«Куда она ушла?»

Тимару нечего было ей сказать, но ему не хватало присутствия Адели, хотя бы только для того, чтобы равнодушно смотреть на нее.

— Адель оставила для вас записку.

Как раз в эту минуту Тимар стоял перед стенным зеркалом и был поражен, даже горд бесстрастностью своего лица. А ведь в душе царило полное смятение!

— Записку?

Коммивояжер протянул листок бумаги:

«Мой Жо! Не пугайся. Я должна была поехать в Либревиль, вернусь самое позднее через два-три дня.

Побереги себя! Константинеско знает, что нужно делать. Главное — постарайся не волноваться, умоляю.

Твоя Адель».

Она уехала первым поездом? — с едкой иронией спросил Тимар.

— Вероятно, ночью на лодке. Когда я встал час назад, ее уже не было.

Тимар шагал по комнате, заложив руки за спину, пристально глядя перед собой.

— Послушайте, ничего серьезного не произошло. Я просто выполнил поручение. Прокурору нужно видеть мадам, чтобы покончить с этой историей. Насчет негра…

— Ax, так это вы? — Тимар с холодным презрением посмотрел на бедного малого.

— Все подготовлено. С этой минуты, как задержан виновный, дело улажено. Но для формы необходимо допросить мадам, поскольку ее револьвер…

— Ясно!

— Куда вы идете?

Тимар поднялся к себе в комнату, оделся решительными, непривычно энергичными движениями, потом спустился и спросил у приезжего:

— Вы можете одолжить мне вашу лодку?

— Никак не могу: мой объезд только начинается.

— Две тысячи!

— Клянусь вам..

— Пять тысяч!

— Даже за пятьдесят тысяч! Это не моя лодка, а лодка компании. Если бы еще со мной не было почты…

Тимар вышел из комнаты, не взглянув на него.

Из мастерской, где работал Константинеско, доносился шум движка. Лежа на земле, грек регулировал динамо.

— Вам было известно… — начал, не поздоровавшись, Тимар.

— Вы по поводу того, что…

— Прекрасно! Так вот, мне сейчас же необходима пирога и гребцы. Чтоб все было готово через несколько минут.

— Но…

— Вы меня поняли?

— Мадам сказала мне, уезжая…

— Кто здесь хозяин?

— Послушайте, господин Тимар. Вы можете сердиться на мою настойчивость, но я делаю это для вас.

При вашем состоянии…

— Что еще?

— …я должен противиться всеми средствами.

Никогда у Тимара не было столько причин прийти в бешенство, и никогда еще он не испытывал подобного спокойствия. Жозеф чувствовал себя способным хладнокровно уложить грека из револьвера или одному отправиться в пироге, если его откажутся сопровождать.

— Прошу вас, подумайте. Только что…

— Пирогу сию минуту!

Солнце уже припекало. Константинеско надел шлем, вышел из сарая и направился к хижинам на берегу реки. Лодка коммивояжера была на месте. И у Тимара мелькнула мысль воспользоваться ею, ничего не говоря владельцу. Но к чему усложнять дело?

Грек обратился к нескольким обступившим его неграм. Рабочие переводили взгляд с Тимара на пироги, поглядывали на реку.

— Ну что?

— Они говорят, что уже поздно и придется заночевать в пути.

— Невелика важность.

— Они также говорят, что из-за течения потом нельзя будет подняться по реке меньше чем за три дня.

Грек смотрел на Тимара с жалостью и удивлением.

Должно быть, он уже не однажды сталкивался с подобными случаями и следил за обострением кризиса, как врач, наблюдавший развитие болезни.

— Все равно!

— Я поеду с вами.

— Ни за что на свете! Вы останетесь здесь управлять концессией. Я хочу, чтобы работы не прекращались.

Слышите?

Константинеско отдал несколько приказаний неграм и возвратился в дом вместе с Тимаром.

— В таком случае разрешите дать несколько советов.

Прежде всего, не позволяйте пить своим гребцам и, если хотите добраться здоровым, ничего не пейте сами.

В лодке благодаря ее быстрому ходу ехать прохладнее, в пироге лучи солнца более опасны. Возьмите складную кровать, на случай, если придется заночевать в лесу.

Наконец…

Грек волновался больше собеседника.

— Разрешите мне ехать с вами! Вы меня пугаете.

Подумайте, ваш приезд может все осложнить. Мадам Адель уверена, что сама сумеет выпутаться, в то время как…

— Она делилась с вами?

— Нет, но мне известны подобные истории. Я знаю. как это бывает. Вы приехали из Европы, вы по-иному смотрите на жизнь. Когда вы проживете в Габоне десять лет…

— …то начну для развлечения убивать негров?

— Рано или поздно вы будете вынуждены это сделать.

— А вы сами их убивали?

Я приехал в те времена, когда в лесу белого человека встречали градом стрел.

— А в ответ раздавались выстрелы из револьвера?

— Я знавал одного парня, который спас свою шкуру только тем, что бросил в толпу черномазых динамитную шашку. Вы уже поели? Послушайте меня, поешьте перед отъездом. Подумайте еще раз.

— И не уезжайте? — рассмеялся Тимар, — Спасибо, старина. А вы все еще здесь?

Эти слова были обращены к коммивояжеру. Тот готовился к отъезду и хотел поговорить с Константинеско.

— Нет поручений наверх?

«Наверх» — означало в верховье реки, где еще непроходимее были лесные дебри.

— Кстати, я увижу молодца, которого вы должны были заменить. Помните, того, что обещал влепить вам пулю?

Несколько минут спустя трое белых сошлись на берегу возле бревна окуме. Двое негров столкнули на воду лодку коммивояжера, и она, описав полукруг, с трудом пошла против быстрого течения.

Дюжина туземцев ожидала перед пирогой, куда они сложили кучу бананов, бутылки пальмового масла и маниок. Воздух был раскален. Каждое дуновение бриза обдавало жгучей волной. Константинеско глядел в глаза Тимара, словно говоря: «Еще не поздно!»

Тимар закурил и протянул пачку греку.

— Спасибо, не курю.

— Напрасно.

Ненужные слова, которые произносили, чтобы заполнить паузу. Тимар обвел взглядом ведущий к дому откос, новехонькие хижины туземцев с крышами, покрытыми банановыми листьями, окно наверху против сырного дерева, то окно, откуда он ночью смотрел на лес.

— В путь!

— внезапно скомандовал он.

Гребцы, которые разместились в пироге, кроме загребного, ожидавшего белого, чтобы помочь ему сесть, поняли приказ Тимара. Константинеско явно колебался и наконец сказал:

— Извините меня, но… Вы ведь не причините ей зла? Не усложните дела? Это чудесная женщина!

Тимар сурово поглядел на грека и чуть было не возразил ему. Но нет, к чему? Он сел, насупившись, на дно пироги, и дюжина одновременно поднятых в воздух весел-гребков погрузилась в воду.

Дом быстро скрылся из виду. Еще алела кирпичная крыша, затем все исчезло, кроме верхушки сырного дерева, которая возвышалась над лесом. Ночью Тимар смотрел на его треугольный молочно-белый ствол, лежа рядом с Аделью; сдерживая дыхание, она притворялась спящей. Он упорствовал и ничего ей не говорил.

А быть может, достаточно было сказать одно слово или пошевелить рукой? Позднее Адель украдкой дотронулась до него, но он притворился, будто ничего не чувствует.

Теперь ему хотелось плакать — от презрения, желания, отчаяния, а больше всего — от потребности в ее присутствии.

Они плыли по одной реке, примерно на расстоянии тридцати километров друг от друга. Она сидела с негром в моторной лодке, он — скорчился на дне неустойчивой пироги. Двенадцать весел сразу поднимались из воды, рассыпая сверкающие на солнце жемчужные капли, на мгновение, прежде чем опуститься, они повисали в воздухе, в то время как из горла гребцов вырывалась грустная, похожая на жалобу, с глухим и завораживающим ритмом, песня.

Глава десятая

Негр с гнилыми зубами протараторил десятка три слов. В ту минуту, когда весла были подняты, запевала внезапно умолк и пирога словно застыла на месте.

Тогда дюжина голосов ответила ему громким монотонным, протяжным речитативом, а весла в это время дважды погружались в воду.

И снова низенький человек стал выкрикивать фальцетом слова.

Ритм песни точно совпадал с двумя взмахами весел.

После одинаковой паузы с одинаковой яростной силой звучал хоровой припев.

Припев этот повторялся, быть может, уже в пятисотый раз. Тимар, вытянув шею, зажмурив глаза, ждал минуты, когда солист вновь протяжно запричитает и можно будет разобрать хотя бы отдельные слова. В итоге он установил, что без малого час негр повторял почти один и тот же текст. Маленький человек произносил слова с безразличным видом, но на лицах его товарищей выражение менялось в зависимости от куплетов.

Негры смеялись, удивлялись или грустили.

И каждый раз в тот миг, когда двенадцать резных весел повисали в воздухе, мощно звенело двенадцать голосов.

Тимар был поражен, внезапно осознав, чем занят.

Он поймал себя на том, что наблюдает за чернокожими с доброжелательным любопытством и что сейчас он совершенно спокоен. Это огорчило его, словно измена кому-то — самому себе или драме, которую переживал.

Река непрерывно менялась — она то текла спокойно, то неслась стремительным потоком. Иногда, несмотря на усилия людей, пирогу поворачивало поперек реки. Каждый взмах весел сопровождался сильным толчком, и пирога вздрагивала от носа до кормы. Вначале Тимару было от этого не по себе, но вскоре он свыкся с тряской.

Незаметно для себя он перестал рассматривать туземцев, одного за другим. Большинство из них носили набедренные повязки, но трое были совершенно нагие.

Негры в свою очередь смотрели на белого, сидящего напротив. Они разглядывали его, продолжая петь, смеясь, когда куплет смешил их, иногда с воинственным видом размахивая веслами.

Тимар спрашивал себя, осуждают ли они его, создалось ли о нем представление, отличное от их привычного представления о белых. Он сам, например, впервые смотрел на негров не с простым любопытством, вызванным живописностью их облика, — татуировкой, вернее, замысловатыми узорами на коже, серебряными кольцами, которые иные носили в ушах, глиняными трубками, заткнутыми у многих в курчавые волосы.

Он смотрел на них как на разумных людей, пытаясь понять их жизнь, и это казалось ему очень простым.

Эта жизнь зависела от всегда одинакового леса, пирог, потока, который нес их, как на протяжении долгих веков нес к морю такие же пироги.

Все они были значительно понятнее, чем хотя бы носящие одежду негры Либревиля, бои, подобные Тома.

На фотографии зрелище получилось бы весьма живописным, и Тимар представил себе возгласы сестры и ее приятельниц, снисходительные усмешки друзей. Снимок мог бы служить классическим изображением колониальной жизни: пирога, Тимар, сидящий на носу в белом костюме, с пробковым шлемом на голове. Ничего ему не сказав, негры соорудили над ним навес из банановых листьев, что придавало Тимару если не величественный, то, во всяком случае, внушительный вид. А по всей длине пироги один за другим разместились голые и полуголые гребцы.

Впрочем, картина даже не была особенно живописной, а просто очень естественной, успокоительной. Тимар перестал думать о себе и думать вообще. Он запоминал образы, ощущения, запахи, звуки, несмотря на то, что жара приводила его в оцепенение, а яркий свет вынуждал прикрывать глаза.

В сущности, все эти чернокожие походили на добрых малых, слегка наивных. Проплывая мимо деревни или одинокой хижины, они издавали пронзительные крики.

Пирогу разгоняли до головокружительной скорости.

Размахивая веслами над головой, негры кричали все вместе от восторга и гордости, а с берега навстречу им тоже неслись приветственные крики.

В одном месте негритята бросились в воду и безуспешно пытались плыть вровень с пирогой. Один из гребцов запросто сказал Тимару:

— Папиросу! Дай папиросу!

Он дополнил просьбу жестом, словно бросил папиросу в реку.

Тимар швырнул в воду горсть папирос и уже издали видел, как мальчишки дрались из-за них среди сверкающих на солнце брызг, а потом победоносно убежали в лес.

Умиротворение — вот что он испытывал. Но это было грустное умиротворение, и Тимар сам не понимал причину грусти. В нем еще сохранилась нерастраченная нежность, и неизвестно было, на кого ее излить. Тимару казалось, что сейчас он близок к пониманию той самой Африки, которая до сих пор вызывала в нем лишь болезненное возбуждение.

В тихой заводи негры вытолкнули пирогу на песчаную отмель и канатом закрепили ее.

Очутившись один среди чернокожих, не зная их языка, Тимар все же не испытывал и тени страха. Напротив, он чувствовал, что они оберегают его, как доверенного их попечению ребенка.

Стоя по колено или по пояс в реке, негры обливали голову, набирали воды в рот и, пополоскав горло, выплевывали ее.

Тимару тоже захотелось насладиться прохладной водой. Он поднялся, но негр с испорченными зубами, угадав его намерение, затряс головой.

— Белому плохо!

Это плохо для белых? Отчего? Тимар не знал, но поверил ему. И когда негр сказал, чтобы он поел, Тимар послушно съел банку паштета.

Негры удовлетворились маниоком и бананами. В лесу было сумрачно. Один раз люди прислушались, наклоняясь вперед, а когда Тимар вопросительно посмотрел на них, один из гребцов, скорчив гримасу, расхохотался и сказал:

— Макака!

Обезьянки никто не видел, но слышно было, как она шуршит ветвями.

Снова тронулись в путь. Солнце высоко стояло в небе. Несколько раз Тимар прикладывался к горлышку фляги с виски, и вскоре его стала одолевать сладостная Дремота.

Тем не менее он наблюдал за гребцами и бессознательно развлекался затеянной им игрой: выискивал сходство между туземцами н своими европейскими знакомыми.

Вскоре из Франции мысли перенесли его Либревиль, к губернатору, комиссару, Буйу и Адели. На долгое время очарование исчезло. Он больше ни на что не смотрел и закрыл глаза, чувствуя приближение приступа. Ему казалось, что грудь набухает от гнева, хотелось напиться, чтобы стать злым, хотелось кричать, кому-то и самому себе причинять страдания.

В одно из таких мгновений он полуоткрыл глаза и прикрикнул на негров, которые тянули все ту же унылую песню.

— Тихо! Заткните глотки!

Они не сразу его поняли. Должно быть, человек с испорченными зубами немного знал по-французски, так как повернулся к товарищам и перевел сказанное.

Негры не стали возражать, а просто замолчали, не переставая смотреть на белого. Двенадцать пар глаз, не выражающих никаких чувств, но они стесняли Тимара, особенно когда хотелось выпить.

Вот этих самых людей и убивали запросто выстрелами из револьвера?

И разве не уверяли его, что все негры — сколько их ни есть — так же запросто пользуются ядом?

При слове «запросто» Тимар усмехнулся. Он смаковал это слово. Здесь убивали друг друга запросто, вот и все. Белые убивали черных, а черные иногда, очень редко, нападали на европейца. Таких поступков требовала жизнь, и ни у кого из них не было физиономий убийц. Возможно, и маленький человек с гнилыми зубами кого-нибудь убил? С помощью крохотных волосков, пропитанных ядом. Их подмешивают к пище, и они понемногу пробуравливают желудок. Или же он рассыпал отравленные колючки перед хижиной того, кто должен был умереть?

Снова сделали остановку. Тимар подумал: из-за чего? Как выяснилось, из-за того, что солнце переместилось и теперь жгло ему затылок. Двое чернокожих навесили над ним свежие банановые листья. Не исключено, что и они прибегали к яду.

Тимар снова выпил, но алкоголь не оказывал на него такого действия, как в другие дни. Не возникало ни злобы, ни раздражительности. Он лежал с закрытыми глазами и тоскливо перебирал свои мысли.

Только с наступлением ночи к нему вернулось ощущение реальности. Тьма быстро расплывалась по небу, словно масляное пятно, не давая насладиться хотя бы короткими сумерками. В этой части реки течения не ощущалось. Река расширилась, вода вокруг пироги казалась черной, особенно под лесистыми берегами.

Где-то очень далеко звучал тамтам, и гребцы, не смея петь — белый запретил! — только кряхтели, наваливаясь на весла.

Бесполезно было спрашивать, где они находятся.

Никто его не поймет, да и он не поймет ответа. Где он будет ночевать? Зачем приехал сюда? Адель обещала вернуться через два-три дня. Почему он не дождался ее дома, где, по крайней мере, был еще один белый?

Что он будет делать в Либревиле — Тимар не имел ни малейшего представления. В сущности, он не хотел, чтобы с ним обращались как с ребенком, но он боялся, что его сочтут соучастником преступления, и, наконец, он ревновал. Это прежде всего! Зачем на концессию приезжал Буйу, почему солгала Адель?

Беспокойство рождалось вновь. Тимар глотнул теплого виски, и в желудке у него так забурлило, что через мгновение он перегнулся за борт.

Ночь обволакивала пирогу со всех сторон, и негры уже не гребли так дружно — в их движениях чувствовалась торопливость, иногда два весла сталкивались в воздухе. Они перестали пристально разглядывать белого. Их взоры блуждали по лесу, и наконец пирога с большого разбега была выброшена на заросший кустами берег.

Только сойдя на берег, Тимар узнал местность. Они находились в знакомой ему деревне. Когда поднимались по реке, здесь был рынок, здесь Адель входила в негритянскую лачугу, и здесь она съела два банана.

Посреди окруженной хижинами вырубки был разведен костер. Над ним склонились тени. Тимар, не смея подойти ближе, ждал своих спутников, в особенности негра с гнилыми зубами, которого считал своим непосредственным проводником.

Жители деревни не тронулись с места, а только повернули головы, услышав возню на берегу. Из пироги вытащили складную кровать и провизию для Тимара.

Трое гребцов понесли все это в центр селения, и маленький человек подал белому знак следовать за ним. Они произнесли всего несколько слов, не более двух десятков. Низенький негр отворял двери хижины, заглядывал внутрь, причем их обитателям и в голову не приходило протестовать. Из одной хижины он велел выйти старой женщине, которая несколько дней назад сидела на корточках перед своим товаром на рынке.

Складную кровать и припасы разместили в ее жилище. Негр выбросил оттуда циновки и, указывая на окружающую обстановку, произнес:

— Хорошо! Здесь хорошо!

Затем он бесшумно удалился, оставив Тимара посреди освещенной хижины. Стоять можно было только в центре. Здесь сильно пахло дымом, по-видимому, очаг горел в ней весь день, так как зола еще не остыла.

Минут десять Тимар мучился со складной кроватью, устройство которой было ему незнакомо. Ему все не удавалось ее раскинуть. Наконец он справился с этой задачей и подошел к двери. Жозеф стоял на пороге и курил, а его гребцы присоединились к людям у костра.

Все заканчивали еду. Видны были только фигуры, склоненные над глиняными мисками, из которых каждый черпал рукой разваренный маниок.

Кто-то беспрерывно говорил не менее проворно, чем запевала на пироге. Впрочем, это мог быть и он, так как голос был точно такой же. Негр быстро произносил четыре или пять фраз, и все они звучали одинаково.

Потом он замолкал, но вместо припева гребцов раздавался громкий смех собравшихся.

Не о Тимаре ли они говорили? Сперва он так подумал, но, всмотревшись в более освещенные лица, решил, что негры говорят, только чтобы говорить. Он поклялся бы, что беззубый человек произносит бессвязные слова, лишь бы их произносить, и что все опьяняются самими звуками этой речи.

Они развлекались, как дети, которые часто болтают без умолку, не вникая в смысл слов.

В воздухе приятно пахло горящими дровами и неизвестными Тимару пряностями. Он не был голоден и ограничился тем, что время от времени делал глоток виски, а потом выкуривал папиросу. Все должны были видеть его, так как белый костюм выделялся на темном фоне хижины, но никто не обращал на европейца внимания, и он был этим немного обижен.

— Папиросы? — крикнул он, бросив одну из них ближайшему негру.

В складной кровати оказалось двадцать пачек, должно быть, их положил Константинеско. Негр схватил папиросу, поднялся в нерешительности и рассмеялся, показав ее остальным. Старуха тоже обернулась и протянула обе руки.

Тимар бросил целую пачку, тени дрогнули, заколебались, а наиболее храбрые негры поднялись и с протянутыми руками побежали к нему, смеясь и крича.

Здесь были и мужчины, и женщины. Они теснились вокруг, невольно его задевая. Он стоял на цыпочках, подняв руки над их головами. Среди движущейся толпы были и девчонки с маленькими, едва сформировавшимися грудями. Тимар обратил внимание на молоденькую негритянку — красивую девушку, которая несколько дней назад смеялась на берегу реки с рулевым.

Она стояла вблизи и, менее храбрая, чем ребятишки, лишь взглядом просила бросить папиросу в ее сторону.

Тимар сделал это трижды, но каждый раз папиросы перехватывались на лету или падали в пыль, и негритята дрались из-за них под ногами взрослых.

У девушки была полная и упругая грудь, а бедра как у подростка — менее широкие, чем торс. Живот ее сохранил детскую округлость.

В этой толчее они не сводили глаз друг с друга. Ее взор молил, а он мог лишь улыбаться ей.

Последняя пачка полетела в ее сторону. Тимар крикнул:

— Кончено! У меня больше ничего нет.

Но вокруг продолжали протягивать руки, и беззубый вынужден был объяснить, что у белого ничего не осталось.

Толпа отступила так же быстро, как собралась. Через мгновение все опять сидели на корточках у костра.

Толстые губы кольцом обхватывали папиросу, и негры с гордостью смотрели на выпускаемый дым.

Тимар остался возле хижины один. Он собирался лечь спать, но образ молоденькой негритянки не покидал его, вызывая не грубое желание, а жажду нежной ласки. Тимар присел на нижнюю скамью. Он забыл оставить себе папирос. Женщины, ведя за собой детишек, скрылись в хижинах, и скоро все стихло. В костер больше не подбрасывали дров, первыми от него ушли гребцы с пироги.

Где они проведут ночь — Тимар не знал. Впрочем, ему было все равно.

Он искал глазами девушку, которая тоже исчезла, и спрашивал себя, когда же она покинула своих товарок и в какую хижину направилась. Тимар был по-прежнему внешне спокоен и грустен, но охвачен гнетущей тоской.

У костра теперь оставалось пять-шесть теней. Все разговоры смолкли. Жозеф огляделся по сторонам.

Внезапно он вздрогнул. Его негритянка была рядом, она стояла в темноте, прислонясь к стене соседней хижины, лицом к нему. Угадала ли девушка его желание, влюбилась ли в него или просто доступна, потому что он белый?

Буйу, без сомнения, сразу указал бы пальцем на хижину и последовал за негритянкой. Тимар не осмелился даже приблизиться к ней, чувствуя себя неловким да еще и не решив, позовет ли ее. Он поднялся с места.

Но вот она приближается шаг за шагом, готовая убежать, если белый не захочет ее. Тимар задержался на пороге хижины, посторонился, чтобы она могла пройти, и машинальным движением показал ей на дверь.

Она быстро проскользнула в хижину, остановилась, грудь ее вздымалась.

У костра ни один из чернокожих не обернулся. Тимар не знал, что сказать, поскольку она не поймет ни одного из произнесенных слов.

Девушка больше не смотрела на него. Она уставилась в пол с такой же стыдливостью, как европейская девушка, с той лишь разницей, что весь ее наряд состоял из пучка травы внизу живота.

Жозеф погладил негритянку по плечу. В первый раз он добровольно коснулся черного тела. Кожа была гладкой, он ощутил, как под ней напряглись мускулы.

Тимар сделал вид, что ищет папиросы, прекрасно зная, что не найдет их. Ему хотелось что-нибудь дать девушке. В складной кровати ничего не было, кроме термоса. Он ощупал карманы, рука наткнулась на часы, которые были подарены ему дядей. Часы держались на цепочке. Он отцепил их и протянул негритянке цепочку.

— Тебе!

Тимар был взволнован. Обернувшись, он убедился, что негров у костра нет. Что же делать? Как дальше поступить? Хотел ли он овладеть ею? Тимар сам не знал. Во рту у него пересохло. А негритянка стояла рядом, держа на ладони золотую цепочку.

Он наклонился к ней, снова коснулся плеча. Его рука осторожно скользнула по груди и погладила ее.

Девушка не поощряла его, но и не противилась, она смотрела на цепочку.

— Иди сюда!

Он потянул ее к узкой кровати под натянутой сеткой.

Она шла за ним.

— А ты… — Он хотел спросить, девушка ли она, так как это удержало бы его, но ведь негритянка не понимала по-французски.

— Садись!

Положив руки ей на плечи, он заставил негритянку сесть на край кровати, потом в замешательстве приложил к ее губам фляжку с виски.

Наконец резким движением Тимар закрыл дверь, на которой не было задвижки.

Глава одиннадцатая

Первое же происшествие привело Тимара в дурное расположение духа. Лодку несла быстрина. Возбужденные гребцы работали изо всех сил. Учащенное дыхание и беззвучный смех заставляли их раскрывать рты. Скорость была поистине головокружительная. Мужчины всматривались в водовороты, появлявшиеся из-за излучин реки. Им каждый раз хотелось преодолеть их с разгону.

Но вот они заметили впереди плывущую по течению ветвь дерева. Листва делала ее похожей на островок. От встречи с ней еще можно было уклониться. Но негры забавы ради склонились все над одним бортом и исступленно гребли.

Двенадцать пар огромных глаз, горевших детской радостью, попеременно оглядывали то ветку, то водоросли, то белого мужчину. Гребцы нарочно хотели проплыть поверх ветки, чтобы у них самих и у Тимара захватило дух.

Ветка скользнула вдоль лодки, но не успела она миновать, как раздался толчок, и нос пироги поднялся из воды.

У Тимара не было времени, чтобы вскочить или хотя бы отдать себе отчет в происходящем. Но ничего серьезного не случилось. Налетев на погруженную в воду ветку, лодка не перевернулась. Общими усилиями туземцы восстановили равновесие.

Все же пирогу наполовину затопило, и теперь Тимар сидел в воде.

Внезапно его прорвало, и он стал выкрикивать ругательства, смысл которых был неграм непонятен. А он все больше и больше распалялся, оттого что был жалким, мокрым и грязным.

К тому же кончились папиросы, и это был лишний повод для дурного настроения. А еще утром все было иначе. Проснувшись в туземной хижине, он вспомнил, что его ложе разделяла негритянка. Ее уже не было рядом, и он даже не мог сказать, когда она ушла.

Вместе с гребцами он направился к ожидавшей их пироге. На берегу стояли деревенские старухи с детьми, и в их толпе — молодая негритянка. Но она не осмеливалась отойти от остальных, приблизиться к нему, помахать рукой.

Он хотел было остановиться, но передумал и устроился на конце пироги, в то время как негры, каждый с веслом в руке, усаживались один за другим.

Девушка стояла по-прежнему там, среди редкой листвы. Она невольно отступила на шаг, еще на шаг, чтобы выделяться из общей группы, и смотрела на него.

Двенадцать весел упали на воду, и одного взмаха было достаточно, чтобы пирога отошла на пятьдесят метров и поплыла по течению. Только тогда Тимар увидел — или ему это показалось, — что негритянка подняла руку или, вернее, отвела ее в знак прощания от туловища, не решаясь на более смелый жест.

Все-таки от столкновения с веткой в лодке образовалась течь. Одному из гребцов приходилось без конца вычерпывать воду ладонями.

Тимар долго наблюдал за ним, потом взял последнюю из оставшихся банок с консервами, открыл ее и выбросил содержимое в воду, а банку передал негру.

Две пары глаз с безграничным удивлением уставились на него. Негры знали, что банка паштета стоит двенадцать франков, примерно столько они зарабатывали за две недели. Тот, что орудовал банкой, как черпаком, с восторгом опускал блестящий металл, в котором отражались солнечные лучи, в воду, и другие гребцы завидовали ему.

Но Тимар уже не думал о туземцах. По мере приближения к цели он все больше предавался своим мыслям. Адель должна была прибыть в Либревиль накануне, видимо, в середине дня. Где она могла заночевать? С кем обедала? Что делала до вечера?

Первые часы пути он еще думал о молодой негритянке, когда же солнце перешло зенит, его мысли уже были заняты одной Аделью, особенно воспоминаниями об их последней ночи, когда они лежали рядом в темноте, глядя в потолок, и притворялись, что спят, но продолжали напряженно следить друг за другом.

Тимар не знал, в котором часу они должны прибыть, и не мог спросить об этом у беззубого негра. Время тянулось медленно. Дважды Жозеф останавливал пирогу, чтобы ему поправили навес из листвы. Наконец проворчал:

— Что же вы не поете?

Негры не поняли, чего он хочет, пришлось напеть мотив вчерашней песни. Тогда они с облегчением взглянули друг на друга, и тщедушный гребец затянул куплет еще длиннее и еще замысловатее, чем тот, который знал Тимар.

Через пять минут он уже не отдавал себе отчета в том, что пение продолжается. Зачем Буйу приезжал на концессию? И почему уехала Адель, ничего ему не сказав?

Два или три раза Жозеф засыпал, но ненадолго. Это не был настоящий сон, а скорее оцепенение от жары.

Наконец солнце скрылось за деревьями, и наступили короткие сумерки — несколько мгновений обманчивой свежести, когда ослабленный свет вернул всему обычную окраску. Через четверть часа опустилась кромешная тьма, а они все еще не достигли Либревиля. Тимар был взбешен, и больше всего из-за того, что бессилен был задавать вопросы.

Уже около часа они плыли в темноте, как вдруг заметили красные и зеленые огни. Впереди в небе брезжило сияние, но это была не звезда. В то же время они услышали звуки граммофона и частый топот на дощатом настиле.

Корпус торгового судна возник совсем рядом. Пластинка кончилась, граммофон забыли остановить, и теперь слышен был скрежет иглы. Пирога вошла в устье реки, там Тимар увидел еще одно судно, грузившее бревна.

Ослепительно вспыхнул прожектор. Пучок лучей нарисовал причудливый рисунок на воде, обнаружил пирогу и проводил ее. Свет шел с капитанского мостика.

Трое мужчин, облокотись о борт, смотрели на плывущую мимо лодку, в которой сидел белый.

— Э-эй! — крикнул чей-то голос.

Тимар не ответил. Он не смог бы объяснить почему.

Он продолжал насупясь сидеть в своем углу и вскочил, когда пирога, миновав прибрежную мель, закачалась на спокойной воде.

Перед ними простирался океан. Справа — полоса огней, набережная, похожая на любую набережную в Европе, и свет автомобильных фар, убегающих в ночь.

Причалили к песчаному берегу среди пирог рыбаков, там, где каждое утро собирался рынок. По набережной проходили негры: одни, одетые как белые, другие в арабских одеяниях, и Тимару показалось, что он вернулся из далекого путешествия. Электрический свет делал пейзаж похожим на театральную декорацию, особенно если смотреть на кокосовые пальмы, чьи листья, освещенные снизу, вырисовывались на фоне бархатисто-черного неба.

Стоял гомон, слышались голоса, шаги, скрип, проходили неизвестные люди, проехала какая-то машина.

Трое гребцов, совсем нагие, мастерили себе из лоскутов подобие набедренной повязки, остальные же вытаскивали на берег пирогу. Тимар был в нерешительности. Приказать ли неграм вернуться на концессию?

Или же лучше оставить их здесь в своем распоряжении?

Чем их кормить? Куда отправить на ночлег? Не потеряются ли они в городе? Он подошел к низенькому беззубому человеку и попытался с ним объясниться.

— Ты бы мог заночевать здесь?

Он приложил руку к щеке, наклонил голову и закрыл глаза.

Туземец улыбнулся и успокоительно поднял руку.

— Повидать мадам! — сказал он.

Он должен увидеть мадам. Он знал, что только она имеет значение. А Тимар — просто пассажир. На иерархической лестнице живых существ он занимал место человека, зависящего от мадам. Он даже не был настоящим поселенцем. Ведь он не говорил на туземном языке и не стрелял в уток, пролетавших над пирогой.

Он раздавал папиросы, никого не бил, не указывал мест, где нужно остановиться. Словом, это был человек посторонний, случайный приезжий.

— Мне повидать мадам!

Тимар повернулся к нему спиной и пошел по дороге, освещенной электрическими фонарями. В результате происшествия с пирогой брюки его испачкались и измялись. Кроме того, он уже три дня не брился. В тот миг, когда Тимар вошел в световой круг от фонаря, показался автомобиль. Приблизившись к нему, машина притормозила, и Тимар узнал комиссара полиции, который дважды обернулся, но продолжал свой путь.

Чтобы добраться до отеля, нужно было пройти не более трехсот шагов. Выбрав укромный уголок, негритянка в голубой набедренной повязке, смеясь, ластилась к хорошо одетому туземцу. Женщина была толстовата.

На голове у нее высилось сооружение из курчавых волос. В отличие от негров, живущих в лесу, она не питала к белым никакого уважения. Когда Тимар проходил мимо, она стала молча рассматривать его, но едва он отдалился на пять шагов, как негритянка снова разразилась смехом.

Это были мелочи. Но они действовали на Тимара, так как он и без них уже был в дурном настроении.

В отеле играла музыка. Эту гавайскую пластинку Тимар слышал по меньшей мере пятьдесят раз. Мелодию ежеминутно нарушал стук бильярдных шаров.

Перед тем как войти, Тимар на мгновение остановился, нахмурил брови и машинально придал себе грозный вид. Но никто этого не заметил. Какой-то лесоруб и толстобрюхий счетовод, повернувшись к нему спиной, играли на бильярде. Четверо мужчин, пристроившись за столом с граммофоном, склонились друг к другу, словно говорили о чем-то очень важном. Стенные часы показывали одиннадцать. За стойкой бара никого не было. Счетовод, шагнув от бильярда назад, задел Тимара и обернулся.

— А-а, это вы, молодой человек!

И Тимар почувствовал в его словах нотку смущения.

— Посмотрите-ка…

Все присутствующие оглядели его без преувеличенного удивления, но с явным неудовольствием. Для них он был докучливым пришельцем, помехой. Люди обменивались многозначительными взглядами. Буйу поднялся и с напускной веселостью воскликнул:

— Вот те на! Вот это сюрприз!

В действительности же он предвидел появление Тимара и больше всего этого боялся.

— Итак, вы прибыли на самолете?

— Нет, на пироге.

Лесоруб даже присвистнул от восхищения.

— Что будете пить?

Тимар, хоть и нехотя, ответил на рукопожатие, так как не мог сделать вид, что не заметил протянутой руки. Игроки продолжали партию на бильярде. Кто-то сменил пластинку.

— Вы обедали?

— Нет… Впрочем, да. Я не голоден…

— Во всяком случае, старина, сразу видно, что вы уже несколько дней не принимали хинина. Для этого достаточно посмотреть на вас.

Тон был фамильярным, веселым, но поза явно сдержанной. Одноглазый из-за стола, за которым теперь осталось трое, смотрел на Тимара с трагическим выражением лица, а Маритен, сидевший вместе с ними, внезапно поднялся и пожал всем руки.

— Пойду спать. Уже поздно.

Это походило на бегство. Казалось, он почувствовал, что сейчас должна разыграться драма, и предпочитал не быть в числе свидетелей. Впервые Тимар оказался предметом общего внимания. В этой обстановке, несколько походившей на театральную, он был персонажем, с которым обращаются осторожно, которого побаиваются, и это заставило его вспомнить, что у него в кармане пистолет.

— Пойдем чокнемся со мной!

Буйу увлек его к стойке, сам зашел с другой стороны, налил две стопки кальвадоса.

— За ваше здоровье! Садитесь.

Тимар взобрался на один из высоких табуретов и залпом осушил свою стопку, не спуская глаз с бывшего лесоруба. Им не удастся его обмануть. Он знал, что у него за спиной игроки толкают шары лишь для вида, а справа, возле граммофона, беседа тоже была притворной.

Теперь их занимало только одно: его встреча с Буйу или, вернее, борьба, которая завязывалась между ним и владельцем отеля.

— Еще того же! — сказал он, протягивая пустой стакан.

И Буйу один миг помедлил. Его охватил страх, так как Тимар держался мрачно, озлобленно, намеренно подчеркивая свою холодность и самообладание, которое было напускным.

— Где Адель?

Его противник, с бутылкой кальвадоса в руках, чтобы оттянуть время, разыграл целую мимическую сцену.

— А вы все такой же влюбленный? Представляю, как вам было хорошо там, вдвоем, вдали от докучливых глаз!

Это звучало фальшиво» невероятно фальшиво!

— Где она?

— Где? А почему вы задаете этот вопрос мне?

— Разве она не в отеле?

— А почему бы ей быть здесь? За ваше здоровье!

Сколько же времени у вас ушло на то, чтобы спуститься по реке?

— Не важно! Значит, Адель не показывалась в отеле?

— Этого я не говорил. Быть-то она была, но теперь ее нет.

Тимар взял у него из рук бутылку и налил себе в третий раз. Затем внезапно обернулся в сторону бильярда и застал игроков врасплох. Они стояли неподвижно, навострив уши.

— Твой черед! Ну-ка, дуплет в угол! — поспешил крикнуть счетовод.

Никогда Тимар не испытывал подобного ощущения: он был крайне возбужден, но мысль работала удивительно четко. Он чувствовал себя способным на все, на самые невероятные поступки, но действовал с удивительным хладнокровием. Его мрачный взгляд снова остановился на Буйу. Самому Тимару казалось, что он выглядит разъяренным, но он не понимал, что производит впечатление терзаемого лихорадкой больного.

Именно это, его изнуренный вид и нервное возбуждение, испугали лесорубов.

Буйу отставил стаканы.

— Пойдем сюда, дружок! Давай поговорим.

Он увел Тимара в угол кафе, где они могли спокойно разговаривать, не боясь быть услышанными, поставил на стол бутылку и стаканы, сел, облокотясь о стол, и, протянув руку, положил ее на руку Тимара.

Посетители, сидевшие за соседним столиком, сейчас же удалились, бормоча:

— До завтра, Луи! Спокойной ночи всем!

Затем послышались их шаги на дороге. Остались только любители бильярда, с необычным оживлением гонявшие шары.

— Успокойся! Сейчас не время делать глупости.

Тон был покровительственный, но настолько мягкий, что напомнил Тимару голос одного патера, которого он встречал в юные годы.

— Не будем ломать комедию! Ведь мы оба мужчины.

Продолжая следить за лицом собеседника, Буйу пригубил вина из своего стакана, но снова взял бутылку, которую было схватил Тимар.

— Не сейчас.

На стенах, выкрашенных в пастельные тона, по-прежнему висели ритуальные маски. В кафе ничего не изменилось, разве что не было Адели. Он представил себе, как она, в своем неизменном шелковом платье, с серьезным выражением лица сидит за стойкой, погруженная в подсчеты, или, подперев подбородок руками, с безучастным видом глядит в пространство.

— Завтра дело будет слушаться в суде. Понимаешь?

Он придвинул лицо совсем близко к лицу Тимара.

Странная физиономия! Вблизи Буйу совсем не походил на человека-зверя, каким его привыкли себе представлять, и Тимару снова вспомнился патер, у которого вошло в привычку говорить убежденным тоном.

— Все улажено! Адель может не волноваться. Конечно, для этого пришлось соблюсти кучу предосторожностей.

— Где она?

— Повторяю, это мне неизвестно. О тебе не следует даже упоминать на суде. Лучше бы вообще никто не знал, что ты в Либревиле. Тебе еще невдомек? Адель — славная девочка и совсем не заслуживает того, чтобы ей влепили восемь или десять лет каторжных работ.

Тимару казалось, что у него галлюцинация: до него доносились слова, он понимал их смысл, но в то же время ему чудилось, что слова эти образовывают перед ним непроницаемую завесу.

Адель — славная девочка! Вот как они о ней говорят!

И они, черт возьми, конечно, спали с ней! Это все друзья-приятели, одна банда, для которой он стал помехой.

Тоном разгневанного юнца, который и слушать ничего не желает, он повторил:

— Где она?

Буйу, казалось, не знал что делать. Он выпил свой стакан, забыв помешать Тимару наполнить себе еще один.

— Послушай меня! Здесь белые держатся друг за друга. То, что она сделала, она и должна была сделать.

Рассуждать об этом бесполезно. Повторяю тебе, что все уже устроено и тебе остается только ждать и довериться…

— Разве, когда вы были ее любовником…

— Да нет же, молодой человек, ничего подобного не было.

— Вы сами мне говорили…

— Это не одно и то же. Нужно постараться понять, ведь положение очень серьезное. Я говорил, что спал с Аделью. И другие делали то же самое. Все это к делу не относится.

Тимар рассмеялся скрипучим смехом.

— Повторяю, это не имеет к делу никакого отношения. Вот почему я не позволю теперь…

Лицо Тимара внезапно побледнело, кулаки сжались, и Буйу поспешил продолжить:

— В жизни бывает всякое. В ту пору за спиной у Адели стоял Эжен. До тебя еще не дошло? Эжен никогда в таких случаях не ревновал. Он знал, как ему нужно поступать.

Тимар смеялся, но не был уверен, что через минуту не зарыдает от унижения.

— Мы, живущие здесь, и большие господа вроде губернатора и его компании, все мы были с ней близки.

Адель этим показывала расположение к нам, при ее ремесле это было просто необходимо.

Буйу говорил все резче, почти угрожающим тоном:

Я знаю Адель уже десять лет. Что же касается тебя, то, пожалуй, подобное случилось с ней впервые.

Знай я об этом раньше, я сделал бы все возможное, чтобы вам помешать. Так-то!

Он продолжал с большой горячностью:

— Хорошо еще, что Эжен умер как раз в ту ночь, так как — я уверен — все могло бы плохо обернуться. Ты по-прежнему не понимаешь? Нужно поставить точку над «и»? Вот тебе честное слово Буйу: Адель в затруднительном положении. Это чудо, что ей удалось более или менее выпутаться, правда, еще не совсем: дело окончательно решится только завтра. Так вот, повторяю, нас здесь несколько человек, которые не позволят, чтобы…

Он замолк. Может быть, почувствовал, что слишком далеко зашел? А может быть, его испугало лицо Тимара, бледное, с красными лихорадочными пятнами, блестящими глазами и багровыми губами? Длинные тонкие пальцы Тимара дрожали на столе.

— Нет смысла нам ссориться. Адель знает что делает.

Бильярдные шары все еще ударялись друг о друга, а оба игрока неутомимо огибали зеленое поле.

— Так вот! У Адели свой план. Завтра вечером все будет кончено. Она сможет возвратиться с тобой туда.

Что же касается того, права ли она, что покинула Либревиль, это уж ее дело.

— Где она сейчас?

— Где? Понятия не имею. Да и никто здесь не вправе спрашивать об этом. Слышишь? А ты — меньше чем кто-либо другой. Где она? Может быть, с кем-нибудь любезничает, чтобы спасти свою голову.

Буйу внезапно повернулся к бою, неподвижно стоявшему возле стойки:

— Запирай!

— А вы сматывайтесь! — обратился он к игрокам.

Теперь он сам был охвачен гневом. Тимар не знал, что ответить. Ему так хотелось выхватить револьвер, что рука судорожно сжалась. С грохотом закрылись ставни, и послышались удаляющиеся шаги двух последних клиентов.

— Если все это необходимо, чтобы спасти голову, неужели ты станешь вмешиваться…

Его сжатые кулаки готовы были обрушиться на Тимара, а тот, в свою очередь, уже схватился за револьвер.

Но нет! Зверь вдруг обернулся человеком, заговорил приветливо, похлопал молодого человека по плечу.

— Вот что, юноша, не нужно ничего вбивать себе в голову. Сейчас спокойно идите спать, а завтра вечером все будет кончено, и вы сможете отправиться вдвоем туда, к себе, и будете заниматься любовью, сколько душе угодно…

Тимар налил себе последний стакан и выпил. Вид у него был по-прежнему хмурый, беспокойный, но когда Буйу подтолкнул его к двери, он больше не спорил.

— Это женщина, перед которой нужно снимать шляпу, — услышал он за собой голос лесоруба.

Тимар потом не мог вспомнить, ни кто ему сунул в руку подсвечник, ни как он добрался до своей комнаты. Бросившись на кровать в одежде, он сорвал москитную сетку.

Он только хорошо помнил, что плакал, судорожно всхлипывая, и внезапно проснулся, как раз перед тем, как догорела и угасла свеча, и увидел, что сжимает в объятиях подушку, как будто это была Адель.

Глава двенадцатая

Все было сделано наспех, сновали какие-то люди, чувствовалось полное пренебрежение к традициям, и потому Тимар невольно подумал о похоронах Эжена Рено.

В здании суда не было ни лепных украшений, ни тяжелых деревянных панелей, ничего такого, что придавало бы обстановке надлежащую торжественность.

Большая комната с голыми стенами смело могла сойти за факторию. Стены были покрыты известкой, четыре окна выходили на веранду, где теснилось не менее двухсот негров: городские — в одежде, из леса — голые. Одни стояли, другие сидели на земле.

В помещении не было ни стульев, ни скамеек для публики, ни загородки для обвиняемого, ничего, что напоминало бы суд. Места официальных лиц отделяла от толпы веревка, но некоторые белые были допущены на эти огражденные места.

По другую сторону веревки толпились негры, испанцы, португальцы, наконец, несколько французов, которые, как Тимар, только что прибыли в город.

За столом, покрытым зеленым сукном, сидел, должно быть, председатель суда. Были ли находившиеся по обе стороны от него люди заседателями? А может быть, он вершил суд один? Тот, что писал, безусловно, являлся секретарем. Но что здесь делали прокурор и комиссар полиции, которые устроились на соломенных стульях, вытянув ноги? И еще какие-то лица, которых Тимар не знал.

В открытых окнах виднелись неподвижные фигуры негров. Все белые явились в светлых полотняных костюмах, и большинство из них, спасаясь от солнечных лучей, оставалось в шлемах. Они курили и чувствовали себя как дома.

Тимар, затерявшийся среди негров, искал глазами Адель и долго не мог ее найти.

Уснуть ему удалось только под утро. Буйу, безусловно умышленно, не стал его будить, и когда Жозеф открыл глаза, уже было десять. Тимар, даже не побрившись, спустился в нижний этаж, застал в доме только одного боя и сразу же умчался с грязным лицом и в мятом костюме, не выпив кофе. Он стремительно ворвался в толпу черных, в самое пекло суда, но не сразу освоился с обстановкой, не сразу мог увидеть и понять, что здесь происходит.

Белые, все без исключения, изнемогали от жары. В первом ряду перед веревкой полуголый негр, с лицом жителя лесных дебрей, монотонно излагал какую-то жалобу, иногда сопровождая слова робким жестом руки с розовой ладонью, тогда как ноги его находились в позиции «смирно».

Слушал ли его кто-нибудь? Белые болтали между собой. Председатель то и дело поворачивался к окнам и что-то кричал. Тогда негры, сгрудившиеся на веранде, немного отодвигались, чтобы через короткое время снова сжаться в плотную массу.

Тимар не понимал слов туземца, не знал, что это за человек. Но теперь он разглядел поблизости от прокурора черное платье Адель и ее профиль. Она его еще не заметила. Тимар видел, как она делает кому-то знаки.

Негр неумолчно бормотал, жалобно произнося фразу за фразой. На стене висели часы с тусклым циферблатом, какие можно видеть во всех присутственных местах. Стрелки двигались рывками. Бой, пробравшись сквозь толпу к председателю, поставил на стол поднос со стаканами, сифон и бутылку. Мужчины за столом стали пить, по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на негра. Адель только что заметила Тимара.

Бледная, затаив дыхание, она издали смотрела на него, а он уставился на нее с нескрываемой злобой.

Тимар до сих пор ничего не ел и не пил. У него кружилась голова, но, чтобы видеть, он вынужден был стоять и даже приподниматься на цыпочки.

— Ладно! — вдруг заявил председатель, посмотрев на часы, которые показывали без четверти одиннадцать. — Тихо!

Негр ничего не понял, но инстинктивно замолчал.

— Переведи нам то, что он рассказал. Это уже относилось к другому негру в белых брюках и черной куртке. На нем был целлулоидный воротничок и очки.

Переводчик обладал глухим голосом, напоминавшим отдаленный гром.

— Он говорит, что никогда не видел Тома, что они даже не из одной деревни и что он никогда не слыхал про такого.

У переводчика ушло три минуты на то, чтобы вытолкнуть из себя эти несколько фраз.

— Громче! — закричал председатель.

— Он говорит, что все началось с коз, которых он потребовал у своего шурина, потому что его жена ушла с человеком из другой деревни. Это была его первая жена, одна из дочерей старосты, и она повсюду рассказывала…

Никто не слушал. У Тимара, как и у других, не хватало мужества следить за путаной нитью рассказа, из которого, сверх того, ускользало каждое второе слово.

Он смотрел на Адель. Его мозг сверлила мысль, где и с кем она провела ночь.

— Ему ни за что не хотелось отдать козу…

Внезапно четыре негра враз затараторили на своем диалекте, обращаясь к говорившему и перебивая друг друга. Голоса у них были пронзительные, и обвиняемый, повязанный тряпкой, служившей ему набедренной повязкой, с испугом поочередно оглядел их.

Все происходящее утрачивало реальность, стоило хоть несколько минут внимательно следить за ним, превращалось в нелепый кошмар, в дикую пародию. На столе с зеленым сукном стояло виски. Белые предлагали друг другу папиросы и говорили о вещах, не имеющих никакого отношения к делу.

Среди них был и Буйу, еще три лесоруба и счетовод.

Они образовали промежуточную группу между официальными лицами и неграми и стояли перед окном у самой веревки. Буйу закричал первым:

— Хватит!

Другие белые поддержали его:

— Хватит!

Председатель позвонил в колокольчик, напоминавший детскую игрушку.

— Нам остается заслушать жену Амами? Где Амами?

Стоявшая у порога негритянка, расталкивая толпу, стала пробираться к веревке. Это была старая женщина с отвислой грудью. На руках и на животе выступала татуировка, а череп был наголо выбрит.

Старуха остановилась там, где ей приказали. Тимар глядел на ее профиль, и вдруг перед ним возник образ той девушки, с которой он развлекался в деревушке на берегу реки. Разве это были не те же черты, не та же линия плеч и бедер? Уж не мать ли она той молодой негритянки?

В таком случае обвиняемый, тот маленький человек, который столько говорил впустую, ее отец?

Тимар стал сравнивать чудесный образ девушки, ее стройную фигуру и округлые линии с тем жалким зрелищем, которое представляла эта пара. Оба были почти нагишом. Кожа старухи имела землистый оттенок.

Супруги держались на некотором расстоянии друг от друга. Тимар уловил взгляд мужа, ответный взгляд жены и понял, что они совсем не соображают, ни где находятся, ни зачем их сюда привели, и особенно не понимают того, за что на них взъелись. Мужчина, курносый, красноглазый, исподлобья бросал вокруг себя безумные взгляды.

Никто не обращал на них внимания. Но в тот же миг Тимар заметил, что его пристально разглядывает Буйу и даже едва уловимо кивает, одновременно выражая как бы просьбу и угрозу: «Спокойно!»

Теперь послышался голос женщины, размеренный, будто все слоги равнозначны. Говоря, она то завязывала, то развязывала набедренную повязку. Для большей уверенности негритянка уставилась в одну точку на стене, рядом с часами, там, где осталось пятно от раздавленной мухи.

Тимар узнал в стоявшем у одного из окон загребного, и тот улыбнулся ему во весь рот. Жара становилась невыносимой. От теснившихся тел белых и негров валил настоящий пар. Острый запах пота смешивался с затхлым запахом трубок и папирос.

Иногда кто-нибудь из присутствующих бесшумно направлялся к выходу, чтобы утолить жажду в отеле и сейчас же вернуться.

Тимар изнемогал от жары, его мучили голод и жажда, но нервы были так напряжены, что он стойко держался на своем месте и без конца ловил взгляд Адели.

А та всячески избегала смотреть в его сторону и слушала незнакомого ему белого, который что-то нашептывал ей на ухо. Она была бледна, с кругами под глазами.

Жозефа душил гнев, и одновременно им овладевала жалость. В нем боролись противоречивые чувства, он неспособен был в них разобраться. Мысль о том, что она, быть может, провела ночь с другим, вызывала в нем желание уничтожить Адель, но тут же ему хотелось, нежно сжав ее в объятиях, плакать над их общей участью.

Он по-прежнему слышал голос негритянки, которую, видимо из лени, не пытались прервать. Он видел ее бритый череп, отвислые груди, тощие ноги и немного вдавленные колени.

Старуха говорила, не переводя дыхания, делая ударения на всех слогах, глотая слюну, раздираемая отчаянным желанием заставить присутствующих ее понять, желанием победить их равнодушие. Она не пользовалась средствами белых, не пыталась растрогать. Голос ее ни на мгновение не повысился. Вместо того чтобы заплакать или упасть в обморок, туземка считала делом чести оставаться твердой.

Взволнованность слышалась только в тембре голоса.

Тимар нервно сжимал кулаки. Ее слова причиняли ему боль, как причиняют боль грустные песни, которые иногда можно услышать у приехавшей из деревни кормилицы. Это было похоже на дурман, на хватающую за душу тоскливую музыку, но у говорившей не дрогнула ни одна черточка на лице, и, глядя на старую негритянку, Тимар все яснее видел ту, другую, юную, повернувшуюся к нему в тот миг, когда пирога отчаливала от берега, и робкое движение ее руки.

Нахлынули другие образы, и Жозеф удивился тому, насколько они были явственны. Двенадцать пар устремленных на него негритянских глаз и ритм гребли, когда весла поднимались и опускались в лад, а похожая на жалобу песня разливалась в душном воздухе. И выражение побитой собаки на лицах этих людей, когда накануне они налетели на плывущее бревно и Тимар на них рассердился.

У него сдавило грудь. Может быть, от голода или жажды? От долгого стояния на носках болели колени.

Вдруг ему пришло в голову закричать в свою очередь:

«Хватит! Пора кончать!»

По случайному совпадению председатель позвонил в свой смешной колокольчик. Женщина, ничего не понимая, повысила голос, чтобы ее было слышно. Туземка не хотела молчать! Переводчик что-то говорил, и она продолжала еще громче, не сопровождая речь ни одним жестом, но голосом, полным отчаяния.

Это походило на Farce Domine[1], которую в дни несчастий исполняют в церкви по три раза, каждый раз изменяя и повышая тон.

Теперь это был уже крик. Старуха перешла на скороговорку. Она хотела высказать все. Все!

— Уведите ее.

Несколько негров, одетых стараниями белых в синие униформы, с фесками на голове и выполнявшие обязанности полицейских, потащили старую женщину сквозь толпу. Понимала ли она толком, зачем ее заставили сюда явиться, а теперь внезапно уволокли обратно? Она не отбивалась, но продолжала говорить.

Тимар неожиданно встретился взглядом с Аделью и увидел в ее глазах настоящую панику. Он не догадывался, что причиной тому его собственное лицо. Страшная усталость. Болезнь, непомерное нервное напряжение, безумная жара — все это отразилось на его изможденном лице, бледном, как у мертвеца. Лихорадочные глаза не в состоянии были на чем-нибудь остановиться и, блуждая, перебегали с негров на белых, от часов к пятну на стене.

Его прошиб холодный пот. Он тяжело дышал, а мысли, как и глаза, блуждая, не могли ни на чем сосредоточиться. Но он сознавал, что ему необходимо, настоятельно необходимо о чем-то подумать, что-то решить.

— Повторите нам вкратце ее слова. Это было великолепное выступление, но.., покороче.

— Она говорит, что все это не правда.

Переводчик чувствовал себя уверенно, он был проникнут чувством собственного достоинства. За окнами послышался ропот, и председатель, потрясая колокольчиком, рявкнул:

— Тихо, не то я велю выставить всех за дверь!

Два других негра подошли к тому месту, где обычно допрашивали свидетелей, и председатель, уже успокоившийся, склонился к ним, облокотясь о стол.

— Ты говоришь по-французски?

— Да, господин.

— Что тебя навело на мысль, что Амами убил Тома?

— Да, господин.

Он произнес: «Да.., гсдин».

Эти двое были свидетелями обвинения. Тимар все понял. Теперь он не только понимал, но факт за фактом восстанавливал все события! Пока он любовался в деревне прекрасной нагой девушкой, Адель побывала в хижине старейшины и предложила ему крупную сумму, если он найдет среди своих людей «виновного» и подсунет ему револьвер, который она принесла с собой.

Это было так просто. Старейшина выбрал человека, на которого имел зуб, негра, женившегося на его дочери и осмелившегося предъявить права на приданое, когда та бросила его. Между ними была еще ссора из-за коз и мотыг. Пять мотыг! Пять кусков железа! Два человека, которым тоже что-то пообещали. Теперь они хотели заработать свои деньги.

— Да, господин.

— Скажи, когда тебе пришла в голову мысль, что Амами убил Тома?

— Да, господин.

— Переводчик, переведите ему вопрос! — закричал доведенный до отчаяния председатель.

Негры стали выкрикивать какие-то бесконечные фразы, и переводчик, по-прежнему невозмутимый, объявил:

— Они говорят, что Амами известен как бандит.

От этого можно было прийти в отчаяние. Амами оставили здесь, а его жену увели. Он тупо смотрел на своих обвинителей, иногда пытался заговорить, но его тут же прерывали. Теперь он уже ничего не понимал.

Почва уходила у него из-под ног.

На самом ли деле была его дочерью девушка, принадлежавшая Тимару? Теперь он краснел, вспоминая, что она была невинна, а он, несмотря на это, овладел ею, овладел яростно, с мелькнувшей мыслью, что мстит всему мрачному, пережитому в Африке.

— Это действительно тот револьвер, который нашли в его хижине?

Председатель показал револьвер. Тимар чувствовал устремленные на него взгляды Адели и еще трех человек: Буйу, кривоглазого лесоруба и толстобрюхого счетовода.

Жозеф не мог видеть своего лица, а потому не понимал, почему, несмотря на торжественность минуты, Буйу настойчиво расталкивал толпу негров, чтобы пробраться к нему.

Он не видел, что даже негры, стоящие с ним рядом, смотрели на него со страхом и удивлением. Из его груди со свистом вырывалось дыхание, как при сильном приступе лихорадки, и он сжимал руки так, что трещали суставы.

— Оба они утверждают, что нашли именно этот револьвер. Все остальные показали то же самое. Ни один белый не заходил в деревню после преступления.

Курносый негр с мольбой смотрел на переводчика.

У него тоже было сходство с дочерью.

Лесоруб и счетовод следили за Буйу, который пробирался сквозь толпу, приближаясь к цели. По другую сторону веревки, там, где сидело начальство, прокурор склонился к Адели, и они тихо разговаривали, поглядывая на Тимара. Вдруг Жозеф почувствовал, что его схватила чья-то рука — рука Буйу. А тем временем громкий голос произнес:

— Внимание!

Внимание к чему? К кому? От этого можно было взбеситься! Напряжение длилось несколько секунд.

Тимар чувствовал себя в положении одинокого полуголого негра, которого судили, не желая даже выслушать.

Тимара тоже загнали. Подослали Буйу, чтобы его обуздать. Железные пальцы лесоруба впились ему в руку.

На него смотрела Адель. Его разглядывал прокурор.

Сам председатель, почувствовав в воздухе угрозу, с беспокойством поднял глаза, но ничего не сказал и только отпил глоток виски.

Может быть, в эту минуту у обвиняемого негра были те же мысли, он переживал тот же ужас? Чувствовал ли он, что все против него и что его скоро сотрут в порошок, как если бы все эти люди, негры и белые, умышленно образовали круг, чтобы удушить его? А он все пытался говорить в этом шуме, говорил сам с собой пронзительным голосом, снова повторял свою историю.

Тогда, предельно напрягая нервы, невзирая на Буйу, ломавшего ему руку, невзирая на взгляд Адели, невзирая на улыбавшегося ему прокурора, Тимар зарычал, буквально зарычал и еще больше приподнялся на носках. По его бескровному лицу струился пот, а горло так сдавило, что мучительно больно было говорить.

— Это не правда! — прохрипел он. — Это не правда! Он не убивал! Это… — И он продолжал, рыдая:

— Это она! Вы же прекрасно знаете!

Страшным усилием Буйу скрутил ему руку и швырнул его под ноги толпы. Тимар потерял сознание.

Глава тринадцатая

Он ухмыльнулся и вполголоса произнес:

— Конечно. Этого не может быть.

Двое пассажиров обернулись, но он оглядел их, не моргнув глазом и только пожав плечами, поскольку это были чиновники. Пароход, только что приняв шлюпки на борт, медленно покидал либревильский рейд. Тимар сидел в баре, на конце палубы первого класса. Вдруг он вскочил. Только сейчас до него дошло, что он в последний раз видит эту желтую линию пляжа, более темную линию леса, красные крыши н веерообразные кроны кокосовых пальм.

Взгляд у него был пристальный, лицо постоянно меняло выражение. Он то и дело строил гримасы, сжимал свои длинные пальцы, говорил вполголоса с самим собой, ни на кого не обращая внимания.

— Значит, меня действительно проводили на вокзал?

Он знал, что говорит глупости, что в Либревиле нет вокзала, что он сам сел в шлюпку, а на берегу никто даже не помахал ему на прощание платком. Но слово «вокзал» в эту минуту было приятно. Оно напоминало отъезд из Франции, вокзал в Ла-Рошели, мать, сестру.

Тимар очень устал. Ему не переставали твердить об этом. А все из-за той потасовки. Никогда раньше он не устраивал скандалов, особенно в общественных местах. Ведь он был воспитанным молодым человеком, а характер его скорее можно было назвать мягким.

Однако, когда Буйу закрутил ему руку, когда он очутился один среди возбужденной толпы, Тимар понял, что здесь его ненавидят, и стал бить куда попало.

Негры и белые смешались в одну кучу. Копошащуюся массу вытолкали на улицу, и там Тимара били ногами в лицо. Шлем исчез. Солнце палило голову. По лицу текла кровь.

Ему приходилось видеть драки, но никогда он не принимал в них участия. Обычно отходил подальше, а теперь оказался в самой гуще. И он обнаружил, что удары причиняют меньше боли, чем это кажется. И не нужно быть особенно храбрым, чтобы давать отпор.

Итак, все были против него. Он наносил удары направо и налево. Дрался до тех пор, пока, неизвестно каким образом, не очутился в сумраке комиссариата полиции.

Тимар различал полосы света и тени, столик, за которым пили виски. Он сидел на стуле, а комиссар стоял напротив и так странно смотрел на него, что Тимар в недоумении невольно провел рукой по лбу и пробормотал:

«Прошу прощения. Я и сам хорошенько не помню, что случилось. Там все на меня обозлились».

И он сделал попытку вежливо улыбнуться. Но комиссар не улыбался и не переставал разглядывать его с холодным любопытством.

«Пить?»

Так он мог обратиться и к негру, и к собаке. Протянув ему стакан с водой, комиссар стал ходить взад и вперед по комнате.

Тимар хотел подняться.

«Сидите!»

«Чего мы ждем?»

Похоже было, что все это происходит во сне.

«Садитесь!»

Люди не дают себе труда отвечать на его вопросы.

В голове Тимара снова зародилась мысль, что против него составлен заговор.

«Войдите, доктор! Как поживаете? Вы знаете, что произошло?»

Комиссар взглядом указал на Тимара. Доктор заговорил вполголоса:

«Что будем делать?»

«Придется его арестовать. После такого скандала…»

«Это вы затеяли скандал?» — обращаясь к Тимару, пробормотал доктор с той же холодностью, что и комиссар.

Он поднял одно веко Тимара, опустил его, не более пяти секунд щупал пульс и оглядел молодого человека с ног до головы.

«Вот так-так! — доктор повернулся к комиссару. — Выйдем на минуту!»

Они пошептались на веранде. Вернувшись в комнату, комиссар почесал лоб и позвал боя:

«Соедини меня по телефону с губернатором!»

Потом, взяв трубку, заговорил:

«Алло. Да, так, как мы думали. Я доставлю его туда, а? Даже если б оказалось не это, ничего другого не остается. Знаете, как настроены лесорубы! Вы там будете?»

«Пойдем!» — взяв шлем, приказал он Тимару.

И Тимар последовал за ним, сам удивляясь своей покорности. Он испытывал полное безразличие ко всему. Никогда еще у него не было такого безволия, такой слабости в руках, ногах, голове. Жозеф вошел за комиссаром во двор больницы, даже не думая о том, зачем его сюда привели. Автомобиль губернатора уже стоял здесь. В очень чистой комнате — намного чище номеров отеля — они застали самого губернатора, который поклонился, когда Тимар протянул ему руку.

«Я не знаю, молодой человек, отдаете ли вы себе отчет в том, что натворили?»

Честно говоря, он одновременно и отдавал и не отдавал себе в этом отчета. Он дрался! Он вспоминал негра и негритянку, которые что-то без конца говорили в раскаленном от зноя зале, и Адель, глядевшую на него издалека с испугом.

«У вас есть деньги?»

«Кажется, есть еще немного в банке».

«В таком случае вот вам мой совет: через два дня здесь будет пароход „Фуко“, возвращающийся во Францию. Уезжайте».

Тимар пытался спорить. Стараясь держаться с достоинством, он заявил:

«Я хотел бы рассказать вам об этой истории с Аделью».

«В другой раз. Сейчас ложитесь спать».

И, оглядев его с одинаковым холодным пренебрежением, комиссар и губернатор удалились. А Тимар уснул.

У него был жар и нестерпимо болела голова.

А теперь он на пароходе. И, собственно говоря, не помнит, как сюда попал.

Два раза к нему заходил комиссар. Тимар спросил, не может ли он повидаться с Аделью».

«Не надо».

«Что она говорит?»

«Ничего не говорит».

«А доктор? Он, кажется, уверяет, что я лишился рассудка?»

Такие разговоры раздражали Тимара. Он прекрасно понимал, что похож на душевнобольного, но сам ощущал себя в твердом уме. Он гримасничал, как сумасшедший, у него были жесты сумасшедшего. Иногда даже в его голове теснили одна другую мысли, непонятные ему самому.

— Этого не может быть.

Нет! Тимар в этом уверен. Доказательством тому его спокойствие. Он без всякой посторонней помощи собрал свои вещи. Даже заметил, что не хватало белых костюмов, и заявил об этом, так как знал, что на борту до Тенерифа все одеваются в белое.

Очутившись на молу один, в обществе носильщиков, в семь утра, он ухмыльнулся, взглянул на красную дорогу, окаймленную кокосовыми пальмами, которые четко выделялись на фоне неба, и воскликнул:

— Этого не может быть!

Но нет! Это было. Очевидно, он все же не в себе.

Тимар понимал свое состояние. Понимал и то, что оно временное. Поэтому и ничего не стыдился.

Он занял свое место в шлюпке и вдруг, обхватив голову руками, прошептал:

— Адель!

Тимар стиснул зубы. Сквозь пальцы, приложенные к глазам, он видел улыбающихся негров. Море было спокойно.

Конец всему! Теперь берега Африки были уже не видны.

К нему подошел бармен:

— Звали?

— Стакан оранжада.

Они обменялись короткими взглядами, и Тимар почувствовал, что бармен тоже принимает его за сумасшедшего. Должно быть, на пароходе все были предупреждены.

— Этого не может быть!

Какой-то поезд.. Что за поезд? Ах да, поезд, уходящий из Ла-Рошели, и сестра машет ему платком…

Тимар сидел в плетеном кресле, полностью уйдя в свои думы. Одеться пришлось в черное. Пропавшую колониальную одежду так и не нашли. В душе ему даже доставляло удовольствие, что он отличается от других пассажиров. На борту было много офицеров, слишком много офицеров.

— Слишком много галунов, — ворчал он.

И слишком много чиновников. И детей, бегающих по палубе.

Что это ему напоминало? Ах да, Адель! Она тоже всегда была в черном. Только у нее не было детей. А негритянка!

Он все прекрасно помнил. Все. Он был хитрее, чем они думали. Они хотели осудить отца молодой негритянки. Тимар спас его, а за это они все вместе принялись его бить.

Да, это был сговор! Все были в сговоре. И губернатор, и прокурор, и лесорубы. Понятно, ведь все они спали с Аделью.

Пассажиры в белых костюмах, чтобы убить время, по десять, по сто раз ходили взад и вперед по палубе.

— Убить! Этого быть не может.

И вдруг Тимар перестал думать. Вернее, мысли перестали так быстро сменяться в его мозгу. Что-то оставалось непонятным. Тимар представил себя в черном костюме, с шлемом на голове: он сидит за столиком пароходного бара. Он возвращается во Францию!

Должно быть, его били по голове. Он мог потерять разум. Его даже считали безумным. Но это ненадолго. Он это чувствовал. Так ясно чувствовал, что даже оттягивал момент полного выздоровления, чтобы пока всерьез ни о чем не думать. Это был ловкий трюк. Иногда он размышлял вслух. Перед его полузакрытыми глазами возникали искаженные, как во сне, образы.

Темнело. Люди за соседним столиком, по-видимому чиновники, играли в белот и пили перно. Совсем как в Либревиле. У Адели Жозеф научился играть в белот.

Это совсем нетрудно.

Однажды вечером… Да, это было на несколько недель позже, незадолго до приезда на концессию… На моторной лодке… У него был приступ… Он отбивался… Кого-то бил… Его уложили в постель…

Адель. Она лежала рядом с ним. Они следили друг за другом. Каждый притворялся, что спит, но заснул по-настоящему один Тимар, а она воспользовалась этим, чтобы улизнуть. Когда он проснулся, Адели и след простыл.

Молодая негритянка оказалась невинной!

— Этого не может быть!

Мимо проходили люди, среди них — молодой лейтенант, не снимавший шлема, хотя солнце уже село. Какой-то капитан, игравший в белот, бросил ему:

— Боитесь лунного удара?

Тимар мгновенно повернулся. Он уже когда-то слышал это выражение, когда спал или когда метался в бреду. И сейчас слова эти были произнесены точно с такой же иронией. Тимар бросил на капитана воинственный взгляд, как если бы собирался потребовать объяснения или извинения.

Присутствующие о чем-то быстро вполголоса посовещались. Игроки встали.

— Пошли одеваться?

И Тимар проводил их недоверчивым взглядом.

Обедая один за столиком, он был очень спокоен.

Время от времени пассажиры оглядывали его с нескрываемой жалостью и любопытством. Тогда он ухмылялся и нарочно произносил себе под нос обрывки фраз.

Какую-то девушку это очень забавляло, а Тимара, в свою очередь, забавляло то, как она подносила ко рту салфетку, чтобы скрыть душивший ее смех.

Но это не имело никакого значения. Как морские приливы и отливы. В точно определенный час море отступает, даже если оно кажется разъяренным.

Образы становились все менее расплывчатыми, менее путаными. Так было днем. А ночью он все еще вскрикивал, усевшись в постели, мокрый от пота, дрожа, ощупью искал Адель.

Нет, совсем не так! За окном чернела ночь. Адели не было рядом с ним. Впрочем, она была, но он не мог ее коснуться, сжать в объятиях.

Кроме того, в его постели лежала молодая негритянка, покорная и безропотная. Он должен был все уладить, принять какое-то решение, быть может, уехать с Аделью далеко, очень далеко…

Но хватит об этом. Довольно Африки. Довольно Габона. Никаких стволов окуме. Пусть их отдадут неграм, а с остальным Константинеско разберется сам.

В этом чередовании мрака и света только Адель не потеряла значения. Адель, лежавшая на влажной постели. Потом он прислушивался, когда она была в нижнем этаже. Там, подметая пол, расхаживал бой, а она, сидя в баре, подводила счета…

Его разбудил судовой врач, глупый молодой человек, считавший необходимым разыгрывать комедию:

— Я слышал, мы из одних мест. Тогда…

— Откуда вы?

— Из Ла-Паллис.

— Я не оттуда.

Что ж, от Ла-Рошели до Ла-Паллис — три километра.

Но все-таки три километра. Не считая того, что у врача было лицо идиота и глаза навыкате. Ему нужно узнать, каково состояние Тимара. Ну что ж, Тимар вел себя спокойно.

— Вы хорошо провели ночь?

— Очень плохо.

— По-видимому, нужно было принять какое-нибудь лекарство.

— Этого не может быть!

Пусть только оставят его в покое. Это все, чего он хочет. Ему никто не нужен. И меньше всего врач. Он умнее всех врачей мира.

И даже умнее, чем прежде. Ведь теперь у него есть щупальца. Он угадывает вещи, слишком тонкие для большинства людей. Угадывает все, даже будущее, все, вплоть до визита в Ла-Рошель, в их маленький домик на улице Шеф-де-Виль, семейного врача, который обратится к нему с заготовленной сердечной улыбкой:

«Итак, любезный Жозеф, как дела?»

И мать, и сестры, и все близкие будут обеспокоены.

А доктор, уходя, скажет шепотом в коридоре:

«Ему нужен отдых. Это пройдет».

Ну конечно. Его будут ублажать. Ему снова будут говорить о кузине Бланш из Коньяка, которая в один прекрасный день явится сама в новом розовом платье.

Ладно! Жозеф женится на ней, черт возьми! Лишь бы найти покой. Он не откажется занять место, о котором ему уже говорили, на нефтеперегонном заводе.

Это, кстати, в Ла-Паллис. В том квартале, где в ста метрах от моря построили ряд отвратительных бараков для рабочих. О получит дом побольше, с садом, нечто вроде виллы. И мотоцикл. Он станет спокойнее, мягче.

Никогда Тимар так об этом не мечтал, как сейчас.

Может быть, он даже согласится обзавестись детьми.

Люди, которые сталкивались с ним на палубе или в салоне, не догадывались, что у него есть щупальца.

Они с удивлением оборачивались и тихо говорили между собой.

Что же дальше?

Самым прекрасным, да, по-настоящему самым прекрасным был тот миг, когда двенадцать весел поднимались в лад и на какую-то десятую долю секунды двенадцать негров, задержав дыхание, устремляли двенадцать пар глаз на белого, а затем испускали мощный вздох.

И тогда двенадцать весел погружались в воду, на животах гребцов ложились складки, мускулы перекатывались под кожей, а на теле сверкали жемчужины пота и жемчужины воды, бурлившей вокруг пироги.

Но не стоит об этом рассказывать. Никто не поймет.

Особенно в его бюро в Ла-Паллис.

Особенно Бланш, впрочем, очень красивая девушка.

— Этого не может быть!

Он уловил на себе любопытный взгляд бармена.

— Все в порядке, мсье Тимар? — обратился к нему тот.

— Все в порядке.

— Вы высадитесь в Котону?

— Высадиться на землю? Этого не может быть!

Бармен улыбнулся ему как человек, разделяющий его тайну.

— Прикажете оранжад?

— Да, пожалуйста, оранжад. Они, кажется, запретили мне виски? Виски… Этого не может быть!

Но он повторял те же самые слова без всякой уверенности. Были минуты, когда Тимар был равнодушен, невозмутим и видел вещи во всей их обнаженности.

В этом нет необходимости. Сейчас нет. Или же…

Может быть, он даже способен внезапно броситься за борт. Но и это ни к чему.

Форштевень тихо раздвигал серо-голубую гладь моря. На террасу бара легла тень. Какой-то матрос подновлял вентиляционные колпаки.

Тимар дал себе слово быть любезным. Любезным с Бланш, со всеми в Ла-Рошели и в Ла-Паллис! Он увидит, как будут отплывать суда в Африку. И на них будут молодые люди. И чиновники.

Но он ничего не расскажет. Ровно ничего. Может быть, только иногда ночью у него будет повторяться лунный удар или, как иначе говорят, нервный приступ, и это поможет ему вдруг найти в кровати удивительно белое тело Адели, и знакомый ему тяжелый воздух, и привкус пота, и все это промелькнет перед ним, пока жена, в белой ночной сорочке, будет готовить ему микстуру.

Люди по-прежнему оборачивались, встречая его. Но он был спокоен, он так четко, с таким хладнокровием нанизывал одну мысль на другую, что даже испытывал желание немного перепутать их, хотя бы для этих зевак, и тогда он громко произносил, наблюдая за пассажирами прищуренными, блестевшими иронией глазами:

— Африка! Этого не может быть!

И еще четверть часа повторял, прилежно шагая по палубе:

— Африка! Этого не может быть! Африка…