/ / Language: Русский / Genre:det_classic,

Признания Мегрэ

Жорж Сименон


Georges Simenon Une confidence de Maigret 1959

Жорж Сименон

«Признания Мегрэ»

Глава 1

Рисовый пудинг мадам Пардон

Служанка только что поставила на середину круглого стола рисовый пудинг, и Мегрэ постарался принять удивленный и вместе с тем восхищенный вид, а мадам Пардон, покраснев, лукаво посмотрела на него.

Это был уже четвертый рисовый пудинг за те четыре года, что у супругов Мегрэ вошло в привычку обедать раз в месяц у Пардонов, а потом, две недели спустя, приглашать их к себе, на бульвар Ришар-Ленуар, где мадам Мегрэ, в свою очередь, изощрялась в кулинарном искусстве.

Через пять или шесть месяцев после первого появления четы Мегрэ в этой семье мадам Пардон подала рисовый пудинг. Комиссар два раза брал себе добавочную порцию и сказал, что это блюдо напомнило ему детство и что вот уже сорок лет, как он не ел ничего более вкусного.

С тех пор в конце каждого обеда у Пардонов в их новой квартире на бульваре Вольтера неизменно подавался залитый сладким кремом пудинг, который соответствовал приятному, спокойному и в то же время несколько пресному характеру этих встреч.

Ни у Мегрэ, ни у его жены не было родственников в Париже, поэтому им не приходилось бывать на семейных торжествах у сестер или братьев, а обеды у Пардонов напоминали им визиты к тетушкам и дядюшкам в детские годы.

В этот вечер вместе с ними обедала и дочь Пардонов, Алиса, с мужем; она вышла замуж год назад, а супруги Мегрэ знали ее, когда она еще училась в лицее. Алиса была на восьмом месяце беременности. Лицо ее заметно изменилось, нос и щеки покрылись коричневыми пятнами. Молодой супруг все время следил, как бы она не съела чего-нибудь недозволенного.

Мегрэ только что собрался еще раз сказать хозяйке, насколько ей удался рисовый пудинг, как вдруг зазвонил телефон, уже в третий раз за время трапезы. В доме врача к этому привыкли. Начиная ужин, присутствующие каждый раз в шутку загадывали, удастся ли доктору Пардону, практикующему в этом квартале, спокойно досидеть до десерта, или его вызовут к пациенту.

Телефон стоял на столике, над которым висело зеркало. Пардон, с салфеткой в руке, схватил трубку:

— Алло! Доктор Пардон у телефона…

Все разом смолкли, глядя на него, и вдруг раздался такой пронзительный голос, от которого даже загудело в телефонной трубке. Никто, кроме доктора, не мог уловить смысла слов. Это походило на звуки, издаваемые проигрывателем, если пластинку поставить на большее количество оборотов.

Мегрэ, однако, нахмурился. Комиссар сразу заметил, что лицо его друга вдруг стало озабоченным, выразило какое-то смущение.

— Да… Я вас слушаю, мадам Крюгер… Да…

Женщина на другом конце провода не нуждалась в поощрении. Она и так говорила без умолку. Звуки налетали один на другой, производя на сидевших за столом впечатление непонятной, но патетической молитвы.

На лице врача отразились все оттенки разыгравшейся где-то драмы. Еще за несколько минут до этого он чувствовал себя легко и свободно, улыбаясь, следил за сценкой с рисовым пудингом, но теперь, казалось, был очень далеко от мирной буржуазной столовой.

— Я понимаю, мадам Крюгер… Да, я знаю… Если это может вам помочь, я готов приехать…

Мадам Пардон бросила на супругов Мегрэ взгляд, означавший:

«Ну, вот, еще один обед придется заканчивать без него…»

На этот раз она ошиблась. Голос в трубке раздавался по-прежнему, а в репликах доктора чувствовалось еще большее смущение.

— Да… Конечно… Попытайтесь их уложить… Видно было, что Пардон обескуражен, растерян…

— Я знаю… Знаю… Но больше ничего не могу сделать…

За столом все перестали есть. Никто не произносил ни слова.

— Поймите же, что если это будет продолжаться, вы тоже…

Доктор вздохнул и провел рукой по лбу. В сорок пять лет он был уже почти лысый.

Наконец, словно уступив тягостной необходимости, он усталым голосом произнес:

— Дайте ему одну розовую пилюлю… Нет… Только одну! Если через полчаса она не подействует…

Сидевшие за столом почувствовали, что женщина на другом конце провода немного успокоилась.

— Я весь вечер буду дома… Доброй ночи, мадам Крюгер…

Он положил трубку и снова сел за стол. Никто не стал задавать ему вопросов. Беседа долго не клеилась. Пардон сидел с отсутствующим видом. И все же вечер проходил по установленным традициям. Все встали из-за стола и направились пить кофе в гостиную. Стол в гостиной был завален иллюстрированными журналами. Здесь больные дожидались своей очереди.

Оба окна была раскрыты настежь. Стоял теплый майский вечер, и в парижском воздухе, несмотря на обилие машин, пахло весной. Жители квартала семьями прогуливались по бульвару Вольтера, а двое мужчин на террасе кафе напротив уже сидели без пиджаков.

Когда разлили кофе, женщины принялись за вязанье, расположившись на своем обычном месте в уголке гостиной. Пардон и Мегрэ возле окна, а молодой супруг Алисы, не зная, к кому примкнуть, в конце концов сел рядом с женой.

Было решено, что мадам Мегрэ станет крестной матерью будущего ребенка, для которого она уже вязала кофточку.

Пардон зажег сигару, Мегрэ набил трубку. Им не очень хотелось беседовать, и воцарилось довольно долгое молчание, нарушаемое лишь доносившимся до них негромким разговором женщин.

Наконец, доктор первым произнес, словно говоря сам с собой:

— Еще один из тех дней, когда я жалею, что не выбрал себе другую профессию.

Мегрэ не стал расспрашивать, не стал вызывать его на откровенность. Он любил доктора Пардона, считал его настоящим человеком в полном смысле этого слова.

Доктор украдкой взглянул на часы.

— Это может продлиться три, даже четыре часа, но не исключено, что она вызовет меня в любую минуту…

И он продолжал, избегая подробностей, так, что Мегрэ приходилось только догадываться:

— Скромный портной, польский еврей, живет на улице Попенкур, над лавкой торговца лекарственными травами… Пятеро детей… Старшему девять, а жена уже беременна шестым…

Доктор невольно бросил взгляд на живот своей дочери.

— Современная медицина не в силах его спасти, а вот уже пять недель он никак не может умереть… Я сделал все, чтобы уговорить его лечь в больницу… Но стоит мне произнести это слово, как он приходит в отчаяние, призывает на помощь близких, плачет, стонет, умоляет их не увозить его силой…

Пардон не получал удовольствия от сигары, единственной сигары, которую позволял себе выкурить за день.

— У них всего две комнаты… Малыши орут… Жена дошла до предела… Лечить бы следовало ее, но в такой обстановке ничего не сделаешь. Я был там перед обедом. Сделал мужу укол, жене дал успокоительное… На них теперь это уже не действует… Пока мы обедали, он снова стал стонать, потом выть от боли, а жена совсем выбилась из сил…

Мегрэ сделал затяжку и пробормотал:

— Кажется, я понял…

— По закону, как врач, я не имею права прописывать ему еще одну дозу… Она просит меня об этом по телефону уже не первый раз…

Он посмотрел на комиссара, словно взывая к его снисходительности.

— Поставьте себя на мое место.

Он снова посмотрел на часы. Сколько времени больной еще может бороться?

Вечер был теплый, и весенний воздух навевал какую-то истому. В углу гостиной тихо переговаривались женщины под монотонное постукивание спиц.

Мегрэ задумчиво произнес:

— Конечно, это совсем другое дело. И мне не раз приходилось жалеть, что я не выбрал другую профессию…

Это не было похоже на обычную беседу, когда реплики следуют одна за другой. Разговор прерывался минутами молчания, во время которых от трубки Мегрэ медленно поднимались клубы дыма.

— С недавних пор полиция уже не имеет прежних прав и, следовательно, не несет прежней ответственности.

Это были мысли вслух. И комиссар и доктор Пардон чувствовали, как они близки друг другу.

— За годы своей работы я наблюдал, как постепенно уменьшались наши права в пользу чиновников судебного ведомства… Не знаю, хорошо это или плохо… Во всяком случае, в наши функции никогда не входило судить… Это дело суда и присяжных решать, виновен человек или нет и в какой степени можно считать его ответственным.

Он намеренно вызывал друга на разговор, потому что видел, как тот взволнован, понимал, что все мысли доктора на улице Попенкур, в двух комнатках, где умирает поляк-портной.

— Даже при современном состоянии законодательства, даже учитывая, что фактически мы являемся только орудием прокуратуры и судебных следователей, бывают все же минуты, когда нам приходится принять решение, которое может повлечь за собой серьезные последствия… Ведь в конечном счете только после нашего расследования, после того, как мы соберем какие-то материалы, судьи, а вслед за ними присяжные составляют себе определенное мнение… «Достаточно только взять человека на подозрение, вызвать на набережную Орфевр, допросить членов его семьи, друзей, консьержку, соседей, чтобы изменилась вся его жизнь…».

Теперь наступила очередь Пардона, и доктор пробормотал:

— Понимаю.

— Способен ли этот человек совершить преступление?.. Как бы там ни было, мы первые должны задать себе этот вопрос… Вещественные доказательства часто отсутствуют либо малоубедительны…

Зазвонил телефон. Доктор, видимо, боялся подойти, и трубку сняла его дочь.

— Да, мсье… Нет, мсье… Нет… Вы не туда попали…

И, улыбаясь, объяснила:

— Опять этот дансинг «Добродетель». Речь шла об общедоступном танцевальном зале, номер телефона которого путали с номером Пардонов. Мегрэ вполголоса продолжал:

— Так вот, человек, который стоит перед тобой и кажется тебе нормальным, способен ли убить?.. Вы понимаете, Пардон, что я хочу сказать? Дело не в том, чтобы решить, виновен он или нет. Это не в компетенции Уголовной полиции, но и не снимает с нас обязанности задать себе вопрос, возможно ли, чтобы… А это фактически означает судить! Вот чего я страшусь… Если бы я подумал об этом, когда поступал на службу в полицию, кто знает…

Снова долгое молчание. Мегрэ вытряхнул трубку, вынул из кармана другую, вересковую, и, словно лаская ее, стал медленно набивать.

— Я припоминаю один случай… Это было не так давно… Следили вы за делом Жоссе?

— Имя как будто мне знакомо…

— Об этом деле много писали, в газетах, но истина, если в данном случае можно говорить об истине, так и не была установлена…

Мегрэ редко говорил о делах, которыми занимался. Иногда на набережной Орфевр, среди сослуживцев, ему приходилось ссылаться на какой-нибудь нашумевший процесс или на трудное расследование, но говорил он о них весьма лаконично.

— Я как будто снова вижу Жоссе в конце первого допроса. Тогда-то мне и пришлось задать себе этот вопрос… Я мог бы, конечно, показать вам протокол, чтобы узнать ваше мнение… Но ведь этот человек не сидел два часа перед вами… Вам не пришлось слышать его голос, следить за тем, как менялось его лицо…

Это было на набережной Орфевр, в кабинете Мегрэ, во вторник — комиссар даже запомнил день — около трех часов пополудни. Как и сейчас, была весна, конец апреля или начало мая.

Утром, явившись во Дворец правосудия, Мегрэ еще ничего не знал об этом деле, и только в десять часов его поставили в известность, сначала комиссар полиции района Отей, а затем судебный следователь Комелио.

В тот день в Уголовной полиции произошла какая-то путаница. Комиссар района Отей утверждал, что уже под утро предупредил полицию. Но по той или иной причине сигнал как будто по назначению не дошел.

Около одиннадцати часов Мегрэ вышел из машины на улице Лопер, в двухстах или трехстах метрах от церкви Отейя, и оказалось, что он приехал последним. На месте происшествия уже толпились журналисты и фотографы, окруженные толпой любопытных, которую сдерживали полицейские. Уже успели прибыть и представители прокуратуры, а через несколько минут явились люди из Отдела установления личности.

В десять минут первого комиссар велел привести к себе в кабинет Адриена Жоссе, человека лет сорока, приятной внешности, уже слегка располневшего, который, несмотря на небритое лицо и помятую одежду, не утратил свойственной ему элегантности.

— Входите, прошу вас… Садитесь…

Мегрэ открыл дверь в комнату инспекторов, чтобы позвать юного Лапуэнта.

— Захвати блокнот и карандаш…

Кабинет был залит солнцем, а в открытое окно доносился шум Парижа. Лапуэнт, понимая, что ему придется стенографировать допрос, устроился на углу стола. Мегрэ, набивая свою трубку, с минуту смотрел на катера, поднимавшиеся вверх по Сене, и разглядел человека в лодке, плывущей по течению.

— Я вынужден, мсье Жоссе, зафиксировать ответы, которые вы мне дадите, за что и прошу прощения… Вы не слишком устали?

Горько усмехнувшись, человек знаком показал, что нет. Он не спал всю ночь, а полиция Отея успела уже подвергнуть его долгому допросу.

Мегрэ не стал читать протокола, так как хотел сначала составить собственное мнение по делу.

— Итак, начнем с простейших вопросов, с обычного установления личности… Ваша фамилия, имя, возраст, профессия…

— Адриен Жоссе, сорок лет, родился в Сэт, департамент Эро…

Только узнав об этом, можно было заметить у него легкий южный акцент.

— Профессия отца?

— Учитель. Умер десять лет назад.

— А мать?

— По-прежнему живет в нашем домике в Сэт.

— Вы учились в Париже?

— Нет, в Монпелье.

— Вы, кажется, фармацевт?

— Сначала окончил фармацевтическое училище, затем год учился на медицинском факультете. Закончить его мне не пришлось.

— Почему?

Жоссе ответил не сразу, и Мегрэ понял, что колеблется он из чувства порядочности. По-видимому, он старался ответить точно, правдиво, по крайней мере так было до этого момента.

— По многим причинам. Но в основном из-за подружки, которая переехала с родителями в Париж.

— На ней вы и женились?

— Нет. По правде говоря, через несколько месяцев мы разошлись. Кроме того, я не чувствовал настоящего призвания к медицине… Мои родители не были богаты… Чтобы оплачивать мои занятия, им приходилось во многом себе отказывать… Да если бы я и стал врачом, мне было бы не легко начать практику.

Жоссе так устал, что ему стоило большого труда мыслить логично, и он то и дело посматривал на Мегрэ, словно проверял впечатление, которое производит на комиссара.

— А это важно?

— Все может оказаться важным.

— Понимаю… Я только думаю, было ли у меня какое-нибудь истинное призвание… Я слышал, что можно сделать карьеру в лаборатории… Большинство фармацевтических фирм имеют научно-исследовательские лаборатории… Очутившись в Париже с дипломом фармацевта в кармане, я попытался получить одно из таких мест.

— И безуспешно?

— Все, что мне удалось найти, это место управляющего одной аптекой, потом другой…

Ему было жарко. Мегрэ тоже. Иногда, шагая по кабинету, Мегрэ останавливался у окна.

— Вам задавали эти вопросы в Отейе?

— Нет. Задавали другие. Я понимаю, что вы хотите узнать всю подноготную… Как видите, я стараюсь отвечать откровенно… В сущности, я не считаю себя ни лучше, ни хуже других…

Ему пришлось вытереть пот с лица.

— Хотите пить?

— Не отказался бы…

Мегрэ открыл дверь в кабинет инспекторов.

— Жанвье! Попросите, чтобы нам принесли чего-нибудь попить.

И обращаясь к Жоссе:

— Пива?

— Если вам угодно.

— Вы не голодны?

И, не дожидаясь ответа, продолжал, уже обращаясь к Жанвье:

— Пива и бутербродов.

На губах Жоссе скользнула грустная улыбка.

— Обо всем этом я читал, — пробормотал он.

— Что вы читали?

— О пиве, о бутербродах… Комиссар Мегрэ и инспектора, сменяющие друг друга во время допросов… Это уже становится, известным, не так ли? Вот только не думал, что я сам, в один прекрасный день…

У Жоссе были красивые руки, и они выдавали его нервозность.

— Знаешь, когда попал сюда, не знаешь, когда…

— Успокойтесь, мсье Жоссе. Могу вас заверить, что у меня нет никакого предвзятого мнения на ваш счет.

— А у инспектора в комиссариате Отейя было.

— С вами плохо обращались?

— Да… Довольно грубо… Употребляли такие слова… В конце концов кто знает, если бы на его месте были…

— Вернемся к началу вашей карьеры в Париже. Через сколько времени вы познакомились с женщиной, которая стала вашей женой?

— Примерно через год… Мне было двадцать пять лет. Я работал в английской аптеке в предместье Сент-Онорэ, когда встретил ее…

— Она была одной из ваших клиенток?

— Да.

— Ее девичья фамилия?

— Фонтан… Кристина Фонтан… Но она еще носила фамилию первого мужа, умершего за несколько месяцев до этого… Лауэлл… Из семьи английских пивоваров… Вам, наверное, попадалось это имя на бутылках…

— Итак, за несколько месяцев до этого она овдовела? А сколько ей было лет?

— Двадцать девять.

— Детей не было?

— Нет.

— Богата?

— Конечно. Одна из лучших клиенток самых роскошных магазинов предместья Сент-Онорэ…

— Вы стали ее любовником?

— Она вела очень свободную жизнь.

— Еще при муже?

— У меня есть основания так думать.

— Какого она происхождения?

— Из буржуазной семьи… Не богатой, но зажиточной. Детство ее прошло в шестнадцатом округе[1], отец был крупным административным работником.

— Вы в нее влюбились?

— Да, очень скоро…

— Тогда вы уже не встречались с вашей приятельницей из Монпелье?

— Нет, уже несколько месяцев.

— Кристина Лауэлл, и вы сразу решили пожениться?

Жоссе заколебался, но только на мгновение.

— Нет.

В дверь постучали. Это посыльный из пивной «Дофина» принес пиво и бутерброды. Сделали перерыв. Жоссе есть не стал, только выпил полстакана пива, в то время как Мегрэ, продолжая шагать по кабинету, принялся за бутерброды.

— Вы можете мне рассказать, как все это случилось?

— Попытаюсь. Правда, это дело нелегкое. Ведь с тех пор прошло пятнадцать лет. Тогда я был молод и только теперь отдаю себе в этом отчет. Теперь мне кажется, что жизнь тогда была другая, что все казалось гораздо проще, чем сейчас. Зарабатывал я мало. Жил в меблированных комнатах около площади Терн и обедал в дешевом ресторанчике, где стандартные цены, а то и просто довольствовался булочками… На одежду я тратил больше, чем на еду.

Привычка хорошо одеваться сохранилась у него до сих пор.

На нем был костюм, сшитый одним из лучших парижских портных, рубашка с его вензелем была сделана на заказ, так же как и башмаки.

— Кристина жила в ином, совсем незнакомом для меня мире… Этот мир меня ослепил… Я все еще оставался провинциалом, сыном бедного учителя… В Монпелье я общался со студентами, которые были не богаче меня…

— Она познакомила вас со своими друзьями и подругами?

— Не скоро… Была какая-то сторона в наших отношениях, которую я осознал лишь позднее.

— Что вы имеете в виду?

— Часто рассказывают о деловых людях, промышленниках или финансистах, которые заводят интрижку с продавщицей или манекенщицей. У нас получилось наоборот. Кристина назначала свидание бедному, неопытному помощнику фармацевта… Ей хотелось знать, где я живу, хотелось увидеть мою комнату в дешевом меблированном отеле, где стены на лестнице облицованы фаянсовыми плитками, а через перегородки все слышно из соседних комнат. Ее это приводило в восторг. По воскресеньям она увозила меня на своей машине за город, в какой-нибудь ресторанчик.

Голос Жоссе стал глуше. Теперь в нем чувствовалась тоска и даже злоба.

— Сначала я тоже думал, что это интрижка, которая долго не продлится.

— Вы влюбились?

— Не сразу.

— Ревновали?

— С этого-то все и началось. Кристина рассказывала мне о своих друзьях и даже любовниках. Ее забавляло посвящать меня в различные подробности… Сначала я молчал. Потом как-то, в припадке ревности, обозвал разными бранными словами и даже ударил… Я был убежден, что она надо мной смеется и, встав с моей железной койки, пойдет рассказывать другим о том, какой я неловкий и наивный… Много раз мы из-за этого ссорились… Однажды не виделись целый месяц…

— Это она делала попытки к примирению?

— Или она, или я. Один из нас всегда приходил просить прощения… Ведь мы действительно любили друг друга, господин комиссар.

— Кто первый заговорил о браке?

— Теперь не помню. Честно говоря, на этот вопрос ответить невозможно. Дошло до того, что мы стали нарочно мучить друг друга. Кристина, хвативши лишнего, могла в три часа ночи стучаться в дверь моей комнаты. Если я, дуясь на нее за что-нибудь, не сразу ей отворял, разбуженные соседи начинали скандалить… Сколько раз меня вообще грозились выбросить за дверь… В аптеке тоже были неприятности. Я часто опаздывал на работу, приходил полусонный…

— Она много пила?

— Мы оба пили… Не знаю почему… Просто по привычке… Это нас еще больше возбуждало… В конце концов мы поняли, что мы не можем жить друг без друга…

— Где она тогда жила?

— В том доме, где вы были… На улице Лопер… Как-то раз — было уже два или три часа ночи — сидя в кабачке, мы посмотрели друг другу в глаза и, внезапно протрезвев, серьезно подумали о том, что же нам делать дальше.

— Вы не помните, кто задал этот вопрос?

— Честно говоря, не помню. Первый раз слово «брак» было произнесено полушутя. Трудно вспомнить все это точно через столько лет.

— Она была на пять лет старше вас?

— Да, и богаче на несколько миллионов. Став ее мужем, я уже не мог целые дни торчать за прилавком аптеки. Она знала некоего Вирьё, которому родители незадолго до этого оставили в наследство скромное предприятие по производству медикаментов. Вирьё по специальности не был фармацевтом… Ему было тридцать пять лет, и он делил свое время между ресторанами «Фуке» и «Максим» и казино в Довиле… Кристина вложила деньги в его дело, и я стал директором.

— Словом, ваши честолюбивые замыслы осуществились?

— Да, создается такое впечатление. Когда снова прослеживаешь весь ход событий, то может показаться, будто я сознательно подготавливал каждый этап со знанием дела. Однако, поверьте мне, все было не так.

Женился на Кристине я только потому, что безумно ее любил, любил настолько, что если бы пришлось с ней расстаться, я бы, наверное, покончил самоубийством… Она же, со своей стороны, умоляла меня оформить наши отношения. Кристина уже давно не заводила связей, и теперь настал ее черед проявлять ревность. Она даже стала ненавидеть клиенток нашей аптеки и приходила за мной шпионить…

Теперь мне представился случай занять положение, которое позволило бы мне жить на равную ногу с ней… Деньги были вложены в дело на ее имя, а брак был заключен с условием раздельного пользования имуществом…

Некоторые сочли меня альфонсом, и я не всеми был хорошо принят в среде, где отныне мне пришлось жить…

— Вы оба были счастливы?

— Пожалуй, да. Я много работал. Лаборатории, прежде незначительные, стали крупнейшими в Париже. По вечерам мы выезжали то в театр, то в рестораны. Скучать не приходилось ни днем, ни ночью.

— Вы не будете есть?

— Нет… Не хочется… Если разрешите, я налью себе еще пива.

— Прошлой ночью вы были пьяны?

— Об этом меня уже спрашивали сегодня утром, в комиссариате Отейя. Конечно, я был пьян, но я все ясно помню.

— Я не хотел читать ваши показания, сделанные на допросе в Отейе. Протокол у меня здесь… Мегрэ небрежно перелистал текст.

— Вы хотели бы внести какие-нибудь поправки?

— Я говорил правду, но, немного погорячился… Из-за поведения инспектора… С первых же вопросов он дал понять, что считает меня убийцей… Потом, когда на улицу Лопер прибыли представители прокуратуры, мне показалось, что его мнение разделяет и судебный следователь.

Он помолчал.

— Я их понимаю… Я был неправ, когда возмущался…

Мегрэ прошептал:

— Вы не убивали свою жену?

И Жоссе покачал головой. Теперь он уже не возмущался, не горячился. Он выглядел усталым, подавленным…

— Я понимаю, объяснить будет очень трудно…

— Может быть, хотите отдохнуть?

Жоссе слегка покачивался на стуле.

Ему тоже хотелось подойти к окну, посмотреть на улицу, на солнышко, на прохожих, которые продолжали жить своей обычной жизнью.

Еще вчера он тоже принадлежал к этому миру. Мегрэ задумчиво смотрел на него. Лапуэнт ждал, держа в руке карандаш.

И теперь, в тихой гостиной на бульваре Вольтера, почти душной от тишины, где женщины все еще вязали, тихо переговариваясь, доктор Пардон вслушивался в каждое слово Мегрэ.

Комиссар, прекрасно понимал, что существует незримая связь между его другом и стоящим на столике телефоном, между врачом и поляком-портным, который завершал свой последний бой среди пятерых детей и истеричной жены.

Прошел автобус, остановился, снова двинулся в путь, прихватив двух пассажиров. Какой-то пьянчуга, натыкаясь на стены, мурлыкал что-то себе под нос.

Глава 2

Горшки с геранью на улице Коленкур

— Боже мой! — вскричала вдруг Алиса. — Ведь я совсем забыла про ликеры к десерту.

Когда Алиса еще не была замужем, она, наверное, скучала на этих обедах. Супруги Мегрэ не видели ее в первые месяцы после свадьбы, разве только раза два, когда ей хотелось показаться в роли замужней женщины, словом, на равной ноге с матерью.

Но с тех пор, как она ждала ребенка, Алиса часто приходила на набережную Вольтера, охотно играла роль хозяйки дома, и вдруг оказалось, что она даже больше, чем мать, придает значение хозяйственным мелочам.

Ее муж, недавно получивший диплом ветеринара, вскочил со стула, заставил жену снова сесть, а затем пошел в столовую за арманьяком для мужчин и голландским ликером для женщин. Такого ликера можно было отведать только у Пардонов.

Как в большинстве приемных у врачей, в гостиной было темновато, обивка мебели выцвела и обтрепалась. На Мегрэ и Пардона, сидевших напротив открытого окна, падал резкий свет с бульвара, где листва на деревьях начала слегка дрожать. Быть может, собирался ливень?

— Арманьяку, комиссар?

Мегрэ рассеянно улыбнулся молодому человеку. Сидя в гостиной на улице Вольтера, комиссар мысленно все еще видел себя в своем залитом солнцем кабинете, в тот знаменательный вторник, когда он допрашивал Жоссе. Сейчас он казался более грузным, чем за обедом, таким же грузным и озабоченным, как доктор. Пардон и Мегрэ всегда понимали друг друга с полуслова, хотя познакомились не так давно, когда у каждого за плечами была уже долгая жизнь. Но с первого дня они почувствовали взаимное доверие и прониклись взаимным уважением.

Возможно, это происходило от свойственной им обоим честности не только по отношению к другим, но и к самим себе? Их дружба была искренней, они никогда не хитрили и называли вещи своими именами.

И если в этот вечер Мегрэ вдруг заговорил, то не столько для того, чтобы отвлечь своего друга от тягостных мыслей, сколько потому, что телефонный звонок разбудил в нем те же чувства, которые волновали доктора.

Дело здесь было не в комплексе виновности, да, впрочем, Мегрэ терпеть не мог этого выражения. Не было здесь и угрызений совести. И тот и другой, просто в силу избранных ими самими профессий, часто вынуждены были принимать решение, от которого зависела судьба другого человека, а у Пардона даже решался вопрос жизни или смерти.

Ничего романтического в их настроении не было. Не было также ни подавленности, ни возмущения. Только какая-то меланхолическая задумчивость.

Молодой Брюар не решался подсесть к ним. Мужу Алисы интересно было послушать, о чем они говорили вполголоса, но, понимая, что он еще слишком молод, зять Пардонов снова уселся возле женщин.

— Нас было трое в кабинете, — рассказывал Мегрэ. — Юный Лапуэнт стенографировал допрос, по временам поглядывая на меня, Адриен Жоссе то вставал, то снова усаживался на стул, а я большую часть времени стоял, повернувшись спиной к открытому окну.

Я понимал, как измучен Жоссе. Он провел бессонную ночь. Накануне вечером он много выпил, потом среди ночи добавил еще. Я чувствовал, что на него словно накатывались волны усталости, что порой у него начинается настоящее головокружение. В какие-то мгновения взгляд его мутных глаз устремлялся в одну точку, и он, словно чувствуя, что погружается в оцепенение, силился вновь всплыть на поверхность.

Может показаться жестоким, что я тем не менее довел до конца этот допрос, который продолжался свыше трех часов.

Однако я настаивал на этом столько же из чувства долга, сколько желая добра Жоссе. С одной стороны, я должен был использовать всякую возможность, чтобы добиться от него признания. С другой стороны, при таком нервном напряжении его мог успокоить только укол или снотворное.

Он испытывал непреодолимое желание говорить, говорить тут же, не откладывая, и если бы я отправил его в камеру предварительного заключения, он и там, без сомнения, продолжал бы разговаривать сам с собой.

Из коридора доносились голоса и смех дожидавшихся репортеров.

В этот час обычно выходят дневные газеты, и я не сомневался, что в них появится сообщение об убийстве в Отейе и первые страницы запестрят снимками Адриена Жоссе, сделанными утром на улице Лопер.

С минуты на минуту мог позвонить судебный следователь Комелио, которому всегда не терпится вынести решение по порученному ему делу. — «Жоссе у вас?» — «Да.» — «Он сознается?» — Человек смотрел на меня, догадываясь, что речь идет о нем. — «Я как раз этим усиленно занимаюсь», — ответил я, не уточняя. — «Он отрицает?» — «Не знаю». — «Объясните ему, что в его же интересах». — «Попытаюсь».

Комелио не злой человек. Его как-то назвали моим личным врагом потому, что у нас с ним иногда бывали стычки. Но, в сущности, он тут не виноват. Виной всему его представление о своих служебных обязанностях и своем долге. Комелио считает, что, получая жалованье за то, что он защищает общество, он должен быть неумолим в любом случае, если что-либо угрожает нарушению установленного порядка. Не думаю, чтобы его когда-нибудь терзали сомнения. Он невозмутимо разделяет всех людей на хороших и плохих и не способен даже представить себе, что есть и такие, которые находятся где-то, между этими двумя лагерями. Если бы я признался ему, что до сих пор не пришел к какому-либо определенному мнению, он бы мне не поверил или обвинил бы меня в том, что я отношусь спустя рукава к возложенным на меня обязанностям.

Тем не менее через час, даже через два часа после начала допроса я был не способен ответить на вопрос, который время от времени задавал мне Жоссе, глядя на меня умоляющими глазами:

«Скажите, вы мне верите?»

Еще вчера я его совсем не знал, даже ничего о нем не слышал. Если его имя было мне смутно знакомо, то только потому, что я покупал лекарства, на которых значились имена Жоссе и Вирьё.

Любопытно, что мне никогда не приходилось бывать на улице Лопер, которую я, к некоторому своему удивлению, обнаружил только сегодня утром. В квартале, расположенном вокруг Отейской церкви, преступления случаются редко. А улица Лопер, которая никуда не ведет, вернее, даже не улица, а дорога, окаймленная двумя десятками частных домов, скорее могла бы сойти за провинциальный бульвар. Находишься в двух шагах от улицы Шардон-Лагаш, а чувствуешь себя совсем вдали от парижского шума. Названия соседних улиц не напоминают о великих людях республики, а названы в честь писателей: улица Буало, Теофила Готье, Леконт де Лиля… Мне захотелось вернуться в этот дом, не похожий на остальные дома на этой улице — здание неправильной формы, почти целиком из стекла, построенное в эпоху конструктивизма в двадцатые годы. Все в доме было для меня чужим: и отделка, и окраска, и мебель, и расположение комнат, и мне трудно было представить себе, какой образ жизни вели его обитатели.

А все-таки человек, сидевший предо мной, преодолевая усталость и желание выпить еще, спрашивал меня:

«Скажите, вы мне верите?»

И в его взгляде сквозило тоскливое ожидание и покорность. Инспектор в комиссариате Отейя ему не поверил и, видимо, не очень-то с ним церемонился.

Тем временем репортеры подняли в коридоре такой шум, что мне пришлось открыть дверь, чтобы их урезонить.

Жоссе во второй или в третий раз отказывался от предложенных ему бутербродов. Видимо, чувствуя, что с минуты на минуту его могут оставить силы, он торопился любой ценой выговориться до конца.

И, наверное, не только потому, что перед ним сидел комиссар Уголовной полиции, от которого, возможно, зависела его судьба.

Просто он испытывал необходимость убедить в своей правоте, убедить безразлично кого, любого человека.

— Вы были счастливы с женой?

Что бы мог ответить на этот вопрос сам Мегрэ или доктор Пардон? Жоссе колебался.

— Мне кажется, что какое-то время мы были очень счастливы… Особенно, когда оставались одни… Особенно ночью… Вы понимаете, что я хочу сказать?.. И если бы мы могли чаще оставаться вдвоем…

Ему так хотелось быть точным!

— Не знаю, знакома ли вам эта среда… Я совсем не знал ее до тех пор, пока сам к ней не приобщился… А Кристина вращалась в ней с самого детства… Жить без нее не могла… У нее было много друзей… Она создавала себе кучу обязательств… Стоило ей на минуту остаться одной, она сразу снимала телефонную трубку… Все время устраивались какие-то завтраки, коктейли, обеды, надо было ходить на генеральные репетиции и на ужины в кабаре… Сотни людей мы называли по имени и всегда встречались с ними в одних и тех же местах… Она меня раньше любила, я в этом уверен… Уверен также, что в известном смысле любила меня и до сих пор…

— А вы? — спросил Мегрэ.

— Я тоже. Этому трудно поверить. Даже друзья, которые знали нашу жизнь, будут утверждать обратное. И все-таки чувство, которое нас связывало, было, вероятно, сильнее того, что обычно называют любовью… Ведь в последнее время мы очень редко бывали близки…

— С каких пор?

— Вот уже несколько лет… Четыре или пять… Точнее сказать затрудняюсь… Я вряд ли смог бы даже сказать, как мы пришли к этому.

— Вы ссорились?

— И да и нет. Смотря как понимать это слово. Мы слишком хорошо знали друг друга. Больше никаких иллюзий быть не могло, тем более никаких уловок… Кончилось тем, что мы стали безжалостны…

— Безжалостны к чему?

— К мельчайшим недостаткам, к малейшим слабостям, которые свойственны всем. Первое время их не замечают, а если и обнаруживают, то стараются видеть в таком свете, что они кажутся даже привлекательными.

— Их превращают в достоинства?

— Допустим, один из супругов из-за них становится более человечным, более уязвимым, так, что хочется его защищать, окружить нежностью… Видите ли, основная причина в том, что я не был подготовлен к такому стилю жизни… Вам знакомо наше предприятие на улице Марсо? У нас есть еще лаборатории в Сен-Мандэ, и в Бельгии, и в Швейцарии… Это составляло и составляет до сих пор часть моей жизни, часть наиболее существенную… Вы сейчас спрашивали, был ли я счастлив… Я руководил предприятием, которое день ото дня становилось все более значительным, и это заполняло мою жизнь… И вот, в разгаре работы, неожиданно раздается звонок… Кристина назначает мне свидание…

— Вы чувствовали себя зависимым от Кристины из-за ее богатства?

— Пожалуй, нет. Правда, многие считали и считают, что я женился на деньгах.

— А это не так? Деньги здесь роли не играли?

— Клянусь вам, нет!

— Предприятие записано на имя вашей жены?

— К несчастью, нет. Ей принадлежала значительная часть состояния, но почти такая же была выделена мне шесть лет назад.

— По вашей просьбе?

— Нет, по инициативе Кристины. И заметьте, сделала она это вовсе не для того, чтобы вознаградить меня за труды… Просто, чтобы платить меньше налогов, не уступая акции посторонним… Увы! Я не могу это доказать, и теперь все обернется против меня… Равно как и тот факт, что Кристина составила завещание в мою пользу… Я его не читал… не видел… Я даже не знаю, где оно находится. Она сама мне сказала… Однажды вечером она была в мрачном настроении, подозревала, что у нее рак…

— Она была здорова?

Жоссе колебался. Казалось, он подбирал слова, стараясь точно передать их смысл.

— У нее не было ни рака, ни болезни сердца, ни одной из тех болезней, о которых каждую неделю пишут в газетах и на борьбу с которыми производят сбор денег на улицах… Но все же, мне кажется, она была очень больна… В последнее время она только несколько часов в день бывала в ясном уме, а иногда проводила по два или по три часа, запершись у себя в комнате…

— А вы спали порознь?

— Да… В течение многих лет у нас была общая спальня… А потом, поскольку мне приходилось вставать очень рано и она от этого просыпалась, я стал спать в соседней комнате.

— Она много пила?

— Если вы спросите об этом у ее друзей, а вы это, конечно, сделаете, они вам скажут, что пила она не больше, чем другие… Но ведь они видели ее только тогда, когда она была в «форме», понимаете?.. Они не знали, что перед тем, как выйти в свет на два или три часа, Кристина подолгу лежала в постели, а на следующее утро ей необходимо было либо опохмелиться, либо прибегнуть к медикаментам…

— А вы не пьете?

Жоссе пожал плечами, как бы давая понять, что достаточно взглянуть на него, чтобы получить ответ.

— Во всяком случае переношу меньше, чем она, и это не так болезненно. Иначе наши лаборатории давно бы прекратили свое существование. Но зато, когда мне случается напиться; то те же друзья могут сказать, что из нас двоих больший алкоголик я. Это потому, что я бываю грубым… Если вы сами этого не испытали, вам трудно понять.

— Попытаюсь! — вздохнул Мегрэ.

И тут же, глядя на него в упор, спросил:

— У вас есть любовница?

— Ну вот! Этот же вопрос мне задали сегодня утром, а когда я ответил утвердительно, у инспектора был такой торжествующий вид, словно он, наконец, доискался до истины.

— С каких пор?

— Вот уже год.

— Значит, это произошло много спустя после того, как у вас изменились отношения с женой. Ведь вы сказали, что это случилось пять или шесть лет назад?

— Да. Моя связь началась намного позже. Раньше у меня, как и у всех, бывали интрижки, чаще всего довольно короткие.

— Ну, а теперь вы серьезно влюблены?

— Я не решаюсь назвать это чувство любовью. Ведь его нельзя сравнить с тем, которое было у меня к Кристине. Но как можно выразиться иначе?

— Кто она?

— Моя секретарша. Когда я ответил так же на вопрос инспектора, то стало ясно, что этого он и ждал и восхищен своей прозорливостью. Ведь в наше время это стало явлением настолько распространенным, что служит темой для шуток.

В бокалах больше не было пива. Прохожие, которые только сейчас ходили по мосту и набережным, теперь разбрелись по своим конторам и магазинам. Там снова началась работа.

— Ее зовут Аннет Дюше, ей двадцать лет. Отец ее — начальник отдела супрефектуры в Фонтенэ-ле-Конт. В настоящее время он в Париже, и я буду удивлен, если он не явится сюда, как только выйдут газеты.

— Чтобы обвинить вас?

— Возможно. Не знаю. Уж если произошло такое событие, если при таких неясных обстоятельствах убит человек, все становится очень сложным. Вы понимаете, что я хочу сказать? Теперь уже не может быть ничего естественного, очевидного или случайного. Каждый поступок, каждое слово приобретают тяжкий смысл. Уверяю вас, я в здравом уме… Бесспорно, понадобится время, пока я приведу в порядок свои мысли, но теперь мне бы очень хотелось, чтобы вы знали, я ничего не скрываю и сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам доискаться правды… Аннет уже полгода работала на авеню Марсо, а я и не замечал ее присутствия, потому что мсье Жюль, ведающий персоналом, поручил ей работу в экспедиции, это на другом этаже, и захожу я туда редко. Однажды, после обеденного перерыва, когда моя секретарша была больна, а мне нужно было срочно продиктовать важный доклад, мне прислали Аннет. Мы с ней проработали до одиннадцати часов вечера одни, в пустом здании. Считая себя виноватым в том, что из-за меня она осталась без ужина, я повел ее поужинать в один из ближайших ресторанов. Остальное и так понятно… Мне недавно перевалило за сорок, а ей только двадцать. Она напоминает мне молодых девушек, с которыми я дружил в Сэт и Мониелье… Я долго колебался… Сначала велел перевести ее в соседний кабинет, чтобы иметь возможность за ней понаблюдать… Навел справки… Мне сказали, что она скромная девушка, что раньше жила у тетки на улице Ламарк, а потом, поссорившись с ней, сняла маленькую квартирку на улице Коленкур…

Это покажется вам смешным, но я все-таки пошел прогуляться по улице Коленкур, нашел ее окно на пятом этаже и увидел на подоконниках горшки с геранью.

Больше трех месяцев я ничего не предпринимал. Потом, когда мы организовали филиал в Брюсселе, я отослал туда свою секретаршу, а на ее место взял Аннет.

— Ваша жена была в курсе дела?

— Я от нее ничего не скрывал. И она от меня тоже.

— У нее были любовники?

— Если я отвечу на этот вопрос утвердительно, может сложиться впечатление, что я хочу нарочно очернить ее… Умирая, люди остаются в нашем сознании безгрешными…

— Как она реагировала?

— Кристина? Сначала вовсе не реагировала. Только смотрела на меня с какой-то жалостью. «Бедный Адриен, вот и ты попался». Она спрашивала меня, как поживает малютка, так она ее называла. «Еще не беременна? А что ты сделаешь, если это случится? Потребуешь развода?»

Мегрэ, нахмурив брови, пристально посмотрел на своего собеседника.

— А она беременна? — спросил он.

— Нет! Ведь это легко проверить…

— Она по-прежнему живет на улице Коленкур?

— В ее жизни ничего не изменилось. Я не обставлял ей квартиру, не покупал ни автомобиля, ни драгоценностей, ни мехов… На подоконнике, как и раньше, стоят горшки с геранью… В комнате, ореховый зеркальный шкаф, совсем как у моих родителей, а кухня по-прежнему служит столовой…

Губы Жоссе задрожали, в его словах послышался вызов.

— И у вас не было желания все это изменить? — спросил Мегрэ.

— Нет.

— Вы часто ночевали на улице Коленкур?

— Один или два раза в неделю.

— Могли бы вы как можно подробнее рассказать, как вы провели вчерашний день и ночь?

— С чего начать?

— С утра…

Мегрэ повернулся к Лапуэнту, видимо, для того, чтобы попросить его поточнее записать эти показания.

— Встал я, как обычно, в половине восьмого и вышел на террасу, чтобы сделать утреннюю зарядку.

— Значит, это происходило на улице Лопер?

— Да.

— Что вы делали накануне вечером?

— Ходили с Кристиной на премьеру спектакля «Свидетели» в театр Мадлен, а затем вместе поужинали в кабаре на площади Пигаль.

— Вы не ссорились?

— Нет. Назавтра мне предстоял трудный день. Наша фирма решила сменить упаковку многих лекарств, а оформление имеет огромное значение для сбыта.

— В котором часу вы легли спать?

— Около двух часов ночи…

— Ваша жена легла в это же время?

— Нет. Я оставил ее на Монмартре с друзьями, с которыми мы там встретились.

— Назовите их фамилии.

— Супруги Жублен, Гастон Жублен, адвокат. Они живут на улице Вашингтона.

— Вы знаете, когда ваша жена вернулась домой?

— Нет. Я сплю крепко.

— В тот вечер вы пили?

— Нет. Всего несколько бокалов шампанского. Я был абсолютно трезв и думал о завтрашних делах.

— Утром вы заходили в комнату жены?

— Только приоткрыл дверь и увидел, что она спит.

— Вы ее не будили?

— Нет.

— Для чего же вы приоткрыли дверь?

— Чтобы удостовериться, что она вернулась.

— А бывало так, что она не возвращалась?

— Случалось.

— Она была одна?

— Насколько мне известно, Кристина никогда никого не приводила в дом.

— Сколько у вас слуг?

— В общем, для такого дома, как наш, очень мало. Правда, у себя мы едим редко. Кухарка, мадам Сиран, вернее, даже не кухарка, а скорее то, что англичане называют экономкой, приходящая, живет со своим сыном в районе набережной Жавель, по другую сторону моста Мирабо. Сыну ее, должно быть, лет тридцать, он холостой, болезненный, работает в метро. С нами в доме живет только горничная, испанка, по имени Карлотта.

— Кто вам готовит завтрак?

— Карлотта. Мадам Сиран приходит, когда я собираюсь на работу.

— Вчера утром все в доме шло, как обычно?

— Да… Я пытаюсь припомнить… Ничего особенного… Я принял ванну, оделся, спустился вниз, чтобы позавтракать, а когда уже сел в машину, которая ночью всегда стоит у парадной двери, увидел мадам Сиран. Она поворачивала за угол, направляясь к нашему дому, с сумкой для провизии в руках… По дороге она всегда закупает продукты.

— У вас одна машина?

— Две… У меня двухместная, английской марки. Я обожаю спортивные автомобили… А у Кристины американская…

— Машина вашей жены тоже стояла возле дома?

— Да. Улица Лопер очень спокойная, народу на ней мало, и там удобно поставить машину.

— Вы поехали прямо на авеню Марсо?

Жоссе покраснел и едва заметно пожал плечами.

— Нет. И это тоже, конечно, обернется против меня. Я поехал за Аннет на улицу Коленкур.

— Вы заезжаете за ней каждое утро?

— Почти всегда. У меня машина с откидным верхом. Весною так приятно прокатиться утром по Парижу…

— Значит, вы вместе приезжали на работу?

— Довольно долгое время я высаживал Аннет у ближайшей станции метро. Но служащие видели нас вместе, и кончилось тем, что наша связь ни для кого уже не была секретом. Я предпочел вести честную игру и испытывал даже удовольствие от того, что ничего не скрывал, даже бросал вызов общественному мнению.

Видите ли, мне глубоко противны усмешки, перешептывания, понимающие взгляды.

Жоссе искал одобрения, но комиссар оставался невозмутимым. Этого требовала его должность.

Погода была чудесная, как и накануне. Такое же безмятежное весеннее утро. Маленькая спортивная машина, спускаясь с Монмартра, с трудом пробиралась сквозь поток автомобилей; проехала вдоль решетки парка Монсо, сверкающей золотыми остриями, пересекла площадь Терн, обогнула Триумфальную арку в тот час, когда толпа еще бодрых людей торопится на работу.

— Все утро у меня ушло на совещание с заведующими отделами, в частности, с заведующим отделом сбыта…

— В присутствии Аннет?

— У нее есть постоянное место в моем кабинете.

Мегрэ представил себе кабинет с огромными окнами, выходившими на нарядную улицу, где вдоль тротуаров выстраиваются роскошные машины.

— Вы обедали вместе с Аннет?

— Нет. Я пригласил в ресторан «Беркли» одного важного клиента, англичанина, только что приехавшего в Париж.

— Вы не знали, что делала в это время ваша жена?

— Вернувшись с обеда в половине третьего, я позвонил ей из своего кабинета.

— Она уже встала?

— Просыпалась. Она сказала, что собирается пойти за покупками, а потом поужинает с приятельницей.

— Она не назвала имя приятельницы?

— Кажется, нет. Иначе бы я запомнил… Она ужинает с приятельницами довольно часто, я не придавал этому значения. Вскоре мы продолжили прерванное в полдень заседание.

— Ну, а потом не произошло ничего необычного?

— Необычным не назовешь, но и это может иметь значение. Около четырех часов я послал одного из наших курьеров съездить на велосипеде на бульвар Мадлен и там купить закусок, лангуста, русского салата и фруктов… Я сказал ему, что если будут вишни, пусть купит две корзиночки… Он сложил все покупки мне в машину. В шесть часов все начальники отделов и большинство служащих закончили работу и разошлись по домам. В четверть седьмого ко мне зашел мсье Жюль — он дольше всех служит в нашей фирме — и спросил, нет ли у меня к нему каких-нибудь вопросов. Я ответил, что нет, и он тоже ушел.

— А ваш компаньон, мсье Вирьё?

— Тот удалился еще в пять. В нашем деле он так и остался дилетантом, хотя и занимается им долгие годы. Его роль сводится только к представительству. Он обычно приглашает на завтрак или на обед наших иностранных корреспондентов или солидных клиентов из провинции.

— Он тоже был на завтраке с англичанином?

— Да. Он бывает и на совещаниях…

— Значит, во всем здании остались только вы и ваша секретарша?

— Да, не считая швейцара. Так уже бывало не раз. Мы спустились вниз, и, когда сели в машину, мне вдруг захотелось выпить где-нибудь за городом… Погода стояла чудесная, а я всегда отдыхаю за рулем… Мы довольно быстро добрались до долины Шеврез и выпили по стаканчику в харчевне.

— Вам случалось ужинать с Аннет в ресторанах?

— Редко. Вначале я старался избегать этого. Пока наша связь держалась более или менее в секрете. Потом я полюбил наши пирушки в квартирке на улице Коленкур.

— С геранью на подоконниках?

Это замечание, видимо, оскорбило Жоссе.

— Вам это кажется смешным? — спросил он немного резко.

— Нет…

— Вы этого не понимаете?

— Кажется, понимаю.

— Даже лангуст в какой-то мере может помочь вам понять. Когда я был ребенком, в нашей семье покупали лангуста только по большим праздникам. То же самое было и у Аннет… Собираясь вместе пообедать на улице Коленкур, мы всегда старались выискивать блюда, о которых могли только мечтать в юности… К тому же я преподнес ей подходящий подарок: холодильник, который не очень-то вписывается в такую старомодную квартиру, зато позволяет нам всегда держать на холоде белое вино, а иногда и откупорить бутылочку шампанского… Вам все это не смешно?

Мегрэ жестом успокоил его. А Лапуэнт улыбнулся, будто это ему напомнило что-то происходившее недавно.

— На улицу Коленкур мы приехали около восьми. Тут я должен еще кое-что добавить. Консьержка, сначала относившаяся к Аннет по-матерински, после моего появления возненавидела ее, бормотала ей вслед бранные слова, а ко мне просто поворачивалась спиной… Когда в этот раз мы прошли мимо привратницкой, ее семья сидела за обедом, и могу поклясться, что эта женщина оглядела нас с ехидной улыбкой.

Меня это настолько поразило, что мне захотелось вернуться и спросить у нее, чем вызвано такое ликование.

Я этого не сделал, но все стало ясно через полчаса… Войдя в квартиру, я снял пиджак и, пока Аннет переодевалась, накрыл на стол… Не стану скрывать… Это тоже доставляет мне удовольствие… возвращает мне молодость… Аннет переговаривалась со мной из соседней комнаты, а я нет-нет да поглядывал на нее через приоткрытую дверь… Полагаю, что все это будет обсуждаться публично… Если не найдется кто-нибудь, кто мне поверит…

Жоссе от усталости закрыл глаза, а Мегрэ подошел к стенному шкафу, чтобы налить ему стакан воды, и тут же подумал, не дать ли ему немного коньяка, у него всегда была про запас бутылка.

Нет, видимо, это будет преждевременно и может вызвать искусственное возбуждение.

— Только мы сели за стол у открытого окна, как Аннет стала прислушиваться, а скоро и я услышал шаги на лестнице. Меня это нисколько не встревожило. Ведь дом шестиэтажный, и над нами было еще три квартиры. Почему она вдруг смутилась, поглядев на свой голубой атласный халатик? Шаги остановились на нашей площадке. В дверь не постучали, но мы услышали голос:

— Открывай! Я знаю, что ты дома.

Это был ее отец. За время нашего знакомства он еще ни разу не приезжал в Париж. Я никогда его не видел. По описанию Аннет, он был человеком невеселым, строгим и замкнутым. Овдовев много лет назад, он жил в полном одиночестве, отшельником, без всяких развлечений.

— Одну минутку, папа!..

Но переодеться она не успела, а я не догадался надеть пиджак. Аннет отворила дверь, а отец, переступив порог, сразу оглядел меня суровым взглядом из-под густых седых бровей.

— Твой хозяин? — спросил он у дочери.

— Да, мсье Жоссе.

Теперь взгляд его скользнул по столу, остановился на лангусте, выделявшемся на скатерти красным пятном, на бутылке рейнвейна.

— Значит, мне сказали правду, — пробормотал он, опускаясь на стул.

Не снимая шляпы, он стал рассматривать меня с ног до головы, с брезгливой гримасой.

— Наверное, вы держите здесь в шкафу пижаму и комнатные туфли?

Он не ошибся, и я покраснел. Если бы он заглянул в ванную, то увидел бы там бритву, кисточку для бритья, зубную щетку и зубной порошок.

Аннет сначала не смела поднять на отца глаза, потом стала за ним наблюдать и заметила, что он как-то тяжело дышит, словно запыхался, поднимаясь по лестнице, и странно покачивается.

— Папа, ты пьян? — воскликнула она.

До этого он никогда не пил. Очевидно, он уже днем побывал на улице Коленкур и успел поговорить с консьержкой. А может быть, даже она ему написала?

И вот, дожидаясь возвращения дочери, он устроился в маленьком баре напротив и оттуда увидел, как мы подъехали.

Напился он, безусловно, для храбрости. Это был пожилой человек с землистым цветом лица. Одежда висела на нем мешком. Видно, когда-то он был толстым, а может быть, и веселым…

— Значит, это правда, что…

Он поочередно оглядел нас, соображая, что бы сказать, чувствуя себя так же неловко, как и мы…

Наконец, повернувшись ко мне, он спросил одновременно угрожающе и смущенно:

— Что вы собираетесь делать дальше?..

Глава 3

Консьержка, которая хочет, чтобы ее портрет появился в газете

Всю эту часть допроса Мегрэ свел к двадцати или тридцати репликам, которые были для него опорными точками. Он редко говорил подолгу, без перерыва. Его беседы с доктором Пардоном перемещались паузами, во время которых он медленно затягивался табачным дымом, как бы для того, чтобы дать время словам облечься в форму фразы. Мегрэ знал, что для его друга слова имеют тот же смысл, что и для него, вызывают те же представления.

— Ситуация настолько банальна, что может служить темой для избитых шуток. Ведь в таком положении только в одном Париже можно найти десятки тысяч человек. Для большинства из них все это оборачивается более или менее благополучно. Если же дело доходит до драмы, то она ограничивается семейной сценой, разрывом, иногда разводом, и жизнь продолжается…

Человек, стоявший у стола в кабинете Мегрэ, где пахло весной и табаком, изо всех сил боролся за то, чтобы жизнь продолжалась, и время от времени испытующе поглядывал на комиссара, стараясь угадать, осталась ли хоть какая-нибудь надежда.

Сцена с участием трех персонажей, разыгранная в квартире на улице Коленкур, была и драматической и мерзкой. Именно эту смесь искренности и фальши, трагического и смешного трудно было выразить, даже трудно осознать после того, как все уже свершилось, и Мегрэ понимал, почему так подавлен Жоссе, почему он так тщательно подбирает слова и всегда неудовлетворен теми, которые приходят ему на ум.

— Я убежден, господин комиссар, что отец Аннет — честный человек. И тем не менее… Он не пьет, я вам уже это говорил… После смерти жены он живет затворником… Похоже, что он беспрерывно растравляет свое горе… Но я не знаю. Это только мое предположение… Быть может, его мучают угрызения совести из-за того, что он не смог создать ей более счастливую жизнь? Вчера, поджидая нас на улице Коленкур, отец Аннет много выпил. Ведь он сидел в баре; это единственное место, откуда можно наблюдать за домом… Взял вина машинально или просто для храбрости, а потом продолжал пить, не отдавая себе отчета… Когда он подошел ко мне, чувствовалось, что он еще владеет собой, но спорить с ним было невозможно. Что я мог ответить на его вопрос? Он повторял без конца, глядя на меня с мрачным видом: «Что вы собираетесь делать дальше?» И хотя еще за несколько минут до этого я ни в чем себя не упрекал, так гордился своей любовью, что готов был рассказывать о ней всем и каждому, я вдруг почувствовал себя виноватым.

Мы только что начали есть. Как сейчас вижу красного лангуста и красную герань на подоконнике, Аннет, которая придерживала на груди свой халатик и не плакала. Я бормотал с искренним волнением: «Я вас заверяю, мсье Дюше…»

Он продолжал: «Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что Аннет была чистой девушкой».

В устах отца эти слова должны были показаться мне комичными, но я не заметил в них ничего смешного. Впрочем, это было не так. Когда мы с ней встретились, Аннет уже не была совсем чистой девушкой и не пыталась притворяться ею. Любопытнее всего, что она лишилась невинности отчасти благодаря своему отцу. У этого одинокого мизантропа была только одна страсть, нечто вроде культа своего ровесника, начальника по службе, которым он восхищался, питая к нему смиренные дружеские чувства. Аннет начала свою трудовую деятельность, работая машинисткой в кабинете этого человека, и Дюше гордился этим так же, как иные отцы гордятся гибелью своих сыновей за родину. Как глупо, правда? Свой первый опыт Аннет получила с этим человеком, впрочем, опыт, не завершенный из-за неполноценности ее партнера. Чтобы стереть в памяти это неприятное воспоминание и избежать повторения таких встреч, она уехала в Париж. У меня не хватило духу рассказать об этом отцу. Я замолчал, подыскивая слова. Мсье Дюше не отставал от меня, повторяя заплетающимся голосом: «Вы предупредили свою жену?»… Я без колебаний ответил «да», не подумав о последствиях… «Она согласна на развод?»… Признаюсь, я опять ответил утвердительно.

Комиссар, пристально глядя на Жоссе, спросил:

— А вы никогда серьезно не думали о разводе?

— Не знаю… Ведь вы хотите правды, не так ли? Может быть, эта мысль и приходила мне в голову, но не очень отчетливо… Я был счастлив… У меня было достаточно маленьких радостей, и у меня не хватало мужества, чтобы…

Он все время старался быть точным, но точность здесь была недостижима, и он начал понимать это.

— Насколько я понял, вы не стремились к каким-либо переменам в вашем положении?

— Это сложнее… Ведь и с Кристиной у меня был такой период… Ну, скажем, совсем не похожий на это… Такой период, когда жизнь совсем преображается… Понимаете? Потом мало-помалу, правда стала проступать наружу… Я увидел в ней совсем другую женщину… Но я не сердился на нее… Я понял, что это неизбежно… Я сам виноват, что сразу не сумел разгадать правду. Эта другая женщина, какой Кристина стала в моих глазах, тоже волновала меня, быть может, еще больше. Но она уже не вызывала ни любовных порывов, ни экстаза… Это что-то совсем другое…

Он провел рукой по лбу жестом, который повторял теперь все чаще.

— Мне так хотелось, чтобы вы мне поверили! Я так стараюсь, чтобы вы поняли все!.. Аннет совсем не такая, какой была Кристина… Я тоже изменился… Возраст уже не тот… Я был удовлетворен, счастлив тем, что давала мне ее любовь, и не желал для себя ничего лучшего… Вам мои рассуждения, наверное, кажутся эгоистичными, быть может, циничными!..

— Значит, вы не собирались жениться на Аннет и тем не менее вы сказали отцу…

— Я точно не помню слов, которые ему говорил… Мне было стыдно перед ним… Я почувствовал себя виноватым… Кроме того, хотелось избежать неприятной сцены… Я поклялся, что люблю Аннет, и это была правда… Я обещал жениться на ней, как только это станет возможным…

— Вы так и сказали?

— Кажется, так… Во всяком случае, я говорил так горячо, что Дюше смягчился… Речь шла о времени, которое потребуется для соблюдения формальностей… Чтобы покончить со сценой на улице Коленкур, я хочу вкратце рассказать вам об одной детали, еще более смешной, чем все остальные… В конце концов я настолько вошел в роль зятя, что откупорил бутылку шампанского, которая стояла у нас в холодильнике, и мы чокнулись… Когда я вышел от Аннет, уже стемнело. Я сел за руль и некоторое время ехал куда глаза глядят… Я не мог понять, поступил ли я хорошо или плохо… Мне казалось, что я предал Кристину… Я никогда не был способен убить даже животное… Однажды, когда я был у друзей в деревне, меня заставили зарезать цыпленка, а я не посмел показаться трусом… Все смотрели, как я за это возьмусь… С первого раза я не отважился, на второй раз решился, но у меня было такое ощущение, будто я совершаю смертную казнь… Теперь мне казалось, что я только что сделал нечто похожее. Только потому, что какой-то полупьяный человек разыграл предо мной роль оскорбленного отца, я перечеркнул пятнадцать лет жизни с Кристиной, обещал, поклялся принести ее в жертву… Я остановил машину в первом попавшемся по дороге кабачке и тоже начал пить… Это оказалось возле площади Республики, и я удивился, когда выехал потом на нее… Затем я поехал по Елисейским полям… Остановился возле другого бара… Там тоже выпил три или четыре рюмки, пытаясь придумать, что я скажу жене… Я составлял фразы, даже произносил их вполголоса. Он посмотрел на Мегрэ, и во взгляде его внезапно появилась мольба.

— Мне очень неловко… Я понимаю, что это не положено… Но не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?.. Я все время сдерживался… Но теперь это становится физически непреодолимым, вы понимаете? Когда много выпьешь накануне…

Мегрэ подошел к стенному шкафу, взял бутылку коньяку, налил рюмку и подал Жоссе.

— Спасибо… Мне очень стыдно перед самим собой со вчерашнего вечера, когда я разыграл такую смехотворную сцену… Мне стыдно совсем не по той причине, которую могут вообразить другие… Я не убивал Кристину… У меня никогда и мысли такой не возникало… Ни на одно мгновение… Я перебирал различные выходы из создавшегося положения… Мне приходили в голову самые невероятные варианты… Ведь я тоже напился… Но только не это… Даже если бы у меня и появилось намерение избавиться от нее, я физически не способен был бы это сделать…

Телефон у Пардонов больше не звонил. Значит, бедный портной был все еще жив, жена по-прежнему ждала, а дети уснули.

— В эту минуту, — продолжал Мегрэ, — я и подумал, что время еще не упущено.

Комиссар не стал уточнять, что он имел в виду.

— Я изо всех сил старался, — продолжал он, — составить собственное мнение, взвешивал все «за» и «против»… Позвонил телефон… Это Жанвье просил меня зайти в комнату инспекторов… Я извинился и вышел…

Жанвье показал мне номер газеты, выходившей после полудня… На ней еще не высохла типографская краска… Заголовок огромными буквами гласил:

«ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ АДРИЕНА ЖОССЕ, СКАНДАЛ НА УЛИЦЕ КОЛЕНКУР»

«А другие газеты тоже пишут о Жоссе?» — «Нет, только эта». — Позвони в редакцию и спроси, откуда они получили этот материал».

Пока Жанвье пошел к телефону, Мегрэ стал читать статью: «Мы получили возможность дать некоторые сведения относительно личной жизни Адриена Жоссе. Как мы уже сообщали выше, жена Жоссе была убита прошлой ночью в их особняке, в Отейе.

В то время, как друзья считали эту пару очень любящей, фабрикант медикаментов Жоссе уже около года вел двойную жизнь.

Будучи любовником своей секретарши, двадцатилетней Аннет Д., он снял ей квартиру на улице Коленкур, каждое утро заезжал за ней на своей роскошной спортивной машине и почти каждый вечер привозил ее домой.

Два или три раза в неделю Адриен Жоссе обедал у своей любовницы, а зачастую и оставался на ночь.

Вчера вечером на улице Коленкур произошло драматическое происшествие. Отец молодой девушки, почтенный чиновник из Фонтенэ-ле-Конт, неожиданно навестил дочь и застал любовников вместе. Интимные отношения его дочери с Жоссе не могли вызвать у него никаких сомнений.

Между мужчинами произошло бурное объяснение. К сожалению, мы не смогли повидаться с мсье Д., который сегодня утром покинул столицу. Однако совершенно ясно, что события, происшедшие на улице Коленкур, связаны с драмой, разыгравшейся немного позднее в особняке района Отей».

Жанвье положил трубку.

— Мне не удалось поговорить с репортером. Его сейчас нет в редакции.

— Да он, вероятно, здесь, ждет у нас в коридоре вместе с другими репортерами.

— Возможно. Женщина, которая подошла к телефону, толком ничего мне не сказала… Сначала она говорила, что около двенадцати часов сразу после того, как по радио было объявлено об убийстве, в редакцию кто-то позвонил по телефону… Анонимный звонок… В конце концов я понял, что речь идет о консьержке…

Еще полчаса назад у Жоссе была возможность защищаться при благоприятных для него обстоятельствах. Ему не предъявляли обвинения. Его могли только подозревать, но никаких реальных улик против него не было.

Комелио у себя в кабинете с нетерпением ожидал результата допроса. Однако, как он ни торопился успокоить публику, назвав виновного, он не стал бы принимать решения, идущего вразрез с мнением комиссара.

А теперь какая-то консьержка, которой захотелось, чтобы ее фотография появилась в газете, смешала все карты.

Отныне в глазах публики Жоссе будет человеком с двойным дном, и тысячи людей, находившихся в таком же положении, как он, поневоле свяжут это с убийством его жены.

Это было настолько бесспорно, что, подходя к своему кабинету, Мегрэ уже услышал телефонный звонок. Когда он вошел туда, Лапуэнт успел взять трубку.

— Он здесь, господин судебный следователь… Передаю ему трубку…

Конечно, Комелио!

— Видели газету, Мегрэ?

Комиссар ответил довольно сухо:

— Я это уже знал.

Жоссе сразу понял, что говорят о нем, и пытался угадать, о чем шла речь.

— Это вы дали материал в газету? — спросил Комелио. — Вам сообщила консьержка?

— Нет. Мне рассказал он сам.

— По собственной воле?

— Да.

— Он действительно вчера вечером столкнулся с отцом девушки?

— Действительно.

— Не думаете ли вы, что при таком положении…

— Я не знаю, господин судебный следователь. Ведь допрос продолжается.

— И продлится еще долго?

— Вряд ли.

— Сразу же по окончании поставьте меня в курс дела и не давайте информации прессе до встречи со мной.

— Обещаю.

Следовало ли рассказать обо всем Жоссе? Быть может, так было бы честнее? Этот телефонный звонок его явно встревожил.

— Я полагаю, что судебный следователь… — начал Жоссе.

— Он ничего не станет предпринимать, пока не встретится со мной… Садитесь… Постарайтесь успокоиться… Я должен задать вам еще несколько вопросов…

— Что-то сейчас произошло, ведь правда?

— Да.

— Это для меня плохо?

— В какой-то мере… Я вам скоро все расскажу… Итак, на чем мы остановились? Да, вы оказались затем в баре на площади Этуаль… Все это будет проверено, и не потому, что вам не доверяют… Так уж полагается… Вы помните название бара?

— «Селект»… Бармен там Жан… Он меня давно знает…

— В котором это было часу?

— Я не смотрел ни на свои часы, ни на стенные часы в баре, но мне кажется, было около половины десятого…

— Вы ни с кем не разговаривали?

— Нет. Только с барменом.

— Вы намекнули ему на ваши неприятности?

— Нет… Но он и сам понял… Я много пил, а ведь это не в моих привычках… Он мне что-то сказал, вроде: «Вы плохо себя чувствуете, мсье Жоссе?». А я, вероятно, ответил: «Не очень…». Да. Так оно и было. И на всякий случай я еще добавил, боясь, как бы меня не сочли пьяницей: «Видно, я съел что-нибудь несвежее…»

— Значит, голова у вас была ясная?

— Ну, как сказать… Я знал, где нахожусь, что делаю, в каком месте оставил машину… Спустя некоторое время, отъехав от бара, я где-то остановился, заметив красный огонь… Из этого вы можете сделать вывод, что у меня была ясная голова. Но все-таки действительность казалась мне несколько искаженной… Уж тот факт, что я расчувствовался, жалел самого себя… ведь это совсем не в моем характере…

И все же Жоссе был человек слабый. Все, что он рассказывал, служило тому красноречивым подтверждением… Это можно было определить и по его лицу и по его поведению…

— Я все время задавал себе вопрос, почему это случилось именно со мной.

Мне казалось, что я стал жертвой, попал в ловушку. Я даже стал подозревать Аннет. А вдруг это она предупредила отца и нарочно вызвала в Париж, чтобы спровоцировать эту сцену и припереть меня к стенке!..

Потом наступали минуты, когда я негодовал, думая о Кристине… Теперь все станут утверждать, что своими успехами я обязан только ей, с ее помощью многого добился… Может быть, это и правда… Но откуда узнаешь, как бы сложилась моя судьба при других обстоятельствах?

Но Кристина ввела меня в общество, которое было мне чуждо, где я никогда не чувствовал себя свободно… Только в своем кабинете я…

Жоссе покачал головой.

— Когда хоть немного отдохну, то постараюсь все это как следует обдумать. Кристина меня многому научила. В ней сочеталось и очень хорошее и плохое. Она никогда не была счастливой… Я чуть не добавил, что счастливой она никогда уже не будет… Видите, я никак не могу поверить, что ее нет в живых… Разве это не доказательство, что я невиновен?

То, что это не было доказательством, Мегрэ уже знал по своему опыту.

— Вы ушли из «Селекта» и вернулись домой?

— Да.

— Что вы собирались делать?

— Поговорить с Кристиной, все ей рассказать, посоветоваться, как мне поступить.

— В тот момент вы допускали возможность развода?

— Это мне казалось простым выходом из положения, но…

— Что «но»?

— Я прекрасно понимал, что внушить эту мысль моей жене будет очень трудно… Не зная ее, этого не понять. Даже друзья знали ее весьма односторонне… Конечно, наши отношения теперь были уже не такими, как прежде… Я вам говорил… Мы уже не были любовниками… У нас даже происходили стычки, и тогда мы друг друга ненавидели. И все же, только я один по-настоящему ее понимал, и она это знала… Только со мной она могла быть такой, какой она была на самом деле… Я ее не осуждал… Если бы я от нее ушел, ей бы меня не хватало… Она так боялась остаться одна. И поэтому страдала, чувствуя, что стареет… Для нее старость и одиночество были равнозначны. «Пока у меня будут деньги, я всегда смогу найти себе дружков, не так ли?» Говорила она это шутливым тоном, но в действительности думала об этом серьезно. Как же я мог ни с того ни с сего вдруг заявить, что покидаю ее?

— Однако вы решили это сделать…

— Да… Не совсем… Не так… Я собирался рассказать ей о сцене на улице Коленкур и попросить совета…

— Вы часто с ней советовались?

— Да.

— И по деловым вопросам?

— Когда речь шла о делах серьезных — всегда.

— Вы полагаете, что рассказывали ей о своей связи с Аннет только из чувства порядочности?

Он задумывался, захваченный врасплох этим вопросом.

— Я понимаю, что вы хотите сказать… Прежде всего между нами существовала разница в возрасте. Когда я с ней познакомился, я почти не знал Парижа, успел повидать только то, что может быть доступно бедному студенту… Она приучила меня к другому образу жизни, ввела в другое общество.

— Что же произошло, когда вы, наконец, добрались до улицы Лопер?

— Я не знал, вернулась ли домой Кристина. Это было маловероятно, и я подумал, что мне придется ее подождать… Эта мысль меня немного успокоила. Ведь мне необходимо было набраться смелости…

— С помощью алкоголя?

— Хотя бы и так. Если уж начал пить, то всегда кажется, что лишняя рюмка придаст тебе больше смелости. Но перед домом я увидел кадиллак…

— В доме был свет?

— Только в комнате Карлотты, на самом верху. Я отпер дверь своим ключом.

— Вы закрыли дверь на засов?

— Я ожидал этого вопроса. То же самое у меня спросили утром. Думаю, что закрыл, машинально, по привычке. Но как закрывал — совсем не помню.

— Вы все еще не знали, который час?

— Нет. На часы я взглянул уже только в холле. Было без пяти минут десять.

— Вас не удивило, что жена так рано вернулась?

— Нет. Для нее не существовало установленных правил, и трудно предвидеть, что ей вздумается…

Он продолжал говорить о ней в настоящем времени, словно она была жива.

— Вы обыскали наш дом? — спросил он у комиссара.

Мегрэ удалось осмотреть особняк на улице Лопер только поверхностно. Ведь до него туда уже приехали представители прокуратуры, доктор Поль, квартальный комиссар и семь или восемь экспертов из Отдела установления личности.

— Нужно сходить туда еще раз, — проворчал он.

— В первом этаже вы увидите бар…

Весь первый этаж состоял из единственной неправильной формы комйаты, выступы стен образовали укромные уголки, и Мегрэ действительно запомнился довольно большой бар, почти такой же, какие можно видеть на Елисейских полях…

— Я налил себе стакан виски… Моя жена только виски и пьет… Опустившись в кресло, я решил посидеть и отдышаться…

— Вы зажгли лампы?

— Войдя, я зажег свет в холле, но тут же погасил. На окнах нет ставень, а в десяти метрах от дома — уличный фонарь, который довольно ярко освещает комнату… Кстати, было почти полнолуние. Помнится, я несколько минут смотрел на луну и даже призывал ее в свидетели… Потом поднялся, чтобы налить еще… У нас большие рюмки… С рюмкой в руке я снова сел в кресло и продолжал размышлять… В таком положении, господин комиссар, я и заснул… Инспектор, который допрашивал меня утром, этому не поверил и посоветовал мне изменить мою систему защиты, а когда я продолжал настаивать на своем, он рассердился… Однако же, это правда… Если драма произошла в то время, пока я спал, то я ничего не слышал… Мне ничего не снилось… Я ничего не помню… В сознании у меня образовался какой-то провал, иначе это не назовешь… Проснулся я от боли в боку, совсем разбитый… Некоторое время я даже не сознавал, где нахожусь… Потом поднялся…

— Вы чувствовали, что пьяны?

— Не могу утверждать… Сейчас все это кажется мне кошмаром… Я зажег свет, подумал, не налить ли себе еще виски… Потом выпил стакан воды и, наконец, стал подниматься по лестнице.

— Хотели разбудить жену, чтобы с нею посоветоваться?

Жоссе не ответил и с удивлением, даже с укоризной посмотрел на комиссара. Казалось, он хотел сказать:

— И это у меня спрашиваете вы?

А Мегрэ, слегка смущенно, пробормотал:

— Продолжайте!

— Я вошел в свою комнату, зажег свет и посмотрел на себя в зеркало. Мне стало противно при виде своего небритого лица и провалившихся глаз. У меня болела голова. Машинально я толкнул дверь в спальню Кристины и увидел то, что вы видели сегодня утром…

В кабинете Мегрэ воцарилось молчание. Даже не верилось, что за окном в том же ритме продолжается жизнь, весело светит солнце, пахнет весной. Под мостом Сен-Мишель, несмотря на шум, спали двое бродяг, накрыв головы газетами, а двое влюбленных, сидя на каменном парапете, свесили ноги над водой, в которой дрожали их отражения.

— Постарайтесь не упустить никаких подробностей, — посоветовал комиссар.

Жоссе знаком дал понять, что постарается.

— Вы зажгли свет в комнате жены?

— Нет. У меня не хватило смелости.

— Вы подошли к ее постели?

— Я и издали видел достаточно.

— Вы не удостоверились, действительно ли она мертва?

— Это было очевидно.

— Какова была ваша первая реакция?

— Позвонить по телефону… Я даже подошел к аппарату и снял трубку…

— Куда вы собирались звонить?

— Не знаю… О полиции я сразу и не подумал… Наверное, я собирался позвонить нашему врачу, доктору Баделю… Он наш приятель…

— Почему же вы ему не позвонили? Он ответил со вздохом:

— Не знаю.

Опустив голову на руку, он либо действительно размышлял, либо искусно разыгрывал комедию.

— Наверно, не знал, как смогу произнести эти слова. Да и что я мог сказать? Только что убили Кристину… Приходите…

Тогда бы мне стали задавать вопросы… Дом наводнили бы полицейские… У меня не было сил отвечать им… Мне казалось, что если со мной обойдутся хоть сколько-нибудь резко, я свалюсь с ног…

— Но ведь вы же были не один в доме… Этажом выше спала горничная…

— Все это так… Теперь все мои действия кажутся нелогичными. И все-таки в ту минуту они были продиктованы какой-то логикой, ведь я был в здравом уме… Я размышлял, я убеждал себя, что никто мне не поверит, что меня сейчас же арестуют, станут допрашивать, бросят в тюрьму… А я так устал!.. Если бы меня оставили в покое хоть на несколько часов или на несколько дней… Я не собирался скрываться, а хотел только выиграть время… Наверное, такое состояние и называется паникой? Вам никто не рассказывал что-либо подобное?

Жоссе знал, что до него в этом кабинете побывало много людей, таких же усталых, таких же затравленных, которые, слово за словом, монотонно излагали цепь переплетающихся лжи и правды.

— …Я вымыл лицо холодной водой… Еще раз посмотрел на себя в зеркало… Потом провел рукой по щекам и стал бриться…

— Ответьте точно, почему вы вдруг стали бриться?

— Я лихорадочно искал выход, но мысли путались, хотя я старался быть собранным… Я решил уехать… Только не на машине, потому что меня могли бы сразу выследить… кроме того, я не выдержал бы, если бы пришлось находиться за рулем в течение нескольких часов. Самое простое было сесть на любой самолет в Орли… Мне часто приходилось выезжать по делам, иногда неожиданно, поэтому у меня в паспорте всегда заготовлено несколько виз… Я стал прикидывать, сколько времени понадобится, чтобы добраться до Орли… При себе у меня денег не было, может быть, только двадцать или тридцать тысяч франков. Вряд ли было больше и в спальне жены, потому что мы привыкли рассчитываться чеками… Это могло осложнить дело… Такие мысли мешали мне осознать то, что случилось с Кристиной. Мысли всегда сосредоточиваются на подробностях… Из-за этих подробностей я и стал бриться… Таможенники в Орли меня знают… Они привыкли видеть меня аккуратным, даже, может быть, чересчур, и ло, что я отправляюсь в путешествие небритым, могло бы показаться подозрительным… Мне пришлось заехать в контору на авеню Марсо… Если в сейфе и не было состояния, то несколько сотен тысяч франков лежали там наверняка. Для большего правдоподобия нужен был чемодан, и я сунул туда костюм, белье и туалетные принадлежности… Я подумал о своих часах… У меня их четыре пары, из которых две довольно ценные… Они могли пригодиться на случай безденежья… Часы напомнили мне о драгоценностях жены… Трудно было предвидеть, что произойдет… А вдруг самолет занесет меня на другой край Европы или в Южную Америку… Я еще не знал, брать ли с собой Аннет…

— А вы собирались взять ее с собой?

— Кажется, да… Отчасти, чтобы только не быть одному… А потом из чувства долга…

— Не из любви к ней?

— Не думаю… Я говорю вам честно… Наша любовь, это было…

Сделав небольшую паузу, Жоссе продолжал:

— Наша любовь ограничивается очень четкими рамками: ее присутствием в моем кабинете, поездками по утрам в моей машине с улицы Коленкур по авеню Марсо и нашими пирушками в ее маленькой квартирке… Я не представлял себе Аннет рядом с собой, например, в Брюсселе, Лондоне или Буэнос-Айресе…

— И все же вы хотели взять ее с собой?

— Может быть, из-за обещания, данного ее отцу… Потом я вдруг испугался, что он мог заночевать у дочери… Что я ему скажу, если столкнусь там с ним лицом к лицу среди ночи…

— Вы захватили с собой драгоценности вашей жены?

— Не все. Те, что лежали в ящике туалета, иначе говоря, те, которые она носила недавно…

— Больше вы ничего не делали?

Он колебался, опустив голову:

— Нет… Больше ничего не припоминаю… Погасил свет… Бесшумно спустился вниз… Подумал, не выпить ли еще перед отъездом, потому что меня мутило… но воздержался…

— Вы взяли свою машину?

— Нет, решил не брать из предосторожности. Вдруг Карлотта услышит шум мотора и спустится вниз… У Отейской церкви стоянка такси, туда я и направился…

Он взял свою пустую рюмку и робко протянул ее Мегрэ:

— Не нальете ли еще?

Глава 4

Как Адриен Жоссе провел остаток ночи

Однажды, когда зашел разговор о знаменитых непрерывных допросах, во французской полиции и не менее известных допросах третьей степени в Америке, Мегрэ сказал, что из подозреваемых в преступлении больше всего шансов выпутаться всегда имеют дураки. Эту шутку услышал какой-то журналист, и с тех пор она периодически воспроизводилась в печати в различных вариантах.

В действительности же Мегрэ считал тогда, да и теперь был того же мнения, что человек неразвитый по природе своей недоверчив, держится настороженно, отвечает на вопросы немногословно, не заботясь о правдоподобии, а если поймаешь его на противоречии, он обычно не сдается и упорно отстаивает свои показания. Напротив, человек умный всегда испытывает необходимость объясниться, рассеять сомнения у своего собеседника. Желая во что бы то ни стало убедить его в своей правоте, он забегает вперед, не дожидаясь вопросов, которые он предвидит, выкладывает слишком много подробностей и, любою ценою стараясь построить связную версию, в конце концов невольно разоблачает себя.

Когда логика начинает ему изменять, он чаще всего теряется и, устыдившись самого себя, признается.

Адриен Жоссе тоже забегал вперед, стараясь во что бы то ни стало объяснить факты и поступки, на первый взгляд кажущиеся ничтожными.

Порою он даже подчеркивал их нелогичность, иногда вслух объясняя причины.

Виновный или невиновный, он достаточно представлял себе технику расследования, чтобы знать: раз машина уже пущена в ход, рано или поздно она захватит своими зубьями даже самые незначительные факты и поступки, имевшие место этой ночью.

Жоссе так горячился, стараясь ничего не упустить, что Мегрэ пришлось два или три раза прерывать эту исповедь, которая по воле комиссара оказалась несколько преждевременной.

Обычно, перед тем как назначить время допроса, Мегрэ предпочитал иметь более или менее ясное представление о деле. Сегодня же ему едва удалось бегло осмотреть дом на улице Лопер, он ничего не знал об его обитателях и выяснил слишком мало подробностей о совершенном преступлении.

Комиссар еще никого не допрашивал по делу: ни горничную-испанку, ни мадам Сиран. Он ничего не знал о соседях, не видел ни Аннет Дюше, ни ее отца, приехавшего из Фонтенэ-ле-Конт по какому-то таинственному вызову. Предстояло еще ознакомиться с предприятием по производству медикаментов Жоссе и Вирье на авеню Марсо, поговорить с друзьями Жоссе, большим количеством разных лиц, среди которых были и довольно важные персоны.

Должно быть, доктор Поль уже закончил вскрытие и удивлялся, что до сих пор не звонит Мегрэ, у которого всегда не хватало терпения дождаться письменного заключения судебного медика. Наверху, в Отделе установления личности, уже обрабатывали полученный утром материал.

Нет сомнения, что Торранс, Люка и десять других инспекторов, согласно установленному порядку, допрашивали теперь в своих кабинетах на набережной Орфевр горничную Карлотту и других, менее значительных свидетелей.

Мегрэ, конечно, мог прервать допрос и пойти узнать новости. Даже Лапуэнт, склонившийся над блокнотом, в котором стенографировал показания Жоссе, удивлялся долготерпению комиссара, который так спокойно слушал фармацевта, ничего не проверяя, не пытаясь поставить его в затруднительное положение.

Вопросы, которые он задавал Жоссе, редко были связаны с расследованием, а некоторые, казалось, имели только отдаленное отношение к событиям, происшедшим ночью.

— Скажите, мсье Жоссе, я полагаю, что в вашей конторе на авеню Марсо или в лабораториях в Сен-Мандэ иногда приходится увольнять кого-нибудь из рабочих или служащих?

— Как и на любом предприятий…

— Этим занимаетесь лично вы?

— Нет, я предоставляю это мсье Жюлю.

— У вас иногда случались трудности коммерческого порядка?

— Это также неизбежно. Например, три года назад пошли слухи, что в одном из наших лекарств найдена какая-то примесь и зарегистрированы несчастные случаи…

— А кому пришлось в этом разбираться?

— Мсье Жюлю…

— Но ведь он, как я понимаю, заведующий персоналом, а не коммерческий директор. Потому можно сделать вывод…

Мегрэ на минуту остановился и, подумав, продолжал:

— Вы не любите сообщать людям неприятные вещи, не так ли? И вот, очутившись лицом к лицу с мсье Дюше на улице Коленкур, вы вместо того, чтобы откровенно объясниться с ним, обещали ему первое, что пришло вам в голову, сказали, что разведетесь с женой и женитесь на его дочери. Увидев, что ваша жена убита, вы не подошли к кровати, даже не включили свет. Вашей первой мыслью было бежать…

Жоссе низко опустил голову.

— Это верно… Меня охватила паника… Я не могу найти другого слова.

— Вы взяли такси возле Отейской церкви?

— Да. Серая машина марки четыреста три… Шофер говорил с южным акцентом.

— Вы велели везти вас на авеню Марсо?

— Да.

— Который был час?

— Не знаю.

— Но ведь вы, вероятно, не раз проезжали мимо светящихся уличных часов. Вы собирались сесть на самолет. Вам часто приходится летать, следовательно, вы знаете расписание некоторых рейсов… Время имело для вас большое значение.

— Я все это прекрасно понимаю, но не нахожу объяснений. На деле все это происходит не так, как мы себе это представляем в спокойном состоянии.

— Вы попросили шофера подождать вас на авеню Марсо?

— Нет. Мне не хотелось привлекать внимания. Я заплатил по счетчику и прошел через тротуар к подъезду. В какое-то мгновение мне показалось, что я забыл ключ, и я стал шарить по карманам.

— Это вас испугало?

— Нет. Я собирался уехать, но подумал: значит, не судьба. Кстати, ключ оказался в другом кармане, куда я его никогда раньше не клал. Я отпер дверь и вошел.

— Вы не стали будить швейцара?

— Нет. Я поднялся к себе, открыл сейф, взял четыреста пятьдесят тысяч франков, которые там лежали, и подумал, куда бы их спрятать на случай, если меня станут обыскивать в таможне. Впрочем, особого значения я этому на придавал. Ведь меня никогда не обыскивали. Я сел в свое кресло и огляделся вокруг. Так я сидел минут десять.

— Тогда-то вы и решили, что никуда не поедете?

— Я слишком устал… У меня не хватило пороху…

— Не хватило пороху на что?

— На то, чтобы добраться до Орли, взять билет, ожидать самолета, предъявить свой паспорт, каждую минуту бояться…

— Бояться быть арестованным?

— Бояться, что меня начнут расспрашивать. Я все время думал о том, что Карлотта могла спуститься вниз. Даже если бы я сошел с самолета в каком-нибудь иностранном порту, меня могли бы допросить и там. В лучшем случае мне пришлось бы начинать новую жизнь, одному…

— И вы снова положили деньги в сейф?

— Да.

— Что вы сделали потом?

— Мне некуда было девать чемодан… Хотелось пить… Настолько, что это стало навязчивой идеей… Хотя перед тем от спиртного мне стало только хуже, я был убежден, что если сейчас выпью немного, ко мне вернется самообладание… Мне пришлось дойти до площади Этуаль, чтобы опять взять такси. Я сказал шоферу: «Остановитесь сначала у какого-нибудь бара». Машина проехала не больше двухсот метров. Я оставил чемодан и вошел. Метрдотель предложил мне сесть за столик, но я отказался. Облокотившись о стойку бара, я заказал виски. Я выпил две рюмки. Заплатил. Вышел и опять сел в свое такси. Шофер спросил: «На какой вокзал поедем?».

Поезжайте в Отей… по улице Шардон-Лагаш. Я скажу вам, где остановиться». Из-за чемодана я и в самом деле казался себе преступником. Мы не доехали метров ста пятидесяти до моего дома, и перед тем, как войти, я удостоверился, что в доме было по-прежнему темно. Все было тихо. Я зажег только те лампы, без которых не мог обойтись, положил на место драгоценности жены, вынул из чемодана свою одежду и туалетные принадлежности. Полагаю, что отпечатки моих пальцев будут обнаружены на туалете и на драгоценностях, если уже не обнаружены.

— Значит, вы снова вошли в комнату жены?

— Это было необходимо.

— Вы не стали смотреть на нее?

— Нет.

— Вам по-прежнему не пришло в голову позвонить в полицию?

— Я опять искал причины для оттяжки…

— Что вы делали потом?

— Вышел из дома и ходил по улицам.

— В каком направлении?

Жоссе медлил с ответом, а Мегрэ, внимательно смотревший на него, нахмурился и с раздражением заметил:

— Ведь речь идет о квартале, который вам хорошо знаком, где вы живете вот уже пятнадцать лет. Даже если вы были озабочены или взволнованы, вы должны были запомнить места, по которым проходили.

— Ясно помню мост Мирабо, но не очень представляю себе, как я там очутился.

— Вы прошли по мосту?

— Не до конца. Дойдя до середины, я облокотился на парапет и стал смотреть, как течет Сена.

— О чем вы думали?

— О том, что, по всей вероятности, буду арестован и что в течение недель, если не месяцев, мне придется выпутываться из мучительных и тягостных осложнений…

— Потом вы вернулись обратно?

— Да. Мне очень хотелось выпить еще рюмку перед тем, как отправиться в комиссариат, но в этом районе все уже было закрыто.

— У Аннет Дюше есть телефон?

— Да, я ей поставил.

— У вас ни на минуту не было желания позвонить ей и все рассказать? Жоссе подумал.

— Может быть… Не помню… Во всяком случае, я ей не позвонил.

— Вы ни разу не задали себе вопрос, кто мог убить вашу жену?

— Нет, я больше всего терзался тем, что в этом обвинят меня.

— Судя по рапорту, который лежит у меня перед глазами, в половине четвертого ночи вы явились в полицию Отейя, которая находится на углу бульвара Экзельман и улицы Шардон-Лагаш. Вы показали вашу визитную карточку дежурному бригадиру и заявили, что хотите поговорить лично с комиссаром. Вам ответили, что в такой час это невозможно, и проводили вас в кабинет инспектора Жанне.

— Он не назвал своего имени.

— Инспектор задал вам несколько вопросов, а когда вы вручил» ему ключ от дома, послал машину на улицу Лопер… У меня здесь более подробные показания, которые вы затем дали… Я с ними еще не познакомился… Они соответствуют истине?

— Полагаю… В кабинете было очень жарко… Я вдруг почувствовал себя каким-то обрюзгшим, и мне безумно захотелось спать… Инспектор задавал вопросы то грубо, то с иронией, меня это раздражало…

— Вы, кажется, действительно проспали два часа.

— Не знаю, сколько времени я спал.

— Вам нечего больше добавить?

— Пожалуй, нет… Может быть, позднее я вспомню что-нибудь… Мне кажется, что все оборачивается против меня, что мне никогда не удастся восстановить правду… Я не убивал Кристину… Я всегда старался никому не причинять боли… Вы мне верите?

— Мне пока трудно ответить на этот вопрос… Можешь сейчас напечатать на машинке протокол допроса, Лапуэнт?

И, обращаясь к Жоссе, он добавил:

— Вам придется довольно долго ждать… Когда вам принесут перепечатанный на машинке текст, прочитайте его и подпишите…

Он прошел в соседний кабинет и попросил Жанвье побыть вместо него в кабинете, пока не уведут Жоссе.

Допрос продолжался три часа.

Мегрэ сидел молча, с отсутствующим видом глядя на огни, горевшие на бульваре Вольтера, как вдруг услышал, что его жена покашливает. Повернувшись к ней, он заметил, как она украдкой подает ему знаки.

Мадам Мегрэ давала мужу понять, что пора собираться домой. Они и так засиделись дольше, чем обычно. Алиса попрощалась с матерью. Молодым супругам нужно было возвращаться к себе в Мэзон-Анфор. Пардон поцеловал дочку в лоб.

— Доброй ночи!

Не успели молодые люди дойти до двери, как раздался телефонный звонок, на этот раз, как им показалось, пронзительнее, чем обычно. Мадам Пардон посмотрела на мужа, который медленно направился к аппарату:

— Доктор Пардон у телефона…

Звонила мадам Крюгер, но голос ее уже не был таким резким, таким дрожащим, как прежде. Теперь на расстоянии едва можно было расслышать ее шепот.

— Ну, что вы, — спокойно возражал ей врач… — Вам не в чем себя упрекнуть… Уверяю вас, вы тут совсем ни при чем… А дети не спят? Нельзя ли их отвести к какой-нибудь соседке? Успокойтесь, я буду у вас не позже, чем через полчаса…

Женщина продолжала что-то говорить, а Пардон лишь изредка вставлял короткие реплики.

— Ну, конечно… конечно… Вы сделали все, что могли… Я этим займусь… Да… Да… Я сейчас приеду…

Он повесил трубку и вздохнул. Мегрэ поднялся, а жена его сложила вязание и стала надевать пальто.

— Он умер?

— Несколько минут тому назад… Мне нужно срочно туда пойти… Теперь моя помощь понадобится жене…

Они вышли вместе. Машина доктора стояла у тротуара.

— Вы не хотите, чтобы я вас подвез?

— Спасибо… Мы лучше пройдемся пешком…

Это тоже было одной из традиций. Мадам Мегрэ брала мужа под руку, и они медленно шли в ночной тишине по пустынным улицам.

— Ты рассказывал Пардону о деле Жоссе?

— Да.

— Успел досказать до конца?

— Нет. Закончу в другой раз.

— Ведь ты сделал все, что мог.

— Так же, как Пардон сегодня вечером… Так же, как жена портного…

Она сильнее сжала его руку.

— Это не твоя вина…

— Знаю…

Было несколько дел, о которых комиссар не любил вспоминать, и самое странное, это были как раз те дела, которые он принимал ближе всего к сердцу.

Для доктора Пардона поляк-портной с улицы Попинкур сначала был совсем незнакомым, таким же пациентом, как и все остальные. Но теперь, после того, как в телефонной трубке раздался крикливый голос, после того, как доктору в конце семейного обеда пришлось принять решение и усталым голосом произнести несколько слов, Мегрэ был убежден, что его друг запомнит этот случай на всю жизнь.

Ведь одно время и Жоссе занимал важное место среди забот комиссара.

Пока Лапуэнт печатал на машинке стенограмму допроса, во всех кабинетах слышались телефонные звонки, а журналисты и фотографы изнывали в коридорах от нетерпения. Мегрэ, ссутулясь, серьезный и сосредоточенный, переходил из одного отдела Сыскной полиции в другой.

Как он и ожидал, в кабинете толстый Торранс допрашивал горничную, испанку. Это была молодая женщина лет тридцати, довольно красивая, с дерзким взглядом и тонкими, злыми губами.

Оглядев ее с ног до головы, Мегрэ повернулся к Торрансу:

— Что она говорит?

— Она ничего не знает. Она спала и проснулась только, когда отейская полиция подняла шум на втором этаже.

— В котором часу вернулась домой ее хозяйка?

— Этого она не знает.

— Ее не было дома?

— Мне разрешили уйти, — вмешалась молодая женщина.

Карлотту никто не спрашивал, но ее возмутило, что к ней относятся с пренебрежением.

— У нее было назначено свидание с возлюбленным на берегу Сены, — объяснил Торранс.

— В котором часу?

— В половине девятого.

— А когда она вернулась домой?

— В одиннадцать.

— В доме горел свет?

— Она утверждает, что нет.

— Я не утверждаю, а только говорю. У нее сохранился еще сильный акцент.

— Вы прошли через большую комнату на первом этаже? — обратился к ней Мегрэ.

— Нет, я прошла через черный ход.

— Возле дома стояли машины?

— Я заметила только автомобиль мадам.

— А машина хозяина?

— Не обратила внимания.

— У вас не было привычки, вернувшись домой, пойти спросить, не нужно ли чего-нибудь вашим хозяевам?

— Нет. В вечерние часы мне не было дела до того, когда они приходят и уходят…

— Вы не слышали шума?

— Нет. Я бы сказала, если бы слышала.

— Вы сразу легли спать?

— Несколько минут занималась вечерним туалетом.

Мегрэ проворчал, обращаясь к Торрансу:

— Вызовите ее возлюбленного. Проверьте.

Карлотта неприязненным взглядом проводила комиссара до дверей.

В кабинете инспекторов он взял телефонную трубку:

— Будьте любезны, соедините меня с доктором Полем. Он, наверное, еще в институте судебной экспертизы… Если уже ушел, позвоните ему домой…

Пришлось довольно долго ждать:

— Это Мегрэ… Есть какие-нибудь новости?

Он машинально записывал то, что говорил судебный медик, хотя в этом не было необходимости, так как скоро он должен был получить подробный отчет.

Прежде всего убийца нанес рану в грудь, и этого оказалось достаточно, чтобы не больше чем через минуту наступила смерть.

Значит, убийца в бешенстве продолжал наносить удары уже истекающему кровью трупу.

Судебный врач сообщил, что в крови жертвы нашли такое количество алкоголя, которое показало, что жертва в тот момент, когда ей наносили удары, была пьяна.

Она не ужинала. В желудке не оказалось остатков не вполне переваренной пищи. В печени пострадавшей нашли довольно серьезные отклонения от нормы.

Что же касается времени, когда последовала смерть, то доктор Поль полагал, что убийство произошло между десятью часами вечера и часом ночи.

— Вы не можете сказать точнее?

— В данную минуту — нет. Еще одна подробность, которая, может быть, вас заинтересует. За несколько часов до смерти женщина имела половые сношения.

— Возможно ли, что это было за полчаса до смерти?

— Не исключено.

— А за десять минут?

— У меня нет научных данных, позволяющих мне ответить на ваш вопрос.

— Спасибо, доктор.

— А что он говорит?

— Кто он?

— Муж.

— Что он невиновен.

— И вы ему верите?

— Не знаю.

Зазвонил другой телефон. Один из инспекторов снял трубку и знаком показал Мегрэ, что просят его.

— Это вы, комиссар? Говорит Комелио. Допрос закончен?

— Несколько минут тому назад.

— Я хотел бы вас видеть.

— Сейчас иду.

Только он собрался уходить, как в кабинет с возбужденным видом вошел инспектор Бонфис.

— Я сейчас стучал к вам в кабинет, патрон… Я вернулся с улицы Лопер… Два часа провел там с мадам Сиран, кухаркой… Допрашивал ее и еще раз тщательно осмотрел дом… У меня есть новости…

— Какие?

— Жоссе признался?

— Нет.

— Он не говорил вам о кинжале?

— О каком кинжале?

— Мы с мадам Сиран осматривали комнату Жоссе, как вдруг я вижу, она что-то ищет и очень удивлена… Мне с трудом удалось выяснить у нее, в чем дело, потому что она, по-моему, симпатизировала хозяину, а о хозяйке была не очень высокого мнения. Но в конце концов мадам Сиран прошептала: «Немецкий кинжал!» Речь шла о немецком ноже, оружии десантных отрядов, который Жоссе мог хранить на память о войне…

Мегрэ это удивило.

— Разве Жоссе воевал в десантном отряде?

— Нет. Он вообще не воевал. Жоссе освобожден от воинской повинности по состоянию здоровья. Просто один служащий его фирмы, некий мсье Жюль, привез этот нож и подарил ему.

— Что он с ним делал?

— Ничего. Нож лежал на маленьком бюро в его комнате и, видимо, иногда служил для разрезания бумаги… Так вот, он исчез…

— И давно?

— Только сегодня. Мадам Сиран в этом не сомневается. Это она убирает комнаты хозяина, тогда как испанка ведает комнатой и вещами мадам Жоссе.

— Вы поискали как следует?

— Обшарил весь дом, сверху донизу, включая погреб и подвал.

Мегрэ чуть было не кинулся к себе в кабинет, чтобы спросить об этом у Жоссе, но сдержался. Прежде всего его ожидал судебный следователь, человек не очень-то покладистый. Кроме того, нужно было еще подумать.

Он дошел до застекленной двери, отделявшей помещение Сыскной полиции от Дворца правосудия, миновал несколько коридоров и, наконец, постучал в хорошо знакомую дверь.

— Садитесь, Мегрэ!

На столе лежали дневные газеты, пестревшие кричащими заголовками и фотографиями.

— Читали?

— Да.

— И он все же отрицает?

— Да.

— Но не может же он отрицать, что сцена на улице Коленкур происходила вчера, за несколько часов до убийства его жены?

— Он сам рассказал об этом.

— Он, конечно, утверждает, что это совпадение? Как всегда в таких случаях, Комелио вспылил, усы у него зашевелились.

— В восемь часов вечера отец застает его со своей двадцатилетней дочерью, которую Жоссе сделал своей любовницей. Они поспорили, и отец потребовал, чтобы Жоссе женился на ней.

Мегрэ устало вздохнул.

— Жоссе пообещал ему разойтись с женой.

— И жениться на его дочери?

— Да.

— Но для этого ему прежде всего пришлось бы отказаться от своего состояния и положения в обществе.

— Это не совсем так. Вот уже несколько лет, как Жоссе владеет третьей частью предприятия по производству медикаментов.

— Вы думаете, что его жена согласилась бы на развод?

— Я ничего не думаю, господин судебный следователь.

— Где он сейчас?

— У меня в кабинете. Мой инспектор печатает протокол допроса. Как только он закончит, Жоссе его прочтет и подпишет.

— А потом? Что вы собираетесь делать с Жоссе?

Комелио чувствовал, что комиссар чего-то не договаривает, и это выводило его из себя.

— Заранее могу сказать, что вы попросите оставить его на свободе, чтобы ваши инспектора могли установить за ним наблюдение в надежде, что так или иначе он себя выдаст.

— Нет, не собираюсь.

Это сбило судебного чиновника с толку.

— Вы считаете его виновным?

— Не знаю…

— Послушайте, Мегрэ… Ведь здесь все яснее ясного… Мне уже звонили по телефону несколько моих знакомых, которые хорошо знали Жоссе и его жену…

— Они настроены против него?

— Просто они всегда знали ему цену.

— Что они имеют в виду?

— Честолюбец, не слишком разборчивый в средствах, который воспользовался страстью Кристины… Но когда она начала стареть и увядать, он завел себе молодую любовницу и не колеблясь…

— Как только протокол будет отпечатан, я вам тут же его пришлю.

— А что это изменит?

— Я держу Жоссе у себя в кабинете. Вам решать.

— Никто, слышите, никто не поверит в его невиновность. Я, конечно, прочитаю ваш протокол перед тем, как подписать ордер на арест, но считайте, что с этой минуты я принял решение.

Комелио не нравилось, когда у комиссара бывало такое выражение лица. Когда Мегрэ уже выходил, он окликнул его:

— У вас есть какой-нибудь аргумент в пользу Жоссе?

Мегрэ предпочел промолчать. Никаких аргументов у него не было, если не считать уверений фармацевта, что он не убивал свою жену.

Быть может, и в самом деле все это было очень просто и очевидно?

Когда комиссар вошел к себе в кабинет, Жанвье жестом указал ему на Жоссе, заснувшего сидя на стуле.

— Можешь идти. Скажи Лапуэнту, что я у себя.

Мегрэ уселся на свое место и стал перебирать трубки, потом выбрал одну, и, пока он зажигал ее, Жоссе открыл глаза и молча посмотрел на комиссара.

— Вы хотите еще поспать?

— Нет. Простите меня. Вы уже давно вернулись?

— Несколько минут назад.

— Видели судебного следователя?

— Я пришел от него.

— Меня собираются арестовать?

— Думаю, что да.

— Это неизбежно?

— Знаете ли вы какого-нибудь хорошего адвоката?

— Среди наших друзей есть много адвокатов, но мне кажется, я предпочел бы обратиться к человеку совсем незнакомому.

— Скажите мне, Жоссе…

Тот вздрогнул, почувствовав, что сейчас услышит что-то неприятное.

— Что?

— Куда вы спрятали нож?

Жоссе несколько мгновений колебался.

— Виноват… Нужно было об этом рассказать…

— Вы пошли на мост Мирабо, чтобы бросить нож в Сену? Не так ли?

— А его нашли?

— Пока еще нет, но завтра утром этим займутся водолазы и, конечно, найдут.

Жоссе молчал.

— Вы убили Кристину?

— Нет.

— И все же вы не поленились дойти до моста Мирабо, чтобы бросить нож в Сену?

— Мне теперь никто не поверит. Даже вы.

Словами «даже вы» он выразил свое уважение к Мегрэ.

— Скажите мне правду.

— Это случилось, когда я вошел в комнату, чтобы поставить на место чемодан… Мне сразу бросился в глаза нож.

— На нем была кровь?

— Нет. Но в эту минуту я представил себе, что мне придется говорить в полиции. Я прекрасно понимал, что моя история покажется всем неправдоподобной… Хоть я и старался не смотреть на труп, то немногое, что я увидел, заставило меня подумать о ноже… И теперь, заметив лежащий на виду у меня на столе нож, я сразу подумал, что полиция может сопоставить…

— Ну, раз на нем не было крови!

— Если бы я убил и на ноже оставалась кровь, разве я не постарался бы ее вытереть? Я раздумывал об этом не больше, чем когда складывал вещи и решился ехать на аэродром… Нож в нескольких шагах от трупа показался мне страшной уликой, и я его унес. Наверное, о нем вспомнила Карлотта? Она меня ненавидела.

— Нет, мадам Сиран.

— Это меня немного удивляет… Впрочем, в моем положении следует всего ожидать… Теперь я ни на кого не могу рассчитывать…

В кабинет вошел Лапуэнт и положил на стол комиссару отпечатанный на машинке протокол. Мегрэ протянул первый экземпляр Жоссе, а сам стал просматривать копию.

— Договоришься на завтрашнее утро с водолазом… Пусть начнет работу на рассвете, в районе моста Мирабо…

Через час фотографы могли, наконец, запечатлеть Адриена Жоссе, выходившего из кабинета комиссара. Он был в наручниках. На этом настоял Комелио. Судебный следователь предвидел, какой эффект это произведет на репортеров и фотографов.

Глава 5

Упорное молчание доктора Лиорана

Кое-какие подробности этого дела глубже других запечатлелись в памяти Мегрэ, и несколько лет спустя он с такой же остротой, как если бы это было воспоминание детства, ощущал вкус и аромат ливня, под который он попал на улице Коленкур.

Наступал вечер, и когда в половине седьмого начался дождь, ярко-красное солнце, уже садившееся за крыши домов, не спряталось за облака, небо по-прежнему пылало, словно охваченное пожаром, окна пламенели, и только одно жемчужно-серое облако со светящимися краями, слегка лишь потемнее в середине, с легкостью воздушного шара проносилось над кварталом.

Дождя не хватило на весь Париж, и мадам Мегрэ вечером сообщила мужу, что на бульваре Ришар-Ленуар тротуары остались совершенно сухими.

Дождевые капли были прозрачнее, легче, чем обычно, и вначале, разбиваясь на пыльной мостовой, оставляли на ней большие черные круги.

Подняв голову, Мегрэ увидел на подоконнике открытого окна четыре горшка с геранью, и тут в глаз ему попала такая крупная капля дождя, что комиссару даже стало больно.

Окно было открыто, значит, Аннет уже вернулась. Он вошел в дом, миновал привратницкую, напрасно поискал лифт и начал уже было подниматься по лестнице, когда позади отворилась дверь. Кто-то не очень любезно окликнул его:

— Куда вы идете?

Он оказался лицом к лицу с консьержкой, которую по рассказу Жоссе представлял себе совсем иной. Он вообразил, что она уже пожилая, неопрятная. На самом же деле это была привлекательная женщина лет тридцати, с округлыми формами.

Только голос ее, вульгарный и резкий, нарушал приятное впечатление от ее внешности.

— К мадемуазель Дюше, — вежливо ответил он.

— Она еще не вернулась.

В тот момент он подумал, почему это некоторые люди сразу, без видимой причины, начинают вести себя агрессивно. Потом он еще вспомнит об этом.

— Кажется, она возвращается в это время, не так ли?

— Она приходит и уходит, когда ей вздумается.

— Это вы звонили в редакцию?

Консьержка стояла в проеме застекленной двери, не приглашая его войти.

— Ну и что с того? — с вызовом произнесла она.

— Я из полиции.

— Понятно. Я вас узнала. И не испугалась.

— Когда мсье Дюше пришел вчера навестить дочь, он назвал вам свою фамилию?

— Он даже минут пятнадцать беседовал со мной в привратницкой.

— Значит, когда он пришел в первый раз, он не застал дочери дома? Это, наверное, было днем, после двенадцати?

— Около пяти часов.

— Это вы написали ему в Фонтенэ?

— Если бы я это и сделала, я только выполнила бы свой долг, и это никого бы не касалось. Но я тут ни при чем. Написала ему тетка этой девицы.

— Вы знаете ее тетку?

— Мы покупаем продукты в одних и тех же лавках.

— Это вы ей все рассказали?

— Она и сама догадывалась о том, что тут происходит.

— Она сказала вам, что напишет отцу?

— Мы просто с ней болтали.

— Когда приехал отец мадемуазель Дюше, вы рассказали ему о мсье Жоссе?

— Я ответила на его вопросы и посоветовала прийти попозже, после семи часов.

— Вы не предупредили его, когда мадемуазель Дюше вернулась?

— Мне за это деньги не платят.

— Мсье Дюше очень рассердился?

— Бедняга с трудом этому поверил.

— Вы поднялись вскоре вслед за ним, чтобы узнать, что там происходит?

— Мне надо было отнести письмо на шестой этаж.

— Но вы остановились на площадке пятого?

— Может быть, я и передохнула там минутку. Чего «вы от меня допытываетесь?

— Вы говорили, что там был скандал.

— Кому?

— Репортеру.

— Мало ли что печатают в газетах! Смотрите! Вот она, ваша девица!

В дом вошла не одна девушка, а две. Они направились к лестнице, не взглянув на консьержку и на Мегрэ. Первая, блондинка, казалась совсем молоденькой. На ней были ярко-синий костюм и светлая шляпка. Вторая, более сухощавая, угловатая, выглядела лет на тридцать пять. В походке ее было что-то мужеподобное.

— Я думала, вы хотели поговорить с ней.

Мегрэ сдерживал гнев, хотя эта беспричинная злоба глубоко задевала его.

— Не бойтесь, я поговорю с ней. Возможно, мне придется встретиться еще и с вами.

Он злился на самого себя за эту угрозу, в которой было что-то детское. Прежде чем подняться, он подождал, пока там, наверху, не отворилась и вновь не закрылась дверь.

На четвертом этаже он на минуту остановился, чтобы перевести дух, и немного погодя постучал. Послышался шепот, потом шаги. Дверь приотворила не Аннет, а ее подруга.

— Кто там?

— Комиссар Мегрэ из Уголовной полиции.

— Аннет, это полиция!

Аннет, очевидно, была в спальне, должно быть, снимала промокший от дождя костюм.

— Иду.

Мегрэ был разочарован. Горшки с геранью, правда, стояли на своем месте, но только эта подробность и соответствовала тому представлению, которое создалось у комиссара. Квартира была самая обычная, и ничто в ней не говорило о вкусах и характере ее владелицы. Стены знаменитой кухни-столовой, где происходили их пирушки, были тускло-серого цвета, обстановка, как в дешевых меблированных комнатах.

Аннет не переоделась, а только слегка причесалась. Увидев ее, Мегрэ тоже разочаровался. Конечно, она была свеженькая, какой и должна быть двадцатилетняя девушка, но лицо у нее было самое обыкновенное, с большими выпуклыми голубыми глазами. Она напоминала Мегрэ те снимки, которые видишь в витринах у провинциальных фотографов, и он мог поручиться, что в сорок лет она превратится в толстуху с жесткими складками у рта.

— Прошу прощения, мадемуазель… Подруга нехотя направилась к двери.

— Я тебя оставляю…

— Почему? Ты совсем не мешаешь… И, обращаясь к Мегрэ, она объяснила:

— Это Жаннин, она тоже работает на авеню Марсо. Она была так мила, что проводила меня. Садитесь, господин комиссар…

Ему трудно было сказать, чем он, собственно говоря, недоволен. Его немного сердило то, что Жоссе идеализировал эту девчонку, которая совсем не казалась взволнованной, хотя глаза ее слегка покраснели.

— Его арестовали? — спросила она, машинально наводя порядок в комнате.

— Следователь подписал сегодня мандат на арест.

— Как он к этому отнесся?

— Ты бы лучше не мешала говорить комиссару, — посоветовала Жаннин.

Это был неофициальный допрос, и Комелио, конечно, взбесился бы, если бы узнал, что Мегра самовольно пришел сюда.

— В котором часу вас поставили в известность об этом трагическом событии?

— Мы как раз собирались выйти из управления, чтобы позавтракать. У одного нашего кладовщика есть транзистор Он сказал другим о том, что произошло, а Жаннин сообщила мне.

— Вы все-таки пошли завтракать, как обычно?

— А что я могла сделать?

— Ей не хотелось есть, господин комиссар. Мне пришлось подбадривать ее. Она все время принималась плакать.

— Ваш отец все еще в Париже?

— Он уехал сегодня утром в девять часов. Он хотел быть в Фонтенэ сегодня, потому что взял отпуск только на два дня и должен завтра приступить к работе в префектуре.

— Он остановился в гостинице.

— Да. Возле вокзала. Не знаю в какой.

— А вчера вечером он еще долго был здесь?

— Около часа. Он очень устал.

— Жоссе обещал ему развестись со своей супругой и жениться на вас?

Она покраснела, посмотрела на свою подругу, словно спрашивая у нее совета.

— Это Адриен вам cказал?

— Обещал он или нет?

— Они говорили об этом

— И он действительно дал обещание?

— Кажется, да.

— А до этого вы надеялись, что он на вас когда-нибудь женится?

— Я об этом не думала.

— Он говорил с вами о будущем?

— Нет… Не говорил ничего определенного.

— Вы были счастливы?

— Он был очень мил ко мне, очень внимателен.

Мегрэ не решился спросить, любила ли она его, так как боялся еще больше разочароваться.

— Вы думаете, он будет осужден? — спросила Аннет.

— А как вы считаете, это он убил свою жену?

Она покраснела, снова взглянула на подругу, как бы желая посоветоваться с ней.

— Не знаю… Так говорили по радио и в газетах…

— Но ведь вы его хорошо знаете. Считаете ли вы, что он способен убить свою жену?

Вместо того, чтобы ответить прямо, она прошептала:

— Подозревают еще кого-нибудь?

— Ваш отец был с ним резок?

— Папа был грустный, даже подавленный. Он не представлял себе, что со мной это может случиться… Для него я все еще девочка…

— Он угрожал Жоссе?

— Нет. Это не такой человек, чтобы кому-нибудь угрожать. Он только спросил его, что он думает делать дальше, и Адриен сразу же заговорил о разводе.

— Они не ссорились, не кричали друг на друга?

— Конечно, нет. Не знаю, как уж это вышло, но в конце концов мы все трое распили бутылку шампанского. Отец как будто успокоился. Даже глаза у него повеселели, а это с ним редко бывает.

— А после ухода Адриена?

— Мы говорили о моей свадьбе. Отец жалел, что мне нельзя обвенчаться в Фонтенэ в белом платье, потому что многие люди станут болтать.

— Он продолжал пить?

— Допил бутылку, которую мы не закончили до ухода Адриена.

Ее подруга следила за ней, чтобы она не сказала лишнего.

— Вы проводили его до гостиницы?

— Я ему предложила. Он не захотел.

— Вам не показалось, что ваш отец возбужден, что он не такой, каким бывает обычно?

— Нет.

— Ведь, если я не ошибаюсь, он трезвенник. А в Фонтенэ вы видели, чтобы он пил?

— Никогда. Только за едой, немного разбавленного вина. Когда ему приходилось бывать в кафе, чтобы встретиться с кем-нибудь, он заказывал минеральную воду.

— Однако же вчера он выпил перед тем, как пришел сюда и застал вас с Адриеном?

— Подумай, прежде чем отвечать, — посоветовала Жаннин с понимающим видом.

— Что мне сказать?

— Правду, — ответил Мегрэ.

— По-моему, он выпил рюмку-другую, пока ждал меня.

— Вам не показалось, что он с трудом выговаривает слова?

— Язык у него заплетался… Это меня поразило… Но все-таки он понимал, что говорит и что делает…

— А вы не позвонили ему, чтобы узнать, как он добрался?

— Нет. А зачем?

— Он тоже не позвонил вам утром, чтобы попрощаться с вами?

— Нет. Мы никогда друг другу не звонили. Не привыкли. В Фонтенэ у нас дома нет телефона…

Мегрэ предпочел не настаивать.

— Благодарю вас, мадемуазель.

— А он что говорит? — снова забеспокоилась она.

— Жоссе?

— Да.

— Он утверждает, что не убивал своей жены.

— Вы ему верите?

— Трудно сказать.

— Как он выглядит? Ему ничего не нужно? Он не слишком расстроен?

Каждое ее слово было неудачным, слишком бесцветным, не соответствовало тому, что произошло.

— Он сильно подавлен. Он много говорил мне о вас.

— Не просил свидания со мной?

— Это теперь зависит не от меня, а от судебного следователя.

— Ничего не хотел мне передать?

— Он не знал, что я зайду к вам.

— Меня, наверно, вызовут на допрос?

— Вероятно. Это тоже зависит от следователя.

— Мне можно по-прежнему ходить на работу?

— Я не вижу к этому никаких препятствий.

Лучше было уйти отсюда. Проходя под аркой, Мегрэ заметил, что консьержка завтракает, сидя за столом в обществе какого-то мужчины без пиджака. Она проводила комиссара ироническим взглядом.

А Мегрэ было так тяжело на душе, что, возможно, поэтому все люди и их поведение представлялись ему в невыгодном свете. Он пересек улицу, вошел в маленький бар, который посещали всегда одни и те же клиенты, где четыре завсегдатая играли в карты, а двое других, облокотившись на прилавок, болтали с хозяином.

Не зная, чего бы ему выпить, он заказал рюмку аперитива, бутылка которого бросилась ему в глаза, сел, вероятно, на то же место, где накануне сидел отец Аннет, и долго молчал, насупившись.

Наклонив голову, он мог видеть фасад дома напротив, четыре горшка с геранью на окне. Жаннин, притаившись в полумраке, проследила за тем, как он пересекал улицу, и теперь разговаривала со своей невидимой для Мегрэ подругой.

— Вчера один клиент долго у вас просидел, не так ли?

Хозяин взял газету, похлопал по той странице, где красовалась заметка о деле Жоссе.

— Вы имеете в виду ее отца?

И, повернувшись к другим посетителям, добавил:

— Странно, я сразу почуял что-то неладное. Во-первых, он не из тех людей, которые могут целый час простоять, облокотившись на прилавок. Он заказал минеральную воду, и я уже взял в руки бутылку, как вдруг он передумал… «Пожалуй, дайте мне лучше… — он нерешительно разглядывал бутылки, — …рюмку спиртного… Все равно что…» Редко кто заказывает спиртное в час, когда все пьют аперитивы. «Виноградную-водку?.. Кальвадос?..» — спросил я… — «Кальвадос, пожалуй…» От кальвадоса он закашлялся. Ясно было, что он не привык к спиртному. Он все время то смотрел на дверь напротив, то переводил взгляд немного ниже, на вход в метро. Два-три раза я заметил, как шевельнулись его губы, словно он говорил сам с собой.

Вдруг, нахмурив брови, хозяин бара запнулся:

— А вы не комиссар Мегрэ?

И поскольку тот не возражал, он воскликнул, обращаясь к своим клиентам:

— Послушайте, да ведь это знаменитый комиссар Мегрэ… Ну как, этот аптекарь, или кто он там, он признался?.. Его-то я тоже приметил, и уже давно… Из-за его машины… В нашем квартале не так уж много спортивных автомобилей… Чаще всего я его видел по утрам, когда он заезжал за малюткой… Он ставил машину у тротуара, как раз против двери, и смотрел вверх… Девица махала ему рукой из окна и через несколько секунд спускалась…

— Сколько рюмок кальвадоса выпил ваш клиент?

— Четыре… Каждый раз, как он заказывал еще, у него был такой вид, как будто ему стыдно и он боится, что его примут за пьяницу…

— А потом он не возвращался?

— Нет, больше не приходил… Сегодня утром я заметил, как эта девица, прождав довольно долго на тротуаре, одна направилась к метро…

Мегрэ заплатил и спустился к площади Клиши. Он хотел взять такси и поймал свободное в тот момент, когда проходил над Монмартрским кладбищем.

— На бульвар Ришар-Ленуар.

В тот вечер больше ничего не произошло. Он пообедал вдвоем с женой и ни о чем ей не рассказывал, а мадам Мегрэ, зная, в каком он иногда бывает настроении, постаралась не задавать вопросов.

Тем временем расследование шло своим чередом, полицейская машина вертелась, и на следующий день на столе комиссара уже должно было лежать несколько докладных записок.

Против своего обыкновения, сам точно не зная, зачем, Мегрэ собирался составить себе по этому делу нечто вроде собственного досье.

В частности, вопросы времени должны были играть здесь важную роль, и он всячески старался восстановить ход событий час за часом.

Так как преступление было обнаружено утром, точнее, в конце ночи, ежедневные утренние газеты не могли сообщить о нем, и первым о драме на улице Лопер объявило радио.

Во время этой передачи журналисты уже дежурили перед домом Жоссе в Отейе, куда еще раньше прибыли представители прокуратуры.

Послеполуденные газеты, вышедшие первыми, между двенадцатью и часом дня, дали только краткие сообщения о событии.

И лишь одна из ежедневных газет, та, куда позвонила консьержка с улицы Коленкур, рассказала в своем вечернем выпуске о том, как Дюше посетил свою дочь и как он встретился с ее любовником.

В это время начальник отдела префектуры ехал в поезде по направлению к Фонтенэ-ле-Конт и потому не мог получить этих свежих новостей.

В дальнейшем удалось разыскать одного из его спутников, торговца зерном, живущего в окрестностях Ниора. Он и Дюше не были знакомы. При выезде из Парижа купе было заполнено, но уже в Пуатье они оказались вдвоем.

— Лицо его показалось мне знакомым. Я не мог вспомнить, где встречал его, и все-таки слегка ему поклонился. Он удивленно и как бы недоверчиво посмотрел на меня и забился в свой угол.

Ему, кажется, было не по себе. Веки у него покраснели, как будто он не спал ночь. В Пуатье он отправился в буфет за бутылкой Виши, которую жадно выпил.

— Он читал?

— Нет. Он бездумно смотрел на проносившийся мимо пейзаж. Время от времени он закрывал глаза и в какой-то момент уснул… Когда я вернулся домой, я вдруг вспомнил, где его видел: в супрефектуре в Фонтенэ, куда мне иногда случалось заходить, давать на подпись бумаги…

Мегрэ, который приехал специально для того, чтобы повидать торговца зерном — его фамилия была Лусто, — постарался вытянуть из него побольше. Комиссара как будто преследовала какая-то мысль, которую он не хотел высказать.

— Вы заметили, как он был одет?

— Не могу вам точно сказать, какого цвета у него был костюм, темный, не очень хорошего покроя…

— Он не был мятый, как бывает у людей, которые провели ночь на улице?

— Не обратил внимания… Я смотрел главным образом на его лицо… Постойте!.. У него на чемодане, в сетке, лежало габардиновое пальто…

Гостиницу, в которой останавливался отец Аннет, нашли не сразу: оказалось, что это гостиница «Рэн и Пуатье», возле Аустерлицкого вокзала.

Это было второразрядное заведение, темное и унылое, но приличное; останавливались там все больше одни и те же лица. Мартен Дюше приезжал сюда уже несколько раз. В предпоследний раз он был здесь два года тому назад, когда привез в Париж свою дочь.

— Он занимал пятьдесят третий номер… В гостинице он ничего не ел… Он приехал во вторник с поездом пятнадцать ноль пять и ушел почти сразу же после того, как заполнил свою карточку. И предупредил, что остановился только на одну ночь…

— А вечером когда он вернулся?

Выяснить это оказалось трудно. Ночной сторож, который раскладывал свою походную кровать в конторе, был чех и едва говорил по-французски. Фамилия Дюше ничего ему не напомнила, не помогло и описание этого постояльца. Когда его спрашивали о пятьдесят третьем номере, он смотрел на доску с ключами и почесывал голову.

— Уезжают… Приезжают… Возвращаются… Выходят… — бормотал он с растерянным видом.

— В котором часу вы легли спать?

— Не раньше двенадцати… Я всегда запираю дверь и ложусь в двенадцать… Так мне приказано…

— Вы не знаете, вернулся ли номер пятьдесят третий?

Бедняга старался, как мог, но толку от него было мало. Он еще не работал в этой гостинице, когда Дюше останавливался здесь два года тому назад.

Ему показали фотографию.

— Кто это? — спросил он, изо всех сил стараясь угодить тем, кто его допрашивал.

Упрямый Мегрэ решил даже разыскать обоих постояльцев из номеров. Один из них жил в Марселе, и с ним удалось связаться по телефону.

— Я ничего не знаю, — ответил он. — Я вернулся в одиннадцать часов и ничего не слышал.

— Вы были одни?

— Разумеется.

Это был женатый человек. В Париж он приехал без жены. И было точно известно, что он провел эту ночь не один.

Что касается номера пятьдесят первого, бельгийца, который был во Франции только проездом, то отыскать его следы оказалось невозможно.

Во всяком случае, в семь часов сорок пять минут Дюше был в своей комнате и позвонил, чтобы заказать завтрак. Служанка не заметила ничего особенного, разве только, что постоялец попросил тройной кофе.

— Он мне показался усталым…

Это было слишком неопределенно. Невозможно было выудить у нее еще что-нибудь. В половине девятого, не приняв ванны, Дюше спустился вниз и заплатил по счету кассирше, которая его знала.

— Он вел себя, как обычно. Я никогда не видела его веселым. Он производил впечатление больного человека. Иногда он застывал на месте, как будто слушая биение своего сердца. Я знала другого такого же, это был хороший клиент, приезжал каждый месяц. У него был такой же вид, такая же манера застывать на месте и однажды утром он упал на лестнице и тут же умер, не успев даже позвать на помощь…

Дюше сел в поезд. Он еще сидел в купе напротив торговца зерном в тот час, когда Мегрэ допрашивал Жоссе на набережной Орфевр.

В то же самое время репортер одной из утренних газет примчался на улицу Коленкур и позвонил по телефону своему корреспонденту из Фонтенэ-ле-Конт.

Консьержка не сказала Мегрэ об этом посещении журналиста, которому она сообщила фамилию и адрес отца Аннет.

Эти мелкие факты переплетались между собой, и нужно было много времени и терпения, чтобы воссоздать из них более или менее логическую картину.

Когда после полудня поезд остановился на вокзале в Фонтенэ-ле-Конт, Мартен Дюше все еще ничего не знал. Жители Фонтенэ тоже ничего не знали, так как по радио еще не передавали фамилии их земляков, и только по наитию они могли бы установить какую-то связь между начальником отдела супрефектуры и драмой на улице Лопер.

Один лишь корреспондент газеты был в курсе дела. Он взял с собой фотографа. Оба они ждали на перроне, и когда Дюше вышел из вагона, он был поражен встретившей его фотовспышкой.

— Вы разрешите, мсье Дюше?

Тот моргал глазами, ошеломленный, растерянный.

— Вы, наверно, еще не слышали о событии?

Репортер утверждал с полной уверенностью: у начальника отдела был такой вид, как будто он совсем не понимал, что с ним происходит. С чемоданом в одной руке, с плащом, перекинутым через другую, он направился к выходу, протянул свой билет контролеру, который приветствовал его, приложив руку к козырьку фуражки. Фотограф сделал еще один снимок. Репортер не отставал от отца Аннет.

Оба они вышли на залитую солнцем Республиканскую улицу.

— Мадам Жоссе убита прошлой ночью…

…У журналиста, по фамилии Пекер, было кукольное личико, полные щеки и такие же выпуклые голубые глаза, как у Аннет. Рыжеволосый, небрежно одетый, он курил слишком толстую трубку, чтобы придать себе солидный вид.

Мегрэ допросил и его; это происходило в задней комнате «Почтового кафе», возле заброшенного бильярда.

— Как Дюше реагировал?

— Он остановился и пристально посмотрел мне в глаза, как будто подозревал, что я хочу поймать его в ловушку.

— Почему в ловушку?

— Никто в Фонтенэ еще не подозревал, что у его дочери есть любовник. Он, наверное, подумал, что я узнал об этом и хочу заставить его говорить.

— Что он сказал?

— Помолчал, а потом резко произнес: «Я не знаком с мадам Жоссе». Тогда я сообщил ему, что в нашей газете завтра напишут об этом деле с упоминанием всех подробностей. Я добавил и то, что узнал перед тем по телефону. В одной ежедневной вечерней газете уже говорилось о вашей встрече с дочерью и Адриеном Жоссе на улице Коленкур…

Мегрэ продолжал расспрашивать:

— Вы его хорошо знаете?

— Как и все в Фонтенэ… Видел его в префектуре и когда он проходил по улице…

— Ему случалось останавливаться на улице?

— Конечно, он иногда рассматривал витрины.

— Он был болен?

— Не знаю. Он жил один, не бывал в кафе и говорил мало.

— Значит, вы не получили от него интервью, как надеялись?

— Он продолжал шагать молча. Я задавал ему вопросы, которые приходили мне в голову: «Вы думаете, что Жоссе убил свою жену?», «Правда ли, что он собирался жениться на вашей дочери?» Он шел нахмурившись и не слушал меня. Два или три раза он проворчал: «Мне нечего сказать…» «Но ведь вы виделись с Адриеном Жоссе» «Мне нечего сказать…» Мы дошли до моста. Он повернул налево, на набережную, где живет в маленьком кирпичном доме, который содержит в порядке приходящая уборщица. Я сфотографировал этот дом, потому что газете всегда нужны фотоснимки.

— Уборщица ждала его?

— Нет. Она работала у него только по утрам.

— Кто готовил ему еду?

— В полдень он обычно завтракал в кафе «Трех голубей». А вечером сам готовил себе обед.

— Он никуда не ходил по вечерам?

— Редко. Только раз в неделю бывал в кино.

— Один?

— Всегда.

— Никто ничего не слышал в тот вечер или ночью?

— Нет. Только один человек проезжал на велосипеде в час ночи и заметил свет в окошке. Утром, когда пришла уборщица, лампа все еще горела.

Мартен Дюше не разделся, не стал ничего есть. В доме, по-видимому, все было в порядке.

Насколько возможно было установить последовательность фактов, дело произошло так: он пошел в столовую, достал из ящика буфета альбом с фотографиями. На первых страницах были приклеены пожелтевшие портреты его отца и матери и родителей его жены, он сам в форме артиллериста, фотография, снятая в день его свадьбы, Аннет, лежащая на медвежьей шкуре, когда ей было несколько месяцев, потом пятилетняя Аннет, десятилетняя, Аннет в белом платье, в день первого причастия, Аннет среди воспитанниц монастыря, где она училась.

Альбом, открытый на этой странице, лежал на круглом столике перед креслом.

Сколько времени Дюше сидел так, прежде чем принять решение? Ему пришлось подняться в спальню, на второй этаж, чтобы взять револьвер в ночном столике, ящик которого он оставил открытым.

Он снова сошел вниз, опять сел в кресло и выстрелил себе в голову.

Утром в газетах было объявлено жирным шрифтом:

«По делу Жоссе обнаружена еще одна жертва».

У читателей создалось такое представление, как будто Жоссе убил отца Аннет собственными руками.

Говорили о том, что начальник отдела был вдовцом, что он вел достойную и одинокую жизнь, о том, как он любил свою единственную дочь, и какой это был для него удар, когда он, придя в квартиру на улице Коленкур, узнал о связи Аннет с ее патроном.

Это означало, что Жоссе почти наверняка будет осужден. Сам Комелио, который должен был бы смотреть на факты с чисто профессиональной точки зрения, был очень возбужден, когда позвонил по телефону Мегрэ.

— Вы читали?

Это было утром в четверг. Комиссар, который только что пришел к себе в кабинет, уже успел прочесть газеты, пока ехал в автобусе.

— Надеюсь, Жоссе выбрал адвоката, потому что я хочу вызвать его к себе сегодня утром и быстро повести дело. Публика возмутится, если мы станем тянуть…

Мегрэ, следовательно, больше нечего было говорить.

Судебный следователь решил взять дело в свои руки, и теоретически комиссар мог отныне действовать только по его указаниям.

Может быть, он теперь и не увидит Жоссе до самого суда. А из его показаний на допросах он узнает только то, что следователь захочет ему сообщить.

В этот день он не поехал ни в Ниор, ни в Фонтенэ, потому что Комелио непременно узнал бы об этом и строго призвал бы его к порядку.

По правилам ему запрещалось даже самое невинное вмешательство в следствие за пределами Парижа.

Даже то, что он позвонил доктору Лиорану, который жил на улице Рабле в Фонтенэ-ле-Конт и которого он когда-то встречал в этом городе, было нарушением правил.

— Говорит Мегрэ. Вы меня помните, доктор? Ему ответили холодно, осторожно, и он сразу сильно встревожился.

— Я позволю себе, как частное лицо, попросить у вас одну справку.

— Слушаю вас.

— Мне хотелось бы знать, не был ли Мартен Дюше одним из ваших пациентов?

Молчание.

— Я думаю, вы не нарушите профессиональной тайны, если…

— Случалось, что он заходил ко мне.

— Он был серьезно болен?

— К сожалению, я не могу вам ответить.

— Минутку, доктор… Не сердитесь на меня за то, что я настаиваю… Дело, может быть, идет о жизни человека… Я узнал, что Дюше случалось внезапно останавливаться на улице или еще где-нибудь, как если бы он страдал грудной жабой.

— Вам говорил об этом какой-нибудь врач? Если да, то ему не следовало бы…

— Это был не врач.

— В таком случае это только праздные разговоры.

— Вы не можете мне сказать, была ли в опасности его жизнь?

— Мне совершенно нечего сказать. Я сожалею, комиссар, но меня ждут человек десять пациентов…

Потом Мегрэ говорил с ним еще раз, и так же безуспешно, иногда ездил в Ниор и в Фонтенэ, в промежутке от прибытия до ухода поезда, тайком от Комелио и даже от Уголовной полиции.

Глава 6

Старик, страдающий бессонницей

Редко весна бывала такой сияющей; газеты наперебой сообщали о рекордах жары и засухи. И никогда еще Мегрэ не приходил на набережную Орфевр таким мрачным и раздражительным. Те из его коллег, которые не были и в курсе дела, с беспокойством спрашивали о здоровье его жены.

Комелио взял на себя инициативу ведения дела. Следуя букве закона, он как бы похитил Жоссе, и у комиссара даже не было возможности поговорить с фабрикантом медикаментов.

Каждый день или почти ежедневно Жоссе водили из тюрьмы Сантэ в кабинет судебного следователя где его ждал адвокат, мэтр Ленэн.

Это был неудачный выбор, и если бы Мегрэ имел возможность, он отсоветовал бы Жоссе приглашать его. Ленэн был одной из звезд адвокатуры, специалист по громким уголовным процессам, и если он брал на себя нашумевшее дело, его имя занимало в газетах больше места, чем имя какой-нибудь звезды экрана.

Репортеры ждали его почти ежедневных заявлений, его метких словечек, порой довольно жестоких, и потому что он два или три раза добился оправданий, которые считались невероятными, его называли адвокатом безнадежных дел.

После этих допросов Мегрэ получал от Комелио неожиданные приказания, чаще всего без объяснений: разыскать свидетелей, проверить что-нибудь — работа тем более скучная, что она, по-видимому, была лишь отдаленно связана с преступлением на улице Лопер.

Судебный следователь поступал так не из личной неприязни к Мегрэ, и если Комелио никогда не доверял комиссару и его методам, это происходило из-за того, что их точки зрения были в корне противоположны.

Не сводилось ли это, в сущности, к их принадлежности к разным социальным слоям? Хотя окружающий мир беспрерывно изменялся, судебный следователь оставался человеком определенной среды. Его покойный дед был президентом Третьей Палаты в Париже, отец и теперь еще заседал в Государственном Совете, а дядя представлял Францию в Хельсинки.

Сам он готовился к службе в Финансовой инспекции и только после того, как провалился на экзамене, переключился на судебное ведомство.

Он был человеком своего круга, приверженцем своих привычек, своих жизненных правил и даже особенностей своей речи.

Казалось бы, что опыт, ежедневно приобретаемый им во Дворце правосудия, должен был повлиять на него, но этот опыт ничему его не научил, и взгляды его среды неизменно оказывали на него решающее влияние.

В его глазах Жоссе был подозрительной личностью, если не преступником от рождения. Разве не втерся он обманным путем, при помощи предосудительной связи, а потом неравного брака, в среду, к которой не принадлежал? Разве его связь с Аннет и обещание жениться на ней не подтверждали этого мнения?

Напротив, отец девушки, Мартен Дюше, который покончил самоубийством, только бы не жить опозоренным, в представлении сурового Комелио и в соответствии с традиционными взглядами был типичным честным служакой, скромным, незаметным, который никак не мог утешиться после смерти своей жены.

Правда, он позволил себе напиться в тот вечер на улице Коленкур, но Комелио отмахивался от этого факта, по его словам, не имеющего значения, тогда как в глазах комиссара это была очень важная деталь.

Мегрэ мог бы поклясться, что отец Аннет был болен, давно страдал неизлечимой болезнью.

А его достоинство, не основывалось ли оно главным образом на гордости?

Он вернулся в Фонтенэ обесчещенным, стыдясь в глубине души своего вчерашнего поведения, и вместо того, чтобы обрести мир и тишину, уже на перроне вокзала столкнулся с журналистом и фотографом.

Такие мысли не давали покоя Мегрэ, так же, как и поведение доктора Лиорана. Комиссар решил еще вернуться к этому вопросу, выяснить его, даже несмотря на то, что руки у него были связаны.

Его люди целыми днями бегали по Парижу, чтобы проверить различные факты, и Мегрэ составил себе таблицу времяпрепровождения Жоссе в течение той ночи, когда было совершено преступление, не зная еще, что эта таблица должна будет сыграть решающую роль.

В тот единственный раз, когда Мегрэ допрашивал его на набережной Орфевр, Жоссе заявил, что после того, как он около половины девятого ушел с улицы Коленкур, поехал куда глаза глядят и первую остановку сделал у бара близ площади Республики.

Этим баром оказалась «Добрая кружка» на бульваре Тампль, где кто-то из официантов даже помнил Жоссе. Один из клиентов ежедневно являлся туда ровно в девять часов; его еще не было, когда Жоссе ушел; это помогло установить, что Жоссе был на бульваре Тампль от восьми часов сорока пяти минут до девяти.

Это, следовательно, совпадало с его показаниями.

Установить время его пребывания в «Селекте» на Елисейских Полях было еще легче, потому что бармен Жан уже много лет знал фабриканта, производящего медикаменты.

— Он пришел в двадцать минут десятого и заказал виски.

— Он обычно пил виски?

— Нет, чаще всего маленькую бутылочку шампанского. Видя, что он пришел, я даже протянул руку к ведерку, где они у нас охлаждаются.

— Вас ничего не поразило в его поведении?

— Он сразу опрокинул свою рюмку, дал, чтобы я ее снова наполнил, и вместо того, чтобы начать разговор, уставился в одну точку. Я спросил его: «Вы себя плохо чувствуете, мсье Жоссе?» — «Неважно».

Он сказал, что съел что-то неподходящее, и я предложил ему очищенной соды. Он отказался, выпил третью рюмку и ушел.

…И это соответствовало тому, что говорил Жоссе.

По его словам, он направился затем домой на улицу Лопер, куда прибыл в десять часов пять минут.

Торранс допросил всех обитателей этой улицы. В большинстве домов в этот час ставни были закрыты. Один из соседей вернулся домой в четверть одиннадцатого и не заметил ничего необычного.

— А стояли машины против дома Жоссе?

— Кажется, да. Во всяком случае, большая.

— А маленькая?

— Не могу сказать.

— Вы видели свет в окнах?

— Кажется. Я не мог бы за это поручиться.

Только хозяин дома напротив дал ответ в категорической форме, в такой категорической, что Торранс повторил свои вопросы три или четыре раза и слово в слово записал ответы.

Это был некто Франсуа Лалэнд, который прежде служил в колониях и уже много лет как ушел на пенсию.

Ему было семьдесят шесть лет. Он был болен, часто страдал приступами лихорадки и поэтому не выходил из дома, где жил в обществе служанки, которую, вывез из Африки и называл Жюли.

Лалэнд утверждал, что по своему обыкновению не ложился до четырех часов и провел первую половину ночи, сидя в кресле у окна.

Он показал Торрансу это кресло в комнате второго этажа, одновременно спальне, библиотеке и гостиной, куда складывали также всякий хлам. Это была единственная комната в доме, которой он пользовался и откуда почти не выходил, разве что в смежную с ней ванную.

Это был человек нетерпеливый, раздражительный, не выносивший противоречий.

— Вы знали ваших соседей, живущих напротив?

— Только с виду, инспектор, только с виду! У него была привычка усмехаться с угрожающим видом.

— Эти люди решили жить на виду у всех и даже не желают, чтобы у них на окнах были ставни, хотя бы из приличия.

Он давал понять, что знает гораздо больше, чем хочет сказать.

— Просто безумцы какие-то!..

— О ком вы говорите?

— Об обоих, и о жене и о муже…

— Вы видели, как Жоссе вернулся домой во вторник вечером?

— Конечно, видел, раз я сидел у окна!

— Вы ничего не делали, только смотрели на улицу?

— Я читал. Но я подскакивал от всякого шума. Терпеть не могу шума, особенно шума автомобилей.

— Вы слышали, как у дома Жоссе остановилась машина?

— Да, и, как всегда, подскочил. Я расцениваю шум как личное оскорбление…

— Значит, вы услышали машину мсье Жоссе, а потом, конечно, стук, когда захлопнулась дверца?

— Да, конечно, и стук, молодой человек!

— Вы посмотрели в окно?

— Посмотрел и увидел, как он вошел к себе.

— У вас были часы на руке?

— Нет. Но есть часы на стене, как раз напротив моего кресла. Они уходят вперед не больше чем на три минуты в месяц.

— Который же был час?

— Десять часов сорок пять минут. Торранс, который как и все сотрудники Мегрэ, прочел протокол допроса Жоссе, захотел уточнить:

— Вы уверены, что было не десять часов пять минут?

— Уверен. Я человек точный. Всю жизнь любил точность во всем.

— Вам никогда не случается вечером или ночью задремать в своем кресле?

На этот раз мсье Лалэнд рассердился, и славному Торрансу с большим трудом удалось его успокоить. Старик не терпел, когда ему противоречили, в особенности если дело касалось его сна, потому что он с гордостью выдавал себя за человека, который вообще не спит.

— Вы узнали мсье Жоссе?

— А кто же это еще мог быть?

— Я спрашиваю вас, узнали ли вы его?

— Конечно, узнал.

— Вы рассмотрели его лицо?

— Недалеко от моего окна есть уличный фонарь, да еще и луна светила.

— В этот момент в каких-нибудь окнах был свет?

— Нет, мсье.

— Даже в комнате служанки?

— Служанка уже полчаса, как легла.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я видел, как она. закрыла окно и сразу же после этого потух свет.

— В котором часу?

— В четверть одиннадцатого.

— А мсье Жоссе зажег свет в первом этаже?

— Конечно, зажег.

— Вы точно помните, что окна первого этажа осветились, когда он вошел?

— Прекрасно помню.

— А потом?

— А потом произошло то, что происходит обычно. В первом этаже стало темно, и свет зажегся во втором.

— В какой комнате?

Окна спален Жоссе и его жены выходят на улицу: окно Жоссе справа, окно Кристины слева.

— В обеих.

— Вы не могли рассмотреть, что происходило в доме?

— Нет. Это меня не интересовало.

— А сквозь занавески что-нибудь видно?

— Видна только тень, если кто-нибудь проходит между лампой и окном.

— Вы совсем не смотрели на их окна?

— Нет, я снова погрузился в чтение.

— До которого часа?

— Пока не услышал, как дверь напротив открылась и снова закрылась.

— В котором часу?

— В двенадцать двадцать.

— Вы услышали, как заводят мотор?

— Нет. Этот человек пошел пешком в сторону Отейской церкви, с чемоданом в руке.

— В окнах дома больше не было света?

— Нет.

С этого момента действия Жоссе соответствовали показаниям, которые он дал Мегрэ. И тут свидетелей было сколько угодно. Отыскали шофера машины марки 104, которая была на стоянке у Отейской церкви, некоего Брюньяли.

— Клиент сел ко мне в половине первого. Я отметил рейс у себя в карточке. У него в руке был чемодан, и я отвез его на авеню Марсо.

— Как он выглядел?

— Длинный растяпа, от которого разило спиртом. Видя, что он с чемоданом, я спросил, на какой вокзал его везти.

На авеню Марсо Жоссе заплатил по счетчику и направился к большому особняку, где слева от входной двери была прибита медная дощечка.

Отыскали и второе такси, которое Жоссе взял, выйдя из Управления.

Кабаре, в которое он зашел в половине второго, было маленькое заведение под названием «Олений парк». Швейцар и бармен помнили Жоссе.

Он не захотел сесть за столик. Он словно сам не понимал, где очутился, и растерянно смотрел на Нинуш, которая раздевалась на танцевальной площадке. Он выпил рюмку и угостил Марину — это девушка, которая уговаривает клиентов выпить, — не проявив к ней интереса.

В это время шофер такси спорил на улице с другим шофером, который работал в сговоре со швейцаром и не позволял поставить машину, привезшую сюда Жоссе.

— Пускай он тебе заплатит по счетчику, а когда он выйдет, я сам его повезу.

Появление Жоссе разрешило их спор, и шофер, в машине которого лежал чемодан, повез Жоссе на улицу Лопер. Хотя шоферу был знаком этот район, он некоторое время кружил по улицам, и Жоссе пришлось указать ему правильный путь.

— Я его высадил в час сорок пять минут, может быть, в час пятьдесят минут.

— В каком он был состоянии?

— Опьянел еще больше, чем когда мы ехали туда. Лалэнд, бывший колониальный чиновник, подтвердил его возвращение. Свет в окнах снова зажегся.

— В первом этаже?

— Конечно. А потом во втором.

— В обеих спальнях?

— И в ванной, у которой окно с матовыми стеклами.

— Жоссе опять уехал?

— В половине третьего, потушив в доме свет.

— Он поехал на своей машине?

— Нет. На этот раз он направился к улице Шардон-Лагаш. Он нес какой-то пакет.

— Какой величины?

— Довольно большой, продолговатый.

— Длиной тридцать, сорок сантиметров?

— Я сказал бы — сорок.

— А шириной?

— Около двадцати.

— Вы не ложились спать?

— Нет. Я еще успел точно в три часа сорок восемь минут услышать шум полицейской машины и увидеть, как полдюжины полицейских высочили на тротуар, потом вошли в дом.

— Если я правильно понял, весь вечер и всю ночь вы не вставали со своего кресла.

— Только в половине пятого, когда я лег в постель.

— А потом вы ничего больше не слышали?

— Слышал, как машины ездили взад и вперед.

Тут тоже время совпадало с показаниями Жоссе, потому что он пришел в Отейское отделение полиции в половине четвертого, и через несколько минут, как только его начали допрашивать, на улицу Лопер был послан автобус.

Мегрэ передал этот отчет Комелио. Немного позже судебный следователь попросил его к себе в кабинет, где, кроме него, никого не было.

— Читали?

— Разумеется.

— Вас ничего не поразило?

— Одна деталь. Я собираюсь поговорить с вами об этом позже.

— А меня поражает то, что Жоссе сказал правду по большинству пунктов, тех, которые не касаются самого преступления. Его времяпрепровождение указано точно для большей части ночи. Но он говорит, что вернулся домой самое позднее в десять часов пяти минут, а мсье Лалэнд видел, как он вошел в дом в десять часов сорок пять минут. Значит, Жоссе в это время не спал в кресле в первом этаже, как он утверждает. В десять часов сорок пять минут он ходил по комнатам второго этажа, и свет был зажжен в обеих спальнях. Заметьте, что как раз в это время, по предположению доктора Поля, и было совершено преступление… Что вы на это скажете?

— Я хотел бы сделать простое замечание. По словам Торранса, мсье Лалэнд в течение всего их разговора не переставая курил очень темные сигары, маленькие итальянские сигары, которые в просторечии называют гробовыми гвоздями.

— Не понимаю, какая связь…

— Я думаю, он курит и ночью, сидя в своем кресле. А в таком случае ему наверняка хочется пить.

— Так, может быть, питье стоит возле него.

— Конечно. Ему семьдесят шесть лет, как сказано в протоколе.

Судебный следователь все еще не понимал, к чему клонит Мегрэ.

— Вот мне и думается, — продолжал Мегрэ, — не испытал ли он в какой-то момент потребности выйти в туалет… Старики, вообще говоря…

— Он утверждает, что не вставал с кресла, а все говорит за то, что это человек, достойный доверия…

— И человек упрямый, который хочет быть прав во что бы то ни стало.

— Но ведь он знал Жоссе только по внешнему виду и не имел никаких причин, чтобы…

И все же Мегрэ охотно расспросил бы врача, у которого лечился мсье Лалэнд. Вот уже второй раз ему хотелось прибегнуть к такого рода свидетельству.

— Вы забываете о профессиональной тайне…

— Увы, я о ней не забываю!

— И вы упускаете из виду, что Жоссе-то заинтересован в том, чтобы солгать…

Самоубийство Дюше в Фонтенэ-ле-Конт решительно повернуло общественное мнение против Адриена Жоссе. В печати много говорилось об этом. Были опубликованы фотоснимки Аннет, которая, рыдая, садилась в поезд, чтобы ехать в Фонтенэ.

— Мой бедный папа! Если бы я знала…

Взяли интервью у служащих супрефектуры, у торговцев из Фонтенэ-ле-Конт. Все они пели дифирамбы начальнику отдела.

— Достойный человек, исключительной прямоты характера. Подкошенный горем уже со времени смерти жены, он не мог вынести бесчестья…

На вопросы репортеров мэтр Ленэн отвечал как человек, который готовится к сокрушительному отпору.

— Подождите! Следствие только начинается…

— Есть у вас новые сведения?

— Я их приберегаю для моего друга судебного следователя Комелио.

Адвокат объявил день и час, когда он сделает разоблачение, подогревая любопытство, и, когда, по его собственному выражению, бомба взорвалась, в коридорах Дворца правосудия было столько репортеров и фотокорреспондентов, что пришлось вызвать дополнительную охрану.

«Неизвестность» продолжалась три часа, в течение которых в кабинете судебного следователя оставались взаперти четверо: Адриен Жоссе, которого много раз фотографировали, когда он проходил, мэтр Ленэн, имевший не меньший успех, Комелио и его секретарь

Что касается Мегрэ, то он занимался административными делами в своем кабинете на набережной Орфевр.

Через два часа после заседания ему принесли газеты. В каждой из них заголовок гласил:

«Жоссе обвиняет!» Подзаголовки были разные:

«Жоссе, прижатый к стенке, перешел в наступление». Или:

«Защита применяет отчаянный маневр».

Комелио, по своему обыкновению, отказался от заявления и сидел, запершись в своем кабинете.

Ленэн тоже, по своему обыкновению, не только прочел журналистам письменное заявление, но и утверждал, что его клиент, которого увели под конвоем, только что дал настоящую пресс-конференцию.

Заявление было кратким.

«До сих пор Адриен Жоссе, которого хотят обвинить в убийстве жены, по-рыцарски хранил молчание о ее частной жизни и не разоблачал ее поведения.

В тот момент, когда дело уже должно было быть послано в обвинительную палату, он, наконец, решился и по настоянию своего адвоката приподнял завесу; благодаря этому следствие приняло новое направление.

Таким образом станет известно, что можно подозревать несколько человек в убийстве Кристины Жоссе, о которой мы до сих пор почти ничего не знали, поскольку следователи были заняты только тем, чтобы обосновать обвинение ее мужа».

Мегрэ хотел бы знать, что предшествовало этому решению, быть в курсе тех разговоров, которые вели между собой эти два человека, адвокат и его подзащитный, в камере тюрьмы Сантэ.

Это заставило его снова подумать о сцене на улице Коленкур. Отец Аннет вошел и почти ничего не сказал. Он только спросил:

— Что вы намерены делать дальше?

И тут же Жоссе, который прятался за спину мсье Жюля, когда приходилось уволить служащего, обещал развестись, чтобы жениться на этой девушке.

Если так, то разве не мог такой ловкий и бесцеремонный человек, как Ленэн, заставить его сказать все, что захочет?

Репортеры, конечно, засыпали адвоката вопросами.

— Вы хотите сказать, что у мадам Жоссе был любовник?

Председатель коллегии адвокатов таинственно улыбался.

— Нет, господа. Не любовник.

— Ну так любовники?

— Это было бы слишком просто и ничего бы не объяснило.

Никто ничего не понимал. Но он-то знал, к чему клонит.

— У мадам Жоссе были «подопечные», на что, впрочем, она имела полное право. Ее друзья, ее приятельницы подтвердят вам это: в известных кругах говорили об этих «протеже», как говорят о беговых лошадях того или иного владельца.

Он словоохотливо объяснял:

— Совсем молоденькой она вышла замуж за очень известного человека, Остина Лауэлла, который воспитал ее и ввел в общество… В общество сильных мира сего, тех, кто дергает за веревочки марионеток. Вначале, как и многие другие, она была только украшением этого общества… Поймите меня правильно: она ведь не была Остином Лауэллом… Она была хорошенькая мадам Лауэлл, которую он одевал, осыпал драгоценностями, выставлял на бегах, на больших премьерах, в кабаре и салонах…

Овдовев, когда ей было меньше тридцати лет, она захотела продолжать эту жизнь, но уже сама по себе, если можно так выразиться. Она не хотела больше быть второстепенной частью пары. Теперь она хотела быть главной. Вот почему, вместо того чтобы выйти замуж за человека из своей среды, хотя сделать это ей было бы легко, она отыскала Жоссе за прилавком аптеки. Ей хотелось господствовать, в свою очередь, ей хотелось иметь возле себя такого человека, который был бы обязан ей всем, который был бы ее вещью. К несчастью, молодой помощник аптекаря оказался более сильной личностью, чем она думала. Он так преуспел в своем предприятии по производству фармацевтических товаров, что сам сделался значительным лицом. Вот и всё. В этом и состоит драма. Она старела, чувствовала, что скоро перестанет нравиться мужчинам…

— Простите, — прервал его журналист, — у нее уже были любовники?

— Кристина Жоссе никогда не жила по правилам буржуазной морали. Пришел день, когда она, потеряв возможность господствовать над своим мужем, стала господствовать над другими. Их-то я и назвал ее «подопечными», употребив слово, которое она выбрала сама и которое она произносила с самодовольной улыбкой. Их было много. Некоторые из них. известны. О других пока еще никто не знает, но следствие, надеюсь, их обнаружит. Большей частью это были неизвестные артисты, художники, музыканты, певцы. Бог знает, где она с ними знакомилась, но ей хотелось выдвинуть их во что бы то ни стало. Я мог бы упомянуть об одном певце, теперь довольно известном, который обязан своим успехом только случайной встрече с мадам Жоссе в гараже, где он работал механиком. Если некоторые достигли успеха, то другие оказывались бездарными, и она их бросала. Нужно ли добавлять, что эти молодые люди не всегда безропотно соглашались вновь погрузиться в неизвестность? Она представляла их своим друзьям как будущую надежду сцены, живописи или кино. Она их одевала, оплачивала им приличную квартиру; они были с ней на дружеской ноге. И вдруг сразу становились ничем.

— Вы могли бы назвать их фамилии?

— Я оставляю эту заботу судебному следователю. Я передал ему список лиц, среди которых есть, конечно, и хорошие парни. Мы никого не обвиняем. Мы говорим только, что есть люди, которые имели основание сердиться на Кристину Жоссе…

— А кто именно?

— Надо, вероятно, поискать среди последних из ее «подопечных».

Мегрэ уже думал об этом. У него с самого начала была мысль навести справки о частной жизни жертвы преступления и о ее окружении.

До сей поры он при этом наталкивался на стену. И здесь опять, так же как и в отношении Комелио, дело шло о классовой принадлежности, почти что о касте.

Кристина Жоссе вращалась в еще более замкнутом мире, чем судебный следователь, среди тех немногих людей, чьи имена постоянно мелькают в газетах — каждый их поступок служит предметом обсуждения, о них публикуют фантастические сплетни, но в действительности широкая публика почти ничего о них не знает.

Мегрэ был еще только инспектором, когда он метко сострил по этому поводу: его шутку часто повторяли новичкам на набережной Орфевр. Когда ему поручили следить за банкиром, которого потом, несколько месяцев спустя, арестовали, он сказал своему начальнику:

— Чтобы понять его образ мыслей, мне следовало бы по утрам есть яйца всмятку и рогалики вместе с финансистами…

Разве у каждого общественного слоя нет своего языка, своих табу, снисходительности к своим?

Когда он спрашивал:

— Что вы думаете о мадам Жосее?

Ему неизменно отвечали:

— О Кристине? Это восхитительная женщина…

Потому что в своем кругу ее почти никогда не называли мадам Жоссе: она была Кристиной.

— Женщина, которая интересуется всем, страстная, влюбленная в жизнь…

— А ее муж?

— Славный малый…

Это говорилось более холодным тоном, и было ясно, что Жоссе, несмотря на свои коммерческие успехи, никогда не был безоговорочно принят теми, с кем общалась его жена.

Его терпели, как терпят жену какого-нибудь знаменитого человека, шептали:

— В конце концов, если он ей нравится…

Комелио наверняка был взбешен. Он, должно быть, еще больше взбесился после того, как прочел газеты. Он провел следствие, которое его удовлетворяло, и уже приближался момент передачи всех материалов в Обвинительную палату.

А теперь все приходилось начинать сначала. Невозможно было игнорировать обвинения Ленэна, который постарался придать им гласность.

Теперь уже нужно будет допрашивать не консьержек, не шоферов такси, не соседей с улицы Лопер.

Волей-неволей придется иметь дело с новой средой, добиваться доверительных бесед, узнавать имена, составлять список уже известных «подопечных». Вероятно, Мегрэ поручат проверять по часам их времяпрепровождение.

— Жоссе утверждает, — возражал один журналист, — что он заснул в первом этаже, в кресле, вернувшись домой в десять часов пять минут. А достойный доверия свидетель, живущий в доме напротив, заявляет, что он вернулся только в десять часов сорок пять минут.

— Даже и добросовестный свидетель может ошибаться, — отпарировал адвокат. — Мсье Лалэнд, поскольку речь идет о нем, наверно, видел, как в десять сорок пять в дом входил какой-то другой человек, а мой подзащитный в это время спал…

— Значит, это вошел убийца?

— Вероятно.

— И он прошел мимо Жоссе, не заметив его?

— В первом этаже было темно. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что в момент преступления перед домом было не две, а три машины. Я пошел туда, чтобы представить себе все это яснее. Я не стал заходить к мсье Лалэнду, служанка которого встретила меня неприветливо. И все-таки я могу утверждать, что из окна этого достойного старца можно видеть кадиллак и другую машину, стоящую перед ним, но нельзя видеть машины, стоящей за кадиллаком. Я просил, чтобы мою гипотезу проверили. Если я прав, то я готов утверждать, что там было три машины.

В тот вечер мадам Мегрэ была взволнована. Она страстно заинтересовалась делом, о котором говорили в лавках, где она закупала провизию.

— Ты думаешь, это правильно, что Ленэн пошел в наступление?

— Нет.

— Жоссе невиновен?

Комиссар посмотрел на нее неопределенным взглядом.

— Пятьдесят шансов на сто, что нет.

— Он будет осужден?

— Вероятно, особенно теперь.

— Ты ничего не можешь сделать?

На этот раз он только пожал плечами.

Глава 7

Мсье Жюль и председательница

Мегрэ ничего не мог поделать с явлением, которое он наблюдал уже много раз и которое всегда его поражало, — ничего не мог сделать. Старый приятель комиссара, начальник городской полиции Ламбра, ответственный за транспорт, за демонстрации, за скопления народа, утверждал, что Париж, как и любое частное лицо, порой просыпается в агрессивном настроении и «встает с левой ноги», готовый придраться к любому случаю, чтобы излить свою досаду.

Нечто подобное бывает и с уголовными делами. Убийство, совершенное хладнокровно, при отвратительных обстоятельствах, может пройти почти не замеченным; следствие, а потом суд могут протекать при всеобщем равнодушии, даже в атмосфере необыкновенной терпимости.

А потом, неизвестно почему, какое-нибудь обычное дело вдруг вызывает взрыв возмущения, причину которого определить невозможно.

Специально организованной кампании по делу Жоссе не было. По словам тех, кто считает себя хорошо информированным, никто из влиятельных лиц и не стремился поднимать кампанию против фармацевта. Конечно, в газетах много кричали и продолжали кричать об этом деле, но газеты только отражают общественное мнение и преподносят своим читателям то, что от них требуется.

Почему с первого же дня Жоссе всех восстановил против себя?

Двадцать ножевых ран сыграли здесь известную роль. Если убийца теряет голову и продолжает наносить удары по уже мертвому телу, — это расценивают как дикость и там, где психиатры сочли бы, что он не отвечает за свои поступки, широкая публика, напротив, видит отягчающие обстоятельства.

Среди тех, кто был замешан в этом деле, Жоссе сразу стал личностью антипатичной, негодяем, и этому, вероятно, можно было найти объяснение. На основании частной информации даже у тех, кто никогда его не видел, могло сложиться мнение, что это слабый человек, а люди неохотно прощают другим бесхарактерность.

Не прощают и человеку, который отрицает то, что кажется очевидным, а преступление Жоссе было очевидно для всех.

Если бы он признался, если бы он согласился, что убил из страсти, сам не зная, что делает, если бы он просил прощения, раскаялся, большинство было бы склонно к снисходительности.

Он избрал другое: отрицал здравый смысл, и это расценивалось как пренебрежительное отношение к разуму публики.

Начиная со вторника, с первого допроса, Мегрэ предвидел, что будет так. Поведение Комелио было для него знаменательно. Знаменательны были и заголовки и подзаголовки, появившиеся в вечерних газетах.

С тех пор антипатия к Жоссе только усилилась. Редко кто сомневался в виновности фармацевта и искал для него если не извинений, то по крайней мере смягчающих обстоятельств.

Самоубийство Мартена Дюше завершило катастрофу. Теперь на бывшего аптекаря стали взваливать ответственность уже не за одну смерть, а за две.

Наконец, его адвокат, мэтр Ленэн, своими несвоевременными заявлениями и обвинениями только подлил масла в огонь.

В таких условиях становилось трудно добиться толка от допроса свидетелей. Даже самые честные люди совершенно чистосердечно старались вспомнить только то, что свидетельствовало против обвиняемого.

Наконец, Жоссе не везло. Например, в вопросе с кинжалом. Он заявил, что бросил нож в Сену, стоя на середине моста Мирабо. Уже начиная с пятницы водолаз целыми часами копался в тине под наблюдением сотни зевак, облокотившихся на перила моста, в то время как фотографы и даже телевидение работали вовсю каждый раз, как из воды появлялась его голова в медном шлеме.

После каждого погружения водолаз возвращался с пустыми руками и на следующий день продолжал поиски с такими же отрицательными результатами.

Для тех, кто знает, что такое дно Сены, это неудивительно. Возле опор моста, где течение очень быстрое, образуются водовороты, которые могут унести, иногда на значительное расстояние, даже довольно тяжелые предметы.

В других местах дно покрыто толстым слоем тины, и отбросы всякого рода глубоко погружаются в нее.

Жоссе не мог с точностью указать то место, где он облокотился на перила, и, если учесть состояние смятения, в котором он, по его словам, тогда находился, это было естественно.

Публика же видела в этом доказательство лжи. Жоссе обвиняли в том, что он по каким-то тайным причинам спрятал оружие в другом месте. Речь шла уже не только о кинжале. Мсье Лалэнд, бывший колониальный чиновник, в показаниях которого никто не сомневался и которого опасно было называть выжившим из ума или, по меньшей мере чудаковатым стариком, показал, что Жоссе нес объемистый пакет, размером значительно больший, чем нож немецких парашютистов.

Что могло быть завернуто в этот пакет, который он унес после того, как совершил преступление?

Даже одно открытие, которое, как сначала показалось, говорило в пользу арестованного, в конце концов обратилось против фармацевта. По поводу этого открытия адвокат обвиняемого имел неосторожность торжествовать слишком рано.

Отдел установления личности обнаружил значительное число отпечатков пальцев в доме на улице Лопер, который из-за его футуристической архитектуры называли теперь стеклянным домом. Эти отпечатки, разложенные по категориям, сравнивались с отпечатками пальцев Жоссе, его жены, кухарки, горничной и контролера газовой компании, который приходил снять показания счетчика в понедельник после полудня, за несколько часов до убийства.

Среди этих отпечатков остались такие, принадлежность которых не могли определить. Их обнаружили на перилах лестницы и еще в большом количестве в спальнях жертвы и ее мужа.

Эти отпечатки принадлежали мужчине, широкий большой палец которого был отмечен маленьким, круглым, очень характерным шрамом.

На допросе мадам Сиран утверждала, что ни у мадам Жоссе, ни у ее мужа за последние дни не было посетителей и что, насколько ей известно, никто из посторонних не поднимался в спальни.

Карлотта, которая оставалась в доме вечером после ухода кухарки, подтвердила ее слова. В газетах об этом сообщалось так: Таинственный посетитель!

Разумеется, мсье Ленэн поднял много шума по поводу этого открытия и считал его отправным пунктом нового направления, которое должно было принять следствие. По его мнению, доктор Поль мог ошибиться в своих суждениях. Весьма возможно, говорил адвокат, что преступление было совершено незадолго до десяти часов, то есть до прихода Жоссе на улицу Лопер. Даже если судебный медик и дал правильное заключение, нельзя было отбросить ту гипотезу, что какой-то незнакомец проник в дом в то время, как Жоссе, в тот день много выпивший, спал глубоким сном в кресле, в первом этаже, где он не зажег света.

Ленэн добился того, чтобы на месте, в те же часы, был произведен опыт. Он сел в кресло, в котором сидел муж Кристины, и шесть человек один за другим пересекли неосвещенную комнату, чтобы пройти на лестницу. Из этих людей, ни о чем не предупрежденных, только двое заметили присутствие Лензна.

На это возражали, что в ночь, когда было совершено преступление, луна светила ярче и было меньше облаков.

Кроме того, оставались в силе показания Лалэнда, который не соглашался изменить ни одного слова в своем первом заявлении.

Тем временем в кабинет Мегрэ явился обойщик. Этот человек только сейчас прочел газеты и в тревоге пришел на набережную Орфевр, чтобы заявить о том, что было ему известно. Ему не раз случалось работать у Жоссе: он вешал у них портьеры и обивал стены. Месяца три тому назад он менял обивку в некоторых комнатах, в том числе и в спальне мадам Жоссе, где недавно обновили всю мебель.

— Кухарка и горничная, кажется, забыли о том, что я приходил туда. Они упомянули о контролере газовой компании и ничего не сказали обо мне. А я уже три дня собирался зайти на улицу Лопер, потому что мадам Жоссе передавала мне, что шнурки от занавесей в ее комнате ослабли. Это часто случается. В понедельник около трех часов я как раз был поблизости и воспользовался этим.

— Кого вы там видели?

— Дверь мне отворила мадам Сиран. Она не поднялась вместе со мной, потому что терпеть не может ходить по лестницам и знает, что я не заблужусь в этом доме.

— Вы были одни?

— Да. Я оставил своего помощника в другом месте, на Версальской авеню. Работа заняла у меня лишь несколько минут.

— Вы не видели горничную?

— Она на минутку вошла в комнату, где я работал, и я поздоровался с ней.

Ни кухарка, ни горничная не могли вспомнить об обойщике, когда их спросили о нем.

Мегрэ отвел этого человека в Отдел установления личности. Там сняли отпечатки его пальцев и оказалось, что они точно соответствуют отпечаткам пальцев таинственного посетителя.

На следующий день было получено анонимное письмо, опять-таки на имя Мегрэ, которое должно было еще больше подогреть возмущение публики. Письмо было написано на листке, вырванном из ученической тетради, свернутом вчетверо и засунутом в дешевый конверт с жирными пятнами, как будто оно писалось на кухонном столе.

На марке был штамп XVIII округа, где жила Аннет Дюше.

«Комиссару Мегрэ, считающему себя таким ловким, следовало бы допросить некую Ортанз Маллетъе с улицы Лепт, подлую бабу, которая занимается абортами и которую малютка Дюше посетила три месяца назад в сопровождении своего любовника.»

Учитывая создавшуюся ситуацию, комиссар предпочел лично отнести записку судебному следователю Комелио.

— Прочтите.

Следователь два раза перечитал письмо.

— Вы проверили?

— Я не хотел действовать без ваших указаний.

— Лучше вам самому повидать эту Ортанз Маллетье. Она значится в вашей картотеке?

Мегрэ уже посмотрел списки, аккуратно составляемые полицией нравов.

— Один раз, десять лет тому назад, она была арестована, но доказать ничего не могли.

Эта Маллетье жила на шестом этаже старого дома, недалеко от Мулен-де-ла-Галетт. Ей шел уже седьмой десяток, она страдала водянкой и обутая в войлочные туфли, передвигалась только с помощью палки. В квартире ее царил тошнотворный запах; у окна в большой клетке прыгали десять или двенадцать канареек.

— Чего от меня надо полиции? Я ничего плохого не сделала. Я бедная старуха, я ничего ни у кого не прошу…

Поредевшие седые волосы, сквозь которые просвечивала кожа, обтягивающая череп, обрамляли ее мертвенно-бледное лицо.

Мегрэ начал с того, что показал ей фотографию Аннет Дюше.

— Вы ее узнаете?

— Еще бы! В газетах столько раз печатались ее портреты!

— Она приходила к вам месяца три тому назад?

— А что ей у меня делать? Ведь я уже давно не гадаю на картах.

— Значит, вы прежде и на картах гадали?

— Ну и что с того? Каждый зарабатывает на жизнь, как может.

— Она была беременна, а после того, как она побывала у вас, беременности не стало.

— Кто это придумал? Это вранье!

Жанвье, который сопровождал своего начальника, порылся у нее в ящиках, но, как Мегрэ и ожидал, ничего там не обнаружил.

— Нам важно знать правду. Она приходила сюда не одна. С нею был мужчина.

— Вот уже много лет, как ни один мужчина не переступал порог моей квартиры.

Она держалась стойко. Это была стреляная птица. Консьержка ее дома, которую тоже допросили, заявила, что она не видела ни Аннет, ни Жоссе.

— У мадам Маллетье бывают молодые женщины?

— Прежде, когда она гадала на картах, приходили и молодые, и старые, и даже господа, про которых никогда не подумаешь, что они верят таким вещам, но она давно уже этим не занимается…

Все это следовало предвидеть. Но поведение Аннет, которую Мегрэ вызвал на набережную Орфевр, предвидеть было труднее. Комиссар начал с того, что резко спросил ее:

— На каком месяце беременности вы были, когда посетили мадам Маллетье на улице Лепик?

Неужели Аннет не умела лгать? Может быть, вопрос застал ее врасплох? Или она не отдавала себе отчета в том, какие последствия может повлечь за собой ее ответ?

Она покраснела, посмотрела вокруг, как будто искала помощи, с тревогой взглянула на Лапуэнта, который опять стенографировал допрос.

— Я полагаю, что обязана отвечать?

— Это было бы предпочтительно.

— На третьем месяце.

— Кто дал вам этот адрес на улице Лепик?

Мегрэ был слегка раздражен, хотя сам не смог бы сказать, по какой причине. Может быть, потому, что, как ему казалось, она слишком легко уступила. Консьержка, та не сдалась. И старуха Маллетье тоже, хотя у нее, разумеется, были для этого более серьезные основания.

— Адриен.

— Вы сказали ему, что беременны, и он предложил вам сделать аборт?

— Это было не совсем так. Я беспокоилась уже полтора месяца, и он беспрестанно спрашивал, что меня тревожит… Один раз он даже упрекнул меня в том, что я люблю его не так, как прежде… Однажды вечером я спросила его, не знает ли он акушерки или врача, который согласился бы…

— И он не протестовал?

— Он был поражен. Он спросил меня: ты уверена?

— Я ответила, что да, и то скоро это станет заметно и нужно что-нибудь делать.

— Он знал мадам Маллетье?

— Нет. Не думаю. Он просил меня подождать несколько дней и ничего не предпринимать, пока он не примет решение.

— Какое решение?

— Не знаю.

У Жоссе не было детей от жены. Не растрогался ли он при мысли, что Аннет может подарить ему сына или дочь?

Мегрэ хотел бы, просто для того, чтобы составить себе собственное мнение, расспросить его по этому вопросу, как и по некоторым другим, но допросы теперь вел Комелио, а тот видел все под другим углом зрения.

— Вы думаете, что его соблазняла мысль сохранить ребенка?

— Не знаю.

— Он говорил с вами об этом?

— Целую неделю после нашего разговора он был со мной еще нежнее, еще внимательнее в мелочах…

— А обычно он не был нежным?

— Он был любезен, влюблен, но все же не так, как в ту неделю.

— Вы не думаете, что он говорил об этом с женой? Она даже вздрогнула.

— С женой?

Было ясно, что она боится Кристины, даже мертвой.

— Он никогда бы этого не сделал…

— Почему?

— Не знаю… Ни один мужчина не станет говорить своей жене, что у него будет ребенок от другой…

— Он ее боялся?

— Он от нее не скрывал… Когда я советовала ему быть осторожным, не афишировать нашу связь, не ходить, например, вместе в некоторые рестораны, он утверждал, что она все знает и что ему это безразлично…

— Вы ему верили?

— Не до конца. Мне кажется, это невозможно.

— Вам приходилось видеть Кристину Жоссе?

— Несколько раз.

— Где?

— В Управлении.

— Вы хотите сказать, в кабинете ее мужа?

— Да… Я тоже там работала… Когда она приходила на авеню Марсо…

— Она часто туда приходила?

— Два или три раза в месяц.

— Просто повидать мужа или она за ним заезжала?

— Нет. Главным образом поговорить с мсье Жюлем. Она была председательницей административного совета…

— Она много занималась делами предприятия?

— Нет. Но была в курсе дела, требовала, чтобы ей показывали счета, объясняли некоторые операции…

Об этой стороне жизни Кристины до сих пор еще никто не говорил.

— Наверное, она смотрела на вас с любопытством?

— Первое время да… В самый первый раз она осмотрела меня с ног до головы, пожала плечами и небрежно проронила, обращаясь к мужу: «Недурна».

— Она тогда уже знала?

— Адриен ей сказал.

— Она никогда не говорила с вами наедине? У вас не сложилось впечатление, что она вас боится?

— Меня? Почему бы ей меня бояться?

— Если ее муж признался ей в том, что вы ждете ребенка…

— Ну, тогда, конечно, было бы иначе. Но я ни за что на свете не согласилась бы, чтобы он сказал ей об этом. И не только из-за нее, но и из-за других…

— Из-за ваших сослуживцев?

— Из-за всех… А также из-за моего отца…

— А что произошло неделю спустя?

— Однажды утром, прежде чем разбирать почту, он быстро, вполголоса сказал мне: «У меня есть один адрес… Мы договорились на сегодняшний вечер»… В этот день, когда мы вышли из Управления, он не сразу повез меня на улицу Коленкур. Из предосторожности он оставил машину на бульваре Клиши, и мы пошли пешком на улицу Лепик…

— А вы не передумали?

— Я боялась этой старухи, но решилась.

— А он?

— Через несколько минут он вышел и подождал меня на тротуаре.

Как и полагалось, Мегрэ передал отчет Комелио. Не произошла ли утечка информации из кабинета судьи?

Комелио был не такой человек, чтобы распространять подобные сведения. Быть может, Ленэн, поставленный в известность, как полагалось защитнику, оказался менее скромным? Разглашать это дело было не в интересах его клиента, и, хотя Ленэн неоднократно делал промахи, на этот раз он промолчал.

Вероятнее всего, автор анонимного письма, видя, что в печати ничего не появляется, обратился прямо в газеты, и журналисты сами провели следствие.

Мадам Маллетье, которая по-прежнему все отрицала, была арестована, и вся эта история теперь тоже красовалась на первой странице газет.

Комелио был вынужден привлечь к ответственности и девушку, правда, временно оставив ее на свободе.

Жоссе обвиняется еще в одном преступлении, так же как и его любовница.

Если Аннет и привлекли к делу, то все только жалели ее, а тяжесть ответственности целиком взваливалась на плечи ее любовника.

С каждым днем вокруг Жоссе сгущалась атмосфера ненависти. Даже его близкие знакомые говорили о нем неохотно и старались представить дело так, как будто они почти с ним не общались.

— Я был знаком с ним, как и все… Но в основном я дружил с Кристиной… Необыкновенная женщина!..

Необыкновенно жизнелюбивая, конечно… А в остальном?

— Ей был бы нужен не такой муж…

А когда их расспрашивали, они были неспособны сказать, какой муж ей был бы нужен. По-видимому, она была создана главным образом для того, чтобы жить своею собственной, совершенно независимой жизнью.

В течение некоторого времени это была большая любовь. Все недоумевали, почему, ведь в Жоссе не было ничего от Дон Жуана… А кроме того, он был слабохарактерный…

Никому и в голову не приходило, что Кристине могло быть интересно сломить этого слабохарактерного человека.

Мегрэ спрашивал:

— Она его больше не любила?

— Каждый из них жил своей жизнью. Они все сильнее разобщались… Особенно с тех пор, как он влюбился в свою машинистку…

— Кристина от этого страдала?

— Трудно было сказать, что чувствовала Кристина… Она не любила говорить о своей личной жизни.

— Даже о том, что касалось ее любовников? Собеседник укоризненно смотрел на Мегрэ, как будто комиссар вел игру не по правилам.

— Она любила выдвигать молодежь, не так ли?

— Она часто посещала выставки молодых художников, просмотры.

— У нее, говорят, были свои любимцы?

— Возможно, что она иногда помогала начинающим.

— Не можете ли вы назвать их?

— Это трудно… У нее хватало такта не хвастаться ими. Однажды, помню, она помогла одному художнику, тем, что привела своих друзей и знакомых журналистов на его первую выставку.

— Как его звали?

— Не помню… Кажется, он был итальянец…

— Это все?

Чем дальше, тем больше приходилось наталкиваться на все более организованное сопротивление.

Со своей стороны метр Ленэн, после того как он необдуманно «бросил бомбу», старался теперь составить список знаменитых «подопечных», о существовании которых он заявил. Мегрэ знал, что он пользуется услугами частного сыскного агентства, которым руководил один из его бывших инспекторов. У того руки не были так связаны, как у Уголовной полиции, и Комелио беспрестанно не стоял у него поперек дороги.

И все-таки он не добился ничего определенного. Он позвонил Мегрэ и указал ему на некоего Донара, бывшего рассыльного отеля в Довиле, который пел теперь в кабачках близ Сен-Жермен-де-Прэ.

Если он еще и не был известен широкой публике, его уже начинали приглашать в кабаре на правом берегу, и скоро он должен был дебютировать в мюзик-холле «Бобино».

Мегрэ посетил его в комнате отеля, где он жил, на улице Понтье. Это был высокий малый, мускулистый, грубоватый, напористый.

В два часа дня он отворил дверь, одетый в мятую пижаму.

— Комиссар Мегрэ, да?

Он со дня на день ждал этого посещения. Закурив сигарету, он принял «грозный вид», как будто его снимали для кинофильма.

— Я мог бы не впускать вас, если вы без мандата. У вас есть мандат?

— Нет.

— Тогда вы должны были бы вызвать меня в полицию.

Мегрэ предпочел не спорить о законности своего посещения.

— Я вас сразу же предупреждаю, что сказать мне нечего.

— Вы были знакомы с Кристиной Жоссе?

— Ну и что с того? В Париже есть тысячи людей, которые были с ней знакомы.

— Вы были с ней близки?

— Во-первых, это вас не касается. Во-вторых, если вы хорошенько поищете, то найдете несколько дюжин молодых людей, которые с ней спали.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Не меньше года тому назад. И если вы хотите утверждать, что это она меня выдвинула, то вы ошибаетесь. Еще когда я был в Довиле, хозяин одного подвальчика близ Сен-Жермен заметил меня и передал мне свою визитную карточку, чтобы я приехал к нему в Париж. Я могу доказать, что в ту ночь, когда укокошили мадам Кристину, я вовсю вкалывал в Марселе; могут даже найти мою фамилию, напечатанную крупными буквами на афише Мирамара…

— Вы были знакомы с другими?

— С другими?

— С другими друзьями мадам Жоссе?

— Вы, может быть, воображаете, что у нас был клуб или благотворительное общество? И мы носили значки? Он был доволен собой.

— Это все, что вам хотелось бы знать? Тогда, если вы разрешите, у меня есть более интересные занятия…

Были, несомненно, и другие, такого же или иного типа, но никто из них, конечно, не хотел, чтобы о нем узнали. Художник, о котором уже говорилось, жил теперь в Бретани, где писал морские пейзажи, и не было никаких сведений о том, чтобы он приезжал в Париж в те дни, когда было совершено преступление.

Расследование другого рода, произведенное среди шоферов такси, тоже ничего не дало. Однако обычно рано или поздно удается все же отыскать шофера, совершившего тот или иной определенный рейс.

Несколько инспекторов поделили между собой таксомоторные парки, частные гаражи мелких хозяев.

У всех шоферов спрашивали, не высаживали ли они кого-либо на улице Лопер вечером в день преступления. Таким образом, удалось только узнать, что одна супружеская пара, жившая за три дома от Жоссе, вернулась из театра на такси незадолго до полуночи.

Ни шофер, ни эти супруги не помнили, был ли тогда свет в стеклянном доме.

В некотором смысле тот факт, что по улице в это время проезжало такси, был благоприятным, потому что бывший колониальный чиновник, который заявлял, что видел всех без исключения, кто проезжал или проходил мимо, ничего не сказал об этой машине. Однако же это такси стояло там две или три минуты, и шофер не выключал мотора, потому что клиент, у которого не было мелочи, пошел за ней к себе в квартиру.

Тысячам шоферов, в особенности тем, которые обычно стоят близ улицы Коленкур, показывали фотографию Мартена Дюше.

Все уже видели ее в газетах. По словам Аннет, отец ушел от нее около половины десятого вечера. Но, по-видимому, он до полуночи не возвращался в свою гостиницу близ Аустерлицкого вокзала, а ночной сторож не видел его и потом.

Что же начальник отдела супрефектуры Фонтенэ-ле-Конт делал в течение всего этого времени?

Здесь расследование заходило в тупик. Ни один шофер не помнил, чтобы он садился к нему в машину, хотя внешность была у него характерная.

Может быть, его соблазнила мысль еще раз увидеть Жоссе, потребовать у него объяснений, заставить его подтвердить свое обещание?

Аннет согласилась с этим: состояние ее отца было не совсем нормальным. Он привык к абсолютной трезвости, а в тот день выпил много лишнего.

Даже если сцена на улице Коленкур и закончилась довольно спокойно и они как будто пришли к соглашению, все же Мартен Дюше был потрясен.

Однако же ни одно такси как будто не возило его на улицу Лопер, ни в какое-либо другое место.

Его не замети и на станции метро, но это ничего не доказывало, если учесть количество пассажиров, которые там проходят

Оставались автобусы, в которых он тоже мог проехать незамеченным

Способен ли был этот человек тайком забраться в дом Жоссе? И войти туда, не позвонив? А может быть, дверь была открыта?

И вероятно ли, что, не зная расположения комнат, он в темноте пересек гостиную и поднялся по лестнице, чтобы попасть в спальню Кристины?

Убийца, если только это не был ее муж, пришел в перчатках. Он либо принес с собой оружие, чтобы нанести раны, описанные доктором Полем, либо воспользовался кинжалом немецких парашютистов, который находился в комнате Адриена.

Кто, кроме самых близких, мог знать о существовании этого кинжала? Приходилось также согласиться с тем, что после убийства неизвестный вычистил оружие, поскольку Жоссе не видел крови на кинжале.

Публика знала обо всех этих противоречащих друг другу фактах, потому что журналисты старались подробно изложить все возможные гипотезы; один из них даже напечатал в два столбца все аргументы «за» и «против».

Мегрэ решил съездить на авеню Марсо, в частный особняк конца прошлого века, превращенный в учреждение. Комиссар пришел сюда впервые.

Кроме помещения, где находился коммутатор и сидели телефонистки, и маленькой комнаты, где посетители оставляли свои карточки и заполняли регистрационные листки, в первом этаже помещались только выставочные залы, стены которых были украшены панелями, а потолки перегружены лепкой.

В витринах были разложены продукты фирмы «Жоссе и Вирье», а в роскошных рамках висели диаграммы и отзывы врачей. На огромных дубовых столах лежали различные проспекты, в которых рекламировалась продукция фирмы.

На этот раз Мегрэ хотел повидать мсье Жюля. Он уже узнал, что Жюль это было не его имя, а фамилия, и называли его так совсем не из фамильярности.

Светлая и почти пустая комната, где работали две стенографистки, отделяла его кабинет от кабинета Жоссе, самого обширного в доме, с большими окнами, выходившими на обсаженную деревьями авеню Марсо.

Мсье Жюль был человек лет шестидесяти пяти, с кустистыми бровями; темные волосы росли у него из носа и ушей Он немного напоминал Мартена Дюше, но вид у него был не такой смиренный Так же, как и отец Аннет, мсье Жюль воплощал общепринятое представление о честном служаке.

И в самом деле, он начал служить в этой фирме гораздо раньше, чем там появился Жоссе, еще при папаше Вирьё, и если официально он считался заведующим персоналом, он имел также право присматривать за всеми отделами.

Мегрэ хотел поговорить с ним о Кристине.

— Не беспокойтесь, мсье Жюль. Я просто зашел мимоходом и, по правде сказать, хорошенько не знаю, о чем хотел бы вас просить… Я случайно узнал, что мадам Жоссе была председательницей вашего административного совета?

— Так оно и было.

— Что это, только почетное звание или она принимала активное участие в делах предприятия?

Он и здесь уже почувствовал ту сдержанность, с которой его принимали повсюду. Быть может, быстрота при ведении расследования по уголовному делу потому и важна, что она позволяет избежать этой сдержанности? Мадам Мегрэ знала это лучше кого-либо другого, ведь муж ее часто приходил домой только на рассвете, а то и несколько ночей проводил вне дома.

Читая газеты, люди очень быстро составляют себе определенное мнение, а потом, даже если они считают себя искренними и правдивыми, все-таки невольно стараются исказить правду.

— Она действительно интересовалась делом, в которое к тому же у нее был вложен большой капитал.

— Третья часть всех акций общества, если не ошибаюсь?

— Да, третья часть акций, вторая треть оставалась в руках мсье Вирьё, а остальное вот уже несколько лет было записано на имя ее мужа.

— Я слышал, что она приходила к вам два или три раза в месяц.

— Ну, не так уж регулярно. Она бывала здесь время от времени, и не только, чтобы повидаться со мной: иногда она беседовала с управляющим, а то и с главным бухгалтером.

— Она что-нибудь понимала в делах?

— У нее было очень верное деловое чутье. Она играла на бирже, и мне говорили, что крупно выигрывала.

— Как вы думаете, она не доверяла своему мужу в том, что касалось управления делами?

— Не только своему мужу. Она никому не доверяла.

— Этим она не наживала себе врагов?

— Враги есть у всех.

— А с ней считались в фирме? Ей не случалось требовать, чтобы были приняты какие-либо меры против того или иного служащего?

Мсье Жюль почесал нос с лукавым видом, как бы обдумывая свой ответ.

— Вам приходилось изучать механизм и персонал большого предприятия, комиссар? Когда существует определенное число лиц, заинтересованных в чем-то, когда отделы соревнуются более или менее открыто, непременно образуются какие-то группировки…

Это было верно даже по отношению к набережной Орфевр, и Мегрэ слишком хорошо это знал.

— В этой фирме были такие группировки?

— Наверное, они и сейчас существуют.

— Могу я спросить, к какой принадлежите вы?

Мсье Жюль нахмурил брови, помрачнел и уставился на свой покрытый свиной кожей письменный стол.

— Я был всецело предан мадам Жоссе, — проронил он, словно взвешивая свои слова.

— А ее мужу?

Тут мсье Жюль поднялся и пошел проверить, не подслушивает ли кто-нибудь за дверью.

Глава 8

Петух под винным соусом, приготовленный мадам Мегрэ

Настала очередь супругов Мегрэ принимать своих друзей Пардонов на бульваре Ришар-Ленуар, и мадам Мегрэ весь день стряпала, слушая симфонию разнообразных звуков: началось то время года, когда через широко открытые окна в квартиру вместе со сквозняками проникала шумная жизнь Парижа.

Алиса на этот раз не пришла, и ее мать не сводила глаз с телефона: с минуты на минуту ожидали, что молодую женщину придется срочно отправлять в родильный дом.

Когда кончили обедать, убрали со стола и подали кофе, Мегрэ предложил доктору сигару, а обе женщины уселись в уголке и начали шептаться. Кое-что из их разговора доносилось до мужчин.

— Я всегда удивлялась, как вы это делаете. Речь шла о петухе под винным соусом, который подавался к обеду. Мадам Пардон продолжала:

— В нем есть какой-то слабый, едва различимый привкус, который и придает ему прелесть. Я никак не могу понять, что это.

— Однако же это так просто… Вы ведь добавляете в последний момент рюмку коньяка?

— Коньяка или арманьяка… Что найдется под рукой…

— Ну, а я, хоть это и не по всем правилам, подливаю еще настойки из эльзасских слив… Вот и весь секрет…

Во время обеда Мегрэ был в веселом настроении.

— Много у вас работы?

— Много.

Он говорил правду, но работа эта была забавная.

— Я живу, как в цирке!

С некоторого времени кражи в квартирах производились в таких условиях, что вором мог быть только профессиональный акробат, вероятно, мужчина или женщина-змея, так что Мегрэ и его сотрудники с утра и до вечера общались с циркачами и артистами мюзик-холлов. И на набережной Орфевр появилась целая вереница совершенно неожиданных личностей.

Приходилось иметь дело с человеком, который недавно приехал в Париж и работал по новым методам, — а это бывает реже, чем принято думать. Надо было ко всему подходить по-новому, и в уголовной бригаде царило особое возбуждение.

— В прошлый раз вы не успели мне рассказать, чем кончилось дело Жоссе, — проговорил доктор Пардон, усевшись в кресло с рюмкой коньяка в руке.

Он пил всегда только одну рюмку, но смаковал ее маленькими глотками и долго держал коньяк во рту, чтобы лучше насладиться его ароматом.

При упоминании о деле Жоссе выражение лица у Мегрэ изменилось.

— Я уж точно не помню, на чем тогда остановился… С самого начала я предвидел, что Комелио не предоставит мне больше возможности увидеть Жоссе; так и произошло. Можно было подумать, что он ревнует, так прочно он завладел им… Следствие протекало в четырех стенах его кабинета, а мы в Уголовной полиции знали только то, что сообщалось в газетах. В течение более двух месяцев десять моих помощников, а иногда и больше, занимались изматывающей работой по проверке показаний. В то же время мы продолжали расследование которое шло по нескольким направлениям. Во-первых, в чисто техническом плане: нужно было восстановить по часам и минутам, где был и чем занимался каждый из замешанных в дело в течение ночи, когда было совершено преступление; нужно было в двадцатый раз осмотреть дом на улице Лопер, где мы все еще надеялись обнаружить какие-нибудь улики, ранее от нас ускользнувшие, в том числе и знаменитый нож немецких парашютистов… Лично я, уж не знаю сколько раз, допрашивал кухарку, горничную, поставщиков, соседей. И что еще больше усложняло нашу задачу, это приток анонимных или подписанных писем, в особенности анонимных… Это неизбежно, когда дело будоражит общественное мнение. Какие-то помешанные, полупомешанные люди, которые думают, что они кое-что знают, обращаются в полицию, а ей уж приходится разбираться, где правда и где ложь. Я ездил в Фонтенэ-ле-Конт тайком, можно сказать незаконно, и без результата — кажется, я вам об этом говорил.

Видите ли, Пардон, когда совершено преступление, все оказывается непросто. Поступки и действия десяти, двадцати человек, которые казались естественными за несколько часов до того, вдруг представляются более или менее двусмысленными. Все становится возможным! Нет гипотез, о которых, не проверяя, можно было бы сказать, что они смехотворны. Не существует также безотказного способа удостовериться в добросовестности или в хорошей памяти свидетелей. Публика решает инстинктивно, руководствуясь сентиментальными мотивами или элементарной логикой. Мы же обязаны сомневаться во всем, искать, где только возможно, не пренебрегать никакой гипотезой.

Итак, улица Лопер с одной стороны, авеню Марсо — с другой. Я ничего не понимал в производстве медикаментов и, чтобы как следует вести розыск, должен был изучить механизм предприятия, в котором, включая лаборатории, работает около трехсот человек. Разве могу я, всего несколько раз поговорив с мсье Жюлем, судить о направлении его мыслей? Не только он играл важную роль на авеню Марсо. Там был Вирьё, сын основателя фирмы, потом начальники разных отделов, технические консультанты, врачи, фармацевты, химики. Все эти люди распадались на две основные группы, которых грубо можно было бы назвать консерваторами и модернистами; одни признавали только лекарства, изготовленные по рецептам, другие предпочитали медикаменты, дающие большую прибыль, которые широко рекламируются в газетах и по радио… Пардон проговорил:

— С этим вопросом я немного знаком.

Жоссе, кажется, в глубине души сочувствовал первым, но, хотя он и сопротивлялся, его втянули во вторую категорию.

— Иногда он все-таки противился…

— А его жена?

— Она была во главе модернистов… Под ее влиянием за два месяца до ее смерти уволили коммерческого директора, ценного человека, тесно связанного с медицинской клиентурой и лютого врага патентованных средств. Это создавало на авеню Марсо и в Сен Мандэ атмосферу интриг, подозрений, вероятно, ненависти… Но для меня это ничего не прояснило… Мы не могли вести основательное расследование по всем направлениям сразу. Текущая работа продолжает занимать большую часть сотрудников, даже когда возникает сенсационное дело… Я редко с такой остротой чувствовал нашу слабость. В тот момент, когда нужно узнать все о жизни десятка, даже трех десятков людей, о которых еще накануне ничего не было известно, я располагаю небольшой группой помощников. От них требуется, чтобы они проникли в среду, совсем им не знакомую, и в течение до смешного короткого времени составили себе определенное мнение по данному делу. А ведь ответ какого-нибудь свидетеля, консьержки, шофера такси, соседа, случайного человека, проходившего по улице, может на суде иметь больше веса, чем отрицания и клятвы обвиняемого. В течение двух месяцев я жил с сознанием своего бессилия и все-таки упорно надеялся на какое-то чудо. Адриен Жоссе продолжал все отрицать, несмотря на все более сильный натиск судебного следователя. Его адвокат продолжал делать неосторожные заявления в печати. Я насчитал пятьдесят три анонимных письма, из-за которых мы побывали во всех районах Парижа и во всех пригородах. Кроме того, пришлось послать поручения уголовной полиции в провинцию. Нашлись люди, которым казалось, что в ту ночь они видели Мартена Дюше в Отейе, а одна бродяжка даже утверждала, что отец Аннет, совершенно пьяный, делал ей какие-то предложения у моста Мирабо. Другие указывали нам на молодых людей, которым якобы покровительствовала Кристина Жоссе. Мы проверили все сигналы, даже самые невероятные, и каждый вечер я посылал новый отчет судебному следователю Комелио, который прочитывал его, пожимая плечами. Среди молодых людей, о которых нам говорили, речь шла об одном малом по имени Пополь.

В анонимном письме значилось:

«Вы можете найти его в баре „Луна“, на улице Шаронны, где его хорошо знают, но они будут молчать, потому что у них у всех совесть нечиста».

Автор письма приводил подробности, уточнял, что Кристина Жоссе любила «опрощаться» и что она часто встречалась с Пополем в меблированных комнатах возле канала Сен-Мартен.

«Она купила ему машину, 4CV, и это не мешало Пополю несколько раз колотить ее и шантажировать…»

Мегрэ сам пошел на улицу Шаронны; бистро, о котором говорилось в письме, и в самом деле было притоном жуликов, которые улетучились при его появлении. Он допросил хозяина, официантку, потом, в следующие дни, тех завсегдатаев, с которыми ему легко удалось завязать разговор.

— Пополь? А кто это?

Тут они принимали слишком невинный вид. Если верить им, никто здесь не знал никакого Пополя. Комиссар ничего не добился и в меблированных комнатах возле канала.

В картотеке лиц, привлекавшихся к суду, а также в картотеке водительских прав не нашлось никаких полезных указаний. Многие владельцы 4CV, недавно купившие машины, носили имя Поль. Некоторых из них разыскали, но четырех или пяти не оказалось в Париже.

Что касается друзей и приятельниц Кристины, то они по-прежнему были вежливы, но хранили молчание. Для них Кристина была очаровательной женщиной, милочкой, душечкой, исключительным созданием.

…Мадам Мегрэ увела мадам Пардон в кухню: она хотела ей что-то показать. Потом обе женщины, чтобы не мешать мужчинам, уселись в столовой. Мегрэ снял пиджак и закурил пенковую трубку, которой он пользовался только у себя дома.

— Обвинительная палата дала свое заключение, и мы на набережной Орфевр были окончательно обезоружены. Все лето мы занимались другими делами. В газетах было объявлено, что Жоссе в состоянии нервной депрессии переведен в больницу тюрьмы Сантэ, где его лечат от язвы желудка. Кое-кто из публики посмеивался, потому что у людей определенного круга это уже стало традицией — заявлять о своей болезни, как только они попадают в тюрьму. Когда осенью Жоссе появился на суде, на скамье подсудимых, все увидели, что он похудел на двадцать килограммов и что это был уже совсем другой человек. Одежда болталась на нем, как на вешалке, глаза провалились, и, хотя его адвокат смотрел на публику и свидетелей вызывающе, Жоссе, казалось, было безразлично все, что происходило вокруг него. Я не слышал, как председатель суда допрашивал обвиняемого, не слышал и заключения Комелио, и комиссара Отейской полиции, которые выступали первыми, — в это время я был в комнате свидетелей. Там, среди других, я видел консьержку с улицы Коленкур, в красной шляпе, самоуверенную, довольную, и мсье Лалэнда, бывшего колониального чиновника, показания которого считались самыми вескими. Он выглядел плохо и тоже сильно похудел. Казалось, его мучила какая-то навязчивая идея, и на мгновение я подумал, не изменит ли он публично свои первые показания. Так или иначе, я тоже положил свой камень в сложное здание обвинения. Я был только орудием прокурора. Я мог говорить лишь о том, что видел и слышал, и никто не спрашивал моего мнения. Остаток этого дня и весь следующий я провел в зале суда. Лалэнд повторил свои показания, не изменил ни одного слова из того, что говорил раньше. Во время перерывов я слушал в кулуарах рассуждения публики, и было очевидно, что виновность Жоссе ни у кого не вызывала сомнений. Когда в зале суда появилась Аннет, в публике началось движение, люди вставали с мест целыми рядами, и председатель угрожал очистить зал. Ей предлагали точные вопросы, пристрастные по форме, особенно те, которые касались аборта: «К этой женщине, Маллетье, на улицу Лепик возил вас Жоссе?» — «Да, господин председатель» — «Повернитесь к господам присяжным заседателям…» Она хотела прибавить что-то, но ей уже пришлось отвечать на следующий вопрос.

У Мегрэ несколько раз складывалось впечатление, что она пыталась придать показаниям оттенки, которые никого не интересовали. Так, например, когда она сообщила Жоссе о своей беременности, она сама будто бы спросила его, не знает ли он какой-нибудь женщины, которая делает аборты.

— И так все время, — сказал комиссар доктору Пардону.

Сидя среди публики, Мегрэ сдерживался с трудом. Ему то и дело хотелось поднять руку, вмешаться.

— В течение двух дней, в течение каких-нибудь десяти часов, считая время, идущее на чтение обвинительного акта, заключения прокурора и на формальности ведения суда, для нескольких человек, еще накануне не имевших ни о чем этом никакого понятия, хотят изложить целую жизнь, обрисовать даже не один характер, а несколько, так как речь идет то о Кристине, то об Аннет, то о ее отце, то о других второстепенных лицах. В зале было жарко, потому что в тот год стояла великолепная осень. Жоссе меня заметил. Я несколько раз встречался с ним глазами, но только в конце первого дня он, кажется, узнал меня и слегка мне улыбнулся. Понял ли он, что у меня были сомнения, что его дело оставило во мне неприятный осадок, что я был недоволен собой, и что из-за него я порой чувствовал отвращение к своей профессии? Не знаю. Большую часть времени он был в состоянии безразличия, которое многие судебные корреспонденты истолковали как пренебрежение к суду. То, что он в тот день оделся довольно тщательно, дало повод говорить о его мелком тщеславии, доказательства которого ухитрились найти в его карьере и даже в его жизни, когда он был еще ребенком и молодым человеком. Главный прокурор, который лично выступал в качестве общественного обвинителя, тоже подчеркнул тщеславие Жоссе.

«Слабовольный и тщеславный человек»… Грубые, как удары дубиной, разоблачения мэтра Ленэна нисколько не изменили атмосферу, царившую в зале, наоборот! Когда присяжные удалились на совещание, я был уверен, что ответом на первый вопрос будет «да», вероятно, произнесенное единогласно. «Жоссе убил свою жену». Я с полным основанием надеялся, что на второй вопрос о том, преднамеренно ли он это сделал, ответят «нет». Что же касается смягчающих обстоятельств… Кое-кто ел бутерброды, женщины передавали друг другу конфеты, корреспонденты рассчитали, что у них хватит времени сбегать в буфет Дворца правосудия и выпить стакан вина. Было уже поздно, когда дали слово председателю присяжных, мелочному торговцу шестого округа, который дрожащей рукой держал перед собой листок бумаги: «На первый вопрос: да». «На второй вопрос: да». «На третий вопрос: нет».

Итак, Жоссе был признан виновным в том, что преднамеренно убил свою жену, и ему отказывали даже в признании смягчающих его вину обстоятельств. Я видел, как он принял этот удар. Он побледнел, ошеломленный, не веря своим ушам. Сначала он взмахнул руками, как будто отбиваясь от чего-то, потом вдруг успокоился и, устремив на публику такой трагический взгляд, который мне редко приходилось видеть, произнес твердым голосом: «Я невиновен!»

Раздалось несколько свистков. Одна женщина упала в обморок. В зал хлынули полицейские. В одно мгновение Жоссе словно куда-то спрятали; месяц спустя в газетах было объявлено, что президент республики отклонил его просьбу о помиловании. Никто больше им не интересовался. Общественное мнение было захвачено другим громким делом, которое расследовала полиция нравов, в связи с чем каждый день публиковались разоблачения, так что о казни Жоссе было сказано лишь в нескольких строках на пятой странице газет…

Наступило молчание Пардон потушил свою сигару в пепельнице, комиссар набивал новую трубку, в то время как из соседней комнаты доносились голоса женщин.

— Вы считаете, что он невиновен?

— Двадцать лет тому назад, когда я еще был новичком в своей профессии, я, быть может, не размышляя, ответил бы — да. С тех пор я узнал, что все возможно, даже невероятное… Через два года после процесса у меня в кабинете оказался один жулик. Мы уже не в первый раз имели с ним дело. Он принадлежал к нашей обычной клиентуре. В его удостоверении личности было сказано, что он моряк, и он действительно довольно часто совершал рейсы в Южную и Центральную Америку на борту торговых судов, хотя большую часть времени проводил в Париже. С такими людьми мы держимся иначе, потому что тут мы знаем, с кем имеем дело. Иногда мы даже договариваемся с ними о взаимных уступках. Во время нашего разговора он шепнул, наблюдая за мной уголком глаза:

«А если бы я мог вам что-то продать?»… «Например, что?»… «Сведения, которые, конечно, вас заинтересуют…» «Относительно чего?»… «Дела Жоссе…» «Его уже давно судили»… «Ну что ж, быть может, все-таки…»

За это он просил меня оставить в покое его подружку, в которую он, кажется, был искренне влюблен. Я обещал отнестись к ней благожелательно. «Когда я в последний раз был в Венесуэле, я встретил там некоего Пополя… Этот парень прежде болтался в районе Бастилии»… — «На улице Шаронны?» — «Возможно… Там, в Венесуэле, ему не очень везло, ну, я и угостил его… Часа в три-четыре утра, когда он выпил полбутылки текилы и опьянел, он принялся болтать: здешние главари считают меня размазней. Сколько я им ни говорил, что зарезал женщину в Париже, они мне не верят. Тем более, когда я их уверяю, что она была светская женщина и по уши в меня влюблена. А ведь это правда, и я всегда буду жалеть, что разыгрывал идиота. Но только я никогда не потерплю, чтобы со мной так обращались; слишком уж она обнаглела… Ты ничего не слышал о деле Жосее?..»

…Мегрэ замолчал, вынул трубку изо рта.

После молчания, которое показалось Пардону очень долгим, комиссар как бы с сожалением добавил:

— Мой клиент больше ничего не мог сказать. Этот Пополь, если только он существует, — потому что у этих людей богатое воображение, — по его словам, продолжал пить и в конце концов уснул… На следующий день он утверждал, что ничего не помнит…

— Вы не обращались в полицию Венесуэлы?

— Только официально, потому что суд ведь уже был. Там у них на учете сколько-то французов, у которых есть причины не возвращаться на родину. В их числе бывшие каторжники. В ответ на мой запрос я получил официальное письмо с просьбой сообщить дополнительные подробности, по которым можно было бы установить их личность. Существует ли Пополь? Оскорблённый в своей гордости самца и апаша тем, что Кристина Жоссе обращалась с ним так, как мужчина обращается с женщиной, подобранной на улице, захотел ли он отомстить ей? У меня нет никакой возможности узнать это.

…Он встал и подошел к окну, как будто желая рассеять тягостные мысли.

Пардон бездумно смотрел на телефон. Немного погодя Мегрэ спросил его:

— А что сталось с семьей поляка-портного?

Настала очередь доктора пожать плечами.

— Три дня тому назад меня вызвали на улицу Попенкур, — один из детей заболел корью… Я увидел там какого-то алжирца… Жена портного с ним сошлась. Она, кажется, немного смутилась и сказала мне:

— Понимаете, только из-за малышей…